Book: Пугачев Победитель



Пугачев Победитель

ББК 47.2.1. П26

Первухин М. К.

П26 Пугачев-победитель: Роман—Екатеринбург. КРОК- Центр, 1994 — 496 с.

„ По всей России, как гром, проносится весть о гибели императрицы Екатерины и наследника престола Павла Петровича во время морского смотра от бури. Пугачев побеждает, вступает в Москву и садится на древнем троне царей московских и императоров всероссийских-

В пер.: 50 000 экз. С 28.

п 4734100000 - 21 8В2(03) - 94

ISBN 5-85779-079-4 © КРОК-Центр, оформл., 1994

ПРЕДИСЛОВИЕ к первому изданию 1924 года

Обычно авторы фантастических романов помещают их действие в будущих временах, где ничто не ограничивает полета их фантазии. Более редки фантастические романы из прошлого. В этих случаях авторы или уходят в темную глубь веков, или избирают местом действия условные, вымышленные страны, чья жизнь лишь отдельными чертами напоминает ту или другую эпоху в той или другой стране.

Автор «Пугачева-победителя», назвавший свой труд «историко-фантастическим романом», выполнил смелый и совершенно неиспользованный замысел. Местом действия своего романа он выбрал вполне определенную страну во вполне определенную историческую эпоху,— Россию во время пугачевщины.

Стоя первоначально, лишь с легкими отступлениями, на почве исторической действительности и широко развернув перед глазами читателя яркую картину разбушевавшегося народного моря с самим самозванным «анпиратором» Пугачевым и множеством мелких «анпи- раторов», работавших под его руку в глухих углах, автор, дойдя до осады Пугачевым Казани, внезапно и круто сворачивает с исторических рельсов в область воображения.

По всей России, как гром, проносится весть о гибели императрицы Екатерины и наследника престола Павла Петровича во время морского смотра от бури. Пугачев побеждает, и самозванный «анпиратор Петра Федорович», вознесенный народным шквалом, возглавитель того русского бунта, который Пушкин назвал «бессмысленным и беспощадным», вступает в Москву и садится на древнем троне царей московских и императоров всероссийских.

Что было бы, если бы в свое время Пугачев победил?

Этот вопрос не однажды приходил в голову нам, русским, судьбой обреченным увидеть нашу Россию побежденной вторьил «университетским Пугачевым», который, кроме «свободы» и «власти бедных», этих старых испытанных средств затуманивать разум народный, принес с собой яд много сильней,— учение Карла Маркса, то зелье, каким, по счастью для тогдашней России, еще не располагал Емельян Пугачев.

На этот вопрос, возникший вдруг из глубины прошлого и ставший таким неожиданно острым для нас и в наши дни, дает нам ответ автор предлагаемого романа.

В его исторической фантазии мы переживем снова, хотя и в иной обстановке, развал, муки и судороги России. Мы увидим неведомо откуда пришедшего самозванного повелителя России с его каторжными сподвижниками, пирующего в кремлевских палатах. Мы увидим и их «государственное строительство».

Перед нами пройдут, как в зеркале, все те силы,— и разрушительная, и целебная,— которые таились и таятся спокон века в глубине русской души.

И зрелище их, сплетенность в смертельной борьбе на страницах этой книги, зажжет нас особым и острым трепетом, ибо не снова ли в наше время силы Света и силы Тьмы боролись и борются перед нами за Россию!

Но не дано Тьме победить Свет навсегда, как не победила Тьма и в этом романе, который дает нам увидеть бесславный конец злых и спасение Российского государства.

Мы знаем заранее, что эта книга останется мертвой для тех, для кого «Родина» и «Россия» — пустой звук. Но тебе, русский читатель, в ком течет русская кровь и бьется русское сердце, она скажет многое.

Если в тот час, когда ты будешь читать эти страницы, не пошлет еще Бог совершиться нашей русской надежде, храни в себе упорно ее пламень и, закрывая оконченную книгу, повтори с верой ее последние слова!

Россия будет!

Сергей КРЕЧЕТОВ.

Ш^Ш







ГЛАВА ПЕРВАЯ

Л

евшин долил темным, густым вином свой только что наполовину опорожненный серебряный дорожный стакан в виде невысокой стопки, выпил глоток, с наслаждением прополоскал ноздри табачным дымом из любимой фарфоровой трубки, вывезенной им еще во дни императрицы Елизаветы из Саксонии, побарабанил пальцами по краю стола и потом сказал стоявшему перед ним в почтительной позе старику-управляющему:

Высыпай свою торбу!

Што прикажете, батюшка-барин? — осведомился управляющий.

Выкладывай, говорю, все!

Насчет чево, то есть, батюшка-барин?

Все, что знаешь. Только, смотри у меня! Чтобы начистоту! Вилять хвостом нечего! Ты меня знаешь. Я шуток не люблю...

Какие тут шутки?! — возразил управляющий— Да разве я посмел бы дозволить себе с вашей милостью... Слава тебе, господи, хоша сам я и не знатнова роду, а всего только вольноотпущенный крестьянин их сиятельства, князя Ивана Александровича Курганова, однако обращение понимаю, што и как... А вашу милость, батюшка-барин, кто ж не знает? Левшины- господа по всему уезду известные. Опять же, ваша милость у наших князей своим человеком были. Я вашей милости услужал еще при покойной государыне...

Ладно! Ты мою милость оставь в покое. Зубы у моей милости не ноют: заговаривать не требуется.. Докладывай, говорю. Только начистоту, без утайки!

Да мне што, батюшка-барин? Я — как на духу... Я для вашей милости хоть разопнусь. Я за своих господ-благодетелей сейчас на мученье пойду, хоша мне вольная и дадена милостью еще покойного князя Александра Петровича... А только надо бы мне раньше-то знать, чего вашей милости угодно. А я вашей милости..

Не пой. По пунктам тебя допрашивать, что ли?

И точно, по пунктам,— обрадованно закивал головой управляющий.

Тебя Анемподистом кличут?

Анемподистом, ваша милость При выходе на волю получил и хвамилию: Анемподист Васильев, сын Кур- гановский. Как мы спокон веков — кургановские...

Господа куда уехали? И когда?

Сказано было нам, што по делам в Казань-город, будто к сродственникам, то есть, к господам Лихачевым...

Юрочка! Слышишь? — кивнул Левшин лежавшему на диване и рассеянно перелистывающему какую-то книгу в тисненом золотом сафьяновом переплете молодому человеку.— Разве твои в Казани сейчас?

Дядя Никита там должен быть! — откликнулся молодой человек.— А я тут прелюбопытную вещь сыскал. Объяснение в любовных чувствованиях кавалера де Граммона к одной прелестной даме, каковая, будучи весьма знатной персоной и придворной дамой королевы французской, переоделась простой пастушкой..

Ну тебя к черту, со всеми твоими кавалерами и прелестницами! — сердито выругался Левшин.— Тут каша такая заваривается, что, может быть, всему государству расхлебывать придется, а ты..

Анемподист переступил с ноги на ногу, вздохнул и потупился.

Когда, говоришь, уехали господа?—повторил вопрос Левшин, прихлебывая вино.



На той неделе в пятницу! — встрепенулся управляющий.—Живо так уложились, только самое нужное и забрали. Сами налегке тронулись, дормез да три подводы всего с вещами, а следом я обоз снарядил: одиннадцать подвод всего. Сынишка мой, Лукашка, повел. Надо бы ему вернуться, да нету што-то... А князек молодой, Петр Иванович, оченно уж упирался. Не хотелось ему, видно, уезжать-то..

С девкой какой спутался, что ли?—усмехнувшись, осведомился Левшин, снова набивая трубку.

Есть тот грешок, ваша милость. Грунькой зовут девчоночку. Птичницы дочка богоданная, а кто в отцах ходил, того, поди, и сама птичница не ведает...

Ну, ладно. Дальше!

А што дальше-то, батюшка-барин?

Мужики как?

По изрезанному морщинами лицу управляющего пробежала зыбь. Серые глаза спрятались в узкие щелки припухших красных век.

Насчет чего, то есть? Ежели касательно Груньки..

Дурака валяешь! — окрикнул Левшин.— Брось, Анемподист. Я спрашиваю, как держится мужичье?

Да так... Одно слово—держатся.

Волнуются?

Шушукаются — это верно. А волнениев, слава богу, не было. Вот, насчет барщины, ну, правду нужно сказать — большая-таки заминка выходит... Отлынивают, черти. Уж я их и так, уж я их и сяк...

Левшин вскинул испытующий взор на морщинистое лицо старика. Ему показалось, что перед ним стоит безглазый. И есть глаза, и словно нету их.

Ой, придется мне тебя, анафему, арапниками поподчевать,— глухо вымолвил Левшин.— Ой, не шути, говорю!

Гос-поди! — ахнул управляющий.— Да за што, ваша милость? Да рази я.. Да разрази меня молонья...

Не виляй хвостом. Говори все! Смутьяны водятся?

и



Это вы, ваша милость, насчет новоявленнаго анпиратора?

Догадался-таки, наконец? Насчет Емельки Пугачева!

Так што, осмелюсь доложить вашей милости,— слушок есть. Народ наш—сами знаете, какой народ Ему скажешь чистую правду—в ем веры-то и нету. А какая-нибудь бабка-шептуха с пьяных глаз нашепчет,— он и верит...

Ждут Емельку, что ли?

Есть тот слушок: будто анпира... то есть, этот самый Емелька—с агромаднейшим войском всенародным—намеревается вскорости город Казань взять под свою руку. И так это объясняют, што, мол, наскучило ему по Заволжью разгуливать, хоша простор и большой, но, между протчим, толку из этого не выходит. Так, вот, понадобилась ему Казань-город. А с Казани, мол, прямым трахтом — на Москву.

Ежели еще его туда, пса смердящего, пустят! — скрипнув зубами, глухо вымолвил Левшин.

Истинное ваше слово, батюшка-барин!—зачастил староста.— Воистину,— пес смердящий и шелудивый. Одно слово — каторжная душа. Ево бы, подлеца, на четыре части... А только у царских енералов с ним што-то неуправка выходит. Послала матушка- анпиратрица против ево бригадира, а он, Емелька, степным волком обернулся да этова самова бригадира изловил и весь московский гренадерский полк с им.

Какой там «весь полк»?!—фыркнул презрительно Левшин.—Триста человек всего было. В ловушку попали. Сонными Емелька захватил подлецов...

Но, промежду прочим, с енерала-то кожу содрал!— с чуть заметным ехидством вставил Анемподист.—А которые солдаты — так те сейчас же под ево руку... А офицерей перевешали...

Не тяни волынку! Придет и его черед. За все расплатится!

Ну, а еще слушок такой есть, што, мол, ежели анпиратор... то бишь, Емелька, скажем, да будет идти Казань-город брать, то ему наших мест никак не миновать. Большая-то дорога верст двенадцать от Кургановки всего. Ну, вот и пошел сполох по всему уезду. Народ-то черный только шушукается да глазами мигает, а которые господа благородные да по купечеству, так те, известно, в испуг большой приходят. Вот, ваша милость, вы про наших господ спрашивали... А разе они одни выехали? Ляпины-господа еще три месяца тому назад всполошились да прямиком и махнули в Москву. Даром што барыня Анна Семен- на при последнем, можно сказать, издыхании была,— и ту поволокли. Опять же, Щенятины-господа. А еще Горбатовы... Да теперь, ваша милость, во всем уезде, почитай, никого из настоящих господ не осталось. Так, мелкота какая, ну, та сидит. У ково, скажем, десятка полтора дворов, и сотни душ не набежит,— и те выезжают.

Все лицо Анемподиста покрылось сетью мелких морщинок. Серые глаза лукаво засветились.

Чего ты? — воззрился Левшин.

Да больно уж чудно, ваша милость! — хихикнул старик.

Чего тебя разбирает-то?

Княгиня Суровская, ваша милость,— сама уехамши, и всех своих шпитонок увезла, а заместо себя в имении птицу заморскую управлять оставила...

Чего плетешь-то?

Побей бог, если плету! Попкою птицу-то звать. Птичка невеличка, но, промежду протчим, от господа дар дан: то есть, так-то ругается, што ай-аяй! Даже матерными словами. Я-т-теб-бя, орет, запор-рю!

Ну?

Ну, вот, говорю, замест себя и оставила. А старосте наказ дала: приходить в господский дом кажин- ный день да о всех делах попугаю и докладывать. Он, мол, все запомнит, а потом мне доложит... Ха-ха-ха.-

А мужики взяли да привели знахаря одного, а тот попке этой самой язык-то и отрезал. Ну, лопка-то и онемел... Ха-ха-ха.-

Дикари! — буркнул Левшин, потом деловито осведомился:— Пугачики не показываются?

Бог миловал пока что. На хуторе у Сенегуро- ва купца были на прошлой неделе. Верст до ста будет отседова. Приказчика забили, приказнице из брюха кишки выпустили, так, для смеху... Девок и баб всех перепортили. Ну, работники, конешно, с ними, то есть, с пугачиками, под одну руку... Им што? Скот перерезали, хутор спалили, а потом — айда, ребята!

Мерзавцы! Ну, Михельсон их проучит.

Енарал Михельсон? — оживился управляющий.— Здорово, говорят, чосу им задает!

Юрий Николаевич Лихачев спустил ноги с дивана и со смехом крикнул:

Нет, это прелестно! Ты только послушай, Костя! Понимаешь, какая штука? Эта самая Дорина пообещала влюбленному в нее кавалеру де Граммону осчастливить его своей любовью и назначила ему тайное свидание в темном гроте, в парке, а ее кузина Корин- на, которая давно вздыхала по кавалеру, воспользовалась этой оказией...

Ну их всех к чорту! Не до них! — отозвался Левшин.— У них, во Франции, поди, пугачиков не водилось и не водится... А мы тут, как на крыше горящего дома, сидим..

Рассказывай дальше! — обратился он после минутного молчания к управляющему.— К духовенству народ как относится? С почтением?

В церковь ходют..

Батьку-попа слушают?

Ништо...

Ну, а насчет властей? Насчет самой государыни? Да нечего тебе мяться! Не отвертишься от меня!

А я и не думаю! — обиженно ответил управляющий.— Но што сказать—того не ведаю. Конешно, разговаривают много. Всево не переслушаешь..

О чем говорят? Начистоту!

Да вот, насчет неправильности... Насчет правое, то есть. По-ихнему так выходит, что настоящей правильности, мол, нету. Первое дело — почему, мол, на царском престоле—баба сидит? Ежели, мол, царь—так царь. Чтобы настоящий анпиратор..

Так! Дальше!

А еще — почему, мол, немка? Ну, и еще всякое...

Развязывай язык. Все говори!

Да я—што же? Приказываете, так я могу.. Насчет крепостного права больше... Што это, мол, за порядок? В других странах все мужики вольные, а у нас сколько там мельенов в крепостных сидят... А анпиратор.. Емелька, то есть, всем волю обещает. И землю. И штобы насчет веры... То есть, штобы по-старинному было. Как до Никона...

Лихачев, рассеянно прислушивавшийся к беседе, пожал плечами, поправил лежавшую в углу дивана расшитую подушку с кистями, улегся и опять углубился в захватившее его чтение. Его мысль унеслась в далекую и такую прекрасную Францию с ее великолепными замками, парками с фонтанами живой воды и беломраморными статуями, где по аллеям и лужайкам разгуливают изящно одетые кавалеры и прелестные дамы. Лукавая Коринна, обманом отнявшая кавалера де Граммона у своей кузины, легкой птичкой мчится по лужайке от гонящегося за ней маркиза де Сент-Губэр. А из окон замка льются нежные звуки флейты, на которой играет граф де Монтолон..

Подметные письма были? — снова приступил к допросу управляющего Левшин.

Не... то есть, были! Еще при господах! — отозвался Анемподист.— Ночевал один какой-то, да и оставил Петру Лысиковых: раздашь, мол, ребятам. А Петр возьми, да и понеси к причетнику. Так оно наружу и вышло... А как дошло до князя Ивана Александровича, господина нашега, то тут тебе и начался сполох._ А листки они отобрали и с собой увезли.

Левшин встал и прошелся по комнатам, заложив руки за спину. Гулко отдавался стук окованных медными подковками каблуков по доскам пола. Звенели шпоры.

Он подошел к большому окну, сквозь мелкие и мутные стекла которого виднелся старый, запущенный фруктовый сад, и, задумавшись, вполголоса пропел:

Гром победы раздавайся-

Остановился. Нагнул голову: увидел на стекле глубокую царапину. Кто-то, когда-то — пробовал об стекло алмаз. Выписаны две буквы «Ан...»

Пожал плечами и, еще понизив голос, пропел вторую строку:

Веселися, храбрый росс!

Громко рассмеялся злым смехом.

Чего ты? — окликнул его с дивана Юрий Лихачев.

Разве не слышишь? Пою: веселися, мол, храбрый росс!

А-а„—протянул лениво молодой человек и опять углубился в чтение французской книжки.

Левшин круто повернулся к стоявшему с выжидательным видом управляющему:

Грамотные есть?

Анемподист, подумав, начал загибать корявые пальцы:

Карла Иванович, который садовник, дюже грамотный. На всяческих языках говорит. Раз... Потом, конешно, Жданов господин, который в приживальщиках. Даже по-французскому чешет, хоша у него и не все дома.. Какой-то, скажем, клепки не хватает... Два- Окромя того, причетник Семен по печатному разбирается... Три... Опять же из Москвы стюдент, Тихон Бабушкин. Отцу Сергию дальним родственником приходится. Так, нестоящий человек...

Через час чтобы все они здесь были. Кто упираться будет, скажи: приказал, мол, именем государыни Ахтырского гусарского полка ротмистр Константин Павлович Левшин, а кто его приказу не послушает, тому придется попробовать арапников. Потому что, скажи, ротмистр шутить не станет! Понял?



Как не понять,— усмехнулся управляющий.— Прикажете идти?

Иди. Впрочем, стой: люди накормлены?

Помилуйте!

Водки много не давать. К утру чтобы НЯ К21ЙС- дого было по полпуда сухарей. Отобрать из барских рабочих лошадей десяток под верх, четырех — в упряжку. Две телеги. Сговорись с моим вахмистром: он скажет, сколько нужно полотна на портянки. Девок засадить—каждому гусару по рубашке, по подштанникам. Стой! Сала пудов пять отпустишь Ну, сговорись, говорю, с Сорокиным: он скажет, что еще там. Все запишешь в реестрик, мне принесешь.

Лекри... рекли...

Реквизиция. Казна потом заплатит.

Да я не к тому, ваша милость! Мы тоже дело понимаем: на казенные, мол, надобности. Я только для отчету.. Вот, насчет денег — уж и не знаю, как быть. Отъезжаючи, князь все забрали. Но, между протчим, ежели рублев, скажем, сто, то мог бы понатужиться...

Хорошо. Тащи и деньги! А теперь иди!

Управляющий ушел. Левшин, проводив его взглядом, снова подошел к окну.

Веселися, храбрый росс!

И потом пробормотал:

Только что из этого твоего веселья, болван, выйдет?

Час спустя в столовой флигеля для приезжающих дома князя Ивана Александровича Курганова собрались все приглашенные грамотные обитатели Курга- новки. Их было всего четыре человека. Кургановский священник отец Сергий, средних лет человек, русоволосый, сероглазый, чуточку курносый, по наружности мало чем отличавшийся от любого кургановского мужика; его дальный родственник Тихон Бабушкин, недоучившийся студент московского университета, малый лет двадцати пяти, долговязый, узкогрудый, тонконогий и темнолицый, надевший на себя для торжественного случая чей-то чужой казинетовый камзол. Следом за ними вошли, робко кланяясь, низенький пузатый причетник, человек с выражением застывшего испуга на плоском лице, и Карл Иванович Штей- нер, пожилой благообразный немец с крупной головою и задумчивыми голубыми глазами.

Юрочки Лихачева в столовой не было: он отправился побродить по саду. Недочитанная им книга в сафьяновом переплете валялась на продавленном диване.

По приказанию Левшина Анемподист прислал в столовую казачка Петьку, который притащил большой корявый поднос с деревенскими закусками и графином, отливающим зеленью водки. Только повинуясь приказанию Левшина, приглашенные решились устроиться вокруг стола, выпить и закусить, но делали это с видимой робостью, подталкивая друг друга. Испуганно смотрели на ротмистра. Оставив на столе поднос, казачок ушел. Левшин собственноручно запер за ним дверь и обратился к приглашенным с требованием сказать откровенно, что они думают о положении дела и что полагают предпринять на случай осложнений.

Те беспомощно переглядывались. Потом студент, тряхнув головой, вымолвил басом:

Я полагаю, что...

Поперхнулся, мучительно покраснел и, опустив глаза, докончил почему-то шепотом:

Как честный человек.» Так что при этих обстоятельствах, напоминающих дни гражданской распри Древнего Рима...

И смолк.

Ну что же?—нетерпеливо сказал Левшин—Только ваш Древний Рим вы бы оставили, государь мой!

Студент сконфуженно улыбнулся и толкнул угловатым локтем сидевшего рядом с ним отца Сергия:

Говори ты!

Священник развел беспомощно руками.

А что же я могу сказать при сих обстоятельствах? — пропел он жидким тенорком.— Смущен дух мой, и преисполнена скорби душа. К тому же, я посылал в губернию цидулку, испрашивая у его преосвященства наказа и пастырского наставления, но, к моему вящему прискорбию, до сего дня ответа не удостоился.

А ты что скажешь? — обратился ротмистр к причетнику.

Тот напыжился, несколько раз раскрыл рот, как вытащенная рыбаком на берег рыба, выдавил из себя какие-то странные звуки, походившие на бульканье или шипение самовара, и спрятался за спиною студента.

Благородный господин офицер, может быть, дозволит мне иметь честь сказать несколько слов?— четко выговаривая вычурно построенную фразу, сказал Штейнер.

Прошу!

Я полагаю, что правительству ее императорского величества, всемилостивейшей государыни Екатерины Алексеевны, надлежало бы немедленно прислать в сии провинции побольше зольдат... Но только настоящих, хороших зольдат. Без хороших зольдат, которые будут во всем послюшные против своих официрен...

Правительство об этом уже позаботилось. Из действующей армии уже вызваны некоторые части. Но армия далеко...

Здесь был голос.» То есть, некоторые молодые помещики говорили, что сюда придет сам генерал Суворов.

Возможно. Очень даже вероятно. Как только представится малейшая возможность, Суворов примчится сюда.

Тогда все будет в полный порядок! — облегченно вздыхая, заявил немец.— Иначе все будет приходить в полный беспорядок. Этот глупый мужик Иван совсем сходил с ума из-за своего сумасшедшего Емельян.. Если бы такой пьяный разбойник осмелил показать свой нос у нас в Германии..

Да, все это хорошо! Но я хотел бы знать, что делается тут?

Их сиятельство князь изволили уехать в Казань!— выдавил из себя тенорком священник.— Мы же без их сиятельства—как овцы без пастыря. Истинно, как овцы без пастыря.. Что мы можем?

Позвольте, батюшка! Да разве вы не понимаете, что речь идет и о ваших головах?

Причетник, прятавшийся за спиною студента, забулькал и зашипел.

Я полагаю... Я пришел к тому убеждению, что сие касается исключительно дворянства! — выпалил студент.—Оно — причина, так, значит, оно должно и подумать..

Левшин нахмурился.

Вы говорите, государь мой...

Этот долговязый узкогрудый парень ему не понравился с первого взгляда. Все, начиная с темного лица и кончая голосом, возбуждало в Левшине чувство, близкое к злобе.

Я говорю, что крестьян надо освободить и наделить землею. А кроме того, плачевное положение духовенства...

Вы думаете о том, что говорите? — понизив голос, осведомился ротмистр.

Тиша!—робко предостерег студента поп.

Вы, господин ротмистр, спрашиваете нас, что мы думаем. Ну, вот, по чести и совести... То есть, как образованный человек.. Хотя мне и пришлось уйти по недостатку средств и слабости здоровья из храма науки...

Левшин нетерпеливо махнул рукой.

Да поймите же, государь мой, ежели вы, в самом деле, образованный человек, что столь огромной важности государственные вопросы не могут решаться так скоропалительно. Ежели даже предположить, что реформа сия потребна и возможна, то ведь она означает ломку всего существующего строя А у нас на шее затянувшаяся война с Турцией!

Зачем нам Турция!—проворчал Тихон.—Будто у нас самих земли мало.

Столица государства вовсе не обеспечена от нападения воинственных шведов! — продолжал, не слушая его, Левшин.— На западе положение крайне запутанное. Прусский король».

Скоро сто лет, как мы только и знаем, что воюем да воюем!—твердил студент.— Петр все жилы из народа вымотал войнами. Анна воевала. Елизавета воевала. Теперь Екатерина... Давно ли была Семилетняя война? На кой прок нам понадобилось в Пруссию лезть? Что, у нас самих земли мало, что ли? Лучше бы занялись собственным домоустройством, нежели лезть в чужие страны». На что нам Крым? Для чего нам Черное море? Все богатства страны уходят на эти мордобои». Ну, вот, и довели до того, что народ поднялся!

Значит вы, государь мой, дерзаете открыто заявить, что одобряете действия беглого казака Пугачева, поднявшего бунт против законной своей государыни?

Студент замялся. Потом, приободрившись, заявил:

Нет, так нельзя.» То есть, зачем так говорить? Что сие значит — «одобряю» или «не одобряю»? Но нам приходится рассуждать о том, что происходит. А происходит подобная древнеримским, гражданская распря. С одной стороны выступают плебеи, сиречь попу- лус, то есть, народ. А с другой — оптиматы. И со стороны плебеев имеется выдвинутый народною толпою вождь, как бы новый Мариус.»

Это вы Емельке-то Пугачеву отводите роль Ма- риуса, победителя кимвров и тевтонов? — засмеялся Левшин.— Ну, знаете, государь мой... Каких же кимвров и тевтонов победил сей новый ваш Мариус из беглых казаков?

Позвольте. Так нельзя! Ежели начинать правильную дискуссию...

О, господи! До дискуссий ли теперь?! — вскипел Левшин.

Тишенька!—умоляющим голосом прошептал отец Сергий.

Позвольте мне имель честь сказать несколько слов,— скромно вступился Штейнер.— Я позволял себе иметь такую мысль: так как мятеж принималь опасный размер и это задевает интересы всех честных граждан, то правительство должно немедленно принять экстренные меры. То есть, я размышляю так: за неимением возможности прислать сюда немедленно регулярный армия,— надо командировать сюда хотя бы только отборные официрен. Тогда все честные бюргеры, которые молоды, должны составлять милицию. Да, да, бюргерскую милицию.

Мысль правильная! — одобрил Левшин.— Но правительственная машина работает медленно. Местное население должно, не дожидаясь указки от правительства, само стать на защиту государства. Я имею полномочия приступить к устройству партизанских отрядов. В других провинциях партизанские отряды уже действуют...

У нас тоже есть отряд помещика Ченцова,— вставил Штейнер.— Но он вел себя довольно странно..

Левшин поморщился.

Я имею полномочия! — сказал он.— Действую по поручению полковника Михельсона. У меня имеется важная задача, с которой я справиться мог бы, если бы в моем отряде было лишних пятьдесят, шестьдесят человек. Человек пять ко мне уже присоединились. Оружие найдется: я заберу то, что найду здесь, по дороге.

Весьма преотлично! — одобрил Штейнер.

Но мне нужны люди. Дайте мне людей!

То есть, как понимать? — испуганно осведомился Штейнер.

Вот вы! — обратился Левшин к студенту.— Вам лет двадцать пять. Из вас мог бы выйти отменный солдат»

Я?—удивился Бабушкин.—С какой стати? Я по убеждениям отрицаю войну.

Вы отрицаете войну?

Отрицаю. Даже в Священном Писании сказано: поднявший меч от меча и погибнет. А я не желаю... Да, я совсем не желаю погибать.

Ну, а ты что думаешь, парень?—обратился Левшин к высунувшемуся из-за спины студента причетнику.

Тот забулькал и опять спрятался за студента.

Как иерей Бога Вышняго...—начал тенорком отец Сергий.

Левшин нетерпеливо махнул рукой.

Ну, с тебя, отче, взятки гладки!—засмеялся он с горечью.— Вон, пузо-то ты отрастил, иерей Бога Вышняго».

Причетник взвизгнул и оборвался.

Сегодня суббота. Всенощная будет? — осведомился Левшин у священника.

Полагается...

Предлагаю тебе, батюшка, сказать проповедь!

После всенощной? Не в обычай! Обыкновенно произносим поучение после обедна..

Не до соблюдения обычаев теперь! Слушай, отец святой! Произнесешь проповедь...

По тетрадочке — могу.

Можешь и без тетрадочки. Обратишься к прихожанам. Скажешь им о затруднительных временах.» Призовешь к исполнению обязанностей перед государством...

У меня сего в тетрадочке нет! — всполошился отец Сергий.— Как же так — от себя? Я без тетрадочки не осилю.

Да неужели же у тебя простого живого слова не найдется? Разве трудно сказать, что вот, мол, опасность грозит всем, что с опасностью надо бороться. Ну, скажешь насчет присяги, что ли._ Взовешь к совести. Ну, придумай же что-нибудь..

Без тетрадочки?

Без тетрадочки!

Предписаний на сей предмет от властей духовных не имею..

Обойдешься и без предписаний. В селе сколько жителей?

Человек до тысячи! — отозвался студент.

Все крепостные.

В заречной части человек триста вольных.

Обратишься к ним: пускай хоть пяток парней дадут. Вбей им в головы, что это для их же блага. Ежели Емелька, не приведи господи, одержит верх, вашему Курганскому тоже не сдобровать. Пугачевцы не шутят.. Уже огромный край разорен, словно мор прошел..

Кто-то задергал снаружи ручку двери.

Кто там? — крикнул Левшин.

Это я. Наговорились? — прозвучал голос Лихачева.— Отвори!

Ну, я вас, люди добрые, больше не задерживаю!

Гости встали, как по команде.

Имею честь кланяться, господин ротмистр! — вымолвил учтиво садовник. Остальные торопливо кланялись.

Когда они ушли, в комнату влетел красивый белый с рыжими подпалинами борзой Угоняй — любимый пес молодого Лихачева, а следом вошел и сам Юрий Николаевич.

Ну что?

Ерунда! — ответил угрюмо ротмистр.— Тут студент этот... В философские размышления пустился..

Штафирка! — презрительно засмеялся Лихачев.— А я, брат, маленькую разведочку по женской части произвел. У князя дворни — видимо-невидимо. В одной швейной мастерской штук двадцать девчонок. Есть хорошенькие, шельмочки. Я с одной перемигнулся. Ксюшей кличут. Шустрая-

Взял опять книжку в сафьяновом переплете, принялся перелистывать, улегшись на диван. Угоняй лег на пол у дивана, положил умную голову на вытянутые передние лапы и смотрел лучистыми карими глазами на хозяина.

В комнату вошел старик Анемподист. Он привел с собою такого же старого повара Тита. Тит стал дребезжащим голосом докладывать, что он может приготовить на обед господам.

Тем временем отец Сергий, немец, садовник, причетник и студент шли, разговаривая, по пыльной дороге от обширного барского двора к стоявшему в четверти версты селу Курганскому.

Ему хорошо говорить—«прочитай проповедь»!— ворчал священник.— Легкое ли дело — без тетрадочки, так, от себя? Что я, староверческий начетчик, что ли? Как же это можно? Разве я вития?

Хорош гусь, нечего сказать!—в тон ему отзывался Тихон Бабушкин.—Становитесь, говорит, государь мой, под ружье! Это мне-то?! Да я, может, испытываю непреодолимое отвращение к крови. Да я даже с турками воевать не соглашусь: разве турки не такие же люди? Разве они меня чем обидели? А тут, на поди: воюй со своими же! Опять же, кричат много: пугачевцы такие, пугачевцы сякие. А я этому не верю!

Не веришь?—изумился причетник. И забулькал.

Конечно, не верю! Разве они — не такие же люди? Ну, с помещиками, действительно, может, расправляются круто. Да я разве помещик? Да у меня только той и земли, что под ногтями! Чего им со мною схватываться?

Но, молодой человек-



Оставьте, Карл Иваныч! — запальчиво выкрикнул студент.— Вы — иностранный житель. Разве вы что-нибудь понимаете?

Я ошень мало понималь! — поспешил согласиться немец.— Я только видель, что среди русский народ нет любви к порядку. Для русский народ нужен такой государь, как прусский Фридрих!

Они подходили уже к околице, когда мимо них прокатила запряженная сытою пузатою кобылкой телега. В телеге сидела молодая краснолицая баба в ярко-желтом с красными разводами платке, а кобылкой правил светловолосый парень лет двадцати. Поравнявшись с ними, парень придержал кобылку.

Чего тебе? — обратился к нему причетник.

Парень сдвинул набок шапку и вдруг звонко заржал. Баба в ответ рассыпалась серебристым смехом.

Чего ржешь?—допытывался причетник, давясь смехом.

А я тоже жеребячьей породы! — откликнулся парень. И опять заржал.

Дур-рак!—крикнул причетник.— Вот я тебя!

Парень притворился испуганным и погнал кобылку.

Телега влетела в околицу, оставляя за собою медленно рассеивавшееся облачко рыжей пыли.

Дражнится! — вымолвил причетник.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Ж

идкие, дребезжащие звуки небольшого колокола срывались с деревянной покосившейся колоколенки, растекались тонкими струйками по земле и гасли на просторе необозримых полей, замирая в камышах степной речки. За звонаря был уже знакомый нам мордатый причетник Дорофеич, с остервенением раскачивавший язык главного колокола. Подзва- нивал ему его сынишка, тринадцатилетний Кирюшка.

Бей, не жалей! — время от времени взвизгивал Дорофеич, дергая измызганную веревку.

И Кирюшка, подпрыгывая, рвал тонкие веревочки малых колоколов.

Спугнутые колокольным звоном сизые голуби, для которых колокольня служила пристанищем, носились над широко раскинутым селом, вычерчивая в голубом небе круги.

Передохнем малость, Кирька! — предложил сыну Дорофеич.— Уф-фа! Упарился дюже!

И забулькал, словно давясь смехом.

Тятька! — крикнул глядевший в пролет Кирюшка.— Чего это?

Ну?

Птица, говорю, чево летит?

Дорофеич воззрился по тому направлению, которое указывала коричневая и покрытая корою струпьев от бесчисленных царапин рука Кирюшки.

Воронье степное летит! — вымолвил Дорофеич.

Тятька! А сколько их, воронья того? Будет сто?

Сто?! Эв-ва, хватил! Тут, брат, тыщею пахнет. Одно слово — видимо-невидимо!



А куда они, тятька, летят?

Дурак? Аль не видишь? От восхода на закат.

Из Сибири, тятька?

Сибирь — далеко. Из степей... А, может, оно и впрямь из Сибири. Она, ворона, такая». Одно слово, каторжная душа..

А зачем она летит?

А кто ж ее знает. Поди, спроси ее!

А как я ее спрошу?—допрашивал Кирюшка.

Плоское лицо Дорофеича засияло лукавою улыбкою.

Самое простое дело. Возьми у мамки жменю соли, изловчившись, да и насыпь ей, вороне, на хвост. Она и сядет. А ты тут ей и производи допрос с пристрастием... Ха-ха-ха!



И все-то ты врешь, тятька!—обиделся Кирюшка.

Люди ложь, и я тож! Но, промежду протчим, давай-ка опять вдарим. Штой-то народ неоченно собирается до церкви! А што касаемо воронья, то пущай себе летит. Небось, здесь на жительство не останется. Налетит и пролетит, куда следует. У него, у воронья, говорю, свое дело. Ишь, словно рать какая идет. Валом валит...

Ас чево бы это тятька? — продолжал допытываться неугомонный Кирюшка.

Может, свадьбу воронью празднуют».

А рази бывает воронья свадьба,—усомнился мальчик.

Ого. Та-кой тебе пир на весь мир задают! Одно слово — каторжные души! Но ты того, говорю... Не зевай! Вдарь-ка в малые колокола, покедова я язык раскачаю.

Задребезжали опять нестройно малые колокола. Потом раскачавшийся железный язык большого колокола коснулся его края. Колокол слабо и печально охнул.

Не любишь?—засмеялся Дорофеич.— Прямо, боярин! Спокойное житье ему требовается. А, вот, я тебя как хлопну.»

Сильнее раскачавшийся железный язык звонко

28



ударил в край колокола, и с колокольни полились гулкие дребезжащие звуки.

Бам-бам-бам.„

Тятька! От барской усадьбы солдаты на конях бегут,— весело вскрикнул Кирюшка.

Вот и обнаружился дурак! — засмеялся причетник.— Это не солдаты: солдаты всегда пехтурою прут. А это гусары царские...

Анпиратора Петра Федорыча?

Опять дурак обнаружился! У Петра Федорыча никаких гусаров нету. Он гусаров страсть как не любит. Он все с казаками. Уральские казаки с им, опять же которые с Дону, а то, говорят, еще с Запорожья. Шапки на них — в аршин росту, верх алый, мешочком висит, а там еще кисточка. У кого золотая, у кого серебряная, у кого шелковая...

Тятька! А для чего кисточка?

Дорофеича поразил этот детский вопрос. В самом деле, для чего кисточка?

Не находя ответа и не желая подорвать свою отцовскую важность признанием в своем невежестве, он сделал строгое лицо и важно сказал:

Государственное, брат, дело. А ты лутче своим делом займись. Дерни-ка по всем по трем. Отзвоним да и с колокольни долой. Наше дело таковское. А отец Сергий седни поучение будет говорить...

Про што, тятька?

Что-то забулькало в горле причетника. Потом он, давясь от смеха, вымолвил:

Наподобие ослицы валаамовой.

Я про ослицу валаамову знаю, тятька!—похвастался Кирюшка.— Ехал на ней там кто-то, а ослица вдруг как заговорит человечьим голосом... Ну, он испу- жался...

Испужаешься! Ну вдарь-ка, вдарь!

Блям-блям-блям! — залились колокола.

Бамм_. бамм... бамм!—загудел, дребезжа, разбитый старый колокол.

Бросай, Кирька!—скомандовал причетник.

Мальчик колобком скатился с лестницы колокольни, чтобы увидеть, как к паперти подходит отряд гусар под командою ротмистра Левшина.

Всех гусар с Левшиным было человек около сорока. Почти половину своего маленького отряда ротмистр • оставил для охраны барской усадьбы. Юрий Николаевич Лихачев, загоревшийся желанием поволочиться в саду за хорошенькой золотошвейкой Ксюшей, тоже предпочел не покидать усадьбы.

Отряд производил не слишком внушительное впечатление: люди сидели на разномастных лошадях, среди которых попадались и высокие, горбоносые степняки-киргизы, и приземистые лохматые донские маштачки, и тяжелые ширококостные вислоухие кони саксонской породы, вывезенные из недр Германии пришедшими в Россию при Елизавете Петровне колонистами-немцами. Сам Левшин сидел на тонконогой стройной и красивой, почти снежно-белой кобыле, в жилах которой имелась хорошая доля арабской крови.

Обмундирование гусар было тоже не из важных: пообносились в походе. Зато оружие у всех было в образцовом порядке. Об этом заботился старый седоусый вахмистр Сорокин, попавший в гусары еще белогубым мальчишкой и до того сжившийся с солдатской жизнью, что добровольно остался на службе и тогда, когда по возрасту получил право снять с себя мундир. Сорокину было за пятьдесят, и он «сломал» несколько кампаний, так что с правом говорил о себе:

Я, можно сказать, наскрозь всю землю прошел. Одно слово, видел и огни, и воды, и медные трубы, и чертовы зубы, а все же цел остался. Только что нутро у меня водкою попорчено. Баба-колдовка одна отравила, полячка ехидная».

Среди рядовых гусар Сорокин пользовался непререкаемым уважением, и Левшин, знавший старика еще со дней Семилетней войны, питал к нему полное доверие.

Маленький отряд на рысях прошел по два в ряд широкой и пыльной улицей села и задержался в нескольких шагах у паперти.

Стой! Слезай! — скомандовал Левшин.

Как один человек, гусары очутились на земле.

Четверо у коней! — распорядился вахмистр.

Левшин первым прошел в церковь. Солдаты последовали за ним. Стали в три ряда в правом притворе. Двое отправились к ктитору храма, тучному белобрысому мещанину, купили две дюжины тоненьких восковых свечечек и принялись расставлять их у икон. Храм быстро наполнился прихожанами, привлеченными не столько желанием помолиться, сколько любопытством— поглядеть на гусар. Лупоглазые бабы и девки, не обращая внимания на воркотню мужчин, тесным кольцом окружили гусар. Некоторые соблазнялись и осторожно прикасались корявыми пальцами к мундирам солдат. Придурковатая Дуня, дочь деревенского общественного пастуха, так и застыла перед каким-то румяным черноусым молодым гусариком и бормотала:

Андел пресветлый. Андельская душенька! Пуговки ясненькие, глазки андельские..

Кирюшка, засунув палец в рот, не спускал глаз с лица Левшина.

Облачившийся в лучшую, праздничную ризу, отец Сергий приступил к служению. Запел, вернее, заголосил находившийся под управлением одноногого старого солдата хор из десятка мальчишек и девчонок. В церкви стало душно.

По мере того, как подвигалась к концу торопливая, «на почтовых», служба, смутное чувство овладевало Левшиным.

Неверующим он не был и всегда неукоснительно посещал храм, выполнял все обряды, в положенное время постился, исповедовался и причащался. Но теперь не было сил заставить себя отрешиться от всего и отдаться молитве.

В душе была какая-то смутная тревога, словно предчувствие надвигающейся беды. Он позабыл о том, что стоит в церкви и здесь идет богослужение. Думал о переживаемом Россией тяжелом времени, в сотый раз доискивался причин и без труда находил эти причины: десятки, сотни...

Разве не ясно, что сейчас Россия только строится заново. Возведено несколько этажей, но настоящей крыши нет. Поставлены стены, но поставлены-то они наспех, а настоящего фундамента еще нет. И они, стены, все оседают и оседают, и чтобы они не свалились, их приходится подпирать грубо отесанными бревнами. В воздвигающемся здании уже имеются подвалы и каморки, темные углы, и там ютятся набившиеся с борку да с сосенки жильцы, среди которых много и таких, которые влезли нахрапом. В наспех воздвигнутых стенах нет достаточного количества окон, а станешь их прорубать — соседи крик поднимают. А дверей много, и все нараспашку. И стоит только зазеваться, в эти двери прет зверье степное и лесное. Врываются в сумерки лихие люди. А станешь заставлять обитателей сторожить двери, бунтуют эти обитатели, жалуясь на тяжелую службу, ссылаясь на недосуг, спихивают с себя службу.

Васкородие! — прервал подобострастный голос подошедшего причетника печальные размышления Левшина.

Чего тебе?

Батюшка спрашивают: начинать им?

Поучение мирянам».

Мелькнула мысль сказать, что нет, не нужно поучения. Все равно, ведь.»

Но голос Левшина сухо вымолвил помимо его воли:

Пускай начинает.

Братие! — прозвучал с амвона жиденький, дребезжащий голос отца Сергия—Какая польза человеку, аще и весь мир приобрящет, душу же свою ощетит? Сказано бо есть — да обесится жернов осельский навые его, и да потонет в пучине морстей.. И еще сказано: шедше, убо научите все языци... Будучи на острове Патмосе, святой Иоанн Златоуст им видение.. Сиречь Зверя Багряного, имя же ему Антихрист, который.. Гиенна огненная... Но зеверь сей блуждает по миру, аки лев рыкающий, иский кого поглотити, дондеже не будет сокрушена глава его...

Голос отца Сергия оборвался. Левшин досадливо поморщился.

Зачем он это? Ах, господи! Сказал бы прямо, что™

И тут же мелькнула мысль:

Да! А что, собственно сказать-то? И кому? И где найдешь слова, понятные этому... стаду.

А из уст отца Сергия продолжали струиться миллионы раз повторявшиеся другими чужие слова:

Сказано есть в Священном Писании: да повинуется, мол, всякая душа властем предержащим, поелику несть власть, еще не от бога, сущия же власти от бога учинены суть. Злоумышляющие же против власти будут ввержены в гиенну огненную. Да...

Отец Сергий приостановился: потерял нить. Мучительно покраснел. На лбу появились капли пота. Потом визгливо крикнул:

Братие! Законная наша государыня императрица Екатерина Алексеевна..

Смолк. И вдруг из какого-то угла донесся чей-то четкий шепот:

А которые говорят, што, мол, самый законный анпиратор будет Петра Федорыч...

Левшин рванулся в ту сторону, откуда прозвучал этот шепот. Сорокин предупредил его и нырнул в толпу. Испуганно взвизгнула придурковатая Дуня, бросилась бежать, упала и забилась в припадке, неистово крича:

Андельские глазки. Андельские глазки!

33

В дверях храма произошла давка. Несколько десятков человек столпились там, сбившись в кучу. Потом образовавшаяся пробка выскочила на паперть и рассыпалась разбегавшимися во все стороны людьми.

2 Пугачев-победитель



Сорокин! Отставить! — крикнул Левшин.

Когда Левшин вернулся из церкви в усадьбу и

уселся за столом, ожидая ужина, Лихачев, валявшийся все с той же французской книжкой, сладко зевая, осведомился:

Ну, что нового?

Ничего! — ответил угрюмо ротмистр.

А я тут без тебя провел время не без приятности.. Моя Ксюша оказалась прелюбопытной персоной...

Твоя Ксюша?

Почему нет? — чуть покраснев, ответил молодой человек.— Не скрою, что она еще не совсем моя. Еще чуточку дичится, упирается. Но, ах, какие у нее перси! Я думаю, и у описанной в этом поэтическом произведении господина Жюстэна прелестной Дорины или у ее очаровательной, хотя и ветреной, кузины Корин- ны юные перси не были нежнее...

Невинная что ли?

Из-за этого и упирается... Но она дала слово прийти ко мне ночью... А относительно тебя я тоже похлопотал: у моей Ксюши есть закадычный друг— Нютка. Ксюша говорит, что ежели ты подаришь ее рублем, то она с превеликим удовольствием...

Посмотрим! — рассеянно отозвался Левшин.— Но раньше поужинаем да послушаем, что нам скажет Сорокин. Я поручил ему произвести разведку среди местных жителей. Золотая голова. По-настоящему дав- ным бы давно пора старику получить офицерский чин.

Из подлого звания...

Это вздор. Царь Петр Александра Меньшикова из пирожников не токмо что генералом сделал, но и светлейшим князем. Да и матушка Екатерина мало ли кого в люди вывела? Беда, что Сорокин грамоте не обучен..

После ужина Сорокин в самом деле явился с подробным толковым докладом.



i*

Живущие в селе Курганском крестьяне и мещане в общем держались спокойно. Особого недовольства против князя Курганова не было: он считался одним из наиболее добрых и снисходительных помещиков во исей округе. Крепостные барщиной не были обременены, князь входил в их нужды. Желающие легко уходили на оброк, и оброк назначается незатруднительный. Дворовым жилось хорошо. Ну, конечно, про- иинившихся секли на конюшне, но больше для острастки. В селе было немало богатеющих на отхожих промыслах людей. Разбогатевшие обыкновенно откупались. Нужды крестьяне не знали, но, разумеется, были бы не прочь выйти на волю. В заречной части села, где 1сили вольные крестьяне и мещане, много кабаков. Пьют здорово. Многие пропиваются до нитки и тогда уходят в бурлаки, благо Волга близко. Вот этот-то люд и является опасным. Многие уже бежали к Пугачеву. Некоторые возвращаются, конечно, тайком, скрываясь по укромным местам. Это — ярые сторонники «Петра Федорыча». Они-то и мутят всю округу. В последнее время, когда стали ходить слухи о предстоящем нападении Пугачева на Казань, молодежь иолнуется. Кое у кого припрятано оружие: по большей части только самодельное, больше из вил, насаженных на длинные топорища топоров, кистеней, ослопов, но, кажется, имеются и старинные пищали и пистолеты. Какой-то кузнец на одном из близких хуторов, где i n нут «столоверы», делает плохонькие сабли наподобие казацких. Целая семья зажиточного старообрядца h i беспоповцев занимается выделкой пороха. Зажи- | очные крестьяне побаиваются прихода «Петра Федорыча», опасаясь подвергнуться ограблению. Высказы- наотся недовольство идущими один за другим рекрутскими наборами. К войне с турками относятся не- доГ^южелательно, заявляя, что их губернии это дело новее не касаемо. Ежели нужно хохлам воевать с тур- I ими, пускай хохлы и дерутся. Сюда, на Волгу, ника- | не турки или татары и сунуться не посмеют. А еже- ли бы и вздумали сунуться, то мы, мол, им морду набьем..

35



Одно и то же, одно и то же везде!—пробормотал, сердито кусая губы, Левшин. «До нас турок не дойдет». «К нам поляк не доберется». Дубовые головы!

По хуторам у старообрядцев прячется много беглых солдат. Присылавшиеся из города военные команды для ловли беглых уходят с пустыми руками, тяк как у беглых везде много «дружков». Расставляют по дорогам дозорных. Движение военных команд известно заранее. К тому же, случайно арестованные беглые обыкновенно откупаются. Земские ярыжки за полтину заведомых душегубов выпускают на волю.

Одно и тоже, одно и то же везде!

Торговые люди сильно-таки побаиваются беспорядков и потому зарывают самое ценное имущество в землю. Многие на всякий случай перебрались уже в Казань, полагают, что до Казани Пугачеву не добраться».

Одно и то же, одно и то же везде! Вместо того, чтобы тушить пожар, расползаются, как тараканы. О, господи!

Да неужто верят, что Пугачев — не Пугачев, не беглый казак Емельян, а воскресший Петр Федорович?

Больше дурака валяют. Да им что?! Сами же говорят: что ни поп, то и батька. Кто гривенником пожалует, тому и к ручке.

Вот, он их «пожалует»! — потягиваясь, вымолвил с дивана Лихачев.

Ну, а наши люди как? — осведомился Левшин.

Наши — в полном порядке, вашбродь». Вымуштрованы.» Там и держатся. Да им что?! От дому давно отбились, батек с матками, поди, и перезабыть успели. Мудрость военную вбили им в башки крепко. Опять же, разве работа им тяжела? На постое только и заботы, что девок портить. Побаловался с одною, на другую лезет...

Не шепчутся?

Этого не слыхать. Да я зорко слежу.»



Левшин выдвинул из стола ящик. Там лежали сто рублей, взятые им под расписку из конторы Курганова.

Вот тебе, Сорокин, пя'-ь рублевиков! — сунул он пять больших серебряных монет елизаветинской чеканки.

Покорно благодарим, васкородь... Премного довольны!—весело отозвался вахмистр.

Твоим трем подручным — раздашь по три рубля.

Слушаюсь!

Остальным по рублю. Да скажи: будут себя нести молодцами — в обиде не будут...

Сорокин сгреб деньги в появившийся откуда-то холстяной мешок и вышел, позвякивая шпорами.

Юрочка...

Но Лихачева уже не было. Покуда Левшин выдавал деньги своему вахмистру, молодой человек, услышавший легкое постукивание в уголок окна из сада, тихонько покинул столовую.

Эх! А ну его к черту! — вырвалось почти стоном в Левшина.— От судьбы не уйдешь!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В

этот час, далеко от Кургановки, где, запершись в угрюмой столовой флигеля, метался, как раненый зверь, ротмистр Левшин, теплая летняя ночь проплывала над сонным Финским заливом, над выросшим по воле могучего императора на плоском берегу моря крошечным городком, состоявшим тогда из дворца, облепивших дворец служб, казарм и нескольких десятков летних дворцов петербургской знати.

Сюда государыня-императрица Екатерина Алексеевна переехала с началом лета, чтобы подышать свежим морским воздухом, вдали и вместе так близко от шумной столицы, с которой городок связывался прекрасно устроенным и отлично содержимым трактиром.

Почти целый день царица проводила в пышно разросшихся за шестьдесят лет садах, созданных самим Петром, возле прославленных фонтанов, устроенных наподобие знаменитых версальских.

К вечеру, когда смеркалось и с моря начинало тянуть сыростью, императрица удалялась в любимый ею «правый флигель», выстроенный и обставленный по планам гениального Растрелли.

Любимый полк царицы—старый и славный гвардейский Преображенский полк — нес бессменно караульную службу, охраняя безопасность и покой повелительницы величайшей в мире империи. Гарнизон летней резиденции императрицы состоял, не считая Преображенского полка, из двух эскадронов рослых кирасир, полка егерей, нескольких батарей, двух батальонов морской пехоты и двух рот саперов. На море, поблизости от берега, и днем, и ночью крейсировала небольшая, но отлично вооруженная эскадра из двух ста двадцати пушечных фрегатов, двух быстроходных корветов, нескольких люгеров, шлюпов и, наконец, недавно пришедшей из Англии роскошной яхты «Славянка*.

По ночам с террасы летнего дворца видно было, как медленно проплывающие перед плоским песчаным берегом суда обмениваются друг с другом таинственными световыми сигналами, словно напоминая друг другу о необходимости неусыпно смотреть, наблюдать ча всем, происходящим в море и на берегу. Иной раз и с берега, с плоской крыши, выстроенной еще при Анне Иоанновне, приземистой, грузной круглой башни, тоже подавались в море световые сигналы.

И днем, и ночью по тракту скакали верховые курьеры, приносившие из столицы вести и уносившие и столицу отданные императрицей или от ее имени новым канцлером графом Загорянским распоряжения по делам обширной империи.

Императрица пользовалась летним отдыхом, но этот отдых выражался только в прекращении дворцовых балов, всяческих торжеств и приемов. Работа по управлению огромным государством не прекращалась. Все нити управления сходились здесь, в этом жившем, казалось, такой спокойной, такой размеренной жизнью поселке, точнее сказать в комнатах императрицы, н этих пышно убранных покоях, переполненных предметами искусства и книгами на всех европейских языках.

Граф Алексей Петрович Загорянский, только в апреле получивший место канцлера, почти безвыездно пребывал в летней резиденции императрицы В его распоряжение были отведены апартаменты в левом флигеле дворца. Там же располагалось отделение его канцелярии.

Внезапное назначение Загорянского многими было истолковано, как то, что Загорянскому, человеку уже пожилому и вовсе не отличавшемуся красотою лица и изящными манерами, почему-то удалось добиться особой благосклонности со стороны императрицы.

Но это было простой сплетней. Благосклонность императрицы к нему покоилась на совершенно иных основаниях. Еще в первые дни пугачевского восстания, когда в Петербурге все были убеждены, что для подавления восстания беглого казака будет совершенно достаточно командировать в соответствующую провинцию какого-нибудь расторопного полкового командира со сборной командой, да дать ему право распоряжаться и местными гарнизонами, Алексей Петрович Загорянский, тогда еще не граф, а просто Загорян- ский, прошедший хорошую школу дипломатической службы, подал государыне обстоятельную записку по делу Пегачева. В этой записке Загорянский, ссылаясь на свои знания приуральской области, откуда сам он был родом, и на знание быта яицких казаков и старообрядцев, а также и на собранные им сведения в дни его пребывания в роли советника при посольствах в Стокгольме, Берлине и Вене, указывал на крайне важное значение пугачевщины, на почти недоказуемую, но не подлежащую сомнению связь этого движения с вечно плетущимися за границею интригами против России и настаивал на необходимости принятия сперва беспощадно крутых, но проводимых по строго выработанному плану мер для подавления самого движения, а позже — мер для умиротворения всполошенного пугачевцами населения путем больших реформ. В заключение Загорянский писал:

— Сие движение грозит страшной опасностью не токмо спокойствию и благосостоянию, но и самому существованию империи. Оно неизмеримо более опасно, нежели подавленный при Петре Великом булавинский бунт, и даже более опасно, чем бунт Стеньки Разина, который едва не погубил московское царство.

Докладная записка заканчивалась воззванием к императрице:

Внемлите, Ваше Императорское Величество, моему предостерегающему гласу. Да не будет сей глас мой гласом вопиющего в пустыне. Вспомните в сей роковой час слова великого императора Петра Алексеевича, что бывают в Жизни правителей такие обстоятельства, когда промедление времени смерти подобно.

Поданная Загорянским государыне докладная записка тогда не имела ни малейшего успеха. Кто-то из близких к государыне людей посмеялся над сочинителем записки, обозвав его «мокрой курицей» и «путаной вороной». Самой государыне записка показалась почти дерзкой и, во всяком случае, совершенно неуместной. Загорянский получил в скрытом виде выговор «за вмешательство в дела, которые его не касаются», и уехал в свою подмосковную усадьбу с именем человека, карьера которого погибла. И вот его предсказания оправдались. Пугачевское движение, считавшееся таким ничтожным, приняло грозные для безопасности государства размеры. Мало того, обнаружилось документально, что этим движением пользуются некоторые враждебные России иностранные государства. Императрица, обладавшая хорошей памятью, снова обратилась к лежавшей в архиве записке старого дипломата и перечитала ее несколько раз. Фельдъегерь примчал Загорянского в столицу. Ему был оказан самый милостивый прием.

Кто старое помянет, тому глаз вон!—сказала с обворожительной улыбкой государыня, протягивая руку для поцелуя Загорянскому.— Я надеюсь, граф Алексей Петрович, что вы не откажете вашей государыне в совете и содействии!

Я не имею права на графский титул, ваше величество! — рискнул поправить ошибку императрицы Загорянский.

Вы имеете право на этот титул, Алексей Петрович!— ответила она.

Через несколько дней новый граф сделался российским канцлером.

— Для организации борьбы с «Петром Федорычем» люди у меня уже подобраны,— сказала ему государыня,— но заведывание иностранными делами имеет особое значение в сие тревожное время. Вы будете канцлером, а в то же время будете и моим ближайшим советником по делу об этом дерзком бунтовщике.

Загорянский принялся за работу. По его указаниям государыня отправила на Волгу, предоставив чрезвычайные полномочия, генерала-аншефа Кобчикова— одного из своих прежних фаворитов, человека высоко образованного, обладавшего государственным умом. Из надежных провинциальных гарнизонов были вы-деле- ны части войск и произведено стягивание их к приволжским губерниям. В помощь Кобчикову отправлены знакомые государыне своей храбростью и опытом гвардейские офицеры. На дворянство и купечество произведен нажим: госудыря потребовала для борьбы с «Емелькой» людей и денежных средств. Многие опустившиеся, обленившиеся или просто неспособные губернаторы были смещены и заменены свежими людьми.

К несчастью, генерал-аншеф Кобчиков, едва принявшись за работу, сгорел от какого-то таинственного недута в несколько дней. Было отнюдь не лишенное оснований предположение, что какому-то подосланному Пугачевым эмиссару удалось подкупить слугу Кобчикова, и генерал был отравлен, едва успев осуществить первую, чисто подготовительную часть своей работы.

Смерть Кобчикова была тяжким ударом. Заменить его было некем, по крайней мере на первых порах, ибо не хватало людей и для доведения до конца блестяще начатой, но потребовавшей тяжких жертв войны с Турцией. А на Западе собирались тучи, и государыня ясно видела, что уже близок день, когда и там разразится давно готовившаяся гроза.

Об этом говорилось теплой и мглистой летней ночью в «венецианской столовой» дворца на берегу

Финского залива за ужином, на котором присутство- нало всего несколько близких к императрице лиц: любимец Екатерины Нарышкин, которого государыня жала «шпынем», недавно приехавший из Перми граф Строганов, владелец колоссальных пространств земли и ста тысяч душ крепостных, считавшийся тогда одним из самых богатых людей не только в России, но п в Европе, бывшая раньше близкой подругой императрицы, но и после охлаждения дружбы все же сохранившая свое влияние на государыню графиня Норонцова-Дашкова, тогда президент Академии наук. Присутствовал и новый канцлер, граф Алексей Петро- нич Загорянский, человек лет пятидесяти, уже начинавший тучнеть, с некрасивым, но умным лицом и юркими, черными, совсем молодыми глазами.

После ужина перешли в «китайскую гостиную»— большую комнату, стены которой были затянуты золо- | истым китайским шелком с неподражаемыми, шитыми шелками разных красок изображениями сказочных зверей, птиц и цветов.

Усаживаясь за ломберным столом, императрица нымолвила задумчиво:

Мои французские друзья бомбардируют меня иисьмами с советом объявить немедленно освобождение крестьян. По их мнению, это является единственным верным способом умиротворения страны...

Вздор! — сухо сказал граф Строганов.

Это разорит всех нас!—откликнулся капризным гоном Левушка Нарышкин.

Ежели бы только дело ограничилось разорением помещиков,— медленно и веско промолвил Загорянский,— это было бы еще полбеды. Но внезапная отмена крепостного права означает мгновенную ломку и развал всего строя. Сие было бы разрушением всего государства. Столь глубокие преобразования могут быть производимы только в мирное время, когда всему зданию власти не грозит ни малейшая опасность. Да и то требуется для сего большая подготовка.

У дворянства немало грехов,— отозвалась Воронцова-Дашкова,— но ведь это единственное сколько- нибудь просвещенное и сколько-нибудь государственно мыслящее сословие!

Единственный, покуда, источник, из которого можно черпать потребный состав для офицерства и высших чиновных рангов! — подтвердил Загорянский.— От дворянства можно и должно требовать жертв на пользу отечества, но уничтожать дворянство нельзя. Освобождение крестьян без выкупа есть уничтожение всего сословия. Уплатить же дворянству вознаграждение за освобождение крестьян нечем. Не забывайте, что и наша промышленность в значительной степени находится в руках того же дворянства. Бюргерского сословия у нас, собственно говоря, имеются только зачатки».

Нам надо считаться с возможностью осложнений со стороны иностранных держав,— задумчиво сказала императрица.— Последние депеши из Лондона, Берлина и Вены говорят, что между правительствами сих держав деятельно идут таинственные переговоры. Старая лиса, Фридрих прусский, подбивает других. Чесноков пишет из Лондона, что там открыто говорят о большом европейском союзе для войны с Россией.

Помолчав, она задумчиво вымолвила:

Ненавидят они нас. Вся Европа ненавидит!

Улыбаясь кончиками губ, Загорянский тихо откликнулся:

Ненависти настоящей нет. Но желание раздавить нас — оно имеется. Еще Генрих IV накануне своей смерти от ножа сумасшедшего Равальяка вел переговоры об образовании европейской коалиции, целью которой было выгнать русских или, как говорили, «московитов» из Европы в Азию. Сто пятьдесят лет тому назад шведский король поздравлял сейм с тем, что «Московия перестала существовать». Полтава произвела ошеломляющее впечатление на всю Европу.

Друзей у нас не было, нету и не будет. Да и вообще, разве могут быть «друзья» у государства. У него могут быть союзники, когда это представляется им почему- либо выгодным, но о дружбе смешно и говорить...

У нас и союзников нет!—скорбно вымолвила государыня.

И никогда не было! — подтвердил Загорянский.—Дабы союз был прочен, надо, чтобы он покоился на общности интересов. Какая же общность интересов может быть между Россией и другими государствами? Торговые интересы очень слабы: мы почти ничего не покупаем у соседей, да и вывозим за границу сущую малость. Все могут отлично обойтись и без нас. А что касается общности политической, то и ее трудно найти. Вон, при покойной государыне Клизавете — мы это на опыте узнали—наши союзницы Австрия и Франция боялись нас чуть ли не больше, чем Фридриха. Нам они отводили роль того кота, лапками коего хитрая обезьяна каштаны из огня вытаскивать любит...

Кто-то засмеялся.

Надо, однако, признаться,— продолжал Загорянский,— любить-то нас есть ли за что? Для всего католического мира мы — «схизматики», злые еретики, та же ненавистная им еретическая Византия, только перебравшаяся с берегов Босфора в брянские леса да и московские болота. Для некатоликов мы — «азиаты», степные варвары, орда, нахрапом влезшая в Европу и раскинувшая свой стан на тех местах, которыми многие соблазняются. Ну, да и то сказать: за нынешний век напугали мы старушку Европу немало. У нее, дамы субтильной и тонкого воспитания, сложение деликатное. Ей частенько и невесть что мерещится, когда она в расстройстве обретается. А тут под боком сидит в частом ельничке, подберезничке этакий мед- иедь лохматый да косолапый и нет-нет да и рявкнет. А ей, Европе, сейчас же казаться начинает, будто медведю надоело в своей трущобе обретаться и вот-вот вылезет он оттуда да и начнет европейских коров, а может и самих пастухов, драть...

В этом смысле еще батюшка грозный царь Иван Васильевич своей борьбой с Ливонским орденом всей Европе надолго настроение испортил. А батюшка Петр Алексеич — и того хуже. Вишь, пришла ему такая причуда окно в Европу прорубить. А Россия-матушка, которую швед от прорубленного Петром окошечка отогнать норовил, высунула в окошечко не лик свой прекрасный девичий, а ручку, хоть и белую, да очень уж увесистую, а в ручке — петровского мастера Вину- са игрушечки: штыки кованые, сабельки острые да пушки горластые. Кому же приятно сие зрелище?

Кругом враги, кругом враги! — с горечью шептала императрица, задумчиво раздавая игральные карты.

У всех это так! — продолжал Загорянский.— Не мы одни. Ежели в древности некоторый мудрый философ понял истину, что, мол, «человек человеку — волк», то пора бы и нам додуматься до сей простой истины, что «государство государству — тигр лютый». Ну, и сделать из сего соответствующий вывод...

То есть? — заинтересовалась императрица.

Каждый народ должен надеяться на себя и только на одного себя. В черный час никто ему из соседей помогать не станет, никто его не вздумает спасать, а, напротив, как только увидят, что он ослабел, накинутся на него как шакалы и гиены Значит, надо уметь себя самого защищать. Надо иметь зубы острые, когти крепкие, стальные лапы могучие, голову светлую. Тут уж церемониться не приходится. В политике нет права. Есть одно только право: то, кое дается силой. Ежели уж на то пошло, это и есть настоящее право, законнейшее право на существование. Красных слов можно наговорить сколько угодно. Философскими рацеями можно хоть пруд прудить, хоть гать гатить, но суть от этого не изменится. Выбора нет: или быть в рабстве у других или не стесняться быть господином. Вот у нас, взять для примера, были рядышком Москва и Казань. Ну, и додумалась Москва: или Москве быть, или Казани. И поперли наши под Казань-

Легкая тень промелькнула по красивому моложавому лицу императрицы. Тень тревоги: последние донесения с Волги говорили, что орды Пугачева снова тронулись по направлению к Казани.

Как-нибудь, бог даст, справимся!—поторопилась она утешить сама себя.

Наше горе в чем?—продолжал Загорянский.— Это еще при нашествии монголов сказалось. Да и раньше, при первых же князьях, сказывалось. Взять хотя бы Мономаха... Растеклась Русь по огромному пространству. Ну, и расползлась на множество почти отдельных, так сказать, племен. Кто-то, скажем, бьет курян. А не столь близкие киевляне радуются: «Накладывай ему по загорбку!» — «Чего радоваться-то?»— «А куряне у киян клочок земли оттягали!» А какие- нибудь, скажем, смоляне, так те так рассуждают: «Пущай он курян хоть выпотрошит. Нас это не касаемо. Мы в своей берлоге сидим. Он до нас не доползет. А ежели доползет, то мы его на рогатину-» Ну и бьют порознь. Знают русскую слабость».

Вы хотите сказать, граф, что в нашем населении нет еще сознания общности отечества?

Нет, ваше величество! Вот, совсем недавно я был по делам в Харькове. Белгородской провинции городишко. Ничего, живут себе люди... Родственники у меня: с Квитками породнились мы еще при Анне Иоанновне. Вот, заговорил, что, мол, на Волге не ладно. Даже не слушают. «Далеко очень. До нас и не дойдет.» Нам какое дело». Оказывается, впрочем, что и до хода дел на войне с турками им тоже дела нет: далеко. Все равно, ежели турки наших и побили, то ведь до Харькова им не дойти. Заговорил я о том, что вот, мол, за Пруссию ручаться не приходится. Опять сонное чавканье: «Немчура к нам не долезет...»

Позабыли, болваны, что ведь долез же Карл XII из своей Швеции до близкой к ним Полтавы. Позабыли, что уж совсем недавно татарские «загоны» под самым Харьковым смазливых хохлушек, как куропаток, ловили да на продажу в Феодосию, сиречь Кафу, генуэзцам волокли...

Печально...

Воистину печально, ваше величество. Но со всем этим надлежит считаться.

То есть?

То есть люди, которые сознают себя не курянами, киянами, туляками, пермяками или сибиряками, а прежде всего—русскими; люди, которые понимают, что выбора нет: или стать чьими-нибудь рабами, или защищаться, ни перед чем не останавливаясь, пускать в ход и руки, и зубы, и когти; люди, которые понимают, что защищая Россию, как государство, не только от врагов внешних, от иностранцев, но и от врагов внутренних, от своих же, они защищают прежде всего тот же самый русский народ,—эти люди не только имеют право, но и обязаны вести борьбу, ни с чем не считаясь, ни перед чем не останавливаясь.

Мысль, конечно, верная...

Ни с чем не считаясь, ни перед чем не останавливаясь!— подчеркнул снова Загорянский.— Полумеры ни к чему не ведут. Пример — Петр: ежели бы он ограничивался полумерами в борьбе с буйными стрельцами, он сломал бы себе голову и не спас бы Россию.

Но ведь мы же...

Мы теперь тоже ведем решительную борьбу с Пугачевым, ваше величество,— хотите вы сказать? Отчасти. Но не совсем... Мы еще не раскачались. Ежели мы с вами, ваше величество, уже понимаем, что речь идет о том, быть ли России или нет, то многие ли, кроме нас, понимают это? Много ли людей из дворян записалось в войска, чтобы защищать Россию? Много ли людей дало купечество? Что сделало духовенство? Что сделали монастыри, в которых собрались огромные богатства?

Я знаю уже, в общих чертах, ваш план действий, Алексей Петрович! — сказала императрица.— Во многом я согласна. Завтра мы устроим маленькое совещание. Я графа Орлова жду утром Он — верный и преданный друг и слуга. Его советы мне всегда приносили профит... А, кстати, завтра придет и донесение о положении дел в Малороссии...

На Малороссию надо обратить сугубое внимание, ваше величество...

И на казачество.

Вена пострашнее буйных запорожцев. Гнездо запорожцев, в конце концов, можно без особого труда и уничтожить. Но Вена, Вена_.

Что-нибудь новое?

Все то же. Еще при Анне Иоанновне обнаружена была пропаганда в пользу отделения сего края от

России.

Дело о заговоре Мельоранского!

Да. Так называемое «дело Мельоранского». На самом же деле речь идет о «деле Венского Двора», советники коего вот скоро сто лет носятся с планом отторжения Малороссии от России, с тем, дабы образовать из отторженной части новое Великое Герцогство и посадить на малороссийский престол с титулом Великого Гетмана какого-нибудь эрцгерцога...

Идея, подсунутая Габсбургам нашими дорогими друзьями, отцами иезуитами. Но ведь Пруссия не допустит такого усиления Австрии. Фридрих...

Ваше величество! Австрия и Пруссия помирятся, поделив между собой Польшу. Дни Польши сочтены. Соглашение не будет ни долговременным, ни прочным, и пруссаки передерутся с австрийцами. Но это будет позже. А сейчас Фридрих удовольствуется получением северной части Польши, Курляндии, Лиф- ляндии и Литвы, а за эту взятку предоставит австрийцам право распоряжаться остальной частью Польши и любой частью Малороссии. Австрийцы зарятся даже на Крым...

Ну, это уже слишком далеко... Но, действительно, у наших добрых друзей, пруссаков, и, особенно, у австрийцев аппетиты великоньки...

Левушка Нарышкин, которому наскучили столь важные разговоры, с величайшим трудом подавил зевоту, но судорожное движение его челюстей не ускользнуло от взора императрицы.

Она засмеялась добродушно и, шутливо грозя пальцем, сказала:

Левушка! Я отправлю тебя в детскую... Бай- баиньки хочешь?

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

В

ту же ночь, но не на берегах Финского залива, а в далекой от моря Заволжской степи, в местности, называвшейся тогда «Чернятиными хуторами», в недавно и словно волшебством из недр земных выпертом на поверхность огромном стане «армии» его нресветлого величества, государя «анпиратора» Петра Федорыча, несмотря на довольно поздний час, жизнь била еще ключом.

По степи, по дорогам и по бездорожью, к стану пугачевцев со всех сторон тянулись толпы по большей части оборванных и босоногих, но вооруженных косами, дубинами, рогатинами и даже старыми пищалями людей, ползли обозы, охранявшиеся конниками, неслись маленькие отряды дикого вида всадников. И шли сгонявшиеся для прокормления «анпираторской» армии табуны отобранного у населения крупного и мелкого скота. Слышалось тревожное мычание коров, блеяние овец, ржание коней, то звонкие, то хриплые голоса перекликавшихся людей.

В самом стане, раскинувшемся по обоим берегам речки Чернятинки, горело бесчисленное множество костров. И от этих огней, насыщавших сухой степной воздух едким дымом горящего кизяка, над станом Пугачева стояло отливавшее багровым светом зарево.

«Армия» воскресшего «анпиратора» состояла приблизительно из пятнадцати тысяч человек. Почти весь этот люд пребывал под открытым небом, расположившись у костров. Здесь и там стояли распряженные крестьянские телеги, купеческие «брички», «гитары», но попадались и старинные тяжелые рыдваны и такие же тяжелые, хотя и не столь старые, дормезы — добро, захваченное восставшими в дворянских усадьбах и купеческих хуторах. Экипажи, начиная от телег и кончая дормезами и бог весть как попавшими сюда двухколесными арбами, служили приютом для сопровождавших «армию» женщин разных народностей: кроме русских баб и девок, кроме казачек с Яика и с Дона, здесь были косоглазые киргизки с плоскими лицами, башкирки, похожие на странных зверушек калмычки, казанские татарки, чувашки, черемиски, мордвинки. Единственно общим для всей этой массы женщин была их молодость, старух среди них почти не было, если не считать нескольких десятков ведьмообразных цыганок. И не было или почти не было и девочек моложе десяти лет.

Здесь и там виднелись самого странного вида шатры из рогож и тряпья, войлочные кибитки, походные палатки. На правом берегу Чернятинки на небольшом, пологом пригорке виднелось около двух десятков убогих, приземистых, крытых камышом мазанок. Здесь помещался сам Пугачев со своей свитой.

В одной из таких мазанок, охранявшейся отрядом отлично вооруженных казаков, была «ставка его пре- светлого величества».

В этой ставке еще не легли.

«Граф Путятин», он же в недавнем прошлом каторжник Зацепа, по прозвищу «Резаны Уши», прославившийся долгими разбойничьими похождениями на южном Урале и в Сибири, а теперь считавшийся правой рукой «анпиратора», главным стратегом и начальником личного конвоя Пугачева, вел допрос новоприбывшим в стан людям. Пугачев был тут же, но только изредка вмешивался в дело. Он только что поужинал, уничтожив огромное количество поджаренных на костре кусочков сочной баранины, выпил две баклаги крепкого сладкого вина, отяжелел, осоловел, и ему захотелось поскорее уйти в клетушку, в которой его ждала сегодня только что привезенная ему в дар одним из присоседившихся к «армии» «вольных» казачьих полков молодая, пригожая, русоволосая и голубоглазая «полоняночка», то ли попавшая в руки «пугачиков» поповна, то ли не успевшая бежать в Казань дворянка.

О ней Пугачев знал только, что звали ее Груней и что у нее был шестилетний братишка. Но захватившие ее в перелеске люди, вполне справедливо рассудив, что «на кой ляд еще и щенка дворянского к батюшке-царю ташшить?!», попросту перехватили ребенку горло засапожным ножом и бросили еще трепетавший трупик в овраг.

Рассеянно вслушиваясь в ход допроса, Пугачев все вспоминал о полоняночке.

«Беленькая! — думал он,— Тельце-то холеное, сладенькое.. Одно не ладно: визжит она больно... Ты ее по-доброму, по-хорошему, за грудку щипнешь, а она вся трепыхается, будто ты ее ножом ткнул...»

Он улыбнулся пьяной и похотливой улыбкой, вспомнив другую такую «полоняночку», с которой провел прошлую ночь.

«Ничего себе была девчоночка. Гладкая. Спина пухлая, коса до пояса... Попищала, попищала сначала, а потом ничего.. Только и молила, чтоб не убивал».

Зачем убивать? Успеется...

Утром он подарил полоняночку одному из своих ближайших соратников, шестидесятилетнему, но еще крепкому старику, кряжистому Анфиму Гундосову, потерявшему свой нос то ли от руки палача, то ли от «хранцузской» болезни.

— Жалую тебя, князь Трубецкой, за твои перед моим величеством важные заслуги.. Бери, бери: пятки тебе будет чесать... А то киргизу какому, либо персюку продать можешь..

И Анфим увел из «ставки» помертвевшую от страха «полоняночку». Легонько подталкивал ее сзади, а она трусливо сгибалась и шла, шатаясь, как пьяная.

Так ты как говоришь, пан? В антилерийском деле, гришь, понимаешь? — прозвучал голос «графа Путятина».

Средних лет смуглый усатый человек, старательно выговаривая русские слова, сказал:

Артиллерийскому и инженерному делу я, пан, обучался в военном училище в городе Турине, в Италии. Аттестацию имел, на латинском языке, за печатями, равно как и аттестацию о моем, пан, служении в войсках его королевского величества, наихристианнейшего короля Франции Людовика, Пятнадцатым именуемого.

Та-ак. Значит, и на разных языках обучен? По-немецкому маракуешь?

Говорю... Но по-французски — лучше. Кроме того, морское дело изучал. Будучи в Америке два года сим делом занимался...

Город такой, что ли? Большой?

Континент целый. Новый Свет называется...

Ну, ладно. Ну его к ляду: не касаемо... Насчет морского дела тоже, поди, без надобности. Нам по морям плавать не приходится... А вот насчет антилерий- ского дела, это надо обмозговать... А как ты в Казань попал?

За участие в конфедерации. Был незаконным образом арестован и выслан, несмотря на протеста- цию_.

Из конфедератов, Значит?

Конфедерат.

Слышь, ты, величество?—обратился Зацепа к осовевшему Пугачеву.— Еще один конфедерат!

Пугачев зевнул и перекрестил по привычке рот.

Полячишка...

Пушкарное дело, грит, дюже понимает™ Опять же, энто-то самое, как его», анжинерное, мол, искусство..

Бахвалится, поди?—усомнился Пугачев.— У них, у полячишек, гонору много. Набивал, скажем, капита- иу трубку да девок приводил на ночь, ну и сам себя сейчас в капитаны производит...

Поляк, скрипнув зубами, вмешался:

Я от казанского коменданта аттестацию имею.. В аттестации сказано: Чеслав Курч, бывший капитан польских королевских войск.-

Написать все можно,— протянул, потягиваясь, Пугачев.— Но, промежду прочим, чего тебе от нашего величества понадобилось? По каким таким делам?

Хочу быть полезным... вашему царскому величеству!— выдавил из себя Курч.

Пользы-то с вашего брата, как с шелудивого козла, ни шерсти, ни молока...

Ежели ваше царское величество решит идти на Казань, то могу оказать большую помощь.

Каку таку? — вяло вымолвил Пугачев.

Живучи возле кремлевской стены, имел я случай подземный ход под стену..

Ну?

И заложил я там пороховую мину. Истративши разновременно до пятидесяти рублей серебром, устроил я, говорю, большую пороховую мину.

А толку-то что? Рази весь кремль на воздух взорвать собираешься?

Весь не весь, конечно, но за взрыв значительной части стены беру на себя полное ручательство. Образуется пролом. Доблестные войска твоего царского величества, вовремя подведенные к надлежащему месту, смогут легко проникнуть в кремль...

Коли не врешь, так правда... Да из-за чего вы, поляки, хлопочете. Ай моя Катька вам в печонку так въелась?

Пан Чеслав опять скрипнул зубами.

Пугачев услышал этот звук и засмеялся во все горло.

Допекла-таки вас супружница моя? Хо-хо-хо!

Как честный человек, положа руку на сердце, скажу: против Московского царства мы, поляки, сердца не имеем..

Болтай, болтай!..

Но любя свою родину и видя ее унижение и страшные бедствия, стремимся к обеспечению ее вольностей!

Промотали вы, паны-горлопаны, свое королевство!— смеясь, сказал Пугачев.— Пробенкетували... Народ вы какой-то больно уж драчливый.. Бывал я у вас, в Польше...

Если бы ваше царское величество только пожелали, то Москва и Польша могли бы сделаться союзниками на жизнь и смерть...

Союзниками, гришь? Варшава да с Москвою? Чудное дело. Право слово, чудное!

Польшу теснят и с запада! — продолжал Курч.— Круль прусский.

Заливает вам горячего сала за шкуру?—обрадовался Пугачев.— Его взять на то! Он немец, перец старый, всем сала за шкуру заливать любит. Австрияков вот как расчесывал. Опять же французов... Ну, да и нашим попадало по загорбку. Помню, под этим, как его... Под Куннерсдорфом...

Зацепа предостерегающе кашлянул. Пугачев поморщился, но потом продолжал в ином уже духе:

Одначе, тетки моей покойной, Лизаветы, армия этого немчуру тоже не однова причесывала разлюбез- нейшим манером. Кабы не я, то быть бы ему карачун... Но ты, пан, между прочим, полегче бы выражался-то! Нашему царскому величеству король пруцкой хоша и дальний, а все же сродственник. Опять же никто из государей на наше правое дело внимания не обратил, а он, пруцкой, цидулку-таки прислал. Любезным братцем величает!

Поляк потупился. Тогда снова вступил в разговор Зацепа, сказав:

По антиллерийскому делу, двистительно, нам польза может оказаться. Пушкарей у нас немало, да больно зря палят часто. По чему попало шпарят, а насчет дистанциев мало смотрят. Ежели ты, пан, в сам деле послужить хочешь, то так и быть, его царское величество может тебя своей милостью подарить...

А что ты думал? — откликнулся Пугачев, потягиваясь.— Пущай старается!

Послать его к Тимош... к князю Барятинскому, что ли ча?— осведомился Зацепа.

Валяй. Пущай сговариваются, как и что.. Может, и впрямь, насчет казанкова кремля что сварганят...

Сделав свирепое лицо, опять обратился к поляку:

А ты, пан, того... Смотри, говорю! Я, брат, сам с усам. Чуть что — с живого кожу сдеру, а мясо псам скормлю:

Ну, иди!

Позванные Зацепою-Путятиным часовые вывели поляка. Он был бледен, на лбу виднелись капли пота, но под лихо закрученными усами играла довольная

улыбка.

Пора бы и кончать!—вымолвил ворчливо Пугачев.— Спать чтой-то хотца...

Надо раньше энтого... сокола залетного допросить «Дружки» пишут, что, мол, внимания заслуживать

Начался допрос стоявшего до тех пор в стороне молодого белокурого человека. У него было плоское, чисто славянского типа лицо с мелкими, по-своему приятными для глаза чертами, ровно подстриженная бородка, отливавшая красниною, жиденькие усики, нос луковкой и серо-голубые глаза, смотревшие на окружающее с наивным любопытством.

Ну, парень, докладывай! По какому такому государственной важности делу решился ты потревожить его царское величество?—начал Зацепа.

Желая принести посильную пользу народам, населяющим российскую империю,— зачастил явно заученную речь белокурый,— решился я, преодолевая многие трудности и пренебрегая опасностью для живота моего, обратиться к его царскому величеству с меморией, сиречь, докладной по государственным делам запиской...

Из подьячих, что ли? — небрежно осведомился Пугачев. И покосился в ту сторону, где за не доходившей до потолка тесовой перегородкой находилась новая «полоняночка». Ему показалось, что кто-то там, за переборкой, всхлипнул.. Наморщил брови.

А ни боже мой! — запротестовал белокурый.— Мы по купечеству...

Из шкуродралов, значит? Так! Ну, докладывай!

С малых лет задумываясь о том, как бы полутче устроить все в российском государстве...

Эвона, куда махнул?!—добродушно изумился Пугачев.—С малых лет хорошо в бабки, а то в городки играть.. Ну, послухаем..

Возлюбя всяческие науки..

Поди, драли?

Стремился я к расширению моего умозрения.

А ты покороче! Что мне с твоего умозрения?

Размышляя о причинах нестроения в российском государстве, нашел я оные причины в несоответствии государственного строя с законными вожделениями самого населения, которое, будучи от природы награждено острым умом, издревле стремится к прекращению тиранских поступков своих правителей...

От Катьки да от ейных полюбовников, дисти- тельно, многие тиранства идут! — качнул головой Пугачев.— Она, немка, нашего первородного, можно сказать, сыночка и наследника свят-отеческого престолу правов лишить замышляет. Собирается, говорю, на престол-то святой какого-то своего полюбовника посадить... Но мы ей бока огладим, рога пообломаем. Мне цесаревич и то пишет. «Долго ли, мол, тятя, буду я терпеть злое тиранство маменькино и ейных полюбовников...»

Опять Зацепа предостерегающе крякнул.

Располагая неким достатком, сиречь денежными средствами, с согласия родительницы моей отправился я три года тому назад в заграничные земли, дабы изучить тамошние порядки.

Ничего хорошего там нет! — вымолвил Пугачев.— У нас лутче. Люди сытнее едят... Ну, договаривай, парень. Только поторапливай! А то мы должны еще важным делом заняться.

Он покосился на перегородку.

Изъездивши многие страны, нашел я, что наибольший порядок имеется у короля шведского в его королевстве. А почему сие? А потому, что права королевские там ограничены.

То есть, как это? — полюбопытствовал Пугачев.

Имеется у них, шведов, наподобие нашего Сената— рыксдаг, то есть представительная палата. Само население выбирает в оный рыксдаг депутатов. Коих выбирает благородное сословие, коих духовенство, а коих градское сословие, сиречь бюргеры..

Ты это к чему, парень? — воззрился Пугачев.

И король шведский не имеет права без согласия риксдага новые подати да налоги вводить, армию уменьшать или увеличивать, а буде ежели пожелает с кем войну вести, то должон предварительно о том советоваться...

Это нам плевое дело! Без совета с министрами и Катька ничего не делает...

И будучи в Штокгольме-городе, того королевства столице, узнал я от верных людей, что такое у них намерение имеется, чтобы королевской власти совсем не было».

Корольку своему, значит, перо вставить хотят? — обрадовался Пугачев.— Здорово! Пущай их!

А намерены они, шведы, чтобы заместо короля наследственного да был у них государству начальник но народному выбору и был бы его правам срок, скажем, в три или четыре года...

А потом как?

А потом население нового начальника государству выбирает...

Народишко-то? — изумился Пугачев.— Ой, парень, брешешь ты что-то! Как же это можно, чтобы народ нам кого в правители выбирал? Да где же это видано? Царь, так царь, чтобы божьего милостью.» Опять же, помазанный на царство... А как почнут выбирать, то будут только булгачить...

История нас учит, что в древности многие государства по целым столетиям без царей обходились Это республика называется...

Как это?

К примеру сказать у эллинов, сиречь древних греков, так было.

У пиндосов? Нашел кого в пример ставить?! То-то их турка и прищемил. И пищать не смеют...

Было сие также у древних римлян до кесарей!

А нам-то что от того? Мало кто с ума сходил?! — засмеялся Пугачев.— Ну их, твоих пиндосов, к ляду. Ты лутче вот что... С которого, гришь, городу?

Из города Серпухова.

Есть такой! Знаем! Бог поможет, приведем и Серпухов под нашу высокую руку... А пока что брось ты, парень.»

Что бросить?

Языком молоть. Ни к чему это! А ежели ты нашему царскому величеству служить желаешь, то бери-ка, скажем, ружье, а то хоть пику. Конька какого там дадут станишники...

Я верхом не могу! — смутился белокурый.

Свалиться боишься, что ли? Как мерзлые штаны на заборе, так ты на лошади? Ну, валяй к пехтуру!

В солдаты?

А чего нет? Вымуштруют, небось! Дело не мудрое. Не в енаралы же тебя сажать?

Я на то призвание не имею!

Какое такое призвание? В дьячки что ли мостишься? Так дьячки нашему величеству сейчас без надобности...

Я полагал, для разрешения важных государственных вопросов... Будучи знаком с иностранными порядками...

Брось! Рылом не вышел!

Пугачев поднялся и решительно сказал:

Ну, будет языки чесать, а то волдырь вскочит. Убери ты его, граф. Наш канцлер вчера мне все уши протурчал, что, мол, в походной канцелярии писарей не хватаеть. Приткни его туды.

Ваше вели...

Нишкни. Законы писать вздумал? Царь выборный да еще на срок тебе нужен? Городишь ты чушь, парень: ну тебя...

Да я_.

Уходи, пока цел! — нахмурился Пугачев.— Царя ему выборного захотелось?!

Прирезать его что ль? — осведомился равнодушно Зацепа.

Белокурый помертвел.

А хоть и веревкою удави! — ответил Пугачев, зевая и торопливо крестя рот.— Ему, сукиному сыну, царя выборного понадобилось..

Остановился. Вспомнил, что серпуховец пробрался в Чернятинский стан с письмами от разных далеких «дружков».

С Рогожского кладбища кого знаешь? — осведомился он у начавшего от смертельного испуга икать серпуховца.

Отца... отца... отца...

И сына, и святого духа! — смеясь, вымолвил Зацепа.

Отца Варнаву..

Варнаву знаешь? — удивился Пугачев.

Он... грамотку... дал!

По ошибке должно! Не думал, что ты дурак такой. Ну, черт с тобой! Ради Варнавы, душевного человека...



Гостил однова у него. Живи... Сдай его, граф, господину нашему канцлеру, пущай подметные грамотки пишет...

Выждав, когда Зацепа увел серпуховца, еле передвигавшего ногами и все еще икавшего, Пугачев направился за перегородку. Оттуда донесся его голос:

— Ну, ты, гладкая! Чего в угол забилась? У-уй, горячая какая... А сними-ка ты с меня сапоги. Так. Теперь ложись. Да не вздумай реветь, дуреха... Съем я тебя что ли. Да рубашку сними с себя!

Громоздкая деревянная кровать заскрипела под тяжестью двух тел...

ГЛАВА ПЯТАЯ

П

оздней ночью, перед самым рассветом, когда уже меркли звезды, настойчивый стук в дверь разбудил Левшина. Первым делом его было схватиться за лежавшие у изголовья пистолет и саблю.

Ваша милость! Ваша милость! — взывал из-за двери взволнованный голос Анемподиста.

Вставайте, вашскородь...— поддержал управляющего вахмистр Сорокин.— Кульер прибег...

Входи! — крикнул Левшин, спуская ноги с широкой тахты на пол. Проведшая с ним эту ночь дворовая девка, имени которой он не знал, тревожно завозилась, словно стараясь забиться вглубь тахты.

В комнату вошли Анемподист с сальной свечой в руке и совершенно уже одетый вахмистр. У Анемподиста было бледное лицо, вытаращенные глаза, и руки его так сильно тряслись, что он чуть не уронил подсвечник, ставя его на стол. Сорокин был совершенно спокоен с виду, только его седые усы топорщились, это было признаком того, что старый солдат чувствует запах пороха в воздухе.

Мать пресвятая Богородица... Иисусе сладчайший.. Помяни, господи, царя Давида...

Не лотошить! — оборвал Анемподиста Левшин.— Говори ты, Сорокин, в чем дело? Лихачева разбудили?

Одеваются... Сейчас придут. Да вы, вашскородь, не извольте тревожиться... Время еще есть. Это он, Анемподист, зубами дробь барабанную выколачивает так, зря! — с усмешкой заметил вахмистр.— Но как нришедши разные новости, то я счел за лутчее потревожить вашескородие..

Девка, кутавшаяся в покрывало, как мышь, сползла с тахты и беззвучно скользнула в дверь. Под окном звонко крикнула какая-то пичуга. Со двора донеслось негромкое ржание коня. Залаяла и оборвалась дворовая собака.

Людей поднял?

Готовы. Лошади в порядке... Да время, говорю, еще есть...

Доклад Сорокина и Анемподиста не занял и получаса. Во-первых, от полковника Михельсона, непосредственного начальника Левшина, прискакал гусар-гонец со словесным поручением Левшину бросить все и попытаться разогнать огромную шайку пугачевцев, которая, по-видимому, собирается перекинуться на правый берег Волги, а покуда занимает село Питиримово, и справившись с этой шайкой или хотя бы только напугав ее, идти на соединение с главным отрядом Михельсона. Относительно шайки, занявшей Питиримово, сообщалось, что в ней есть до тысячи человек, из которых до двух сотен конников, больше башкир, вооруженных копьями и луками. «Головку» шайки составляло человек сто, вооруженных старыми пищалями и охотничьими ружьями и собранных беглым каторжником, бывшим сержантом Васькой Лбовым, который теперь именовал себя «его царского величества» енарал-аншефом графом Досекиным, а при случае выдавал себя и за «анпи- ратора».

Старый знакомый!—усмехнулся Левшин—Живуч, канальон этакий! Ну, да ладно! Повадился кувшин по воду ходить».

Одначе, вашескородие, при Ваське антилерия имеется! — продолжал Сорокин.— Две пушчонки с собой таскают. Одна — мортирка махонька, так, больше ворон пугать, а другая — полевое орудие. Из мортирки они больше камнями да гвоздями шпарят при надобности, вреды большой не бывает. А что касаемо полевого орудия, то снарядов у них штук пятьдесят,больше не наберется... А пушками командует киргиз один, Сафетом зовут. Кривой на один глаз...

Окривеет и на другой! — пробормотал Левшин, соображая, как надлежит действовать.

Ежели, вашескородие, да не удастся нам их расчесать теперь же, то дней через пять наберется там и все три тысячи. Сброд всякий идет. Дезертиры, что по кустам да буеракам хоронятся, тоже соблазняются...

Посмотрим. Ну, дальше!

Теперь настала очередь Анемподиста. Его новость была того же рода: стоящее всего в пятидесяти верстах от Кургановки большое торговое село Покровское занято другой шайкой пугачевцев, насчитывающей до двух тысяч человек. Эта шайка только что перебросилась в Покровское из Безводного, где пробыла три или четыре дня. Сами же безводновцы, присоединившись к пугачевцам после того, как их село было пугачевцами почти дочиста разграблено, подбили мятежников идти на Покровское, соблазняя возможностью здорово поживиться. Теперь Покровское уже ограблено, барская усадьба сожжена, скот или угнан в Чернятин- ские хутора для прокормления «царской» армии, или перерезан и съеден. Шайка еще не решила, куда податься, но покровцы и безводновцы подбивают ее идти на Кургановку: и усадьба, и село пошарпать можно.

Беспременно придут сюды! — твердил растерянно старик управляющий.— Наш же крепостной, сучий сын, бывший буфетчик Назарка, треклятая его душа, постарается... Его за пьянство да воровство приказано было без очереди сдать в солдаты, да он разломал клеть, в которую был посажен до отправки в город, и сбежал пять месяцев тому назад. А теперь объявился в Покровском и бахвалится: я, дескать, сам скоро князем стану, а Кургановку по ветру пущу!

65

У него здесь дружков много! — продолжал Анемподист.— Род их большой. Зятья да кумовья, да

3 Пугачев-победитель



шурины, да двоюродные братья. Иные уже бахвалились: придет, мол Назарка, господ изведет, добро их поделит, а будет Курганское вольным селом. Ни тебе барщины, ни тебе оброка, ни податей. Живи, как хотца...

Несмотря на то, что Анемподистом каждую ночь выставлялись по дорогам караулы из хозяйственных мужиков, за эту ночь уже сбежали к Назарке три парня и одна девка.

Отец Сергий тоже сбежал! — вставил Сорокин.

Куда? В пугачевцы?

Нет,— заторопился Анемподист,— куды ему — в пугачевцы! Он робкий. С робости и побег... У него в Старопавловске братан в дьяконах.. К братану..

Бегут крысы с тонущего корабля! — пробормотал Левшин.— Ну, черт с ними. Не до них!

Вошел уже успевший одеться, но еще полусонный Лихачев. Спросил, потягиваясь:

В поход?

Посмотрим! — ответил рассеянно Левшин, покусывая кончик черного уса и морща лоб.

Подзакусить бы не мешало! Успеем что ли, Костя?

Успеем. Распорядись..

Покуда слуги накрывали стол для завтрака, Левшин еще раз прошел по всему старому дому князей Кургановых. Дом был полон жизни, но почему-то казался огромным гробом. Дворовые шмыгали по покинутым господами покоям с испуганными и озабоченными лицами. Какая-то однорукая старуха отбивала поклоны перед большой, старинного письма иконой Казанской Божьей матери, стоявшей в опочивальне господ. Теплилась «неугасимая» лампадка. Блуждали по потемневшей живописи лучи трепетного света лампадки. А в окна уже глядела разгоравшаяся заря.

Левшин прошел в библиотеку. Это была средней величины комната, по стенам которой стояли тяжелые, неуклюжие, работы домашнего столяра, дубовые шкафы, набитые книгами, почти сплошь французскими. «Кому это теперь нужно? — мелькнула мысль.— Здорово гореть будет...»

В горнице молодого Курганова Левшин увидел висевшую над мягким диваном на стене кривую турецкую саблю с эфесом, убранным сплошь бирюзой. В полувыдвинутом ящике стола виднелась ручка двухствольного пистолета.

— Трусы! — пробормотал Левшин.—Даже оружие позабыли!

Снял со стены саблю, забрал пистолет: не оставлять же оружие сволочи.

Он вышел на балкон, присел и задумался, представив себе карту всей округи. Стал чертить пальцем по пыльной поверхности тяжелого стола: здесь Курганов- ка, рядом село Курганское, слева Волга-матушка, широкая река. На берегу Волги—Питиримово, и там— пугачевцы. Так. Справа Покровское, еще правее Безводное, за Безводным почти безлюдная степь: только разбросанные там и сям хутора и далеко в степи Чер- нятины хутора — старое раскольничье гнездо. И там — «армия» его пресветлого величества, нелепое чудовище с крошечной, почти без мозга головой, с уродливым, раздувшимся непомерно телом, которое все состоит из одного прожорливого брюха да десятков, может быть, сотен способных бесконечно вытягиваться щупалец.

Мелькнуло в воображении виденное где-то, когда- то, должно быть еще в Шляхетском Корпусе, старинное изображение спрута или осьминога, морского чудовища. Выплывшее из недр морских отвратительное чудовище своими щупальцами охватило стройное двухмачтовое судно, из люков которого беспомощно глядят пушки, на мачтах еще держатся реи с распущенными парусами, на флагштоке весело развевается пестрый вымпел. И спрут втягивает осужденное на гибель судно в морскую бездну...

з*

Упрямо тряхнул головой, отгоняя от себя это видение, и опять принялся соображать, что делать.

67



— Эх, далеко уже вытянулись щупальцы пугачевского осьминога. Одно дотянулось своим концом до Питиримова, пытается переползти за Волгу. Другое тянется сюда, к Кургановке.

Ума в крошечной голове у спрута мало. Звериной хитрости хоть отбавляй. Пугачевцы, пользуясь тем, что правительство, слишком долго не обращавшее внимания на движение на Яике, прозевало и не успело произвести сосредоточения войск, раскидывают щупальцы по всем направлениям. С их помощью они нащупывают удобное место, чтобы перетащить брюхатое тело на ту сторону Волги. Последнее время чудовище явно тревожится: почти весь левый берег Волги уже ими обглодан. А брюхо требует еды. Если до зимы не удастся перебраться на правый берег, оно само собой развалится от бескормицы. Зимы ему не пережить...

Михельсон требует разгромить или хотя бы пугнуть шайку, добравшуюся до Питиримова. Ой, надо! В первую голову надо. Место деликатное.» Но как же быть с Кургановским? Если бы не Питиримово, то можно бы сразу броситься на Покровское: шайка, конечно, большая, но рыхлая. Налетев на нее, можно расколотить. Не в первый раз... Назарки в роли «енаралов» немного стоят.

Однако, если заняться Покровским, то есть спасением Кургановского, то за это время в Питиримове и впрямь соберется тысячи две. С ними тогда уже не управишься.

Эх, хоть бы две-три сотни людей, на которых можно положиться! Вот таких, как Сорокин! Но где их взять? Одни ползут в стан Пугачева, другие расползаются, как тараканы из горящей избы, даже не помышляя о сопротивлении. Что за народ такой треклятый?!

Думы Левшина были прерваны Анемподистом, лично пришедшим доложить, что завтрак подан.

Войдя в столовую, Левшин увидел, что Лихачев с юношеским аппетитом уплетает какую-то горячую снедь. На столе стояла пузатая темная скляница.

Токайское! — сказал Лихачев, прожевывая кусок сочного гусиного мяса.— Налить, что ли?

Час спустя маленький отряд Левшина собирался покинуть кургановскую усадьбу. Почти все население усадьбы высыпало на двор. Мальчишки лихо гарцевали верхом на палочках, изображая то ли гусар, то ли казаков. Девчонки шныряли стайками. Дворовые толпились кучками, тупо глазея на коней. Дворовые девки теснились к гусарам и всучивали им подарки, но большей части из съестного.

Анемподист, бледный, еле волочивший ноги, растерянно покрикивал на дворовых, отдавая ненужные распоряжения, а потом бормотал:

Помяни, гос-споди, царя Давида и все кротость его! Пресвятая Богородица, спаси и защити!

Подошел к собиравшемуся уже вскочить на свою белую полукровку ротмистру.

Ва-ша милость..

Ну?

А мы как же?

Левшин угрюмо пожал плечами.

Ведь сожгут, окаянные!

Левшин молчал. По морщинистому лицу старика покатились слезы.

Жили-жили и, вот, на поди... Что ж это такое?

Помолчав несколько секунд, вопросительно шепнул:

Ай убечь и мне? Ведь отбиваться нечем! А они не посмотрят. Им что? Уж и теперь которые побойчее :)убы показывают, господ, мол, больше не будет, а господских псов и удавить можно! Это я-то в псы попал на старости лет!

Прикажи арапниками драть!

Да кто драть-то станет, батюшка?! Да и к чему? Только пуще того злобиться будут...

Поступай, как знаешь, старик! — смягчился Левшин.— А я и рад бы помочь, да_. Молись богу, старик!

Бог-то далеко, ваша милость! А Пугач близехонек. А, главное, господ нету. Были бы господа—знали бы, что делать. А мы как овцы без пастуха... Ну, дела!

Левшин вдел ногу в стремя. Белая кобыла плясала на тонких, изящных ногах, распустив пушистый хвост, и когда ротмистр уселся в седло, прянула и поскакала к распахнутым настежь воротам.

Гусары потянулись следом за командиром, по двое вряд Какая-то шустрая босоногая бабенка подлетела стрелой к рябому гусару Митрохину и, сверкнув белыми зубами, сунула ему сверточек.

Пирожка на дорожку, Ванюшенька! Не поминайте лихом!

И, застыдившись, юркнула куда-то.

Выехав со двора, Левшин придержал свою кобылу и стал пропускать гусар мимо себя, оглядывая их зорким взглядом умеющего держать людей в руках командира.

В хвосте ехали вместе: Юрий Николаевич Лихачев на горбоносом киргизе, оседланном по-казацки, за ним его дядька Игнат, худенький старичок, сидевший на лошади, как кот на заборе, казачок Петька, пятнадцатилетний парнишка, привязанный к своему барину, как собачонка, и еще какой-то незнакомый Левшину новый казачок — белокурый, румяный и голубоглазый, испуганно хватавшийся белыми руками за луку и пре- смешно болтавшийся в седле.

Откуда этот мальчонка у тебя появился?— спросил Левшин у приятеля.

Легкая краска проступила на щеках Лихачева.

Тут, друг ты мой, вышла такая странная история...

Да это не мальчонка, а девка!—изумился Левшин.

Ксюша... привязалась» По совести, я ее отговаривал. Но она говорит: «Тогда я удавлюсь...»

Левшин пожал плечами.

Глупо, братец ты мой! Сами на волоске висим...



Знаю, что глупо. Но, ах, ежели бы ты знал, какие тонкие чувствования у сей девицы! Никто не сказал бы, не подумал бы, что она из подлого звания, простая дворовая.. Она даже по-французски кое-что говорит!

Очень ей это нужно?! — фыркнул ротмистр.— Но ведь ты, дружище, похищаешь чужую собственность. По закону™

Какие теперь еще законы?! — улыбнулся молодой человек.— Кроме того, крепостные Кургановых разбегаются и сами. Одной девкой больше, одной меньше — не все ли равно? Ну, а я, конечно, при первой возможности выкуплю Ксюшу. С Кургановыми мы в приятельских отношениях...

Левшин пожал плечами.

Твое дело, коли так... Ты ведь волонтер. Добровольно присоединился к моему отряду. Волен поступать, как хочется. Я же со своей стороны могу сказать одно: взял обузу!

Вовсе нет! — возразил Лихачев.— Что за обуза, подумаешь?! Вожу Ж6 «Я с собой Игната и Петьку! Разве они мешают? А Ксюша через два-три дня будет не хуже Петьки на коне держаться™ Я ей обещал показать, как саблей рубиться надо и как стрелять из пистолета. Она такая понятливая... Может, даже пользу принесет.

Единственное пополнение моего отряда! — с горечью вымолвил ротмистр.— Прибавилось! Переряженная девка!



ГЛАВА ШЕСТАЯ

Е

катерине не спалось в теплую летнюю ночь. Только что задремала в своей опочивальне, и вдруг словно что-то взметнулось в груди и оборвалось, и упало.

Открыла глаза. Приподнялась на постели. Огляделась. Опочивальня императрицы была слабо освещена горевшей в углу, под розовой крышкой, лампадкой венецианской работы из цветного, в три слоя, с насечкой золотом, стекла. Отблески — алые, фиолетовые, синеватые, золотистые — ложились на старые гобелены стен, на лепной потолок, на паркетный пол. Из соседней комнатки чуть слышно доносился легкий храп повсюду сопровождавшей императрицу ее доверенной наперсницы Мавры Саввишны Перекусихиной, спавшей легким и чутким сном сторожащей свою госпожу собаки.

— Как все это., странно!-^прошептала Екатерина— И чего я так волнуюсь сегодня?! Надо взять себя в руки и... и заставить себя заснуть: завтра много работы с самого утра.

Мелькнула смешливая мысль: «Маркиз де Пугачефф.. Любезный кузен его величества короля прусского. А, может быть, и других королей. Например, шведского. А то, чего доброго, и моего благородного друга, императора Иосифа...

Бурбон, тот, конечно не унизится до того, чтобы титуловать беглого казака, схваченного за воровство, своим кузеном. Но при случае будет очень не прочь оказать Емельке посильную помощь. Как им не стыдно? Неужели они не понимают, что значит все это?

Они хотят утопить Россию в ложке воды_. Но ведь Россию уже не вычеркнешь из жизни. Русский народ уже не загонишь в заволжские степи, как мечтал Генрих IV, как пытался сделать Карл XII. Русское племя уже пустило глубокие корни в Европе. Если эти господа вздумают выкорчевать эти русские корни из европейской почвы, то со всей Европой может случиться то, что недавно случилось с Лиссабоном: землетрясение, от которого обвалятся и самые старые каменные гнезд а..

Стало душно. Императрица нетерпеливо откинула легкое атласное одеяло, опустила ноги, нащупала стоявшие у кровати легкие меховые туфли, набросила на плечи шелковый шушун и принялась ходить по комнате из угла, где стояла кровать, к большому, закрытому тяжелыми штофными занавесями окну, оттуда — к углу, где на малахитовом столике стояла старая, строгановского письма родовая икона Романовых — богоматерь с младенцем Иисусом в золотой, осыпанной жемчугом, бирюзой, рубинами и алмазами, ризе. Оттуда—опять к кровати, и опять к окну. «Что делать? Как поступать? — думала она.— Как бороться с этой язвой, расползающейся по телу России?»

Вспомнила, как недавно ей пришла в голову мысль самой стать во главе отборных частей гвардии, двинуться на восток, увлекая всех своим примером, и раздавить переползающую с места на место ядовитую гадину. Так поступил бы Петр Первый, тот, который, не задумываясь, собственноручно рубил упрямые головы мятежным стрельцам.

Но этот план не был осуществлен. Граф Панин, тогдашний канцлер, и Левушка Нарышкин, и Григорий Александрович Потемкин — все высказались против него. Прежде всего, выступление самой императрицы в поход против поднявшего голытьбу беглого острожника могло быть истолковано в том смысле, что движение сделалось слишком опасным. Во-вторых, нельзя покидать столицу, уводя из нее лучшие части гарнизона. И в-третьих...

О, господи, сколько доводов нашлось против этого проекта!

А вот теперь тот же Загорянский говорит, что скрывать от себя опасность не приходится. Зараза уже переползает с левого берега Волги на правый, змеиный яд начинает действовать и на другие части великой империи. На Дону и на Хопре не благополучно. В Астрахани был, правда, сейчас же подавленный, погром. Возле Киева появились две шайки разбойников, действующие от имени все того же «анпиратора».

В Иностранной Коллегии и в Военной плохие сведения из-за границы: Турция, так недавно подписавшая мирный договор в Кучук-Кайнарджи, лихорадочно готовится к новой войне. Румянцев пишет, что находящуюся за Дунаем армию надо не ослаблять отзывом частей для борьбы с Пугачевым, а усиливать на случай возобновления военных действий. Польша вот-вот загорится.

Остановилась у окна, откинула занавеси, глянула. Увидела на море разноцветные огни судовых фонарей. Подумала: «Ну, на моряков, кажется, можно положиться. Эти не выдадут..»

И тотчас же нахмурилась: вспомнила секретный доклад адмирала Черемисова о том, что «подметные» письма пугачевских посланцев проникают и во флот. А в этих подметных письмах «анпиратор» обещает матросам «ослобонить» от «чижолой» службы на судах и распустить всех по домам. У какого-то полуграмотного канонира с фрегата «Гангут» при обыске обнаружили листок, на котором канонир записал, что «одна надежда на его царское величество, потому нам, российским людям, морское дело не любо, держать военный флот ни к чему, только людей муштровкой, да на смерть запарывают линьками, а кормят червивой солониной, да такими сухарями, в которых песку больше, чем муки».

...Зараза. Зараза ползет и туда.

А ведь такие «подметные» письма и такие записи о ненужности военного флота, это только проявление мнения народного. Действительно, кто же у нас любит море и морское дело? Еще когда Петр заводил свой крошечный флот, везде и всюду ворчали, что это одно баловство. Пустая затея!

Тихо отошла от окна, уселась на край ложа и опять задумалась.

..То, что происходит сейчас, родилось из прошлого. Корни надо искать в прошлом. Где же эти корни?

Крепостное право. Огромные расходы на армию и флот. Тяжесть военной службы. Плохой состав властей. Отвратительный суд Общее невежество. Дикие нравы. И еще, и еще, и еще.

Все это унаследовано от прошлого. Все это в свое время родилось из той же русской почвы Рождено самой историей. Старые язвы, с которыми сразу не справишься. Словно в часовом механизме, одно колесико цепляется за другое, один рычажок толкает другой. Власть плоха, потому что людей нет. Прежде всего в огромной стране с десятками миллионов населения не хватает образованных людей. Не из кого выбирать. Чтобы улучшить состав власти, есть единственный путь: создать учебные заведения и через них провести тысячи и тысячи детей. Но на это нужны огромные средства. Крепостное право — великое зло. По ведь по существу помещики заменяют отчасти правительственную власть. Это те же чиновники, отвечающие перед государством за крестьян. Освободишь крестьян — надо заменить помещиков чиновниками, и | рудно сказать, будет ли это лучше. Вон казенные крестьяне стонут. По их словам, быть за помещиками лучше, чем быть за казною.

Непомерно тяжела военная служба. Берут в армию смолоду, а держат чуть не до старости. Так! Но ведь в стране, раскинувшейся на такое огромное пространство и имеющей такое пестрое население, солдатская

* у 1

ПУГАЧЕВ-ПОБЕДИТЕЛЬ

служба поневоле должна быть долга. Каждый год в армию вливаются тысячи и десятки тысяч рекрутов, которых надо обломать. Тысячи и тысячи рекрутов русского языка даже не понимают. А где же набрать офицеров, которые понимали бы их язык? И что это была бы за армия, если бы для командования приходилось применять сто различных языков. Срок службы непомерно долог? Да. Но чтобы сократить этот срок, надо отпустить старых служивых, надо лишить армию самой лучшей ее части, и это в такое тревожное время, когда на карту поставлена, быть может, самая жизнь России!

От страны требуется большое, может даже крайнее напряжение сил, чтобы завоевать себе право на лучшее будущее. Но как заставить население пойти на это напряжение? Возможно ли убедить всех, что необходимы жертвы? Как убедить такое пестрое разноплеменное, разноязычное, разноверное население в необходимости, в неизбежности жертв? А не заставишь это население повиноваться силой, империя развалится на составные части. И то же самое население будет обречено на ужасающие бедствия.

Императрица подняла голову «Ну, нет! Покуда жива, до этого не допущу. Буду бороться! — Посмотрела на стоящие рядом, на малахитовом с бронзой столике малахитовые же часы.—Однако, как поздно! Скоро и утро. А я еще и глаз не сомкнула. Спать, спать, спать!»

Улеглась, не снимая шушуна. Лежала на спине и старалась ни о чем не думать, чтобы поскорее заснуть. Но это не удавалось

„Сверженный и убитый Петр III возродился в образе пьяного конокрада, острожного жителя, Емельки. Ну, хорошо. А что было бы, если бы не было трагедии в Ропше?

Что было бы? А вот что...

Если бы дело ограничилось простым отречением Петра от прав на престол, возник бы вопрос, что с ним

делать: держать ли в заключении или отпустить в его излюбленную Голштинию. Предположим, что он отпущен. Само собой разумеется, там за него сейчас бы ухватился лукавец Фридрих. Они заявили бы, что отречение является вынужденным, а потому и не действительно: Фридрих дал бы средства, дал бы людей. И вот через год, через два Петр III, настоящий Петр III пошел бы на Россию. Междоусобная война из-за права на престол. Разруха России. Торжество ее смертельных врагов. Страдания для всего русского народа..

Нет, выпустить Петра было нельзя.

Но если нельзя выпустить, значит, надо держать в заключении. Император в заключении. Император в тюрьме, император — страдалец. Сколько Мировичей, сколько отважных честолюбцев, готовых рискнуть головой, нашлось бы тогда, чтобы спасти заключенного и вернуть ему корону!

Ну и вот Петр III умер. А теперь — воскрес. Бродит но заволжским степям. Как вампир, пьет человеческую кровь. Это — рок..

Но Петр — это не больше, как простой предлог. Не было бы Петра, был бы Иоанн Антонович. А то нашлось бы и еще другое. Выплыл бы какой-нибудь таинственный сын от брака Елизаветы с Разумовским или от связи с Шуваловым. Нашелся бы какой-нибудь сказочный внук Алексея Петровича. Словом, предлог был бы изобретен.

Емелька — раскольник. За его спиной стоят раскольники. Что такое раскол? Легко рассуждать женевцу Руссо, что государство не должно вмешиваться в воп- |юсы, касающиеся религии. Легко проповедовать полную и безграничную свободу совести. Но ведь и в основу Великого Раскола легли стремления не только духовные, но и политические. За Аввакумом, фанатиком п галлюцинатом, стоят буйные и своевольные стрельцы, а сбоку воровские казаки, и вся голытьба кабацкая, и вся вольница, и весь люд темный. И был тогда тот же нынешний Емелька, только именовался он Стенькой...

Теперь горько жалуются на тягости, вызванные войной с турками. Многие говорят, что и самой войны не надо было. Зачем, дескать, воевать? Разве у нас самих земли мало? «О, глупые люди! Да чего стоит эта русская земля, пока не в наших руках берег моря? Россия не будет в безопасности до тех пор, пока ей не будет принадлежать Крым, это злобное осиное гнездо, и пока не станет нашим Кавказ». Но где же глупцам понять, что, расширяя наши владения, мы этим самым отнюдь не расширяем нашу оборонительную линию, а наоборот, сокращаем ее? Если бы нам удалось завладеть Константинополем и Дарданеллами, то не пришлось бы уже приносить столько жертв для нашей защиты.

Мысли императрицы унеслись далеко на юг. Она замечталась.

...Емелька разбит под Казанью, бежит. Михельсон гонит его от сильно пострадавшего, но все же уцелевшего города. Емелька пытается проскользнуть на Дон, но дорога ему преграждена. Злое чудовище бунта загнано снова на то самое место, которое оно разорило. Пожар возвращается туда, где все, что только могло гореть, им уже выжжено. Таким образом, Пугачев уже не может прокормить свои орды. Голодая, мятежники начинают разбегаться. Армия «анпирато- ра» расползается. Все уже и уже делается занятый пугачевцами край, все труднее положение главарей, все меньше могут они полагаться на примкнувшую к ним буйную чернь. И вот наступает время, когда сами же выдвинувшие Емельку казаки-раскольники, видя, что игра проиграна и что наступает страшный час расплаты, ищут спасения в выдаче самозванца. Сами они вяжут «Петра Федоровича» и его главных помощников и сдают их властям. Пугачев посажен в железную клетку и под сильным конвоем доставлен в Москву, в ту самую Москву, куда он собирался, чтобы «воссесть на престол». Там он предан суду, и суд приговаривает его к смертной казни.

На красивом лице императрицы появилось жесткое выражение. Пушистые брови угрюмо сдвинулись.

Пугачев казнен. Преданы казни или бежали, кто куда,— важнейшие из мятежников. А что дальше?

На устах дремлющей императрицы появилась легкая лукавая улыбка.

...Объявит ли любезный Фридрих, король прусский, придворный траур по случаю неожиданной смерти своего дорогого «кузена»?

Мелькнула улыбка и исчезла.

...Мятеж подавлен. Порядок восстановлен. Гнезда мятежников по Яику уничтожены. Провинившиеся казаки выселены на Терек и Кубань: пусть там воюют с горскими татарами, если не хотели жить мирно-

Затем—стране нужен отдых. Пусть Русь набирается сил. Силы эти скоро опять понадобятся: с Турцией надо справиться. Надо заселить Крым русскими, на месте древнего Херсонеса Таврического воздвигнуть новый город, новый Херсонес. Или нет, не Херсонес, пусть воздвигнется оплот державы Российской на Черном море и имя ему будет Севастополь, град славы

Дальше и дальше летят мечты императрицы.

...Отдохнувшая, пополненная, вновь обученная и всем необходимым снабженная русская армия снова переходит через Дунай. Выстроенная в Севастополе и в устье Нуга российская флотилия доминирует над Черным морем и препятствует подвозу съестных припасов с Кавказа и из Малой Азии морским путем в Константинополь Сербия и Болгария поднимаются против своих поработителей, турок. Балтийский флот, проплыв вокруг Европы, появляется у входа в Дарданеллы. Турецкие крепости падают одна за другой. И вот, наступает вожделенный момент, когда русская армия подходит к самому Константинополю. Царь-град достается России.

Дальше и дальше летит мечта императрицы.



...В Константинополе стоит царский трон. На этом троне русский император Византии.

...Да, но кто же будет этим императором?

Цесаревич Павел Петрович только что женился. Его молодая жена прелестна как ангел. У них будут дети. Первенец, разумеется, станет со временем императором Всероссийским. Мы назовем его Александром. Император Александр Первый... Второму дадим имя Константина. Он будет первым русским императором Византии. В состав новой империи можно будет включить Болгарию, Сербию, Грецию...

Две империи будут соединены теснейшими узами и по существу будут образовывать одно целое-

Мечты принесли императрице то, чего не давало напряжение воли: успокоение. С ним вместе пришел и желанный сон.

Она заснула и во сне улыбалась светлой улыбкой...

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Н

ад Волгой проплывала ночь.

За день значительная часть большого села Питиримово, расположенного на левом берегу Волги и заселенного казенными крестьянами, была уничтожена пожаром. Пожар начался в избе, в которой бражничали пугачевцы, празднуя свадьбу своего «енарала» — беглого сержанта Васьки Лбова с какою- то приглянувшейся ему питиримовской молодкой. У молодки, правда, был муж, а Васька Лбов таскал с собой целый десяток жен, с которыми он венчался за предшествующие недели. Но мужа молодки сам Васька заколол, и с ее стороны препятствий к браку не было. Что же касается многоженства Васьки, то до смерти напуганный попик, отец Симеон, не осмелился и заикнуться. Было приказано перевенчать, и он торопился отправить обряд. И был счастлив и доволен, когда Васька в награду швырнул ему медную нолтину.

Было это утром, а около полудня та изба, в клети которой спали молодые, занялась. Мертвецки пьяные «дружки» прозевали начало пожара. Стали выползать из избы, когда загорелась уже ветхая тесовая крыша. Еле удалось вытащить «молодых». Тушить пожар было некому, ибо половина обитателей была не меньше пьяна, чем сами «дружки» перевенчавшегося двадцатым или тридцатым браком «енарала-аншефа» графа До- скина. И огонь пошел по селу. Пламя разгулялось. Словно корова языком слизнула добрую треть села. Оставшиеся без крова обитатели разместились по избам шабров да дружков и расположились временным станом на большой площади, перед пощаженной огнем церквушкой. Там же, на площади, был и стан занявшей село шайки пугачевцев, которая теперь смешалась с погорельцами и с прибывшими в село со всех сторон новыми охотниками послужить «его светлому царскому величеству».

Ваське Лбову, которому пожаром порядочно опалило один бок, было не до забот о сохранении порядка в стане. Его правая рука, Сенька по прозвищу Сопля, тоже беглый солдат, бывший барабанщик, теперь именовавший себя «полковником Зарубаевым», надорвал себе голос, пытаясь убедить «христолюбивое воинство» держать ухо востро, памятуя возможность появления страшного для пугачевцев Михельсона или даже самого генерала Фреймана, но его уговоры в одно ухо впускались, в другое выпускались, ибо добрые люди отлично знали, что до «немчуры» Михельсона по меньшей мере верст двести, а Фрейман и того дальше. «Катькино солдатье» из-за Волги их не страшило, ибо переплывавшие с той стороны на левый берег Волги «дружки» в один голос твердили, что на правом берегу, не считая «нехвалидных» команд, вооруженных почти сплошь одними тесаками, солдат еще нет. А, главное, на чем им переправиться? Ведь «дружки» увели с того берега почти все лодки.

Побившись с предававшимися буйному веселью сотоварищами, Сенька Сопля махнул на все рукой и решил, что ему не мешает последовать примеру «енарала Доскина», то есть обзавестись новой подругой жизни, благо из двух баб, которых он таскал с собой, одна сбежала, а другая так обгорела на пожаре, что отдала богу свою бабью душу и теперь валялась уже распухшим и почерневшим трупом за селом в овражке, куда питиримовцы стащили уже десятка два покойников. Хоронить некогда. Потом...

Васька Лбов был любителем слышать «Исайя, ликуй», а Сенька Сопля находил, что это чистые пустяки.

Одна возня... Поэтому он просто выглядел среди пити- римовских девок какую-то Гашку или Анютку, сгреб ее и, хотя она ревела белугой и упиралась, уволок в первую попавшуюся избу. Перепуганных хозяев он выгнал и заперся со своей продолжавшей реветь Гашкой или Анюткой. Правда, на всякий случай он выставил у дверей своего брачного чертога оборванных парней, вооруженных заржавелыми драгунскими палашами. Пообещал им по два штофа водки и намекнул, что может быть Гашка или Анютка перейдет в их собственность после того, как он, их полковник, побалуется с ней.

Все-таки пугачевцы выставили на дорогах к селу ночные дозоры или заставы. Для этого были назначены вооруженные кольями мужики. Им был отдан приказ: «Не спать, не дремать, за порядком доглядать. Прохожего и проезжего задерживать и под крепким караулом доставлять для опроса по начальству. А в случае чего — подымать Tpeeoiy».

Одна такая застава из десятка вооруженных кольями и сильно подпивших оборванцев держалась на расстоянии версты от села, где на небольшом пригорке стояло пять или шесть «ветряков», то есть мельниц

Разумеется, сидеть на заставе было скучно, и потому дозорные или разбрелись или, нахлебавшись водки, уснули сном праведных. В конце концов, бодрствующими оказались только какой-то сероглазый паренек, на лице которого раз и навсегда застыло выражение растерянности, да пожилой мужик, обмотавший разбитую в драке с питиримовцами голову грязной тряпкой. Оба сидели у медленно дотлевавшего костра, и пожилой мужик, которого била лихорадка, поучал паренька, ведя с ним беседу.

Так ты, дядя, гришь, не привелось видать государя-то?— допытывался паренек.

Не положу греха на душу: не довелось! Не сподобил господь по пьяному делу.

Разе бог-то пьет водку? — усомнился парень.

Ну и дурак же ты, Федька! — засмеялся оборванец.— Бог-то, конечно, не пьет. Ему не полагается. А я-то зашибаю здорово. По моему пьяному делу все и вышло.

Проходила три месяца тому назад армия царская скрозь нашу деревню. И сам батюшка Петр Федорыч, анпиратор. Все честь честью, как полагается... Ну, а мы, дуроломы, на радостях разбили кабак откупщицкий, да и нахлестались. Братан мой — так даже до смерта Одно слово: от водки у него середка выгорела. А я около того. Да свалился, значит, головой в канаву да двое суток и пролежал колодой. Проснусь, этта, чувствую — горит в животе. Водка, значит, загорелась... Ну, а пожар водой заливать надо. Оно, конечно, лутче, ежели квасом плеснуть на его-то.- Ну, где его, квас-то, в канаве сыщешь. А вода — тут: лужица. Вот, доползу до канавы да и тяну воду губами.. А потом отползу да опять распластаюсь... Да так-то двое суток. А за то время его царское величество с енаралами да адмиралами и побывал у нас. Деркву удостоил посещением. Вот вошел да прямо в алтарь. А там пристол, конечно. Как полагается. А он, батюшка, и говорит: «Эх, давно чтой-то не сидел я на пристоле моих предков! Ну, сел на пристоле, посидел. Потом, попа рублевиком наградил. Запиши, грит, в книгах, что, мол, в сем деревенском храме благоверный анпиратор сидел на пристоле и все такое. Честь честью...»

А которые говорят, и вовсе он не анпиратор, а будто беглый казак, Емелька Пугач.

Говорить все можно! Не воспришшаетца.. А только ты бы, Федька, поосторожнее. По младости лет, не следовало бы...

Да я что же, дяденька? — смутился паренек.— Люди ложь, и я тож._ А мне разве не все одно? Я никому не противный...

В это время что-то с быстротой молнии мелькнуло в воздухе, раздался шипящий свист прорезывающего воздух клинка, потом странный хруст. Сидевший перед костром оборванец дернулся и тихо свалился лицом в огонь.

- Дя„.

Чьи-то железные пальцы словно клещами впились в горло белокурого мальчугана, и перехватили дыхание. Выпучившимися и налившимися кровью глазами он смутно увидел словно из-под земли выросшие фигуры солдат в расшитых шнурами гусарских мундирах. Что-то взвивалось в воздухе и падало на шеи лежавших около костра дозорных. И больше Федька ничего не видел, сжимавшие тонкую шею железные пальцы задавили его, как курчонка.

Застава была уничтожена. Путь к Питиримову оказался свободным. Отряд гусар Левшина, незаметно подкравшийся к холму, пошел на село. У догоравшего костра осталось шесть медленно остывавших трупов.

Перед рассветом словно гром грянул над площадью Питиримова. «Бей, руби!» — громкий крик пронесся над толпой. Послышался словно волчий вой, топот лошадиных копыт, треск пистолетных выстрелов.

Раньше, чем несшийся курц-галопом на площадь отряд успел врезаться в толпу, вся эта толпа пришла в движение. Люди с воплем срывались со своих мест и сослепу неслись, куда глаза глядят, сбивая друг друга, заваливая своими телами огни костров, затаптывая упавших. Погорельцы, державшиеся ближе к церкви, ринулись на ту часть площади, где ночевали пугачевцы и где стояли их два орудия — мортира и легкая полевая пушка. Державшиеся около орудий канониры были сбиты с ног и унесены куда-то людским потоком.

Со звериным воем уцепившийся за свою любимую пушку одноглазый киргиз Сафет удержался на месте. Он даже зажег фитиль, но не успел поднести его к затравке: пуля из двухствольного пистолета Левшина ударила ему в переносицу, и он упал. Горящий фитиль попал под грузное тело киргиза. Несколько минут спустя засаленный шерстяной халат Сафета запылал, но Сафет уже не чувствовал боли...

Грохот рвущихся гранат, крик гусар «бей, руби!» вопли убегающих погорельцев и повстанцев, топот и ржанье лошадей — все это разлилось по всему селу. Люди выскакивали из изб, вопя, падали, вскакивали, мчались куда-то, нарывались на метавшийся на площади конный отряд, разбегались и исчезали в полумгле, близкой к концу ночи. Выбежавшего из своего брачного покоя Соплю сбила с ног чья-то обезумевшая от ужаса лошадь, волочившая тяжелую телегу. Все четыре колеса прокатились по телу Сопли, дробя ему ребра. Васька Лбов был удачливей: выскочив из избы без штанов, он поймал метавшуюся по площади неоседланную лошадь и, ухватившись за ее гриву, принялся подгонять, колотя ее кулаком по голове и пятками по бокам. Лошадь вынесла, было, его с площади, потом заартачилась, сделала вольт и принесла «графа Доскина» на ту же площадь. Там он увидел рядом с собой скакавшего на красивой белой тонконогой кобыле гусарского офицера с кривой турецкой саблей в правой руке. И Васька понял, что это — смерть.

Сабля ударила его по шее почти у плеча, и начисто срубленная голова покатилась на землю, под ноги белой кобылы Левшина. Но обезглавленное тело Васьки Лбова продолжало еще некоторое время носиться на спине беснующейся лошади по площади, пока не свалилось кулем.

Испуганный налетом гусар Левшина люд Питиримова разбился на несколько отдельных потоков. Один из этих потоков продрался сквозь толчею на площади и, продавившись в уходившую к полю улочку, понесся прочь от села, в котором уже вспыхнуло зловещее зарево пожара. Другая часть сослепу ринулась к деревянной пристани. Добежавшие до края пристани люди сталкивались напиравшими на них сзади в воду, барахтались, тонули. На них сваливались другие. Те-

чение уносило упавших. Волга-матушка, широкая река, принимала их в свое владение.

Село, всего полчаса тому назад полное народа, пустело с поразительной быстротой. Люди уходили из него, как вода из решета. Только те, которых вовсе обезножил страх, расползались по огородам, забивались в погреба и канавы, залезали в стога сена или трухлявой соломы

Оставшись с несколькими людьми охранять захваченные пушки, Левшин отправил Сорокина с остальными гусарами преследовать уходившую по дороге в поля толпу, что^ы добить остатки шайки Васьки Лбова.

Расправься с конниками, Сорокин! — крикнул он вслед вахмистру, когда тот пустил свой отряд в галоп.

Понимаем, вашескородие! — отозвался Сорокин.

А мне что прикажешь делать? — осведомился Лихачев.

А что хочешь! Можешь остаться тут, со мной...

Но если я тебе не нужен?

Тогда поезжай с Сорокиным. Лишний человек не помешает..

Лихачев, оставив Ксюшу под охраной вооруженного Игната и запасшегося саблей Петьки, поднял своего киргиза вскачь.

Выходящая в поля улица была загромождена всяким хламом. В одном месте валялась перевернувшаяся телега, придавившая какого-то мужика. Возле стояла пузатая деревенская лошадка с переломленной ногой. А там — какие-то брошенные мешки, ящики, бочонки, тряпье. Здесь и там попадались тела убитых в свалке. У порога избы ползал, как паучок, крошечный полуголый ребенок, который время от времени визгливо кричал:

Мамка-а-а. Мамка-а-а!

Светало...

За селом Лихачев нагнал отряд Сорокина.



Куда ты? — изумился вахмистр деловито.— Они с перепугу все по дороге переть будут, а дорога коленом идет. А тут, я узнал, перелесочком хватить можно. Нам мужичье ни к чему. А вершники — они вперед проскочат. А мы им во фланок из перелесочка...

Не прошло и получаса, как гусары вскочили в перелесок, ударили с налету на толпу всадников, состоявшую по меньшей мере из полутораста человек.

Лихачев увидел перед собой широкую спину ка- кого-то скакавшего без шапки дюжего оборванца. Почти не соображая, что делает, он привстал на стременах и ткнул убегавшего концом сабли в спину между лопаток. Тот свернулся на сторону, упал. Освободившаяся лошадь метнулась и унеслась в поля.

Поймать бы! — подумал Лихачев.

В это время мимо него вихрем пролетел пригнувшийся к седлу башкир. Лихачев выстрелил в него из пистолета. Башкир взвизгнул, упал, пополз в хлеба, ерзая по земле, как большая ящерица, и застыл на месте. Его лошадь остановилась над ним.

Караковый конь Лихачева заартачился, заплясал на месте, потом, получив удар плеткой, вынес Юрия Николаевича на верхушку холма, с которой видны были поля на порядочное пространство.

Молодец Сорокин! — невольно вырвалось у Лихачева.

Рассыпавшиеся под ударом отряда гусар пугачевские конники бестолково сновали по полю. Гусары гонялись за ними и, нагнав, меткими ударами сабель снимали с коней. Ни у кого из поддавшихся панике пугачевцев не было даже мысли о возможности оказывать сопротивление. Они обезумели от страха, и гусары убивали их, словно забавляясь.

Через час отряд Сорокина вернулся в Питиримово, ведя или, вернее, гоня перед собой толпу захваченных в плен беглецов. Среди них было несколько питири- мовцев, но большинство составляли пришлые и, главным образом, члены шайки Лбова, подвергшейся такому неожиданному и страшному разгрому.

А многие ушли! — сказал Сорокину Лихачев.— Я сам видел человек пятнадцать вершников. Так кучей и держались.

Невозможно было догнать, вашбродь! — небрежно ответил вахмистр.— За всеми не утонишься... У них кони-то посвежее наших. Мы перед налетом во какой конец отмахали. И то удивительно, как коняшки наши выдержали. А их кони, поди, дня три перед тем отдыхали.

Помолчав немного, он добавил:

Да, окоромя того, самое главное сделано. Головку мы начисто срезали.»

Очистив Питиримово от пугачевцев, Левшин творил там суд и расправу, и было странно видеть, как безропотно подчинялись его приговорам питиримовцы и пугачевцы. Толпа в несколько сот человек трепетала перед каким-нибудь десятком гусар...

Сами питиримовцы, всего за несколько часов до этого братавшиеся с пугачевцами и вместе с ними собиравшиеся перемахнуть на ту сторону Волги, чтобы «пошарпать» тамошние богатые поселки, теперь помогали Левшину и его людям ловить забившихся в разные щели пугачевцев. Выказывали в этом деле даже особое усердие. Таща изловленных пугачевцев, беспощадно били их, вспоминая только что пережитый и еще не изжитый страх. Откуда-то выползли и немногие уцелевшие чудом от расправы пугачевцев видные граждане. Между ними был сизоносый старичок Берсенев, оказавшийся одним из знаменитых «лейб- кампанцев Елизаветы Петровны», участник государственного переворота, приведшего на трон «дщерь» Петра и в казематы Шлиссельбурга младенца-императора Иоанна Антоновича.

Вот я-то уцелел,— хныкал Берсенев,— а мою Аннушку злодеи, как псицу, удавили. А мы с нею тридцать пять лет прожили, как голубки...

За спиной гудел трубой бас растрепанного питири- мовского дьякона:

Аки филистимляне нечестивые творили здесь всяческое беззаконие! Златотканную ризу священническую похитили нечестивые идолопоклонники и на моих же глазах порезали на кисеты. Храма не тронули, убоясь гнева господня, но в жилище иере- евом с икон ризы позолоченные содрали. Крест наперсный у отца Симеона отняли и тем же крестом ему, отцу Симеону, три зуба вышибли! Сущие злодеи!

Какая-то старушонка жаловалась, что у нее украли кусок только что ею сотканного полотна, поросенка почти годовалого закололи и сожрали, петушка тоже...

И ейную девку испортили! — вставила какая-то сердобольная соседка.

Появился тощий подьячий из земского суда. Этот жаловался на то, что ему «сокрушили» все ребра, хотя на самом деле он отделался только несколькими синяками. Горько плакали две старые девы, мелкопоместные помещицы из окрестностей Питиримова. Заявляли, что они непременно доберутся до государыни и все, ну, все решительно ей расскажут..

Принесли валявшийся уже два дня в овраге труп зарезанного то ли пугачевцами, то ли самими питири- мовцами старенького капитан-исправника. Дрожащий отец Симеон слезливо служил панихиды по невинно убиенным.

Все это смертельно надоело Левшину, которому хотелось как можно скорее идти на условленное место соединения с Михельсоном.

Сами же питиримовцы доложили Левшину, что под селом, в укромном месте, в удобной заводи собрано до двух сотен лодок и несколько больших плотов: приготовленные пугачевцами средства переправы на правый берег Волги.

Ага! И плоты имеются? — обрадовался Левшин.— Сорокин! Плоты имеются! Распорядись..

Питиримовские же плотники быстро изготовили несколько виселиц. Другие питиримовцы вздернули на эти виселицы до пятидесяти человек пугачевцев, и страшные плоты поплыли вниз по матушке Волге, унося с собой весть о разгроме царицыными верными слугами разбойничьего гнезда. Для того же послужило и до десятка лодок: их нагрузили трупами павших в схватке пугачевцев, поставили шесты с соответствующими надписями и пустили по течению. Голый труп Васьки Лбова был привязан к шесту, а на груди Васьки болталась на веревочке его оскалившая гнилые зубы голова.

К вечеру отряд Левшина, дав лошадям отдохнуть, ушел на соединение с Михельсоном и увел с собой для нужд михельсоновой кавалерии целый табун захваченных гусарами коней.

Выехав из села, Левшин обернулся и сказал, словно про себя:

Одно щупальце у проклятого спрута отрублено!

Какая щупальца? — лениво осведомился Лихачев, ехавший рядом с ротмистром.

Левшин не ответил на вопрос, а пробормотал глухо:

Но разве в этом суть? У чудовища, как у гидры или сказочного Змея Горыныча, на место отрубленной главы сейчас же вырастает новая.

Ты вот о чем, Костя!

Ему, чудовищу, надо было бы распороть брюхо, потому что вся его сила в брюхе..

Носившийся со звонким молодым лаем вокруг отряда борзой пес Лихачева забежал вперед, подпрыгнул, извившись стройным телом, и лизнул шершавым языком горбоносого каракового киргиза. Конь сердито захрапел.

Да, кстати... Какие у нас потери, Костя?— спросил Лихачев.

Потери? — рассмеялся Левшин.— Представь, только полуха потеряно...

Что такое? Шутишь?



Ничуть. Митрохину шальная пуля отшибла половину правого уха. Только и всего.

Чудно...

Это, друг мой, гражданская война, не армия с армией схватываются, а правильно построенная военная сила с почти невооруженной толпой. Ну, кроме того, неожиданность полная, ночное нападение, паника. А ты знаешь, что такое паника? Загляни-ка в историю. У нас же был такой случай: сошлись где-то давно две рати, одна—московское ополчение, другая—татарская орда. Боялись сцепиться, подстерегали друг друга. И вдруг в московском стане поднялась паника, так, ни с того, ни с сего. И кинулись головотяпы бежать, вопя во все горло, а татары... Можешь себе представить, что случилось с татарами? Они услышали неистовые вопли москвичей, увидели поднявшуюся над московским станом облаком пыль, и сами кинулись в бегство. Рассыпались обе рати„ Ну, и, разумеется, обе стороны потом приписывали себе честь победы

Жуткая мысль слабой искрой загорелась в мозгу Лихачева, но сейчас же погасла. Несколько мгновений он тщетно старался вспомнить, что это была за мысль.

Сам не зная, почему, сказал:

Будем надеяться, что_.

Да, будем надеяться! — глухо откликнулся Левшин.

Кто-то из гусар в одном из передних рядов затянул вынесенную из Семилетней войны солдатскую песенку:

Пишет, пишет король пруцкой Государыне французской М екленбургское письмо!



ГЛАВА ВОСЬМАЯ

А

немподист после ухода отряда Левшина из Курга- новки пришел к решению бежать. За долгую службу в качестве управляющего обширными имениями князей Кургановых он успел-таки приобрести некоторый достаток. Как человек оборотливый и привязанный к земле он завел себе порядочный клочок земли в заречной части села Кургановского и выстроил там маленькую усадебку. Смотреть за хозяйством он посадил одного из своих родственников, выкупленных им на волю. Усадебка была, что называется, «мал золотник, да дорог». Кроме усадьбы, Анемподист имел и деньжата.

Теперь, задумав бежать, он решил оставить все свое имущество на волю божью: много не увезешь, да и куда везти-то? Разве до Москвы доберешься с большим грузом? Еще ограбят где-нибудь по дороге. Поэтому он решил взять с собой только деньги, да и то не больше трех десятков червонцев. Серебро же он ночью сволок в усадьбу и там, заставив управляющего усадьбой родственника поклясться страшной клятвой и съесть в подтверждение оной клятвы пригоршню земли, зарыл три сотни рублевиков в огороде. Вернувшись в барскую усадьбу, Анемподист при помощи доверенного старого конюха запряг в легкую бричку пару господских сытых коньков и около полуночи съехал со двора. У него был план — пробраться в Казань и там присоединиться к семье князя Курганова. Казань — город крепкий, пугачевцы, ежели вздумают осаждать Казань, зубы поломают. Можно будет отсидеться в Кремле, а то и махнуть из Казани

ПУГАЧЕВ-ПОБЕДИТЕЛЬ

в Первопрестольную. Уж туда-то начальство треклятого Емельку не допустит! И то срам, что допустили его, собачья его печонка, столько времени куролесить за Волгой. Ишь, чего натворил, поганец! Сколько народу взбаламутил да перепортил, глотка его ненасытная! В царях захотелось побывать сучьему сыну. Эх, нету батюшки Петра Алексеича! Тот бы давно показал черни взбаламученной кузькину мать! А то сидит на престоле хоть и царь-девица, но, между прочим, все-таки баба. А баба так она баба и есть.

Размышляя об этом, Анемподист проехал несколько верст. Как человек благоразумный и осторожный, он из усадьбы направился не на село, а по дороге на Безводное. Потом с большака свернул в поля, объехал село и выбрался опять на большак, уходивший на северо-запад К рассвету Анемподист рассчитывал отхватить, по меньшей мере, верст пятнадцать, а то и все двадцать, потом дать лошадям передохнуть и опять пуститься в путь. Если не встретится препятствии, дней через пять он доберется до Казани. А там видно будет..

Стой! Кто идет? — раздался зычный оклик. Словно из-под земли вынырнувшие темные фигуры окружили бричку, загородили дорогу, схватили под уздцы коренника.

Давай огня, ребята. Надо-ть посмотреть, кого пымали..

Кто-то принес маленький фонарь с огарком сальной свечки.

Га-га-га! — раздался злорадный смех.— Еще один лещ жирный попался. Анемподисту свет Васили- чу, княжескому слуге верному, холопу примерному, почет и уваженьице™

Дюжие руки выволокли готового потерять сознание Анемподиста из брички на дорогу, обшарили его, извлекли из-за пазухи мешочек с червонцами.

Лещ-то с икрой, ребята. Га-га-га...



Братцы! — молил задержавших его мужиков Анемподист.— Что вы делаете?!

Государево дело делаем! — отозвался какой-то наренек.— Супротив царских ослушников стоим!

На ярмарку, Анемподист Васильич, изволили собраться?— задал ехидный вопрос другой мужичонка.

Бра-атцы!

Червончики-то ваши собственные али господские за пазушкой изволили прятать?

Как перед истинным.. Последнее достояние- Потом и кровью за сорок лет работы.. Братцы...

Не визжи, сука господская!

Кто-то крепко ткнул старика по загривку.

Братцы. Берите все, только душу на покаяние отпустите!— молил Анемподист.

Пожилой бородатый мужик с горевшими зловещим огнем черными глазами отозвался глухо:

Ай за душегубов нас считаешь, Немподиска? Так мы вовсе не душегубы Мы государевы слуги, тольки и всего...

Да за что же вы меня схватили? — несколько приободрился Анемподист, узнав в бородатом мужике деревенского богача Левонтия Краснова.

Приказ такой от его царского величества пришел, чтобы до прихода христолюбивого воинства из села не выпущать.

А что же со мной теперь будет, братцы?

А ничего особенного. Ну, представим тебя его царскому величеству, осударю анпиратору. Как он решит... Да ты не трясись так. Ну, выдерет он тебя батагами, как ты нашего брата драл Будь ты из дво- рянов, ну, конечно, твое дело было бы— одно слово— крышка.. А то ты кровей-то холопских.. Ну, а с денежками тебе, знамо, придется расстаться. Не крестьянским трудом нажил, а угождением господам. С угнетенного народушки..

Анемподист был отведен в соседнюю липовую рощицу. Там он оказался в компании хорошо знакомых ему лиц: в руках выставленной сторонниками Пугачева заставы были бежавший прошлой ночью отец Сергий, какой-то проезжий краснорядец, рыжий купчик в сапогах бутылками и с немецким картузом на голове, все твердивший «Ну и дела! Ну и дела! Прямо-таки светопреставление!», и кургановский приживальщик из прогоревших помещиков.

Едва рассвело, застава отправила пойманных в село, и там они были посажены связанными в «холодную», но часа два спустя гурьба мужиков пришла и выволокла их из заключения. Тот же Лево- нтий, по-видимому, бывший за старшего, отдал им приказание.

Ты, поп, отправляйся-ка в церкву. Сичас его анпираторское величество прибудет, так надо, первое дело, встретить его честь честью, как по правилу положено, то есть, чтобы с крестом и евангелием. И чтобы красный звон был. Ну, да это уж Дорофеича дело. А ты, Немподиска, должон от всего нашего обчества хлеб-соль поднести. А Карлушке я уже приказал: пукет цветов нарезет... А ты, прихвостень, сиди с холодной, пока что...

Час спустя в Кургановское прискакало несколько вершников из молодых крестьянских парней того же села: они стояли заставой по той дороги, по которой должен был проехать «анпиратор».

Едет! Едет! — орали они, сваливаясь с неоседланных коней. У них были красные, потные лица и выпученные глаза.

Валяй во все колокола! — крикнул Левонтий уже заранее забравшемуся на колокольню с Кирюшкой причетнику.

Дык он еще далеко! — заспорил Дорофеич.

А ты не рассуждай. Твое дело — жарь во все и больше никаких!

Дорофеич, почему-то давясь от смеха, принялся раскачивать язык большого колокола, а Кирюшка задергал веревки малых колокольцев. Колокольца за-тлись трелью. Загудел надтреснутым голосом и большой колокол.

В околицу на рысях вошла толпа конников с пиками. На одних были казачьи шапки, на других — бог месть откуда добытые старые треуголки петровских гренадеров, на третьих—уланские каски, на четвертых— киргизские треухи.

Толпа бросилась с визгом встречать их, крича «виват» и «ура», многие падали на колени и били 1'мные поклоны. Но среди прибывших вершников самого «анпиратора» еще не было и не было даже '•делавшегося не то полковником, не то генералом Назарки-буфетчика.

Вершники проскакали по селу, заглянули в барскую усадьбу, обшарили весь кургановский дом, доискиваясь, не прячется ли в нем кто из супротивников его пресветлого величества, заглянули в барские погреба и амбары, потом рассыпались по селу, напугали баб и девок своими свирепыми рожами и гиканьем, набили разным барским и крестьянским добром карманы и пазухи и опять собрались на площади против церкви. Здесь под звон колоколов в околицу вихрем илетела тройка вороных лошадей. Рослый коренник словно холст мерял, выбрасывая вперед могучие ноги и задирая вверх красивую голову. Пристяжные извивались в клубок. На козлах сидел истуканом красномордый кучер в плисовой безрукавке и барашковой шапке с потрепанным павлиньим пером. В таратайке помещались «анпиратор Петр Федорыч»— средних лет мужчина, высокий, светловолосый, бородатый и усатый, с оловянными глазами навыкате и распухшим, похожим на спелую сливу носом. Одной ноздри у «анпиратора» недоставало, и потому он здорово гундосил. Рядом с ним восседал хорошо знакомый всем кургановцам Назарка, бывший княжеский буфетчик и родственник Левонтия.

97

На «анпираторе» была высокая казацкая шапка с алым верхом, чей-то атласный голубой шлафрок

4 Пугачев-победитель



с беличьей оторочкой и высокие кавалерийские сапоги с раструбами и огромными серебряными шпорами. Шлафрок был перетянут алым шелковым шарфом, за которым помещался целый арсенал оружия: два пистолета, два больших черкесских кинжала и кривой охотничий нож. Сбоку висел огромный драгунский палаш.

На спутнике «анпиратора», недавнем буфетчике Назарке, была треуголка, шитый золотом морской офицерский мундир, лосины и маленькие гусарские сапожки с кисточками. Его вооружение состояло из большой морской подзорной трубы без чехла и кривой гусарской сабли, висевшей справа. В руках он держал подобие жезла с позолоченным шаром вместо ручки.

Таратайка, влекомая тройкой вороных, была окружена гарцевавшими на разнокалиберных конях вершниками в самых разнообразных костюмах, вооруженными кавалерийскими карабинами и тесаками.

Кучер сдержал разгоряченных вороных у паперти. Первым выскочил из таратайки Назарка и помог сойти «анпиратору».

Дрожащий словно в лихорадке отец Сергий встретил его пресветлое величество с крестом и евангелием на паперти. Выдавил из себя несколько слов, которые должны были означать приветствие. Бородач с оловянными глазами перекрестился двуперстным знамением, но поцеловал крест и евангелие. Тогда Назарка бесцеремонно повернул отца Сергия за плечи и- сказал ему:

Иди, батька, барабань обедню, что ль.

Место шмыгнувшего в храм священника заняли другие представители кургановцев. Черноглазый Jle- вонтий выступил с медным блюдом, на котором лежало сотни две медных монет, штук тридцать серебряных рублевиков и сверху несколько червонцев.

На твои, осударь, нужды! — сказал Левонтий, слащаво улыбаясь.— Как ты нам отец, так мы, значит,

I мои верные сыны отечества и твои верные слуги... То <•1 гь, до последней, значитца, капли крови.» И все

такое...

«Анпиратор» корявыми пальцами с неопрятными ноггями выгреб из блюда все золото и несколько рублевиков, а потом кинул Назарке:

Енарал. Приймай в нашу осудареву казну!

За Левонтием выступили садовник Карл Иваныч ( большим букетом цветов из барских оранжерей и

ратким приветствием и Тихон Бабушкин, бывший

п'дент. Последний, приняв театральную позу, про- ылвил напыщенным тоном:

Ваше императорское величество, великий госу- i;ipi>! Вонми, Белый царь, гласу твоих верных сынов. Кщс древние римляне говорили, что вокс попули — нокс деи, то есть глас народа — глас бога. Вот, моими v ими сей вокс попули и приветствует тебя, закон- III !й государь, на пути твоего шествия к бессмертной «•м.чие, в храме величия росской империи.»

Назарка зашипел на бывшего студента:

Чего болтаешь-то?

Немного смутившись, Бабушкин протянул тупо превшему на него «анпиратору» свернутый в тру- I ' псу и завязанный голубой ленточкой листок бумаги.

Энто что же? — осведомился «анпиратор».

Латинские вирши моего сочинения в честь вашего нресветлого величества, с переводом оных на 1>' тийский язык. Слагая сии вирши, пользовался я об- Р I щами, данными россиянам знаменитым пиитом Ми- лйлою Васильевичем Ломоносовым.

«Анпиратор» нерешительно взял листок, повертел г го в корявых лапах, боязливо заглядывая внутрь | рубочки.

Пиита, гришь». Энто что жа такое? Прошение от ичоства что ли ча? Так ефто надоть по принадлежности. Нашему, сказать бы, канчлеру».

Бабушкин откашлялся, но прежде, чем он успел иымолвить слово, Назарка бесцеремонно столкнул его

в сторону и, показывая на двери храма, сказал «анпи- ратору»:

С этим опосля. Пожалте во храм, ваше величество.

И добавил:

Сильвупля.

«Анпиратор», сопя, боком пролез в дверь. За ним прошел Назарка, за Назаркой несколько спешившихся вершников. Анемподиста, стоявшего на паперти с хлебом-

солью, оттерли в сторону.

* * *

«Анпиратор» стоял как раз против Царских Врат и время от времени нерешительно оглядывался по сторонам, забывая креститься и класть поклоны. В «ан- пираторах» он был всего несколько дней и потому еще не успел привыкнуть. Зачастую путался, не знал, как следует себя держать, или вдруг ни с того, ни с сего пугался и думал, что «здря все это затеяно, ну его к шуту!»

Тогда мотал большой, словно распухшей головой, как баран, и бормотал:

Ну и дела, можно сказать!

И думал, что хорошо-то хорошо, а то как бы себе и шею не свернуть. За такие дела не похвалят. Оченно просто!

Он вспоминал поучительный пример его хорошего знакомого, бывшего «фалетура» Моськи, то есть Моисея, с которым они вместе много лет прожили в тесной дружбе, когда были крепостными у небогатой помещицы Лядовой. Моська сначала «ходил в казачках», потом сделался «фалетуром». А он, нынешний «анпиратор Петр Федорыч», звался тогда не Петром, а Акимом и «ходил в кучерах».

Н-ну и дела, можно сказать!

Барыню Лядову, Марьсеменну, помещицу, «порешил» ударом дубины по темени повар Гришка, давно

гочивший на хозяйку зубы за рябую Нюшку, которую <>иа, Марьсеменна, отдала замуж за пастуха Егорку. С Моськой оборудовали дело-то. Ну, и началось это самое... Одно слово — заварилась каша. А что и к чему, | рудно понять. Уложивши госпожу, хуторок ее растащили, и собралась ватага, порешили все идти к гулявшему где-то поблизости и присылавшему «подметные письма» с обещанием воли, земли, бороды и прочего «Петру Федорычу». И пошли. А он, Аким, ходивший в кучерах, увязался за ними, рассчитывал, что ему, как хорошему кучеру, опять же умеющему при случае и лошадей подковать, удастся попасть к «Петру Федорычу» на его царскую конюшню.

— Вот дела, можно сказать! — тоскливо бормочет «анпиратор».

...Ну и поперли «степом», а там к ним стали присо- < • дм пяться другие такие же, и образовалась порядочная шайка. Стал Вертлявый Моська из «фалетуров» атаманом, а Гришка-поваренок — есаулом, а он, Аким, так-таки тогда ничем и не сделался. И было | го оченно обидно: Моська, пащенок, который и в «фа- пстурымго зря попал, в атаманы вылез, а ему, Акиму, который и тройкой править во как мог, и подковать | «шей, и все прочее, ходу не было.. А каки таки i t слуги у Моськи? Только и всего, что придерживал Марьсеменну, покедова Гришка ее по черепу дубиной колотил. \

...Опять же, разве это по совести? Зачем Моська, н ищенок, экономке Маремьяне, попользовавшись ею | ри ночи, горлянку засапожным ножичком перехва- t мл? Мог бы, собачий сын, отдать Маремьяну ему, А | иму. Баба гладкая». И никакой супротивности не oi азывала... Только охала, когда кто на нее лез.. |'овеем зря зарезал бабенку-то, пащенок.

...В степу Моська оказался уже в «енаралах»,

Гришка стал в полковниках ходить. Аким же так п оставался при пиковом интересе, а заикнулся, что, мол, давно ли вместе овес барский воровали да сенных

девушек в конюшню аль на сеновал жамками приманивали, так Моська, подлая душа, ему ответил, что рылом, мол, не вышел.

«Анпиратор» недоверчиво покосился на продравшегося сквозь толпу молящихся и впившегося в него любопытным взором мальчонку. Мальчонка — это был причетников сынишка Кирька,— чувствовавший себя в «своей» церкви, как дома, пялил свои буркалы на «его пресветлое царское величество» и усиленно сосал коричневый палец правой руки.

.„А поперли степом, и пошла работа... Сколько хуторов разграбили! Сколько барских усадеб пожгли! Сколько народу переколошматили! Так, зря все... Больше с тоски, потому и самим было видно, что зря!

До самого «Петра Федорыча» так и не добрались: Моська схитрил. Понравилось ему в «енаралах» быть, никому отчета не давать. Вздумалось ему, пащенку, один городишко ледащий пошарпать, понесла его нелегкая, а в городишке том сидел какой-то «нехва- лидный капитан» из миниховских выучеников. Хоть и одноногий, старый черт, а здоровый перец. И так вышло, что в то время, как шайка принялась уже в городишке недавно выстроенные лавки возле церкви грабить, откуда ни возьмись этот самый «нехвалидный капитан» с сотней набранных с борку да и сосенки «цари- цыных прихвостней». Да так-то здорово расчесал всю шайку, что любо-дорого. Одно слово—нарвались ребята.

И опять мотает, как баран, распухшей головой «анпиратор», невнимательно слушая, как поп вытягивает что-то несуразное козелком.

._Ну, и попали Моська-енарал, да Гришка-полковник, да которые протчие в лапы «нехвалидного капитана». И он, Аким-кучер, тоже попался. Надо было утикать, да обмишурился, не успел. Налетел на него парнюга какой-то с пистолетом да ткнул его, Акима, в самую переносицу, ловко так ткнул, что Аким света не взвидел, кровью захлебнулся и наземь свалился чурбаном

А потом по приказанию «нехвалидного капитана» какие-то барские псари в чекменях тут же у городских чавок растянули на лежавших там бревнах и били ярапниками по обнаженным спинам и Моську-енара- ла, и Гришку-полковника и Фильку, который при шайке в полковых писарях ходил. И его, Акима, били. И прочих. Так били, что Моська, Грищка, Филька и многие прочие уже и не встали, а трупы их после того были повешены острастки ради на старых ветлах у речного брода, откуда шайка пришла в город А он, Аким, ничего, отлежался, хоть и спустил с него «иехвалидный капитан» три шкуры. Кость оказалась крепкая. И угодил он, Аким, кучер Марьсеменны госпожи Лядовой, упокой господи ее душеньку, в острог, и сидел там в кандалах, и кормил своим телом белым вшу тюремную, и думал, что никак не миновать ему каторги. Но, на его счастье, другие сидевшие в том лее остроге дюжие молодцы, заручившись содействием какого-то сторожа острожного, прорыли ход под стеной. Ну, и сбежали, и увели с собой его, Акима. И опять пошел он гулять по степу, и мало-помалу, следуя иримеру Моськи и Гришки, сам пролез и в полковники, и в енаралы. А несколько дней тому назад, добравшись со своей разросшейся шайкой до Безводного, встретился там со старым знакомым, Назаркой, бывшим кургановским буфетчиком. Две шайки слились. И по совету того же Назарки стал он, Аким, в «анпираторах» ходить. Соблазнялся, правду сказать, и Назарка, да ему, Назарке, не с руки было: кто же его в кургановской округе не знал? Никак не выдашь ia самого «анпиратора». Акима никто не знал, значит, препятствий никаких.

Теперь вот и кургановский поп горло дерет, поминает на ектении «благочестивейшего самодержавного |"осударя нашего, Петра Федоровича, и весь царствующий дом». «Это меня-то поминает! — соображает Аким.— Ловко! Думал ли покойный батька, что его сын Акимка в анпираторы продерется?» Довольно ухмыльнулся,

и тут же по покрытой рубцами от недавних еще арапников широкой спине пробежала холодная волна: вспомнился изуродованный труп Моськи, засеченного на площади псарями по приказанию грозного одноногого «нехвалидного капитана»...

Засопел тревожно, замотал головой, сердито шикнул на выпучившего буркалы Кирьку. Кирька юркнул в толпу.

В это время у входа в храм послышались громкие голоса. Набившаяся в небольшой храм толпа заколыхалась. Кто-то проложил себе дорогу к месту, где стоял «анпиратор». Державшийся поблизости Назарка испуганно затормошился.

Чего там? Михельсонов, что ль? — испуганно осведомился «анпиратор» у побледневшего Назарки.

Не! — шепотком откликнулся тот.— Какая-то другая шайка подходит. Дозорные докладают, что, мол, видимо-невидимо... Так и прут, так и прут..

Кака така беда? Того же поля ягода!

Кто их знает, может, и у них свой анпиратор имеется.

Н-да, дела!—засопел Аким.— Все может быть Как бы не передраться.

Подумав, буркнул:

Валяй к попу. Буде ему глотку драть зря. Кончай базар, не до него теперь. А мы—айда на площадь, посмотрим, как и что. Может, добром сговоримся!

Храм быстро опустел. Весть о том, что к селу подходит другая часть «армии его пресветлого царского величества» всколыхнула всех молящихся. Потянуло под открытое небо. Многие разбегались по домам.

Кирюшка нашел среди толпившихся на паперти своего отца, причетника, и, дернув его за рукав, сказал:

Ен-то белай!

Ну?

Белай, говорю.

Ну, белый так белый!

А баяли—чернявый..



Причетник забулькал.

Да тебе-то что? Разве не все одно? Подумав, Кирюшка, спросил:

А отчего, тятька, у него нос такой?

Какой такой?

Будто слива!

И опять причетник забулькал, щуря глаза.

Слива, гришь? Н-ну, так полагается Одно слово— царский нос. Орлиный.

А рази у орла нос-то сливою? У него—крючком.

Да отвяжись ты! — рассердился причетник.— У одного крючком, у другого—ящичком..

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

П

ока отец Сергий служил обедню, по дороге из Безводного в Курганское втягивались отдельными довольно многолюдными группами сторонники Акима и Назарки. Многие ехали в телегах, другие шли пешком, были и такие, что тащили с собой всякую рухлядь, награбленную в Безводном, или гнали собственный или чужой скот. Втянувшись в Курганское, пришедшие разбредались по избам, часть же принялась устраиваться табором на обширной пыльной, поросшей тощей травой площади. На улицах и особенно на площади шла суетня, стоял многоголосый гул, слышалась перебранка, бабий визг, что-то пьяное пение. Посреди площади стоял, поднимаясь над окружившей его толпой, приведенный из далеких степей облезлый верблюд, презрительно озиравший галдящую толпу своими черными глазами.

К концу обедни на той же площади стали появляться люди, пришедшие в Курганское с другого конца — по дороге, связывающей Курганское с деревушкой Анниндар, принадлежавшей помещику Арапову. Это и были передовые второй шайки пугачевцев, весть о приближении которой всполошила Назарку и Акима.

Прошло некоторое время. Наконец, когда анпиратор Аким и его енарал Назарка уже выбрались из церкви на площадь и криком собрали вокруг себя человек до ста вооруженных сторонников, по дороге из деревеньки Арапова прошел на площадь отряд вооруженных неуклюжими пиками конников, среди которых был напоминавший длинноногого

наука огненно-рыжий горбун лет тридцати в ямщицкой шапке с павлиньим пером. Одет он был м старый зеленого сукна гренадерский мундир с серыми отворотами, плисовые шаровары и красные сафьяновые сапоги восточного образца с загнутыми вверх носками.

Что за шум, а драки нету? — поинтересовался горбун.— По какой причине скопление? Что за люди?

Попавшийся ему по дороге парень из Безводного, вертевший в руках усаженную гвоздями дубину, ответил, глупо ухмыляясь:

По случаю пребывания царского величества осударя Петра Федоровича с енаралами и адмиралами.

Это откедова же такая знатная персона сюды пожаловала?— злобно вопрошал горбун.

Из Безводнова. А ты кто будешь?

Вот я тебе покажу, кто я! — визгливо крикнул горбун, наезжая на безводновца и норовя достать того нагайкой.

Безводновец увернулся и угрожающе взмахнул своей страшной дубиной.

Не замай. Ребята-а! Наших бьют!

Горбун, не обращая на него внимания, подъехал к вышедшим из церкви Акиму и Назарке.

Кто такие будете?

Назарка, не без тревоги поглядывая вокруг, ответил:

Находисся перед светлыми очами его царского величества, осударя Петра Федорыча всея Руси!

Горбатый обратился к тупо глядевшему на него

Акиму:

Это ты-то и есть царское величество?

Мы! — ответил нерешительно Аким.

Тэк-с,— прошипел горбатый.—А я-то кто же тогда буду?

А ты кто?

А я тоже царское величество. Хошь кого спроси!

Вертевшийся тут же Кирюшка радостно взвизгнул:

Тятька! Еще анпиратор! Рыжий!

Два анпиратора злобно меряли друг друга глазами, словно два волка. Вокруг того и другого собрались их сторонники. Количественный перевес был у акимовцев, но сторонники рыжего горбуна все были на конях, тогда как с Акимом было всего человек десять вершников.

Будем биться или будем мириться? — спросил вполголоса Аким.

А этот как придется! — ответил горбун.— Ежели ты отсюда убересся, то будем мириться.

Бона! Почему я должен убираться? Разе не я первый сюда пришедши? — заспорил Аким.— Нас больше, мы тебе бока-то обломаем...

Бабушка надвое сказала!—огрызнулся горбатый, однако убедившись, что акимовцев действительно много и что его собственные сторонники не очень-то охочи драться, переменил обхождение.

Когда так, пусть будет так! Для чего драться, когда можно мириться. Ну, ты будь анпиратор, а я буду цесаревич.

То есть, как это? — удивился Аким.

Оченно просто. Ходи ты в Петрах Федорычах, а я буду в Павлах Петровичах. Ты, мол, отец и все такое, а я твой, скажем, перворожденный сын и твоего пристоль отечества законный наследник. По рукам?

Аким почесал пятернею затылок, потом потрогал побаливавший нос и ухмыльнулся.

Ловко придумал, парень. Ну, давай целоваться, что ли!

Горбатый сошел с коня, и они обнялись.

Назарка закричал:

Виват!

Успевший забраться на колокольню причетник затрезвонил в малые колокола.

В господском доме Кургановых растаскивание дворовыми барского имущества за эти дни привело к тому, что усадьба казалась полуразрушенной. Все, что только можно было утащить, уже было утащено. По комнатам валялись книги дорогой библиотеки, ими занимались ребятишки, выдиравшие из переплетенных томов «картинки». Обивка стульев, кресел, диванов была уже содрана. Кто-то ободрал и штофную материю, которой были прикрыты стены гостиной. Успели вывинтить и унести дверные ручки, печные вьюшки, а пытаясь вынуть стекла из оконных переплетов и не справившись с этим, перебили с полсотни стекол. В большом зале висевшие по стенам портреты трех поколений князей Кургановых, начиная с князя Никиты, вместе с Петром воевавшего со шведами, и кончая князем Иваном, уехавшим в Казань, были перепорчены самым варварским образом. Везде и всюду валялись какие-то тряпки, грязная бумага, осколки неведомо зачем разбитой посуды.

На дворе шла кутерьма: свои, кургановские, и пришлые доканчивали опустошение барских погребов и амбаров. Даже в саду шел треск и гул: десятки баб и сотни ребят были заняты обиранием фруктовых деревьев, хотя брать приходилось еще твердые, как камень, совершенно зеленые яблоки и груши.

Пропала усадьба! Совсем пропала! — бормотал бродивший бесцельно по дому и по службам Анемподист.— Строили, строили, дорожили, берегли и вот, на поди... И хошь бы попользовались, собачьи души. А то словно псу под шелудивый хвост„

Он поднял с грязного пола тяжелый том в кожаном переплете, повертел, заглянул внутрь

То ли французское, то ли аглицкое...

Помотал головой и пустил книгой в ближайшее

окно. Посыпались осколки разбитого стекла.

Пропади все пропадом!—пробормотал Анемподист н побрел в другие комнаты, не зная, куда деваться. Кто единственной мыслью было дождаться ночи и снова

попытаться бежать. Лишь бы до ночи не удавили или не прирезали... Вон, уж кого-то ухлопали. Митька, что ли?

В бывшей уютной спаленке княжны Варвары Ивановны лежал ничком труп босоногого парня, уткнувшегося головой в окровавленную тряпку — чехол диванной подушки. Все заставляло думать, что именно из-за нее и отдал богу свою темную душу Митька, должно быть пытавшийся уволочь чехол, чтобы употребить на портянки или онучи.

Вскоре группа вооруженных людей с Левонтием во главе уже очищала усадьбу от грабителей, так как «анпиратор» и «цесаревич Пал Петрович» с генералитетом решили расположиться в господском доме. Опытные в расправе с чернью пугачевцы без стеснений колотили всех, кто им подвертывался под руку, палками и плетьми. Некоторых, главным образом девок и молодых баб, хватали и загоняли в один из полуразграбленных амбаров. Девки и бабы визжали и выли. Левонтий, достаточно смущенный, уговаривал задержанных девок и баб:

Ну, чего вы, дуры стоеросовые? И ничего-таки вам не будет! И всего только и будет, что придется вам приборкой заняться! А то, вишь, запакостили как дом-от! Надобно же его царскому величеству расположиться.

Пришлые пугачевцы плотоядно поглядывали на задержанных женщин и при случае лапали их. Женщины, не смея отбиваться, выли истошными голосами.

Какой-то пучеглазый мужик средних лет, молодая жена которого попала в число задержанных, беспомощно бегал по двору и обращался к пугачевцам:

Дяинька, а дяинька! Отпусти ты Марфутку, пра, отпусти! Ну, что такое, пра! Дяинька Левонтий! Будь отцом родным! Насчет Марфутки... Что такое, пра! Она у меня пужливая, а он ей титьку чуть не оторвал, сукин сын. Разе так можно?

Уйди ты! — с сердцем откликнулся Левонтий.— Велика штука, подумаешь, титька™ Другим головы срывают и то ничего™

Привалила новая ватага пугачевцев, увешанных оружием молодых парней под начальством двух бородатых урядников. Закипела работа: задержанные девки и бабы, разбившись на несколько артелей, наскоро прибирали покои господского дома, ставили на дворе общие столы, стряпали на кухне и прямо на дворе на разведенных из обломков барской мебели кострах.

Потом в усадьбу пожаловали и сам анпиратор, и его «перворожденный». Горбач сейчас же принялся знакомиться с девками. Углядев какую-нибудь, тыкал и ее сторону пальцем, и сопровождавшие его вооруженные оборванцы хватали облюбованную и волокли в погреб. Аким, увидев, как сторонники горбуна расправляются с девками, заспорил было, но горбун ответил ему:

Папашка, а тебе кто мешает? Я — себе, ты — себе. Ай грех позабавиться?

Тогда и Аким отрядил несколько своих сторонников заняться отбором девок для него и его генералитета.

Из-за румяной Марфутки вышел спор: ее тянули | себе и акимовцы, и горбуновцы. Она кричала истошным голосом, рядом вопил ее пучеглазый муж. Кто-то огрел мужа Марфутки по голове стягом, и мужик, обливаясь кровью, уполз отлеживаться в сад. Марфут- | а досталась, не без борьбы, Акиму.

К полудню обед был готов, и тогда во дворе разоренной усадьбы собралось несколько сот пришлых. Из села приперла толпа стариков и старух с жалобой '«■го царскому величеству» на безводновцев и «арапов- ских»:

Очень уж обижают девок и молодок.

Седобородый мельник Анкудим урезонивал «батюшку белаво царя»:

Ты, твое величество, так рассуди. Ну, скажем так, бывало, что наехамши гости дворянского сословия делали, значитца, побаловаться- Ну, на то у господов были, скажем, приспособлены дворовые девки, которые уже порченые. Все одно, порченые, говорю, потому что дворовые. Нас это не касаемо. А наших девок трогать не полагается...

Мысль понравилась: в самом деле, почему не побаловаться с дворовыми? Баре же с ними баловались? Был отыскан Анемподист, и анпиратор грозно приказал ему немедленно «представить» всех дворовых девок. Анемподист сослался на то, что девки разбежались, разбрелись по избам того же села. Анпиратор отправил на село вооруженный отряд отыскивать и сгонять в усадьбу беглянок и вменил в обязанность сельчанам помогать в этом деле, а кто будет девок прятать и укрывать, тому не миновать плетей.

Мало-помалу дворовых девок выловили, приволокли и заставили прислуживать пирующим.

Из барских погребов давно уже были выкачены на двор бочонки с домашним пивом, с медом, с водкой, наливками и настойками. Пугачевцы пили и заставляли пить других, особенно баб. В одном углу обширного барского двора задорно тренькала балалайка, гудела и визжала сопелка. Столы были завалены всякой снедью. Насытившиеся и опьяневшие плясали или орали песни, пьяных баб и девок тащили в орешник, на сеновалы, на берег пруда. В тинистой и сильно припахивающей гнилью воде барахтались голые мужики и бабы, слышался гогот и визг. Вспыхивали драки, люди схватывались врукопашную, валили друг друга наземь, волочили за волосы, топтали, душили, кусали.

В одной из комнат барского дома расположились «анпиратор» и горбатый «наследник пристола». Между ними шел дружеский разговор.

Ну и жох же ты, парень! — лениво скребя спину, выговаривал «анпиратор».

Ты тоже хорош! — отвечал горбатый.— Из двоенных малярей да в царские, скажем, сыны...

Так что! Ты вон из кучерей да в анпираторы! — возражал горбатый.— А сам-то наш главный заводик — из острожных жителев...

Попал в струю. Может, в сам-деле до Москвы юберется. Ежели только Михельсонов ему печонки не отшибет. Здоров Михельсонов-то?

Это тот, который тебе спину батогами распи- *л? — с ехидцей спросил горбатый.

И вовсе не тот, и не батогами, а арапниками! — поправил его Аким добродушно.—Драли, можно ска-

;ггь, на совесть.. Да и у тебя, сыночек богоданный, • к ели спинку суконочкой потереть, кой-чего проявится. Драли, поди, и тебя не однова?

Раньше нас драли, теперь мы дерем,— злобно ■ 11 иетил горбатый.— Я так смотрю: хошь час да мой. Два века не жить. Попользуюсь, чем бог послал...

Ай не боишься? — подмигнул Аким.

А чего мне бояться? Двум смертям не бывать.

Так-то так, а я, паря, дюже побаиваюсь: первое дело, на сем свете может здорово влететь, а второе — и том, скажем, свете черту в лапы попадешь. Не миновать... Мне и сны все такие снятся. Попал, мол, я в теплое место, а там черти, а там черти. Да страшен- ш 1С. Да все с рогами.

Горбатый поежился, потом дерзко ответил:

А мне плевать! Может, ничего и нету!

Как так? — изумился Аким.

А оченно просто. Подох ты — лопух из тебя вырастет, только и всего.

Да душа-то у тебя есть?

Горбатый задумался, потом тряхнул уродливой головой.

Все говорят: душа и все такое прочее. А кто эту самую душу видал?

Бог-то имеется?

А я почем знаю? Может, имеется, а может и нет...

Одно скажу: ежели бы бог был, рази он позволил бы нам с тобой такие дела делать?

Нет, ты того не говори! — строго заметил Аким.— Как это так, чтобы бога да вдруг не было? Ежели домовой имеется, водяной, то как же без бога?

Горбатый усомнился в существовании не только бога, но и домовых, и водяных. Тогда Аким, пугливо озираясь по сторонам, шепотком выговорил:

Да я домового сам, своими глазами сколько разов видал!

Врешь, поди? — переспросил горбатый.

Побей бог, сколько разов видал! На нашем «Соколе» одного видал, серенький такой старичок, будто мышь, нос крючком, а глаза злющие...

Раздался отчетливый звук треснувшего сухого дерева. За старыми вылинявшими и покрытыми рыжими пятнами штофными обоями что-то зашуршало. Собеседники побледнели.

Свят, свят, свят,— пробормотал испуганно Аким,— да разразятся врази его... Яко дым..

Горбатый принужденно засмеялся. Потом спросил:

А что ты делать собираешься?

Ох, паря, сам не знаю! — сокрушенно признался Аким.—Боязно уж очень. Как задремаю, так мне виселицы мерещатся. Стоят, будто, рядышком, и сколько их — не перечтешь. А на каждой по человеку болтается. Я будто бы мимо иду, и так страшно, так-то страшно...

А, ну тебя!—рассердился горбатый.— Чего ж ты в анпираторы лезешь?

Да куда же мне было деваться? — оскорбленно ответил Аким.— Марьсеменну-то, госпожу Лядову, все одно, по темечку Моська с Гришкой тюкнули.. А мы как сироты. Одно слово, как неприкаянные сделались, ну, и полезли, как тараканы. Теперь и рад бы выскочить, да как?

А я так думаю. Набрать бы мне червончиков-ло-

банчиков да сигануть, скажем, к полякам, а то хошь п к туркам. С деньгами везде можно!

К туркам? К нехристям? Которые конину жрут?

Везде люди живут, а что касаемо конины, это они сами жрут, а других не принуждают. Он конину трескает, а ты, скажем, баранину. Кому что...

Далеко, страшно.

Горбатый маляр продолжал:

Сам-то, Емелька, бывалый человек. Он только

том и думает, как бы ему в Турцию проскочить.

Да ну?! — изумился Аким.— Чего ему там понадобилось, у турков-то?

Для безопасности. Думаешь, не боится? Ого! От верного человека знаю: страсть как задумывается. 11а других накидывается: вы, мол, сукины дети, меня и такое дело втравили. Беспременно быть мне на плахе!

А они что?

А они вот что: кто, мол, кого затягивал, про то трудно сказать. Друг дружку тянули. А теперь наша запарилась, не расхлебать. Ну, и нужно до | онца держаться тесненько. Авось, дело-то наше и выгорит!

- Трудно, чтобы выгорело. Михельсонов-то наших мот как расчесывает! А тут еще, говорят, сам Суворов- гиарал катит.

Аким'тревожно заскреб покрытую рубцами спину.

Пропадем, как пить дать, пропадем!

А ты не хнычь! Что такое? — вскинулся на него маляр.—Снявши голову, по волосью не тужат. Я, брат | ы мой, так думаю: все трын-трава нашему брату! По

райности хоть попользоваться чем». Вот я до девок лютый.

Все вы, горбачи, до девок люты!

Может, от горба! — согласился маляр.—А только мне без бабьятины тошнехонько.

А мне так без особой надобности. Еще зимой — | ак-сяк, чтобы теплее спать было, а летом я не охочий..



А Марфутку от меня-таки оттягал! — попрекнул маляр.

А ты моего добра не троясь! Мало тебе других девок?

Левонтий твой — сволочь. Свою-то Грушку припрятал. Все говорят — красавица, белолица, круглолица...

А ты раздобудь. Я тому не противный!

К ночи раздобуду. Мои парни уж вытащат кралю из Той щели, куда забилась. Посмотрим, какова кургановска первая красавица.

Пойдем на двор, поглядим, как наши пляшут,— предложил Аким.

Они вышли. Двор уже гудел сотнями пьяных голосов.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Б

ежать ночью, как рассчитывал Анемподист, ему не удалось: кто-то, должно быть Назарка, давно имевший на старого управляющего зуб, нашептал анпиратору», и тот отдал приказание «заарештовать» (•нова и Анемподиста, и Карла Иваныча, и ходившего и старостах Антона Добрых. Арестованные были свя- 1аны веревками и посажены на пожарною вышку, стоявшую на краю барского двора. К ним были приставлены сторожами добровольцы мальчишки и девчонки. Мелюзгу забавляло иметь в своем распоряжении старших, еще недавно казавшихся такими всемогущими, можно было покуражиться. Какая-то сопливая девчонка несколько раз пребольно щипнула Карла Иваныча, другая все норовила ткнуть в глаз старосте сучочком. Десятилетний Никешка, сын Левонтия, предводивший этой ватагой, не рисковал истязать арестованных, но изводил их тут же выдуманными рассказами о планах расправы с ними «анпиратора». Сидя на полу вышки на корточках рядом со своей | ривоногой сестренкой Машкой, он живописал, как автра «верные царские слуги» из кургановцев и без- водновцев сначала будут стегать «виновных» плетьми, йотом выдерут у них все волосы, а уж потом примутся разнимать их на части.

Немчу зивот распороть надо!—высказывала соображение Машка.— Мозет, в его зивоте маленький есть!

Никишка залился смехом:

Вот дура так дура! Разе у мужиков маленькие бывают?

Машка смутилась, но потом нашла возражение:

У наших мужиков, точно, маленьких не бывает, а у немчей бывают.

Это было сказано таким уверенным голосом, что Никешка оказался сбитым с толку и стал коситься на действительно большой живот злосчастного немца.

Немчи — они хитрые! — продолжала Машка.— Тятька говорит: немец облизьяну выдумал. Немчи лягушек жрут...

Никешка, изменив голос, обратился к Карлу Иванычу.

Дяинька! Можешь облизьяну выдумать?

Карл Иваныч подумал, потом ответил:

Связали по рукам да по ногам и еще хотите, чтобы вам что-то выдумывали!

Посовещавшись с товарищами, Никешка предложил такой способ: развязать «рештантам» руки, конечно, нельзя, потому что тогда они смогут всех побить и утечь, но развязать ноги — пущай выдумывают облизьяну.

Ноги немца оказались развязанными, но тогда он вспомнил, что обезьяну можно сделать только из живого межвежонка. Медвежонка под рукой не было, и от мысли сделать немедленно обезьяну пришлось, к общему сожалению, временно отказаться. Тогда Карл Иваныч предложил мелюзге заняться предсказанием будущего по рукам, и ребятишки, забыв о своем намерении снова связать пленникам ноги, стали показывать немцу свои покрытые лишаями и бородавками лапки.

Глядя на грязную ручонку той девочки, которая только что упорно пыталась воткнуть ему в глаз щепочку, Карл Иваныч жалобно заохал.

Ой, плохо! Ой, жаль мне тебя! — участливо сказал он. — Ой, какой плохой твой участь! Ой, как тебе будет плохо! Скоро очень тебе будет плохо. Твоя мать будет много плакать, потому что тебе в пузо заберется гадюка ядовитая и будет сосать твое сердце.

Девчонка побелела от страха и принялась реветь, | потом и совсем сбежала с вышки.

Левонтьевой Машке Карл Иваныч, наоборот, предсказал самую счастливую участь: приедет из-за моря не то какой-то королевич, не то богатый купеческий сын и женится на ней, и будет она сладко есть и сладко пить, и будет в золоте ходить.

Восьмилетней Машке это предсказание очень поправилось, и она, жеманясь, стала упрашивать Карла Иваныча «нагадать» и Никешке. Карл Иваныч согласился на это и после внимательного исследования покрытой коростой руки Никешки многозначительно предупредил Никешку, что только чудом гму удастся спастись от злой участи: злобится на него не то домовой, не то водяной. Ежели не поостережется, то отступится от него, Никешки, его светлый ангел, который только и спасает его от иогибели, и тогда — пиши пропало. И Никешка присмирел.

И с твоей родней плохо дело! — продолжал запугивать его Карл Иваныч.— Твоя сестра Грушка?

Моя! — признался испуганно Никешка.

Ай, плохо! Ай как плохо! — завздыхал Карл Иваныч,;—Есть у нее вороги лютые. Бедная ее душенька.

Никешка кубарем скатился с вышки и побегал галопом на село. Машка последовала за ним. Сторожить «рештантов» остались другие ребятишки, которые уже не смели подвергать никого истязаниям.

Теперь пленные могли, по крайней мере, свободно ходить в пределах вышки. Их добровольная стража не позволяла им только сойти с вышки.

Плохи наши дела! — шептал Анемподист.— Такая завируха поднялась.»

Совсем народ с ума спятил!—откликнулся Антон.— Жили себе, жили, много не тужили, а тут на, вон, поди, какое затеяли!

Ас чего завелось, никак не поймешь! — тоскливо отозвался Анемподист.— Господа бают, беспременно езовиты да поляки затеяли. Они ядовитые..

Ну, и наши тоже хороши. Воров да душегубов, да конокрадов хоть пруд пруди, хоть гать гати. Опять же, солдатья белого видимо-невидимо набралось. Их, анафем, вешать бы надоть. А приказные за взятки да за посулы поблажки делают.

Был бы на царстве царь крепкий, он бы им показал, где раки, скажем, зимуют...

Дарем земля держится, отцом — семья. Без хозяина весь дом прахом рассыпается.

Карл Иваныч, грустно вздыхая, вымолвил:

Странные люди вы, русские. Нигде таких, как вы, нет,

Неужто нет?—удивился Анемподист.

Нет,—подтвердил немец.— Когда вам кто-либо правду говорит, вы не вериль. А почему? Потому что сами вы никогда правды не говорите, и во всем обман видите. Ну, а как вы правде истинной не верили, то поневоле верили сказкам всяким. И сами вы себя обманывал.

Антон и Анемподист переглянулись и засмеялись.

Хитер, немчура! В самую точку попал!

В одном углу обширного барского двора, хорошо просматриваемом с вышки, поднялась суматоха, послышались пронзительные вопли. Анемподист сказал тревожно:

Дерутся! Аж пыль столбом идет!

Левонтий орет,— подтвердил Антон.—С чего бы это? Ай не поладил с Назаркой?

Горбуна цесаревича Пал Петровича люди девку Левонтьеву, Грушку, на двор предоставили! — сообщил Анемподист.— А родня Левонтия не дает девку, отбивает. Ишь, горло как дерут!

В самом деле посланным на село сторонникам «Пал Петровича» удалось-таки дознаться, где Левонтий на всякий случай запрятал свою шестнадцатилетнюю

дочку, румяную и ясноглазую Грушу. Грушка была из своего убежища вытащена и приведена «пред ясные очи его высочества». Это похищение всполошило всю родню Левонтия и Назарки. За похитителями во двор II налилась целая толпа неистово голосивших баб и крепко ругавшихся мужиков. Безводновцы явно сочувство- нали недовольным, Горбуновы люди огрызались. Мелькали кулаки.

Кто-то вдруг зычным голосом закричал:

Ребята! Наших обижают!

Это послужило сигналом к общей свалке, в которой нее перемешалось. Метавшегося по двору с воплями черноволосого Левонтия кто-то огрел дубиной по руке, и перебитая рука бессильно повисла. Один из шабров Левонтия раскроил топором череп тому из горбуновых иодей, который ударил Левонтия Выскочивший со члобным визгом на крыльцо горбун выпалил в толпу из двух пистолетов, и тогда почти все, пребывавшие на дворе, кинулись в бегство. Толпа повалила по дороге в село. В усадьбе остались только вооруженные | торонники «анпиратора» и спутники «цесаревича». Они заняли два противоположных угла двора и обменивались угрозами. Совершенно пьяный «анпиратор» стоял на крыльце, тупо глядел на опрокинутые столы н скамьи, разбитые горшки, разбросанные куски хлеба и пирогов, разбитые бочонки и бормотал:

Н-ну и д-дела!

В нескольких шагах от крыльца три безводновца дрались с двумя араповцами. Все были пьяны, больше махали кулаками в воздухе, чем дрались по-настоящему.

Голуби! Что ето вы?—скорбно изумился «анпиратор».— Все было по-хорошему, по-благородному и вдруг...

Завздыхал:

Ах, нехорошо! Право слово, совсем нехорошо! Праздник себе устроили, по-христианскому, по-православному, водочки выпили... А потом — на поди!

Один из безводновцев, получив случайный удар коленом в брюхо, свалился, как сноп, и завыл истошным голосом. Свой же, другой безводновец, не разбирая с пьяных глаз, насел на поверженного и принялся рвать ему бороду.

Чтой-то, голуби! — ахал «анпиратор» — Ну, дал ему по морде, ну, саданул под микитки. А волосье драть уж не полагается..

Рассердился и прикрикнул:

Голуби! Кому я говорю?! Брось! Что ты с него волосье сдираешь? Голуби! Вам я говорю ай не вам?

Но «голуби» продолжали таскать друг друга. И тогда распухшее лицо «анпиратора» вдруг налилось кровью, нос почернел, правая губа вздернулась вверх, нижняя скривилась, обнажая волчьи зубы. Аким с диким ревом свалился с крыльца и врезался в дерущихся. Из разных углов дома, амбаров, из близкого сада сбегались люди и влипали в ту же кучу. Слышался топот ног по твердому грунту, глухие звуки ударов, хриплое дыхание. Куча дерущихся росла и росла. Огромный клубок катался по двору. Скрывавшийся в течение нескольких минут со своей добычей, ясноглазой Грушкой, горбатый «Пал Петрович» выскочил на двор и, нелепо взмахивая драгунским палашом, свалил двух или трех безводновцев, но напоролся на кургановского парня, который сзади ударил горбуна цепом по тонким ногам. Горбун свалился, выронил из рук палаш, передернулся несколько раз и попытался откатиться от дерущихся. Но тогда к нему подбежал Никешка и принялся, прыгая, тыкать старым источенным кухонным ножом в безобразное тело «Пал Петровича», приговаривая:

Вот тебе за Грушку! Вот тебе! Вот тебе!

Толпа дерущихся надвинулась на них, покрыла и покатилась дальше. На месте, где только что были Никешка и горбач, остались словно две растоптанные ящерицы—одна побольше, другая поменьше.

Спасайся, кто может! Утекай! Утекай! — кричали сторонники погибшего «великого князя».

Иные, выскакивая из кучи дерущихся, где в самой середине топтался, как медведь, «анпиратор» Аким, бежали к воротам, к амбарам, прыгали через невысокую загородку в сад. За ними гнались, били их ножами, кистенями, дубинами, а то и просто подобранными тут же обломками разрушенных столов и скамей.

Безводновцы и кургановские одержали полную победу. Пришедшие в Кургановское с рыжим маляром араповские, разбитые наголову, спасались бегством, уже не помышляя о сопротивлении. На барском дворе, в саду, на огороде, по дороге на село валялись жестоко избитые, изуродованные в свирепой драке люди. Какой-то араповский сидел у забора, перхая, как овца, и из его искривленного судорогой рта выскакивали плевки алой крови, а покрытые холодным потом руки бессильно хватались за обильно политую его кровью землю. Время от времени он чуть слышно бормотал: ^

Смертушка... смертушка...

Порядком пострадавший в драке Аким, пошатываясь, забрался на крыльцо, постоял, мотая по-бараньи распухшей головой и вздыхая.

Здря все это! — вымолвил он.

А вечером на барском дворе опять стоял дым коромыслом: снова были выставлены столы и скамьи, наварена и напечена всякая снедь, поставлены корчаги с пивом и водкой. Горели костры и налитые бараньим салом плошки, визжала сопелка, гудела «коза» гнусавым голосом своей деревянной дудки, пиликала самодельная скрипчонка какого-то доморощенного музыканта из дворовых, бабы и девки вели хоровод, ребята играли в горелки. В саду, особенно в густом орешнике, шушукались случайные пары

Выспавшийся с Марфуткой «анпиратор» с трещавшей от выпитой водки головой восседал на большом

потерявшем обивку кресле на террасе, где недавно Левшин вычерчивал пальцем по пыльному столу карту местности, и с помощью Назарки решал дела государственной важности. Тут присутствовали выборные от крестьян села Курганского, а также приведенные с вышки Карл Иваныч, Анемподист, бывший староста Антон, отец Сергий с крестом и евангелием и Тихон Бабушкин. Обобранного до нитки краснорядца не было: ему накостыляли шею, чтобы зря не шатался, и выгнали из села.

Господов больше никаких не будете иметь до скончания века, покеда будет стоять моя держава!— медленно цедил слова «анпиратор».

Покорнейше благодарим! — кланялись выборные.

Значит, всякую там барщину, альбо, скажем, оброк — к шуту!

Покорнейше благодарим.

Некрутов с вас брать не буду. Будя! Кто хочет, тот путь и идет по доброй, то есть воле, и все такое, а принуждениев не будет.

Опять выборные благодарили.

Откупов тоже никаких. Одно слово — крышка! — продолжал Аким.— Кто хочет, скажем, солью торговать, торгуй. А кто хочет водку гнать, гони. Мне что? Оно и лутче..

Подумав, продолжал:

Податей тоже никаких. Крышка податям-то!

Покорнейше благодарим, твое царское величество.

Насчет старой веры — никаких стеснениев. Мне что?

А как насчет землицы? — осведомился один из выборных.

Жалую вас землей! — объявил Аким.— Мне что? У меня земли много. Прямо сказать, сам не знаю, куда и девать. Берите, владайте. Сколько кому надобно, столько каждый пущай и берет. Одно слово, сколько осилить может...

Ас лесом как?

Берите и лес. Рубите!

Тут робко вступил Карл Иваныч. Заговорил, что кургановский лес непростой. Триста десятин посаже- ны еще князем Никитой по личному приказанию императора Петра I да двести десятин молодняка насажено нынешним князем Иваном. То есть, конечно, не сам князь Иван сажал, а он, Карл Иваныч, как ученый-лесовод.

Ну, и что ж с того?—недоверчиво спросил Аким.

Против песков насадка сделана. В защиту от несков, которые грозят занести всю округу. Лес никак нельзя трогать. Лес беречь нужно!

Мужики загалдели:

А кто его разводил-то? Ты, немчура, только показывал, как и что, а саженцы сажали мы же! Значит, и лес наш, что хотим, то и делаем!

Лес можно рубить только делянками! Разбить весь лес на сто участков и каждый год вырубать только одну делянку. Так лес будет сбережен.

Хитришь, Карла! Хочешь лес для господ сберечь! Сам из господ, так господскую руку и тянешь!

Аким, хватаясь за налившуюся болью голову, заявил:

Руби, ребята, и никаких. Дерево, оно чье? Оно божье. Там и растет, где бог укажет. Захочет бог— вырастет, не захочет — так хоть тресни, ничего не выйдет. Руби, и никаких! На всех хватит!

Кто-то из мужиков пожаловался, что кургановцам приходилось наряжать рабочих для содержания в порядке огромного барского сада, а пользовались садом одни господа.

Руби и сад! — решил «анпиратор».— Барская выдумка! Настоящему мужику разе с садом возиться?

Карл Иваныч застонал. Тогда «анпиратор» погрозил ему корявым пальцем.

Ты у меня, немец, помалкивай. Ты уж и тому радуйся, что я тебя, скажем, повесить аль запороть не



приказываю.» А ежели рассудить, на что ты? Только и есть, что для барской прихоти.

Карл Иваныч, заикаясь, заявил, что он приносил пользу не одним барам. Уж не говоря о заботах о лесе и саде, он, Карл Иваныч, как физикус, химикус и ботаникус, занимался разведением лекарственных трав. Лечил и бар, и мужиков. Многих, можно сказать, от смерти спас...

Что верно, то верно! — подтвердили мужики.— Глисту выводить мастер!

Аким повеселел.

А ты, немчура, вывел бы из меня червячка пьяного? Завелся, анафема, лет десять назад, сидит под самым сердцем и сосет, сосет сердце.. Опять же, вот и сейчас. Бог знает с чего, чердак трещит. Как выпьешь малость, так и начинает чердак трещать...

Карл Иваныч заявил, что от головной боли он может избавить «его царское величество» отменно просто. А вот с «пьяным червячком» повозиться надо. За десять лет этот червячок здорово разросся. Корни длинные пустил.

А нос мне не поправишь, немчура? Болит дюже!

Карл Иваныч пообещал попробовать исправить и

нос его царского величества. Надо поискать корешков подходящих.

Анпиратор посветлел.

Да ты, оказывается, немец ничего себе, не вредный немец. Ну, живи! А вы, ребята, смотрите в оба: не обижать немца. Вишь, даже нос мне поправить берется!

Карл Иваныч был отпущен готовить какое-нибудь снадобье от головной боли и в награжденье ему был дан целый рублевик.

Староста Антон был жестоко обруган за то, что хоть и поневоле, но «тянул барскую руку». Анемподист получил несколько затрещин, поплатился одним выбитым царской ручкой зубом, но, в общем, отделался дешево. Отцу Сергию «анпиратор» приказал завтра

похоронить честь честью всех убиенных сегодня и впредь не обременять кургановцев поборами. Покончив с этими «рештантами», анпиратор взялся за Тихона Бабушкина.

А ты что за человек?

Тихон заявил, что он учился, но не доучился в московском университете — по слабости здоровья. Теперь живет в Курганском. Может быть весьма полезным его царскому величеству, как образованный

человек.

Ох, и не люблю же я вяс, образованных! — признался Аким.— С вас как с козла — ни шерсти, ни молока. А нос вы задирать умеете!

Я могу ребят обучать! — заикнулся Тихон.

Ну, это ни к чему. Ребята землю пахать да сено косить и так выучатся от отцов да матерей!

Грамота..

А грамота к чему? Которые грамотные, так они и норовят своему же брату, мужику, на шею усесться. В приказные пролезают и так-то сосут мужика.

Совсем уж смущенный Тихон заикнулся, что он изучал всяческие законы, не токмо что государства Российского, но и иностранных государств.

«Анпиратор» рассердился:

Каки таки законы? Для чего законы? Законы только баре придумали, чтоб бедного человека в страхе держать, а по-настоящему никаких законов не надобно. Где что нужно— скажем, царь прикажет, а его верные слуги распорядятся. И все будет по-доброму, по-хорошему.

Для правильного суда..

А кто тебе сказал, что в моем государстве правильный суд будет? — насупился «анпиратор».— Ничего этого нашему величеству не надобно. Выберут мужики пяток аль десяток стариков, те и будут судить. Как по совести, то есть. Кого нужно, того и постегают. Сами и стегать будут. А суд— на что он?

Тихон совершенно увял. Мучительно напрягал мозг, стараясь придумать, чем бы снискать если не милость, то хоть снисхождение грозного «анпиратора». Напоминать о виршах и о латинском языке он считал уже опасным. Но его выручил сам «анпиратор».

Писать обучен, гриш? И по-иностранному?

И по-иностранному,— торопливо отозвался Бабушкин.

Так что можешь накатать грамотки иностранным, скажем, королям да прынцам разным?

М-могу! — ответил, поеживаясь, Бабушкин.— На языке Цицерона..

По-немецки, что ли? Ну, ладно! Жалую, тебя в наши иностранные министры. Будешь состоять при моей персоне.

Подумав, осведомился:

Женат?

Еще нет.

А этого не люблю. Почему не женат? А знаешь что? Сбегай-ка ты к попу: пущай он тебя сейчас и повенчает.

С кем? — испугался Тихон.

Жалую тебя из моих царских рук невестой. Награждаю тебя любезной нашему сердцу стаст- дамой... Марфуткой кличут. Ничего, вальяжная девка. Муж-то ейный уж окочурился. Что ей во вдовах ходить?

Тихон не осмелился спорить, но решил как-нибудь увернуться от венчания.

* * *

Четыре дня шайка Акима и Назарки валандалась в Курганском. Сначала между кургановцами и безвод- новцами царило относительно согласие, но уже на второй день оно было нарушено. Безводновцы очень уж обижали девок и баб да еще и требовали от кургановцев поделиться добычей из барской усадьбы.



Из-за этого весь второй день вспыхивали драки, и к ночи второго дня оказалось, что в драках убито человек до десяти. Ночью драка завязалась возле двора лежавшего с переломленной рукой Левонтия: несколько безводновцев подломили клеть и потащили оттуда накопленное Левонтием добро, а двое парней забрались в светелку, где пряталась чудом спасшаяся от горбуна Грушка, и стали ее насиловать. В завязавшейся драке кто-то прошиб кистенем голову Лево- птьевой старухе. Вступившиеся за Левонтия родственники перебили ребра одному безводновцу, в ответ был подожжен левонтьевский овин, а от овина загорелся хлев. Изба Левонтия уцелела, но все хозяйственные постройки словно корова языком слизнула, в огне погибла дорогая холмогорская корова и несколько овец Пламя перекинулось на соседние усадьбы, и выгорел целый «порядок»— изб до тридцати. Озлобленные этим кургановские живьем сожгли несколько попавших им в руки безводновцев. На следующий день произошло уже целое побоище, и опять было два пожара. Чуть не сгорела и единственная церковь. Теперь драки происходили главным образом из-за съестных припасов: нахлынувшая на Курганское толпа пугачевцев ловила птицу, загоняла овец, выбирала все содержимое погребов. Добро не столько потреблялось, сколько портилось, развевалось по ветру. Благосостояние большого, жившего до сих пор сытой жизнью села таяло с поразительной быстротой. Уже образовалась целая толпа еще вчера зажиточных людей, у которых теперь не было ни кола, ни двора, ни краюхи хлеба. Не решаясь грабить своих же односельчан, они стали поговаривать, что не мешало бы собраться да и отправиться всем гуртом в близкое Петровское, а то в Богородское. Там еще не побывала ни одна шайка, а мужики там во какие богатые!

129

На пятый день «армия его царского величества» тронулась в новый поход: на Петровское, с тем, чтобы оттуда двинуться на Богородское.

5 Пугачев-победитель

Вперед были посланы конники, за ними повалила пехота, с которой вместе тянулись и сотни подвод с приставшими к «армии» погорельцами из Безводного и Курганского. Пугачевцы тащили с собой награбленную рухлядь и везли живую добычу в виде многих десятков молодок и девок.

Сам «его царское величество» Аким с енаралом Назаркой и «министром иностранных дел» Тихоном Бабушкиным, а также другими «енаралами» и «министрами» укатил за своей армией после полудня.

Село и усадьба опустели, но порядок в них восстановиться уже не моп за время пребывания в селе пугачевцев между обитателями накопилось много новых счетов. Вспыхивали ссоры и драки из-за барского добра, из-за обид, причиненных «по пьяному делу». Выли бабы, мужья и братья которых были убиты в драках. Как ошалелые, бродили «попорченные» девки. Время от времени обнаруживался уцелевший бочонок браги или водки, и начиналась попойка. Люди расползались из подвергшегося нашествию села по всем направлениям. Отец Сергий опять сбежал неведомо куда. Успел тайком выбраться и Карл Иваныч. Причетник Дорофеич, булькая, бродил по опустевшему храму и от скуки по нескольку раз в день забирался на колокольню.

Анёмподиста пугачевцы увезли с собой, но, пользуясь царившим в их рядах беспорядком, он благополучно увильнул в сторону и через несколько дней добрался до Казани, где оповестил князей Кургановских об участи, постигшей их лучшее имение.







ГЛАВА ПЕРВАЯ

Н

а Чернятиных хуторах был один уголок, куда не было ходу рядовым пугачевцам. Днем и ночью этот уголок тщательно охранялся «бекетами», то сеть пикетами из старых приверженцев «Петра Федоры ч а», по большей части казаков-старообрядцев и сибирских варнаков, людей, на которых «анпиратор» мог положиться.

Ложбинка, заросшая липами. Возле нее небольшое иоле с гречихой. Посреди липового леска — полянка ( густой и сочной травой, а на этой полянке штук до полутораста пчелиных ульев. В сторонке — омшенник, чтобы убирать ульи на зиму, прятать пчелку, божью работницу, от степных морозов. Рядом с омшенником приземистый навес с верстаком для плотничьих работ, и дальше—три мазанки с крошечными оконцами, it переплетах которых стекла заменялись пластинка- ч| мутной, испещренной жилками горной слюды. При ма мнках были и кое-какие служебные постройки.

Весь этот тихий уголок принадлежал богатому v горянину, раскольнику «Пафнутиева согласия», вы- ■ (i*y с Дона Филиппу Голобородько, поселившемуся • | 11. еще во дни императора Петра Великого молодым 41 шнеком, а теперь подбиравшемуся к девяноста го- мм Сам Филипп, впрочем, жил не на пчельнике: in смотря на весьма преклонный возраст, он был од- мим из верховных заправил «Пафнутиева согласия» и почти постоянно пребывал в таинственных разъез- Хозяйством, которое у Голобородько было огром-

управляли уже и не сыновья, а внуки Филиппа,

и- | и оборотистые, кряжистые. На пчельнике орудо-

вал белый, как лунь, тоже почти девяностолетний двоюродный брат Филиппа глухой, как пень, Варнава. В свое время и он, Варнава, играл роль в «Пафнутиевом согласии». Побывал и в Австрии, и в Турции, и на Соловецких островах, и в сибирской глухой и страшной тайге, пожил и в обеих столицах. А потом как-то охладел ко всему в мире, может быть, из-за одолевшей его глухоты и скрючившей его крепко сбитое тело подагры. Он ушел от мира и грехов вот сюда, на пчельник, разводить пчел и думал какую-то думу.

Примыкавшие к «Пафнутиеву согласию» добрые люди были разбросаны по многим местам. Были у них единоверцы и в Москве, и в Питере, и в Нижнем, и в Астрахани. Обладали они и простыми общинами с тайными моленными и тайными скитами как мужскими, так и женскими. От общин, моленных, скитов, даже запрятавшихся в сибирскую тайгу, тянулись невидимые, но крепкие нити сюда, через Чернятины хутора, в липовую рощу на пчельник.

Три мазанки служили для особой цели: в них иногда по месяцам проживали сновавшие между раскинутыми на огромном пространстве общинами и скитами свои, «пафнутьевские» странники, вестники, учителя и наставники, твердые в истинной вере и готовые, ежели понадобится, потерпеть хотя бы и лютую смерть от слуг антихристовых, то есть от представителей царской власти. Многих странных гостей видели убогие мазанки, но таких, какие нашли себе приют здесь теперь, ни разу видеть не приходилось. Сам Варнава поглядывал на них не без робости. Не нравилось ему, вот как не нравилось, что эти таинственные гости без зазрения совести курили свои трубки в жилищах, в которых до них пребывали многие истинно угодные богу люди святой жизни и строжайших правил. Не нравилось ему и то, что пришельцы и в жилище свое зачастую входили, не снимая шапок, и лопотали между собой на непонятном для окружающих языке. Но Варнава знал, что «так надо», и терпел все, не споря. Не выдерживала его душа только тогда, когда кто-нибудь из «нехристей» забирался с трубкой и зубах на самый пчельник. Тогда Варнава бежал к пришельцу и, низко кланяясь, бормотал:

— Уйди ты, ваша милость, Иисуса ради, отсюда! Имела — тварь божья, она табашного дыму не переносит!

Обыкновенно пришелец, посмотрев на взволнованного старика, скоро понимал, в чем дело, и, смеясь, уходил с пчельника.

Туг, же в нескольких десятках саженей от пчельника, было совсем укромное место: под развесистой столетней липой был ветхий дубовый сруб, из-под | оторого вытекала тонкая струйка кристально чистой и холодной воды, рядом — весь поросший сочной, ярко- •юленой травкой бережок. В этом уголке царила торжественная и вместе ласковая тишина. К толстому стволу липы был прибит старого, поди, новгородского 1итья медный восьмиконечный крест с угловатым телом распятого.

Около полудня знойного июньского дня в этом утлке, на старой, врытой в землю скамье сидело нес- | олько человек таинственных гостей хутора Голобородько. Первое место занимал толстый смугляк с бри- U.IM лицом, пухлыми фиолетовыми губами, горбатым носом, живыми черными глазами, обличавшими южанина, и певучим, хотя и тронутым легкой хрипотой, голосом. Он был одет в простой казинетовый камзол и короткие штаны, на ногах были грубой работы ' ропкие башмаки с пряжками. Справа от него помешался почти такой же толстый, похожий на откорм- пенного и избалованного старого кота сероглазый мужчина лет сорока, одетый по-казацки, стриженый "II кружок», с бритым подбородком, но с длинными с писающими усами. Сбоку у него висела шашка с се- I" ирлным чеканным эфесом. Слева от толстого смугля- it I помещался уже знакомый нам пан Чеслав Курч, польский конфедерат, бежавший к Пугачеву из Казани. В двух шагах, расположившись на срубе колодца, сидели светлоусый молодец с лицом, черты которого чем-то неуловимым напоминали шведского короля Густава Адольфа, великого воителя, и молодой худощавый человек с темными волосами, орлиным носом и дерзкими карими глазами. На его правой щеке от носа до уха проходил большой старый рубец, который, впрочем, не портил это красивое странной и беспокойной красотой лицо. Двойник Густава Адольфа и его сосед со шрамом курили свои трубки, и сизый табачный дымок тянулся расплывающимися прядями мимо ствола липы, окутывая чуть видные очертания распятия. Смуглый толстяк держал в руках маленькую пузатую книжку в сильно потертом сафьяновом переплете — молитвенник на латинском языке и изящную красного дерева с хитро заплетенным золотым узором тавлинку.

Они опять совещаются! — играя косматыми бровями, сказал смугляк. В его голосе сквозила насмешка, близкая к презрению.

Они только и знают, что совещаться! — откликнулся молодец со шрамом. Оба говорили по-французски, но было ясно, что для толстяка французский отнюдь не является его родным языком.

Мне кажется и все-то русские не умеют ничего другого делать, как только болтать и болтать без конца! — с раздражением сказал светлоусый, сидевший рядом с толстяком. И этот говорил по-француз- ски с акцентом.

Москали, действительно, страдают болезнью, которую я назвал бы «недержанием речи»!

Сидевший на срубе двойник Густава Адольфа внимательно посмотрел на других, потом потупился и принялся рассматривать кончик своего ботфорта желтой буйволовой кожи.

Московитов можно понять, вообще говоря, только когда привыкнешь относиться к ним, как к азиатам, страшно лукавым и вместе с тем далеко не умным иарварам, лишь совершенно случайно схожим, и то лишь в известной степени, с людьми европейской расы' — наставительно вымолвил смуглый толстяк, делая плавный жест вооруженной тавлинкой пухлой ру- | ой.— Вся их душа есть душа азиатских дикарей. Их царь Петр сам, собственно говоря, был такой же лукавый дикарь, как и они, только поумнее, то есть лаже не поумнее, а похитрее их. Он заставил их рядиться по-европейски, приучил бояр к европейской роскоши и французской речи. Но дальше не пошел! Поскребите любого московита, рядящегося в камзол французского покроя, носящего парик, таскающего шпагу, болтающего по-французски, и вы увидите настоящего степняка-татарина.- И это—счастье для остальной Европы!

Почему же счастье, синьор Бардзини? — осведомился пан Чеслав.

Потому, сын мой, что при удивительной способности московитов размножаться, плодиться, как плодятся степные мыши, было бы горе Европе, если бы они оказались способными воспринять благородное европейское просвещение и построить свою жизнь на 110лее или менее разумных основаниях. Покуда они, московиты, могли выставлять в поле только орды вооруженных людей, Европа могла их не бояться: 1 равнительно ничтожные по численности, но хорошо ммученные армии их соседей могли бить эти орды, где только их встречали.

-— Нарва! — произнес сидевший на срубе двойник I'устава Адольфа.

- Да, Нарва... Но вот, их царю удалось с грехом пополам и, увы, с помощью предавших Европу европейцев, особенно безголовых шотландцев, отчасти немце и, придать этим ордам нечто такое, что может ||мть названо европейским, и — и с ними уже стало трудно справляться.

Полтава! — вставил пан Чеслав.

По лицу человека, похожего на Густава Адольфа, пробежала тень. Он сердито сжал губы и наморщил лоб.

Москва теперь бьет Турцию!—сердито завозился человек со шрамом.— Мой всемилостивейший король не может оставаться равнодушным к поражениям турок. Русский флот, правда, очень плохой, разгуливает по Средиземному морю, которое...

Которое вы, мосье Балафре, считаете вашей, французской собственностью! — засмеялся, подмигивая, Бардзини.

Во всяком случае,— пылко ответил француз,— Средиземное море по праву принадлежит народам латинской крови. Московитам там нечего делать!

Как Балтийское море принадлежит народам германского происхождения,— медленно, явно подбирая слова, заявил его сероглазый сосед.— Мы, шведы, давно уже твердим, что необходим общеевропейский союз, который должен положить конец этому поистине позорному положению дел.

Адажио! Адажио! — пропел Бардзини.— Полковник, вы слишком торопитесь! Наш друг, шевалье Балафре, скажет вам, что христианнейший король Людовик XVI, к которому мы относимся с уважением и симпатиями, едва ли решится связать Франции руки каким-нибудь определенным договором в целях совместных действий против Московии. И Францию, и нас очень заботит опасность, грозящая родине нашего друга, пана Курча. Присутствие с превеликими трудностями добравшегося сюда из Англии пана По- луботка свидетельствует о том, что и Англия не остается безразличной к поднятым сейчас вопросам...

Сивоусый Полуботок, потомок раздавленного Петром малороссийского гетмана Полуботка, зашевелился, дернул правый ус и кивнул головой.

Имею заверения разных высоких персон аглиц- ких, что вся Англия сочувствует делу освобождения от ига москалей свободолюбивого малороссийского на-

рода! — вымолвил он.— А с Польшей мы сговоримся. .4ишь бы свалить московского медведя!

Весь вопрос сводится к тому,— снова вступился П.чрдзини, — как этого медведя свалить? По общему мнению, поднятое нашим благородным другом, которого одни называют просто Емелькой Пугачевым, а другие императором Петром Федоровичем, движение имеет серьезнейшие виды на успех.

Сероглазый швед пожал плечами и глухо сказал:

Имело бы, если бы... Если бы оно не было таким диким, таким... безмозглым!

Как все решительно, что делали, делают и будут делать москали,— поддержал его Курч.

Не всегда, не всегда, дорогой мой,— дружески предостерег его итальянец.— У московитов все зависит от того, кто стоит у власти. Им нужна власть сильная, крепкая, способная действовать во имя нации безог- ллдно и беспощадно. Они способны повиноваться толь- | о именно такой власти. И кто правит ими железной рукой, как Иван III, как Иван IV, как Петр I, тот может с ними делать, что хочет.

- Но только не может сделать их европейцами! — иысокомерно откликнулся шевалье.—Азиата можно за- | I шить надеть вместо халата камзол и вместо мала- | | —шляпу со страусовым пером, но он все же оста- гея азиатом!

И московиты, и их родные братья, турки, давне им ии бы изгнаны из Европы, если бы в церкви Ч'пстианской не произошел прискорбный раскол, нарушивший духовное единство европейских народов! — и июхнул Бардзини.—Для изгнания московитов в Азию необходим крестовый поход!

Или союз если не католических, то хоть просто •интересованных в деле государств! — вмешался швед — Иремена крестовых походов прошли и не вернутся, но наступает время великих политических союзов. Мы I" '|лены смотреть не назад, а вперед. Именно теперь •»мое благоприятное время, чтобы покончить с Моск-

вой. Хотя Москва и вышла победительницей в долгой и кровопролитной войне с турками, война эта произвела страшные разрушения внутри страны. Нынешнее народное движение есть сему доказательство. Спор между Екатериной и Петром или Лже-Петром из-за права на корону—это, разумеется, только простой предлог. Нам следует всеми силами поддерживать сего претендента на престол российский, совершенно не заботясь о том, действительно ли он имеет какие-либо права.

Само собой разумеется! — одобрил Вардзини.— Какое нам, посторонним, дело до прав того или другого!

Для нас,— продолжал горячо швед,—важно одно: разрушение этой столь внезапно разросшейся империи.

Правильно! — откликнулся и Курч.

Когда я отправлялся из Стокгольма,— продолжал швед, — один мой знакомый, муж большого государственного ума и острого языка, сказал мне так- когда вы, Анкастром, увидите, что две ядовитые змеи яростно кусают одна другую, что вы будете делать? Я ему ответил: моею первейшей заботой будет помочь им обеим продолжать их дело, доколе они не издохнут обе-

Вардзини отложил в сторону молитвенник и тихонько захлопал в ладоши, приговаривая:

Браво, браво! У нас, в Неаполе, в таких случаях говорят еще так: не мешай сколопендре загрызть тарантула, но позаботься о том, дабы тарантул тоже влил свой яд в тело сколопендры! В данном случае «тарантул» у нас под рукой.

А сколопендра сидит в Петербурге! — откликнулся Курч.

«А гадюка — в Варшаве»,—усмехнулся про себя По- луботок.

После минутного молчания Вардзини продолжал:

Народное движение идет на убыль. Было бы неразумно скрывать от себя сию печальную истину!

Позвольте, падре! — запротестовал шевалье.— Разве это так? Когда я пробирался сюда через Персию и астраханские степи, у наших... друзей в распоряжении была гораздо меньшая территория, чем

теперь!

Совершенно верно, но в России территория отнюдь не играет такой роли, как в странах европейских. За этот год территория, которая, скажем, вышла H i под власти императрицы, значительно увеличилась, но зато теперь успехи движения заставили-таки расшевелиться государственную власть. Дикие, безобразные, поистине азиатские виды, которые движение приняло с самых первых шагов, начинают пугать даже самое население. Ведь не все же русское крестьянство состоит из бесправных крепостных и из голышей. В распоряжении власти, наконец, имеется и регулярная армия, которая со времен Петра обладает известными воинскими традициями.

Да, территория, захваченная нашими друзьями, пожалуй, обширнее территории всего французского | оролевства, но ведь речь идет о крае, который и до движения был почти незаселенным. Движение разорило этот край, он уже не в силах прокормить сущест- пующее население. На всем его пространстве чувствуется недостаток съестных припасов...

Нам же на руку: голод будет гнать холопов в новстанье,—заметил Курч.

- До поры до времени! — вмешался шевалье.— До Поры, до времени, а потом тот же голод начнет разгони!. повстанцев.

Это уже и происходит! — подхватил Вардзини -Вместо одного «Петра Федоровича» уже появилось их несколько десятков. Именно они-то и губят с,1 юе движение, разоряя до конца тот край, где пока •■го приходится действовать.

Этого... осатанелого казака надо заставить идти п ' Казань! — почти крикнул Курч.— Иначе, действи- геиьно, все пропало.

Об этом и идет сейчас речь на их идиотском совещании!— промолвил итальянец.— Нам уже удалось убедить многих его самодельных генералов и министров, что все погибнет, если они не решатся уйти отсюда. Взятие Казани откроет дорогу на Москву.

А что же Пугачев?

Бардзини пожевал фиолетовами губами, потом, оглянувшись по сторонам, шепотом выговорил:

Дикий осел упирается. Н-ну, посмотрим. Ведь у него петля на шее. Ему придется или исполнить то, что мы от него требуем, или... Или уступить место другому, более смелому...

Расстаться.» с титулом императора?—слабо удивился швед.

Расстаться... с жизнью! — сухо ответил иезуит.

Ну, это не так-то легко и просто!

Почему?

Его оберегают... Хлопуша и Зацепа, как два цербера стерегут его и днем, и ночью. Шаповал пытался отравить его полгода назад, чтобы самому занять его место, но...

Шаповал такой же дикарь, как и Пугачев! И притом дикарь очень уж глупый! — засмеялся Бардзини презрительно.— Ну, что же это, в самом деле, за отравитель? Добыл мышьяку, испек пирог и поднес...

Но ведь говорят, попытка не удалась только по случайности: кто-то соблазнился пирогом и сожрал ломоть..

Не совсем так! Кто-то подслушал перешептывание Шаповала с его стряпухой и предупредил Емельяна. А тот, приняв от Шаповала в дар отравленный пирог, заставил трех сыновей Шаповала съесть его. Мальчишки, разумеется, ничего не подозревая, накинулись на снедь и._ И отравились ad patres- А Шаповал, как уличенный отравитель, был подвергнут пыткам, оговорил многих, а потом был казнен... Все это было отменно глупо! Если бы понадобилось устранить сего «императора» путем отравления, это дело можно было бы проделать, так сказать, научно.

Да, но где же в этой дикой стране вы найдете таких артистов, как Рене-флорентинец, синьор? — спросил не без ехидства шевалье.

О, мой бог! Я бы удовольствовался и такими, как ваши милые соотечественницы Бреннвилье и Вуа- :ich! — не моргнув глазом, отпарировал итальянец.— Паука отправления лишних людей на тот свет применяется во Франции с неменьшим усердием, чем н Италии...

Позвольте, господа! — вмешался швед.— Об устранении Пугачева у нас будет еще время позаботиться, если он откажется идти на Москву! Покуда же наш долг—охранять его драгоценную жизнь!

Пожалуй! — вымолвил патер.— Посмотрим, к чему приведет нынешнее совещание...

ГЛАВА ВТОРАЯ

В

той большой избе, где была «царская ставка», уже несколько часов подряд шло заседание «Верховного Совета»: решался вопрос, что делать.

Почти все время участники бешено орали друг на друга, сверкая глазами, замахиваясь и готовясь друг в друга вцепиться. Они разбились на несколько партий. Была партия Хлопуши Рваные Ноздри и партия его вечного противника Зацепы Резаны Уши, ставших врагами еще в дни пребывания на каторге. Была еще державшаяся отдельно и сравнительно спокойнее других партия Степы Рябова, донского казака, к которой примыкала и державшаяся совсем уже степенно партия Юшки Голобородьки— одного из сыновей чернятинского богача и главы «Пыфнутьевского согласия». Голобородьковцы больше слушали, переговаривались друг с другом шепотком, а потом Юшка от их имени говорил всего несколько веских многозначительных слов. Предметом общего внимания была совсем маленькая кучка близких к Пугачеву людей. Юрка Жлоба, Терешка Хмара да Борька Выходцев — все трое из яицких казаков. Они первыми примкнули к «анпиратору» почти полтора года назад, да так и держались, словно уцепившись за него.

Сам Пугачев, бледный, с трясущимися руками и блуждающим взором, страдая от тяжкой головной боли из-за вчерашней попойки, сидел в почетном углу под иконами на лавке, покрытой дорогим персидским ковром. Несмотря на то, что никто не курил, в избе дышалось тялсело, и воздух казался насыщенным какой-то кислятиной. Окна и двери были плотно притворены, чтобы никто не мог подслушать разговор «анпиратора» с его ближайшими советниками. Перед дверью и под окнами маячили вооруженные до зубов

часовые.

Нет, ты говори напрямки: что думаешь таперя делать? — приставал Хлопуша к Пугачеву.

Да чего ты на меня пырскаешь? — сердито отвечал Пугачеа — Надо-ть сообразить, как и что. Нель- 1Я же, не спросясь броду, да лезть прямо в воду! Ты раньше посмотри в святцы, а тогда и бухай в колокол!

Да ты не отлынивай! Каки таки еще «святцы»?! Ты прямо говори: обещал Москву вверх тормашками поставить?

Ну, обещал! А дальше что?

Обещал Катьке шею свернуть? Обещал еще весной Казань единым махом взять?

Да чего ты ерепенишься?

Почему засел в Чернятине, как паук в норке аль суслик лысый, да ничего и не делаешь?

Время удобное выжидаю!

Струсил ты, вот что! Никакого там время удобного тебе не надобно. Прищемил тебе Михельсонов хвост, так ты и не оглядываешься!

А ты бы того... Полегше бы! Как смеешь в моем присутствии так выражаться? — огрызнулся Пугачев.—Я тебе кто? Разе я не твой анпиратор?

Хлопуша, неистово гундося, прошипел:

Ой, убил! Ой, зарезал! Анпиратор, скажи пожалуйста! Чего ты передо мной ломаешься, как писаный пряник? Кто тебя и в анпираторы-то произвел, как не ч, с Мотькой покойным, которого михельсоновы гусары чарубили?

Зацепа, раздувая ноздри и сердясь, вмешался:

Одначе, это все не порядок! Ты бы, Хлопуша, юго... в сам деле, поосторожнее!

А ты помалкивай! — прогундосил Хлопуша.— Я не с тобой разговариваю. Я тебя наскрозь вижу п понимаю. Залез в министры, а сам по сторонам глядишь, как бы стрекануть куда подальше. Думаешь, я того не знаю, что вы с анпиратором уж третьего гонца с цветными каменьями да с земчугом в Турцию переправили на всякий, мол, на случай? •

А хотя бы и переправили, твое какое дело?— возразил, покраснев, Зацепа.— У его царского величества и секретные дела бывают. Может, отправили мы гонцов к великому визирю, чтобы нам помочь от султана была!

Байки!—засмеялся Хлопуша.—Ты, миляга, иди, морочь голову кому другому. А для кого две корчаги с червонцами в Бутровском бору зарыл? Может, к сатане скрозь землю червончики отправил, чтоб он, дьявол, тоже помочь прислал?

Твои, что ль, червонцы были? — озлился Зацепа.

Твои, твои. Да зачем ты их зарывал?

А тебе-то что?

А то, что лататы вы задать собираетесь! Врете, не удерете! Не выпустим!

Пугачев застучал кулаком по столу.

Берегись, Хлопуша! — вымолвил он с угрозой.— Я, брат, не посмотрю на тебя. Ты меня знаешь!

Тебя-то? Как облупленного! — засмеялся Хлопуша.— Все рубцы на твоей спинке, царское твое величество, и те знаю.

Голобородько, перешептывавшийся в это время со своими «пафнутьевцами», счел свои долгом вмешаться.

А кричать не полагается! — сказал он.— Первое дело, глотку порвать можно, а второе, криком печи не нагреешь. От крику-то только воздух портится, а вы бы, цари, да министры, да енаралы, да адмиралы, лучше бы толком говорили. Дело наше серьезное. Тут криком ничего не поделаешь.

На некоторое время в избе воцарился относительный покой. Потом Зацепа заговорил, подбирая слова:

Оно, конечно, насчет, скажем, Казани.. Ну, мол, надо-ть взять Казань, а потом того — шарахнуть и на Москву»

Так было сговорено! — вставил Хлопуша.

Что верно, то верно. Так и было сговорено! — согласился Зацепа.— Опять же полячишки оченно того добиваются. Можно, мол, Казань, как воробья, шапкой накрыть и все такое. Езовит тоже советует. Опять же перевертень этот, Полуботок, езовитский мыученик: иди, мол, на Москву, а больше никаких, шпарь во все лопатки, по сторонам не оглядайся. Одно слово — на кульерских..

Та-ак, дальше!—протянул насмешливо Хлопуша.— Так выходит, что все это езовитские выдумки да затейки, а нам Москва ни к чему?

Нет, ты постой! — загорячился Зацепа.—Так нельзя! Заладил одно — Москва да Москва и слухать ничего не хочешь. А того не соображаешь, с кем на Москву идти-то? С нашей-то, скажем, рванью зеленой™ со сволочью, которую Михельсонов и в хвост, и в гриву дует, где только попадет?

На Михельсонова мы управку найдем! Убрали же наши кулевые и Бибикова енарала, и Кобчикова. Ну, ммшла осечка раз, вышла два, а в третий — в самую гочку запалим. Не велика птица, Михельсонов!

Всех наши кулевые не переморят, как тараканов!— заспорил Зацепа.— Суворов енарал почище Михельсонова будет. Мордвинов адмирал тоже не плох. Да и Потемка... Не перебьешь всех, говорю.

Ты это к чему? — спросил Хлопуша.

А я вот к чему. Без осторожности в лужу сядем. Дело-то мы уж больно большое затеяли, а силы-то у нас не бог знать сколько. Народу, это точно, видимо-невидимо, да только народ-то наш больно трухлявый.

Трухлявый? Это наши-то?!

Наши, наши! — ответил решительно Зацепа.— Что дурака валяешь? Не знаешь, что ли? Главное дело, разе они, дуроломы, в сам деле из-за земли, да ноли, да правов поднялись? Х-ха! Ну, которые по парой вере вроде пафнутьевских да филипповцев аль еще каких-то, те кой-как держатся. Казачье— туды- сюды. Твои варнаки сибирские лутче прочих.» А все остальные — труха. Куды ветер дует, туды ее и несет, чуть ветер повернулся, так она столбом взвилась да и рассыпалась. Не было, что ль, такого?

А ты ее, труху, забери в руки да слепи из нее пирог с начинкой. Царские енаралы да адмиралы из кого свои полки делают? Не из этой ли трухи? А вымуштруют, так и катают, кого попадя, немца и того трепали, про татар да турок уж и поминать нечего!

Ну, немец-то и наших здорово трепал!—вяло откликнулся из своего угла Пугачев.— С немцем, брат, не шути, видели мы, как немец живет. Одно слово нация!

Катькины енаралы из некрутов белогубых во каких солдат делают! — стоял на своем Хлопуша.

Битьем и делают. Из десятка беспременно одного насмерть заколотят, двоих искалечат, а семерых обработают под дуб.

А мы что же? Ай мы бить не можем?

Бить-то мы и почище можем, да, ведь, к нам по доброй воле бегут, от Катькиного же батожья. А ежели и мы их батожьем оглаживать примемся, какая им радость? Они к той же Катьке побегут.

А ты лови да на виселицу, на кол! С этим народом только страхом и можно..

Верно. А кто, скажем, вешать-то их будет?

Оченно просто. Поставь старших. Дай права старшим: вот, мол, под твое начальство, скажем, двести человек и делай ты с ними, что хошь. Ты с них спрашивай, а я с тебя, как ты мой доверенный слуга и все прочее.

Бона!—засмеялся Зацепа.— Это ты куда же гнешь-то? Дворянство да боярство каторжное поставить хочешь, а народ простой — в рабы?

Пугачев завозился и завздыхал.

А ты что думаешь? — горячо заговорил Хлопуша.—Так—не так, а народ сам собой править никак не может, даже в разбойных, скажем, шайках — и там навсегда всему делу голова — атаман, а под рукой у атамана есаулы, а там—урядники. Который из простых на дело способен, тяни его вверх, в урядники, а потом, того, и в есаулы. Только тем шайка и держится. А ежели все начнут командовать да пойдет тебе галдеж, начнут шебаршить насчет правое, пропало твое дело. Да ты сам разе не ходил и в есаулах, и в атаманах? Хуже меня, что ль, порядок знаешь?

Так ты, поди, ежели Катьке горло перехватим, ю и крепостное право опять заведешь?

Ну, там видно будет, что и как,— уклонился от прямого ответа Хлопуша.—Известно, которые осуда- рево дело теперь делают, и награжденье получат по < ас лугам. Из-за чего люди стараются, как не из-за награждения?

Значит, нынешних бояров да дворянов спихнем, а сами на их место и сядем?

Хлопуша озлился.

А ты себя почему теперь в графы произвел? — ехидно осведомился он.— Граф Путятин и больше

никаких!

На то была воля его царского величества. Он и тебя в графы Чернышевы али там в какие произвел.

Так, а какие же из нас с тобой графы будут, ежели мы слуг иметь не будем? Теперь, на походе, и мы с собой уж челядь всякую таскаем, а когда до Москвы, до Питера, скажем, доберемся да получим от '•го царского величества в награждение дворцы, палаты да имения барские, обойдемся без крепостных? Своими руками, что ль, пахать будем да навоз переворачивать?

Вступился Пугачев:

Народ верный обижать не полагается, а что насчет того, кто, мол, работать должон, то думается нашему величеству так: перво-наперво пущай которые из дворян были, те в холопьях ХОДЯТ-.

А много ли их на всю Расею?

Опять же будем с разными неверными народами биться, будем в полон брать, вот тебе и крепостные. Татарчуков, скажем, али персюков...

Персюков, во-во,— подхватил Зацепа,—оно самое и есть. Насчет персюков, то есть.

Что такое? — насторожился Хлопуша.

Разин Степан свет Тимофеич на чем голову сломал себе? На том и сломал, что с Москвой связываться в корень задумал. Ну, и обжегся! До атаманов дорос, а с царем ему не верстаться было...

Да ты это к чему?

А где, говорю, тому же Степану истинная лафа была?

На Волге-реке.

Ан не на Волге! Велика, подумаешь, прибыль— купецкие расшивы со всякой дрянью на шарап брать! Ну, на пропитанье, конечно, хватало, а прибыли-то настоящей и не было. Да с городов взятых толку было мало. Что в наших городах? Хоботье одно. Велика, подумаешь, пожива?

Да говори ты, не тяни волынку!

А была ему и его воинству пожива настоящая в Персидском царстве, мухамедовом государстве. И набрал он там злата-серебра сорок сороков бочек, да земчуга сто мешков, да шелков-бархатов, да всякого богачества неисчислимо.

Так, по-твоему, бросить все да идти не на Казань, а к Астрахани, а с Астрахани морем на Персидское царство? Та-ак! А дальше?

А дальше видно будет. Может, раскатамши персюков сделаем мы новое царство, и будет наш Петр Федорыч в персидских анпираторах ходить, а мы и в сам деле в князья владетельные вылезем.

А силу где возьмем?

А сила к нам сама припрет. Из Расеи и попрет. Кликнем клич, что, мол, зовем к себе весь вольный люд, так с Волги, почитай, все уйдут. Запорожцев с Хортицы вызовем: они до драки охочи, чубатые..

На Индию махнуть бы, здорово! — мечтательно откликнулся Пугачев.—Девки у них, как индейки, страсть, говорят, какие сладкие..

Жлоба, Хмара и Выходцев сразу заржали, как стоялые жеребцы.

Пустое затеваете! — нахмурился Голобородько.— Персюков грабить одна только голытьба за вами пойдет, и ничего там хорошего в мухоеданском царстве не видать. Одно слово, пекло. Пески, болота, да чмеи ядовитые, да пауки... Сам вроде рак с хвостиком, а головы и нету, а как хвостиком ужалит, тут тебе и карачун.

Скорпиев видали мы и в астраханской земле.

Опять же,— продолжал Голобородько делови- ю,— индейское, мол, царство... Легко сказать-то, а ты попробуй, доберись до него. Да разе от добра можно искать? Чем наша земля плоха? Ай плоха Расея? Ай в ей богачества мало?

Ну уж и богачество?! — усомнился Зацепа.— Хлеб, да сало, да водка, да деготь, да рогожи,— вот к'бе и богачество.

Опять же,— добавил веско Голобородько,— разве так полагается? Кто народ взбулгачил? Вставай, мол, 11ЮД крещеный, подымайся на бояров да на дворянов м'млю и волю добывать. Ну, и поднялись толпы несметные. А теперь как же так? Прощевайте, мол, милые, разбирай шапки, расходись по домам, подстав- | |й спины под барские батоги?

Хлопуша поддержал:

Слово твое, что золото. Взбулгачили тьмы, с мсстов своих сорвали, заплели, запутали, а сами пойдем теперь персидских или там индейских девок щупать? Оне, мол, гладкие да сладкие! Нет, так нельзя! Опять же, легко сказать, валяй к персюкам и '" > м.ше никаких! Это при Стеньке очень просто, а ты 11<>Ади, теперь попробуй. Сам царь Петр и тот во как нажегся!

И вовсе не нажегся. Два княжества заграбастал.

Верно. А толку-то что? Нагнал туда солдатья, да казаков, а они животными стали. Как мухи дохла А потом появился у персюков свой царь, то ли Надиром звать, то ли Задирой. Да стал он на наших головотяпов напирать, н-ну, и пришлось на замирение идти. А царские войска, поди, не такие были, как наши. Сами же наших трухлявыми зовете, а Персию да Индию завоевать беретесь! Ерема, Ерема, сидел бы ты дома, жевал бы солому„

Тогда вмешался сидевший в сторонке и внимательно прислушивавшийся к спору средних лет тучный человек с темным рябоватым лицом и золотой сережкой в левом ухе.

Все это — пустые слова! — сказал он спокойно и уверенно. — Какая там Персия? Какая там Индия? Не с нашим рылом за такие дела браться! Одна наша надежда на Россию. Ежели наше дело выгорит, то только здесь, в России. А не выгорит здесь — пиши пропало. Ермаковы да Стеньки Разина времена прошли. Пойдете на Персию да на Индию, никто вам помощи не окажет, а решитесь на Москву идти, помощь будет, и поляки помогут, и шведы, и король прусский. Недаром он Петру Федорычу два письма прислал. Любезным братом кличет...

Все засмеялись.

Ах, и хитер старый черт, король пруцкой! Так- таки и написал: любезному, мол, братцу. Это Емельке- то, беглому казачишке. Одно слово, вперед заскакивает. Ловок, старый хрен!

Говори, князюшка!—обратился добродушно к темнолицему Пугачев.— Вы, Мышкины князья, башковитые. Кстати, пошто тебя Рюриковичем кличут?

Темнолицый, чуть наморщив лоб, ответил:

Суета сует и всяческая суета. Перед лицом господа бога что князь, что грязь—не все ли равно?

Одначе?

Был некогда, во времена оны, князь на Руси, Рюриком звали. Пришел, будто бы, варяг с двумя брать- |ми, Синеусом да Трувором, и стал княжить в Новгороде. А от того Рюрика и пошли князья, сначала 1С невские, потом прочие.

А твой род, значит, от того Рюрика, что из воряг?

Не из воряг, а из варягов! Народ такой был, шведского корня! — насупившись, продолжал Мьпн- | ин.— И были потом от того на Руси православной | иязья Мышецкие, а от Мышецких и пошел мой род И зовусь я Федор Мышкин-Мышецкий. А род наш кондовый, и кабы не злоба врагов, в 1613 году на 'омском Соборе быть бы выбранным в цари московские не Мишке Романову, а моему пращуру, Симеону Мышкину-Мышецкому. Взъелся на него, на Симеона, | иязь Пожарский..

Так что, выходит, отняли от вас венец царский? — спросил Пугачев.

Не от «нас», а от пращура моего Симеона. А мне ненца земного не надобно, все тлен... Кая польза человеку, аще и весь мир приобрящет, душу же свою тщетит? А власть— страшное дело. Кто у власти сидит, тому трудно душу спасти... Нет, ищи ты, Петр Федорыч, себе царства, а я тебе не супротивник. Буду себе верным слугой!

Значит, на Москву идти совет даешь?

На Москву!

Постой, ребята, нельзя так, с бухты-барахты! — пмешался опять Зацепа.

Снова закипел ожесточенный спор.



ГЛАВА ТРЕТЬЯ

И

спить бы! Дай-ка, Сеня, кваску, что ли!

Юноша, русоволосый, голубоглазый, с нежным румянцем на покрытых пушком круглых щеках, отложил в сторону старопечатное «Житие святых» и поднялся с лавки, чтобы подать отцу, князю Федору Михайловичу Мышкину-Мышецкому, ковшик с душистым и крепким, щиплющим язык, розовым грушевым квасом.

Ну, что, на чем решили, тятя?

Галдят все еще,— тихо ответил старый князь.— Сколько голов, столько умов. Одно слово, подлая чернь, безголовая, безмозглая... И всегда так было и так будет. Прочти внимательно Библию, разве не одно и то же? Были у древних израильтян патриархи— они и патриархов не слушали. Были за- место патриархов судьи, да разве они слушали судей своих? Были пророки и цари. Разве кто их слушал?

Наши не хотят, значит, на Москву идти, тятя?

Да разве они сами знают, чего хотят? — грустно усмехнулся князь Федор.— Вон Зацепу, того на Персию тянет. Пугачев, так его какие-то «индейки» соблазняют. Оне, говорит, сладкие! А Жлоба, Хмара да Выходцев не прочь бы в Сибирь сунуться, китайцев можно грабить. А Хлопушу Москва манит. Говорю же: сколько голов, столько умов. А в головах этих мозгов-то и нету„ Надоел мне их галдеж. Ушел отдохнуть на часок. Голобородько наладит.

Сел на лавке около окошечка. Достал из кармана своих потертых штанов несколько бумажек, посмотрел на них, пожевал губами, положил обратно. Задумался. Чуть слышно вымолвил:

Эх, Гришутка!

По красивому лицу молодого княжича пробежала тень печали.

Братца Гришу вспоминаешь, тятя?

Старик не отвечал.

Хоть бы то место найти, где тело его покоится! — продолжал юноша грустно.— Хоть бы косточки белые достать да отвезти в родной земле схоронить, в нашем Мишкине..

Старик пожал плечами и угрюмо вымолвил:

Знать бы, кто погубитель Гришутки, хоть расплатился бы с ним, ворогом!

Ты, тятя, на старого Голобородьку подозрение

питал?

И теперь питать продолжаю! — ответил князь.— Да не он один замешан.

А, может, и Емелька?

Похоже на то, что и Емелька руку приложил. Хоть он и не из пафнутьевской шайки, а все же имеете с пафнутьевцами хорошим делом занимался. Но я доищусь. На нашей стороне та выгода, что они настоящего имени Гришеньки покойного не знают, черные их души! Зовут «русявым» и только. Не подо- Февают в нас с тобой отца да меньшого брата Гришутки. А мы знаем, кто они, душегубы кровожадные..

Печально усмехнувшись, Семен Мышкин-Мышец- |.ий тихо вымолвил:

Так, тятя, выходит, что все это дело с тебя и началось. Да только из твоих рук змей вырвался и пошел гулять по Руси, и сам-то он, змей этот тысячеголовый, того не подозревает, из какого яйца вылупился...

А ему, змею, разве не все равно, из какого яйца вылупился, из какой щели наружу выполз? Вон Зацепа, бывший мальчонкой в кабацких подносчиках, теперь в «персидские князья» мостится. Сам Пугачев не прочь себя не то шахом персидским, не то султаном турецким сделать. Голобородькино потомство то ли в патриархи всероссийские ползет, то ли все царевы кабаки на откуп взять собирается...

Может, тятя, не нужно было этого дела и затевать? Очень уж похоже, что новое «смутное время» настает. Пропадет Русь!

Авось, кривая вывезет,— выжал из себя старик.— Она, Русь, жилистая. Все выносит, вроде девки гулящей какой. Никто ее роду-племени настоящего не знает. Мать ее где-то по бережку грибы искала, а прохожие молодцы ловили да насиловали, от того насилия и родилась Русь да и пошла по материнским стопам. Налетели на нее злые татары, уж они ее и били, и калечили, уж они над нею и измывались! Вся, бывало, кровью заливается, отползет, очумев, в кусты, заберется в болота и отлеживается. Отлежится, опять на дорогу выползет, а там ее литовчики подстерегают: как не попользоваться? А там меченосцы, а там шведы... Как выжила-то?! А нраву буйного, дикого, непоседливая. Ее в степь все тянет, да в буераки, да в тайгу. За всяким проходимцем увязывается. Дома дела по горло, так нет, ей дома не сидится: то в Сибирь заглянет, то в Персию, то к немцам. Теперь вот в Турцию ее потянуло, на теплые воды, на ясные зори. Игрушечка там такая есть, Святой Софией называется. Вынь да положь дуре стоеросовой... А что она, дура, с такой игрушечкой делать будет, того и сама не знает! А то ей еще Храм господен иной раз мерещится. Изблядовалась по большим дорогам, так к святым местам тянет Марию Магдалину из себя разыгрывать. Ах, дура, ах, дура!

Выйдет ли что, тятя? — робко спросил молодой князь.

Что-нибудь да выйдет! Нам с тобой терять нечего: все равно на самом, можно сказать, дне пребываем. Из бывших владетельных князей чуть не в однодворцы опустились, даже в князьях числиться перестали. Самый род вымершим почитается со дней ссылки твоего прапрадеда в Сибирь при Алешке Романове да при Никоне треклятом. А ежели для нас с тобой пользы не будет, то хоть одна радость—встряхнем дуреху. Пускай опять ее тело рубцами кровавыми покроется.

Мстить хочешь, тятя?

А неужто так оставить?

Да кому мстить-то?

Всем. Князьям, что нас оттерли, на престол не пустили, дворянам, что не поддержали, торгашам, что ia Минина уцепились, холопам... Всем!

Гриша, братец дорогой, погиб-.

За правое дело погиб. То не бесчестье роду. За обиды наши старые жизнь потерял. Нужно будет, н мы с тобой погибнем. Предок наш, Михаил князь Черниговский, как помер? Из-за чего? Не захотел болванам языческим поклоняться, только и всего.- А мы неужто хуже него, Михаила? Теперь Волконские князья род свой от Михаила Черниговского выводят, а по-настоящему— сбоку припека. Настоящие-то потомки— мы с тобой.

Жалко, что с Мировичем тогда так неудачно вышло...

Дурак был Мирович-то! Горячку порол! Нахрапом все сделать рассчитывал. А нахрап—дело рисковое, срывается нахрап частенько. Ну, и сорвалось дело... Да все равно, толку большого я и не ожидал от сего предприятия: Иван Антонович в императоры совсем не годился. Пробывши больше двадцати лет в тюрьме, превратился он в дурачка. За такого не очень-то уцепишься. Один был расчет: свалить немку с трона, покончить с этим романовским домом. А сам Иван, дурачок шлиссельбургский, все равно не жилец был, и нем чахотка злая сидела, до той поры только бы и держался, покуда под него какая-нибудь девчонка не подвернулась. А девчонку-то подсунуть было не трудно. Вот и пришло бы дело к новому Земскому Собору, а на Соборе мы бы выставили Гришутку™

А как теперь, тятя, будет?

Не знаю еще, посмотрим... Хлопуша очень уж старается. Душегуб, а парень толковый. Здорово наседает на Емельку: иди на Москву и больше никаких. До того дошел, что грозит против Емельки всю свою шпанку каторжную поднять, ежели Емелька артачиться будет. А без варначья сибирского Емельке каюк, беглые холопи из буфетчиков да казачков орать мастера, а до драки не так-то охочи. Емелька только варнаками да казаками и держится.

А ежели не удастся подбить на Москву идти, тятя?

Тогда дело наше плохо, сыночек! Орава емель- кина расползается, «армия» трещит по всем швам!

Может и рассыпаться?

Очень просто. И настоящие армии, бывало, прахом рассыпались, а эта сволочь, собранная с борку, да с сосенки, да из царева кабака, да из царева острога,— одна труха ядовитая.. Но это козырь в наших с тобой руках: Емелька уж чует, что дело расползается. А развалится его орава— Михельсон, либо Фрей- ман, либо Ферзень, либо какой там еще из Катерини- ных генералов живым манером его, Емельку, сгребет. Свои же и выдадут, надеясь вымолить хоть живота пощаду, головой выдадут. Он-де, Емелька, всему заводчик, а мы — люди темные. Те же пафнутьевцы за милую душу Емельке руки к лопаткам прикрутят, чтобы царица не отнимала у них Чернятинских хуторов..

Тятя, а кто такая была княжня Тараканова?— спросил Семен.

Шлюха была. Жидовка турецкая, надо полагать»

Да кто ее выдумал? Иезуиты, что ли?

Сама себя, надо полагать, выдумала, время уж больно подходящее. А вернее, полячишка какой- нибудь, они, полячишки, это любят. Радзивиллы, надо полагать, руку приложили, а может статься, и их, н н ш их кто. На Трубецких многие показывали: их, мол, читсйка. А кто и на Долгоруких. Да дело-то темное. Глупое дело. И девчонка глупая. Ее Орлов разом вокруг пальца обвел, как в глухой деревушке ухарь офеня девку ражую: приходи, краля, на сеновал ночью, я тебе перстенечек на пальчик надену..

— Пропала девка, как хохлы говорят, ни за цапо- ну душу.. Жалко. Говорят, раскрасавица..

- Нашел, кого жалеть! — рассеянно отозвался старик.— В Москве, да в Питере, да в любом городе при | абаках такие по каморкам дюжинами живут. Мало hi красивых девок на свете? Всех не пережалеешь..

Он опять вытащил из кармана свои таинственные бумажки и начал их пересматривать. Тогда Семен потихоньку выбрался на двор, сел у двери на скамей- | у и задумался. Думал о своем старшем брате Грише, Григории Федоровиче Мышкине-Мышецком, об его ■ гранной и страшной судьбе.

Это было на второй год по восшествии Екатерины па престол. Тогда семья Мышкиных-Мышецких, разумеется, под чужим именем, прибыла в Петербург из Ревеля, где они обыкновенно жили, обладая там уютным, старым еще шведской постройки домом. Григорию было лет около тридцати. Это был статный русоволосый молодец, сильный, ловкий, смелый, по- своему образованный, ибо учился в Любеке у немцев, бойко говорил и по-немецки и по-французски, знал, прослуживши два или три года в саксонской армии, и военное дело. По-русски он говорил чисто, без малейшей ошибки, но при случае умел говорить, так, что его можно было принять за обрусевшего немца.

Однажды—Сене тогда было всего тринадцать лет — и доме местного бюргера Гольцгауэра по случаю масленицы был «бал в машкерах». Для этого бала он, Сеня, нарядился «рындою», а Гриша — голштин- ским офицером. И вот там же, на балу, сама хозяйка, увидев Гришу Мышкина, ахнула и громко вымолвила:

Ах, майн готт! Но ведь это же удивительно! Это прямо-таки удивительно! Вы, молодой человек, похожи на покойного императора Петра III. Я его несколько раз видела, когда мой муж состоял мастером при адмиралтействе. Вы и покойный император, как две капли воды.

Шутя, балуясь, Гриша заболтал с усвоенным им в юности голштинским выговором. Добродушная немка еще больше разахалась.

Если бы не знала, что бедный молодой император умер и торжественно похоронен в Петропавловском соборе, я поклялась бы, что вы, молодой человек, русский царь!

Не говори, Амальхен, таких глупостей! — предостерег ее бывший корабельный мастер.— Твои слова весьма неосторожны.

Но мы же в своей компании!—оправдывалась немка.— Мы среди друзей, и что же тут такого? Простая шутка, и больше ничего!

„Нет, это не было шуткой, и Сеня понял это после возвращения с вечеринки у Гольцнауэров домой, когда Федор Михайлович спросил у старшего сына:

Ну, как?

Григорий Федорович засмеялся и ответил:

Проба удалась отлично. Амалия готова поклясться, что я — вставший из гроба Петр.

После этого в доме Мышкиных-Мышецких не раз происходили таинственные совещания. Приезжали странные люди, державшиеся молчаливо, избегавшие попадаться на глаза властям. И тогда по приказанию отца Григорий наряжался в мундир голштинского офицера, напяливал на коротко остриженную голову высокий парик и показывался гостям.

Однажды Сеня подслушал, как Григорий говорил двум приезжим из далекой Сибири:



— Мои злодеи, Гришка и Алешка Орловы, истые душегубы, хотели по приказанию неверной моей жены извести меня, но господь бог не допустил сего несча- сгия. Мой верный слуга Никита Челышев, заботясь о пользе государственной, пожертвовал собой и был Орловыми зверски убит, я же, благодаря ему, спасся. Нашлись и другие верные люди, согласившиеся укрыть меня. Одно время я был вынужден скрываться за границей. Теперь же я вернулся в мое государство и собираю преданных мне россиян, дабы с их помощью восстановить мои царские права, снова взойти на престол, злодеев покарать, и народу российскому сделать благое...

Прошло еще несколько времени. Внезапно Григорий собрался и выехал из Ревеля куда-то далеко-далеко. Несколько раз он пересылал с оказией цидулки, писал из Москвы, из Тулы, позже из Нижнего. В его письмах обыкновенно стояла фраза: «на наш, дорогой тятя, товар спрос здесь большой». Потом писем не стало. В это время Григорий Мышкин-Мышецкий находился где-то на Яике.

Отсутствие писем встревожило князя Федора. Он взял с собой младшего сына, запасся деньгами и двинулся по следам пропавшего без вести Григория. Вот во время этих затянувшихся на два добрых года странствий князь Федор и посвятил младшего сына в тайну.

161

Тайна же была такова. Григорий установил связи с казаками из старообрядцев, побывал и в Астрахани, и на Дону, и на Ветлуге, и в Сибири, и на Урале, всюду сея слух, что царь Петр Федорович жив, что он только ждет удобного времени для выступления, что у него везде и всюду имеется множество людей, готовых по первому его знаку подняться против Екатерины. Местами он выискивал побывавших раньше в Москве и в Питере служивых, особенно из гвардейцев, показывался им и спрашивал, неужели они его не узнают. Встречались и такие, которые после некоторого колебания ахали и начинали бормотать:

6 Пугачев-победитель



— Батюшка.. Ваше величество...

С таких Григорий брал торжественную клятву не выдавать его, императора, скрывающегося от злых ворогов, готовиться и ждать, когда он, император, позовет всех своих верных слуг к себе на помощь.

Где-то на Урале Григорий нашел простодушного отставного гвардии поручика, с первого же взгляда признавшего в Григории императора Петра III. Отставной поручик отдал Григорию все свое состояние: несколько сот елизаветинской чеканки червонцев «на его государевы нужды». С этими деньгами Григорий отправился в странствование по разбросанным на необозримом пространстве Яика хуторам казаков- старообрядцев.

Вот здесь он и сгинул.

Князю Федору и сопровождавшему его Сене удалось выяснить, что у Григория в его последней поездке были два спутника: какой-то беглый солдат и какой- то прасол. Они завезли Григория на уединенный казачий хутор. Теперь и следов этого хутора найти было невозможно, его сожгла бродячая шайка, привлеченная слухами о богатстве хуторян, перебив всех обитателей. Но это было уже позже, а до нападения шайки там сгинули следы Григория. Шел только слух, будто ночью он был зарезан или удавлен бывшими с ним спутниками, которым помогал и сам хозяин хутора, старообрядец «пафнутьевского согласия». Польстились люди на червонцы, которые возил с собой Григорий... Убили «русявого», поделили между собой его деньги и его вещи. Прасол принялся торговать скотом, беглый солдат ушел куда-то в Сибирь на вольные места. Хозяин хутора, пожилой казак, полупивший на свою долю часть облитых кровью Григория червонцев, вздумал жениться на молодой девке и, добиваясь ее расположения, проболтался о своем богатстве. И пошла по степи весть, что у казака червонцев видимо-невидимо. Вскоре после того, как отпраздновали свадьбу, налетела на уединенный хутор шайка



• генных волков, погостила и ушла. Остались только

тешки от сожженного жилья да обугленные чело-

иечсские трупы.

Но странствования Григория оставили свой след, | и от камня, брошенного в тихие воды пруда, долго- ц<> их) еще бегут к берегам пруда круги, так от появле- нпя Григория в разных местах расходился, разбегался радовавший одних и тревоживший других слух:

- Баяли, будто батюшка царь Петр III давно пи мер скоропостижной смертью и похоронен в Питере. И еще баяли, будто Орловы, полюбовники женки и.фчвой, немки неверной, убили Петра Федоровича самим скверным манером, засунув ему куда следует раскаленную кочергу. А он, батюшка-царь, и вовсе ним, но боясь своих ворогов, скрывается среди верных || идей. Сам-то он, батюшка, старой, правильной веры придерживается, за двуперстное сложение да за Иисуса мер кится, от никоновых новшеств отрекается. Ну и ходит он, прячась, больше среди старообрядцев да | I « I ков и собирает свое верное воинство. Придет время, он объявится, поведет свое верное воинство на Петер- iivpi и ссадит свою женку с престола. Оно и лучше, не не ||о чтобы царством баба правила. Бабье дело в тереме 'они,, а не государские дела решать. Все одно, не одна решает, а ее любовники. От них простому народу I оншехонько приходится, а вернется на престол-отечество ни >11ный анпиратор и простому народу будет всякое облегчение.



ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

i

О

днажды Сеня Мышкин-Мышецкий, уже проживая с отцом в стане Пугачева на Чернятиных хуторах, задал старому князю вопрос:

А откудова этот-то... Петр Федорович... выскочил?

Старик ответил:

Его земля из себя выперла. Не появись он, появился бы другой... Черный люд ухватился за мысль о странствующем, скрывающемся от царицыных слуг, «батюшке-царе Петре Федоровиче» и сам стал жадно искать в своей гуще этого «Петра Федоровича». Цеплялся за каждого темного проходимца, умевшего болтать, ну и вышло так, что подвернулся Емелька. А языком ляпать он мастер, дошлый человек. Теперь-то, распив- шись да истаскавшись, отяжелел, а раньше в краснобаях ходил. Опять же, парень он бывалый, прошел огонь, воду, и медные трубы, и чертовы зубы. Одно слово — землепроходец.

И дальше старый князь рассказал историю появления «анпиратора».

Был Емельян, Иванов сын, прозвищем «Пугач», родом из донских казаков, из зажиточной семьи. Молодым человеком пошел он, как и многие другие, на военную службу. Было это во дни покойной императрицы Елизаветы Петровны. Записали Емельку в реестрах того казачьего полка, в который он попал, уже не «Пугачем», а «Пугачевым». А полк пошел далеким походом воевать с пруссаками, осмелившимися оскорбить «дщерь Петрову». Шла тогда Семилетняя война, стоившая столько крови, принесшая с собой столько

11 л юрсния всем участвовавшим в ней державам: Франции, Австрии, Пруссии и самой России.

— Бабья затея нелепая!—пренебрежительно отзы- н д лея об этой войне старый князь.—Так, совсем зря мы н нее влезли. Касалось это дело, прежде всего, пк трийской императрицы Марии-Терезы: королек прусский у нее там клочок какой-то оттягал живым минером. Тут и заварилась каша. Французы на прусса i.Mii давно косо посматривали, только предлога жда- |и чтобы сцепиться, а тут и предлог нашелся: обидел, "ишь, королек берлинский государыню венскую... Ну, и пристали к Елизавете, надо пруссаку рога сбить. Мутит уж очень. Оно, положим, и впрямь больно '•с покойным оказался Фридрих. Набрал себе армию, иммуштровал ее во как, да и принялся куролесить. V v него Польша под боком еле держится, сама Г ц ползается. Попади ему Польша в руки, он под ' и мим боком у России усядется... А у французов при | I ареньком уже короле была метреска, бабенка самоценная, в маркизах ходила. Фридрих-то — у него тык ядовитый — высмеивал оную королевскую метре- ' I v на всякие манеры.

Ну, ежели говорить по-настоящему, то надо было пы нам сесть у окошечка, да ручки сложить, да и inn 1лдывать, как там они, пруссаки, австрийцы да Французы, друг друга колошматят: это их дела, семей- III.|с А наше дело — сторона. Ежели по совести говорим. то от склоки меж ними нам только польза: и. |м дерутся, да ослабеют, да нам опасными быть перестанут. Но, так или иначе, втянули они и нас, и

ли наши головотяпы в чужих землях порядок

и н 'дить. А королек-то прусской оказался, что кобель > \ 11 ас той, то на одного налетит, то на другого, да цап, цн цап. Только клочья шерсти летят. И нашим голово- | имам тоже не раз показал кузькину мать, чтобы не hi в чужое место, да не вмешивались в чужие mi i.i Ну, а головотяпам-то драться с пруссаком и не было. И начались из армии побеги. В те

поры, говорят, и сбежал Емелька Пугачев, а был он тогда уже в урядниках. Сбежавши, махнул к себе, конечно, на тихий Дон. А там слушок пошел: скрывается, мол, беглый урядник. Ну, и приказано было его, как дезертира, изловить и по начальству представить. А он, не будь дурак,— ходу. А куда бежать, как не на Волгу, где всегда люду бездомному да беззаконному великий вод был.

С Волги побывал он, говорят, на астраханских рыбных промыслах, а оттуда перемахнул на Урал, бродил с завода на завод, под чужим именем укрывался и занимался темными делами. Ну, и сорвался: попал к ярыгам в руки и был посажен в Казани в острог. В остроге он, однако, долго не засиделся, снюхался с какими-то дружками, бывшими на воле, да как-то раз, будучи отпущен под караулом из двух солдат в город по делам, сшиб с ног одного солдата, а с другим вместе сиганул в повозку, которая дружками заранее подготовлена была в надлежащем месте. Да и дернул по всем по трем — ищи ветра в поле...

И объявил себя императором?

Не сразу. На первых порах, скрываясь от властей, прячась по большей части среди переселенных на Яик казаков, держал он себя осторожненько. Когда пошли слухи, что, мол, ходит по земле русской, скрываясь от царицыных слуг, лишенный престола батюшка- царь Петр Федорыч, наш Емелька, при случае, как человек бывалый, говаривал, что действительно приходилось ему со странником-царем встречаться и даже дружить. Я, де, Емелька, не простой человек. Меня сам батюшка-царь знает. Я у него, царя, во дворце золотом, в палатах разукрашенных в свою пору на часах стоял.

Простое бахвальство... А от этого бахвальства пошло и дальше, стал Емелька, подыгрывая под общую молву, твердить, что, мол, не только он с царем знался, но даже и больше—имеет он, Емелька, как

человек верный, от царя-батюшки поручение ходить по земле русской да из-под руки разведывать, как II что. И кто царю верность соблюдает, и кто под цирицыну руку гнет, и кто простому народу какие оГ>иды чинит.

Ну, и стали к Емельке всякие обиженные с прошении ми лезть: «Доведи ты, милой, до царя-батюшки, что, мол, царицыны землемеры при генеральном меже- пинии у нашего села во какой кус лугов неправильным манером отмежевали, а господа сенаторы на п.ипе прошение зеленое сукно положили. А мы тебе за VI лугу в благодарность тулуп новенький поднести согласны,-да и деньгами рубль серебром отвалим, нишь бы нам межу-то на старое место передвинуть».— "Да, ведь, на престоле сидит не царь-батюшка, Кате- hiiiiа царица!» — «То-то, что сидит немка-зловредная Да долго ли усидит? Может, с божьей помощью, удается царю-батюшке ей, немке, шею свернуть. Очен- |нI просто! А когда воссядет царь-батюшка на своем престол-отечестве, то тут ты ему и помяни об деревне, мн)|, Горловке... Так, мол, и так... И надо, мол, горлов- цен, слуг твоих, надежа-осударь, верных, по закону ублаготворить, а помещику Самопалову хвоста укоро-

I И'ГК..»

И поехал, покатил Емелька по разным глухим VI мм, собирая дань обильную от разных обиженных. 'Гам от имени царя-батюшки «прирезочку» обещает, и им лесок сулит казенный отдать, чтобы было из чего и нп.| ставить. Здесь прощение и прегрешений отпуще- мне дает головотяпам, ожидающим плетей за то, что и праздничный день в подпитии разбили царев кабак н поломили голову целовальнику, а евоной женке причинное место дегтем вымазали. А тут молвил MpviHM головотяпам, у которых царицыны слуги их ' и иную запечатали: «Вот погодите ужо: воссядет ■ иконный батюшка-царь на престол-отечество, так он ичас прикажет вашу моленную распечатать. Он и гам по старой вере!» \

Ну, вот раз был в одном глухом городишке на краю степей торг базарный. Съехались из соседних хуторов казаки, привезли на торг свои товаришки, а там налог какой-то кто-то и почему-то требует: брали, скажем с воза по копеечке медью, а теперь требуют по две. И вышел из-за этого спор, дал один казак сборщику по рылу, а тот «караул!» завопил. Набежали ярыги, конечно, ему рыло наклепывают. А баба того казака следом бежит да вопит: «Убивают маво муженька!» Ну и поднялся шум. Набежали другие казаки: «За что Терентия в кутузку посадили? Выпущай!»

А в городке вся-то военная сила состояла из трех десятков инвалидов да земских ярыг. А комендантом был вечно пьяный инвалидный поручик, которого на этот случай и дома не оказалось: уехал к какому-то помещику на именины. Распоряжаться было некому. Толпа выломала двери кутузки и выпустила на свободу не только Терентия, но и других сидевших там арестантов. А арестанты вспомнили: «Братцы! В острожке наши же сидят, комендант, пес сущий, в колодках держит!»— «Гайда на острожек! Бей, ломай!»

Не только что острожек разнесли, но и лавки, и дома зажиточных горожан. А когда брали острожек приступом, то заставили опытного человека, Емельку, который и с пруссаками дрался, и с туркой бился, приступом руководить И стал Емелька предводителем. Ну, а потом, разгромив, что можно было, пошла толпа рассеиваться, боясь, как бы не пришлось расплачиваться за содеянное. И стали приставать к Емельке: «Ты все баешь, что, мол, царь-батюшка, где-то поблизости скрывается. Веди нас к нему! Пущай он нас под свою руку берет! Тогда за погром расплачиваться не будем!» Пробовал Емелька отвертеться, да они его приперли: «Давай царя-батюшку, и никаких!» А тут кто-то ему и шепни: «Разорвут тебя дуроломы, ежели ты им царя не дашь. Одно тебе спасение, говори, что

h i сам и есть царь-батюшка. А утихомирятся — улиз- мсщь али что!»

И появился Емелька в первый раз в качестве того самого царя-батюшки, близкий приход которого он иоиющал. Но разбушевавшаяся толпа этим не удо-

п.ствовалась: «Ежели ты царь, то веди ты нас на

дний городок. Там в острожке полета беглых

солдат твоих же сидит. Пымали их по буеракам, и Сибирь гонят».

Пошел Емелька, то есть уже не Емелька, а сам ' hi юшка-анпиратор Петр Федорыч по полудикому краю разгуливать, посаженный в тюрьмы да в остроги и мимй люд освобождать, чиновных людей царицыной ми и ги ссаживать да подвешивать. И повалили к нему, Пи | юшке, под его высокую руку и беглые солдаты, н оуПные казаки, обиженные царицей, и раскольничьи г л а пари, и сбежавшие от своих господ крепостные, н у м л добры молодцы, степные разбойнички. И пошел | v I сп. из края в край тысячеголовый змей народного пуита.

А время было как раз для этого бунта подходящее: царица Екатерина затеяла войну с Турцией. В дале- | и. края ушли царские полки. Война оказалась тяжелой, потери царской армии огромные, и для пополнено < mix потерь объявлялся набор за набором. Рекрут- 14 и(| набор, известное дело,—стон и скрежет по дерев- илм И солдаты кому же, в сам деле, охота идти? Кто ми I сг, гот откупается или за себя наймита выстав- йи«|т, А другие

Пальцы рубят, зубы рвут — В службу царскую нейдут.

\ третьи, как тараканы, расползаются, по щелям

111111 потея, отсиживаются. Тюрьмы да остроги битком изловленными, которых ждут плети да отсыл-

I и армию. А всколыхнулся народушко — у власти но it рукой потребной силы нет, чтобы эту всколыхнув-

шуюся орду осадить. Стоят по степным городкам гарнизоны, да разве это сила? Или инвалидные команды из гарнизонных крыс беззубых, или молодяти- на, только поставленная под ружье и тоскующая по дому.

Если бы не был таким глухим да отовсюду далеким тот край, где таившееся под землей пламя бунта прорвалось, спохватился бы вовремя Питер. Пришли бы настоящие, правильно устроенные и умело руководимые военные силы и попросту затоптали бы бунт тяжелыми солдатскими сапогами. Но Питер далек, три года скачи — не доскачешь. Да и даже когда до Питера дошли вести о том, что где-то, чуть не на краю света, появился «царь-батюшка» из бородатых донских казаков, не было сие принято во внимание. Смешным даже показалось.

Да, пожалуй, и впрямь смешно было. Вон, в какой- то степной крепостце нашелся бравый комендант, капитан Бошняк. И было с ним воинской силы, как кот наплакал. На сам-то Бошняк оказался человеком, который шутить не любит. Со своими инвалидами, да казаками, да набранными из мирных обывателей добровольцами несколько раз наложил по загривку наползавшим в его, Бошняка, крепостцу мятежникам.

Только таких Бошняков — один, два да и обчелся, а многие совсем не такими оказались, не сумели, не смогли оказать отпор разгулявшимся толпам. Растерялись, смалодушничали, допустили, что под рукой у Пугачева оказались многие тысячи темного и буйного острожного и степного люду. И появилась у него и казачья кавалерия, и пехота, и даже «антилерия» из захваченных здесь и там старых пушченок.

Слух, что где-то между Уралом и Волгой идет большое восстание, в котором принимают участие и казаки, проник за границу и был там подхвачен с радостью. Старый Фридрих вспомнил то не столь уж далекое время, когда русские головотяпы добрались- таки до Берлина и в Потсдаме чеканили свою монету,

■i н самом Берлине однажды посекли плетями каких- то иашквилянтов, осмелившихся «продерзостно писать о г. императорском величестве, Елизавете Петровне». Исиомнил Старый Фриц, которого русские уже назы- н и л и старым хрычом, что Петр Федорович,— не этот, p i имеется, безграмотный казачий урядник и сторонни г двуперстного сложения, а настоящий Петр Федо- роипч из захудалых шлезвиг-голштинских принцев, по ■ и призу судьбы попавший на российский император- | | ни престол,— спас его, короля прусского, бывшего v i f на краю гибели, заключив нелепейший и обидней- III и й для России мир. И вспомнил, как против этого пг м пейшего мира, лишившего Россию всех, добытых ну гсм долголетней и столь дорого обошедшейся войны, mi под, возмущалась молодая супруга Петра Федорови- | | словно и впрямь позабывшая о своем немецком происхождении.

И Старый Фриц решил: «Помочь этому бородатому щи арю я, разумеется, остерегусь, по крайней мере, ш н а что. Но на всякий случай не мешает и мне мер каться настороже да не мешает под рукою и дать hi т. Пугачеву, что я его действия одобряю». Послании Старого Фрица, друга энциклопедистов, покрови- || I I Вольтера и прочих философов, стали доставлять и с га н скитавшегося в степях Пугачева «грамотки», горых «пруцкой король» рассыпался в любезно-

| м х но адресу Емельки Пугачева и упоминал о своих

нему родственных и дружеских чувствах.

! > шевелилась и Австрия: снова и снова в вен- сном министерстве иностранных дел стали вспомнит что еще во дни, когда в московском Кремле ищем «царь Деметриус», отцы-иезуиты усиленно вы-

Л пи проект соглашения между Австрией и Поль-

предмет Великого Герцогства Киевского с тем,

на престоле этого нового Великого Герцогства

I один из Габсбургов. Тогда против этого проек-

| поднялось польское шляхество: оно смотрело на V' р.пшу как на свое законное достояние и не было

расположено уступать это свое достояние австрийскому цесарю.

А вот теперь, полтораста или сто шестьдесят лет спустя, обстоятельства складываются уже многим благоприятнее для Габсбургов: Польша сама разваливается. Если суждено развалиться и сколоченной Романовыми Российской империи, почему Австрии не выступить в роли ее наследника? Хорошо было бы добраться до берегов Черного моря, тогда Молдово-Валахия сама упадет, как спелый плод, в руки Австрии.

И австрийские тайные посланцы отправились через Черновицы в Киев, а из Киева через Харьков пробрались на Дон, с Дона — на Волгу, с Волги — в степи, где крутился огненный вихрь поднятого Пугачевым бунта. Зашевелились и другие державы. Бывшие на службе Турции французские офицеры отправились к Пугачеву через Кавказ и через Персию. Двое из них так и сгинули, подвернувшись то ли под черкесский кинжал, то ли под персидский нож Но один, шевалье де Мэрикур, из-за имевшегося на его аристократическом лице рубца прозывавшийся Балафрэ, как когда-то прозывался один из Гизов, добрался-таки до Чернятина и стал одним из советников Пугачева вместе с итальянским иезуитом Бардзини и шведским капитаном Анкастромом.

Добрался к Пугачеву в Чернятин и «мистер Бот», он же Павел Полуботок, родной внук того Павла Полуботка, который при Петре был украинским гетманом да был Петром ссажен и заморен то ли в Сибири, то ли в казематах Петропавловской крепости.

Еще будучи гетманом, старый Павло имел благоразумие переправить в Англию своего малолетнего сына Петра и вместе с ним десять тысяч венецианских цехинов. Деньги были положены в Английский банк, а Петро отдан на воспитание в какой-то колледж под именем Петра Бота. Он рано женился, породил сына Павла, помер. Павло тоже побывал в королевском колледже, послужил офицером и в королевских вой-



г I ix, и в навербованных Ост-Индской компанией пол- пах. Побывал и в Северной Америке. А вот когда'до Лондона донеслись вести, что в России что-то творится, Поль Питер Бот, живой портрет своего деда, |огубленного Петром, появился в Чернятине с соответ- V. гвующими инструкциями от министров его величест- iiii короля Великобритании.

А кто все это дело начал? — вернулся Сеня к давно уже тревожившей его мысли.— Он, мой род- 11<>П отец.. И что из всего этого выйдет?

В это время мимо мазанки, у дверей которой он сидел, пробежало несколько молодых казаков, оживленно перекликаясь.

Как дела? — спросил Сеня.

- Поход, поход,— ответил на 6eiy один из казаков.

- Куда?

На Казань! На Москву! Войсковой круг решил! I ;.м юшка-царь приказ подписал! Тряханем Москвою!

ГЛАВА ПЯТАЯ

В

тот же день в раскинувшемся вокруг Черня- тиных хуторов на огромном пространстве стане пугачевцев закипели приготовления к походу на Казань-Москву.

В «царской ставке» после длительных и бурных споров, идти или не идти добывать Казань, кончившихся победой сторонников похода, шла непрерывная работа, и с утра до ночи там заседал пугачевский главный совет, состоявший почти сплошь из казацких старшин и Хлопушиных варнаков. Это был мозг тыся- ченогого паука, второй год перекатывавшегося с места на место на просторе заволжских степей. В работах этого главного совета принимали участие и некоторые из таинственных гостей Пугачева, обитавших на пчельнике Варнавы Голобородьки.

Первым из них был вызван Павло Полуботок.

Ну, будь здоров! — приветствовал его Пугачев.— Садись, покалякаем малость!

Полуботок уселся на скамье.

Первым делом,— продолжал «анпиратор»,— рас- смотремши твое, Павло, челобитье на счет гетманства и все такое, признали мы за благо пожаловать тебя нашей царской милостью!

Спасибо! — ответил Полуботок, поглаживая свои сивые усы и щуря хохлацкие глаза.

Подумал:

Посмотрим, чем-то пожалуешь?

На осударевом нашем совете порешили мы признать тебя законным, скажем, гетманом всей правобережной и всей левобережной Украины.

Спасибо!

Грамоту на гетманское звание получишь ты от нишей анпираторской канцелярии, за нашей царской по дписью и печатями, все, как полагается, честь честью. А что касаемо границ твоего гетманства, то Порешили мы покедова так: наша царская граница ьудет от Белгорода да от Курска на Чернигов, а ос- Iильное, скажем, по Донец — твоя земля. От Дона будет всевеликое войско Донское, и тебе за Донец не

опиться. У моих верных донских казаков свой велики п атаман будет.

И на том спасибо! — поклонился Полуботок.

И быть тебе, Павло, с моим царским величест- Иом п вечной дружбе и в братском союзе, и во всех делах поступать для моего царского величества на н<> и.зу и на прибыль, а пока мы порядку не восстановим по всему нашему царству, то быть тебе в полном нам подчинении и наших приказов во всем е лухаться.

Лукавая искорка мелькнула в серых глазах Полунин а. Мелькнула и погасла.

С иноземными, скажем, осударями тебе, Пав- iv ни в какие договоры не вступать и союзничать не полагается! — продолжал Пугачев, выдерживая прогий вид,— потому как это дело касаемо усей ни inert инперии. Государственным титулом не подпи- гынаться, послов в чужие земли не посылать, ни

> ем не сговариваться, особливо же с султаном |уреким, да с ханом крымским, да с господарем момпшским, да с крулем польским или кто заместо Словом сказать, быть тебе в нерушимом брат-

| ом союзе на веки вечные с нашей державой. А за ю и своих границах волен ты над твоими подданными и животе и смерти и в имуществе. Что касаемо

то славного украинского войска, то опять-таки

пасм мы тебе высочайшую грамоту за подписью и за нпин Л большой государевой печатью на право оное йоИско собирать и им командовать, одначе, пока что под нашим верховным начальством. А обе грамоты получишь ты, Павло, от нашей анпираторской канцелярии.

Изменив голос, «анпиратор» спросил:

Любо, што ль?

Любо! —отвечал Полуботок.

Поди, мыкаться, как неприкаянному, в чужих землях осточертело? Рад домой вернуться?

Полуботок пожал плечами.

Ну, а теперь вот что,— продолжал Пугачев.— Это там грамоты, да подписи, да печати, да все протчее — одна видимость. Без бумаги, известно, нельзя. Ну, а насчет самого дела-то как?

То есть?

То есть, как думаешь, удастся что изделать ай нет? Да ты не хитри, Павлушка! Мы тоже не лыком шиты, не веревочкой вязаны... Удастся, говорю, хохлов расшевелить да на Москву погнать? Они, хохлы, ленивые! Любят около своих баб тереться».

Старшину малороссийскую — ту не поднять! — ответил Полуботок.— Она вся на московскую сторону гнет. Живется ей, старшине, неплохо, сам знаешь...

Еще как! — оживился Пугачев.— Такие себе баре заделались! На простой народ и глядеть не хочут.

Ну, а крестьянство, думаю, расшевелить-таки могу. На запорожцев полагаю надежду.

Запорожцы? Запорожцы пойдут! — откликнулся Пугачев.—Запорожцы — лихие ребятки. Москва, та им хвост больно прижала, а они погулять любят. Опять же, ясно: ежели теперь не подымутся, то их дело совсем плевое выходит. Степь-то заселяется. Гулять уж и негде, а им без гульбы кякяя жизнь? Ну, подымай, подымай. Можешь хошь и сегодня в путь отправляться. Вон деньгами-то я тебя, друже, наградить не могу. У самого тонко.

Деньги у меня для начала будут,— ответил Полуботок.

От англичанов, что ль? — полюбопытствовал Пу- гачев. — Странное, братец ты мой, дело: откуда у них деньги такие? Показывали мне на карте, вся-то их i"Mля маленькая, скажем, как две альбо три наших губернии. Киевщина да Полтавщина что ли... а денег— нмдимо-невидимо. И как где какие смущения, беспре- и'нно аглицкие деньги орудуют, а какой им прибыток, того понять не могу!

В двух словах не объяснишь,— угрюмо обронил Полуботок,— но я его величеству, королю аглицкому, псом обязан.

Слышал, слышал. Ну-к что жа? Обязан, так обязан- Нам что? Нам, главное дело, Катьке шею ширнуть да самим на пристоле поплотнее усесться, | гам уж видно будет, как и что... А когда отправляет ься-то?

А дня через два,— ответил Полуботок, поднимаясь.

Ну, ладно! Мы-то, вить, тоже не сразу с места

стронемся.

Полуботок стоял уже у порога выходной двери, | огда Пугачев опять окликнул его.

Постой-ка, Павло, говорю!

Слушаю.

А с езовитами ты путаешься?

С иезуитами? Нет,— ответил «великий гетман»,— не приходится. Они с полячишками, дружба «акая, что их и водой не разольешь, а полячишки — in нам на шею сесть норовят, да горды уж больно, ('ною-то державу пробенкетували, промотали, про- |м ршнилили, почитай, без остатка, а тоже фордыбачат.

Зло усмехнулся.

Побывал я у них, в Польше. В Варшаве жил. Ничего, хорош городок. Паненки лихие, грудас- н.и да глазастые. А все— пустое какое-то. Силы и eft, в Польше, настоящей то есть силы не вид- А под боком немец-красный перец сидит.

Ох, и слопает он Польшу, только косточки трещать будут!

Легкая улыбка промелькнула по лицу Полуботка. Мнение Пугачева о Польше он, в общем, разделял, но высказываться определенно по этому сложному вопросу не намеревался.— Ну, ладно!— вымолвил Пугачев задумчиво и даже как будто тревожно.—Завертелась мельница. Валяй во все поставы! А что из того выйдет,— кто его знает?

Что-нибудь да выйдет,— глухо отозвался Полу- боток.— Бог поможет...

Пугачев мотнул головой.

Н-ну, бога-то ты оставь лутче! Бог тут ни при чем... Скорее, скажем, другой... черный..— Он сухо засмеялся и добавил:— Ну, ладно, говорю! Поживем, увидим!

Полуботок вышел из ставки. Едва он удалился, как Хлопуша привел в ставку князя Федора Мышки- на-Мышецкого. Его Пугачев поздравил с назначением в имперские канцлеры, пояснив:

Разные ребята за это дело брались, да толку до сих пор было мало. Известное дело, безграмотный народ... А ты, Федор, и по-иностранному, я знаю, сумеешь..

Могу!—кратко отозвался Мышецкий.— Канцелярию, действительно, надо серьезно поставить.

Ну, вот и берись, ставь. Отбирай из рештантов, которые грамотные, да и валяй. А которые кобениться станут, так ты, того... Дери, говорю, с них шкуру, и больше никаких. Да не жалей ихнева брата: смерть не люблю грамотных.

Без образованных людей не обойтись.

Вот уж и не знаю, брат мы мой! — нараспев произнес Пугачев.— Вот уж и не знаю, по совести говорю. Оно, конечно, и пословица такая есть, что, мол, за одного ученого двух темных дают, как за одного битого двух небитых... А правильно ли, того не знаю.

Образованными людьми государство держится.

Так-то так, да вот ваш брат, грамотный, сейчас же норовит темному человеку на горб усесться, а везти-то нашего брата на загорбке тяжеленько. Да и обидно уж оченно.

Почему же обидно? — усмехнулся князь.

А так. Небось, землю-то пашет мужик простой, | оторый грамоте не обучен. Хлебушко мужик добыва- ■т, а пришло время — мужику только краюха достается, ваш же брат калачи, да кренделя, да пироги лопает. Рази справедливо так-то?

Полной справедливости в мире нет.

А из-за чего мы и кашу завариваем? Должна быть справедливость!

Князь Федор чуть заметно усмехнулся. Пугачев I а метил его усмешку, и его лицо потемнело.

Что такое? — вымолвил он.— Вот и ты так., {маю, верный человек... Ваш род, Мышецкие, то есть, всегда за старую веру крепко держались. Из-за этого п н полное умаление пришли. Не будь того, и теперь ны среди бояр да вельмож свое место занимали... 1пачит, могу на тебя положиться во всем..

Можешь!

А вот слова твои меня как ножом по сердцу режут.

Что так?

Да из-за образованности. То есть, так сказать, но нашему, по-казацки, чтобы все равные были и чтобы нрава у всех одинаковые...

Перед богом все равны, а среди людей нет и не может быть полного равенства.

Да справедливо ли? Может, придумано так Т">1ько. Вы же, баре, да попы, да образованные, и приму мали, чтобы у темного человека на загорбке СИ- ДОТЬм.

Не мы придумали. Мать-земля придумала,— птомвался Мышецкий.— Один человек родится сильным, другой слабым. Один красив, другой страхо-

виден. Один умен, другой—дурак-дураком. Один работать охоч, а другой—лежебока. Как всех поравняешь?

Да я не о том! — досадливо отмахнулся Пугачев.— И сам знаю, что, скажем, не могу приказать Хлопуше таким красивым стать, как твой Сенька. На твоего Сеньку все бабы да девки буркалы пялят, а на моего Хлопушу посмотреть боятся. Опять же, недавно отдал я одну полоняночку, дворянскую дочку, сладкую, старику одному гундосому в наложницы, значит, а она, девка, после первой же ночи возьми да и полосни старичка моего по горлянке ножичком. А кабы отдал я ее Сеньке твоему, говорю, так, поди, она бы ему ноги мыла да тую воду пила... Я вот о чем: чтобы не было вперед «кости белой» да «кости черной». Сословиев чтобы не было. Званиев всяких...

Так. А ты зачем Зацепу да Хлопушу в графы произвел? Юрку Жлобу зачем вчера адмиралом назначил?

Так то же за заслуги, не по наследству. Заслужил— становись князем альбо графом.

Так. А ежели у Зацепы сын родится, он как числиться будет?

Пугачев замялся.

Да неужто же мне Зацепу, моего слугу верного, обидеть, у его пащенка титул графской отнямши?

Так. А он-то сам, зацепинский пащенок, чем титул заслужил?

Пугачев молчал. Тогда Мышкин продолжал сухо:

Пустое все!

Старичка одного знал я, когда сидел в Казани.. Хороший такой старичок. Годов ему, может, семьдесят пять, а то и все восемьдесят. Баяли ребята, из князей тоже, как и ты. Ну, может, и не из князей, так все равно из дворянов. А сам себя Иваном Безродным называл.

Бродяжил что ли?

Еще при царе Петре от мира отрекся да и пошел н побродяги. Дралй его плетьми,— ничего, не сдался: человек, мол, божий, обшит кожей, зовут Иваном, а больше ничего не помню.

Ну, так вот, сидючи в остроге, больно уж хорошо к торил он, старичок этот... Земля, грит, ничья, божья. К ю на ней сам работает, тот ею и владеет, поке- | | работает. А начальства никакого не надобно. К солдаты идти — грех большой, потому бог сказал: Не убий. Суда никакого тоже не надо, от законов только ОДНО ЗЛО-

Умно!—сухо засмеялся Мышкин.—А жить-то кик?

А так, говорит, и жить. Все люди, мол,— братья. А главное, ежели собственности не будет, а все сообща, так из-за чего и ссориться?

Та-ак! Приходилось слыхать.. Ну, а с работой | не же? Кто, говорю, работать будет?

- Человеческой душеньке, грит, свойственно труд побить не ради прибыли, а ради добра. Ну, вот и ну дут дружно работать, а что добудут, то по-братски и делить будут.

А кто, скажем, работать не охоч?

Таких, говорит, теперь только можно встретить, потому что не по-братски все. А когда все по-братски пудет, так и самый ленивый устыдится да так-то за |щ боту обчую ухватится..

А ежели не ухватится?

Н-ну, ничего и не получит. А когда его голод проймет, тогда-

Тогда пойдет он не на работу, а чужие клети ни погреба очищать темной ночью. А кто подвернется, Тш он того кистенем по башке. А ты его лови да и острог сажай.

Никак нет! Острогов да колодок не полагается!

А как же с вором да с грабителем таким

пить?

Пугачев развел беспомощно руками.

А уж и не знаю. По-нашему, по-мужицкому, конечно, пымал ты его да первым делом колом по ребрам, чтобы больше не пакостничал».

А старичок-то твой что говорит?

А он так говорит: не судите да не судимы будете. Ну, согрешил, скажем, человек. А вы — без внимания. А ему и станет совестно. Што, мол, такое я делаю?

Да придет он к «братцам», из клети которых все добро уволок, да бух на колени. Простите, мол, православные! Больше не буду! Так что ли?

Пугачев прыснул со смеху.

Хо-хо-хо! Дураков не так уж много на свете!

Постой! Солдат, говорит твой старичок, не надо?

Не надо. Потому и войны не надо..

Так. А вот, скажем, к примеру, мы, русские, возьмем да своих солдат по домам и распустим. Идите, мол, ребятушки, бог с вами. А то грех большой драться. Ну, ребятушки-то, конечно, и рады. Им что? А в это время, скажем хан татарский возьми да и шарахни на Русь. Тогда как?

Старичок говорит: сопротивляться не следо- вает...

Та-ак. А ежели татарчуки людей, скажем, резать почнут?

Они такие! — согласился Пугачев,

А тогда как? Становись перед ними, татарами, на колени да и говори: грех, мол, голубчики, людей резать? Ну, а им, конечно, сразу стыдно станет. Ну, и они тоже бух на колени: простите нас, Христа ради! Никогда больше не будем! Давайте обниматься да лобызаться... Так что ли?

Пугачев хохотал, хватаясь за живот.

Ой, уморил! А, ну тебя! Придумает же такое?!

Я-то ничего не придумываю! — остановил его Мышкин.—Это твой старичок придумал с великого ума..

Пугачев махнул презрительно рукой:

Блаженненькой! Что с его взять?!

Потом тоскливо вымолвил:

А выходит, что все здря!

Что такое?

Здря, говорю. Мир не переделаешь. Хошь ты себе лоб расшиби, а мир, какой был, такой и будет!

Такой и будет! — подтвердил Мышкин.

Так из-за чего мы-то народ булгачим? Нет, ты скажи: чего для?

Мышкин нахмурил седые брови, пожал плечами, л потом ответил:

У каждого—свое. Мужик за землю хватается, н пакам надоело службу царскую нести — тяжело. Нот Голобородьки в митрополиты, а то и в патриархи 1 и ^ российские пробираются. Хлопуше кровушки чело- и< ческой попить хочется-.

А нам с тобой?

Ну, тебе, конечно, в императорах побыть лестно.

А тебе? Тебе-то что надо?

А я Романовых род доканать хочу!

Ну, доканаешь. А дальше что? Вот, я на цар- ском престоле буду. Тебе от того легче что ли будет?

Мышкин пожевал губами, потом, не глядя на Пугачева, вымолвил сухо:

Легче...

Из пугачевского стана по всем дорогам неслись разосланные Хлопушей и Зацепой гонцы, оповещая in 1йки восставших, что начинается великий поход на Москву. Всем верным слугам императора Петра Федо- ронича приказывалось идти на соединение с его хри- | голюбивым воинством по указанным гонцами доро- | дм. Послушным обещались великие и богатые мило- | i n, ослушникам же топор да плаха.

Л в самом стане Пугачева спешно составлялись новые и новые полки, и на отведенном для этого поле



пан Чеслав Курч, получивший от Пугачева чин полковника, усиленно возился с отданными в его распоряжение отборными людьми, обучая их управляться с пушками.

Прошла неделя, и по дорогам, ведшим в Чернятины хутора, стали втягиваться в стан пугачевцев присоединявшиеся к главной армии для великого похода шайки пеших и конных.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

П

угачев рассчитывал сдвинуть свою армию с округи Чернятиных хуторов через неделю, но оказалось, что сделать это не было возможности, так ми «армия» напоминала скорее кочующую орду, чем Настоящее войско.

I г ли бы пугачевское воинство состояло только из одних мужчин, было бы сравнительно просто: каж-

полк увел бы с собой свой небольшой полковой

oOo'i со съестными припасами и разным хоботьем. ||и h i 25 или 30 тысяч соратников «анпиратора», • "Ч, 1 ншихся в Чернятиных хуторах и возле них, и Mi' юрь по меньшей мере до десяти тысяч жен- iHHii I детей, начиная с грудного возраста. Каждая щи» ка, присоединявшаяся к армии, непременно таит | | с собой и баб, а бабы волокли с собой свое Потомство.

It и было с пугачевцами с первых дней движения, •jiMHii обрастала присасывавшимся к ней посторонним Народом, и вожаки движения были совершенно бес- 1н'п<|||.1 с этим злом справиться.

Кщс прошлой зимой, когда стан пугачевцев де-

и иод Черноярском и когда пришлось идти

« но I, было решено, «отшить хвост», то есть отвя- 1. I от лишних ртов. У самого «анпиратора» тогда In I огромный гарем, состоявший по меньшей мере из В разного рода «полонянок» и добровольно сделавши I наложницами «анпиратора» баб, по большей и" in идовых казачек и разбитных гулящих солдаток. I других видных пугачевцев были свои гаремы, у кого м пни. у кого в десять женщин.

Тогда же «Петр Федорович» держал при себе в наложницах красавицу, молодую вдову убитого пугачевцами майора Харлова, девятнадцати- или двадцатилетнюю женщину, воспитанницу Смольного института.

Европейски образованная молодая женщина, так резко отличавшаяся от всех, с кем Пугачеву приходилось раньше иметь дело, мало-помалу приобрела известное влияние на своего обладателя. В дела пугачевцев она не вмешивалась, зверообразных «ена- ралов и адмиралов», вроде Зацепы и Хлопуши, она сторонилась, в диких оргиях, почти без перерыва чередовавшихся в черноярском стане, не участвовала, смертельно боясь соратников «анпиратора» и их диких подруг. Пряталась от взоров людских в отведенных ей «апартаментах», где держала при себе шестилетнего братишку. Единственное, что несчастная женщина позволяла себе, это было заступничество за попавшихся в лапы пугачевцев пленных дворянок.

Трудно сказать, за что именно, но другие наложницы Пугачева, особенно буйные и сварливые казачки, возненавидели Харлову лютой, неумолимой ненавистью. Вернее всего, это говорила бабья зависть; Харлова была писаная красавица, и кроме того, она была образованная. Сам Пугачев, сначала обращав шийся с ней, как обращался с бесчисленными достававшимися ему полонянками, то есть, как с постельной принадлежностью, мало-помалу привык к ней, Привык разговаривать с нею, стал спрашивать у нее советов.

Этого было совершенно достаточно, чтобы наполнявшие гарем «анпиратора» казачки и солдатки взъелись на «маеоршу».

У наложниц Пугачева были в стане и родственники и дружки. Ядовитые бабьи языки принялись за работу. На Харлову стали взъедаться и разные влиятельные сторонники «анпиратора». Хлопуша, от-

ппавшийся бешеным нравом, первый стал попре- | н ть Пугачева тем, что он, поддавшись «маеорше», обабился и перестал быть лихим казаком. Пугачев ЦШ1ГО огрызался, но когда Хлопуша напугал его воз- мо кностью бунта верных казаков, сдался. Накануне у >да из черноярского лагеря служившие при пуга- 4(1 щах в качестве палачей башкиры и киргизы полу- |и in Харлову и ее братишку в свое распоряжение. Они вывели несчастных из войлочной юрты, служив- пм п им жилищем, дотащили до края заваленного ни долью оврага и там зарезали, как овец, а теплые | щг тела сбросили в яр. Были зарезаны и многие другие женщины, с которыми пугачевцам надоело инландаться.

Колее счастливыми или более несчастными оказа- 'III. I. те, которых закупили и угнали в степь кирги- )ы Иные из них позже попали из рук киргизов п руки персов и были отвезены в гаремы Персии, Турции и даже Египта, где искони был спрос на п. цотелых, голубоглазых и светловолосых славянских женщин.

После убийства Харловой Пугачев запил, допился до белой горячки, а оправившись, уже не попивался надолго ни с одной из попадавших и его руки полонянок. Продержит у себя одну-две и" in и дарит наложницу кому-нибудь из своих при- Пми,пенных. Из женщин, бывших в его гареме в те

, когда была жива Харлова, теперь остава-

| " | всего шесть: две рослые донские казачки, одна тюлицая мордвинка, еле говорившая по-русски,

д похожая на обезьянку молоденькая калмычка,

пдн.ч белобрысая и ширококостная сибирячка-старо- |"'|ц д и, наконец, неудержимо быстро старевшая цыганка.

Пес они давным-давно смертельно надоели «ан- шфдтору», и он уже несколько месяцев не удостаи-

■ и одну из них своим вниманием. И сам не

hi ui, зачем таскал их с собой. Много раз подумывал,

что от них следовало бы отделаться, но думал как-то лениво.

Теперь, накануне выступления в поход на Казань, он обратился к Зацепе:

А что, граф, у тебя баб много?

Зацепа махнул пренебрежительно рукой:

До черта! А что?

А я хотел, было, тебе еще какую подкинуть!

Кого это?—насторожился Зацепа.

Да из моих кобыл степных! — продолжал Пугачев.— Надоело таскать с собой.

Правильно! — одобрил Зацепа.— Пойдем к Казани— новых наберем, сами не будем знать, куда девать. Я до поповских дочек ласый: сытые они, поповны-то.

Ну, так как же? Берешь моих, что ли?

Всех?

А бери хошь и всех. Разе мне жалко?

А я что с ними буду делать?

А то же, что и я. Спать с ними будешь.

Вона. Меня и на моих не хватает! — признался Зацепа.—Я не воробей... Калмычку я бы взял: забавна она. Словно зверушка какая.»

Ничего. Веселая... когда не хнычет. Бери...

Взял бы и цыганку: любопытно. Николи с цыганками не путался.

А что особенного? — зеевнул Пугачев.— Баба, так она баба и есть... Бери!

А остальные мне не надобны!

А куда же мне их девать? — вяло вымолвил Пугачев. — Хлопуше отдавал — не хочет. Юрке навязывал— не берет, его Фимка какая-то оседлала... Князь Мышкину предложил — так он только что плечами пожимает. Брезговает...

Отдай французу. Вот, мол, тебе из царских рук презент.

И то! — оживился Пугачев.— Они, французы, говорят, страсть какие до баб ласые. Пошлю ему Машку

X (шорскую. А езовиту пожертвую Антонидку. А шведу с ичшогому — Федорку.. Ха-ха-ха! Спасибо за совет. II v так вот что: распорядись там... Пущай отведут и цок -то на пчельник. Останнюю, Василиску сибирскую, гони к полячишке.

Час спустя Зацепа вернулся, весело хохоча и зая- |'п |, что «кобылы»-то пошли к «немцам» с удовольствием но там, на пчельнике, вышла осечка. Иностранцы и тмились, смутились, посовещались, а потом отказались принять присланных им женщин.

Испужались? — засмеялся Пугачев.— Ну, ин мидно! Когда так, то так. Скажи-ка Шакирке, что ль._

Прикончить?

Не таскать же, в сам-деле с собою... Пущай Шшсирка как следовает... Он это дело умеет. Он тогда Хирлову-то резал.

Шакирка, рябой башкир, получив приказание рас- м|>.|питься с четырьмя женщинами, осклабился:

Секим башка. Немношка рэзал горла будим!

Вытащил из сапога кривой нож, попробовал лезвие

н» ногте, убедился, что нож достаточно остер, и наполнился в развалку к мазанке, где сидели на полу щипанные по рукам наложницы Пугачева. При виде ни чача женщины подняли крик.

Зачэм кричал, бариня? — пошутил Шакир, подвода к рослой смуглой казачке.—Савсэм нэ нада | ричал.

Он пинком свалил ее на глиняный пол мазанки, v перся коленом в ее спину, оттянул голову за длинную юн у, новел нож под подбородок и сильно дернул его

миерх И вбОК.

Зачэм кричал?—сказал укоризненно, переходя к следующей жертве.

•то была вторая казачка, та самая, которая в свое иремя, взъевшись на «барыню» Харлову, больше других обствовала гибели несчастной красавицы.

Казачка замерла, когда Шакир положил ей коря- иу«> лапу на плечо, но потом рванулась, изогнулась и



впилась острыми белыми зубами в руку башкира. Тот взвизгнул и, не взвидев света, ткнул ее кривым ножом в грудь. И еще, и еще.

Забившаяся в угол сибирячка выла, как пес на луну.

Немного спустя, Шакирка вышел из мазанки и сказал, сверкая белыми зубами:

Кунчал работа. Всио чотыри рэзал, как барашка.

Молодец! — похвалил его Зацепа.

Я молодца! — сам себя похвалил Шакирка.— Я — джигит™ Я усио рэзал.

Вот, погоди: доберемся до Москвы — там тебе работы!

Будэм дэлай работа. Я радый! — согласился Шакир.

Покончив со своим «гаремом», Пугачев отдал строгий приказ «очистить лагерь». Было разрешено оставить одну бабу или девку на десяток мужчин, а остальных — выгнать. В стане поднялись вопли.

Изгонять баб был отправлен особый отряд из варнаков Хлопуши, к которым присоединились и добровольцы башкиры и киргизы. В стоявшем несколько в стороне отдельном лагере ведших с пугачевцами оживленную торговлю киргизов и персюков спешно заключались сделки: пугачевцы отводили туда женщин и продавали их желающим. Покупатели в этот день были очень разборчивы: так как от продавцов отбоя не было.

Бери, Ассан! — уговаривал молодой казак знакомого киргиза.— Марьей зовут. Работящая!

Ассан смерил стоявшую перед ним бледную бабенку с головы до ног, потом замотал головой.

Нэ надо!

Почему не надо? — приставал казак.—Дешево отдам. Она и ткать, она и прясть, она и все такое...

Нэ биром. Она с брухом.

Велика важность! — возразил казак.— Разродится, вот и все

С брухом нэ нада. Бэз брухом биром.

Казак дернул бледную бабенку за руку.

Ну, и куда ж я тебя, Марья, девать буду?

1!аба всхлипнула.

Пойдем в степь, что ли ча...

Ома покорно пошла за ним.

Зайдем в кусты, что ли? — предложил казак.

Они зашли в кусты. Несколько минут спустя казак

tti.K кочил из кустов и побежал в стан. Тело Марьи и I ало в кустах, нелепо раскинув голые ноги. Из неохваченного ножом горла выскакивала струйки | |Mnm и стекали под запрокинутую голову.

Отряд Хлопуши отобрал у пугачевцев свыше дну к тысяч женщин и полторы тысячи детей и пи нал их в овраг. При входе в овраг была постав- ми I, стража из старых варнаков. Бабы плакали, и и д и, проклинали варнаков и Хлопушу. Варнаки Посмеивались.

Какой-то одноглазый соратник Хлопуши доброму hi но уговаривал бесновавшихся баб:

Чего бунтуетесь? Как смеете против царской моли идти?

Душегубы вы! — отвечала какая-то средних лет |ш< I романная баба, державшая на тощих коричневых pyi ix недавно рожденного младенца.— Что мы теперь делать будем? Бросаете нас, как собак„

А то и будете делать, что раньше делали! — отмечал равнодушно варнак.— Ваше дело женское из- меп ное. Ребят делать будете!

- Да с кем же мы ребят делать будем, когда вы V1 >дите?— голосила тощая баба.

Н-ну, было бы болото, а черти будут. Мы уйдем — др/гие придут. Рази в степу людей мало? Разойдетесь по хуторам.»

Да вы, каторжные ваши души, все кругом ра юрили! Да вы всех мужиков угоняете.

Ну, вот и дура! Как это — всех мужиков? Мало ли их на развод остается? Старики сидят. Мальчишки. А вашу сестру куда ж собою таскать?

А мы как же теперя кормиться будем? — озли лась баба.— Кричали, кричали, что, мол, и тебе воля, и тебе земля, и все такое, а теперь—на, поди: как собак в степь выгнали...

Тако дело, милая. Ничего не поделаешь!

Так зачем всю кашу заварили?

Ну, это не твоего ума дело. И нечего изводиться. Другим хуже приходится. Вон, царь-батюшка своих четырех девок прирезать приказал.

Так то — шкуры барабанные. А я мужа мово законная жена. Мы в церкви венчаны... Своим хозяйством жили. У нас три лошади были, двух коров держали..

Твои коровы при тебе и остаются.

Как бы не так! Остаются! Лошадей под конницу забрали. Коров угнали да зарезали. Одна изба пустая осталась!

А ты тому радуйся, что хоть изба осталась.

А что я в пустой избе делать буду? Есть-то с ребятами что буду? Отдайте мне мово мужа, душегубы! Сейчас отдайте!

Варнаки расхохотались.

Сейчас, сейчас отдадим! — сказал один h:i них.— Андрюшка! Ты, что ль, ейного мужа в штаны спрятал? Отдавай ей сейчас. Нечего, брат, баловаться!

Андрюшка, подмигивая, спросил у плачущей бабы, хочет ли она в самом деле, чтобы он, Андрюшка, отдал ей мужа. Баба разразилась прокляти ями, потом упала на землю и принялась кататься, дико воя.

Как только стало темнеть, на необозримом пространстве вокруг Чернятиных хуторов запылали бес численные огни костров. Пугачевский стан предал-



I буйному веселью, празднуя канун своего отправление и великий поход на Москву. Пир шел до утренней зари.

На рассвете пушечный выстрел возвестил начало мпхода. Лагерь пришел в движение. Люди, бросая медленно догоравшие костры, расходились по своим полкам и сотням. По мере сбора людей, один полк ■а другим снимался с места и выходил в степь, на дорогу.

Часов в десять утра последняя конная сотня, державшая в лагере караул, покинула Чернятины v гора и на рысях ушла в степь. Тогда пробывшие эту мочь в овраге бабы вырвались и с воплями бросились

опять ушедшую в поход армию «его пресветлого

царского величества, анпиратора Петра Федорыча нес л России». Впереди всех бежала тощая темнолицая баба, прижимавшая к высохшей груди посиневшего от не тошного крика ребенка.

В этот час сам анпиратор со своим главным н|Табом, со всем генералитетом, министрами и ино- • I рапными гостями находился уже далеко от Черни гиных хуторов, в степи. Там он расположился на иершине древнего кургана, насыпанного неведомыми pvi дми над могильным ложем неведомого степного бдгира, и, сидя на привезенной из Чернятина паримой скамье с заменявшим ему скипетр архиерей- скпм жезлом в руке, пропускал мимо себя идущее на Москву воинство.

Для торжественного случая он облачился в казакин из алого сукна, на мускулистых ногах были шаровары из ярко-желтого китайского шелка и красного сафьяна сапоги с загнутыми концами. Казакин б 1.1 л перетянут голубой муаровой лентой, за ней вид- мечись ручки дорогих турецких пистолетов и кинжа- пон. Левая рука «анпиратора» опиралась на эфес

акказской сабли.

193

Везносый Хлопуша и безухий Зацепа, иначе граф

I Путчей победитель



Книга вторая. Глава 6

ПУГАЧЕВ-ПОБЕДИТЕЛЬ


Чернышев и граф Путятин, стояли за его спиной. Дальше держался скромно одетый князь Федор Мышкин-Мышецкий, а на полускате расположилась группа иностранных гостей.

По пыльной дороге, огибавшей курган, проползала огромная змея. Сменяя друг друга, проходили, не заботясь о строе, отряды пеших и конных. Впереди каждого отряда шла более или менее значительная часть вооруженных ружьями и тесаками людей. За ними валили оборванцы, вооруженные цепами, вилами, дубинами. За этими следовал разнокалиберный обоз из самых разнообразных экипажей, влекомых разномастными лошадьми. За обозом следовали табуны запасных коней, были видны порой стада коров и овец. Среди толп пеших шли ведомые киргизами вьючные верблюды, а в обозе плыли тяжелые двухколесные степные арбы, в которых сидели смуглые оборванные женщины.

Проходя мимо кургана, каждый отряд выкрикивал «ура» или «виват», и нестройные, недружные крики сливались в один дикий рев.

Светлоглазый швед Анкастром, скрестя руки на груди, стоял лицом к дороге и смотрел, не отрываясь, на проходившие полки пугачевцев. Его казавшееся каменным худощавое лицо оживлялось несколько, когда мимо кургана, джигитуя, проносился какий-ни- будь казачий отряд или когда разномастные степные лошади протаскивали неуклюжую полевую пушку на окованных железными ободьями высоких колесах. Стоявший рядом со шведом шевалье де Мэрикур сначала не без любопытства созерцал представлявшуюся его взору пеструю картину, обмениваясь впечатлениями с тучным итальянцем, но скоро это ему надоело, и он принялся чистить себе ногти маленьким напильничком.

Когда мимо кургана проходила одна часть обоза и в клубах рыжеватой пыли проплыла арба с выгляды-

ни ишими из нее смуглыми женщинами, шевалье обра- I и мел к Вардзини с вопросом:

Желал бы я знать, что они сделали с теми чеп.фьмя женщинами, которых хотели нам вчера на- I' | ми,. Одна из них, та, чернобровая, было по-своему недурна. Дикарка, конечно, но...

Л пиастром, чуть повернувшись лицом к французу,

шалея спокойно:

Граф Путятин сказал мне, что по приказанию

имиго.. императора всех четырех зарезали...

• Что такое? — поразился шевалье.

Все четыре зарезаны. Резал их какой-то Шакир. Ка iaic или татарин, или киргиз... Он при», императоре исполняет, если можно так выразиться, роль государ- | ми нного палача...

Послушайте, капитан! Неужели Ж6>и Их зарезали, как овец! — повторил швед и опять ■ ill пристально смотреть на проносившийся в это время мимо кургана маленький конный отряд.

Черт знает что такое! — пробормотал шевалье.— И I мице восемнадцатого века...

Кардзини, усмехнувшись, вымолвил:

Восемнадцатый век — это в Европе. А здесь—

Ад ИЛ.

Минуту спустя Вардзини поинтересовался:

Что это за часть? Казаки, что ли? Мимо кургана проходили нестройные ряды конни- ны Исадники в пестрых халатах восседали на степ- мы» юхматых конях. Вооружены они были частью нммнноствольными ружьями с мултуками и подсош-

1ми, а больше копьями, кривыми саблями и лука-

мн Пестрые колчаны, полные оперенными стрелами, Ним Iа 1ись у луки каждого седла. Впереди ватаги

ниимх халатников шла группа музыкантов: тут были

грипп, балалаечники, трубачи и барабанщики.

ш н и I всадников вез длинный шест с перекладинка- которым были подвешены белые и черные кон-


195

194



ские хвосты, алые и синие ленты, погремушки и колокольчики.

Иррегулярная конница,— откликнулся швед.— Башкиры... Только вчера пришли на соединение с императором. До пяти тысяч человек.. И два таких же отряда идут еще.

Бардзини круто повернулся к переставшему чистить ногти шевалье и, понизив голос, спросил;

Вы историю изучали, мой юный друг?

Военную — да,— ответил небрежно француз.— А что?

Я хотел бы знать, что вам напоминает это зрелище?

Шевалье с легким недоумением посмотрел на патера.

Что мне это зрелище напоминает? Но, мой бог, признаюсь...

Вам не кажется, что мы созерцаем повторение похода какого-нибудь Дженгис-хана или Тимурлена из недр Азии на Европу.

Пожалуй..

Вам не кажется,— продолжал патер,— что это дикие орды степных хищников, варваров-номадов, идут для уничтожения европейского мира, как шли в старые годы орды монголов?

Швед повернул лицо к разговаривавшим, его губы дрогнули, но он ничего не сказал.

Шевалье нетерпеливо пожал плечами и капризно вымолвил:

Я знаю только одно, что теперь было бы хорошо выпить стакан вина. Впрочем, я не отказался бы и от омлета..

Не дождавшись конца прохождения своей армии, Пугачев спустился с кургана, сел на своего вороного и ускакал вместе со своей свитой. Следом за ним уехали и иностранцы.

Местность опустела: змея проползла дальше. Но



•men через два на той же дороге показалась новая кидкая толпа. Это бежали вслед за ушедшей на ссиеро-запад армией «Петра Федорыча» просидевшие м-'к. в овраге и оставленные в Чернятине лишние Ottrtu Впереди бежала, прижимая к груди коричневые I ■ v >< и, темнолицая женщина с выпученными глазами и искривленным ртом. По ее щекам катились капли inn а, смешиваясь со степной пылью. Из груди вырыва- |||nib хриплое дыхание Ребенка, которого она еще недавно держала на руках, у нее уже не было.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Е

два в Казани стали поговаривать о возможности нападения пугачевцев на бывшую столицу казанского царства, старый князь Иван Александрович Курганов всполошился и решил, что всей курганов- ской семье не мешало бы перебраться из Казани в Москву. Привыкшая безропотно подчиняться мужу княгиня Прасковья Николаевна и на этот раз не подняла голоса против принятого Иваном Александровичем решения, хотя путешествие в Белокаменную по дальности расстояния и пугало старую женщину. Родственники Кургановых, Лихачевы, только недавно выстроившие в Казани большой дом, уже успевший прослыть в простодушной Казани «лихачевским дворцом», относились к намерению князя отрицательно: им казалось, что о серьезной опасности для Казани со стороны мятежников и речи быть не может. Поднятое беглым казачишкой, треклятым Емелькой Пугачевым, восстание идет явно на убыль. Мятежники разорили огромный край, а теперь и сами не знают, что делать, ну, и мечутся из стороны в сторону, но до Казани им не добраться. А если и доберутся, то расшибут себе лбы. Казань — это тебе не какая-нибудь степная крепостца, где все укрепление—земляной вал да гнилой частокол и где вся сила — какие-нибудь два или три десятка мирно доживающих свой век инвалидов под начальством выслужившегося из рядовых в поручики коменданта. В Казани живет губернатор, имеется гарнизон и не какой-нибудь, а настоящий гарнизон из двух пехотных полков, трех батарей и трех сотен донских казаков, под начальством старого опытного ного генерала Лохвицкого, ветерана Семилетней

м<>0ми. Правда, полки — Белевский и Елецкий — дале- | и не в полном составе и на три четверти состоят из

рекрутов, но они представляют достаточно

нмушительную силу. Артиллерия тоже не так плоха. А», кстати, из старого арсенала вытащили сотни чу (им уцелевших пушек, отлитых когда-то петровским Mm юром Виниусом. А казаки— лихие ребята и ими командует пользующийся среди донского казачества П<> и.июй известностью полковник Шамраев. Он держит смоих донцов в руках. Но мало и этого: едва вступив м должность, генерал Лохвицкий сейчас же настоял на < формировании волонтерских дружин из местных оПммателей. В эти дружины записались поголовно все моепитанники трех старших классов местной «Благородной гимназии», многие семинаристы, молодые куп- н|| и дворяне. Сейчас имеется уже четыре такие ми кины: гимназическая, семинарская, купеческая и дворянская. Ружья выданы из цейхгауза. У дворян к I нмназистов имеется даже по собственной пушке. Каждый день дружины производят экзерциции на мнншюм нлацу, на берегу Кабан-озера.

Пусть только Емелька сунется, казанцы пока- • v I ому кузькину мать. А кстати, вот-вот подойдет и

ружаемая в Ярославле речная флотилия. Нет, Ка-

'(1П1. совершенно безопасна!

Павел Петрович Лихачев, троюродный брат князя Курганова, старик лет шестидесяти, даже упрекал ми мл за его неприличную трусость.

К осени все кончится! — говорил он.— Как под- ннлап. заваруха неведомо с чего, так и развеется, кикс неведомо с чего. Да наше мужичье давно рассы-

бы: старообрядцы да воры-казаки с Яика их

си ной держат. Но, слышно, и у них уже нелады По'н.шие. Наделали делов, а теперь и сами не рады Ишу г, куда бы выскочить. Ведь, кому-кому, а главным Пунтпрям от расправы не увернуться!

Пиан Александрович выслушивал все эти соображения, но думал свою думу: хорошо в Казани, а еще лучше — в Москве. Туда уж пугачевцам и во веки веков не добраться. Потому он готовился перевезти семью и довольно многочисленную дворню в Белокаменную, благо и там у него был на Арбате полученный в приданое за Прасковьей Николаевной барский дом. Двое доверенных слуг отправились уже в Москву, чтобы привести дом в порядок к приезду господ.

Однако почти накануне назначенного отъезда в Москву княжня Агафья Ивановна, которую в доме звали Агатой, внезапно занемогла. Призванный немедленно городской медикус Вильгельм Федорович Шприхворт, осмотрев метавшуюся в жару больную, определил у нее горячку. Больной была пущена кровь, потом началось лечение. Но ни кровопускания, ни лечение не помогали: горячка продолжала держать молодую княжну прикованной к постели. О том, чтобы везти больную девушку в таком состоянии за тридевять земель, не могло быть и речи, и когда продолжавший тревожиться князь заговорил об этой неприятной помехе, в первый раз в жизни тихая и всегда покорная княгиня Прасковья Николаевна резко сказала ему:

— Ежели боишься, то уезжай. Я же своего детища не покину, ибо я—мать.

Так Кургановы остались жить в отведенном в их распоряжение Лихачевым обширном и удобном флигеле, окна которого выходили в пышно разросшийся старый сад.

Молодой князь Петр Иванович, записавшийся в дворянскую дружину, по целым дням не показывался дома: он завел дружбу с офицерами обоих пехотных полков, стоявших в Казани гарнизоном, и все время проводил в их компании. Скучать было решительно некогда. В переполненной сбежавшими из охваченных восстанием местностей дворянскими семьями жизнь била ключом, и молодежь развлекалась на все лады, балы и вечеринки шли беспрерывной чередой. Но и

| дрики не отставали от молодежи: среди них бы- 1(1 мало охотников до танцев, зато все почти сплошь Аыли любителями карточной игры, и эта игра велась ид широкую ногу. Бывали случаи, когда какой-нибудь | и■ | авший из своего поместья дворянин проигрывал по поместье другому, даже и не подозревая, что VI сдьба сожжена, деревня наполовину выгорела, а | решетные разбрелись или присоединились к пугачевцам.

«Штадт-медикус» Шприхворт бывал в квартире Кургановых каждый день, иной раз даже дважды, 11 oiiij следить за ходом болезни молодой КНЯЖНЫ. Имеете с ним повадился к Кургановым старый друг и приятель Шприхворта, почти восьмидесятилетний Михаил Михайлович Иванцов, называвший себя «натур- филоэофом».

►то был еще бодро державшийся, несмотря на свой преклонный возраст, высокий, сухой, как щепка, старт с изрезанным морщинами лицом и багровым,

по у пьяницы, носом, хотя на самом деле пьяни-

||.mi Иванцов никогда не был и пьянство строго осуж- Kiiii, считая его прежде всего прегрешением против

и .шов природы, которую он всегда называл «Ма- iepi.K> всего сущаго, Натурою».

Михаил Михайлович был в Казани едва ли не | 1 i.iм образованным человеком и, во всяком случае,

иммм бывалым, ибо с семнадцатилетнего и до шести- |. пплетнего возраста провел время почти без пере- pi.ma в заграничных странствованиях. Свою долгую и и. м'гкую служебную карьеру он начал еще юношей, iioi ан вместе со своим дальним родственником, знаменитым петровских времен дипломатом графом Тол- I Iмм н Неаполь, где укрывался бежавший от отцов- •' и тяжелой руки царевич Алексей Петрович со t* Кнфросиньюшкой. Позже Михаил Михайлович

пенился одним из ближайших сотрудников Остерма- HII, |ужил при Волынском, случайно уцелел, когда I In рои раздавил Волынского, побывал и в Лиссабоне,

и в Мадриде, и в Риме, и в Палермо, и в Париже, и в Лондоне. Достигши шестидесятилетнего возраста, он вышел в отставку и перебрался доживать свой век в родной город — Казань, где и сделался одной из местных достопримечательностей, а в простом народе прослыл за звездочета и чернокнижника. Такая слава была создана ему тем обстоятельством, что старик, еще в дни странствий за границей пристрастившийся к естественным наукам, устроил над своим скромным домишкой в Кремле астрономическую обсерваторию, обзавелся выписанными из Швейцарии инструментами, приобрел добрых четыре сотни книг научного содержания и занялся наблюдениями, которые простым обывателям казались весьма таинственными. Но астрономия не была для Михаила Михайловича главной целью: он увлекался философией и, приняв за исходную точку работы Лейбница, сам начал создавать новую теорию, которая, по его мнению, должна была со временем заменить все придуманное раньше.

Когда Иванцов начал свою работу, то ему казалось, что это дело достаточно простое, но чем больше подвигался его труд, тем более смутной становилась для него основная мысль. А за последние полтора года он и совсем стал сбиваться: все, что творилось вокруг, слишком резко противоречило его выводам. Раньше он установил «двенадцать основоположений благоденствия общества человеческого, государством рекомаго», а теперь выходило так, что если не все, то, во всяком случае, многие из этих «основоположений» никак не уживаются с творящимся в России.

Движение, поднятое на Яике Пугачевым, живейшим образом интересовало Михаила Михайловича, так как в этом движении он легко усматривал многие предвиденные им в «основоположениях» черты. Например, Михаил Михайлович еще во дни Анны Иоаннов- ны и ее любимца Бирона пришел к убеждению, что монархия является совершенно искусственной госу- трственной формой, к тому же, в общем, мешающей народному благоденствию. Естественной или натура аьной формой государственного устройства являет- | н (|юрма республиканская, дающая возможность народу иметь во главе управления выбранных людей, Пользующихся полным и совершенным доверием. То "|>< юятельство, что сии народные правители постав- | по гея самим народом, обеспечивает за ними и всяче- 1 н vk) поддержку со стороны самого народа. К власти попускаются только люди, заслуживающие высокого доверия своими прирожденными добродетелями и вы- г о к ими способностями, а ТЯКЖ6 бескорыстные и глубо- | о понимающие истинные нужды народа. Иначе народ не выдвигал бы их, не отдавал бы власть над собой и их руки, а ежели бы у власти по какой-либо случайное in и оказались лица, не заслуживающие народного доверия, то народ, несомненно, сейчас же отвернулся Оы от них.

И вот Михаил Михайлович жадно собирал все

ведения, касавшиеся пугачевского движения.

То обстоятельство, что возглавлялось это движение простым донским казаком, едва ли умевшим подписы- ил гь свое имя, не смущало старого натур-философа. Книжная мудрость—не единая в мире мудрость. Хри-

юны апостолы были из простых рыбарей и тоже не ннши грамоты. Мало ли имеется в народной среде о. и>й, отличающихся острым умом и удивительными способностями? И мало ли можно найти сущих обор- и среди дворянских сынков, обученных иностранными гувернерами?

По почему же претендующий на российскую императорскую корону вождь народный предается пьянст- ну п безудержному блуду? Значит, он находится во н м о ти своих скотских страстей. А тот, кто не в состо- имип обуздать свои собственные страсти, сможет ли пороться с людскими пороками, отравляющими суще-

м ание общества? Персона, становящаяся во главе

•to I много или малого государства, должна озаботиться мудрым законодательством, как можно ближе подходящим к незыблемым законам Натуры. Но разве истинный мудрец будет пить без просыпу и окружать себя гаремом?

У Пугачева в виде его первых министров выступают Хлопуша Рваные Ноздри и Зацепа Резаны Уши, оба побывавшие на каторге за воровство, грабеж, поджоги и душегубство. Какой же государственной мудрости можно ожидать от сих министров? Ведь скорее их можно было бы назвать безумцами. Безумец сам «Петр Федорович», безумны и его соратники. Но ведь не сами собой они выскочили, их выдвинул народ. А ежели народ выдвинул безумцев, то что же такое этот самый народ? Не безумцем ли является и он?

Пугачевское движение является преимущественно крестьянским: крепостной не хочет быть рабом. Это вполне согласуется с законами Натуры — Натура не знает рабства. Волки ради своего пропитания могут загрызть и других волков, но не могут заставить этих других волков быть рабами. Человеческое рабство, по истине, есть явление искусственное, а бунт против него — совершенно естественное явление. Значит, и пугачевское движение отнюдь не есть явление безумное. Но тогда почему же главными предводителями его являются безумцы, на каждом шагу проявляющие свое безумие? Получается некий заколдованный круг, из которого никак не найдешь выхода...

Именно об этом «натур-филозоф» говорил теплым летним вечером своему приятелю и вместе вечному возражателю, Вильгельму Федоровичу Шприхворту, только что посетившему в доме Кургановых больную княжну Агату. Закончив свой визит и пообещав завтра утром произвести новое кровопускание княжне, штадт-медикус вышел в столовую, где для него был приготовлен чай. За столом сидел и старый князь Иван Александрович.



Я высоко уважаю философию,— вымолвил, по- |шмая крепкий душистый чай, штадт-медикус,— но я п. <наю, можно ли почитать философию наукой?

- То есть как это так?—удивился Михаил Ми- к аПлович.— Разве не весь мир почитал Лейбница за п.щкого ученого? А великий метафизикус Декарт?

Философия есть, так сказать, наука, притязаю- ||| а л охватить все отрасли знаний. Это есть как бы л VUIа знаний человеческих. Но велики ли те знания, к< >IIми мы располагаем? Вот, если взять для примера ши л бы старейшую из наук, медицинскую, то ведь и | v г мы на каждом шагу встречаем всяческие пробелы. |1<>!п>зуя больных, наблюдаем различные феномены в и* состоянии, но не знаем истинных причин, вызыва- |"щих оные феномены. Позволь, друже...

Нет. Подожди. Вот я лечу нашу милую княжну. Признаки болезни позволяют мне определить эту боне ии. как горячку. Знаю, что надлежит делать для преодоления этого недута. Но чем он порожден? Один

калеет, что недуг порожден накоплением вредных

ш оп в организме. Но это не ответ, ибо тогда возни-

mi г вопрос, какова причина вредных соков? Другой

I а /нот: сие есть воспаление крови. Но где же причина и.и паленного состояния крови?

Да что ты этим хочешь сказать, медикус? Только то, что вы, филозофы, беретесь за разрешите всех вопросов, не обладая потребными для этого шапилми.

Но мы говорили о народном движении, подня- | им Пугачевым. Причины его, кажется, могут быть пиределены достаточно точно.

Против этого утверждения заявляю протест. Mi и кое народное движение есть явление более слож- нежели заболевание одного человека. Во сколько

е раз сложнее организм государственный, состоящий н I многих миллионов существ, организма одного суще-

I на! Определению поддаются только немногие, броса-



ющиеся в глаза причины. И от определения ускользают тысячи других причин, может быть, куда более действенных. Вот ты же сам поминал о том, что Пугачев пьет, как губка. Русские люди, опьяняющие себя водкой, бывают весьма буйны. Русский народ испокон веков предан пьянству, а потребление спири- туса производит повреждения в здравии телесном и душевном. Вот ты теперь будешь говорить, что причиной этого движения является крепостное состояние крестьян, а я скажу, что причина в отравлении русского народа спиритусом. И оба мы будем правы... А хозяин дома этого скажет, что если бы после великого императора Петра Первого осталось не женское, а мужское потомство и не возникал бы вопрос о престолонаследии, то не было бы и мнимого «Петра Федорыча», то есть не было бы и движения или оно выставило бы другую цель.

Опять же многие еще говорят: причиной движения является то, что на престоле сидит не царь, а царица. Это тоже может быть принято во внимание, ибо народ русский на женщину привык смотреть, яко на существо, стоящее ниже мужчины. Глава дому — муж. Глава государству — царь... Вот тебе еще одна причина!

Но ты-то согласен, медикус, с моей мыслью, что самое движение бунтовщическое служит доказательством болезненного состояния государственного организма и может быть рассматриваемо как тяжкое заболевание.

С этим согласен. Но дальше?

Я бы сказал, что причиной заболеваний и отдельных людей, и общества является неправильное кровообращение-

Медик поморщился:

Сие есть фигуральное выражение, может быть, и весьма красноречивое, но не больше того. Объяснения же по существу всему происходящему сие фигуральное выражение не дает и дать не может. При- и in же его за аллегорию, я хочу сказать, как врач, что многими сведущими в медицинской науке людьми советуется для восстановления правильного кро-

вращения пускать больному кровь из жил. Через

н<> воспаление крови ослабляется. У тех больных, ппнание которых от жара затемнено, наступает проникшие-.

Н-ну, кровь и так уж льется в достаточном

ичестве!— угрюмо ответил натур-философ.— Вон

прибежавший сюда, в Казань, Анемподист, управляющим имением князя, говорит, что за четыре или пять дней пребывания в одном только селе какого-то и I многочисленных ныне Лже-Петров побито до смер- I н человек десять да человек двадцать на веки ип .1,лечены. А на прошлой неделе гусары Михельсо- iiii, говорят, разгромив где-то на берегу Волги одну Пош.шую шайку, перерубили человек пятьдесят да • сотню утопили... Какого же тебе еще «кровопусканию. нужно?!

Мне лично — никакого! — ответил, ставя на блю- м.11-0 допитый стакан, медик.— Но ведь это не от •мил зависит. Вон я и нашей милой больной кровь пускаю вовсе не для удовольствия...

В мто время в столовую вбежал раскрасневшийся II' i|> Иваныч Курганов и, небрежно швырнув на под-

ник свою обшитую серебряным позументом треу-

су, крикнул:

Новость! Только что прискакали гонцы от Фреймана. Пугачев сорвался со своего гнезда и идет i l l Фрейман пытался его сбить в степь, но ничего in мог поделать, так как его два батальона в самый решительный момент перешли на сторону мятежников.

А Михельсон?

Михельсона теснят мятежные казаки. Он, прав- mi пощипал хвост орде мятежников, когда они перепри нлллись через Багровку, но и сам поплатился. Ему пришлось уйти на Самару. Рассчитывает, оправившись, снова ударить на скопища, загородившие дорогу от Самары на Казань. Во всяком случае, сейчас передовые отряды Пугачева находятся уже на расстоянии не свыше полутораста верст от нас...

Хорошее дело,— откликнулся угрюмо старый князь Курганов.— Вот попомните мое слово: нам осады не миновать!

Ничего, батюшка! — отозвался Петр Иванович.— Нам осады бояться нечего. Наши силы растут. Только что почти все рабочие с фабрик Бахвалова записались в волонтеры. Триста пятьдесят человек. Горят желанием постоять за матушку-царицу.

Бахваловские рабочие? — переспросил с сомнением натур-философ.— С чего это они?

В столовую тихими шагами вошла Прасковья Николаевна и попросила врача зайти посмотреть на больную. Иванцов распрощался и побрел домой, постукивая по деревянным помосткам своей старой, вывезенной из Лиссабона, палкой черного дерева с набалдашником в виде шара из слоновой кости.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

П

о желанию старой княгини Прасковьи Николаевны, причт соседней Вознесенской церкви был приглашен на дом к Кургановым — отслужить м" юбствие о здравии болящей княжны Агафьи. После молебствия отец Илларион и дьякон отец Кирилл остались у Кургановых на обед. За обедом | и i n. Иван Александрович не утерпел и заговорил о юм, что занимало умы всех казанцев: о возможно- | in нападения Пугачева на город. Спросил мнение о т а Иллариона о пугачевском движении. Священник. человек уже пожилой, благообразный и славившийся в Казани благолепием своего служения, гру- | I но ответил:

Сие есть попущение господне! Иначе говоря, наказание, нам господом за наши прегрешения посылаемое! — вмешался молодой и речи- ■ гий дьякон.

Да, но это очень уж неопределенно! — протя- н v л князь.— Наконец, если даже принять вашу мысль, отец Илларион, то как же это так? Те самые прегрешения, которые творятся и сейчас, творились п раньше. Например, крепостное право и связанные ' оным злоупотребления или, скажем, всяческие непорядки по управлению, погрешности в отправлении правосудия, обременение населения налогами н прочее. Стоит вспомнить хотя бы времена Бирона. Медь тогда, действительно, ужас, что творилось. | нш стоял. Дышать не смели. И, однако, никто по- нпльнулся не посмел.

— Так-то оно так, но...

Постойте, отец Илларион! Я еще не договорил. Вспомните и последние годы царствования Елизаветы Петровны. Не буду осуждать покойную государыню, но ведь теперь всем, всем решительно в Российской Империи живется несравненно легче. Почему же движение подымается именно теперь, когда все заставляет верить в то, что русский народ ждет лучшее будущее? Границы государства весьма и весьма раздвинуты, безопасность от нападения извне упрочена. Промышленность и торговля развиваются, науки и искусства процветают, во главе государства стоит императрица, высокому уму и государственным талантам коей дивится весь свет.

Пути господа неисповедимы! — вздохнул отец Илларион.— Ум же человеческий весьма ограничен. Но я позволю себе привести для примера один всем в Казани известный случай...

О семье Оглоблиных! — вставил дьякон.— Отец Илларион сей казус любит цитировать в назидание..

Оглоблины? Это не те ли, у которых огромные лавки возле Кремля? — заинтересовался князь.

Те самые. Семья их состоит в моих прихожанах искони. Были они, Оглоблины, торговцами средней руки. Пользовались известным достатком, но в богачах не числились. Всем делом заправлял старый Осип Семенович, который в храме нашем был критором. И было у него четверо сыновей и три дочери. И всех он заставлял работать. Все шло хорошо, но пять лет тому назад, совершенно неожиданно, вследствие одного несчастного случая, в одночасье померла вся семья его родного дяди, тоже Оглоблина, торговавшего с Заволжьем, и наши, казанские, Оглоблины получили громаднейшее наследство от тех, саратовских: чугуно- и меднолитейный завод с колокольным отделением, несколько водяных мельниц, прииски на Урале, лавки в разных городах, канатную мастерскую, и прочая, и прочая. Пришлось на наших Оглоблиных до двух сотен тысяч рублей серебром..

• Однако.

Такое богачество, что и любому князю впору! — in I авил дьякон.

Ну, и вот,— продолжал отец Илларион,— что М(< бы вы думали? Богатство сей семьи возросло и десять или даже двадцать раз, но счастья им не принесло. Один из сыновей Оглоблина, отправившись в Макарьев на ярмарку, там загулял, пропил данные ему отцом для оборота деньги, а потом, придя в умоиступление и не смея показаться отцу ин глаза, наложил на себя руки. Другой слюбился I какой-то мещанского звания девицей и, похитив m бежал с ней неведомо куда. Третий обнару- IIил себя игроком. Одна из дочерей ни с того, ни • сего начала чахнуть. Другая ушла в монастырь. I ргтыо они, Оглоблины, выдали замуж, а она возьми пи и сбеги от мужа с каким-то поляком-католи- кнм, из тех, что жили здесь на положении как бы и ильных.

Что вы хотите сказать сим примером, отец H i :арион?— перебил его повествование князь.

Токмо то, ваше сиятельство, что вот покуда люди пользовались скромным достатком и жили себе, ми мудрствуя лукаво, все шло честь честью. А стоило им разбогатеть, вышло так, как будто они утратили ршиювесие душевное. Семья как бы заболела неким шйиым недутом.

- Отец Илларион и самое-то Емелькино движение приравнивает заболеванию! — вступился дьякон.— По •пи мысли так выходит, что русский народ подвергся |<щ бы некоему поветрию!

Внимательно прислушивавшийся к разговору нами философ Иванцов закивал одобрительно головой.

Мы с Шприхвортом придерживаемся той же «щрии,— сказал он.—Движение, поднятое Пугачевым, может быть уподоблено той болезни, которая в науке

икается гангреной, а в просторечии — «антоновым

"Швы».

«Антонов огонь»? Ну, хорошо. Согласимся смотреть на сие движение, яко на проявление «антонова огня». Но каковы причины?

А что мы знаем о причинах настоящего «антонова огня»?— живо отозвался натур-философ.— Вот давно ли в Москве была моровая язва, сиречь—чума? Пришла чума через южные степи, с Дуная, где находится действующая армия. А откуда она появилась там? Из Константинополя. Туда же пришла, говорят, с какими-то кораблями из Египта. Ну, а там еще откуда-то... Однако ясно одно: болезнь сия — я про чуму говорю — отменно заразительна. Он одного заболевшего передается другому, третьему и так далее. И захватывает не только отдельные города, и но и целые страны. А где причины этой болезни, в чем ее сущность,— сие никто не ведает.

Поднятое Пугачевым движение еще более заразительно, нежели моровая язва,— тихо вымолвил священник.

А по-моему, пугачевщина действует, как опьянение,— вставил дьякон.— Кто наслушается бредней, ими распускаемых, тот уподобляется горчайшему, который в умоисступлении или, скажем, в припадке белой горячки, и на людей, и на животных кидается и на стену лезет.

Ну, с занесенной из Турции чумой власти-та- ки сумели справиться,— сказал князь,— хоть и сидела она в самой Москве, а не в степях приволжских. А вот с пугачевщиной что-то до сих пор плохо справляются...

В это время в столовую влетел молодой князь Иван.

Выступаем! — выкрикнул он.

Что такое? — поднялся старый князь встрево- женно.

Павел Потемкин одержал верх над фон Бранд- том. Решено выступить навстречу Пугачу и разнести его полчища, не допуская их приближения к Казани. Я забежал только собрать кое-какие вещи. Через два

г «ш

мига сбор. Назначенные для выступления части уже собираются на Арском поле.

Гости поднялись и стали прощаться.

Вопрос о необходимости преградить скопищам Пугачева дорогу к Казани поднимался и раньше. Это пила любимая мысль молодого и честолюбивого гене- |шла Павла Сергеевича Потемкина, недавно прибывшего в Казань из столицы. Павел Сергеевич, двоюродный брат уже обласканного государыней Григория Л моксандровича Потемкина, попал в генералы, как • оиорится, фокусом: если бы не то, что его сродник Григорий стал фаворитом императрицы, уже давно охладевшей к своим прежним любимцам Орловым, II шлу пришлось бы долгонько добиваться хотя бы

совничьего чина. Но Григорий «вытащил» и Павла,

и тог в один год из майоров проскочил в полковники, it и I полковников в генералы. И вот теперь он уже в ими ральском чине прибыл с особыми полномочиями в К и iaiib, которой угрожал Пугачев. С его приездом начали подходить и подкрепления. И Павел Сергеевич решил, что сидеть у моря и ждать погоды не прихоти ел: надо идти и насесть на разбушевавшегося мгцнедя в его же берлоге.

На последнем совещании в губернаторском доме по и ому поводу вышел жестокий спор между стариком фон Прандтом, военным губернатором Казани и моло- лмм генералом.

Государь мой,— заявил Потемкин, кусая губы,— и почитаю позорным то обстоятельство, что местные им нети не задавили до сих пор все движение. Слава российского оружия омрачается успехами мятежни-

Доблестные войска императрицы Екатерины про-

I нами ли себя в сражениях с таким неприятелем, как | урки, коих янычарская пехота до сих пор почиталась

бедимой. Тактика Петра Первого, которую приме-

in и после него наши славные полководцы Миних,

Румянцев и другие, состоит не в обороне от неприятеля, а в нападении на такового. Русский штык делает чудеса!

Но фон Брандт не сдавался.

Я сам в молодости имел счастье служить под начальством графа Миниха,— заявил он,— и участвовал в его походе на Крым. Но война с врагом внешним отнюдь не сходна с действиями против мятежников.

Чем это?

А тем, что действующие части определенно знают, кто есть противник. Здесь же им приходится действовать, так сказать, слепо. Вчера село Никитов- ка было полно людьми, законам повинующимися и приказы начальства выполняющими, а сегодня то же самое село перешло на сторону Пугачева. А как вы, ваше превосходительство, полагаете отличить верных граждан от бунтовщиков?

По их действиям!

Это не так-то легко. Кроме того, для действий против мятежников требуется почти исключительно кавалерия, поддерживаемая легкой артиллерией. В столице это обстоятельство упускается из виду. Пехотные же части не могут сделать многого, ибо не в состоянии угнаться за мятежниками, вся орда кото-j рых обладает конями.

Ну, положим, ваше превосходительство! По последним сведениям, у Пугачева сейчас имеется до тридцати тысяч пеших.

Которые, ваше превосходительство, не составляют ядро сил мятежников. Это — хвост. И действующие против мятежников офицеры: полковник Михельсон, генерал Меллин, генерал Муффель, генерал князь Голицын — многократно этот хвост громили, но положительных последствий от этого не было, ибо всегда Пугачев и его ближайшие соратники успевали уйти куда-либо. А вместо разгромленного хвоста незамедлительно отрастал новый, еще больший.

Так в чем же состоит способ борьбы, ваше превосходительство?—сухо осведомился Потемкин.— М< прикажете ли ждать, покуда Пугачеву будет угодно самому сунуться в ловушку.

На сие, ваше превосходительство, не уповаю! Но и полагаю, что покуда не будет применена в более широких размерах та самая тактика, которую уже ■ успехом применяет Михельсон, то есть покуда не Пудут двинуты против мятежников большие кавалерийские части, которые изловят самого зачинщики, нам надлежит воздержаться от рискованных опе-

|ШЦИЙ.

Потемкин презрительно посмотрел на старого ми- н их овца.

Вы считаете рискованной операцией выступление против сброда всякой сволочи, вооруженного толь- кп дубинами да вилами, такого сильного отряда, как дна пехотных полка, два эскадрона Бахмутских гусар мн I ри сотни казаков, не считая моей конной артиллерии?

Считаю рискованным! — стоял на своем фон Нрнидт.—Томский полк весь состоит из новобранцев, in райский на три четверти из новобранцев!

А вот вы, ваше превосходительство, посмотрите, и in эти «новобранцы» расчешут орду Пугачева!

Генерал Павел Сергеевич Потемкин настоял на | ипгм: для охраны Казани был оставлен ее прежний гарнизон, а только что пришедшие полки — • «райский и Томский в составе около трех тысяч мм i t ков — были двинуты навстречу приближающемуся к Казани Пугачеву. Кавалерия Потемки- м п состояла из двух неполных эскадронов Бахмут- РКпго гусарского полка и трех казачьих сотен,

и.шей частью из стариков или юнцов, тоже

и. и.ко что пришедших с Дона. Артиллерия состоя- «I» из четырех шестипушечных конных батарей. It н ряду Потемкина присоединилась и местная дво- ринская конная дружина в полтораста человек, которая находилась под начальством выбранного господами дворянами оставного гвардии капитана Бор- Раменского. Петр Курганов и почти все его знакомые молодые дворяне из местностей, уже разоренных пугачевцами, входили в состав этой конной дружины.

Вся Казань вышла провожать отряд Потемкина. Местный архиепископ Некрарий отслужил напутственный молебен и поднес молодому генералу образ Казанской божьей матери в дорогой золотой ризе. Купечество, собрав значительные суммы по подписке, пожертвовало большое количество съестных припасов, шейных платков и кисетов, а кроме того, вручило Потемкину полторы тысячи рублей серебром для раздачи тем из рядовых, которые особенно отличатся в действиях против пугачевцев. Магистратские чиновники поднесли витиевато написанный адрес, в котором говорилось, что доблестному генералу Потемкину предстоит возродить славу русских богатырей, некогда побеждавших прилетавшего на Русь из азиатских степей Змея Горыныча.

Когда собравшиеся на Арском поле войска по сигналу трубачей тронулись в поход, из провожавшей их толпы горожан понесся гул криков:

Постойте за Русь, родимые! Накажите злодеев!

Офицеры салютовали дамам шпагами. Солдаты,

отбивая темп под дробь барабанов, улыбались и кричали:

Постоим до последнего!

Песенники! — скомандовал Потемкин.

И запевала зарайцев, красивый тощий парень, высоким голосом затянул:

Русский царь собрал дружины..

Хор строго откликнулся:

И велел своим орлам..

Запевала подхватил:

Плыть по морю, на чужбину...

Хор прогремел:

- К иностранным берегам!

Дворянская конная дружина шла в хвосте выступавшей колонны. Множество родственников, друзей, шнкомых и просто любопытных провожало эту дру- | н ну. В числе провожавших были штадт-медикус Шприхворт и натур-философ Михаил Михайлович Иманцов. Они приехали вместе на пролетке Шприх- и( | рта, запряженной старой, откормленной, ленивой о.'пой в яблоках кобылой, которую старый медик называл «фрау Амалия». Лошадью правил такой же, как и седоки, древний кучер Родивон, единственный | рг постной Шприхворта.

Молодцом держатся наши! — похвалил Иван- м"И, глядя на проходивших по четыре в ряд дружинников.

А вот и князек наш! — откликнулся Шприхворт, • ни мая треуголку и размахивая ею в знак приветст- |ш а гарцевавшему на гнедом аргамаке князю Петру Ивановичу Курганову.— А моя милая больная меня не радует, нет, не радует. Перелом болезни должен был Пи давно наступить, а между тем положение остается и<*п.ма неопределенным.

Всего хорошего, Петруша! — крикнул свойски Инанцов молодому князю.— Постарайтесь, голубчики...

Тот, салютуя неумело саблей, откликнулся:

[Ляжем костьми, но не посрамим земли русской!

Ну, нет! Костьми ложиться зачем же? — засме- «ж а Иванцов. — Лучше вы, голубчики, загоните в мать сыру землю проклятого Змея Горыныча!

Мы Емельку живьем сюда притащим, как соструненного волка! — похвалился скакавший с Кургановым рядом его приятель, совсем молоденький Во- /юдл Осколков.

Годи вон придержал старую кобылку в сторону от Пороги и сказал:

А пора бы и вертаться. Не то как бы нас К о I дом не захватило. Вон, туча кака наползает.



Иванцов посмотрел на небо: с севера надвигалась зловещая туча стального цвета.

Домой — так домой!—согласился Шприхворт.— Поворачивай, Родивон. А солдат помочит!

Ништо им! Привышные! — равнодушно заметил Родивон.

Пролетка мягко покатилась по пыльной дороге обратно в город-

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

О

тряд генерала Павла Сергеевича Потемкина отошел от Казани на девять или десять верст, когда

из закрывавших все небо свинцово-серых туч по- • мнились первые, казавшиеся странно большими кап-

ми дождя.

Хорошее предзнаменование! — сказал, подъез- | ал к Петру Ивановичу Курганову, молодой Осколкам.—Дождь на дорогу—к счастью!

Курганов посмотрел на потемневшее небо, потом откликнулся угрюмо:

Ну, радоваться-то, признаться, решительно нечему! Вымокнем, как крысы... Еще простудишься, чего доброго!

— Мама навязывала мне плащ, да я отказался. С..идат не может бояться дождя!—весело улыбаясь, отмстил Осколков.— Посмотри, Петя, какими молодцами идут наши ребята. И в ус не дуют, что дождь идет!

В самом деле, солдаты были даже как будто рады «|' исдю: день был жаркий, идти приходилось по разъ- ■ I .конному большаку, и вся колонна подвигалась в об- UUKO едкой пыли. Пойдет дождь—прибьет пыль, осве-

кит воздух.

А бахмутцы каковы! — продолжал Осколков.— Нот лихие ребята! Нет, пусть мама говорит, что хочет, а л настою на своем: поступлю в гусары. Мундиры у них чудесные, все девицы млеют, завидев гусарами иодца. А, кстати, их офицеры только что выучи- |и меня одной песенке, вывезенной ими из Пруссии, не щ, бахмутский гусарский полк участвовал в Семилетней войне. Как же, как же! Только простая случайность помешала эстандарт-юнкеру Зарубину захватить живьем старого Фрица под Куннерсдорфом Жалко! Тот-то шуму было бы на весь мир! Зарубин и теперь себе пальцы грызет, как вспомнит о неудаче. В самый важный момент, когда он уже прорубился к прусскому королю и готов был его схватить, его конь споткнулся, упал и придавил Зарубина. Такая досада! Теперь Зарубин был бы уже генералом, а он только эскадроном командует. Но надежды не теряет, поклялся честью, что захватит Емельку. Однако у него имеется опасный риваль: сотник Опонько, усатый такой, тоже лихой молодец. Казаки — славные вояки! Опонько собирается Емельку арканом изловить!

Не хвались, идучи на рать! — засмеялся Курганов.— Но что наши — молодцы, то кто же посмеет это отрицать? Одно лишь обстоятельство меня достаточно смущает: как это мы дозволили Емельке такую кашу заварить?

Володя Осколков, полушутя, вымолвил:

Наши дворовые говорят, что он, Пугач, заговоренный. Его, мол, и пуля не берет!

Глупости! А дождь все сильнее и сильнее, действительно, промокнешь до костей. Вот не было напасти!

В самом деле, дождь лил, как из ведра. Сначала истомленная долгим зноем земля жадно выпивала воду, но уже через час на дороге, по которой проходили зарайцы и томцы, стали образовываться лужи. Люди, прежде весело шутившие по поводу неожиданного купания, примолкли. К ногам прилипали комья грязи. Идти делалось все труднее. Напрасно офицеры и сержанты подгоняли рядовых криком «не отставать!» Движение все замедлялось, ряды давно потеряли свою стройность. Рыскавшие по флангам маршевой колонны iycapbi и казаки все ближе и ближе жались к пехоте. Колеса полевых орудий глубоко врезались и раскисший грунт, и здоровые артиллерийские кони иыбивались из сил, таща пушки.

Так прошло время до четырех часов. Проползши <чцс две-три версты, отряд был вынужден остано- ми гься. Для остановки было избрано небольшое село ('нипьино. Потемкин, его штаб и большинство офицеров нашли приют в обширном, оставленном уехавшими в Москву владельцами помещичьем доме, солдатам же пришлось частью разместиться по крестьянским избам и овинам, а частью остаться под откры- пjм небом и мокнуть под холодным, пронизывающим по костей, словно осенним дождем. Артиллерия расположилась под обширными навесами старого кирпичного завода. Конные разъезды из гусар и каза- | он были высланы вперед для разведки. В полувер- . re от сельца были расставлены звеньями часовые пехотинцы.

Прошел час, прошел другой, а дождь продолжал лить. Почва превратилась в подобие киселя, а боль- шик казался не столько проезжей дорогой, сколько можем потока.

Дворянская конная дружина сторожевой службы иг несла. Ей Потемкин поручил охрану одного из • гратегических пунктов на самом краю сельца, где начиналась старая липовая роща, граничившая с убоги м деревенским кладбищем. Дружинники, по большей части зеленая молодежь, расположились в роще, разни мшись на отдельные маленькие группы. У несколь- | их, запасливых, оказались войлочные полости и хол- цр'ные полотнища, из которых можно было соорудить под развесистыми липами небольшие навесы, позво- пжшие укрыться от дождя. Кое-кто попытался разве- ■ hi в роще костры, чтобы обсушиться, но собранные тут же в роще гнилые сучья не столько горели, сколько тлели, неимоверно чадя.

- Ну, как тебе это все нравится?—обратился Hi-гр Иванович Курганов у своему приятелю Володе Осколкову.

Оба сидели под столетнею липой на ворохе мокрых листьев, стараясь укрыться от дождя.

Хорошо, да не очень! — признался Осколков с недовольной миной.— Право же, я начинаю бояться, что все-таки простужусь. Бедная мама! Воображаю, как она сейчас за меня беспокоится!

Первый блин — комом,— угрюмо вымолвил Курганов.— И надо же было пойти этому дурацкому дождю! Две недели подряд держалась чудеснейшая погода, а стоило нам выступить в поход — извольте радоваться!

Подошедший к разговаривавшим дружинник — уже не первой молодости мелкий помещик Коптев, хрипло засмеялся и сказал:

Для хлебов хорошо. Засуха губила урожай. Для нас же — маленькая неприятность. Но надо полагать, все кончится хорошо. Дождь ведь не может идти долго, не осень, слава богу. Пойдет еще часок-другой, а там и перестанет. Ну, и пойдем вперед.

Земля раскисла.

Так это ненадолго, князюшка! Земля, как губка, она влагу вот как впитывает. Завтра утром сами посмотрите: ни одной лужицы не будет.

Значит, заночуем здесь? — спросил Осколков.

Отчего бы нет? Разве место плохое?

Место как место. Да ведь мы же отошли от Казани не больше, как на двадцать верст.

И двадцати не будет, князюшка!

А рассчитывали без передышки отмахать верст сорок, переночевать да и опять.»

Молода, в Саксонии не была!—засмеялся снисходительно Коптев.— Война—такое дело. Тут больше, чем где-либо, человек предполагает, а бог располагает. От погоды многое зависит, батюшка мой. Сам король прусский, вояка не из последних, как изволите знать, не раз небу кулак со злости показывал в дни войны: он, Фридрих, составит план действий, а дождь или трот нмсшаются, и вся его диспозиция прахом идет. • in уж так!

Но ведь драться-то можно и в проливной до кдь!— заявил задорно Осколков.

На кулачках, сударь мой, отлично можно и и и» |.дь, хотя бы и проливной,— заметил Коптев на- | I шштельно,— и даже лучше, не так упаришься, еже- ш тебя сверху дождичком поливает. Но маршировать

у дождем — иное дело. Сами изволили видеть. По

I" | I а менту покойного императора нашего Петра А жчссеевича в походе полагается пешему проходить и мае от пяти до шести верст, а кавалерии от десяти и до двенадцати на легкой рыси. А вы сами изволили пи деть, как мы плелись последние два часа. Еле-еле Моги от земли отрывали.

Курганов и Осколков! Вас командир требует! — крикнул какой-то дружинник издали.

Князь и Осколков отправились на опушку, где mi | ду двух лип под косо натянутым войлоком пребы- идл командовавший дворянской дружиной Бор-Рамен- II кий.

Ну-ка, вы, адьютанты! — обратился Бор-Ра- мпнекий к салютовавшим ему по-военному молодым июлям.'—Слетайте-ка вы, молодцы лихие, к генера- IV. доложите, что у нас тут тишь, да гладь, да

благодать. Мертвецы из могил на кладбище

■ |ц> не вылазят, боясь, должно быть, простудиться. И* приятеля, сиречь, емелькиной сволочи,— и духом м< пахнет. Значит, все обстоит благополучно, но иегьма скучно.

Слушаюсь!—ответил Курганов.

А затем, друг вы мой любезный, извольте щросить у генерала, каковы будут его намерения по отношению к моему храброму ополчению? Неуж- |о же придется нам, в самом деле, ночевать в сей роще?

Сопровождавший Курганова его любимый дворовый 'Килька подал барину коня. Курганов и Осколков поехали ленивой рысцой из рощи через село к барскому дому, чуть видневшемуся сквозь мглу рано пришедших сумерек.

Генерал Потемкин занимал в помещичьем доме большой и угрюмый кабинет хозяина, где на стенах висели в дубовых рамках, сработанных руками домашнего столяра, английские гравюры с изображением сцен из охотничьей жизни. В этом кабинете генерал радушно принял посланцев Бор-Рамен- ского.

Промокли, господа?—осведомился он.— Ну, ничего! Бог вымочил — бог и высушит. А с чем пожаловали?

Курганов, как старший, сделал доклад, не преминув повторить и слова Бор-Раменского о мертвецах, которые, боясь простудиться, не вылезают из своих могил.

Узнаю моего милейшего Павла Петровича! — засмеялся генерал.—Довольно и одного покойничка, который совсем уж некстати вылез из своей могилы.

На розовом юношеском лице Осколкова появилось выражение полного недоумения.

Не поняли, юноша? — улыбнулся Потемкин.— А кто же сей «маркиз де Пугачефф», как его называет друг нашей государыни, французский филозоф и острослов, господин Аруэт, именующий себя Вольтером? Кто же, как не гнилой труп покойного императора Петра III, чьим-то злым колдовством на горе русскому народу вызванный из могилы и бродящий по России, сея кругом умственную заразу, которая хуже всякой восточной чумы.

Осколков, вспоминая речи Бор-Раменского и других членов дворянской дружины, поторопился сказать:

Доблестные и непобедимые войска нашей великой государыни не замедлят загнать сей живой труп снова в могилу. А вы, ваше превосходительство, наш любимый вождь, загоните в спину сего зловредного упыря осиновый кол, дабы больше не имел он возмож-



МП! Ill выходить из могилы и тревожить покой госу- | 11 п-тна российского, на вечные времена.

С божьей помощью! — отозвался учтиво Потем- | им. Постараемся честно исполнить наш долг перед | м ударыней и нашим отечеством!

Мы все горим нетерпением сразиться с ордой м i м исника!— вставил Курганов.

Надеемся, что сия оказия представится верным • м и дм отечества не позже, как через два дня. К со- | I лснию, из-за дурной погоды наше наступление н«'1 только замедляется...

Что же прикажете сказать нашему командиру?— ■ просил Курганов.

Вашему командиру? Ах, да! Скажите ему... Впрочем, нет! Я пошлю к нему кого-нибудь из моих офицеров. Вам же, господа, предлагаю на эту ночь

пользоваться моим гостеприимством. Думаю, в этом

дпмс вы найдете некоторые удобства, которых нет в шпоной роще. А перед Бор-Раменским я уж сам и шпнюсь за то, что осмелился отнять вас у него. И Hi re, обсушитесь, а через час покорнейше прошу ко мне выпьем по стаканчику пунша-

И кабинет вошел высокий плечистый офицер в пол- Кпмничьем мундире. Это был Архаров, родственник Потемкина.

Новости? — небрежно спросил Потемкин.

Никаких. Дождь усиливается. Единственная но-

нооть.

Курганов и Осколков вышли из кабинета генерала, и v двери до них донесся резкий голос Потемкина:

Надо благодарить Фон-Брандта! Из-за этого | | цюго колпака мы на три дня опоздали с выступлением. Была такая благоприятная для исполнения м .меченной операции погода, а теперь...

Дверь захлопнулась, и наши знакомцы уже не читали, что еще говорил Потемкин.

225

Вечером в апартаментах дома Свиньиных при све- '. сальных свечек шла небольшая офицерская по-

Н 11VI ичеи-победительпойка, в которой приняли участие и Потемкин с Архаровым.

Кто-то из молодых офицеров зарайского полка довольно искусно бренчал на хозяйских клавикордах, другой сыграл несколько пьесок на флейте. Пили чай из огромного пузатого самовара, начадившего на весь дом, пили пунш. Бывавшие раньше в походах офицеры вспоминали боевые случаи. Старый усач майор Гребешков, выслужившийся из сдаточных при Минихе, громко говорил:

С русским солдатом можно завоевать весь свет. Ему надо только приказать, и он все сделает. Я сам тянул солдатскую лямку. Я знаю солдата. Вы можете мне верить. За умелым и храбрым командиром русский солдат к черту на рога полезет!

Кто-то предложил выпить за генерала Потемкина, но Потемкин тоном легкого упрека сказал:

Первый тост — здравие ее императорского величества, великой государыни нашей Екатерины Алексеевны! Виват!

Остальные нестройным хором откликнулись:

Виват!

Петр Иванович Курганов, выпив два стакана горячего пунша, почувствовал, что его разморило. Покинув зал, в котором сидели другие офицеры, он отыскал в одной из комнат лежавший прямо на полу сафьяновый тюфячок, на котором раньше, должно быть, спала кякял** нибудь из дворовых девушек. Он стащил этот тюфячок в угол, вместо подушки подложил под конец тюфячка несколько толстых книг, прилег, закрыв голову снятым с себя камзолом, и почти тотчас заснул.

Сколько времени спал он — потом не мог сказать. Проснулся, потому что кто-то, крепко схватив его за плечо, кричал у него над ухом:

Вставай, Петя! Проснись же, ради всех святых!

Что... что такое?—с трудом раскрывая глаза, пробормотал Курганов и приподнялся на своем тюфячке.

Пугачевцы! Понимаешь? Сейчас начинается сра- | мне! — кричал ему в лицо бледный Володя Осколков.

Шутишь, что ли? — сердито ответил Курганов.— II ш гсбе с пьяных глаз приснились пугачевцы?

Ах, господи! Да очнись же ты! Говорят тебе, ■ паление начинается! Счастье еще наше, что ротмистр I | шин с несколькими своими людьми успел проско-

сюда и предупредить генерала. Иначе здесь бог

имн'т что вышло бы. Эти мерзавцы каким-то образом у-итрились зайти к нам в тыл. Не понимаю, как наша мружтша прозевала?

Курганов вскочил и напялил на себя сырой еще

II in л У него побаливала голова от выпитого вечером пунша, руки и ноги ломило, глаза болели.

Пугачевцы? В тылу? Не может быть! — пробор- м<| * ал он.— Как же так?

Прошли ночью каким-то оврагом. Если бы Лев- тип и Лихачев не проскользнули мимо них, они могли ом нас шапкой накрыть.

Нздор! Такой большой отряд нельзя шапкой (рыть! Не трусь, Володя!

Да я вовсе не трушу! — обиженно отозвался п. I н нов.— Поскачем к нашей дружине.

Они выбежали на обширный двор усадьбы, куда

• у мгле запоздавшего рассвета суматошно выска-

и и пи пи из дому офицеры, брали коней и галопом in I. к своим частям. Зловеще рокотали отсыревши. .драбаны, визгливо, захлебываясь и срываясь,

mi а тревогу кавалерийская труба. С грохотом

дли со двора стоявшие ночью под навесами

I Уин и нолубатареи, и канониры торопливо раздува-

||| пи мревшие фитили. Тревожно ржали кони. Ме-

м mi I по двору какой-то босоногий старик, допыты- «нч. I. v встречных:

Где же мой барин Николай Палыч? Владычица

пресвятая богородица! Да где же это мой барин Николай Палыч?

Где-то, как будто совсем близко, рявкнуло орудие.

«Вот оно, начинается!»—подумал Курганов.

Не прошло и получаса с того момента, когда раздались первые выстрелы, как генерал Потемкин пришел к убеждению, что оставаться дольше не занятых позициях ему нельзя: сельцо Свиньино лежало в неглубокой котловине, с двух сторон охваченной пологими холмами, и незаметно подошедшие ночью пугачевцы успели занять вершины этих холмов и поставить на них свои пушки. Попытки потемкинской артиллерии сбить неприятеля с холмов не удались. Стрельба пугачевцев была беспорядочной, но очень упорной. Действиями их артиллерии руководил явно знающий свое дело человек. Снаряды ложились там, где только пытались построиться зарайцы или томцы, с неумолимой регулярностью. По приказанию Потемкина, кое-как выстроившийся под прикрытием уже полуразгромленной деревенской церкви первый батальон Зарайского полка двинулся в атаку, но, пройдя бегом шагов двести, был осыпан картечью из нескольких орудий сразу, смешался и бросился назад И тогда через пролом между двух пологих холмов с востока в ложбину продавилась черная бесформенная масса, казавшаяся полчищем огромных насекомых. Это была пехота Пугачева, сплошь состоявшая из вооруженных дубинами, цепами и вилами крестьян, которых гнали в бой лучше их вооруженные мятежники. За спиной у этих шли башкиры. За спиной у башкир была пугачевская конница, а за нею — пушки, которые время от времени, когда наступавшие приостанавливались, стреляли в них.

Два раза батареи Потемкина загоняли эту орущую массу мятежников обратно в пролом, расстреливая атакующих почти в упор. Особенно удачно действовала батарея, расположившаяся у церковной ограды. Но когда началась третья атака, подбитая меткими вы- г грелами пугачевских пушек колокольня церкви вдруг пшсосилась набок и рухнула, завалив батарею своими обломками. В довершение несчастья взорвался зарядный ящик, и при этом пострадали три орудия второй батареи. Огонь со стороны потемкинских солдат заменю ослабел, а в пролом между двух холмов снова и I шливалась копошащаяся черная масса атакующих. П •• верхушек холмов продолжали лететь и с прежней точностью падать в ложбину снаряды пугачевцев. ('«• п.цо пылало, несмотря на проливной дождь, в не- • | ольких местах.

Князь Петр Иванович Курганов, присоединивший-

и I своей дружине, как во сне наблюдал картину Пои. Кму раньше приходилось не раз читать описании сражений и слышать рассказы участников, но ю, что сейчас происходило на его глазах, совершении расходилось с его представлениями о ведении Пои Где стройные ряды вымуштрованных солдат,

по знаку командира идут мерным шагом

м a iaicy на такие же стройные ряды неприятельских солдат? Где развевающиеся знамена и красиво скачущие мощной массой всадники с блестящими палаши м и в руках?

II чом сражении не было и намека на стройность.

I I la tax у Курганова едва выстроившиеся тремя | и | и томцы дрогнули, потому что в середину каре 1 и , щ два или три снаряда и рассыпались, укрываясь hi начавшими гореть избами. Один из эскадронов Ншмутцев кинулся, было, в атаку, но неведомо поче- му да ичсо не доходя до холмов, свернул и понесся пом вдоль занятых пугачевской артиллерией холмом

"Неужели бахмутцы струсили? — подумал Курганом Какой позор!»

Н гго в|)смя он увидел, что из другого пролома меж Яшмой но фланг бахмутцам несется лавина вооружении мигами всадников на низкорослых лохматых х Кахмутцам с трудом удалось увернуться от стычки с башкирской конницей, и они ушли под прикрытие еще поддерживавших огонь батарей.

До этого момента дворянская дружина стояла в бездействии.

Теперь наш черед, господа! — крикнул Бор-Ра- менский.— Надо выручать своих. Покажем-ка этим халатникам себя!

Дружина сорвалась с места и ринулась на зарвавшийся и отдалившийся от своих отряд конных башкир.

Словно во сне, Курганов скакал на своем плохо выезженном коне, что-то кричал и махал саблей. Два раза он сталкивался с оборванными всадниками. Одного из них ударил своей саблей. Ударил неловко, как-то вкось, и сам удивился, что башкир свернулся с седла. Лохматый конь раненого степняка взвился на дыбы и ускакал. Второй башкир ткнул Курганова своей пикой, но подвернувшийся Володя Осколков вовремя перерубил пику саблей и сшиб башкира ударом эфеса с коня. Потом все смешалось. Откуда-то словно из-под земли выросла черная стена людей, с ревом мчавшихся в ложбину. Замелькали цепы и дубины. Яростно вопивший бородач в изорванном азяме подскочил сбоку и размахнулся цепом, норовя ударить Курганова по голове.

Врешь, не уйдешь! — кричал он.

Но раньше, чем страшный цеп обрушился на голову Курганова, кто-то свалил бородача выстрелом из пистолета. «Да это Юрочка Лихачев! — подумал Курганов.— Как это он здесь оказался?» И опять замелькали странные, фантастические лица.

Опомнился Петр Иванович уже выезжая из Свинь- ина. Рядом с ним ехал Юрочка Лихачев с окровавленным лицом. Тут же скакали незнакомые Курганову гусары.

Что случилось? — хриплым голосом спросил Курганов у Лихачева.

Скверная штука! — ответил вместо Лихачева тип,ехавший Левшин.— Бой проигран!

Отступаем? — испугался Курганов.

Левшин улыбнулся и ответил:

Не столько отступаем, сколько улепетываем!

Но как же так?

Зарайцы, подлецы, частью разбежались, частью ие|»шли на сторону мятежников. Томцы оказались Пи нее стойкими, и их двум батальонам, кажется, удп (ось вырваться.

А генерал?

Потемкин опасно ранен. Архаров убит. Оторвало Итону ядром. Да бог с ними. Гораздо хуже, что из

вашей артиллерии едва удалось спасти семь

орудий!

Но это же ужасно!

Ничего не поделаешь! Потемкин сам-таки вино-

«

й I порядочно. Сторожевая служба велась небрежно, мл почти не охранялся. Пугачевцы, действительно,

и нас, как воробьев, шапкой накрыть, господа

§орпшме С Михельсоном им такие штуки не удаются.

Л наша дружина?

Поминай, как звали! — засмеялся злобно Лев-

МИн

Недь нас же было полтораста человек. Капитан И г Гнменский...

Пор Раменский убит. Многие перебиты.

Господи, господи! — простонал Курганов.

Иплонтерство — хорошо! — продолжал сердито

он Но, господа, за всякое дело надо браться

JP". ни Поенное ремесло тоже требует и знаний, и ним in Нм же полезли в бой, как дети в уличную Д|"< ну, и получили по первое число. Ничего, учи- ti* | п надо драться. За битого двух и трех небитых

Куда же мы теперь? — спросил Курганов.

Куда? — засмеялся невесело Левшин.— Первым А** I подальше от мятежников, а потом постараемся пробраться в Казань. Михельсон отправил меня со служебным поручением к фон Брандту. В вашу кашу я влип только по случаю.

Жалкие остатки разбитого отряда Павла Сергеевича Потемкина отступали, вернее, бежали по направлению к Казани по той самой дороге, по которой пришли в Свиньино. Пехота пугачевцев не преследовала отступавших. За ними гнались только небольшие конные отряды башкир, которые рассыпались, как только уцелевшие полевые орудия открывали по ним огонь или когда уже оправившиеся бахмутцы и гусары Левшина бросались на них в атаку.

Верст за шесть до Казани преследование прекратилось.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

В

есть о поражении отряда генерала Потемкина » бою под Свиньиным произвела на казанцев ошеломляющее впечатление. Сначала никто не хотел мерить рассказам добравшихся до города беглецов, норным из которых был обезумевший от ужаса Филь- | и. ггерь молодого Курганова. Филька влетел в Казань па ч i,ей-то чужой загнанной им лошади, которая пала ' | лее у городской заставы. Скатившийся с нее | уидрем Филька был арестован часовыми, отправлен и I шцелярию военного губернатора, генерала фон Ьр.щдта, и допрошен. Допрос дал немного: Филька ■и I 1л из Свиньина в самом начале сражения, но уПнрлсдал, что пугачевцы всех перебили. Уверял, M i па его глазах какой-то казак сначала проткнул ни! нй барина Петра Иваныча, а потом саблей снес • му голову. Тот же самый казак зарубил, как кур- ппм л, молодого барчука Осколкова, и генерала По- n'Mi и на, и других генералов, и чуть не зарубил его, фнлысу, да за Фильку вступилась мать Пресвятая погородица.

«Гон Брандт распорядился Фильку задержать, а его

известить, предупредить, что верить Фильке

и. | ледует, что он явно со страху потерял голову. Л, и прочем, все в руке божьей...

Hi и д за Филькой стали прибывать и другие бег-

которые в общем подтверждали показания

'I'ii и. Час спустя после появления первых беглецов, I ■ in I огорых были и некоторые уцелевшие дружин-

и город на рысях влетела окруженная казаками

' | | I , и которой был привезен опасно раненый Павел

Сергеевич Потемкин. У него была перебита ударом дубины правая рука, прострелено левое бедро и, кроме того, он был серьезно контужен в голову. Только усилием воли ему удавалось заставить себя не терять сознание.

Немедленно по его прибытии в губернском доме был собран военный совет. Изнемогавший от потери крови и от боли Потемкин, с трудом произнося слова, официально передал все свои полномочия фон Бранд- ту и заявил, что он вынужден немедленно выехать из Казани в Петербург для донесения государыне о случившемся.

То, что случилось,— сказал он угрюмо,— должно послужить нам, господа, уроком. Моя вина велика, нельзя относиться к происходящему так легко, как все мы относились до сей поры. Борьбу с мятежниками мы вели кое-как, спустя рукава, словно и в самом деле речь идет не о страшном восстании народном, а о буйстве пьяной толпы на масленичном гулянии, для разгона которой достаточно послать на площадь пожарную команду да десяток солдат с алебардами. О своем грехе я доложу самой государыне, и если ее величеству будет угодно подвергнуть меня самому суровому наказанию, то и сие наказание я приму, как вполне заслуженное.

Сожалею, что меня не убили. Но ежели богу угодно было сохранить мне, недостойному, жизнь, то почему я превращен в калеку, который, вероятно, надолго будет лишен возможности снова стать в ряды защитников государыни и отечества от этих злодеев хотя бы простым солдатом?

Потемкин замолчал и затем продолжил еще более глухим голосом:

Вас же, государи мои, прошу помнить: речь идет о самом существовании государства Российского. Как ни больно сознаваться, но это так. Нам нечего бояться внешнего врага, с ним мы справлялись, как справлялись наши предки, спасшие Россию от татар, от

нмовцев и от поляков. Бороться с внешним врагом nui научил император Петр Алексеевич, который по- ft< цил великого воителя Карла XII. Но бороться I 'I внутренним врагом, увы, мы еще не научились, ибо I сейчас враг внутренний в нас же самих. Емелька был I пи не страшен, ежели бы каждый из нас, россиян, понимал, что есть его долг перед отечеством. Мы отдали великое государство, но многие ли из нас nui кивают все значение этого государства? Многие ли

; мают, что мы связаны всем нашим существовани-

I им с этим государством?

Говоривший обвел тоскливым взором окружающих.

[ II махнул слабо левой рукой и, морщась от боли,

ни шчил:

Дай вам бог счастья. Отстаивайте Россию. По- Ннштг не Емелька, вечно пьяный беглый казак, похаб- I ник и охальник, живодер и злодей, ведет борьбу • Геи спей. Он, Емелька, только слепое орудие. За его I I никой стоит сам сатана. То, что ныне творится, есть [ Пунт всего темного, всего злого, всего дикого и разру- : inn I.'hi,ного, что таится в народе, против того, что мы ни и,таем государством.

Прощайте же, государи мои! А ежели суждено мне L умереть от ранений, то.„ не поминайте лихом!

Ординарцы помогли генералу выйти из дворца, El I" | ими в карету, где находился врач, сопровож- «йшний Потемкина, и карета покатилась, покидая И и щ кь,

Государи мои! — обратился фон Брандт к во- | никому совету. — Приняв на себя все права и обя-

и только что покинувшего нас генерала Пав-

•м Сергеевича, в качестве вашего общего начальни- м открываю заседание. Приступим к суждению К ф юм что нам в данных обстоятельствах надлежит ЛрЛДть.

tin., ание началось. Четверть часа спустя в зал

Н ден только что прибывший ротмистр Левшин,

I IHi' I < 'п сообщил собравшимся, что хотя отряд Потемкина и потерпел жестокое поражение, но все же добрая половина людей и семь орудий спасены и уже втягиваются в город.

* * *

Князь Петр Иванович Курганов добрался до дома Лихачева, где остановились его родители, совершенно измученный. У него еще хватило сил слезть с коня и пройти, шатаясь, до столовой, где он упал на подставленный ему дворецким стул и несколько минут оставался в полуобморочном состоянии. Очнулся он, когда вышедшая с заплаканными глазами из комнаты больной дочери старая княгиня принялась натирать ему виски уксусом.

Какой ужас! Какой ужас!—бормотал он и, закрыв лицо руками, зарыдал.

Ну, будет же! Будет! — растерянно говорил старик-отец, похлопывая его по рукам и гладя по голове, как малого ребенка.— Так бог хотел, на все его святая воля... Вот ты цел и невредим, а бедный Володя Осколков погиб..

Володя тоже уцелел,— отозвался Петр Иванович.— Мы вместе с ним въехали в город. Меня спас Юрочка Лихачев, а Володю выхватил из свалки левшинский ротмистр Сорокин. Володя на радостях подарил Сорокину свои золотые часы.

И молодой человек начал рассказывать обо всех событиях этого рокового утра.

Что же теперь будешь делать, Петя? — спросил старый князь.

Подумав, Петр Иванович ответил твердо:

Затея с дворянской дружиной была нелепостью, отец. Левшин безусловно прав: это не шуточная драка на кулаках, где лежачего не бьют. Это—страшная вой на гражданская. Для нее нужны солдаты. Самые обыкновенные солдаты, готовые, не мудрствуя, не своевольничая, выполнять приказы своих офицеров. Дер-

. >i ать в руках ружье я, слава богу, умею. Запишусь рядовым в какой-нибудь из наших полков. Буду драться.

Под силу ли тебе будет, Петя? — засомневался

I арик.

Очень тяжело. Да что делать? Вот я нагляделся нк нашу дружину. Задумано вроде неплохо, а на деле — ничего. Когда мы пошли в атаку, получилась каша, шишая бестолочь. А левшинские гусары как ножом ра ■ | >< чали толпу и выскочили, почти без потерь. Почему пи ал разница? Потому что там—умение, а у нас — I щи.ко желание. С одним желанием без умения много не сделаешь. Тут и с умением-то нелегко. У нашего к играла некоторое умение было, а вот провалился. А Михельсон не проваливается, он великий мастер

го дела. Теперь вопрос ребром: либо нам надо

научиться вести борьбу, либо мы все погибнем. Бог милостив..

Нет, отец. Бог слишком долго был к нам мило-

i n к Теперь он гневен и грозен. Костя Левшин тоже интриг, на Россию идет снова проклятое смутное прем л. Емелька, этот самозванный «Петр Федоро- нпч" тот же самый Лже-Дмитрий.

Отрепьеву наши заграничные недруги помогали.

У Левшина имеются сведения от взятых им в п и it пугачевцев: в логовище Емельки на какой-то iinrci е уже несколько недель сидят, вернее, до выступ-

Jh'hm i сидели, какие-то иностранные посланцы. Всей III ш члерией заведует польский шляхтич, дельный Кфпцср. Сегодня их пушки работали неплохо. Сразу ми ша опытная рука. Да и действиями их кавалерии |*V t иодил, говорят, француз или швед. Но это только ttit'iH ю. Наконец теперь Пугачев начинает сманивать il гене на службу попавших ему в плен офицеров.

Г с ними расправа была короткая: присягни или

h i им. И многие отказывались присягнуть, не вели-

йм ни ука помереть без мучений! А теперь Пугачев н нищих офицеров сначала голодом морит, потом слегка пытает, а уж после и предлагает: служи мне, внакладе не будешь, а если не хочешь служить, то мы из тебя всю кровь по капле выточим; прежде, чем помрешь, жизнь свою проклянешь. Ну, и сдаются.

Плохие слуги будут. Из-под палки...

Не все! Попадаются, ведь, и такие, которым после первого шага все пути отрезаны.

Помолчав немного, Петр Иванович продолжил:

У меня есть еще другой план. Это относится к работе Левшина. Он говорит, что теперь исключительное значение принимает партизанская война. Пусть против Емельки действует регулярная армия, но необходимы и небольшие, действующие совершенно самостоятельно отряды, состоящие из людей, обрекших себя на смерть. Я может быть упрошу Левшина взять меня в свой отряд. Кстати, Юрочка Лихачев с ним и, представь, всего за несколько недель сделался заправским партизаном. Сорокин— это лихой вахмистр Левшина, отчаянный рубака и головорез,— говорит, что барчук Лихачев не хуже Митрохина орудует. А Митрохин — это очень ловкий парень. Думаю, через несколько недель и я буду не хуже Митрохина-

Слабая улыбка мелькнула на устах Петра Ивановича.

Чего ты? — спросил старый князь.

Анемподист докладывал тебе, отец, что Юрочк;; Лихачев сманил с собой нашу Ксюшку?

Князь небрежно махнул рукой:

На здоровье. Все равно, крепостные расползлись...

Представь себе, Ксюшка уже начинает делаться настоящей амазонкой. Нет, право! Они уже выучили ее палить из пистолета и из карабина. Обучают рубить саблей. Ничего идет. Сегодня она на моих глазах несколько насевших на Лихачева пугачевцев разогнала, двоих зарубила... Юрочка ею увлечен. Он уже говорил со мной насчет ее выкупа.

Какие теперь выкупы?! — болезненно поморщил- | I князь. — Может быть, завтра и мы сами рабами V мелкой степной сволочи станем. Пускай берет свою |С( юшку. Я хоть сейчас ей вольную напишу.

Они замолчали. Петр Иванович полулежал в кресле думая о своем. Потом спросил у отца, как здоровье Лг.п'ы. Лицо старого князя потемнело.

Шприхворт отчаивается. Одна надежда на ми- /нм'ть божью. Прошлой ночью ей было совсем плохо...

И это время появился Иванцов и засыпал Петра Имдиовича вопросами. Он ужасался и вновь жадно расспрашивал, поминутно перебивая повествование I и I iji восклицаниями:

- Но как же это так? Сплоховали, что ли? А у нас | \ г улсе говорят, что все погубила измена. Будто какой- I» О.чтальон целиком перешел на сторону Емельки, иоргбив всех своих офицеров, и обратил оружие про-

iiiii своих. с

- Этого не было, то есть не было перехода целого пктнльона на сторону пугачевцев, но многие, бежавшие из Свиньина, утверждают, что все солдаты, завинченные пугачевцами, согласились присягнуть ему. Ди медь так и раньше бывало. Даже гренадеры мос- i..ни кого полка бригадира Карра от присяги Емельке IIк yi юнились. Чему же удивляться?

Кроме того, говорят, появилась какая-то домо-

Жанна д'Арк, которая, будто бы прорвав-

сквозь подходивших к Свиньину мятежников

• риском для собственной жизни, предупредила Павла (^рпенича Потемкина о готовящемся нападении, а по- Iмм приняла участие в сражении и проявила чудеса «риПрости.

lb'гр Иванович рассмеялся:

Это наша-то Ксюшка, которую сманил Юрочка Чп iMi'B, попадает в спасительницы армии? Все это hi inp, Михаил Михайлович, но Ксюшка, бывшая наша

Ни швейка, действительно партизанствует, и очень

•и ivpuo.

Простая деревенская девка?

Наша крепостная. Отец хочет дать ей вольную™

Жаль-жаль! — покачал головой натур-философ.— Впрочем, ведь и французская героиня была не из дворянок, а простая пастушка из Дом-Рэми. Будучи во Франции, я имел удовольствие посетить сие место. Однако, полагаю, что у французских женщин иной характер, наши едва ли способны на столь героические действия. Но, между прочим, здесь уже поговари вают о необходимости создания дамского батальона, который примет участие в защите Казани от поганца Емельки и его оборванцев. Некоторые дамы уже запи сываются.

Готов биться о заклад,— вмешался старый князь,— что эта затея пришла в голову Курловской Анне Игнатьевне!

Изволили угадать, ваше сиятельство. Анна Игнатьевна уже успела представиться в полном вооружении генералу фон Брандту.

Что же?! Ей это, пожалуй, к лицу... Драчунья она! Даже с мужем разошлась из-за рукоприкладства, то есть, собственно говоря, не она с ним рассталась, а он от нее сбежал. Ведь она его форменным образом била.

Ну, затею с женской дружиной я бы не одобрил,— задумчиво вымолвил Петр Иванович.— Не это нужно... А если Анна Игнатьевна сможет, пусть берется и за ружье. Такое время.»

История нас учит,— наставительно произнес натур-философ,— что во дни междоусобных распрей или великих войн и женщины способны приходить в весьма воинственное настроение. Когда польский король Стефан Баторий осадил Псков, многие псковитянки приняли весьма ревностное участие в защите родного города.

Полчаса спустя к беседовавшим присоединился Шприхворт, который приехал к больной КНЛЖН6 Агате. Он сообщил, что пугачевцы, задержавшиеся в Свиньи

Н< после разгрома отряда Потемкина, по какой-то еще и. итвестной причине собрались и ушли из Свиньина пи восток. Ушли так поспешно, что даже не все ш пятые у Потемкина пушки увезли с собой и не всех Пленных увели. Человек до полутораста солдат, пря- пшшихся по огородам и погребам, после ухода пуга- чгицев вышли из своих убежищ, откопали два орудия in под обломков колокольни и пришли в Казань. По их словам, в Свиньине осталось еще три совершенно in порченные пушки. Значит, пугачевцы захватили тплько двенадцать орудий, да и на эти у них зарядов очень мало.

- Ну, радоваться особенно нечему,—сказал Петр Иванович.— У них и своя артиллерия уже достаточна сильна Десятью или двенадцатью пушками больше — 1>нтница не столь велика. А вот ежели они отступили, Ti> 'то, конечно, нам сильно на руку. Авось начальство •ик-пользуется этим временем и успеет сделать, что надо, для защиты Казани.

К вечеру уже успевший отоспаться и прийти в себя ми'юдой князь Курганов отправился на поиски Левшина и Лихачева. Лихачева он не нашел, но с Левши- м ы м встретился у подъезда губернаторского дома. П'.гмистр шел в местные драгунские казармы к своим су с ирам, которые временно там разместились, и пред- |" кил Петру Ивановичу сопровождать его. По пути | нязь изложил Левшину свое желание поступить и левшинский отряд.

Взять—возьму,— ответил Левшин,— но помни, князь, дело не шуточное. Это не в бирюльки играть. Я на тебя буду смотреть решительно так же, как на Любого другого рядового. Даже больше, на первых Пирах, извини, ты для меня ниже того же Митрохина, in творя уже о Сорокине.

Ничего! Я понимаю. Наконец, если Лихачев мог Пить тебе полезным...

С Лихачевым мне-таки пришлось порядочно почудиться,— признался Левшин.—Я не сумел сразу от-

носиться к нему надлежащим образом, потому что не верил в твердость его намерений и думал, что это ему скоро надоест и он от меня отстанет. Но теперь из него действительно начинает делаться порядочный партизан, и мне было бы жалко с ним расстаться. Но ты новый человек. Я к тебе по долгу совести буду должен применить все правила, выработанные опытом с тем же Лихачевым. Смотри сам, идти или нет.

Иду!

Выдержишь ли?

Клянусь тебе, что выдержу!

Еще раз, смотри, говорю! Может статься и так, что пребывание в моем отряде станет для тебя невыносимым, но покинуть его не будет возможности.

Не маленький, понимаю...

Понимаешь ли, голубчик? Вот, послушай, в каких передрягах приходится бывать нам, партизанам. Три недели назад, после одной стычки у нас на руках оказались двое раненых, а нам приходилось утекать. Раненые стесняли. Ну, и вот мы, было, решили прикончить их. Понимаешь? Своих же собственных товарищей.

Не может быть!

В партизанской войне все может быть, голубчик!

И вы их., убили?

К счастью, нет. Совершенно случайно нашлась возможность сдать их на руки к верным людям. Но ведь это было счастливой случайностью, а могло выйти иначе...

Петр Иванович сцепил зубы, потом вымолвил решительно:

Назвался груздем — полезай в кузов. Я твердо решил, а там будь, что будет. Я твой, на жизнь и на смерть!

На жизнь и на смерть! — подтвердил Левшин.

Они добрались до драгунской казармы, где у ворот

их встретил вахмистр Сорокин, с околачивавшимися на улице в свободный час земляками-драгунами.

Вот тебе, Сорокин, новый рекрут! — пошутил .4 ишин, кивая в сторону Петра Ивановича.— Придет- I I его здорово вымуштровать.

Ничего, вымуштруем! — весело откликнулся вахмистр.— Через мои руки, вашбродь, сколько барчуков прошло, и все в люди вышли.

Кстати,— обратился Левшин к князю,— ты уж и шипи, голубчик, для тебя у нас в отряде место есть, м для твоего Фильки нету!

Буду обходиться и без Фильки!

Лихачеву я тоже поставил условие. Ксюшку Пусть берет. Хотя мне это и не очень нравится, но она нам может пригодиться, как разведчица, девка и туда пролезет, куда нашему брату хода нет. А вот своего пцысу в отряд да еще какого-нибудь из слуг— дудки, не до них будет.»

-- А Петька-казачок?—поинтересовался Курганов.

Петька — ловкий парнишка! — вмешался Сорокин.— Шустрый больно. Нам очень подходит. Кабы мм I но было побольше таких парнишек верных подо- прать, вовсе доброе дело было бы.

Левшин подтвердил, что Петька, любимый казачок In ачева, в самом деле приносит партизанскому от- рлду большую пользу, но в подробности не стал нкпдить. Да и Курганову было не до расспросов, отряд Пеишина рассчитывал покинуть Казань на рассвете, и таким образом для сборов у Петра Ивановича остами юсь всего несколько часов. О том же, чтобы отряду ш держаться в Казани, не могло быть и речи: со дня на день полчища Пугачева могли подступить к городу, нп пожить его, и тогда выбираться из Казани было бы УН с трудно. Оставаться же в осажденном городе li мшин не желал.

Гарнизон здесь достаточно силен,— сказал он.— M m отряд в несколько десятков человек, конечно, мог пи принести и здесь некоторую пользу в случае осады, но гораздо большую пользу мы принесем, действуя но своему, в тылу у мятежников, как самостоятельные



партизаны. Имею на сей счет точные инструкции от Михельсона.

Утром следующего дня партизанский отряд Левши- на, едва отдохнувший после суточного пребывания в Казани, но пополнившийся на несколько человек, а главное, запасшийся амуницией и боеприпасами из местных цейхгаузов, покинул город, который лихорадочно готовился к обороне против показавшихся уже в окрестностях пугачевцев.

По дороге, где проходил отряд Левшина, тянулась бесконечной вереницей толпа беглецов, большая часть которых после поражения отряда Потемкина потеряла веру в возможность отсидеться в Казани и стремилась в Москву.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

С

о времени отбытия Петра Курганова с Левшиным прошло четыре дня.

Казань горела, как гигантский костер. Пожар начался с лесного склада богатого купца- | гарообрядца Гаврилова, принадлежавшего к таинет- I" иному «Пафнутиеву согласию». Склад загорелся сра- iv в нескольких местах, огонь разлился потоком, н пожар пошел полыхать, пожирая одно здание за другим. Ветром гнало огненные потоки к твердыне города, Кремлю.

Выехавшая тушить пожар местная команда оказались бессильной: ручные насосы чуть ли не петровских иремен были кем-то испорчены, и в бочках не было поды. Да если бы и все было исправно, все равно I нравиться с разгулявшейся стихией было невозможно Вихрем разносило огонь по всему городу. Загорелся огромный спиртовый склад, на волжских пристанях горели бунты пеньки и бесконечные ряды огромных почек с древесной смолой, пылали горы сухой рогожи...

В том, что пожар был следствием поджога, сомне- ипи не было. Часовые соляных складов изловили и гут же расстреляли двух пьяных бурлаков, под- • щдывавших огонь под штабель казенных дров воз- 'н' квартиры смотрителя. На сенном рынке торговцы поймали и бросили в огонь поджигавшую навесы | v инцую девку Мотьку. Наконец, даже в Кремле пили арестованы какие-то подростки, пытавшиеся поджечь цейхгауз. По приказанию фон Брандта эти поджигатели были сейчас же повешены на месте преступления.

Город горел...

Часть горожан, покинув свои обреченные на гибель жилища, нашла убежище в Кремле, а другая стала расползаться из города, стремясь главным образом перебраться на правый берег Волги.

На второй день, когда выгорело больше тысячи домов и пожар стал как будто стихать, благодаря обильному летнему дождю, в непосредственной близости от города показались многолюдные шайки мятежников, вооруженных цепами, дубинами, вилами и косами. Среди них были конные степняки. Охранявшие подступы к городу отряды правительственных войск, растянутые на несколько верст, не могли выдержать напора пугачевцев и, покинув свои позиции по приказанию фон Брандта, втянулись в уцелевшие от огня предместья. Позже, когда пугачевцы стали врываться в эти предместья, солдаты, вяло постреляв, ушли в Кремль. Было решено предоставить город его собственной участи, ограничиться защитой Кремля и ждать прибытия речной флотилии из Рыбинска и Ярославля.

В фон Брандте проснулся старый вояка, соратник Миниха по походам в Крым, и он, стряхнув с себя лень и генеральскую спесь и помолодев лет на двадцать, без устали работал над устройством защиты.

К счастью, выбирать было не из чего: город горел, и оставалось расставить всю наличную артиллерию на одряхлевших стенах старого Кремля и оттуда отражать попытки пугачевцев ворваться в эту твердыню Казани. Пушек в распоряжении фон Брандта оказалось около двухсот штук, это было даже больше, чем требовалось для защиты площади, занятой Кремлем. Не столь благополучно обстояло дело с боевыми припасами. Для подавляющего большинства старых горластых пушек, отлитых еще при Михаиле Федоровиче, не было подходящих снарядов. Порох был, но не было ядер. Впрочем, и эти старые пушки могли оказаться полезными,

поскольку стреляли картечью, которую было нетрудно изготовить. Пока что на соборной площади местные литейщики, наскоро соорудив горны и формы, отливали чугунные ядра.

Весь третий день кремлевская артиллерия, подпуская нестройные толпы пугачевцев на близкое расстояние, потом несколькими меткими выстрелами разгоняла их. Со стороны мятежников пушечной стрельбы ие было, но без умолку трещали ружейные выстрелы, »I«■ причинявшие вреда горожанам, укрывшимся за г тепами Кремля. Лишь изредка шальная пуля ранила кого-нибудь. Ребятишки, быстро освоившиеся с новой обстановкой, забавлялись тем, что выслеживали места Падения этих шальных пуль и потом завладевали ими, как военными трофеями. Их не останавливало и то, Что вскоре двое или трое мальчуганов оказались ранеными.

Молчание пугачевской артиллерии внушало осажденным самые розовые надежды, воцарилась неведомо Нд чем основанная уверенность, что у Пугачева артил- || рии нет, ну, а без артиллерии Казань не возьмешь. Кремлевские стены пулями, топорами да дубинами не прошибить.

Дело ясное, выдержим с божьей помощью! — говорил натур-философ Иванцов своему приятелю Шприхворту.— Осекся «анпиратор». Пробовал взять I 11 чмь нахрапом, а нахрап-то и не получился...

- Однако город, собственно говоря, пропал,— отве- III угрюмо врач, уютный домишка которого в одной in близких к Кремлю улиц превратился в груду р 11 калин.— Из трех тысяч домов, дай бог, чтобы пол- I пры тысячи уцелело.

Сами виноваты. Что это, в самом деле? Как ниши предки, русичи, Солнцевы внуки, во дни Госто- mi.Ii in, почти тысячу лет назад строили деревянные и ton. так и мы, их потомки, делаем. Давно пора бы инучиться каменные города строить. Вон от покойного М и \ к Алы Васильевича Ломоносова, человека острого

и проницательного ума, довелось мне слышать, что, мол, ежели хорошенько посчитать, то окажется, что каждые двадцать лет за малым исключением вся Русь выгорает. Сколько добра даром гибнет! Какой ущерб благосостоянию населения и развитию мощи государственной! Вот ежели бы, к примеру, наша Казань не была сплошь деревянной, а имела бы, как в иноземных краях, каменные или кирпичные здания, то этого великого пожарища и вместе с ним позорища вовсе не было бы. И власти могли бы лучше наладить защиту самого города, а не прятаться в Кремле. Выходит, и в конце восемнадцатого века все, как в те времена, когда русские при приближении монголов сами сжигали свои дома и отсиживались в крепостцах. Стыдно, право!

А кто, скажи пожалуйста, такую пословицу выдумал: стыд — не дым, глаза не выест?

Ну, уж ты и скажешь!

А кроме того, нет худа без добра. Ежели бы ваши шалаши не выгорели, то вас бы клопы да тараканы живьем съели. Вы, ведь, бороться с этой нечистью почитаете едва ли не грехом. Ваши пожары только вас и спасают!

Натур-философ чуть не задохнулся от возмущения.

Ах ты, немчура! Да разве клопы с тараканами только у нас водятся? Вот, живал я в Варшаве, у поляков...

Далеко ли Варшава от Москвы ушла?—засмеялся немец. — Поляки — ваши родные братья...

Опять же бывал я в молодости в Италии. Там, в великом граде Неаполе, друг ты мой, тараканам да клопам тоже счету нет!

Сего феномена не отрицаю. Но должен тебе заметить, что чужое неряшество нам не в пример. Учиться надо тому, что хорошо, а не тому, что плохо™

Беседовавшие стояли на кремлевской стене неподалеку от старой башни Сумбеки, под прикрытием зубца. За разговором Иванцов неосторожно прибли- шлея к амбразуре и тотчас что-то сорвало с его головы старенькую обшитую позументом треуголку.

Что сие означает? — изумился он, поднимая упавшую к ногам шляпу.— Кажись, и ветра нет..

Па тулье треуголки натур-философ обнаружил круглую дыру с лохматыми краями.

Сие означает, что ежели бы пугачевская пуля уюдила на вершок ниже, то дыра была бы не только и твоей шляпе, но и в твоем лбу,— засмеялся немец.

Какая пуля?

А та, которая сорвала шляпу с твоей филозоф- с1сой головы.

Иванцов испуганно спрятался за зубец крепостной стины. Только теперь до него дошло, что он был на колосок от смерти.

Господи! Господи! — зашептал он дрожащими губами.— Как же это так? Да что же это такое?— Чатем сердито крикнул: — Ну, ежели так, то я им покажу, негодяям! Ружьишко-то я в руках держать еще могу!

Поблизости рявкнула пушка. Бомба упала как раз (роди кучки приближавшихся к стене оборванцев и лопнула, разбрызгивая дождь чугунных осколков. Когда дым рассеялся, то на месте взрыва осталось пять или шесть черных тел.

Так вам и надо! Так вам и надо! — неистовство- нал натур-философ.— Злодеи! Бог покарает всех, всех!

Шприхворт стащил его со стены, и они вместе и травились в губернаторский дом.

Как ты, друг, понимаешь происходящее?—спро- (ил Иванцов, пробираясь сквозь толпу защитников Кремля.

То есть что? Сей мятеж, что ли? Твой же ( гарый камердинер Ильич говорит, бог терпел, терпел, it и разгневался, а теперь наказует за грехи русский народ. Поразмыслив хорошенько, нахожу, что здесь ее I ь много правды, ибо мятежное движение навалива- егея страшной тяжестью именно на все население, а не на какое-нибудь одно сословие. Вон от молодого князька Курганова, а еще больше от Кости Левшина пришлось слышать, что в тех округах, где побывали мятежники, население уже крайне бедствует. На Урале на многих казенных заводах, а также на заводах Демидова поднятые посланцами Пугачева мятежники сначала радовались избавлению от начальства и возможности попользоваться господским да казенным добром, а теперь начинают Лазаря петь, потому как съестные припасы кончились, скот порезали и сожрали, подвоза нет и приходится голодать. Что же выгадали? У яицких казаков тоже стон стоит, разорили всех. Голытьба режется с богатыми, а добро гибнет. Второй год никто не работает, да и как работать? Ты, скажем, наловишь и насолишь рыбы про запас, а явится какой-нибудь оголтелый Падуров и все отберет.

Вот наблюдая все это, я и думаю, что злое деяние в самом себе несет наказание. Забывчивы вы, русские, в отличие от других. Казалось бы, после пережитого в дни смутного времени на веки вечные вы должны отучиться от бунтарства, но в каждом из вас и посейчас бунтарь сидит. Вы законам не за совесть, а за страх повинуетесь, вы в каждом законе, ограничивающем волю отдельного человека, подобие цепей тяжких видите.

Преувеличиваешь, немчура.

Ничуть не преувеличиваю. Вот ты Михайлу Васильевича вспоминал. Отношусь и я к нему с превеликим уважением, хотя по-моему не подобало ему столь предаваться Бахусовой слабости, бог его прости. Ну, вот лет пятнадцать назад, будучи по делу в Санкт-Петербурге, зашел я к нему представиться и засвидетельствовать ему свое глубокое уважение, а кстати и поднести в презент некоторые раритеты, добытые здесь, в Казани. Был он моими подарками весьма обрадован и говорил со мной откровенно, хотя, как ты знаешь, к немцам вообще

Ломоносов относился недоброжелательно из-за распрей в Академии.

Воевал, как же!..

Ну, слушай! Зашел разговор о российской истории о судьбах государства российского. И тут услы- HI1Л я от великого вашего ученого следующее, пора- 111 и шее меня суждение: похоже, дескать, на то, что и России живут, перемешавшись так, что их и не oi целишь друг от друга, два разных народа. Один — и н род крови и души европейской, обладающий всяче- п ими способностями и зело склонный к государственному строительству. Из этого народа происходят вели- | иг мужи, коими держава созидается, к каковым он, Ломоносов, относил Адашева Филарета Никитича, Тишайшего Петра и других, имена всех не упомню. Л рядом с этим народом живет, имея то же обличье, ют же язык и то же бытие, какое-то дикое племя, • мое, подобно каким-нибудь американским индейцам.

Ыдям этого племени ничто не дорого. Все, как вы lii порите, трын-трава. Это хищники, сродные степным полкам. Из них выходят Малюты Скуратовы, соратники Отрепьева, Заруцкие, Разины, Пугачевы. Одни | гроят, другие разрушают. Одни копят богатства, другие стремятся этими богатствами завладеть и пустить их по ветру. И время от времени завязывается отчаянная борьба...

Это, конечно, предположение, хотя и весьма остроумное!— отозвался задумчиво натур-философ.— Но как докажешь? Чем это не простая попытка найти удовлетворительное объяснение феноменам, отличающимся большой сложностью? А как применительно к сей теории объяснить, например, личность Ивана I розного?

Об Иване Грозном Михайло Васильевич тоже упоминал. По его определению, надлежит смотреть на него, как на следствие некоего смешения: в молодости преобладало в нем начало созидательное, начало государственное, под старость возобладало начало противоположное, разрушительное, которое, однако ж<\ скрывалось под маской прежних намерений. Боролись в нем две души: одна — европейская, другая — азиатская, степная, дикая...

Так все объяснить можно. И Бирона можно расписать с одной стороны европейцем, а с другой — азиатом, Тамерланом...

Бирон-Бироном, а Анна Иоанновна-то по истине куда больше на какую-нибудь татарскую или киргизскую ханшу походила, нежели на европейского государства властительницу и продолжательницу дела Петрова.

Беседуя, друзья добрались до дома фон Брандта и здесь узнали, что старый генерал только что чудом спасся от грозившей ему смертельной опасности. Проверяя оборонительные сооружения, фон Брандт проходил переулком, и некий бородач с обвязанным плат ком лицом выпалил в него в упор из драгунского пистолета. Пуля прошла между боком и правой рукой генерала, прорезав, как ножом, рукав. Покушавшийся был сбит с ног ударом сабли адьютанта и схвачен. Его уже подвергли допросу. На допросе он сразу же повинился, струсил, молил о пощаде и выдал несколько сообщников из местных жителей

Что же будет со злодеем? — спросил Шприхворт.

Сейчас собирается военный суд! — ответил сообщивший новость писец из губернской канцелярии.— Конечно, злодей будет предан смертной казни!

Поделом вору и мука!—сердито проворчал натур-философ.— А из каких он?

Князя Курганова дворовой человек. В кухонных мужиках ходил. И на другого кургановского крепостного указал..

Иванцов растерянно развел руками:

Вот и поди, говори с таким народом. Давно ли Курганов распинался, что взял с собой в город из поместья только самых преданных ему людей, за которых он может и головой поручиться?



Посторонись! — раздался зычный окрик.— Дорогу!

Наряд молодых, безусых, неуверенно действующих

солдат вел в губернаторский дом связанного веревками бородатого мужика лет сорока, неуклюжего, дро- л аншего всем телом и поминутно икавшего.

Савка! Что ты, злодей, наделал? — крикнул уз- млиший его натур-философ.

Савка вобрал голову в плечи, потупился и, икая, исчез в дверях губернаторского дома.

Ну, и времена! — вымолвил растерянно Иван- цни. — Этот самый Савка частенько бегал ко мне I разными поручениями от князя и все допытывал- п1, большую ли награду можно получить, ежели взять 1.1 и изловить Емельку. Я ему лично сто рублей

обещал.

А Пугачев, то есть, конечно, не сам Пугачев, л какой-нибудь его эмиссар, пробравшийся в город тайком, пообещал за убийство фон Брандта двести рублей, вот он и соблазнился! — сухо засмеялся Шприхворт.— Разве таким Савкам и Яшкам не все рдино, кого резать?!

Четверть часа спустя тот же отряд вывел приговоренного к смертной казни Савку на площадь.

Православные! Заступитесь! Безвинно погибаю! — ныл Савка.

Рослый сержант с рубцом на щеке сердито ткнул Гднку по шее кулаком

Православные! За законного анпиратора...

Не скули, пес! — прикрикнул сержант.— Где вершка, ребята?

Они поднялись на стену. Снизу было видно, как л нос солдат накинули на шею Савки петлю. Другой | "нсц веревки был привязан к зубцу стены. Ревевшего ц * лвериному Савку спихнули сквозь амбразуру вниз. Кго тело повисло по ту сторону стены.

Как странно! — вымолвил следивший с напря- л иным вниманием за этой мрачной сценой натурфилософ.— Только что был жив человек..

Мимо Иванцова и Шприхворта прошел бледный, как полотно, парнишка, с выпученными глазами и искривленным ртом. То ли плача, то ли смеясь, он сказал:

Дяиньку Савву Тимофеича.» того... удавили.

Это был любимый казачок молодого князя Курганова Филька, недавно вместе с князем ходивший воевать с пугачевцами в отряде Павла Сергеевича Потемкина.

А ты чего тут околачиваешься? — сердито спросил у него Шприхворт.

Ежели мово родного дяиньку вешают, имею я право? — заспорил парень.— Посторонним можно глядеть, а мне нельзя? Я ж ему родной племянник... А его как кобеля удавили...— Парень неожиданно хихикнул.

Да чего же ты радуешься?!—возмутился доктор.

Ежели он мне сродственник! — стоял на своем казачок.—Поди, теперь ногами дрыгает во как».

Филька испугался и нырнул в толпу.

* * *

В Кремле, не считая солдат, сбилось до пятнадцати Тысяч горожан, натащивших сюда вороха своего скарба. Жилых помещений не могло хватить на то, чтобы дать кров этой массе внезапно ставшего бесприютным испуганного люда. С разрешения местного архиерея детей и женщин разместили по церквам, оставив для служения только собор. В губернаторском дворце и в присутственных местах расположились, сбившись, как сельди в бочке, семьи сбежавших из окрестностей Казани помещиков и чиновников. Недавно выстроенное здание дворянского собрания с обширными службами дало приют семьям знатных дворян. Тут разместились Ухтомские, Жилковы, Ширинские-Шихмато- вы, Карамзины, Одоевские, Шаховские и другие. Семье князя Курганова, благодаря связи с Лихачевым, удалось получить в свое распоряжение служебный флиге-

МП из трех комнатушек с обширной кухней и сарайчиком. Дворовые Кургановых заняли сарайчик и кух-

господа поместились в набитых всяческой рух-

| I р.ю комнатах, одну из них отвели для больной | и мены Агаты и безотлучно пребывавшей при ней парой мамки Арины.

Князь Курганов, сильно постаревший за эти дни и казавшийся совсем разбитым, сидел, сгорбившись, || большом ободранном кресле у крылечка флигеля,

ш ла Иванцов и Шприхворт, побывав в губернатор- 11 ом доме и собрав всяческие новости, явились наве- I III II. больную княжну.

Ну что, как? — осведомился вяло Курганов у гостей.

Могло бы быть лучше,— отозвался Иванцов.— Действительно подумаешь, что народ с ума спятил... Гнорится нечто невообразимое. Только что арестовали | I кого-то писца губернской канцелярии, который внушал черни, что ежели рассудить по совести, то госу- |армия императрица престолом владеет не по праву. < | или его допрашивать: кто же по его мнению имеет i.iконное право на престол? А он в ответ: я, мол, того lie шаю, но токмо знаю, что государыня императрица Hi на своем месте сидит, не гоже женщине быть на п | метоле, пусть в монастырь уходит.

Драть бы плетьми мерзавца,—буркнул князь.— 'Ьшает языком, не думая о последствиях. А от этого ллмания еще большее смущение в умах..

Это ваша русская кровь бунтует,— зло засмеял-

I Шприхворт. — За границей таких бунтов не быва-

г, там народ разумнее.

Помалкивай ты, немчура! В Голландии не было раже своего Емельки в лице сумасшедшего Иоанна Нейденского? — возразил ему Иванцов.— Тоже хорош! Ниш Емелька в анпираторы лезет, а Иоанн — тот прямо и пророки подался... А в королевстве Неаполитанском полоумный рыбак Мазаниэлло какую катавасию устроил? Везде, брат, одно и то же..

Но чем все это кончится? — вымолвил Курганов.— Неужто погибать России?

Ну, до этого далеко! Русь-матушка велика и не такие передряги переносила... Справится.

Ой, справится ли?—усомнился Курганов.—Что-то плохо справляется до сей поры. Вишь, как Емельке- стервецу дали разгуляться! На Москву собирается!

Прихлопнут, и скорее, чем мы ожидаем! — уверенным тоном заявил Иванцов, но выражение его лица свидетельствовало о том, что сам он такой уверенности не питает.

Горит... Все горит,— бормотал Курганов, глядя на порыжевшее от дыма небо над городом.

Жаль Лихачевых! — сокрушался Шприхворт.— Их дом действительно был украшением всего города. Потолки лепные, стены альфрейной работы, полы из дубового паркета. Мраморные статуи работы молодого Козловского. Библиотека была.-

Курганов махнул рукой:

Что лихачевский дом?! Скоро, кажись, и царские дворцы запылают... Вся Россия запылает... Дожили, нечего сказать!

Трудно понять, что, собственно говоря, творится? — вмешался Шприхворт.— Вот как объяснить, скажем такое. При последней вылазке, сделанной, чтобы отогнать мятежников, казаки захватили две сотни грабителей, растаскивавших всякое добро из оставленных домов, и среди них оказались весьма зажиточные казенные крестьяне из Хрипуновки, с ними их деревенский поп, и дьякон, и причетник. Соблазнились возможностью поживиться, за тридцать верст приехали на подводах. С бабами, с детишками- А покуда они здесь чужое добро грабили, какая-то бродячая шайка пугачевцев налетела на Хрипуновку и дочиста всех обобрала. Но мало того, пограбивши Хрипуновку, пугачевцы пошли на Бездонное, а по дороге нарвались на другую шайку, и та их растрепала, а все награбленное отняла...



Я же говорю, это какое-то повальное безумие!— пимал старый князь.— Был у меня мужик один, IIIни юй звали. Медвежьей силы, работать лют и на I» г руки мастер. Год, два, три живет, спину гнет,

дет, как вол. Бережливый, запасливый. А потом

но дьявол его оседлает: женины рубашки топором

порубит, свой зипун в печку засунет, посудишку пере-

т. лошадь искалечит. За ребятишками с топором

пишется Сам себя изранит, один раз брюхо себе распорол, кишки выпустил...

Ну, это чистое помешательство! — сказал Шприх-

иорт,

А я что же говорю? Помешательство и есть. Но in п.ко это с ним далеко не всегда так, в промежутках ■ и не мужик, а золото. И совсем здоров!

Ну, это «совсем здоров» только внешнее, просто ||цг|езнь внутри таится до поры до времени.

Вот я так и на наш народ смотрю. Ведь золото, | не народ: и рабоч, и смышлен, и ловок. А потом Попала вожжа под хвост брыкливой кобыле, и начала кобыла курбеты выделывать... Значит, и в народе | акая-то порча есть. Болезнь лихая, которая до времени таится, а при случае прорывается. Что за лихо га кое, что за порча?

Французский филозоф Жан-Жак Руссо, с коим и раньше имел честь состоять в переписке, уверяет, будто люди родятся добрыми, честными, хорошими, а портит их общество, построенное на неправильных основаниях,— сказал Иванцов.

Бредни,— презрительно махнул рукой Шприхворт.—Читал и я. Вздор все. Руссо — невежда, верхо- гляд и больше ничего. Ежели бы знал он естественные пауки, особенно медицину, то не искал бы золотой век и прошлом, когда никого, кроме дикарей-людоедов, на аемле не было.

Что же, по-твоему золотой век впереди? — на- | горожился натур-философ.

257

Ни впереди, ни позади! Золотой век — сказка,

^ Пугачев-победитель

та самая Жар-Птица, за которой Иванушка-дурачок гонялся.

Постойте! — перебил говоривших старый князь.— Пушечная стрельба. Издалека палят. Не подкрепление ли идет?

Скорее Емелькина сволочь свою «антилерию» приволокла!— упавшим голосом произнес Шприхворт.

И раньше было жарко, а теперь, кажется, еще жарче станет...



/


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

1'Пствителыю, к Казани подошла артиллерия Пу

гачева, действиями которой руководил пан Чес

ав Курч. Эта артиллерия представляла собой

точно внушительную силу, ибо в ней было около

утораста орудий, в том числе и несколько дально-

Unix совершенно новых пушек большого калибра,

мнггых мятежниками на Катенинском казенном пу-

(Ном заводе близ Екатеринбурга и доставленных

присоединившимися к Пугачеву рабочими этого заво- Н и иод командой опытного старого пушкаря Изотова.

До прихода главных сил Пугачева осада Казани нчг и беспорядочный характер, против города дейст- Иопапи только нестройные толпы взбунтовавшихся ой |н'( i пых крестьян, поддерживаемых башкирскими отрядами и шайками яицких казаков Зацепи »тд часть быстро распухавшей армии «анпиратора ограничилась только тем, что выжгла половину •ирода и занялась грабежом. Кому удавалось пожи- Имтм я добром горожан, тот норовил сейчас же удачи ГЬ' 1 со своей неожиданной добычей. Но весть об hi и к Казани уже разнеслась на огромное пространст- ии и на смену грабителям из деревень, сел и даже Пни г inших городков тянулись несметные толпы под- с дубьем крестьян. Таким образом Казань

• оставалась в огромном кольце восставших.

напоминало положение привязанной

и норе ящерицы, на которую напали полчища

IIы х муравьев. Только вырвется ящерица из норы,


pniMi 'ii I подвернувшихся муравьев, как на место раз- ип и пных наползают новые колонны малых хищников.

Когда подошли главные силы «анпиратора», картина изменилась, потому что многочисленная и хорошо управляемая Курчем пугачевская артиллерия сейчас же сократила возможность успешных действий ходивших на вылазку частей гарнизона. Чеслав, опытный, прошедший отличную артиллерийскую школу воин, умело выбрал выгодные позиции для своих батарей и принялся снарядами из дальнобойных орудий громить обветшавшие стены казанского Кремля. Боевых припасов у Курча было в изобилии, и он работал без перерыва. На пятый день осады, к вечеру, выяснилось, что пугачевская артиллерия, уже сбившая немало зубцов с крепостных стен, долбит две бреши по бокам у старой полуразрушенной башни Едигера, явно собираясь взять Кремль приступом.

Городская артиллерия деятельно отбивалась, но ей было нелегко состязаться с противником, потому что большинство ее орудий были устаревшие, а в снарядах уже ощущался недостаток. На три выстрела пугачевцев казанцы едва отвечали одним.

Артиллерийское состязание продолжалось трое суток, и к концу этого времени в городской стене были, действительно, пробиты две бреши. Появившийся в непосредственной близости от города «анпиратор» бросил часть своей орды на приступ. При этом снова применили тот же варварский способ, при помощи которого Пугачеву удалось справиться с отрядом генерала Потемкина: вперед послали, вернее, погнали нестройные толпы мужиков, вооруженных кольями и дубинами. Их гнали, хлеща нагайками, маленькие отряды конных казаков и башкир. Штурмующие толкали перед собой деревянные обшитые сыромятной кожей щиты на тележных колесах и тащили фашины и штурмовые лестницы.

Гарнизон встретил штурмующих сосредоточенным огнем из собранных к пробоине пушек. Пехота, подпустив осаждающих на двести шагов, дала несколько залпов. С крепостных стен было видно, как бомбы

вырывали в напиравшей толпе кровавые борозды, дробили щиты, и, взрываясь, разметывали орущих | ростьян.

На первый раз удалось остановить штурмующих, не подпустив их к самим стенам. Разметываемая имевшими на нее снарядами темная масса заколеба- | н затопталась на месте, потом кинулась в бегство. Пи большом пространстве по тому пути, который был пройден при попытке добраться до брешей, лежали готнп истерзанных тел, валялись телеги и разбитые щиты.

Мае спустя орда вновь прихлынула, В ее тылу, как Оршнные, метались подгонявшие пеших конники. Не-

могря па убийственный огонь казанцев, первые ряды пугачевцев добрались до брешей. Только выстрелами картечью в упор удалось их отогнать. Казанцы в пер- |и hi раз пустили в ход ручные гранаты, чтобы унич- Iожить отдельные кучки мятежников, которые залег- OI иод самыми стенами Кремля. Вылетевшие из двух

|м млевских ворот на рысях казаки с Опонькой и драгуны врезались в большую толпу замешкавшихся пу- | | ч.чщев, прошлись словно двумя острыми плугами и" ному ошалевшему от испуга стаду, изрубили не-

илысо десятков конников и несколько сот пеших,

мм пили две полевые пушки и вернулись в город

1рп<|)еями и многими пленниками. Взятые в плен иv I певцы единогласно заявили, что наутро, к рассве- | v готовится третий решительный приступ, для кото- рого Пугачев со всех сторон стягивает свои лучшие о гряды.

Ночь казанцы провели в тревоге. Со стен города

видны бесчисленные огни разложенных во вра-

•. ■ ком стане костров, а дальше пылало зарево пожа- рим I ам горели помещичьи усадьбы, деревни и села. Иромя от времени отдельные толпы мятежников ни ими воплями бросались к Кремлю, но сейчас же

и вались. Было ясно, что делается это исключи-

I. ими/ е целью не дать гарнизону отдохнуть.

Вскоре после полуночи по Кремлю прошел торжественный крестный ход, в котором участвовал сам престарелый архиерей. У башни Сумбеки архиерей отслужил молебен о спасении града сего, а потом произнес речь, в которой говорил, что Пугачев — слуга Антихриста, дьявол во плоти, хищный волк, лютый враг державы Российской. Едва кончился крестный ход, как с одной из пугачевских батарей стали сыпаться на Кремль каленые ядра, при помощи которых Курч рассчитывал вызвать пожар. В самом деле— ядра заставляли загораться то одно, то другое здание, но горожанам удалось вовремя справиться с этой опасностью. В три часа ночи ударили общую тревогу: часовые со стен донесли о начавшемся в стане пугачевцев таинственном движении. Все войска были выведены из казарм и расположены на заранее назначенных местах в ожидании генерального штурма.

Прошло еще около часа, и генеральный штурм начался.

Было около четырех часов. На востоке край неба посерел, возвещая близость рассвета. Побледнели, потом сразу словно погасли бесчисленные огни костров на равнине. Разгорелась пушечная стрельба, опять долбя стену в разных местах. Артиллерия «анпиратора» словно нащупывала слабые места в кремлевских стенах.

Когда на небе загорелась алая полоска зари, казанцы увидели, что толпы пугачевцев идут на приступ двумя огромными колоннами; одна — к пробитым у Едигеровской башни и уже заваленным защитниками брешам, а другая — к тому участку стены, где до взятия Казани русскими находились Ордынские ворота, впоследствии заделанные. С самого начала осады пугачевская артиллерия словно не обращала внимания на этот участок укрепления, взятие которого казалось слишком затруднительным по местным условиям, поэтому, считая это место сравнительно безопасным, фон Брандт ограничился размещением там небольшого количества орудий. Охранялся же этот участок ротой пехотного полка и дружиной добровольцев и I казанских семинаристов.

Шприхворт и его неразлучный друг натур-философ Иилицов, проспав всего каких-нибудь три или четыре ill в начале ночи, к рассвету снова были на ногах и привлекаемые любопытством, добрались к бывшим Оршанским воротам до начала штурма.

- А наши — молодцы. Стараются! — одобрил Иван- IIIhi кучку семинаристов, которые общими усилиями ' пицили на колоколенку церкви святого Алексея имев- iiivi г.| в их распоряжении маленькую медную пушку и мчи'рь прилаживали ее на верхнем ярусе.

Пойдем, посмотрим с колокольни,— предложил Шприхворт.

На крыше храма уже разместились до пятидесяти лр\ г.циников, по большей части из великовозрастных семинаристов, которыми командовали старенький сер- | инт Измайловского полка Алипатов, казанский старой ил, известный охотник. Почти все собравшиеся Н"Д 'то начальством дружинники были заядлыми ниппелями ружейной охоты. Их вооружение состояло и | рн токалиберных охотничьих ружей. Сам Алипатов MMt I прекрасный английской работы дальнобойный • ирабин.

Пусть сунутся к нам сюда пугачики! — говорил Алипатов своему старому знакомцу Иванцову.— Мы " • • I рыши будем ошпаривать ловко. А на колокольне ц|""|п ссор Фолиантов с пушчонкой сидит. Применяет (чрапчию то ли Александра Македонского, то ли и in I Цезаря>.

Да ведь воители древности с огнестрельным ttpv лисм знакомы не были!—возразил Иванцов.

Артиллерия у них все же, говорят, была. А потом еще какой-то Димитрий-царь...

Отрепьев, что ли?

Нет, греческий царек какой-то. Полиокретом "I i n .чли. Так тот, говорят, лихо орудовал артилле- piii ii и л пушек тогда, конечно, не было...

Побывав на крыше церкви и на колокольне, побеседовав со средних лет латинистом Фолиантовым, которому пришла в голову мысль стащить на колокольню медную пушку, Иванцов и Шприхворт уже спускались на площадь, когда колоколенка задрожала и закачалась, словно пьяная. Грянул оглушительный взрыв, и тот участок кремлевской стены, перед которым стояла церковь, взлетел на воздух. Взрыв поднял вверх массу кирпичей, обломки старых бревен, человеческие тела и осыпал каменным градом Кремль. В стене образовалась огромная брешь. Пан Чеслав Курч сдержал свое слово: взрыв был произведен посланцами Пугачева, проникшими в Кремль вместе с искавшими там спасения горожанами. Мина была заложена Курчем несколько месяцев назад.

Едва стал разбиваться густой дым, поднявшийся над местом взрыва, как вторая колонна пугачевской орды ринулась к пролому.

Взрыв кремлевской стены расстроил весь порядок защиты. Многие орудия были сброшены со своих мест, каменный град причинил казанцам большой урон. Но главное, взрыв своей неожиданностью вызвал смятение среди защитников. Рота солдат, сильно пострадавшая при взрыве и потерявшая всех своих офицеров, рассыпалась по Кремлю, побросав оружие. Беглецы кричали, что пугачевцы ворвались в город и все пропало. И в самом деле первые нестройные вооруженные дубинами и вилами крестьяне втиснулись в пролом. В это время неожиданно для всех заговорила горластая медная пушчонка Фолиантова, осыпая мятежников картечью и производя в рядах нападающих страшное опустошение. В свою очередь и дружинники Алипато- ва, оправившись от первого испуга, пустили в ход ружья. Стреляли они недружно, без команды, но так как среди них было немало опытных охотников, то их пули не пропадали зря. Первые ворвавшиеся в пролом пугачевцы были истреблены почти поголовно. Нахлынула вторая толпа, но и ее постигла та же участь. Тем приищем фон Брандт лично подоспел к опасному мп iy, туда подвезли несколько пушек и под их при- | ры гнем стали заваливать брешь мешками с песком н фашинами.

Натур-философ Иванцов, увлеченный общим при- Mi рим, не слушая звавшего его к Кургановым доктора, •и Iалея на колокольне св. Алексея. Сначала он помо- ■ а I доморощенным артиллеристам Фолиантова орудо- и ять пушкой, а потом, когда какой-то молоденький >■ шнарист, без толку суетившийся здесь же с ружьем был ранен и пополз с колокольни, Иванцов, подобран брошенное им тяжелое кремневое ружье и вспом- и и и дни своей молодости, когда сам он лихо охотился на полков, принялся посылать в видневшихся сквозь пролом пугачевцев пулю за пулей.

I и» внимание привлекла группа всадников, носив- ш и к л перед проломом на отличных конях. Всадники Пыли одеты по-казачьи. Один из них метался перед проломом на великолепном белом жеребце. Это был 11" hi их лет человек, смуглый, черноволосый, с одутло- iiit I мм лицом и с жиденькой бородкой.

Пугач! Пугач! — кричали семинаристы, указывая н I трону всадника.

Иианцов вскинул свое ружье, взял всадника на мушку и спустил курок.

Убит! Пугач убит! — пронесся крик.

Нуля Иванцова попала в голову белого жеребца и прими шла его череп. Благородное животное свалилось, | in подкошенное. Упал и всадник, но сейчас же in II I ил, как кошка, и оказался в седле подведенного им v I изаком запасного коня. Они ускакали. Послании и им вслед с гребня стены пушечный снаряд свалил

м.ко пеших, помогавших Пугачеву усесться на

го коня, но не причинил вреда «анпиратору».

IIу| пев, счастливо избегнув опасности, ускакал.

Примолкшая было пугачевская артиллерия снова нрин шась за работу. Теперь обнаружилось, что за ночь Kvp'i успел сосредоточить против церкви св. Алексея большую часть своей артиллерии, которая занялась тем, что упорно продолжала разрушение городской стены, произведенное взрывом. Снаряды с неумолимой точностью долбили края пролома, разрушая стену, заваливая обломками прилегающую к пролому площадь, снося притащенные защитниками фашины, убивая и калеча людей. Две дальнобойные пушки избрали своей целью ветхий храм. Упавшая на купол бомба взорвалась на крыше, сбила крест и смела нескольких дружинников. Державшийся долго рядом с Иванцо- вым безусый семинарист удивленно ахнул, выпустил из рук ружье, присел, хватаясь за живот, потом кульком свалился с крыши на двор храма. Что-то толкнуло натур-философа в плечо, и левая рука его бессильно опустилась. «Я ранен»,— подумал он. Невольно нащупал дрожащими пальцами левое плечо и почувствовал боль. «Я ранен!,— продолжала стучать испуганная мысль.— Но почему же нет крови? И что я должен делать?»

Он еще раз ошупал плечо. Боль была сильная, но крови не было. Тогда Иванцов сообразил, что он не ранен, а только контужен, и даже, может быть, не пулей, а обломком кирпича. Он попробовал поднять ружье, выпавшее из рук, но убедился, что одной рукой все равно ничего не сделаешь. «Как странно!—подумал старик.— И как глупо! Только что чуть не избавил Россию от антихриста Емельки, а теперь сам беспомощен, как младенец!»

Иванцов спустился внутрь храма, откуда выбрался на площадь. Едва он отошел шагов на тридцать, как весь верхний ярус колокольни вместе с горластой медной пушкой, профессором Фолиантовым и десятком семинаристов был срезан ядром из дальнобойного орудия батареи Курча. Другое ядро, каленое, влипло в купол. Купол задымился и последние дружинники, еще державшиеся на крыше храма, покинули свои места. Алипатов, бешено сверкая глазами, кричал в пространство:

Вот я вас ужо! Злодеи! Злодеи!

Висок старого сержанта был рассечен пулей, и | |"'in. чаливала его щеку, покрытую жесткой щетиной г«\ц|.1х волос.

К пролому подходили резервные части гарнизона, н I другой стороны туда напирала густая масса пута- 'н ицгм, шедших снова на приступ.

II м рвавшийся из свалки Пугачев проскакал до ■ •'■"и ставки и спрыгнул с коня у раскинутого на | i'ii" небольшой полусгоревшей рощицы шатра. Это nu l l его «ставка».

Упарился! — пробормотал он.— Чуть не ухлопал I in нП то сучий сын! Арабчика уложил, подлец..

А ты чего в драку полез? — непочтительно отопи лея Зацепа.— Ты себя поберечь должон. Руки чешутся?

Пугачев хрипло засмеялся.

Ретивое разгорелось! Я, брат, горячий человек. Nui па Iи сволоту на приступ, ну, и меня потянуло.

Не след. Совсем не след! — продолжал ворчать | 'in ил Не ровен час, ухлопают, в сам деле.

Авось, не ухлопают. Вывернусь!

На авось действовать не полагается. Не в ка- "I II и урядниках ходишь, голубь, а в анпираторах. I у I надо с умом... Драться-то на кулачках и без тебя

му. Вот, сволоты-то сколько приперло. Пущай

•■ни и огонь, дура, и лезет.

Н .гачев засмеялся:

А и наколотили же казанцы сволоты этой ■imми -страсть одна! Тыщ пять, поди, будет за эти дни.

Пять не пять, а около того. Да хошь бы и десять! 'Im. I алеть в сам деле?!

Чего жалеть? — откликнулся «анпиратор».— Я и II' ' mi полагаю: дуроломов в нашем царстве—хоть "!• i пруди, хоть гать гати. Бей по тыще в день, и то | «и мпчания века не перебьешь... Ха-ха-ха!.. Только | н ни нам на Казани-то не нажечься.. Зубаст, П1.1Й немчура! Кусается!

Не нажжемся! — уверенно ответил Зацепа.— Сиволдаи одни отдуваются. Из казаков мало кого поцарапало. Хлопушина гвардия вся цела..

А башкирят-то расчесали драгуны да каза- чишки!

А тебе жалко? Башкиры-то самосевом растут.. Как чекалки степные. Ничего, справимся с Казанью. Полячок да Изотов с антилерией больно ловко управляются. А не удастся Казань взять,— все равно: проскочим вперед да через Волгу перемахнем, по нетронутым еще местам прокатимся. Сволоты-то везде много. Может, и помимо Казани до Москвы дойдем... Отчего нет? Оченно просто.

А дальше что? — спросил Пугачев.

А там видать будет! Наше дело такое... Далеко заглядывать не для ча._ Случись что, угрем вывернемся. Сволотой загородимся. Мы-то на конях, а она, сволота, на своих на двоих, на некованных... Ну, ей и будут тое место, что пониже спины, батогами греть да со спинки шкуру спущать. А мы в тое время то ли на Дону, то ли у персюков, то ли у турецкого султана в гостях! Нам везде ход...

Пугачев засмеялся. Доверчиво оглядел своего верного соратника:

Ах, Зацепка, Зацепка! Ну, и подняли же мы томашу! Поди, и впрямь в знатные персоны выскочим!

Выскочим — не выскочим, а уж пожить в свое удовольствие—поживем! Это верно! А по мне так: хошь день да мой, а отзвонил да с колокольни долой.

Подъехал безносый Хлопуша. Под ним' был могучий вороной конь, на спине которого вместо попоны лежал кусок дорогой златотканной парчи.

Наши опять сиволдаев на штурм погнали!— крикнул он.— А на речке чтой-то делается..

Что такое? — насторожился Пугачев.

Подходит к Казани какая-то флотилия гребная. На лодках малых... Да наши вовремя заметили. Дерут ихнего брата.

— =

Подкрепление к казанцам, что ли? — встрево- Ihhik я «анпиратор».

Не должно быть! И всех-то лодок два десятка. Че поиск, значит, триста. Какое же это подкрепление? Передовые разве-

Пугачевым овладела тревога. Он снова вскочил на

и поскакал к берегу Волги.

Катай их! Бей их! — бесновался он, глядя на мшмлншуюся в непосредственной близости от речной При* г.чни схватку на реке: десятка два гребных кате- », полных солдат в мундирах, медленно подвигались пристани, отбиваясь от яростно наседавших на них лнон мятежников.

- )х, прозевали, анафемы! — кричал Пугачев.— >ни их! Жги их! Пушек сюда!

It >то время с кремлевских батарей загремели ни м, и снаряды стали бить по бесчисленным лодкам 1'нчевцев. Сомкнувшееся, было, кольцо разорвалось, чти лия гребных катеров прорвалась к пристани. (ИДИ выскочили из лодок, выстроились колонной и, и пишись штыками, прошли в город под прикры- м кремлевских пушек.

Жалко, что упустили,— ворчал, снова возвраща- | своей ставке, «анпиратор».—Ну, да ничего! 01.1 ли немчуре Брандту не так уж много. В сам . будет ли еще три сотни-то? 1Гем временем полковник Горелов, добравшийся на ощь гарнизону речным путем, уже объяснялся •и Прандтом, который с первых же слов Горелова еднол, как полотно. Не могу понять, ваше превосходительство,— гово- | I >релов,— как это весть о великом несчастьи, по- пмем |юссийское государство, еще не проникла сюда! Мы от остального мира отрезаны девятый день._ Ио ведь и мятежники, насколько я понимаю, in осведомлены.

L iкал-то случайность- Но, господи, неужели правда?

Истинная правда! — ответил глухо Горелов.— Карает нас господь... И в обычное время сие горестное известие было бы чревато тяжкими последствиями, ибо пресечение династии всегда опасно для государства, а в такое время оно еще более ужасно. По моему мнению, государству действительно грозит гибель...

Но как же сие несчастье произошло?

Государыня давно уже собиралась произвести смотр военной флотилии Балтийского моря, только что снаряженной в Ревеле. Прекрасная погода последнего времени усугубила это желание. Кстати, к флотилии только что присоединился новый восьмидесяти- пушечный фрегат «Агамемнон», пришедший из Архангельска.

В одно воскресенье государыня с многочисленной свитой отплыла из Петергофа на своей яхте «Славянка». С ней были бывший канцлер граф Панин и новый канцлер граф Загорянский, Лев Нарышкин, статс-да ма Воронцова-Дашкова, австрийский посол князь Брунненфельс, князь Василий Трубецкой, сенаторы Репьев и Козлов и многие другие. Едва начался смотр, поднялся туман, потом налетел жестокий шторм. «Славянка», оторвавшись от эскадры, пыталась укрыться в порту Петергофа. Суда разметало. «Паллада» оказалась выкинутой на берег у Гапсаля. «Венус» унесло к берегам Финляндии. Что же касается «Славянки», то она погибла со всеми, кто на ней был.

Но каким образом?

Во время бури и в глубоком тумане «Агамемнон» наскочил на какое-то судно и потопил его. По всей вероятности, это и была несчастная яхта государыни. Потом к берегу прибило гичку, на которой было два мертвых матроса с яхты, выкинуло некоторые предме ты из обстановки императорских кают, наконец, тело сопровождавшей государыню Мавры Перекусихиной...

А наследник цесаревич?

Павел Петрович с супругой тоже были на «Сла вянке».

Наступило молчание. Потом фон Брандт глухо нымолвил:

Говорите дальше, сударь!

Что же дальше? Когда весть о несчастьи до- ' пи па Санкт-Петербурга, сначала никто не хотел мерить этому. Все растерялись, не знали, что надле- ■ ит делать. Нашелся молодой граф Гендриков, недавни вернувшийся в Петербург из Парижа. По его тщтоянию собрался правительственный Сенат, и гос-

сенаторы организовали Временное правительст-

но главе которого стал старейший сенатор светлейший князь Михаил Алексеевич Меньшиков. Сенат

равил курьеров в армию, чтобы вызвать генерала

Румянцева, Потемкина и Суворова. Без их поддержки Иременное правительство не может полагаться на Помощь армии.

- - Боже мой, боже мой, какое страшное несчастье! — ниитал фон Брандт. По его морщинистым щекам |екли слезы.

Мы в это время находились в Ярославле,— продолжал Горелов угрюмо.— Весть о случившемся

в город Горожане заволновались, началось

и среди солдат. Неведомо откуда появились

«юли, твердившие, что если государыни и Павла II. фовича нет, то нет и смысла оказывать сопротивление Пугачеву. Накануне назначенного дня отплытия ill im ш л ии на помощь Казани в казармах вспыхнули •in порядки. Находившиеся там офицеры были переби- III Генерал Бистром и его адъютант Зорин были Ни шиты на штыки при попытке уговорить бунтовщиков Чаги, оставшихся верными присяге солдат с несколькими офицерами ушли на берег. Я принял на себя • пмцнду. Мы с бою завладели катерами и, не имея (ними I ности плыть вверх, пошли на Казань. Пристани п. к берегу по дороге мы не решались. Встретили инну баржу, от команды которой узнали, что смятение пирит по всем окрестным селениям. В пятидесяти kepi rax от Казани узнали, что мятежники ведут



отчаянные штурмы. Многие заколебались, но я настоял, и вот мы пробились к вам...

Ужас, ужас! — бормотал фон Брандт.

Будем отбиваться!—продолжал Горелов.—А там, что бог даст... Казань крепка...

Фон Брандт безнадежно махнул рукой.

Что такое Казань?! Я о России... Казань вовсе не крепка. Еле держится. Но бог с нею, с Казанью! Ежели даже мятежники ее с землей сравняют, это для государства лишь царапина. А вот что будет с Россией?


часть третья





ГЛАВА ПЕРВАЯ

-

таруха Арина, нянька княжны Агаты Кургановой, I . нозвращалась домой во двор бывшего казанского дворянского собрания с рынка на пристани. После |i I I шл «анпиратором» Казани уцелевшие от резни I '1»>.1сане добывали на этом рынке у наезжавших из окрестностей мужиков кое-какие съестные припасы и обмен на вещи домашнего обихода. В этот день Л|ишс посчастливилось выменять у какого-то чуваше- mi од без малого полпуда муки, два десятка яиц и уже и намного гуся на старую атласную душегрейку

горочкой из лебяжьего пуха. Нести все это добро

трухе было очень тяжело, и она, протащив корзину Million тридцать, остановилась перевести дух. Арина шво оглядывалась по сторонам: кругом были

оревшие кварталы, и среди развалин пожарища " разно торчали кирпичные печи, словно гигант- н гнилые зубы какого-то чудовища. За эти месяцы | "Горые трубы уже обросли пристроечками из раз- го лама,— здесь ютились погорельцы, не желавшие hi и путь погубленного пугачевцами города. Среди них началось немало и лихих людей или попросту обез- н иных пожаром, которые иной раз и «пошаливали», I I ь грабили, а то и убивали редких прохожих. Поплатившись уже однажды большим шерстяным мам >м, Арина надеялась, что сегодня ее удачное » ' пиествие на рынок завершится таким же удачным ч мщением домой: посаженный «анпиратором» но- ii панский воевода, бывший каторжник и извест- iiii душегуб Васька Дубовский, за последнее время шеи но вкус власти и принялся круто расправлять-



ся с ворами и грабителями. Третьего дня городская стража, именовавшаяся теперь «городовыми казаками», произвела облаву и изловила человек до пятидесяти воров и грабителей. Все они по личному приказу Васьки Дубовского были повешены на уцелевших зубцах полуразрушенных кремлевских стен для устрашения других охотников нарушить строжайший указ нового «анпиратора», которым за темные дела определялась смертная казнь.

Отдохнув на перекрестке, где нелепо торчал из земли обгорелый дубовый столб, Арина снова потащила свою тяжелую корзину, кряхтя и что-то бормоча про себя. И тут словно из-под земли вынырнули двое с вьюками на плечах и крепкими посохами в руках. Одеты они были по-татарски: в длинных восточного покроя кафтанах, с ватными тюбетейками на бритых головах.

\— Стары вэщи... Шурум-бурум. Бариня...

Отойди ты, окаянный!—огрызнулась старуха.— Какой теперь еще «шурум-бурум»? Самим скоро есть нечего будет!

Менять давай! — продолжал старший из татар, смуглый, худощавый.— Мой тибэ масла давал, изюм давал, твой минэ платок старый давал...

Старуха насторожилась. В звуках голоса татарина было что-то, словно он слегка посмеивался над Ариной, но не зло, а даже как-будто ласково. И красивые карие глаза смеялись

Чего подмигиваешь, пес? — рассердилась Арина.— Ты иди девкам подмигивай, а мне нечего!

Другой, повыше, с серо-голубыми глазами и гряз ным лицом, тоже смеялся и подмигивал старухе. Арина совсем рассердилась, поставила корзину снова на землю и зашипела:

Уйдите вы, охальники! А то городовых казаком позову. Они вам горбы набьют.

Вдруг кто-то произнес чисто по-русски, таким зна комым, таким милым Арине голосом:

Книга третья. Глава 1 =======================

Мама Арина! Дай медового пряничка! Старуха чуть не выронила из рук плетеный колонок с яйцами.

Шурум-бурум, бариня! — сразу изменился знакомит голос.— Будэм торговать. Мой тибэ, твой минэ. Гуфля имэим..

Батюшка бар..

Тсс! Вэди нас твоя дом... Тавар покажим..

( таруха засеменила заплетающимися от страха и от радости ногами по направлению к своему убежищу.

>'• i ановилась, заговорила многозначительно:

Ежели с хорошим, то, пожалуй, приходите. М.н пица я бы взяла. Туфли тоже взяла бы... Только у I и не знаю, как: мужчинов у нас в доме нету никого, окромя старого князя...

Татары переглянулись.

Дворовые все, ну как есть все разбежались!— продолжала старуха.— Кажись, никого из курганов- ■ | их крепостных да лихачевских и в городе не осталось.

Тем лучше! — шепотком вырвалось у белокурого Тмтирина.

Барыня Прасковья Николаевна хворали долго, irocpi. ничего себе. Барышня Агашенька поправляется...

Помалкивай, старая! — перебил ее старший та-

I Ирин,

Навстречу им шла группа оборванных и, видимо, ю ноцпых детишек, смотревших на татар с любопыт-

I ном.

Моя тибэ тавар будит носила... Ребятишки прошли мимо, не задержавшись. Изда-

дин из них выкрикнул звонко ругательство.

Соседи не обижают?—спросил шепотом молодой татарин.

Нет, ничего, бог миловал. Сами не знаем, как >мо unci,... Теперь как будто тише стало.

I'ai добрались до угла полуразрушенного Кремля,



где стояли безобразные развалины сгоревшего здания дворянского собрания, обогнули почерневшие от копоти стены, прошли разоренным садиком и, наконец, оказались перед тем самым флигелем, куда семья Кургановых поселилась перед приходом Пугачева.

Предупреди! — сказал молодой татарин.— Мы с Костей здесь подождем. Может, кто из посторонних еще там... Теперь никому доверять не приходится!

Слушаю, батюшка! А только какие же посторонние у нас теперь? Добрые люди своей тени и то боятся. Только доктор и бывают...

Арина ушла, но тотчас вернулась и нарочито громко позвала:

Ну, идите, идите, нехристи!

Несколько минут спустя Левшин и Петр Иванович Курганов сидели в маленькой светелке, беседуя с уцелевшими от казанской резни членами семьи Кургановых. С обеих сторон торопливо сыпались вопросы.

Светопреставление господне! — говорил угрюмо старый князь.— Ума не приложишь, как и случилось все. Фон Брандт, царствие небесное старику, до последнего оставался верен присяге. Когда солдаты с полковником Гореловым добрались до Казани и сообщили, что государыни нет в живых, все упали духом, а он, старик, словно даже помолодел. Помирать, говорит, так с честью! Сдачи не будет...

Все равно, устоять нельзя было,— тихо откликнулся Левшин.— Днем раньше, днем позже...

Ну, это еще бабушка надвое сказала! Не везло, вот что!. Например, покойный Иванцов Михаил Михалыч чуть не ухлопал Емельку.

Если бы и убил, не помогло бы!

-^.Да почему? Он ведь заводчик! — стоял на своем Курганов. — Опять же, при вылазке последней... Ежели бы не проклятые рабочие канатного завода, которые не только на сторону мятежников перешли, но еще и своим в тыл ударили... Нет, ты, Костя, подумай: Опонь- ко-то чуть не сдержал свое слово. Ведь как бешеный

Пил! Он да полковник Горелов, да Соколов, племянник фон Брандта по жене, не только прорвались сквозь mi пню пугачевских укреплений, но и до самой Емель- киной ставки дорвались. Горелов собственноручно

этого, Курча, зарубил. Опонько Зацепе

снес, а самого Емельку в бок шашкой пыр-

рул Не свались Емелька под коня, быть бы ему на |нм свете.

Да что толку-то было бы?

- Ну, как же так, Костя? Что ты, в самом деле?! Говорю же — заводчик он, Емелька! С его смертью все риссыналось бы.

Я сам раньше так думал, князюшка. Сам так пум ал. Не хуже Опоньки мечтал добраться до Емельки да ему голову с плеч срубить. Может, в самом Мнчаче, когда он только появился, это и принесло Ли пользу. Но это время прошло. Мы с Михельсоном 1||ц, ' гн пять месяцев, по крайней мере, с десяток равных «Петров Федорычей» отправили на тот свет, Hi по толку? Одного повесишь или утопишь, а два и «родятся. Чернь сама из себя их выпирает. A Tempi так может быть и того.. Надо, может быть, побольше этих самозванных анпираторов явно л ось.

Опомнись! Что ты говоришь?! — замахал руками 1Т«рый князь.

Левшин и Петр Иванович переглянулись.

Так Иванцова убили злодеи? — тихо спросил Hi гр Иванович.

• Геройской смертью помер наш филозоф! — от- Ц|"" иулся старый князь.— Когда ворвались пугачев- н| I п Кремль, заперлись наши в доме фон Брандта.

I hi ре пушки туда перетащили. Больше суток от- •'1о.. шсь. Ну, потом многие духом упали: все рав- II" удержаться нельзя. Только даром кровь льется | пнюрились, выкинули белый флаг. А осталось че-

Н< двадцать: Ширинский-Шахматов Евгений, Го-

miiiuii, Шаховские, Лихачев-младший.. Все израненные. И Михаил Михалыч с ними. Выскочили с ружьями, и все полегли. Иванцова еще живым схвати- ли, так он, не будучи в силах драться, проклинал их: сгинете, кричит, как черви могильные, и жены ваши сгинут, и дети ваши, проклятие на всем вашем потомстве!

Кто-то из казанцев выслужиться перед Емелькой захотел, донес, что это наш Михал Михалыч с церкви святого Алексея чуть было ружейной пулей не уложил Емельку. Ну, Пугач потребовал Михал Михалыча к себе. Принесли его на носилках — он уже на ногах держаться не мог. Пугач посмотрел на него и говорит: «Ядовитый старичишка! Любимого моего царского коня убил...» А Михал Михайлыч, захлебываясь кровью от раны в грудь, ему в рожу. «Невинное животное за тебя, зверя, жизнью поплатилось. О том токмо и жалею, что не в тебя, злодея, пулю всадил!» Ну, Емелька засмеялся Эх ты, говорит, ученый, а дурак! Я, говорит, помазанник!, так меня, и пуля не берет...

А Михаил Михалыч возьми да и плюнь в него. В рожу.. Откуда и сил хватило. Кровью всю рожу злодею заплевал..

Тут набежали татарчуки, что при Пугаче в палачах ходят, и кривыми ножами старика на части...

Как же вы-то уцелели? — спросил Петр Иванович, поглаживая костлявую руку отца пальцами.

А я в военном лазарете без памяти лежал. Меня взрывом бомбы контузило, память отшибло на трос суток. Ну, а Емелька тех, кто в лазарете был, почти всех трогать запретил. Только графа Сиверса старого вытащили и дубинами голову ему раздробили. Дворовый какой-то злобствовал...

А вы, маменька?

Я в женском монастыре с Агашей спряталась. За монастырь жена Прокопия Голобородьки вступилась, она там когда-то в черничках жила. Ну, а Про- "копий Голобородько теперь у Пугача в важных персо-

них обретается. Его, говорят, староверы в патриархи падят. Или его, или Юшку...

Сколько погибло! — снова заговорил старый ii и I ib.— И как ужасно многие погибли. Вот, например, и > кто был посажен в погреба губернаторского дома, Пугачев велел пощадить, но не по доброте, конечно. Он inn считывал выпытать, где они свое добро спрятали. II'Г|к'ба глубокие, десять окошек было. Мятежники ион,ми, да и заколоти все, кроме двух. Заключенные

i i ми задыхаться, кричали-кричали, молили, просили но |духа, а потом смолкли. На третьи сутки из семисот и in иск только человек тридцать в живых осталось. Сйм Емелька испугался, когда трупы вытаскивать

| и чи... Женщины, дети, старики, молодежь... Словно крысы отравленные. Там и Лихачевской семьи пять чг допек погибло. Весь род пропал... Кроме Юрочки...

А наш приятель Шприхворт?

Немца чуть было в Кабан-озере не утопили Многих, ведь, утопили, как щенят. Да нашелся какой- ю щ поляков,— их теперь при Емельке до двух

ков, конфедераты, они-то, говорят, и стены крем-

лгмпспе взорвали.. Ну, поляки и выручили Шприх- иортл Дом его сгорел, имущество пропало. Музей > in ix) но натуральной истории был, так чернь нарочно истребила. Он, говорят, порчу на народ честной нниускает.

J la и относительно Михаила Михалыча. Ежели бы мугичевцы его не растерзали, все равно не уцелеть бы >м\ Кго же дворовые ходили да чернь подбивали,

расправиться со стариком. Заявили, что он,

ять, колдун. В доказательство носили к Ваське

'Ь'"-некому «замурованного черта»...

Что такое?

У нашего натур-филозофа блоха дохлая под ут-личительным стеклом была. Так они ее за излов- ilHiioro «колдуном-звездочетом» черта приняли. Тор- ичч I MCHHO в Волге утопили...

Дикари! А Агаша?

Спит_. Подожди, разбудим, Петя. Бог спас: поправляется. Только странная какая-то. Почти не говорит. Думу какую-то думает...

Ну, а теперь как живете?

Да так и живем. Слава богу, от присяги самозванцу уклониться удалось. Позабыли злодеи про нас. А скольких они в первые дни по взятии Казани перебили за отказ присягнуть! Ну, а уцелевшие всо переписаны. Таскают многих в бывшую губернаторскую канцелярию, в казенную палату, в магистрат: как принялись порядок свой устанавливать, оказалось, что грамотные люди нужны. Сначала грамотность чуть ли не за государственное преступление почитали, грамотных истребляли, а теперь уцелевших служить заставляют. Таскали и меня, да я отбоярился: глаза плохо видят. Ну, оставили в покое пока что. Добро наше, конечно, все дочиста разграблено. Случайно два сундука с вещами уцелели: Арина,—спасибо ей,— догадалась на огороде зарыть. Вот и живем теперь, выменивая вещи на съестные припасы.»

Денег нет? — осведомился Петр Иванович.

Где уж?! Какие теперь деньги!

Молодой князь вытащил из кармана вязаный кошель и сунул отцу:

Пятьдесят червонцев. На несколько месяцев хватит... Только смотрите, чтобы не пронюхали злодеи!

Откуда у тебя?—удивился старик.

Добываем! — усмехнулся Левшин в ответ.— Сами мятежники научили, как действовать нужно... Охотимся на крупного зверя. Шерстку внимаем...

Грабителей грабим,— промолвил Петр Ивано вич.—Думаю, греха большого нет. На той неделе выследили одного «князя Куракина» из бывших поваров чьих-то, так на нем одиннадцать фунтов одних перстней золотых нашли.

Ас ним что сделали? — полюбопытствовал князь.

То, что заслуживал. Больше никого грабить не будет...

-

Господи, господи, что творится! — вздохнула Нрисковья Николаевна.— Но вы-то, голубчики, какую жизнь ведете?

Волками стали, волчью жизнь ведем! — отозвал- | н Левшин.— Что поделаешь? Теперь такое время! Да мы спросите: откуда мы к вам теперь попали?

А откуда?

Три недели назад в Москве были.

В Москве?!— ахнула старая княгиня.—Где Емелька- иитихрист сидит?

В Москве же и узнали, что вы уцелели и за- * Грили в Казани. Ну, порешили заглянуть сюда.

Господи, господи! И не страшно?

Левшин засмеялся.

Ну, ежели нашему брату страха бояться, так лучше и не жить. Или идти да присягать Емельке на мерность...

Здесь долго останетесь?

Дня два-три, не больше. На татарской слободке

Ь дружков приют имеем... А потом — в путь-дорогу, in Иван Иванович ждет... Мы ведь с поручениями Ml кого.

Это кто ж такой?

Михельсон! — четко выговорил Левшин.

Да разве он жив? — удивился старый князь.— Л у пас тут, в Казани, его давно уж похоронили.-

[ ~ Не только жив, но и орудует против «анпирато- ри" И будь у нас таких людей, как он, побольше, Им дожила бы Россия до такого позора — видеть во I jut hi государства шайку каторжников... Ну, да ниче- | посмотрим, что из всей этой затеи еще выйдет. mi п.ке и в Москве не очень-то удобно сидится, ни |ся в Кремле, как медведь в берлогу забрался, И и I Кремля никуда высунуться не смеет без огромно- |1i конвоя.

Да как его, злодея, Москва терпит? Что же nui слсние смотрит? Москва — сердце России. И, вдруг...

Левшин нахмурился.

Москва — большая Федора, да дура. Баба какая-то разгульная. Ведь ежели бы после гибели имис ратрицы Москва не ополоумела, разве бы добрался Емелька до трона императорского? Одного гарнизона московского было предостаточно, чтобы мятежником в пух и прах разнести. Двадцать пять тысяч человек было! И не каких-нибудь провинциальных захудалых полков, а настоящих боевых, первых после гвардии! Дворянского ополчения, почитай, пять тысяч человек. Купеческие дружины, мещанские, от духовенства... В общем до сорока тысяч было...

Такая сила, и вдруг.»

Сила-то сила, да ее зараза погубила. Не в сражениях рать полегла, а сама расползлась. Как в Кост роме, как в Курске, как в Киеве..

Да почему же, почему, Костя? Что же это такое?

Подумав, Левшин глухо ответил:

Будучи еще в Шляхетском корпусе, видел я однажды опыт один любопытный. Один из помощников Ломоносова показывал в устроенной тогда Шуваловым мозаичной мастерской. Плавят стекло, а потом сбрасывают его каплями в воду. Так оно там в воде и застывает капелькой, словно маленькая грушка с острым, как иголочка, хвостиком. Ну, ничего, держится. А вот стоит этот самый чуть заметный, в ниточку вытянувшийся кончик обломать, и вся эта стеклянная груша мгновенно рассыпается прахом.

Так, выходит, и с нашим государством: держится оно, покуда стерженек тонюсенький цел — государь. А стоит ему обломиться — и все разваливается.

Но ведь и раньше бывали замешательства при смене одного государя другим. Однако же...

Замешательства бывали. Развала не было, ибо была, так сказать, преемственность власти. Умер Петр Великий—сейчас же возрождается законная власть » лице Екатерины Первой. Свергнут малолетний Иоанн Антонович — а на престоле сидит дщерь Петрова, Ели

•диета. Убит Орловым в Ропше Петр Третий — но на престоле уже сидит его вдова Екатерина Алексеевна. Имение сердца государственного не прекращается ни ни единый миг. Работа государственной машины не прерывается. И все население знает, кому оно повину- е I с I и почему обязано повиноваться, перед кем ему придется ответ держать.

А ведь тут, когда погибла государыня, все оборвалось! Нет императрицы, которой присягали. Нет заушного наследника престола. Есть какое-то Временное правительство, неведомо по какому праву образовав- I ш< < сл. Почему я должен повиноваться ставшему во H i но этого правительства князю Алексею Меньшико- и v Разве он—царь?

Тогда возник вопрос: не избрать ли немедленно Кого нибудь на престол. Выплыли Рюриковичи: Бело- гсщ.ские-Белозерские, Долгоруковы, Трубецкие. I ]У | .оюдого кандидата—своя партия. Каждая партия Готова другую в ложке воды утопить. Идет свара. II in о не повинуется Временному правительству, ни- ни, не исполняет указов Сената. Население все больше и оо;и,ше приходит в смущение. Дела останавливают- • ii, It армии шатание. Сенат без конца совещается, 11 ннторы препираются, когда надо принимать молниеносные решения. А тем временем подосланные Емель- io.ii смутьяны колобродят, мутят народ. Зовут солдат и офицеров переходить на сторону «анпиратора».

II нот сложилось такое положение. С одной стороны М|>еменное правительство—нечто безличное, а с дру- hiO стороны «анпиратор»—лицо, персона. А толпа, I"'и 1акова: ей нужно за кого-нибудь уцепиться. Ей ну к но определенное единое лицо. Ну, и пошло все I' о иолзаться...

И Орле проявился какой-то «цесаревич Георгий», •удто бы сын от тайного брака покойного Иоанна юиовича с дочерью коменданта Шлиссельбургской

К

репости. Шустрый парнишка из военных писарьков. ii'ii тмутив местный гарнизон, привлек на свою сто-



Книга третья. Глава 1

ПУГАЧЕВ-ПОБЕДИТЕЛЬ


рону мужиков, обещая им уничтожение крепостного права. В Туле нашелся какой-то «пророк Израиль», вероятно, свихнувшийся человек, начетчик Библии и галлюцинат. Тот прямо объявил себя царем. Сманил рабочих и мещан. В Батурине вынырнул «цесаревич Алексей Кириллович» — мнимый сын от тайного брака Елизаветы с Разумовским. А в Полтаве отыскался праправнук Богдана Хмельницкого, казак Ханенко, а в Петрозаводске появилась вторая «княжна Тарака нова». Даже в южной армии стали выплывать самозванцы, мутившие солдат и натравливавшие их на офицеров, особенно на высший командный состав. Им удалось поднять настоящее возмущение в лагере. Кучка мятежников ворвалась в палатку генералиссимуса Румянцева, когда там шло совещание. Сам Румянцев был ранен. Григория Александровича Потемкина мя тежники схватили и поволокли из их палатки, чтобы повесить. Если бы не оставшиеся верными Суворову фанагорийцы, Потемкин и Румянцев погибли бы. Во всяком случае в самом лагере произошло великое смятение, полк шел против полка. Артиллерия была вынуждена стрелять по взбунтовавшимся картечью. Мятеж удалось подавить, но какой ценой?! Были наворочены горы человеческих трупов. В сражении погибло множество верных долгу людей. Армия получила страшный удар, сразу обессиливший ее. Мятеж ники разбежались. Многие ушли к туркам, другие нестройными толпами, грабя мирное население, пошли в Россию. Гнаться за ними не было возможности, потому что при первых же вестях о мятеже Мустафа паша бросил на наш лагерь своих янычар и башибузуков. Его удалось отбить, но удержаться не было возможности: нашей обессиленной армии грозила опасность оказаться в таком положении, в каком около полувека тому назад оказалась армия Петра] Великого на Пруте. Пришлось отступать, отступать, | покидая на произвол судьбы все то, что было завоева- J но долгой и кровопролитной войной...

Но ведь армия-то уцелела! Почему она не дей- е шуст? Почему не идет на Москву? Что думает Суворов?

Ежели почитать за армию тысяч тридцать человек, обладающих ружьями и пушками, но почти не имеющих ни пуль, ни снарядов, ни пороху, ни перевя- ниных средств, то армия уцелела. Но эта армия находится в иностранном государстве, у господаря М'.лдаво-Валахии. Господарь согласился принять ос- | а пси армии, но чинить ей всяческие притеснения. Лж трийцы заняли Бухарест стотысячной армией под предлогом охраны столицы княжеств от турок, на самом же деле, чтобы не допустить туда наших. Венгерская конница сторожит наших, готовясь при нервом удобном случае наброситься на них.

Уходили бы ДОМОЙ™

Суворов рвется в Россию. Он боится, что при мши.нейшем промедлении похода армия совершенно ни ыют от болезней и от побегов измученных солдат. I" австрийцы загораживают дорогу. Придется проби- ийГЬСЯ..

- Суворов пробьется!

Но ведь в Малороссии восстание. Там появился ним гетмана Полуботка, поднял подкупом запорож- Н1Ч1 Возродилась старая гайдаматчина. На необозри- мим пространстве от Днестра и до Северного Донца снуют шайки гайдамаков, грабящих мирное население. I' I спи нашей армии и удастся вырваться из полупле- |Ц| ю ей придется прокладывать себе дорогу до М.м юны штыками...

Пугачев, завладев старой столицей, стянул туда и « мою ораву. Мятеж, как огненный вихрь, и сейчас рн п> швает по русской земле. Везде и всюду колодни- ии ч-иободились, и бредут толпами к столице: их

ш ит Хлопуша. Из них он устраивает новую «ан-

нир.1 юрскую гвардию». В Кремле стоит этот «каторж-

гарнизон», в котором насчитывается теперь уже

цп десяти тысяч отпетых душегубов. Но это только


286

287



«головка», только самые отчаянные головорезы. А кро ме них в Москве имеются и другие каторжные полки.

А население?

Что может сделать толпа безоружных люде» против отлично вооруженных душегубов? Кто может, тот бежит. Остальные трепещут и повинуются, злобст вуют, зубами скрежещут, но бессильны сделать что- либо. На первых порах было море разливанное, пир на весь мир, покуда не сожрали запасы. Теперь, с наступ лением зимы, с каждым днем положение делается всо хуже да хуже. Крестьяне, раньше охотно привозившие в Москву муку, сало, всякую живность, чтобы получить в обмен награбленные у горожан вещи, теперь боятся даже приближаться к Москве: пугачевская ненасытная орда их грабит. Из-за недостатка в при пасах приходится посылать по деревням целые отряды, но толку от этого мало: крестьяне хоронят свое добро в земле. Да ежели такому отряду и удается путем грабежа раздобыть кое-что, только самая ни чтожная часть добытого довозится до Москвы, потому что потребляется самими этими отрядами. Ближайшие окрестности Москвы уже опустошены. В поисках припасов пугачевцам приходится посылать отряды все дальше и дальше.

Чем же это все кончится, Костя? — спросил с тревогой в голосе Иван Александрович.

Один бог только знает! Хорошим для Пугачева кончиться не может. Не с чужих слов, а по личным наблюдениям говорю: тот самый простой народ, который дал возможность Пугачеву добраться до престола, уже открыто злобствует против него и всей его шайки. И чем дальше, тем это злобствование будет все сильнее. На Дону уже в полном разгаре казачье восстание против «анпиратора». Так сказать, второй мятеж. Емелька посадил казакам на шею своего став ленника, Хмару, в Великие атаманы. Едва добравшись до Дона, Хмара и весь его отряд были заманены казаками в ловушку и зарезаны, как бараны. Теперь



юнцы созвали свой собственный Великий войсковой | руг. Этот круг избрал нового Великого атамана и

войсковых старшин, поголовно из зажиточных

icuiukob. Голытьбе это не понравилось, началась кропимая склока, избрали своего атамана. Теперь атаманы ноюют друг с другом, станицы и хутора пылают, а |гм временем из Трапезунда морем пришла турецкая фиотилия. Турки почти не встретили сопротивления, t шладели крепостью Святого Димитрия Ростовского и шн адили там крепкий гарнизон Это— конец всему донскому казачеству.

А в Петербурге что делается?

- Петербург шатается, но еще держится. Там гицит пока что Временное правительство. На его | 'ни гье, старые гвардейские полки — Измайловский, III» <>браженский — почти целиком сохранились. Но И' трбург находится в опасности с двух и даже ■ трех сторон. Из Швеции доходят тревожные вести. Ill in ды спешно собирают армию. Ежели теперь, прини- Miiii но внимание затруднительность морских операми« но зимнему времени, нападения и не будет, то | песне такое нападение сделается почти неотвратимым Фридрих прусский уже двинул своих померанцах гренадеров к границам Курляндии. А с юга — пугачевцы-

Ежели бы великий государь Петр Алексеевич нота л из гроба да посмотрел, что мы, недостойные потомки, сделали из создания его рук, из великой империи!..

Да, не порадовался бы!—ответил глухим голо- СОМ Левшин.

Вышла из своей светелки княжна Агата. Она была п и та, как полотно,— ни кровинки в лице, худа и еле hi р I длась на ногах. Казалась она скорее выходцем из мш илы, чем живым человеком. Вся ее жизнь сосредо- ю шлась в красивых черных глазах.

289

Агата слабо улыбнулась при виде наряженных но I нареки брата и Левшина, поняла, для чего это



Н' Ни ячеи победительделается, и не задала ни единого вопроса. Сидела, молча слушая разговор, и только время от времени движение резко выделявшихся на белом лице черных бровей строгого рисунка выдавало ее волнение.

А я_. на том свете... побывала, да вот не принял меня господь! — сказала шепотом Агата.— Пощадил всевышний мою жизнь. Нужно, чтобы я жила. Назначил мне бог высокую цель... И даст мне для выполнения сей цели потребные силы и мужество...

Князь Иван Александрович ласково махнул рукой на дочь:

Поправляйся, ласточка! Чего там думать о каких-то высоких целях?! И то чудо, что уцелела! Ведь Вильгельм Федорович уже и надежду помочь тебе потерял. Почти всю неделю у нас лекарств для тебя не было..

А может, это и к лучшему! — вмешался молодой Курганов.— Нет, право же! Шприхворт заморил Агату кровопусканиями. А оставил он ее в покое—сама с болезнью справилась...

Разговор перешел к планам и намерениям молодых людей. Левшин вкратце пояснил, что пробыв несколько дней в Казани, они отправятся к партизанским отрядам Михельсона, бродящим по предгорьям Урала. Посоветовал семье Кургановых продолжать пока что отсиживаться в Казани: все равно при нынешних условиях почти нечего рассчитывать добраться до Петербурга, а в Москву и подавно не следует стремиться.

Была такая думка,— признался старый князь,— перебраться за границу, но на это большие деньги нужны...

Очень многие-такие ушли за рубеж! — сказал Левшин.— Бегство и сейчас идет. Уходят в Швецию, Данию, Польшу, Австрию. Но бегство сопряжено с неимоверными трудностями, так как чернь всюду бушует. Надо терпеть: авось господь сменит свой гнев на милость. Не может же русская земля долго жить

| той корявой жизнью! Брат на брата восстал. Такого ильного душегубства, поди, и в дни Смутного времени не было. Народ уже теперь местами голодает.

А что поделывает Юрочка Лихачев? — спросила Прасковья Николаевна.

Ваш племянничек — молодец! — отозвался одобри и лыю Левшин.— Теперь у него собственный парти- |ц некий отряд, человек уже до ста. «Гусары смерти» на п.тается. Немного театрально, должно быть из ка- II о о иибудь французской книжки вычитал... Он больший любитель чтения. Ну, ничего. Это не мешает ему Пыгь лихим партизаном.

А эта._ как ее Ксюшка, что ли? — спросил старый князь.

Ваша Ксюшка безотлучно при Лихачеве пребывает! Разбой-девка! Одета по-мужски, вооружена до iv<юн. Рубиться выучилась. Стреляет лихо. На коне— и иг подумаешь, что женского пола... В схватках зверь пи рем делается. А главное, для разведки очень уж иппезна. Она да Петька-казачок. Переоденутся оба, ОКИ крестьянской девкой, он — парнишкой в лапот- t и х да в сермяге, и все, что нужно, выведают. Без них •Ирид Лихачева много потерял бы.

Такие люди теперь вот как дороги. Ведь партизан- м но без удержу разрастается. На одном Урале уже и'и до пятидесяти отдельных отрядов под общим дством Михельсона, который держится возле


У нас тут одно время ходил слух, будто где-то

| м чужих землях императрица Екатерина Алексеевна

.мнилась!—вымолвил князь Курганов.— Будто бы

частливой случайности удалось ей спастись при

I лении «Славянки» «Агамемноном», ее подобра-

ми па свою лайбу чухонцы, не зная, с кем имеют дело, К и дпетавили в Або. Оттуда перебралась она в Гданьск

'i i ii ли...



• Слух верен: появилась такая особа в Гданьске. ■ II > I корее всего самозванка, может быть, даже помешанная. Лицом на покойную государыню не похожа совсем. Смуглая, черноглазая, черноволосая. Агенты прусского короля, было, уцепились за нее: хитер Фридрих, на одном луке две тетивы держит. Не выгорит с Емелькой, так, может, мнимая Екатерина пригодится- Однако, не повезло: у самозванки любовник был, беглый гренадер какой-то, так он ее из ревности прирезал там же в Гданьске!..

А еще поговаривают, где-то цесаревич Павел Петрович появился...

Левшин и молодой Курганов переглянулись.

Ну, будет об этом! — сказал, поднимаясь, Левшин.— Хотелось бы побыть с вами, да нельзя. Дел у нас с Петром Иванычем немало. Перед уходом из Казани заглянем еще. А теперь позвольте пожелать доброго здравия.

Они простились и вышли...

ГЛАВА ВТОРАЯ

О

тпраздновав в московском Кремлевском дворце первый день Рождества, «анпиратор» со свитой и многочисленным конвоем выехал из своей | голицы рано утром 26 декабря на медвежью охоту и Раздольное в ста двадцати верстах от Москвы. I im было огромное имение графа Алексея Петровича Шереметьева, отобранное теперь в казну. Вышло это гощ ршенно неожиданно для всего «двора» и особенно для двух главнейших приближенных Пугачева: I делавшегося после взятия Казани «генерал-анше- фом» бывшего поручика Минеева и ставшего импера- горским канцлером князя Мышкина-Мышецкого. За Несколько дней до святок главный управляющий Пыишими имениями Шереметьева вологжанин Чугу- нои. родственник Голобородько, страстный охотник, I пучайно заполевал близ Раздольного редкую в мос- коиской окруте дичину, могучего сохатого и немедленно же воспользовался этим случаем, чтобы на- номнить о себе «его царскому величеству», привезя Пугачеву «в презент» замороженную тушу оленя, икобы от имени крестьянского населения Раздольного и других отписанных в казну земель Шереметь-

на Занимавшие в новом правительстве высокие

Юшка и Прокошка Голобородьки, которые

уги пенно покровительствовали Чугунову, облегчили иму доступ к «анпиратору». Шустрый вологжанин, нрноывший с двумя дюжими сыновьями, белокурыми и с "чубоглазыми статными парнями, кроме оленя, Пип челом «его царскому величеству» старинным

• ьрлпым жбаном времен Михаила Федоровича, полным венгерского сладкого вина из погребов Шереметьева, двумя позолоченными кубками и роскошной медвежьей шкурой, удивившей Пугачева своей величиной.

Великий и преславный государь! — льстивым голосом говорил Чугунов, низко кланяясь и показывая на медвежью шкуру.— Не обессудь на нашей бедности! Чем богаты, тем, значитца, и рады! Для согревания твоих царских ножек, коли вздумается твоему величеству в саночках по снежку прокатиться...

Матерый был зверюга!—удивился Пугачев, косясь на медвежью шкуру.— Мне таких, признаться, и видывать не приходилось...

Чуть было не обмолвился, что, мол, «у нас на Дону ведьмедев не водится», да вовремя прикусил язык.

Матерый, матерый был Михайло Иваныч! — зачастил обрадованный приемом Чугунов.— Одначе, попадают и побольше его. Вот, примером, наши же лесничие по первому снежку обошли берлогу, что раньше не примечали: залегла в ней большущая медведица, матка, а с ней двое малышей, первогодков да пестунчик препорядочный...

Убили? — полюбопытствовал «анпиратор», поглаживая корявой рукой длинную пушистую шерсть медвежьей полости.

Не! Как можно?! — возразил Чугунов.— Только, значит, обнаружили. Ну, мне доложили. Порядок соблюдают. При графе самому докладать было велено. Он, граф-то, медвежатник. Сам любил медведей на рогатину поднимать. Ну, а как теперь именьице стало царское, то, значитца, и которая животная в ем — тоже царская стала. Так оно и выходит, что ты, батюшка великий осударь, всему хозяин. Ну, и докладаю я тебе, а уж ты сам порешишь, как быть: прикажешь поднять—подымем, охотников-то у нас немало, а пожелаешь сам потешиться, так тому и быть. А мы твои верные слуги...

Тусклый взор Пугачева заблестел.

— Давно не охотили на медведя,— вымолвил он iciiBO.— Поди, и позабыл, как брать-то ихнего брата.- Да вспомнить? Ай побаловать свою душеньку?

А что же? Зачем дело-то стало? — поддакнул ' I у гунов. — Лихо оборудуем. Мигни только, великий государь!

А ты как думаешь, твое превосходительство?— обратился Пугачев к присутствовавшему при приеме даров старому князю Мышкину-Мышецкому.

А что мне думать? — сухо ответил тот.— Дел-то, конечно, не оберешься. Вот, я опять с важным до- к ладом..

А ну их к ляду, твои доклады! — рассердился Пугачев.— Что это, право? Дыхнуть вы мне не даете, господа министры! Лезете, как мухи на мед. Ни днем, ни ночью покоя не даете. Вас ублаготворять, так и гнать не пришлось бы. Что я, двужильный что ли али каторжный какой? Гульнуть хотда — нельзя: законы гам какие-то обдумывай. Поохотиться в кои-то веки pa I потянуло — «делов много», нельзя! Проехать куда к I пашей Москвы постылой вздумалось—никак нель- |д посланника там какого-то, черта лысого, приймать кадоть.

Мышкин, пожав плечами, еще более сухо ответил: Воля вашего величества. Мне что? Могу и подо- | дать с докладом.

Да о чем доклад-то? — угрюмо осведомился Пугачев.— Поди, опять о полячишках?

По польскому вопросу.. Получивши вчера новую

с кого короля дипломатическую декларацию-.

Ох, и допекли же меня полячишки! Ох да и скручу же я этих панов в бараний рог! — вспылил Им ачев.— То есть, так расчешу... Житья из-за них нет, Ч" | лятых! Лопнет, ой, лопнет мое терпение!

Мышкин-Мышецкий чуть приметно улыбнулся кон- оо ами губ. Не замечая его насмешливой улыбки, аш усивший удила Пугачев уже почти кричал:

Отписывай крулику ихнему сам, присходитель- ство. Моим именем. Да навороти, чтобы панам под душку подкатило. Подопри-ка им бока! Пожестче! Остерегайтесь, мол, раздражать его анпираторское величество, а то как бы он вашу Польшу, словно матерую медведицу, на рогатину не посадил. Не уйметесь, так, мол, ждите гостей в Варшаве да в Кракове. Иди-иди, князь! Пиши! Мое слово твердо! И слухать ничего больше не хочу. Надоело!

Да дело-то разобрать бы надо!

Дело не медведь, в лес не убежит. Вот съезжу в Раздольное, разомнусь малость, освежусь, а когда вернусь, то и разберусь. Слово мое твердо: поеду брать шереметьевскую медведицу. А ежели что, то опосля подниму на рогатину и варшавскую. Поди, не тяжель- ше будет. Иди, иди, князь! Не серди ты меня, ради Исуса!

Мышкин-Мышецкий, видя, что на «анпиратора» нашел его «стих» и сговориться с ним все равно нет возможности, молча поклонился и отошел в сторону.

Ну, а ты, наш енаралиссимус? — обратился Пугачев строптивым голосом к безносому Хлопуше, который по привычке прикрывал обезображенное лицо платком.— Неужто и ты в меня вцепишься да будешь отговаривать от медвежьей охоты?

Хлопуша, подумав, хриплым и гнусавым голосом ответил:

Нет, по мне, осударь, как тебе захочется. Потянуло погулять, вольным воздушком подышать,— ну-к что ж? Справимся и без тебя... Да ить ненадолго укатишь-то?

Дня на три.

Невелико время. Да и не так уж далеко. Случись что, мигом оповестим. На кульерских.

Тень тревоги и подозрения легла на одутловатое лицо «анпиратора». Искоса посмотрев на Хлопушу, он деланно небрежным голосом спросил:

А сам-то ты тут, в Москве, что ли, останешься?

— А это уж как ты, осударь, прикажешь,—спокойно ответил Хлопуша.— Мое дело такое: прикажешь щось сидеть — посижу, посторожу Москву, прика- жсшь тебя сопровождать—поеду с тобой. Команду | дам какому подручному. Обойдется столица и без нас и-пыса три-четыре. Мы ей хвост-то во как прищемили Никнуть не смеет, не то что-.

Морщины на лбу Пугачева разгладились. Взор про- снетлел.

Люблю тебя, друже,— вымолвил он, поглажи- мия жидкую тронутую сединой бороду.— Верный ты мне слуга, граф Панин. Могу на тебя положить- • я! Не выдашь. Ну, поедем! Погуляем вместях-то. 'la к мели мы оба тут. Чтой-то, право? Словно в остроге каком сидим, никуда нос не показываем. Надоело мне!

Хлопуша предостерегающе крякнул. Пугачев недо- 1НЧП.НО поморщился, вздохнул, потом уже нарочито иижным голосом обратился к Чугунову:

Угодил ты нам, добрый человек. Ну, и, значит, тин' наше царское благоволение и все такое. А в на- Ч'чду проси, чего хочешь. Хочешь, твоих сынов в нашу царскую гвардию ахвицерами сразу запишем? Ребята- ю ладные. Стараться будут — в енаралы выйдут. O'mhiho просто!

Покорно благодарим, ваше величество!—зале- Ппил Чугунов.— Честь-то какая, ах ты, господи! Ооормотов таких да в гвардию, да в енаралы? Только, ицнп величество, дозволь бить челом с просьбишкой: to пели казнить, вели миловать. Записать-то обормотов в гвардию — отчего нет? А только оченно бы ютилось, чтобы они пока что при мне, при отце "' шпались. Дело-то у меня по управлению труд- щи 1!ез подручных никак не обойтись. Народ-то рас- н VI | и лея, все волком смотрят да куски рвут. А на

положиться можно по нонешним временам?

I'"'и,ко на кровных. Я и то вокруг себя родственники да свойственников собираю отовсюду. Надежнее как-то. Все свои люди. Авось не выдадут, случись что. А сыны мои оченно уж ловко с мужичьем управляются...

Пугачев махнул рукой.

Ладно. А ты, граф, запиши-ка их! Пущай им чины идут. Голобородьки-то мне—самые верные слуги. Еще когда я, скрываясь от моих врагов, в простом виде скитался, они мне большие услуги оказывали. Надоть и их отблагодарить. А Чугуновы— сродственники ихние. Я все помню.

Осчастливь, великий осударь, словом своим милостивым!— обрадовался благополучному исходу дела старик-вологжанин,— Скажи, когда пожаловать в Раздольное соизволишь? Как-никак надо нам и приготовиться для приему!

На второй день Рожества располагаю ехать! — подумав, заявил «анпиратор».—Сколько верст, гришь, будет?

Сто двадцать. Восемьдесят по трахту, о потом проселками около сорока. Да мы всюду подставы выставим: графские кони — чистые львы. На всю Россию завод известен. Еще при Петре Первом заведен. Арабских жеребцов тогда царь подарил деду нынешнего графа... Ежели утром соизволишь выехать да на каждых, скажем, двенадцати аль пятнадцати верстах перепрягать, то к вечеру и в Раздольное поспеешь. Оченно просто. А утром, скажем, можно и на охоту выйти. А потом того — отдохнуть, погулять. Праздничек устроим, как полагается, по-христиански. Прикажешь, красных девушек, лебедушек-молодушек соберем: пущай песни играют да хороводы перед твоим светлым оком царским водят.

Пугачев откликнулся:

А которые поглаже, ну, те пущай постель мне погреют да пятки почешут, байками сон сладкий нагонят! Хо-хо! Ну, и шельма же ты, Чугун старый! Ладно, ладно! Вижу твое старанье. Ну, целуй руку и п» да! Так жди нас с енаралитетом в гости вечером на агорой день. Беспременно пожалуем. Проветриться.- А то, на поди: въелись мне тут со своими делами

н исчонки. Дыхнуть не дают..

♦ * *

Выехать на медвежью охоту в Раздольное предполагалось на рассвете 26 декабря. Но весь первый день I'u.i дества прошел в праздничном пировании, в кото- |шм приняли участие все приближенные «анпиратора», | к вечеру пир перешел в дикую попойку. Старый I ил и. Мышкин-Мышецкий, единственный из людей ■ иропейского образования при «анпираторском дворе», Пользуясь тем обстоятельством, что разгулявшиеся |чм in «анпиратора» предались буйному веселью и пери-тали обращать на него, канцлера, внимание, сту- пп иался и ушел в отведенный ему и его «иностранной коллегии» флигель старого дворца постройки графа Растрелли.

Пугачев, уже много выпивший, но еще крепко державшийся на ногах и зоркий, увидел маневр старика и крикнул ему вслед:

Улепетываешь в свою берлогу, старый хорек? V лсиетывай, улепетывай! Какой из тебя питух?! Ха-ха!

И соседней комнате, где на роскошных обитых гмлселой штофной тканью диванах уже спали немо ль ко побежденных хмельком гостей, Мышкин-Мы- шецкий наткнулся на Хлопушу, перешептывавшегося п чем-то с одним из бесчисленных представителей племени Голобородько. При приближении канцлера

сейчас же смолкли.

Уходишь, князь? — спросил Хлопуша.— Неужто ршю гать собираешься? На первый день праздничка- |"' Не по-христиански чтой-то...

Ну, да и здесь мало христианского,—сухо отве- ||| | князь, играя седыми бровями.— Поди, во всем дворце, кроме тебя да лакеев-арапов, ни одного трезвого человека не найти.

Ай грех? — подмигнул Хлопуша, прикрывая лицо рукавичкой. — Народ на радостях веселится...

Ну, радоваться как будто бы и нечего, ежели по совести сказать,— чуть слышно вымолвил Мышкин- Мышецкий.— Сам знаешь, как дела идут..

Взор Хлопуши заблестел злорадно.

А ты, барин, чего ожидал-то? Ай думал, что при такой томаше да все как по-писанному пойдет?

На большую гладкость не рассчитывал, но и такого повального безобразия, признаться, не ожидал.

Ай поджилки трястись начинают? — лукаво поблескивая серыми глазами, спрашивал Хлопуша.— Кишка в тебя, вижу, тонка! Одно слово—барская кишка,

Н6ЖНЯЯ.И

Встал, потянулся, зевнул, перекрестил рот и уже иным, сухим и деловитым тоном сказал:

Коли не побрезгуешь, сам пройду я к тебе. Надоело тут чего-то. И впрямь, мало хорошего. Нализались да нажрались, как свиньи, нашего пресветлого величества верные слуги. На радостях, что дорвались.. Поди, к утру которые и окочурятся с перепою. Сволота! А мне с тобой, присходительство, тоже погуторить хотелось бы. Прямо говорю: любить тебя не люблю, ты — барская косточка. Но за ум твой оченно уважаю. Голова, а не тыква у тебя на плечах сидит. Одного не пойму: почто спутался с нами, с варнаками каторжными? Ну, да это твое дело. Меня это не касаемо. Ты свою линию гни, я свою гнуть буду. Делить нам нечего.

Ну, и тебе на безголовье жаловаться не приходится,— серьезно вымолвил князь.— Тоже прямо скажу: и я любить тебя, конечно, не могу, уж больно ты лют, Малюте Скуратову не уступишь...

Хлопуша хрипло засмеялся.

Сибирской тайги выученик, князюшка! Ну, да и от родителей и прародителей унаследовал. Мой батюшка

покойный раньше, чем на плаху попал, поди, человек н<> ста своими руками на тот свет спровадил, так Польше в шутку._ Ай, мне от него отставать?

Но в голове у тебя не глина.—продолжал Мышкин- Мышецкий.— Буть ты пообразованнее, многое с тобой тогда можно было бы наладить... Один ты, кажись, и можешь на... на него влиять.

Оглянувшись и убедившись, что подслушивать не- н "му, Хлопуша шепотком сказал:

Чуточку побаивается. Да не очень уж! Раньше Польше слухался. Бывало, побрыкается-побрыкается, ча и сдается. А как взяли Москву, возгордился. Поди, и впрямь вообразил себя заправским царем. Про бога больно часто поминать стал. Друзья, мол, приятели. Он, бог, мол, на небе, а я, его избранник — на земле. В помазанниках ходить полюбил. А кто и чем его мазал-то? Разве что хорунжий да сотник, скажем, благословенным кулаком да по окаянному рылу смазывал...

Потише ты! — предостерег князь.

Ничего. Ты не доносчик, а энти...

И он пренебрежительно махнул рукой в сторону.

Рвань коричневая... И откуда этой сволоты столько набралось, скажи ты пожалуйста?! Эх, дура Пыла царица покойная. Известно, немка белотелая. Жалостливая тоже. Лучше, мол, девять виновных помиловать, чем одного невинного наказать. Не знала, ПаПа, какой мы народ. По нашему характеру лучше десяти невинным головы оттяпать, чем одного виновник» выпустить. Он один-то таких делов наделает.. Г нашим братом добром много не наделаешь. Наш народушко такой, дуй его и в хвост, и в гриву без отдыха, оглядываться не давай, так он, как битюг, пе ни будет, а распустил вожжи — так он и оглобли Поломает...

Пойдем, поговорим! — согласился канцлер.— Де- | и in и новые пришли. Новости всякие, веселого толь-

Кп мало..

301


Ничего, все утрясется,— засмеялся Хлопуша.— Полтораста лет назад, говорят, тоже была завируха.- А ничего, утряслось.

Когда они проходили через следующую комнату, какой-то пьяный в атласном камзоле, с трудом удерживаясь на ногах, загородил им дорогу.

Сиятельному графу Никите свет Иванычу! — пропел он, раскланиваясь.—Сорок одно с кисточкой Гул-ляем! Одно слово — проси, душа, чего хошь. Гуляй, Матрешка, на все медные...

Князь брезгливо посторонился. Хлопуша схватил пьяного за руку, дернул так, что тот повернулся к нему спиной, ткнул его кулаком в шею и коленом ниже спины, и пьяный, пролетев несколько шагов по залитому водкой паркету, растянулся в ближайшем углу.

Мразь треклятая! — проворчал Хлопуша.— Наползло их к нам, как клопов.

В коридоре они наткнулись на дикое зрелище: двое пожилых пьяных людей в шитых золотом генеральских мундирах тискали не менее их пьяную молодку в роскошном гродетуровом платье с пышными фижмами. Она притворно отбивалась от них, хихикая, и твердила:

Бесстыдники какие, право! И чтой-то вы со мною, бедной сиротой, делаете? И как только вам не совестно, право?

Она разомлела, по круглому, грубо набеленному и нарумяненному лицу катился пот, оставляя полосы на щеках, черные брови странно топорщились, а из груди вырывалось хриплое дыхание, прерывавшееся смешком.

Всего полгода назад она была мамкой, служила в семье какой-то магистратского чиновника. Когда пугачевцы пришли в Москву, она нажаловалась на своих господ, и те были перебиты озверевшей чернью. А бывшая мамка, меняя любовников чуть не каждый день, в конце концов оказалась законной супругой■иного из новых государственных сановников, капри- юм судьбы из мелких приказных ставшего вдруг n i l ной шишкой. Эта чета тоже пожаловала на кдественское пиршество в кремлевский дворец. ( упруг круглолицей Дашки, дорвавшись до вина, через час уже лыка не вязал и теперь спал под полом, обнявшись с другим упившимся «сановни- | ом» из бывших барских кучеров, а супруга, встре- гиншая на пиру старых знакомых—Гришку-«фале- гура» и Митьку-цирюльника, ставших генералами,— p.i (игралась, как вырвавшаяся на свободу кошка и марте.

Не балуйся, робятки!—обратился к возившимся

пцим шепотом рассердившийся Хлопуша.

Гришка-кфалетур», запустивший руку за пазуху г моей дамы, нагло ухмыляясь, отозвался:

А ты что за указчик? Тебе какое дело?

Да вы, черти, где? Что это вам, сеновал, что ли? — пню понижая голос, вымолвил Хлопуша.

Митька-цирюльник напыжился, собираясь отве- гмть, но не успел. Железный кулак Хлопуши треснул ••in н зубы, и он свалился, как сноп. Еще немного, и другой удар свалил и Гришку. Ошалевшая дама шум денно и вместе расслабленно вымолвила:

Вот так штука! Как же это? Ни за что, ни про и" и вдруг... По сусалам... Хи-хи-хи... Может вы, •< щ'Длсры, и меня побьете?

Хлопуша вместо ответа приблизил свое изуро- донцнное лицо к лицу женщины. Сквозь румяна про- 14 у пила смертельная бледность, а красивые черти глаза налились страхом. В горле что-то забулькало.

Сука. Удавить бы тебя! — прошипел Хлопуша.

Оставь Ну ее!—вступился Мышкин-Мышецкий— | mm руки марать об такую мразь? Не надо было

• ю дрянь во дворец впускать. А раз впустили...

г

1иметив вытянувшегося у дверей рослого придвор- Noi и лакея, Хлопуша кивнул ему:

Эй ты, холоп! Позови там еще кого. Да поздоровее!

Что прикажете, васияство? — еще более вытянулся лакей, поедая глазами всемогущего генералиссимуса.

Этих... троицу., от моего имени... Пересчитать ребра и выкинуть. Чтобы и духу не было!

Слушаю, васияство!

На каменном лице лакея отразилась живейшая радость. На его зов вывернулись другие дюжие лакеи. Замелькали увесистые кулаки. Послышался рев пострадавшей «придворной дамы», потом все смолкло. Избитых гостей выволокли, дотащили до высокого крыльца и с него сбросили прямо в снег. Злорадно гогоча, лакеи кричали кучерам стоявших перед крыльцом раззолоченных карет.

Подходи, ребята, с фонарями! Разбирай, чье такое добро. Развози по домам!

Тем временем князь Мышкин-Мышецкий и успевший уже успокоиться Хлопуша, пройдя длинными коридорами, где на каждом шагу встречались вооруженные караулы по большей части из наряженных казаками варнаков, добрались до апартаментов, отведенных в распоряжение канцлера.

Входи, гостем будешь,— сказал князь, вводя Хлопушу в свой деловой кабинет, скупо освещенный восковыми свечами.— Чем угощать-то тебя прикажешь?

Какое там еще угощение? — отмахнулся Хлопуша.— Водки у тебя, поди, не найдешь, а вина ваши барские мне в глотку не лезут. Кислоту в брюхе разводить!

Я ночью, чтобы спать не хотелось, кофей пью._

Кофей? Пробовал. Ну его! Сбитень куда способнее. Да не надо ничего. Давай беседу поведем. Новости, говоришь, получены?

Канцлер взял с массивного письменного стола, заваленного бумагами, географическую карту и развернул ее перед Хлопушей.

Вот, полюбуйся! — вымолвил он.— Тебе это будет полезно. Мои чертежники только вчера закончили. Хотел поднести к празднику., его величеству. Презент праздничный... Да раздумал: он эти дни ни разу I резвым не был еще. Обрадовался праздникам, что ли... А с пьяным и толковать охоты мало...

На карте была изображена Россия до сибирской границы. В самой середине, вокруг Москвы, оставалось светлое пятно. Все остальное пространство оказывалось более или менее густо затушеванным, причем и разных местах тушевка была различных цветов.

Хлопуша с любопытством и в то же время с недоверием глядел на карту.

- Тебе в военной коллегии с картами уже прихо- д и лось иметь дело? Научился разбирать?

Муть потупившись, Хлопуша ответил:

Начинаю мараковать...

Ну, вот, смотри. Тут изображена вся Россия, мне она была год, что ли, назад Вот и границы. Видишь? В эту сторону— чуть не до Варшавы. А тут, на юг,—до двух морей. Клочок только оставался: Крым. А тут, правее, до кавказских гор почти. И все 1И.1Г10—одно целое. Может, еще не очень ладно скроенное, да, казалось, крепко сшитое. И был на всем про- | гранстве один закон. Да. А вот пришли мы с тобой «а с нашим Петром Федоровичем и., и начало все расползаться. Вот тут, чуть выше Твери, петербург- • | мс генералы да сенаторы держатся, и наших туда пока что не очень-то пускают. А тут до самого, почитай, Смоленска, поляки. В самих едва душа держится, а тоже рю храбрились. Заняли своими войсками не только I мои, но и исконные русские земли. А ежели у нас так mi'"Ю будет идти, как оно эти полгода идет, то, чего доброго, пожалуют и сюда, в Москву.

Пусть сунутся! — сердито прохрипел Хлопуша.

А ты не грози. Лучше и впрямь подумай, как их •и гретить, а то по последним донесениям из Смолен- ' и а, они, кажись, как только потеплеет, в гости к нам пожалуют. А вот тут,— рука канцлера легла на область Киева, Чернигова, Полтавы и Харькова,— тут сидит сейчас наш верный друг и союзник, сотворенный нами Великий гетман украинский, вельможный пан Полуботок. И вопреки договору, в соблюдении которого он крест целовал и на евангелии клялся, помаленьку да потихоньку выпирает он наши российские гарнизоны и заменяет их своими сердюками да гайдамаками. Помогают ему в этом пока что его цесарское величество император Иосиф да тот же круль Станислав.

А вот тут,— ладонь Мышкина-Мышецкого легла на область Войска Донского,— тут другой наш верный друг и союзник сидит, атаман всевеликого Войска Донского Игнат Бугай. Но только вместо того, чтобы согласно уговору прислать нам на помощь свои конные полки, кликнул он клич ко всем донским казакам, а те взбулгачились да стали из наших гарнизонов утекать.

Ну, положим, не все уходят! Многие и к нам приходят. И с Днепра, и с Дона, и с того же Яика...

Верное твое слово: одни приходят, другие уходят. Десять ушло, девять пришло. Пришли да пограбили, да набили торбы и уходят. Растаскивают русское добро. Да и твои варнаки то же самое делают: покуда можно кого грабить, держатся А кто набил мошну,— туда же, на Дон. И вздумали мы требовать, чтобы их нам выдавали, а Игнат Бугай нам в ответ, здравствуй белый царь на Москве, а мы, казаки, на тихом Дону. А с Дона выдачи испокон веков не было и впредь не будет...

Дурит Игнашка. Вот весною намнем казачиш- кам бока, так они опамятуются!

Канцлер засмеялся.

Видел, только что видел, как ты бока наминаешь да по зубам хлещешь. Ловок. Но ведь пинал ты да колотил пьяную мразь. Холопов, которые привыкли битыми быть. А с голыми кулаками на Дон не поле- кинь... Ежели полезешь, то как бы самому ребра не погладили. Но этого мало, друг ты мой. Вот посмотри: гут тебе Азов-город, а тут — Таганрог, его царь Петр- иол ка основал. А теперь тут опять турецкий паша i улсйман сидит. Казачишки хорохорились да друг пружку мяли, а турки из Трапезунда приперли да нсмзначай наши крепости и захватили. А третьего дня и гафета пришла: нагрянул Сулейман с десятью тыся- чами янычар на старую нашу фортецию Святого Дмитрия, сиречь город Ростов-на-Дону. А тамошний | арнизон и так еле держался: казаки четыре месяца город в осаде держали да половину сожгли. Вот как Сулейман подошел, то гарнизон и выкинул белый флаг, сдался на капитуляцию... А теперь, надо пола- га п., тот же самый Сулейман и дальше, вверх по Дону Пойдет, И придется нашему верному другу и союзнику Игнату Бугаю отбояриваться. А пушек мало, а пороху и гого меньше: всегда от Москвы получали, а Москва- Т" сейчас и сама на бобах сидит...

Ну, положим,—отозвался самоуверенно Хлопуша,— мы тоже не все время пьянствуем да с девками ва- ллгмся. Поди, на Ижевских да на Боткинских заводах заказанные нами пушки давно готовы. До тысячи будет. Антилерия у нас хоть куда...

До весеннего сплава вряд ли можешь полущи. свою «антилерию»,— сухо заметил канцлер,— и кроме того, и работа там идет вяло. Бывшие кре- iiori ные-рабочие, получив волю, на три четверти разлетались.

А мы в те заводы арештованных дворянов на- I Мали!

Правильно, не только мужиков, но и баб, и детей. 11 голько какие же это рабочие?! Мрут, как мухи, а дела ц< делают. Слабосильны, непривычны, да и голодом вы

И» морите...

Жалеть их, дворянов, что ли прикажешь?— Насупился Хлопуша.

Князь пожал плечами.

Приказывать я тебе не могу и не берусь. Мое дело щекотливое, да и другим я занят. А ежели и говорю, то к слову пришлось: толку из вашей политики не вижу. Ума не вижу. Злобы — много и глупости еще больше, а на этих двух конях далеко не уедешь...

—Вот дай время, после праздников возьму я да и махну на Урал. Места-то родные, знакомые, почитай, и сейчас там дружков сколько найдется. Я там живо все вверх тормашками поставлю...

Князь засмеялся.

Да там и так уже все «вверх тормашками» стоит. Сам, чай, знаешь, что из старых демидовских заводов и половина не работает. Твои же «дружки» мастеров да опытных управляющих перебили, в истопники загнали или выгнали на все четыре стороны, а посадили на их места сволоту свою. Сволота же работать не умеет и жадна очень: тащит, что под руку ей подвернется. А рабочие, на радостях, что волю получили, все заводы разграбили. В Берг-коллегии стон стоит: не могут заводы работать!

Поеду — все налажу! Сейчас же после Крещенья и махну.

А не боишься? — многозначительно осведомился князь.

А чего мне бояться? — несколько неуверенно переспросил Хлопуша.— Не ты ли меня сковырнуть собираешься?

Глупостей не говори! — резко ответил Мыш- кин.— Голова у тебя на плечах есть, ну, так и должен знать, что я тебе не враг, а скорее союзник. Да ведь у тебя недругов немало. Младший Зацепа, к примеру, считает, что ты нарочно подвел его братана под Казанью.

Собью рога! Бычок бодливый, да силы в ем мало.

Опять же Минеев... Ты поперек дороги!

Хлопуша сжал кулаки и прогундосил:

Ростом не вышел. Не я ему поперек дороги, а он мне становится. Голова вскружилась у Минеева. Сидеть бы ему всю жизнь в поручиках, кабы к нам не перебежал под Казанью. А теперь, вишь, мало ему омть енарал-аншефом, так он в фельдмаршалы мостится. Тоже, подумаешь, Румянцев какой! Как бы по цорожке Кармицкого не пошел.

Смотри: за спиной у Минеева Чубаровы стоят. А сам-то в Чубаровых души не чает. Выручали они его, когда он в казанских острогах сидел...

Больше из-за Маринки ихней. Бабник он. Набил дедке брюхо, вишь, лестно в отцах ходить... Ну, да мы и па Чубаровскую свору управу найдем...

Заступаться не буду!—сухо вымолвил канцлер. — Справляйтесь сами, а у меня и так хлопот полон р" | Вот посмотрим, чем-то вы своему воинству христолюбивому платить будете. Жалованье большое пообе- имли, а денег в казне маловато: разворовали казну!

После Крещенья в скорости обоз придет из Ека- н ринбурга с монетного двора: рублевиками два миллиона да новыми червонцами полтора. Обоз-то поди уж;е вышел.

Мышкин-Мышецкий искоса посмотрел на лежавшую перед Хлопушей карту. Нагнулся, стал измерим. расстояние между двумя пунктами. Подумав, им мол вил:

Авось и довезут! Посмотрим...

Справимся, со всеми справимся!—словно успо- tui и пая самого себя, ответил Хлопуша.— Силы-то у мне не занимать. Мужик— дурак, всем миром за Пи I юшку Петра Федорыча... Допустили мы его к земле, ну и уцепился и ногтями, и зубами.

Да будет ли из этого толк? Вон бывшие бар- • кие земли так и остались не засеянными озимым. Да и на своих, крестьянских землях прошлую осень что-

не очень-то работали. Праздновали да делились, друг на друга из-за лужков да рощиц головы прола- ммиали.

Вывернемся!—сказал Хлопуша, поднимаясь.— г, говорю, утрясется. Самое трудное сделано...

Ой ли?—усомнился князь.—Я раньше и сам так думал: лишь бы немку с престола сковырнуть, а там, мол, все, как по маслу, пойдет...

А теперь что думаешь? — спросил Хлопуша, направляясь к выходу.

А теперь так думаю: развалить державу не так уж трудно оказалось, а вот новое наладить—ой, как трудно оказывается. Пустили мы с тобой по дремучему лесу огонь, думали, траву выжжет, а лес не тронет. Ад, оказывается, и лес загорелся да так-то полыхает.

Прощай, присходительство! Пойду водки добывать,— сказал Хлопуша, уже стоя в дверях.— Нагнал ты на меня тоску, признаться...

Прощай! — ответил Мышкин-Мышецкий.— Смотри не запей. Будет уж и того, что сам наш богоданный да помазанный неделями не высыхает..

Дверь за ушедшим Хлопушей закрылась.

Снова Мышкин-Мышецкий нагнулся над географической картой и принялся ее внимательно рассматривать.

Эх...

Нетерпеливо свернул карту и швырнул ее в угол. Подошел к окну, распахнул занавески, посмотрел.

Сквозь запотевшие стекла смутно виднелись ярко освещенные окна главного здания дворца. Там еще продолжалось пиршество. На дворе двигались причудливые тени: слуги увозили по домам выбиравшихся из дворца то по одиночке, то шумными ватагами пьяных гостей «пресветлого царского величества»—Емельяна Ивановича Пугачева, капризной волей судьбы ставшего «анпиратором».

Пируй, пируй, мерзавец! — злобно вымолвил Мыш- кин.— Долго ли тебе, смерд, пировать-то придется?!

В это время в пиршественном зале догорала буйная попойка. Хор военных трубачей, добрая половина которых еле держалась на ногах, нестройно играл старые казачьи и разбойничьи песни. В одном углу разошедшиеся сановники и сановницы «анпира- гора» плясали русскую, не заботясь о том, что играет хор, в другом — шел ожесточенный и совершенно |'осмысленный спор и мелькали кулаки, но до дра- | и дело не доходило. На помосте, куда допускались Т'им.ко высокопоставленные персоны, на большом, обитом алым бархатом диване с позолоченными in кками сидели пьяный «анпиратор» и его новая фаворитка Марина Чубарова, семнадцатилетняя ниш ноте лая голубоглазая казанская красавица из ' I ароверческой семьи, стыдливо прикрывавшая свой "(ичображенный беременностью стан персидской шалью.

— Ндравится?—в сотый раз спрашивал Марину Пугачев.— Здорово запузыривают наши енаралы?

Ндравится.. А только не ездил бы ты, осударь, к Чугуновым!

Вона! — засмеялся ленивым смехом «анпира- гор».— Неужто не ндравится, что я еду?

Не ндравится! Ой, не ндравится! — капризно твердила Марина.—Очень, подумаешь, нужно тебе ведь- медев стрелять там каких-то?! Еще задерет тебя ведмедь, ч«чч> доброго. А я тогда как буду?

Меня задерет? Анпиратора-то? — возразил Пугачев.— Да я его... Хо-хо-хо_.

С девкой какою гулящей, гляди, сведут тебя та мотка,— продолжала хныкать Марина.—Они, Голо- Породькинские, дошлые!

Хо-хо! А ты не ревнуй! Сказал — женюсь, ну и • "нюсь! Чего тебе ищо? А потом и коронацию для Тебя, дурехи, сварганим. Мне-то уж не надо: и я так коронованный. Одно слово, божий помазанник... Только для тебя и стараюсь. Митрополита из Киева ни пишем. Напишу Полуботку, он и доставит. Оченно просто.. А потом мы растрясем того Полуботка с его силами. Зазнался, собачий сын. С цесарцами снюхался Да и Бугаю рога обломать придется. Тоже, воряга, фордыбачит.- А потом пойдем Варшаву-шаршаву уре- юнивать.



Язык «анпиратора» заплетался все больше и больше. Внезапно Пугачев поднялся и закричал пронзительным голосом:

Гей, слуги мои верные! Енералы да адмиралы храбрые. Казаки мои лихие!

Остановился. Засмеялся. Забыл, что хотел сказать, подумал-подумал и крикнул:

А гоните-ка вы всю эту сволоту по шеям! Будет, надоело! Спать пора! Спать, спать...

Повернулся к продолжавшей сидеть на диване Марине и, с трудом удерживаясь на ногах, потянул ее к себе:

Пойдем... спать. А завтра—айда, други!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Н

овый любимец «анпиратора» «генерал-аншеф» Минеев, бывший провинциальный армейский поручик, преждевременно облысевший и уже порядком отяжелевший и обрюзгший человек лет тридцати, г квадратными плечами, короткой, воловьей шеей, плоским, словно вырубленным топором из ноздреватого камня лицом и выпученными, как у рака, глазами, до взятия Пугачевым Казани занимал весьма скромно! место среди пугачевцев и старался держаться к гони, по-видимому, не очень веря в успех. Но уже о тогда в стане пугачевцев он был на виду, как один и I первых настоящих и образованных офицеров, перешедших на службу к «анпиратору». После того, как по поносу Минеева был зверски казнен офицер, попавший вместе с ним в плен к пугачевцам и лишь притворно примкнувший к ним в надежде на возможность побега, который имел неосторожность доверить Минееву свой план, Пугачев поручил Минееву коман- донание составленным из попавших в плен или пере- Пг.кавших к Пугачеву молодых солдат пехотным полном. В Казани, когда шли кровавые расчеты победите мей со сдавшимися защитниками несчастного горо- дп, ведомый на казнь с другими офицерами восьмидесятилетний отставной полковник Портнягин, проходя мимо спокойно глядевшего Минеева, своего дальнего Р" (с гвенника, вырвался из рук конвоиров, старческими руками вцепился в шею изменника и раньше, чем Конвоиры успели его оттащить, плюнул в глаза ему, | рима:

Подлец! Анафема! Анафема!

Минеев потерял голову. Нападение старика ошеломило его, и он испугался, так как цепкие пальцы Портнягина чуть не раздавили ему горловой хрящ. Но едва конвоиры оттащили Портнягина и сбили его с ног, Минеев пришел в неистовство. С хриплым ревом он бросился на упавшего старика и заколол его свой шпагой, потом кинулся на других пленных офицеров, одного убил, нескольких ранил.

Пугачев видел все происшедшее и хохотал до упаду, поощряя расправлявшегося с беззащитными жертвами предателя криком: «Так их, так их, барчат!» С тех пор он приблизил Минеева к своей персоне. При движении от Казани на Москву Минеев, уже получивший от «анпиратора» чин генерала, командовал целой армией и перещеголял даже Хлопушу жестоки ми расправами с попадавшими в руки пугачевцев дворянами и офицерами. Казалось, в их крови он хотел смыть нанесенную ему стариком Портнягиным личную обиду. При взятии Москвы он проявил распорядительность тем, что позаботился вовремя занять кремлевские дворцы, присутственные места и многие богатые дома частных владельцев сильно вооруженными и дисциплинированными отрядами из старых сол дат. Когда пьяная чернь бросилась грабить Кремль, Минеев не постеснялся встретить ее картечью. Он перебил несколько сот человек, многих утопил в Москве-реке, захватил и повесил вожаков, навел панику на остальных и восстановил порядок. Подоспевший Пугачев одобрил эти действия своего нового генерал и и тут же назначил Минеева комендантом Кремля. В этой должности Минеев оказался в ложном положении: с одной стороны, она делала его почти неза висимым, а с другой — он должен был подчинять ся властному и сварливому Хлопуше, получившему чин фельдмаршала. Свою службу Минеев нес с вер ностью и усердием злого цепного пса, и с этой сторо нып ридраться к нему было трудно, при том, что и сам «анпиратор» все больше и больше привязывался

I нему. Многие попытки Хлопуши оттереть Минеева, услав его, например, куда-нибудь в провинцию, или подорвать в Пугачеве веру в преданность Минеева, I ис бывшего дворянина и барина, встречали, против и кидания, упорное сопротивление со стороны «анпиратора». Когда Хлопуша наговаривал на нового любим- иа, Пугачев хмурился и отвечал:

Экой завидущий ты какой, Хлопка! Чего ты илобствуешь, скажи пожалуйста? Чего не поделили? Из дворянов он! — хрипел и гундосил Хлопуша.— дворянов и руку тянет. Вот стал набирать для пехоты офицерье старое!

Jto соответствовало истине: Минеев теперь уже не лютовал так, как раньше, а напротив, старался приманить на службу «анпиратору» настоящих офицеров, и но ему до известной степени удавалось. Принятых { на службу офицеров Минеев держал в ежовых рука- мццах и при малейшем подозрении разделывался с ними безжалостно. Когда заходил разговор по этому Поводу среди приближенных Пугачева, Минеев говорил прямо:

Без регулярного войска вы и трех недель не ■ Продержитесь, ежели с кем драться по-настоящему f придется. Да и чернь в повиновении долго не пробудет.

Юшка и Прокопий Голобородьки упорно высказы- | ютись против регулярного войска, заявляя, что каза- I Чес гво всегда умело обходиться без него. Но Минеев I тмсрдил свое:

Вздор все это. Где нет постоянного войска, там J «иг>о приходится устраивать дело как у запорож- I пси, у которых все воины, либо постоянно терпеть о* более сильных соседей. Без войска России не жить. ИI деревенских обормотов быстро хороших солдат 1ис сделаешь. Покуда ты рекрута обломаешь, выучи ни. его хоть в строю держаться да на часах не (Пить, год уходит. На всякие «народные ополчения» рассчитывать не приходится. В военном деле без науки не обойтись, не на кулаках теперь дерутся.



А раз нельзя обойтись без постоянного войска, то нужны и хорошие офицеры, которых у нас нет. Нечего и разговаривать..

А постоянное войско возьмет да и пойдет против народа!—стояли на своем старообрядцы.— Из офице- рей опять господа благородные народятся!

Да «господа благородные» уже народились. И без офицеров всех не перечтешь. Те же урядники да есаулы, атаманы да всякие нынешние воеводы из бывших крепостных да беглых солдат, приказных да варнаков, да начетчиков, да кулаков деревенских!

Ты бы полегче! — предостерег Минеева Юшка Голобородько.— А то по-твоему выходит так: для того мы и кашу заварили, чтобы старых бар спихнуть, а самим народу на шею сесть.

Нет, ты так говорить не моги! Мы народушке волю дали, мы ему землю дали!

Дать-то дали, и он, народ, уцепился. А что он из этой воли да взятой земли сделает, это еще посмотреть надо. Вон мужичишки-то, волю получив, никаких податей платить государю не хотят, а из-за земли смертный бой идет повсюду. Деревня на деревню, село на село идет с дубинами да с топорами. Леса везде валят. А что дальше будет, о том некому и подумать..

А ты бы, баринок, видно опять хрестьян в крепостные обратил?

Не во мне сила... Мое дело солдатское. А вот посмотрим, как дело обернется. Я государю верный слуга, об его выгоде и забочусь. Остальное меня не касается А ежели вижу, что не так идет, то по долгу совести и присяги прямо и говорю. Пускай государь своим светлый умом разберет, да как чему быть и постановить.

Правильно говоришь! — вмешался Пугачев.—Дело- то такое выходит.. Вон и старый колдун, Мышкин- Мышецкий, тоже говорит: идучи на Москву, думали, что самое главное—Катьке шею свернуть да власть

| лГф.ять, остальное, мол, приложится. А стала держава наша — и видим мы, значится, что со многим неуправ- кл пыходит. Не так выходит, как гадали да решали._ А что насчет войска постоянного, то Минеев прав: без войска пропасть можно.

- Нет, ты, величество, погоди! — перебил Проко- иий Голобородько.— А с каким войском мы царицыны войска расколошматили?

Да кто их расколошматил-то? — засмеялся Пугачев.— Ежели правду сказать, то било нас солдатье, | до только попадало. Дуло нас и в хвост, и в гриву, и говеем бы нас скоро прикончило, да как потопла Катька, само рассыпалось. Не из-за чего стало де- Р I аться. А державе без войска не быть. Все развалит- щ... Оченно просто. А бояться ахвицерей нашему величеству неча: в руках будем держать, так они, окромя пользы нашему государеву делу, никакой вреды принести не могут.

Хлопуша в этом споре сторонился и явно колебал- сл. С одной стороны, и он сознавал, что без постоянной армии, хорошо обученной, имеющей дельных и опытных офицеров, никак не обойтись, и на дикую, пьяную, буйную, кровожадную и трусливую ораву, которая называлась «храбрым войском его царского величества». смотрел с нескрываемым презрением. Ценил он только собственную «гвардию», почти сплошь состо- иищую из острожников и сибирских варнаков, верховным главой которых был он сам, бывший острожник и варнак. А с другой стороны, он откровенно побаивался той регулярной армии, над созданием которой мочился Минеев, потому что чуял в ней враждебную "ссрожникам и варнакам силу. Главное, в нем говорила ненависть дикаря к человеку, который обладал многими знаниями, совершенно дикарю-каторжнику недоступными. Эти немудрые знания провинциального армейского офицера казались Хлопуше чем-то ннизким к колдовству. И Хлопуша, отказывавшийся верить в бога, совершенно искренно верил в дьявола

и сдавал перед Минеевым, когда тот сумрачно говорил ему « Ну, тебе, друже, этого не понять! Тут наука нужна!»

Но еще больше терялся бывший атаман грабителей с большой дороги перед стариком, князем Мышкиным- Мышецким, который и впрямь казался ему колдуном. Однако князь держался так, что в нем Хлопуша соперника себе не видел, тогда как Минеев, с которым Пугачев сдружился словно назло Хлопуше, и впрямь грозил оттереть каторжного «фельдмаршала», а потом, быть может, и уничтожить его. Хлопуша вот уже несколько месяцев обдумывал, как бы избавиться от ставшего опасным соперника. Оба зорко следили друг за другом, боялись и подстерегали друг друга на каждом шагу, старались обзавестись сторонниками, на помощь которых могли бы надеяться. Перевес пока был явно на стороне Хлопуши, потому что его поддерживало все племя Голобородек, стоявшее во главе могущественного «пафнутьевского согласия», а Пугачев давным-давно бы погиб, если бы «пафнутьевцы» не поддерживали его и средствами, и людьми. Но Минеев после взятия Казани породнился с другой старообрядческой семьей, немногим менее могущественной, чем Голобородьки,— с Чубаровыми. А связь Пугачева с голубоглазой Мариной Чубаровой делала его в некотором роде родственником «анпиратора» и укрепляла его положение. Но это же усиливало опасения сторонников Голобородек и озлобление Хлопуши. За последнее время Минеев все чаще и чаще начинал сознавать, что вокруг него чьими-то руками неустанно плетется паутина, за каждым его движением следят незримые соглядатаи и на каждом шагу он рискует попасть в какую-нибудь хитро устроенную ловушку. Сам «ан- пиратор» иной раз полушутя-полусерьезно предостерегал его, говоря многозначительно:

— Берегись, Бориско! Многие до шеи тваво благородия, то бишь, присходительства добираются. Оченно хочется комуй-то там шею тебе, как курчонку свернуть!

Шея у меня не цыплячья: толстая! — отшучи- | | и I Минеев.— Авось не задавят.. Лишь бы ты, ни ударь, свою милость ко мне сохранил.

Я что? Я, брат, вижу твое старание. Я к тебе во кш милостив. Держись за меня, как вошь за кожух цг|> ки'гся, все такое, а я тебя не выдам. Ну, только надо прямо сказать, «они» и без меня сварганить могут. Чуть ты, скажем, зазевался, глянь, они тебя, |щгт божьего, и подставили под обушок. Остерегайся, гоморю..

Минеев отвечал, что он не из робких. Авось.. Но и чушс он сознавал, что опасность велика, и, действи- и о но, остерегался. Он добыл тонкую стальную кольчугу и носил ее тайком под платьем, не снимая с себя ми днем, ни ночью. Боялся быть отравленным, и ради ною принимал всяческие меры предосторожности. Нигде не показывался в одиночку, брал с собой дм>л. их телохранителей из бывших царицыных гвардейцев, в преданность которых верил. Почти перестал linn., совершенно резонно считая, что пьяному челове- | у куда легче попасть в какую-нибудь ловушку. В то, что владычество «анпиратора» над Россией окажется долговременным, он и сейчас не верил. Наедине с самим собой, перебирая в памяти все разыгравшиеся соОытия, он рассуждал так: «Поднялась чернь подлая, 1'н Iигралась вольница, взяла верх сволота всякая, in дота шалая. Ну, и донесла до трона царского к и 1ачишку лукавого да пьяного на своем хребте. Л только трон-то этот не из золота, а из грязи. Ii"г вот развалится. Да и сам «анпиратор»—куда он и правители годится? Волк степной, бешеный. Лу- мшства, хитрости звериной уйма, а ума настоящего Мету. Сам не знает, что делать надо. За свою шкуру

еную опасается. Да и его генералы да адмиралы из

пивших крепостных да казаков — таковы же Зверье ' гопное. И сейчас уже, только что добравшись до и л дети, друг дружке в горлянку зубами вцепляются, ('лучись что, сейчас голову потеряют и кто куда наутек. Только те до конца и останутся, кому, как Хлопуше, да его варнакам, да палачам добровольным, плахи не миновать и деваться некуда. Весь вопрос в том, сколько времени сия собачья свадьба продлится. Вот первое Смутное время, кажись, лет пятнадцать тянулось Может, и наш пир на весь мир растянется. Только едва ли. Надо полагать, в три, много в четыре года сгорит вся Россия дочиста, а тогда колесо обрат но повернет. И будет снова царь. Только не навозный царь, из грязи выползший, а настоящий, крепкий. И уляжется надолго смута, пойдет на дно вся поднятая пугачевцами муть, слизь вонючая.

Да и мой-то Емельян Иваныч сам не столь прочен: девки из него все соки вытянули, сивуха ему все нут!>о выжгла. Середка сгнила, оболочка только держится. Вон, раздувать его начало. Руки ходуном ходят, ноги трясутся. Только на коне и на человека похож — при вычка сказывается... А ежели хватит его кондрашка, тут такая томаша опять заварится, что разлюли малина1 Счастлив будет, кому ноги унести удастся

Может быть и даже наверное, будут тогда и новые «Петры Федорычи» выскакивать, как дождевые пузыри на лужах. Как это было после смерти От репьева Гришки. Но это товар гнилой. Будут друг дружку загрызать без толку. Первый всегда покруп нее бывает, последний — помельче. Не такие клы кастые.

Вот, значит, и надо к этому готовиться. Но как?»

Не нужно было обладать особой наблюдательностью, чтобы подметить общее явление: все сплошь новоявленные «анпираторские сановники» тоже держались такого же мнения о непрочности установив шегося порядка, не верили в возможность для Пугаче ва продержаться долго на царском троне, и каждый, как умел, «готовился» по-своему на случай возможной» падения «анпиратора». Люди поделовитее, позапаслп вее, попредприимчивее торопились поскорее набит, мошну и, едва представлялась первая удобная оказии, или улизнуть подальше. Утекали в Сибирь, где

i n ни ico спрятаться в непроходимых дебрях, убегали и Персию, в Турцию, в Польшу. Другие, боясь переби- ра 11 . I па чужбину, довольствовались тем, что хорони- |н награбленное у дворян и купцов добро в лесах, ' Читали драгоценные вещи на огородах и даже на | I чдбищах. Третьи торопились попользоваться жиз- 1и.ю, не задумываясь над будущим: пили без просыпу, 1>а шратничали, бесновались, самодурствовали — и гиб- III от собственной невоздержанности сотнями каждый день.

Сем Минеев, обладавший известным образованием, «II товился» по способу первых: набивал, как мог, свою мшпну и потихоньку скупал драгоценные камни, за- II in нал их в широкий замшевый пояс, который он Носил на себе, под кольчугой. Рассчитывал, если толь- ко удастся уцелеть, найти случай сбежать и сбежать именно в Пруссию, где ему пришлось побывать в кон- И' Семилетней войны под начальством Фермора и где жизнь, так хорошо налаженная, пришлась ему тог- да по душе. «Проберусь к немцам, куплю где-нибудь мызу, женюсь на немке,— они, немки, хорошие хозяйки да и жены неплохие, не то, что наши кувалды. 1аведу хозяйство, буду век доживать на покое!» — мечтал он.

321

Иногда в свободные от службы часы Минеев подходил к стенному зеркалу, долго рассматривал себя, что-то соображая, потом сокрушенно мотал головой и (юрмотал: «Эх, и наградил же меня господь такой рожей! Очень уж приметная, харя проклятая. Ну, |||)ови, конечно, вычернить можно, усы и бороду— юже, либо сбрить. Да намного ли изменишься? Глаза— к н к две пуговицы оловянные. Нос луковицей. Шея как v бугая- Однако духа терять не следует. Авось, бог даст, черт поможет, ты, Борька, еще и выкрутишься. Надо только не зевать, не пропустить время удобное. Л там — ноги в зубы, хвост по ветру — жарь во все юпатки. Лишь бы вырваться да успеть первые сто

I I Пугачев-победительверст проскочить, а там — ищи ветра в поле, крота под землей».

В устроенном 25 декабря в кремлевском дворце пиршестве Минеев принял участие наряду с другими «сановниками», но, пользуясь удобным предлогом необходимости проверять караулы, умело избежал опьянения. Ему приходилось несколько раз показываться в залах, где шла дикая попойка, но он упорно уклонялся от приятелей, лезших к нему с приглашением выпить, и за весь длинный зимний вечер выпил только несколько стаканов вина и то по требованию приставшего к нему с ножом к горлу «анпиратора». Когда пиршество кончилось, и Минеев получил возможность удалиться на отдых в свою квартиру, он был почти трезв. Потребовал от заведывавшего его несложным хозяйством старика-денщика кислой капусты и квасу, отшибает хмель. Потом выкурил две или три трубки, отпустил денщика спать, запер за ним двери, но сам не сразу улегся: сначала вдоволь налюбовался полученной сегодня от «анпиратора» бриллиантовой звездой да купленной за сущий грош у раскутившегося варнака старинной турецкой саблей с бирюзой и рубинами на эфесе и тщательно обследовал найденную одним из камер-лакеев золотую с эмалью и алмазным шифром покойной императрицы табакерку, за которую он, Минеев, дал лакею червонец и пообещал дать еще сто плетей, если тот проболтается о сделке. Мысленно оценил свои сегодняшние приобретения: никак не меньше, чем на тысячу рублей золотом.

Сообразил, кому из нахлынувших неведомо откуда в Москву скупщиков—жидов и армян продать табакерку и как, когда выковырять из звезды камни. Все это привело его в хорошее настроение, и он даже замурлыкал какую-то песенку. Но едва он лег и согрелся под теплым старинного тяжелого атласа одеялом на мягком пуховике двуспальной кровати, как откуда-то приползла злая тревога и принялась сосать сердце.

Он лежал, вытянувшись во весь рост на спине, |i инокив руки под голову и думал. Мерещилось дале- | д(!тство, прошедшее в маленьком родовом имении и . I in сонной Костромы, годы, проведенные в Шляхет- йИпм корпусе, выход на службу в армию, участие в ii" <>де на Пруссию. Вспоминались полковые товарищи н их судьба. Многие ли из них уцелели? Ой, немногие! i -iiiiB то страшная была, по всей России озверелая •н |niii, руководимая вырвавшейся из тюрем сволотой, ценилась за офицерами, как за волками, и избивала

а ммм зверским образом. Вон, в той же самой Казани |нн юрзали в храме Казанского Девичьего монастыря V г питого алтаря дряхлого стодесятилетнего генерал- майора Кудрявцева. «А я, вот, уцелел! Да не только

г hi им* го уцелел, но и в генерал-аншефы выскочил. г, еще и в фельдмаршалы продерусь! — мелькнули I чмодовольная мысль.—Опять же судьба оказалась 1«ц мно отменно благосклонной и в другом отношении: ii.ii мчи и десятки тысяч людей последнего достояния /нппились, а я в одном замшевом поясе самоцветных I. им ушков тысяч на тридцать, если не на сорок, гиснаю. Да и золотца припас: без малого пудик ни'» | ит. Не так уж трудно будет при побеге увезти г | "Пой. При побеге...»

Опять мысль закружилась вокруг того же невидимою стержня, засевшего занозой в голове Минеева ни' с первых дней пребывания в стане «анпиратора».

«Другие же бегут и ничего, удается! — думал он, — Неужто я у бога теленка украл? Не

у ин- других. Мозга и у меня шевелится™ Обдумать liiiii.Ku надо все получше. Вон, военная коллегия каж- ч" in цепь посылает на границу, к Смоленску, офицеров И чиновников по продовольственной части. Получают

С

кумонты и едут — «по казенной надобности». Можно и I и смастерить такие документы: штука не вели- М Кто их проверять будет? А то подослать верных

И. украсть у кого-нибудь либо отнять. Тут тебе

си ни лтничать да щепетильничать не приходится.

На коне не усидишь, так не токмо что с седла слетишь, а чего доброго, и на острый кол сядешь...»

И опять тоска змеей впилась в сердце пугачевского любимца. Из полумглы выплыл в волнах желтого с красниной тумана образ смертельного врага Минеева, страшного Хлопуши.

Закривлялась, заухмылялась проклятая безносая рожа. Стали подмигивать круглые, как у совы, глаза.

Бежать к полячишкам альбо к немцам собира- есся, присходительство?—загундосил варнак.

Холодный пот покрыл все тело Минеева. Заныли затекшие руки. Застучало в висках.

У, душегуб треклятый! — пробормотал он, сбрасывая с себя покрывало и приподнимаясь.— Мало ты, пес смердящий, человечины сожрал? До меня добираешься? Да я тебя!..

Страшный образ Хлопуши рассеялся в теплом воздухе. Минеев снова улегся и накрылся одеялом. Но теперь лежал на правом боку, и чтобы не поддаваться тревоге, принялся считать и пересчитывать в уме свои богатства и вспоминать, сколько каких камней и какой приблизительно цены уже зашито в замшевом поясе. Это отогнало тревожные мысли, принесло успокоение, а с успокоением и дрему. Уже в полусне подумал: «И как это Емелька ухитряется выдерживать столько времени безнаказанно? Как у него сердце не обратится в труху? Что за сила в нем такая?»

Он заснул, но спал чутким, сторожким сном солдата, привыкшего и во сне быть начеку. Чуть треснет лампадка, горящая в углу перед старинными образами, чуть зашуршит что-то за коврами, чуть задрожат маленькие стекла в оконной раме,— и тяжелые припухшие веки уже шевелятся тревожно и на плоском лице появляется выражение готового проснуться и вскочить на ноги человека.

Пробили башенные куранты близких ворот Кремля шесть раз, возвещая близость рассвета. Минеев вско- •mil, как встрепанный, и крикнул спавшему за дверью mi кожаном диване денщику:

Васька! Умываться! Сбитню давай!

Часа два спустя из Кремля вынесся и промчался, пересекая Москву из конца в конец, огромный «ан- ннраторский» поезд, состоявший из полусотни роскошны ч саней самых разнообразных форм, включая и н" колько громоздких карет на полозьях. Впереди им v рем летели отборные конники конвоя, наряженные iiа иисами, а сзади—сотня киргизских «батыров» с их

I (ем, князьком Рахимом Ибрагимовым, и сотня Пиннсир.

Предполагалось, что с «анпиратором» в одних санях, к |и *мо Минеева, поедет Юшка Голобородько. Но когда Hp копий привел Юшку, тот оказался пьяным до |«| ой степени, что в двух шагах от саней позеленел и чу и не свалился. Его одолевала тошнота.

- Оно ничего! Право слово, ничего! — засуетился Ир копий.— Вышел на воздушок из тепла, ну, его и му ги г. Ведь правда же, Юшенька, соколик? Ты сейчас

ем молодцом будешь!

Плевать, сволочь, будет!—сказал сердито «анпиратор».— Гоните его в шею, пса шелудивого!

Так я заместо его сам с тобой сяду, осударь,— предложил Прокопий, в планы которого не входило ot I«внять всю дорогу Пугачева с его новым любимцем.

Л от тебя перегаром воняет! Убирайся и ты! г одним Борькою поеду! — решил «анпиратор».

Иод Голобородьки стушевались и поместились в дру- ин санях.

Когда поезд тронулся, Пугачев злобно усмехнулся и мокнув головой, вымолвил:

Видел, Бориска? Они, начетчики, готовы сразу и и.1 тгорбок мне усесться. Сторожат, псы, как сол- нтп колодника острожного...

Минеев молчал.

Надоело это мне!—продолжал «анпиратор».— И наскучило! В кишки они мне въелись, езовиты.

Ходют за мной следком, как няни за малым робен- ком. Опекуны нашлись непрошенные. От жадности скоро утробы полопаются у всей ихней семейки. Рвут кус за куском. Третьеводни на ельтонскую соль откуп выцыганили у меня. На всю, значит, Волгу хозяевами заделаются, щуки зубастые. А теперя пристают,— отдай им и водку во всей Московской округе на откуп.

А ты, государь, не давай! — вяло вымолвил Минеев.— У казны твоей царской только и доходов верных, пока что с воли да с водки.

Тебе легко сказать — не давай! — омрачился Пугачев.— Посидел бы ты на моем анпираторском месте!

Упаси господи! — от души вырвалось у Минеева.

Понимаешь мою жисть?! — угрюмо засмеялся «анпиратор».— Не велика, брат ты мой, сладость в царях ходить. Я на день сто раз за башку хватаюсь: цела ли? А ежели цела, то крепко ли на плечах сидит? А ежели крепко сидит, то моя ли аль чужая?

Разгорячившись, он зачастил:

Что это, право? Какой такой порядок? Разе с помазанниками так поступать полагается, скажем, по священному Писанию? Разе с меня воля снята, что я без ихнего дозволу и шагу ступить не смею? Вон, Игнашка Бугаенок, стерва, какую пакость учиняет. Совсем Донщину от Москвы оторвал. А заговорил я, что, мол, это какое же такое дело выходит, да что, мол, казачишкам рога обломать пора, так они, Голо- бородьки, на дыбки: тебя, мол, кто, как не казаки, на родительский пристол отечества посадили? Ну, и дол- жон, значит, ты им всякое уважение. А что же я после того за царь такой да еще анпиратор и все такое, ежели какой-нибудь шелудивый Бугаенок мне всенародно в бороду наплевать может, а я его, собачьего выпорка, и пальцем тронуть не смей?

Опять с Полуботком — кто всему причина? Они же, Голобородьки. Мышкин-князь меня тогда же упреждал: нельзя, мол, на такое согласиться, чтобы отдать

II нуботку Украину еле не всю. Разрушится, мол, ш-ржава, а поляк морду вверх задерет. А они, Голобо- I " и-ки, в одну душу; Полуботок—человек верный. А < кели, мол, хохлов не ублаготворишь, Катькиным енаралам свободный ход из Туретчины до Москвы не гднвтся. Ну, ладно! Хохлов-то мы ублаготворили, ■ маралы у волошского господаря чуть не в остроге | именном сидят, ходу им, верно, нету. Да нам-то

^

тдость какая? Оттяпали от державы какую кусину! 11 поставили всюду свои заставы. Да не пропускают н нашу сторону с юга ни соли, ни рыбы. Везли армяне и I Кафы серы пятьсот бочонков для наших пороховых in йодов, а Полуботок, поганец, возьми да и забери всю |' hi серу. А мы из чего порох делать теперь будем? II" I пси тоже не дураки: ничего не пропущают. Через Гигу да через Питер тоже не получишь, там пока что | рн агоры да енаралы, да адмиралы Катьки покойной • иди г. А сволота, что ни день, орет: пойдем, мол, в Питер,

барам шеи свертывать, головы откручивать.

А юго, дура, в толк не возьмет, что на Питер-то тоже - гппыми кулаками не полезешь. Так ошпарят, что вся но ура с тела слезет..

<>х, и рассержусь же я на всех этих опекунов, да шептунов, да советников непрошенных! Ох, да и набе- pv п. ice я старого духа, настоящего, казацкого! Ох, да и примусь я из моих ворогов лучину щепать! По-ка- •мпкп Как следовает.. То есть, чтобы пух и перья во гороны летели...

Да что же ты, Борька, молчишь? Словно воды в рот нипрал, стервец. Анпиратор твой тебя своей дове- I" и мости жалует, а у тебя язык в какое-то место н I >шуло!

А ты не сердись на меня, государь,— поежив- 1н in I. отозвался наконец Минеев.— Я ведь не велика шишка. Ну, к твоей персоне царской близок, по

о милости ко мне, твоему слуге. За доверие —

ибо. А дела-то все без меня вершатся. Я совсем

|)«не. Вон, Хлопуша... то бишь сиятельный граф

Панин, и за то на меня злобствует, что ты меня комендантом кремлевским назначил. Кажись бы, что ему?

Граф Панин—тоже верный мне слуга. Ты его не замай!

Я его верности не порочу. Ему, как и мне, все равно деваться некуда... Я только к тому, что не имею совсем доступа в твой, государь, тайный царский совет.

Тот «царский совет» у меня вот где сидит!— показал Пугачев на свое горло.— Те же Глобородьки да свойственники их, Сорокины, да езовиты яицкие, душегубы, Подтелковы да еще Хлопуши дружки. Один Мышкин-князь не из ихней канпании Да и тот их слухает. Побаивается, чтобы они ему горла не перехватили. Очень просто! Они такие. Их на то взять. Окружили меня и вертят, как надо. Мы, мол, тебе венец царской вернули... Так ты, мол, чувствуй благодарность. Ах, езовиты, езовиты! А на кой мне прах и венец энтот, когда сам я в малолетках при Голобо- родьке ходить должон?! Вон порешил Маринку обза- конить, а Глобородьки — на дыбки: не след, мол, тебе на твоей же полюбовнице жениться! А я знаю, в чем дело: подкладывают под меня Софку альбо Устюшку. Чтобы голобородкинское семя крапивное в анпира- торы вылезло. Да не по-ихнему будет! Недаром Кар- мицкий покойный меня упреждал. Была мозга у парня, даром что всего-то в армейских сержантах побывал: смотри, говорит, величество! Голобородь- кинская помога тебе поперек горла потом станет да боком выйдет! Так оно и вышло. Верное его слово было. А самого его они, Голобородьки же, укокошили. Как взяли мы Татищеву фортецию, ну, тут я, конечно, на радостях загулял. Да и прозевал: покуда я веселился, они, волки, удавили мово верного дружка Кармицкого да, связамши ему ручки-ножки, и спихнули под лед. Вот хватился Мишки, где, говорю, Кармицкий? Что-то его не видать сегодня? А они, ироды, гогочут: пошел, мол, сержантишка поротый, к г моей матушке, вниз по Яику...

Но спине Минеева побежал холодок. Подумалось:

Оплошаю, так они с Хлопушей и меня к моей покойны! матушке отправят. Только не вниз по Яику, | оторый далеко, а вниз по Москве-реке...»

Да добро бы было, ежели бы хошь на них самих Вюложиться можно было, а то ведь они за меня цшляются, как черт за грешную душу, покуда все щрошо идет. А чуть сиверко повеет, они же первые начинают поглядывать, как бы мне руки скрутить да мной головой откупиться. Лукавые, черти степные, модлные болотные! Когда Голицын-князь нас под Та- гищевою раскатал да побежал я в Бердскую слободу, ни го похоже было, что все пропало,— тогда голобо- I и (ькинский шуринок Шигаев с другими захватили Mm с Хлопушей силком, связали, как баранов, и югсли Рейсдорну головой выдать. А тот, сказано, что рп ифыпа, так раздрыпа и есть!—не поверил. Обал- дел А тут набежали наши да и ослобонили и меня, и Хлопку. Вот они, голобородькинский род иудин, tun не! А Лыска, то есть Лысов, который меня чуть на lot свет не отправил, копьем заколоть хотел, как Пирона, и заколол бы, не будь на мне кольчуги it ильной — кто он был? Тоже из голобородькиных

родственников. Ну, ладно! Вот, бог меня тогда спас. Попался Лыска, рябой черт. Явное дело: подлежит (мерти, пес. На законного анпиратора руку, злодей, поднять посмел! А они, Голобородьки, и то, и се, да он, Мол с пьяных глаз, да он такой-сякой, сухой не Мй мной, да он себе заслужит. Одно слово — как еще Мыске награды не потребовали за то, что меня скрозь кю мое белое проткнуть хотел. Ну, только не вышло но ихнему: я того Лыску-таки удавил, пса...

А Харлову, маеоршу мою любимую, кто погубил? Ilnf.il им, вишь, помешала! Взъелись да взъелись, да ин ни день, то пуще. Бунтом грозить стали. А на я разе полагаться могу? Она, сволота, как дым от костра: куда ветер, туда она и стелется.. Ну и прикончили Харлову. А она мне, бедная, и по сейчас по ночам представляется... Эх, Борька, Борька! Вот что они со мной, с анпиратором своим, делают!

Пугачев обмяк и слезливо заморгал. Минеев молчал, думая свою угрюмую думу. Золоченые сани с тройкой огневых коней и кучером-истуканом неслись стрелой по малолюдным еще в утренний час улицам старой столицы московского царства.

Неожиданно Пугачев приподнялся и неистово заги- кал. Кучер дернулся телом, а потом, справившись с испугом, принялся хлестать коней кнутом. Колокольчики залились малиновым звоном. Прохожие робко жались к стенам домов и заборам и долго-долго смотрели вслед. Многие торопливо крестились.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

И

чего они, черти, величество по энтим погорелым местам таскают?! — завозившись, проворчал недовольно Пугачев.— Словно драж-

1 Полюбуйся, мол, белый царь, что с Москвою на

с» ногтях сделалось? А то, может, запугать хочут? Вот, мои, как попала столица в твои руки, так и почала 1'п in сливаться, таять, словно воск на огне!

Мииеев, думавший свою думу, лениво поглядел на В ищи дымившееся местами пожарище, где среди остат-

[ полуразрушенных огнем зданий копошились спа-

' шпине, а, может, и расхищавшие скарб черные гал- чищие кучки людей.

Маршрут князь Трубецкой составлял...

Ильюшка Творогов?

Он! Вместе с графом Паниным.

С Хлопкою? Та-ак! — протянул «анпиратор».

А составляли они маршрут еще третьего дня!— I продолжал Минеев сухо.— А тогда этот квартал целе- b'lHi i был. Горело-то вчера. Днем началось да, почиет всю ночь и полыхало. Вон местами и сейчас

урится!

Ты это к чему, Борька? — воззрился Пугачев.

К тому, что, значит, нельзя было предвидеть,

"| i:i маршрут составляли.

А ежели, уже составивши тот маршрут, взяли ни и нарочно и подпалили? Пущай, мол, полюбуется! Минеев пожал плечами. • Да какая цель-то в этом, государь?

А я почем знаю? Разе им в душу влезешь? И так рят, чужая душа — потемки, а в ихних душах—

одна чернота! Хитрят, мудрят, кружева хитрые плетут. Цыкнешь на них, сволочей, так они словно ужи — на брюхе ползают, а отвернешься — шипят да жало высовывают! — раздраженно твердил Пугачев, когда сани проносились мимо сгоревшего квартала.— Ильюшка Творог — он кто? Двоюродный альбо троюродный братец того же проклятого Лыски, что на мою высокую персону предерзостно руку поднял. Да женат на голобородькинской выкормке. Так нюжли могу я ему, анафеме, верить?

Ты, государь, кажется, теперь уже никому не веришь,— спокойно возразил Минеев.

Никому и не верю! — подтвердил Пугачев.— Раньше дураком был, верил. Кажному простому человеку верил. Только дворянов остерегался, как они все Катькину руку тянули. А простым— тем верил, потому как я для кого и дело-то все затеял? Ну, думаю, они хоша бы с благодарности, обязаны мне по всем статьям, как выхожу я ихнего брата спаситель и свободитель... А пожимши, глаза раскрываются: та же змеиная душа, что и у дворянов. Да еще, может и подлее. У иного дворянина хошь свой гонор дворянский имеется. Вон на той неделе Головин из орловских дворянов под присягу идти отказался. Мне, мол, моя честь дворянская не дозволяет! Три месяца в колодниках ходил, одной руки решился, скрючило его в остроге в три погибели, вша его заедает, а вывели на плаце присягать с другими протчими, а он — на поди! Честь не дозволяет! Это под виселицей-то, на которой его же сродственники, раньше повешенные, качаются! Ну и повесили... А моя сволота разе на такое дело пойдет? Да она только покажи ей арапник, не токмо што крулю польскому альбо султану турецкому, она борзому кобелю на верность присягнет!

Цепляются, говорю, за меня, покедова за моей спиной, как за каменной стеной. Моим именем при- крымшись, дураков грабить можно. А случись что, | и I они первые на меня же, помазанника, ошейник наденут да на веревке поведут в речке топить! 1иаю я их! Я, брат, скрозь землю на три аршина все иижу!

— Никому не верить, так и жить нельзя,— глухо иымолвил Минеев.— Так и с ума сойти недолго!

Оченно просто! И руки на себя наложить — пи ке недолго. И выйдет — черту баран... Эх, ну его | ляду, все такое! Одна радость: выпить. Хлебнул подочки альбо венгерского да покрепче, ну, от сердца и "I легло. Хошь дышать-то можно! А то и впрямь еще иои.мешь да удавишься... Давай-ка нашу царскую апрожную флягу, согреемся!

Минеев достал из-под сидения саней объемистую дорожную флягу, обшитую сукном, с привинченным к трлышку дорожным стаканчиком.

Кажись, не подменили,— пробормотал он,— а на in н кий случай, государь, давай-ка я первым выпью!

Глаза Пугачева запрыгали, дряблые щеки затряс- лип., рот искривился. На лице появилось унылое иыражение.

- До чего дожили, скажи пожалуйста! — горестно иммолвил он. — Чарку водки и то без опаски нельзя hi такать. Думаешь, как бы в ней, водке-то, отравы Kiu oft не оказалось! Н-ну, дела, можно сказать! Поди, Катька моя таких страхов и не знала. Жила себе, не и кила. Жамки жрала да чаи с енаралами распива- '||| не боясь отравы..

Ко всему привыкнуть можно,— неопределенно

■ и алел Минеев.—А только, конечно, береженого и бог

in р' кет». Ну, наливай, что ли?

Л можно и не наливаючи! — бодро засмеялся тиниратор», выхватывая из его рук флягу и прикла- л i.i и а л ее горлышко ко рту.— Мы, брат, по-походному, И" I а 1ацки!

Он долго глотал крепкую водку, покуда его смуглое и- не покраснело.

Ф фу-у! Да и здоровая же водка! Аж дух сперло!

Он опять прильнул фиолетовыми губами к тонкому горлышку и когда кончил пить, на его темном лице было успокоенное, почти блаженное выражение.

— Все пустое дело! Одно слово — трын-трава! — засмеявшись, сказал он.— Прячь, Бориска, пригодится еще на нашей бедности...

Он как-то сразу посоловел, утонул в богатой собольей шубе, закрыл в изнеможении глаза и из искривленного рта понесся негромкий, но сочный храп.

Минеев рассеянно посматривал по сторонам и старался собрать разбегавшиеся мысли.

«Пьет «его пресветлое величество». Почти без просыпу пьет. Еще и раньше, до взятия Москвы, пил здорово, иной раз чуть не до зеленого змия, а все же, по крайней мере, в крутые дни умел сдерживать свою ненасытную утробу и сохранять свежую голову. В опасности сразу трезвел, словно рукой хмель снимало. В военном деле, бывало, показывал удивлявшее и нас, офицеров, умение соображать. Чутье какое-то было. А вот со взятия Москвы, да нет, еще раньше, даже со взятия Казани, с того дня, когда пришла весть о гибели царицы и наследника престола, Павла Петровича, словно покатился под гору и чем дальше, тем быстрее. Целыми сутками валяется в постели, держа при себе какую-нибудь бабу, «чтобы грела бока». Ничем не занимается. На все рукою машет. Раздувает его безобразно. За шесть месяцев два раза чуть не при смерти был. Доктора пугают: ежели не бросит пить, скоро каюк будет. Печень, мол сгниет... И будет каюк! Хоть какого богатяры такая жизнь скрутит, а он—какой же богатырь? Только что жилистый был, двужильный даже! Да вот сгорает, на глазах сгорает.. Как сгорает и попавшая в его корявые лапы Москва, как и вся страна. Ведь и впрямь — горит все кругом!

Стоило брать Москву, чтобы в полгода довести ее до такого состояния! Ежели бы подняться над ней птицею да посмотреть сверху — вся в лысинах от сиров. Поди, скоро и половины не останется. Насе-

1ИЧНИ! все прибавляется, та самая сволота, которая на своем хребте Емельку до престола доволокла, мшить ему дала,— она со всех концов прет в столицу на всенародное пиршество. Все труднее размещать да кормить эту ораву. Набьется сволота к ii л кой-нибудь уцелевший квартал и все растащит On I голку, без пользы разрушит. А там смотришь —

ар. И тушить некому: не свое, чужое горит.

1"тут, как тараканы, в другие кварталы и несут

гобой разрушение.

! а подов сколько было, мастерских разных, рабочего я шли! А теперь что? Работать никто не хочет, а и кто

л бы, нету возможности. Из пяти тысяч суконщи-

а месте и пяти сотен не осталось: разбежались.

*»м ii ii товарами из разворованных складов торговать принялись, другие спились, третьи в «городские каза- 141» ^писались да под видом того, что порядок охра-

живого и мертвого грабят. Каждое утро на

гонцах подбирают десятка два-три зарезанных да

гни, ежели не сотню, опившихся и замерзших.

П' мы на все, особливо на съестные припасы, в гору

А деньги словно сквозь землю проваливаются.

Ц« оно, вероятно, так и есть: у кого еще водятся иякш- гроши, тот их в земле хоронит. А подвозу из Я»|и'и«нь нету. Шел осенью хлеб по Волге да и застрял,

С» побросали баржи, разграбили, что было

м" | но, и разбежались. Стыд и срам: дров в столице IV. Дворцы топить нечем, заборы разбирать прихо- '||| i i да брошенные дома. От этого опустошение идет еще почище, чем от пожаров. Ну, на зиму

•"•'ИТ Москвы. До следующей зимы еще дотянуть mhimio будет. А там что? Конец.. И так везде и всюду. И I" шду недовольство, ропот, склока. Кровь льется... п к VI друг друга, как баранов. Разбивают себе т иши безмозглые...»

На каменном лице Минеева появилось жесткое нМ|н1 чспие.



«Ничто сволоте! Пущай! Сама захотела, безголовая! Печалиться мне, что ли? Да пропади все они пропадом! Мне в пору о том думать, как бы самому ноги унести...»

Сказалось действие выпитой крепкой водки: по телу разошлась приятная теплота, тяжелые мысли ушли куда-то, спрятались, оставив лишь мутный осадок глухой тревоги. Наплыла легкая и приятная сонливость. Однако охваченный сладкой дремотной истомой Минеев видел все, что творилось вокруг и держался по привычке начеку. Слышал, как скрипел под полозьями слежавшийся, укатанный снег, как екали селезенки мчавшихся вихрем коней и как заливались колокольчики и бубенцы. Вдоль дороги, по краям, стояли кучки людей, согнанных в снежные сугробы с пути «анпираторского» поезда казаками, скакавшими впереди. Эти люди падали на колени и били земные поклоны, приветствуя своего ставленника. А «его пресветлое царское величество», бывший беглый казак, спал пьяным сном, приткнувшись к плечу своего генерал-аншефа. Распластавшиеся на снегу «верноподданные» своим «ура!» приветствовали сидевшего прямо, как истукан, Минеева.

Откуда-то из самой глубины души всплыла мысль: «А что, в самом деле? Чем я не царь? Чем я этого.. обормота безобразного, с перегоревшей середкой, хуже? Почему не стать мне царем, ежели настоящего царя не видать? Подобрать бы только дружков верных да преданных. Этому долго не жить, все равно. Да, в случае чего ему и голову открутить не так трудно, особенно мне, по моему комендантскому положению. Вон, в ту же дорожную флягу подсыпать какого-нибудь зелья и вся недолга...»

— Ур-ра! Ур-ра! — нестройно орала кучка наряженных в заплатанные тулупы мужиков, стоявших по колена в снегу, когда мимо них проносились сани с мирно посапывавшим «анпиратором» и размечтавшимся о возможности свернуть ему шею Минеевым.

Пугачев шевельнулся и раскрыл глаза. А? Что? — спросил он сонным голосом. Народ приветствует твое царское величество!— официальным тоном доложил Минеев.

Н-ну, и дурак народ энтот самый! — сладко зевну и, отозвался «анпиратор» и снова закрыл глаза.— Орать-то он, народ, рад. А чего орет, того и сам не понимает. Так, горло дерет... Драли их, дураков, видно [ ма к»! Вот у немцев, там, брат, того.. Не будешь орать._ Гам, скажу я тебе...

Не закончив фразы, он опять погрузился в слад- Mi rt сон.

Скоро кучер стал сдерживать упарившихся коней: к «пехали до первого «яма», где ждала подстава.

Перепряжка была прямо на дороге, перед воротами

гирого заезжего двора. Кроме ямщиков, конюхов и вся-

"И дворцовой челяди, там стояла кучка по-празднич- I миму разодетых крестьян с сановитым седобородым

и красноносым сельским старостой во главе. Староста,

рого почтительно поддерживали с обеих сторон

им.иг же рослые сыновья, держал перед собой дере-

разрисованное яркими цветами блюдо с кара-

ь мм< м черного хлеба, берестяной солонкой и белым нкшштым рушником.

()с гановка саней и воцарившаяся тишина разбуди- I «и I ладко спавшего «анпиратора». Раскрыв глаза, он

огрел мутным взором на окружающих, мотнул

в сторону стоявшего с хлебом-солью старосты

и хмыкнул.

• Прикажешь принять подношение, государь?— к «е/пшно почтительным тоном спросил Минеев.

А на кой ляд?—вырвалось у Пугачева.— Сви- |п и откармливать, что ли?

По тут же спохватился и, выпрямившись, крикнул: Спасибо, детушки! Спасибо, родные! Ах, сколь В . н. меня радует! То есть, значит, ваша мне вернопре- ■ чинность и все такое. Старайтеся, детушки! Бог труды пит, а царь за усердие награждает! А пьянствовать

337


не полагается! Ничего хорошего, окромя дурного, от водки не бывает. Да..

Ваше Величество! Батюшка-царь! — оживился седобородый старик, подбегая к саням с подношением.— На одного тебя вся надежа! Заступись ты за нас, батюшка, как ты царь-анпиратор!

Примай подношеньица, присходительство! — отдал Пугачев распоряжение Минееву.

Шепелевские нас забивают! — вопил старик, норовя приложиться губами к плечу «анпиратора».— Совсем житья от них, разбойников, нетути! Смертным боем бьют. Из-за водяной мельницы, которая.. А кто ее, мельницу, строил, как не мы? Нашей барыне, Лизавете Григорьевне, госпоже Боевой, принадлежала. А у них, шепелевцев, каки таки права? Только и того, что ихний барин, Шепелев Пал Петрович, которого они по твоему приказу удавили, был женатым на нашей барыне, которую мы по твоему же царскому приказу живою сожгли вместях с управляющим немцем... А они, шепелевские бывшие, наших человек с пяток из-за той мельницы укокошили. Да еще из-за лужка, который поповский, человек трех.. Что жа это за порядок такой? Одно смертоубийство...

Пугачев, нахмурившись, почесал покрытый красными жилками нос. Усмехнулся и лукаво подмигнул.

Ну, а вы, детушки, что жа? Так и стерпели?

Староста помялся, потом визгливо ответил:

А мы ихних тоже бьем, где попадет. Не замай наших, боевских! Каки таки права имеете?

Значит, тоже охулки на руку не положили?— совсем уж развеселился «анпиратор».—Поди тоже с пяток в могилу загнать успели?

До десятка будет! — признался старик.— Из-за нашего законного добра, то есть... Ай так спущать да разбой терпеть? При господах натерпелись, будя!

Кучер доложил, что перепряжка кончена.

Валяй по всем трем! — распорядился весело Пугачев.— Ску-ушно тут!

- Батюшка! Ваше величество! — завопил подноси- ич||, хлеба-соли.

Но застоявшиеся сытые кони рванулись, и сани Понеслись вихрем в поднятом копытами облаке снежной ныли.

— Ах, дурак, ах, да и дурак же!—заливался Пугачев, плотнее укутываясь собольей шубой.— К самому анпиратору со своим дерьмом лезут, сиволдаи! Никак барское добро поделить не могут! А ты осовел, Порька? Ай перезяб? Давай согреваться. Тащи, тащи Ф ину свою! Выпьем!

Потом он почти всю дорогу спал, завалившись вглубь саней и не просыпаясь даже на остановках.

На полдороге до Раздольного в селе Мозжухине I'M л обед, приготовленный в уцелевших от пожара комнатах дома убитого крестьянами помещика, от- | гнилого генерала Мозжухина. Пожар разрушил старой дворянское гнездо, пощадив только одно крыло огромного здания. Но тут все носило следы разгрома и расхищения всего мало-мальски ценного, вплоть до дверных ручек, печных вьюшек и оконных стекол. Инрочем, высланные вперед «князем Трубецким» — цицким казаком Твороговым— рабочие и дворцовые ■и |ядинцы привели разоренное гнездо в некоторый норчдок. Разбитые стекла окон были заменены про- мас пенной бумагой и бычьими пузырями, исковер- канные стены закрыты коврами, полы застланы иолчьими и медвежьими шкурами. Но поправить ко j у разрушенные печи было немыслимо, и поэтому и | "мпатах было холодно и дымно. Кое-как изготов-

шмй высланными вперед дворцовыми кухарями

д оказался из рук вон плохим, и если бы недоче-

го не покрывались обилием крепких напитков,

йсгь обед был бы испорчен. От чада, стоявшего в • о 'юдных комнатах, у Пугачева разболелась голова, и он был не в духе. Сердился на своего бывшего лн.ннмца Творогова, злобно огрызнулся на заговорившего о делах Хлопушу, бешено обругал не вовремя полезшего с какой-то новой просьбой Прокопия Голо- бородьку.

Хошь тут-то отпустили бы душу на покаяние! Сгинь, постылый!

Едва пообедав, он велел вытащить на двор большое кресло и стал принимать выборных от Мозжухина и ближайших деревень. Сначала отвечал осаждавшим его запутанными просьбами мужикам ласково, именуя их «ребятушками» и «детушками», потом стал гневаться и обрывать просителей.

Подушное сбавить просите? — сердился он.— Да много ли с души выходит-то? Да как у вас совести хватает, дуболомы? Волю я вам дал? Землю барскую получили? Чего вам еще нужно? Какого лешего вам не хватает? Власть у вас своя, выборная.

Какая это власть? — возражали мужики—Воры сущие да грабители!

Вы же их сами выбираете!

Да что с того? Его выберешь, а он тебе сейчас же за пазуху норовит залезть, собачий сын! Куски рвут, душегубы!

Который плох оказался—гони в шею!

Все плохи оказывают себя! Покуда силы но имеет — хорош. А забрал силу — зубы волчьи враз вырастают! Заедают они нас! Пропадем!

Помещиков вам, дурье, вернуть, что ли?

Нет, это уж что?! Опять рабами заделаться? Не желаем! Так хотим, как у казаков на Дону... Чтобы никакой власти не было! Каждый сам себе хозяин и никаких!

Сдурели вы, что ли, ребята? У казаков тоже своя власть выборные атаманы!

Не желаем атаманов! У разбойников только атаманы бывают да есаулы!

А кто подати собирать будет? С кого я спрашивать должон?

И податей не надо! Будя! Весь век платили! Не желаем больше! Москва и без нас богатая! У казны

денег и без наших грошей много! Пущай нам она, кипа, теперь содержание дает!

.V Пугачева налились кровью глаза, задергалась и нал щека. Накатывался припадок бешеного гнева, К<<гда он делался опасным и для окружающих, и для | ммого себя Видя это, Хлопуша и Прокопий Голобо- роджо с помощью Творогова стали гнать «депутатов».

Толпа поредела. Остались низко кланявшиеся «ба- |ишке-царю» и что-то невразумительное бормотавшие • I крики. Пугачев смягчился и стал их расспрашивать п гом, как идут в округе дела. Посыпались горькие ■ члобы:

- Одна беда за другой на голову валится. Еще т енью пошло конокрадство, какого никогда не было. Угоняют лошадей. Бают, кыргызы какие-то скупают для турецкого, мол, султана. Опять же поджоги. Сено и стогах все как есть пожгли, проклятые. Изб да ••пиков столько изничтожили, что и не перечтешь.

Да кто поджигает-то? — допытывался угрюмо «ннниратор».

А мы того не ведаем, батюшка! Разное бают. Которые так говорят, что, мол, господа разбежавшие-

и III свою обиду мстят...

- Да вы же господ в корень вывели?

• Верное твое слово, вывели их, кровопивцев наши', Всех вывели! А которые уцелели, так те кто куда Не л, ИЛИ... Прячутся.-

Так кто же пакостничает?

Пастухи бывшие. Первые конокрады, батюшка! <)ми твсегда конокрадами были. Опять же, колодни- Ии, которые из острогов повыскочили. Лютые волки...

\ и протчие которые... Раньше, скажем, поссоривши. I», он тебя матерным словом, а ты его тоже по Мм I ери, тем и кончалось. А теперь, чуть что, он тебе, Проклятии, или нож в бок, или красного петуха Нушаот. Ему что? Начальства теперь нет, наказывать •lit, сукина сына, некому. Острога нет. Кого ему наться? А чуть что — он айда в Москву аль на Дон,

к казакам, а то еще куды... Опять же, разбойного люду развелось, и-и-и сколько! Одно слово, видимо-невиди- мо! Режут народушко православный, хрестьянский, хуже татаров... По дорогам проезду нет.

Я всюду команды воинские рассылаю. Для порядку...

И-и-и, батюшка! Не прогневись только, твоя царская милость, на слове! Твои команды то только и делают, что народушку притеснение учиняют. Ты его для порядку посылаешь, а он, значит, мошну набить старается. Лучше и не суйся: забьют насмерть! Опять же, насчет женского сословия. Никогда при господах такой обиды не было. Ну, баловались барчата да которые управляющие, да и то больше с дворовыми девками. А теперь которая девка молодая, так ее и в клети не спрячешь: выкрадают. На увод, значит. Народушко говорит, персюки там какие-то скупают. Девок, то есть. Они, персюки, сами черные как черти, а до наших девок белотелых охочие. Опять же ребята совсем осатанели. Отцов-матерей никто слухать не хочет. Ему, пащенку, говоришь, чтоб, мол, работал по хозяйству, а он, пащенок, в ответ: теперь, мол, все вольные! Хошь, так сам и работай! Таки-то дела, батюшка, ваше велицтво! Опять же, все говорят, страшенная война весной будет. Собрались, мол, семь царей, да семь королей, да сколько там князей, да турецкий султан, да какой-то там бухарь и положили промеж себя клятву — русскую землю под себя забрать да поделить, а народушко изничтожить.

Вздор! — скрипнув зубами, отозвался Пугачев.— Пустое. Бабы плетут...

Тебе лучше знать, ваше величество, тебе лучше знать! А только слушок такой есть. Что правда, то правда. Поляк, мол, Смоленск-город уже забрал. А от Смоленска далеко ли и до Москвы? Смоленский трахт — вот он, рукой подать... Опять же турок, говорят, с несметной силой пришел. Кого саблей рубит, кого копьем колет, а у казаков силушки не хватает, а хохлы- м.'гюпы тому турку помогают, чтобы Москву изничтожить... А прогнать-то его, турку, и некому! Енарал 1'умянцев был, так его кто-то в башню посадил, на чонях держит. Енарал Суворов был, и того арештували... А Потемкин-енарал, так тот, колдун, серым волком обернулся или птицей, да и перемахнул в чужие края, him опять свое войско верное собирает, чтобы весной мн Москву пойтить да всем наказание исделать...

Мелете вы и сами не знаете, что! — рассердился Пугачев.

Верно твое слово, батюшка, царь белай! Ах, сколько верно ты говоришь! А только разные знамения проявляются. Орловский архиерей, которого башкиры твои зарубили в соборе, по ночам из могилы выходит. Страшной такой! Весь в крови... А в руках крест-зо- иот.. А кто ему на дороге попадет, тому он, убиенный мшпсирцами, говорит: «Молитесь, нечестивцы, а то грядет на вас сила несметная!*

Бабьи сказки одни!

Тебе знать лучше, твое пресветлое царское ве- лпство! А только верные люди сказывали. Опять же н Саратове-городе мещанка, бочарова жена, разроди- иксь зверушкой рогатою да хвостатою.. Будто не от мужа-бочара, а от самого нечистого духа.. А это дело конец света предвещает. Опять же где-то сам с неба камень накаленный упал, как гора. И был с того | чмня глас..

- Пошли вон, дураки! — рассердился «анпиратор». Он вскочил и затопал ногами.

Ав-ва-ва...

Толпу мужиков словно ветром сдуло.

Лошадей!—крикнул срывающимся голосом Пу-

дчев.— Водки!

Опять по покрытому укатанным снегом тракту

акали сломя голову гайдуки, сгонявшие с дороги ■ пущих и идущих плетями и неистовым криком, за ними неслись казаки в алых чекменях, за казаками и и ли гуськом сани царского поезда.

Сзади, замыкая шествие, нестройной гурьбой валили башкиры и киргизы на своих разномастных лошадях. И казаки, и башкиры, и киргизы были уже не те, с которыми «анпиратор» утром покинул Москву, и даже не те, которые их сменили на одной из первых остановок: части конвоя были заблаговременно высланы вперед и сменяли друг друга с таким расчетом, что каждой отдельной части приходилось, сопровождая поезд, пробегать не больше двадцати или двадцати пяти верст. Многие кони не выдерживали сумасшедшей гонки и падали по дороге.

С самого утра день был ясный: на небе — ни тучки, ни облачка. Весело обливая лучами укутанную пышным снеговым покровом землю, катилось зимнее холодное солнышко. Держался порядочный мороз. Но уже вскоре после полудня с запада стали показываться тучки. Померк, потом и совсем исчез огненный шар солнца, потонув в облаках. Потеплело, повеяло теплом с запада, откуда плыли, подгоняя одна другую, серые тучки. Рано смерклось. А поезд все мчался и мчался.

Вдоль того пути, по которому еще предстояло пройти, стали загораться заранее заготовленные огромные костры, служившие как бы маяками. Появились и вершники со смоляными факелами, лихо скакавшие впереди поезда и по бокам. У костров, мимо которых проплывали сани и кареты на полозьях, копошились толпы крестьян, согнанных для встречи «анпиратора». Но теперь они уже не оглашали ночной воздух криками «ура!» в честь «Петра Федорыча»: эти нестройные мужицкие крики надоели помрачневшему Пугачеву после первых же встреч, и по его приказанию Творогов с одной из остановок выслал конных гонцов оповестить встречных, что разрешается только снимать шапки да бить поклоны, не утруждая слуха его пресветлого царского величества своим мужицким криком.

Строгий приказ был выполнен. Толпившиеся у придорожных костров верноподданные «анпиратора» сры- наш с себя треухи и становились на колени, как только вблизи показывались мчавшиеся с гиканьем Передовые гайдуки со смоляными факелами, а когда налетали казаки в алых чекменях с длинными пиками, мужики принимались отбивать поклоны. Почти нее крестились.

Когда поезд исчезал в ночной мгле, у медленно догоравших костров долго еще оставались кучки людей.

В одном из сел, верстах в сорока от Раздольного, для «анпиратора» был приготовлен ужин. Но Пугачев м кобенился. С трудом согласился он войти в избу, где стояли столы с яствами и питиями, выпил несколько чирок водки, вяло пожевал ломоть пирога с начин- Kort «на четыре угла», запил стаканом сладкого вина и поднялся.

Едем, Бориска! — сказал он Минееву.— Скучно •пой-то.. Надоело все это.. Ну его к ляду...

— Едем — так едем! А с ужином как же быть?

А так и быть! Кто из енаралов да министров и рать хочет, пущай жрет. Нагонят нас опосля. А не нагонят, так беда не велика. Вон, которые уж отстали но дороге. Ну их всех к шуту. Надоело мне с ними ааландаться, хуже горькой редьки... Едем!

Они уехали. Огромный хвост спутников, оторвался, задержавшись, чтобы поужинать. Но сани, в которых | и дели по привычке прикрывавший рукавицей свое и п'родованное лицо угрюмый Хлопуша, расстроенный -аимираторской» немилостью и старавшийся бодрить- I л, лицкий казак и лихой конокрад Творогов, ставший теперь «министром двора», и другие сани, в которых о чем-то сердито говорили Прокопий и Юшка I юбородьки, увязались за санями Пугачева

Увидев это, Пугачев скривил губы и, мотнув голо- моп, вымолвил:

Дядьки мои. За малолеточком присматривают, чтобы он, малолеточек, ножку себе не зашиб ненароком альбо глазок не запорошил чем... А мне этот ми пор колом поперек горла стоит!

Ты — царь! Хочешь, так и прогнать можешь!

Прого-онишь их, как же! — невесело засмеялся «анпиратор»—Куда их прогнать-то? Смутьянов этих? Нельзя их прогонять: опасно. Народ против меня взбулгачить могут. Оченно просто!

Минеев пожал плечами, но промолчал.

А ты как бы с ними поступил? — спросил Пугачев минуту спустя.

Минеев развел руками.

Не знаю, право... Трудно мне себя на твое место поставить...

То-то и есть,— пробормотал Пугачев.— Прицепилась они, Голобородьки всякие, к моим ногам да к рукам, облепили меня и ходу мне не дают. А чует мое сердце, тянут они меня гуртом в пропасть. Вот-вот гуркнем все туда, в пропасть-то! Слышал, что мужичье-сволочье балакает? Светопреставление, мол, идет. Бочарова жена в Саратове чертячьего младенца нечистого выродила. А еще какой-то там камень с неба. Опять же убиенный архиерей... Я его убивал что ли? Али приказ мой такой был, чтобы убивать? Да я еще в Казани строго приказал: которых даже дворянского звания, ежели только сопротивления не оказывают, не резать здря! Так разве сволоту в руках удержишь? Она, сволота, как зверь дикой: покуда в клетке сидела, покуда и вреды мало было, только вонь одна звериная. А вырвалась из клетки — и почала зубы пробовать да так разгулялась-разыгралась, что ни кого ни попадя бросается да в клочья рвет. В Кашире давно ли бунт был? А против кого? Сами, дуболомы, властей над собой поставили, а потом перебили. А калуцкий полк чего в том месяце наделал? Я их, калуцких, в свою анпираторскую гвардию записал, кажному солдатишке по рублю серебром отсыпал, а они с чего-то сдурели да своих же выборных командиров до последнего человека на штыки подняли, а которых в огонь живыми побросали. Город на шарап взяли. Обывателев сколько перекрошили™

Говорю, сущие волки! А почнешь их наказывать, тис следовает, потому они, подлецы, всю державу (•и (ворошить могут, так они орать начинают, что, мол, кшсая лее это в сам-деле слобода? Вот ты и подумай, и. шй что полезное с таким зверьем двуногим...

Помолчав, Пугачев снова заговорил, словно беседуя г самим собой:

- Не пойму чтой-то никак, как и что... Вон Лиза- III la, тетка моя, баба-сладкоежка, двадцать лет на Троне сидела. Путалась с хохлом своим, сладкопевцем, | Газумовским, да с Шуваловыми, да с кем-то там р(Ц| А о делах и думки у нее не было: баба, так она ПцОа и есть! А ничего, управлялась. Опять же, Катька моя благоверная. Ну, эта не дура, положим: хитрая и« -лса. А все же — баба. Однако, ничего, гладко шло. А нот у нас с тобой, удалых добрых молодцев, все кшс то коряво выходит... t - Утрясется...

Утрясется ли? Все вы мне твердите для успоко- «ч|ил, что, мол, утрясется». А на мой взгляд растрясы- ИПС1СЯ все с каждым днем. На первых порах даже оно iiv по и лучше было, яснее как-то. Господ по боку, н'мня крестьянству, всякая слобода, крестись хошь иву мл, хошь тремя перстами, хошь всею пятерней, горгуй кажный, кто чем хочет. Суды всякие по боку. И чальства тебе никакого: выборные. Ну, гладко было » мыслях. А дошло до дела, кат его знает, что и н и к идит_. Расквасили мы большой горшок, а слепить

не того.. Не выходит.. Ай ошибка вышла? Ай не

■ того конца начали? Не так надо было дело варганом.7 Да что ты молчишь, Борька?

А что мне говорить-то? — непочтительным тоном • г нал Минеев.— Я одно знаю: снявши голову, по Поносам не плачут. Попали в передрягу, ну, надо вывертываться.

А вывернемся ли? Нет, ты по чистой совести! и нрлмки. Я, брат, правду-матку люблю. Бояться тебе Нечего. Говори откровенно, что думаешь..



Набирай армию, государь! Регулярную армию, настоящую. Чтобы дисциплина была прямо-таки железная. Как при Петре Первом. Офицеров подбирай. Настоящих, чтобы солдата в руках держали. Закон крепкий поставь. Предавай смертной казни каждого, кто провинится. Петр-то, твой прадед, своею рукой ослушникам головы рубил... Грабителей — на виселицу. Разбойников — на кол сажай. Ворам руки руби.

Вона!—засмеялся невесело «анпиратор».—А кто тогда в живых ходить будет? Эх, не показывается мне что-то.. Коряво, коряво выходит. Тогда только и на сердце легко, когда выпьешь да какой-нибудь гладкой девке под бочок подкатишься...

Пугачев смолк и, казалось, отдался дремоте. Сани пролетали мимо ярко пылавших костров и стоявших на коленях мужиков.

Начинало снежить..

ГЛАВА ПЯТАЯ

Р

аздольное, огромное и благоустроенное поместье Шереметьевых принадлежало к числу тех немногих дворянских имений, которые почти не постра- д;ци в дни великой смуты. Может быть, Раздольное спасло то, что пашенных земель и лугов здесь было мило, а десять десятых занимал могучий, местами прямо дремучий лес, чуть ни единственный остаток ( I дрых лесных богатств московского края. Несмет- иые богачи, Шереметьевы, получившие при Петре Пшиком графский титул, из поколения в поколение пыли страстными охотниками и берегли Раздольное кшс охотничий рай, не соблазняясь возможностью

выгод от вырубки леса и заселения своих

пустошей беглецами. Поэтому к тому времени, когда "рцы «анпиратора» двинулись от Казани к Москве, и пределах Раздольного сравнительно с его размерами оказалось ничтожное количество крестьян, да н it и крестьяне, по большей части не землепашцы, п привыкшие жить лесным промыслом, не причини- 1и богатому имению большого вреда. Понятно, поль- и к ь данной «анпиратором» волей и желая восполь- !• шиться и обещанной землей, они объявили своей | обственностью все пахотные и луговые земли, окру кавшие их малолюдные поселки, вырубили не-

колько сот десятин коренного мачтового леса под предлогом запаса на постройку новых изб, пошар- • | | I it рассеянные в лесу отдельные барские мызы, | де кили шереметьевские лесничие, надсмотрщики и | рипостные охотники. Но на выстроенный в петров-

| не времена барский дворец, носивший название

Охотничьего, посягнуть не осмелились. Тут, кстати, неведомо откуда вывернулся шустрый выходец с Вологды Питирим Чугунов, бывший прежде одним из многочисленных управляющих в каком-то из родовых имений Шереметьевых,— человек с действительно чугунными кулаками и медвежьей силой, к тому же стоявший во главе целого племени таких же лесных медведей и сопровождаемый целым отрядом вымуштрованных псарей и гайдуков, вооруженных до зубов и отлично умевших управляться с оружием. Имевший свои планы на будущее, Питирим Чугунов или, как его звали крестьяне, Питимка Чугун, не долго думая, сейчас же стал действовать от имени нового «анпиратора» и объявил, что Раздольное отписано в казну и впредь все огромное имение «грах- вов», бежавших за границу, будет царской собственностью и охотничьим угодьем. Он железной рукой прекратил бестолковые порубки леса, разрушение сторожек, вторжение обнаглевших деревенских парней в Охотничий дворец и расхищение хозяйственного инвентаря. Попробовала устроить на Раздольное набег какая-то бродячая шайка грабителей. Чугун, не долго думая, встретил грабителей дружным ружейным огнем. Кто не был убит и не успел сбежать, был подвергнут свирепой порке. С тех пор отпала охота у грабителей лезть в хорошо охраняемое Раздольное.

При помощи своих дальних родственников Чубаро- вых Питирим Чугунов добился доступа к самому «ан- пиратору», которому на первый раз бил челом подношением целого набора дорогих охотничьих ружей «аглицкой работы», отобранных, разумеется, из собраний Шереметьевых. Он безбожно, но умело льстил «батюшке белому царю, природному государю» и вошел в его милость. Пугачев утвердил Питирима в должности главного управляющего Раздольным и прочими к нему приписанными имениями Шереметьевых и, отпуская, сказал:

Старайся, мил-человек!

Для твоего царского величества — разопнусь! Кому хошь горло перерву! Да мы, Чугуновы...

Теперь, незадолго до полуночи 26 декабря Пити- рим Чугунов имел счастье торжественно принимать и Раздольном прибывшего на медвежью охоту «анпиратора».

Сам Чугунов вместе с семейными и всеми его плпжайшими помощниками по управлению имениями Н1г|юмстьевых, получив весть от выставленных по доро- iv дозорных, что царский поезд приближается, вышли m I |>стить приезжих за монументальные каменные ворога шереметьевской усадьбы, где еще с ранних суме- ргк пылали огромные костры и смоляные бочки. Все ом ли разряжены по-праздничному. На дворе перед двухэтажным Охотничьим дворцом горели сотни нашит, IX салом плошек. На каждом окне здания пыла- ми десятки свечей. Люди шереметьевской охотничий команды в чекменях и в высоких казацких шапках стройно стояли от ворот до подъезда шпале- 1>.|ци, держа в руках смоляные факелы. Все вместе представляло красивое и торжественное зрелище, и Пу- гнчов, которому долгое путешествие по покрытым сне- гими полям и перелескам сильно наскучило, сразу по- иосслел.

- Здорово!—вымолвил он, ухмыляясь и подтал- кинал локтем молчаливого Минеева.— Лихо приймают наг с тобою, Борька! Сказал однова Чугун старой, я, мол ишопнусь, да угожу! — и выходит — слово его верно! • '(арается, собачья печонка!

От ворот до парадного подъезда сани «анпиратора» и i ll) спутников проехали шагом. Чугунов и его свита

и за санями гурьбою. У подъезда сани останови-

мип. как раз у края дорогого персидского ковра. Чугунов прытко подбежал, отстегнул тяжелую, запо- ршпенную снегом полость и помог «анпиратору» выйти и I саней, почтительно поддерживая его под локоток и слащаво приговаривая:

Не оступись, великий государь! На коврик, на коврик священными стопами... Чтобы ножкам, значит, мягко да тепло было... Надежа-государь! Отец наш! Радость-то какую нам, грешным, бог посылает! Ну, совсем светлый праздник!

Помогай, помогай! — снисходительно ответил польщенный «анпиратор».— Видим твое старание!

Пять ступенечек, пресветлый государь,— изви вался ужом вологжанин,— крылечко, значит, елочками мы убрали в честь твоего приезду... Ах, сколь осчастливил ты нас! Ах, сколь порадовал! А уж мы-то, рабы твои верные, для тебя, батюшка. То есть скажи только — жен и детей заложим! Иззяб, поди, батюшка? Ничего, ничего! Сейчас согреешься! Натоплено у нас. Тепло, как в раю господнем. Слуги твои верные да повара, да казаки удалые еще третьего дни пожаловали. Все приготовили. Пожалуй, пожалуй, батюшка, защитник наш, отец и покровитель!

Прием вышел хоть куда. Во время ужина, накрытого в огромной зале дворца, с хорами и расписанными итальянскими мастерами стенами и потолками, где от множества свечей было светло, а от топившихся без перерыва трое суток громадных «голландок» прямо жарко, играли невидимые за колоннами и трельяжем трубачи, бывшие крепостные музыканты Шереметьевых. Огромные столы были заставлены блюдами с разнообразными яствами, а также жбанами и сулеями с напитками. На особом возвышении на столе против подобия трона, на котором восседал «анпиратор», красовался Кремль из расцвеченного сахара. Шереметьевский повар-зодчий, великий искусник, не позабыл осветить сахарные башни и церкви тоненькими восковы ми свечечками, чей свет мягко просвечивал сквозь крошечные окошечки из цветной слюды.

Почему-то именно эта подробность привлекла к себе особое внимание повеселевшего «анпиратора». С жад-



ним любопытством дикаря он рассматривал сахарный Кремль и даже трогал зубчатые стены и раскрашен- крыши башен корявыми пальцами.

Ну и Чутун! — бормотал он, расчувствовавшись не па шутку.— Вот так Чугун! Одно слово — настоящий Мм унок-Чугунище! Разодолжил! Знал, чем угодить! Хоть, я тебя в енаралы произведу?

Игде нашему брату, мужику, да в енаралы лезть?!— скромничал Питирим.

Вона! — засмеялся Пугачев.— Я, брат, и не такую сволоту в енаралы повыводил! Ломаться тебе, шачит, нечего! Жалуем тебя, нашего слугу верного, енаральским чином. Ходить тебе впредь в енара- М1 х, и больше никаких. А твоя жена енаральшею будет!

Вдовый я! — сокрушенно признался Чугунов.— Девятый годок во вдовцах хожу...

А кто ж у тебя по дому? — полюбопытствовал Пугачев.

Сношеньки две да племянничка одна. Дозволь и им, надежа государь, к твоей пресветлой ручке приложиться! Осчастливь..

«Анпиратор» милостиво согласился, и на зов Пи- гирима откуда-то павами выплыли три молодые кшицины. В одну из них Пугачев впился глазами: ■то была высокая, статная, смуглая, чернобровая и черноглазая девушка цыганского обличья, лет п-инадцати, в алом расшитом серебром и золотом снрафане. Подошла, обожгла «анпиратора» взглядом олсстящих черных глаз, усмехнулась, заметив про- и (веденное впечатление, и притворно скромно потупилась.

353


Племянничка моя, двоюродного брата доченька Сироточка горемычная! — лебезил заранее приготовивший эту встречу Питирим.— Уж так-то она, им дежа-государь, зреть твою высокую персону желала!

I I Нушчев-победитель



Ну и красавица! — вырвалось у Пугачева, пожиравшего глазами действительно красивую девушку.

А уж скромница какая! — распинался Чугунов.— А уж разумница какая! А уж и сказочница же! Как почнет про Иван-Царевича да про Алену Прекрасную, да про жар-птицу и все такое, ну, прямо соловей поет!

Что замуж не выдаешь разумницу свою? — осведомился Пугачев, поглаживая смуглянку по круглому плечику.

Да она, государь, на парней и глядеть не хочет! Не показываются ей что-то.. А я ее торопить не желаю. Что ее принуждать-то? Пущай на девичьей воле пока что погуляет...

И, скосив глаза, совсем уж сладким голоском добавил:

Вон пойдешь почивать, надежа-государь, от трудов твоих царских, кликни ужо. Танюшка, говорю, сказок страсть сколько знает... Песни играть умеет.. Пяточки почешет.. Все такое...

Ах, да и Чугун же! Ах, да и Питиримка же! — восторгался «анпиратор», сильнее нажимая на круглое плечико смуглой Тани. — Вот так Чугунище!

Потом шутливо обратился к девушке:

А меня, старика, не забоишься, красавица?

Та снова обожгла его взглядом черных глаз и, улыбнувшись, вымолвила:

Кабы все молодые такими были, как ты, батюшка.. А мне, девице, чего и бояться тебя? Чай не съешь живою-то?

Пугачев быстро разомлел от комнатного тепла, от усталости, от выпитого за день вина, а еще больше от возбуждающей близости молодой красавицы. Он скоро подозвал к себе Чугунова и сказал ему:

Разморило меня, Чугунок! Отдохнуть бы...

Опочиваленка давно готова, государь! Отдохни, батюшка. Успокой свое тельце пресветлое..

Проводишь, что ли?

Танюшка и проводит тебя, государь! Посидит,

дона сон на тебя сойдет... Сказочку какую расска-

ШРТ,.,

«Анпиратор» тяжело оперся на подошедшую к нему ■ ми лую красавицу и пошел, волоча ноги. Трубачи за инами снова грянули в серебряные трубы.

1С освещенному плошками и смоляными бочками 1И1Д|.< чду Охотничьего дворца подкатывали одна за другой сани отставшего по дороге царского поезда, и и пиршественный зал вваливала одна гурьба за другой (' неба падал крупными хлопьями снег.

Ну, завтра на медведя идти нечего и думать,— «•Kitiun, притворно сокрушаясь, Питирим Чугунов Ni 11 нвшемуся на его пути Минееву.

Пу, одну-то медведицу, поди, государь сей же ни'и.ю и спальне своей на рогатину посадит! — крепко гил Минеев. — Подсунул к нему племянницу-то?

Чугунов засмеялся.

Нюжли грех, присходительство? Ему — удоволь- •ТНИЦО, а девке — честь... Пущай поиграются..

Положим...

Пеле ухода «анпиратора» в спальню трубачи игры 11 перестали, но пир продолжался чуть не до рнсспота.

И шлись охотники посмотреть дворец. Толпу са-

• пиков, в которой были Хлопуша, Творогов, Юшка

и Прмкопий Голобородьки, Минеев и еще кое-кто из Нрипииженных «анпиратора» водил по шереметьев- |ннм япнартаментам сам Чугунов, сильно выпив- ижи. по державшийся бодро и ни на минуту не и своей обязанности гостеприимного хо-

нина,

Чншли в длинную залу, где на стенах висели Мр1ины в резных позолоченных рамах.

Л это у грахвов, значит, шереметьевского роду Мн I! так сказать, галдарея портретная! — пояснил Mvivhob, подводя гостей к картинам.— От самого, значит, начала ихнего роду_. Заграничные мастера писали.

Пройдя несколько шагов, он остановился.

А здеся, господа енаралы, прежних государей да государынь лики пресветлые... Петра Первого да его супруги благоверной, Екатерины, опять же Петра Второго. Опять же, Лизаветы Петровны...

Кто-то обратил внимание на пустой простенок, на котором, судя по торчавшему еще костылю, раньше висела какая-то картина.

А тут почему пусто?

Грех такой вышел! — бойко откликнулся Питирим.— Уж я и то сокрушался — страсть! А висел тут, ваши присходительства, иностранного мастера работы портрет его пресветлого царского величества, ныне благополучно то есть царствующего батюшки нашего Петра-свет-Федоровича всея России. Оченно уж похоже было. Ну, прямо, как живой. Иной раз инда жутко смотреть было... А был тот потрет пожалован графу Михаилу Кирилловичу самим батюшкой в знак царской к нему милости. Ну, правду надо сказать, берегли его, тот портрет, царскую милость, как зеницу ока. А рядышком, вот туточка, висел, значит, потретец Пал Петровича, наследничка богоданного. Ну, а как были в наших местах беспорядки, то забрались сюда парни озорные, известно, пьяные да глу-упые... Что с ихнего брата и спрашивать? Чернота! Да с пьяных глаз и порезали на шматки оные портреты... Уэк так-то досадно! Улс так-то жалко! Вот теперь, приехамши сюда, полюбовался бы батюшка на свою персону... То-то ему, батюшке, приятно было бы... Ну, а дуроломы-то и пошматовали картинки. Разе они понимают? Им что?

Минеев чуть улыбнулся себе под нос и потупился. Кто-то хмыкнул. Илья Творогов, только что опустошивший целую бутылку огнистого венгерского, заржал, как степной жеребец, и хлопнул Чугунова по плечу с такой силой, что тот крякнул.

Ох, да и ловкач же ты, Питиримка! Ой, да и хит- |н и I.. ты! Ой, да и дошлый ты, черт лысый! Так парни, ipiiuih, потрет-то царской изничтожили? Хо-хо-хо!

Парни, батюшка князь сиятельный!—с каменным лицом ответил Чугунов.— Такие шалые, такие От (• гыжие... Им что?

Л ты об этом докладал... самому-то?

Его царскому величеству? А как же! Нюжли мпнчать надо было? — ответил Питирим.— В первый тс раз, как был допущен пред царские очи. И пал тут 'I на колени, и бил лбом об пол... Не прикажи, говорю, великий государь, казнить, а прикажи миловать. Не мн I пина, что изничтожены картинки-то... Твой да цесаревича, мол, портреты.. Парни треклятые изнич- Iожили по дурости...

Хо-хо-хо! — грохотал Творогов.— Так я и поверни тебе, старый Чугун! Так я и поверил! Поди, сам | аргинки вырезал да запрятал...

А мне зачем бы их прятать?—притворно удиви чш Чугунов.

Ну, так, значит, в печке спалил!

А зачем бы я их палил?

А чтобы соблазна не было..

Какого соблазну? Окстись, присходительство, то оиии сиятельство! — вдруг сурово прикрикнул Чугу- |нт. Хоша ты государю-батюшке и приближенный ' нуга, а не гоже так говорить. Прищеми язык, говорю! Пни гать такое не следовает. На людях, чай!

Повернулся к хлопавшему глазами Прокопию Голо- Пнродько:

Унял бы ты свого сродственничка! Я-то, конеч- мн иг доносчик. Мое дело маленькое. А неровен час, Положит кто другой его величеству, так и совсем не • "Iндно может выйти..

Прокопий сообразил, испугался и прикрикнул на чвшего Творогова:

Заткни пасть, непутевый! Чего ржешь? Ну тебя, и гам деле!

Гости притихли.

— Холодно тут чтой-то! — заявил Хлопуша.— Айда, господа честные, где потеплее-

И портретная галерея погрузилась во мрак.

Уйдя спать с отведенную ему Чугуновым комнату, поблизости от той спальни, где пребывал сам «анпиратор» со смуглой Танюшкой-сказочницей, Минеев разделся и, облачившись в беличий халат, улегся на широкой софе. «Значит, склока-то идет!— подумал он.— Питиримка всю эту комедию недаром разыграл. А за его спиною Чубаровы. Против Голобородькино- го рода-племени. Творогов, дурак, так только, по дурости, под руку подвернулся. Ну, конечно, что случилось завтра же «самому» ведомо станет. С прикрасами. Разумеется, «сам» озлится. И без того на Творогова уже зуб точит... Ну, все это хорошо. А что из этого выйдет? Кто, случись что, снизу, а кто сверху окажется? Кто кого подомнет да сломает? А пущай их! Мне не все ли равно? Жалеть, что ли, кого из зверья двуногого? Грызутся, как голодные пауки в склянке, друг друга поедают, а мое дело — сторона...»

Вспомнилась смуглая Танюшка. Минеев сладко потянулся, зевая. «Славная девка... Где Чугун такую выкопал? Племянница, говорит. Врет, поди... Ну, ничего: племянница или нет, а «самому» явно угодил... Бабник «пресветлый» наш». Пощупал под кольчугой и рубашкой: цел ли замшевый пояс с алмазами и рубинами. «Дел...» Успокоился и погрузился в дрему.

Двое суток мела метель. Об охоте нечего было и думать. «Анпиратор», которому очень по вкусу пришлись сказки смуглой Танюшки и ее горячие девичьи ласки, почти двое суток не показывался из своей опочивальни. Приехавшие с ним приближенные, впрочем, не очень скучали: с утра и до поздней ночи в огромном столовом зале шел пир горой, а напившихся расторопные слуги, вымуштрованные Чугуновым, ' шдывали спать в одной из бесчисленных комнат лнорца, обращенных в опочивальни. Другие резались в | «1 • it л. Иные забавлялись с неведомо откуда вынырнувшими разбитными девками. Кто-то, опившись, око- чу|пился тут же, в столовой, и пролежал несколько •ни "В колодой, прежде чем обнаружилось, что он мертв. Кто-то другой, бог весть с чего, забрался на мер да к, и там удавился. Были драки, впрочем, без

с»о тяжких последствий, потому что слуги сейчас

и ' растаскивали дерущихся.

Каждые три или четыре часа из Москвы прибегал им. редной гонец с депешами, извещавшими, что в стопине все обстоит благополучно.

Вечером на четвертый день святок явился молодой кнлчек, Семен Мышкин-Мышецкий, числившийся на | ну кбе по иностранной коллегии и бывший личным in ре гарем при отце: привез от князя Федора доклад < разными новостями.

К «анпиратору», рано замкнувшемуся с уютной опо- чимдльне с Танюшкой-сказочницей, князька не допу-

шли В одной из комнат дворца собралось несколько приближенных «анпиратора» с фельдмаршалом Хлопу- ин и но главе, и Семену Мышкину-Мышецкому было предложено сделать этому «царскому совету» краткий ч"1 над по содержанию привезенных депеш. При этом нри< утствовал и Минеев.

Давно невзлюбивший молодого князя за его моло- дисть и пригожесть безносый Хлопуша встретил Семени Мышкина-Мышецкого насмешливым вопросом:

И как это ты снегу не побоялся, барчук? Замер- |и уть по дороге мог... А с какими новостями пожалован. изволил? Докладай царскому совету. Его величе-

i nn отдыхает, приказал не беспокоить до завтрева.

('смен Федорович принялся излагать вкратце при- йе и иные новости:

В Москве все спокойно. Москва мирно праздну- ■ ' ев п ки, да и погода там эти дни была хорошая. Mi м и. только тут, вокруг Раздольного. Ну, а что касается новостей, то вот они: ехали в Москву посольства от цесарского величества из Вены да от короля прусского. Из Берлина везли даже царю подарки разные, промежду прочего полное фельдмаршальское обмундирование, золотую шпагу, часы с хитрой механикой и еще другое. Да польские власти задержали под разными предлогами.

Зарываются ляшки!—засмеялся Хлопуша.— Ну, дальше!

Случайно прорвавшиеся через польские кордоны на русскую сторону купцы-армяне привезли иностранные куранты, в которых пропечатано, что сам Фридрих II, король прусский, уже собиравшийся выехать в Кенигсберг, где собрана восьмидесятитысячная армия, внезапно заболел и, по-видимому, опасно, так что дважды уже распространялся слух о его смерти.

А пущай его помирает, старый перец! — засмеялся Хлопуша.— Нам никакого огорчения окромя радости...

Поляки заявляют нам все новые требования. Ведут себя очень дерзко. Промежду прочего, те же армяне сообщают, что в тылу у польской армии, придвинутой почти к Смоленску, не все гладко: гайдамаки с Украины переходят за польскую границу, подбивают холопов, режут панов, грабят жидов. Уже взяли и сожгли несколько богатых местечек. Разгромлены поместья Радзивиллов и Сангушек.

Ништо полячишкам! — позлорадствовал Хлопуша.— Мы им еще пустим красного петуха. Пущай по Польше погуляет... Ха-ха! Холоп-то и там такой, как у нас крепостной.. Да они, полячишки, своему холопу горячего сала за шкуру любят заливать, поди, почище, чем наше баре...

Нет ли каких особых новостей из Питера?— осведомился Минеев.

Был бунт в Кронштадте: бомбардир Аверьянов подбил, было, матросов, да комендант крепости

м<мерял Рогачев сразу подавил беспорядки и всех ш'шпщиков расстрелял. А в Питере толкут по-преж- иему воду в ступе, никак не сговорятся, кого бы и I рем поставить. За последние дни надумались: царя пщ м что не ставить, а выбрать кого-нибудь в дик- I а горы..

— Это что же за штука такая? — полубопытство- МЛ Хлопуша.

Диктатор—это как бы царь, только без титула и Ни время, — пояснил Минеев.

Хе! Не так глупо! — отозвался Хлопуша.—Да еще ежели выберут какого-нибудь царицына енарала миитоящего, к примеру сказать, Румянцева альбо Суворина, поди, и сделают что-нибудь... Да нет, не дойдет до гого! Ежели бы офицерье выбирало, то, двиститель- Но выбрало бы толком. А господа-сенаторы, лысые

(црички сопливые, те своего захотят да такого, чтобы in m i ■> видимость была...

• Действительно,— продолжал Мышкин,— по дошитым из Петербурга из-за этой мысли только IIу щи и разлад пошел. Намечают то того, то другого, друг дружке яму, а согласиться никак не могут.

Нам же лучше! А с Дону какие вести?

'Гурки опять растрепали донцов, вознамерив- Н1ищ к было отнять фортецию Святого Димитрия Рос-

• ого. Сам Бугай еле ноги унес. Теперь посылают

§011 на Москву посланцев сговариваться идти вместе ир"гии турок. На Южной Украине большая тревога. ■ •"им слух, что татары собираются с силами, весной Пяло учинят. Уже под Славянском и Елизаветградом но и ш и степях подозрительных конников, по всем Нримсгам разведчиков ханских. И Полуботок боится, ||'п 'м татары бед не наделали. Ведь старые форте- 000 п"Т ги совершенно разрушены при беспорядках, тритоны малы..

Поди, и Павло, собачья душа, на пояотный двор ИиИцег? засмеялся зло Хорпуша.—Ах, езовит, хохол, ица! Хитрил-хитрил, да и перехитрил самого себя.

Юшка, Прокопий и Творогов во время доклада Семена Мышкина-Мышецкого недоумевающе переглядывались. Было ясно, что все значение новостей остается им непонятным, но внушает тревогу. Наконец, Прокопий, старший и более тертый, выкрикнул:

Да как же они смеют-то?

Кто? — поднял на него угрюмый взор Минеев.

Ну, энти, которые протчие-. Скажем, турка. Вить, ежели он донцов расчешет, то как бы и к нам на Яик не добрался, пес мухоеданский!

Доберется! — глухо вымолвил Минеев.— Очень просто!

Да как же так?—завопил испуганно Прокопий.— Испокон веку того не было, а тут на поди! Сами мы в чужие земли тамошних мужиков пошарпать много раз ходили, а нас никто и пальцем тронуть не смел! Это что же за порядок такой выходит?

Да не скули ты, пес! — оборвал его Хлопуша.

Сам ты пес! — огрызнулся несмело Прокопий.

Будем его величество будить да докладывать?— с сомнением в голосе спросил Юшка.

Я бы доложил! — отозвался Минеев.

А почто его беспокоить? — заспорил Творогов.— Ен и так эти дни что волк злой — зубами лязгает...

И впрямь, чего ему удовольствие портить? — ухмыльнулся Хлопуша.— Поспеет узнать вести-то. Да и ничего особенного нету...

Минеев заморгал, но сдержался и смолчал, подумав: «Мне-то не все ли равно? Хошь пропади тут все пропадом, хоть сквозь землю провались. Лишь бы мне удалось выскочить вовремя...»

На другой день с утра опять установилась погода. «Анпиратор» встал веселый и осведомился, как обстоит дело с охотой.

А хошь сейчас можно подымать медведицу! — доложил Питирим Чутуноа—Мои охотнички все это время берлогу сторожили. Цепью стояли, поодаль, конечно, чтобы не ушла. Да куда ей уходить-то? Лежит, лапу сосет...

Быстро собрались и отправились в лес, к берлоге. I pit четверти пути сделали иа санях, хотя кони и V гопали почти по грудь в снегу. Потом вышли из | пней и стали пробиваться меж стволов старого леса. Пер нога, бывшая под корнями сваленной бурей сосны, |>| па под наблюдением охвативших ее цепью охотни- | он, по большей части бывших крепостных Шереметьевых.

Сначала Пугачев собрался, было, показать собственную удаль и самолично пойти на зверя с рога- iiiinifl, но потом сдался на уговоры: что он, как царь, не имеет права рисковать своей драгоценной жизнью, н тгому было решено, что «анпиратор» с нескольки- мио тборными охотниками, в числе которых были и Чугунов со своими дюжими сыновьями, расположи лг I чуть поодаль от берлоги. Поднимать медведицу пойдет Вавила Хрящев, успевший на своем веку Поддеть на рогатину куда больше медведей. Ежели v И а вилы и его подручных выйдет неуправка, и подпитые звери пойдут на утек, то по ним будут стремны. И первым, конечно, станет палить «его пресвет- ное величество».

На случай возможного прорыва зверей, чуть дальни . чнатывая полукругом берлогу, стояли отдельные Ну mi и охотников, размещенных по указанию приняв- IMnio па себя руководство Творогова.

Минеев попал в одну такую кучку, которой при- '" I I I. расположиться в полусотне шагов от «анпира- Мра» С ним были два его бессменных телохранителя, lOillKa, Голобородько и несколько незнакомых ему лю- И" и которых он счел за шереметьевских охотников. |( ним присоединился и прикрывавшийся рукавицей К ионуша.

Будем сейчас, значит, матерого зверя подымать, П|ш< одительство! — сказал он, кривляясь.

Мипесву была видна и занесенная снегом берлога, о I пса людей с «анпиратором» во главе. Он видел, • "" Навила Хрящев с двумя подручными подбежали

почти к самой берлоге на лыжах и выпустили несколько кудлатых лаек, сейчас же принявшихся нырять в снегу и звонко тявкать. «Сейчас выйдет медведица»,— подумал Минеев. Поддаваясь охотничьему азарту, он стал незаметно для себя выдвигаться вперед, держа ружье наготове.

Лай собак разбудил медведей. Первым выкатился из берлоги порядочной величины пестун, но заробел и юркнул в берлогу. Охотники орали и бросали в берлогу комьями снега. Тогда с глухим, но все усиливавшимся ревом стала выходить огромная медведица. Лайки заметались вокруг, хватая ее за гачи. Не обращая на них внимания, медведица пошла на людей, спокойно выжидавших ее. Наблюдая за ее движениями, Минеев выдвинулся еще на два или три шага.

Несколько мгновений медведица, стоя на четырех лапах, взирала на своих врагов налившимися кровью глазами. Потом словно какая-то невидимая пружина подкинула ее вверх: она поднялась на задние лапы и пошла на Вавилу, норовя его облапить. Вавила выставил рогатину, и ее острые зубья впились в грудь зверя.

Больше Минеев ничего не видел. На его голову обрушился страшный удар, сваливший его в снег. Несколько человек навалились на него. Во рту у него оказался тряпичный кляп, мешавший ему не только закричать, но даже громко застонать. Руки и ноги его были опутаны. Еще