Book: Мираж черной пустыни



Мираж черной пустыни

Барбара Вуд

Мираж черной пустыни

Предисловие

Кения появилась на свет волею случая.

В 1894 году англичане изо всех сил стремились попасть в Уганду, стратегически важную военную точку, расположенную у истоков Нила, в самом сердце Африки. Они приняли решение построить железную дорогу от восточного побережья Африки до озера Виктория — водных ворот в Уганду. Дорогу построили: поезда мчались по земле, населенной дикими животными и воинствующими племенами, по земле, которая привлекала к себе лишь исследователей и миссионеров. Когда после окончания строительства выяснилось, что Угандская железная дорога оказалась убыточной и никому не нужной, правительство Великобритании искало способ, который позволил бы оправдать вложенные в дорогу средства. Этот способ вскоре нашелся, и выяснилось, что он сводится к тому, чтобы заселить окружающие дорогу земли поселенцами.

Первыми, кому предложили «свободную» землю, были сионистские евреи, которые на тот момент искали для себя место под солнцем. Однако евреи предпочли Африке Палестину. Тогда развернулась широкомасштабная кампания по заманиванию в Уганду иммигрантов со всех концов Британской империи. Подписывались соглашения с местными племенами, которые не имели ни малейшего представления о том, что такое «соглашение», и были крайне озадачены, не понимая, на их земле делали белые люди. Правительство предлагало по минимальным ценам огромные участки «неиспользуемых» диких земель любому, кто согласится жить там и возделывать их. Земля на центральных высокогорьях страны из-за своего месторасположения была плодородной, с буйной растительностью; многие британцы из Англии, Австралии и Новой Зеландии, ищущие новую родину, место, где бы они могли начать новую жизнь, с удовольствием ехали туда.

Министерство по делам колоний решительно заявило, что эта территория является всего лишь протекторатом и что в один прекрасный день она будет возвращена черному населению, когда те научатся управлять ею. Несмотря на это, в 1905 году, когда на четыре миллиона африканцев приходилось всего две тысячи белых, Британский уполномоченный по Восточно-Африканскому протекторату провозгласил протекторат Страной белого человека.

Пролог

— Доктор Тривертон?

Дебора резко открыла глаза и увидела перед собой улыбающуюся стюардессу. В ту же секунду она почувствовала легкую вибрацию самолета и поняла, что он идет на посадку.

— Мы получили для вас сообщение. Вас встретят в аэропорту.

У Деборы на секунду перехватило дыхание. Она поблагодарила и вновь закрыла глаза. Она очень устала. Полет был не из легких — двадцать четыре часа практически безостановочного лету с пересадкой в Нью-Йорке и заправкой в Нигерии. Ее встретят. Но кто?

В сумочке лежало письмо, которое пришло неделю назад на ее имя в больницу и которое застало ее врасплох. Письмо пришло из Кении, из миссии нашей леди Грейс. В нем говорилось о том, что Дебора должна немедленно приехать, так как Мама Вачера находилась при смерти и хотела ее видеть.

— Зачем ты летишь туда, если не хочешь этого? — спросил Джонатан. — Выброси ты это письмо. Просто забудь о нем.

Дебора не ответила. Лежа в объятиях Джонатана, она не могла произнести ни слова. Он никогда не поймет, почему она должна была вернуться в Африку или почему эта поездка так пугала ее. Все дело было в тайне, которую она скрывала от него, человека, за которого собиралась замуж.

Получив багаж и пройдя таможенный контроль, Дебора увидела в толпе встречающих мужчину, державшего в руках табличку с именем «Доктор Дебора Тривертон».

Она внимательно посмотрела на него. Это был высокий, хорошо одетый африканец из племени кикую, как она решила; человек, которого миссия послала встретить ее. Она прошла мимо него и подозвала одно из такси, стоявших вдоль тротуара. Это, надеялась Дебора, позволит ей выиграть немного времени, чтобы решить, действительно ли она хотела пройти через все это, вернуться назад в миссию и увидеться с Мамой Вачерой.

Водитель миссии скажет, что доктор Тривертон не прилетела этим рейсом, поэтому они не будут ожидать ее. Пока не будут.

— А кто это — Мама Вачера? — спросил Джонатан, когда они любовались опускающимся на залив Сан-Франциско туманом.

Дебора не ответила, не могла заставить себя сказать, что Мама Вачера была старой африканкой-знахаркой, наложившей много лет назад проклятие на всю ее семью. Джонатан бы просто рассмеялся, услышав подобный ответ, и упрекнул бы ее за серьезность тона.

Но это было еще не все. Мама Вачера была причиной, по которой Дебора жила теперь в Америке, поводом, заставившим ее покинуть Кению. И это было связано с тайной, которую Дебора скрывала от Джонатана, той страницей ее прошлой жизни, о которой она никогда не расскажет ему, даже после того, как они поженятся.

Такси летело сквозь темноту. Было два часа ночи, темной и прохладной, с проглядывающей через ветки терновых деревьев экваториальной луной. Звезды, сиявшие на небе, были похожи на сверкающую пыль. Дебора погрузилась в мысли. С момента получения письма, в котором ее просили приехать в Африку, Дебора действовала без суеты; она двигалась шаг за шагом, стараясь не думать о том, что скрывалось за каждым из этих шагов.

Первое, что она сделала, — попросила Джонатана позаботиться о ее пациентах. Они оба были хирургами и занимались врачебной практикой вместе, работая в одном кабинете. Первое время они были исключительно деловыми партнерами, и только по прошествии времени решили пожениться. Потом Дебора отменила свое выступление в медицинском институте и назначила человека, который должен был председательствовать вместо нее на ежегодной медицинской конференции в Кармеле. Встречи и собрания, запланированные на следующий месяц, она не отменила — была уверена, что к тому времени уже вернется домой.

И наконец, Дебора получила визу в Кенийском посольстве — теперь она была гражданкой Соединенных Штатов Америки и не имела кенийского паспорта, — купила лекарство от малярии, сделала несколько прививок от холеры и желтой лихорадки, и двадцать восемь часов назад взошла на борт самолета в аэропорту Сан-Франциско.

— Позвони мне сразу же, как прилетишь в Найроби, — говорил на прощанье Джонатан, крепко обнимая ее в аэропорту. — Звони мне каждый день, Дебора. И вообще возвращайся скорее.

Он поцеловал ее долгим и страстным поцелуем, прямо на глазах у остальных пассажиров — и это было очень непохоже на Джонатана.

Такси, мчавшееся по темной пустынной дороге, на полной скорости повернуло в сторону. Его фары скользнули по придорожному знаку и осветили на мгновение надпись: «Добро пожаловать в Найроби — зеленый город, утопающий в солнце!»

Дебору внезапно пронзила острая боль и моментально вывела ее из состояния одеревенения, в которое ее вогнал долгий полет. «Я приехала домой», — подумала она.

Отель «Найроби Хилтон» сверкающим столбом света высился над спящим городом. Когда такси остановилось возле ярко освещенного входа, швейцар — африканец в темно-бордовом пальто и цилиндре — бросился к двери, чтобы распахнуть ее перед гостьей. Как только Дебора вышла из машины в прохладную февральскую ночь, он сказал: «Добро пожаловать, мадам». Внезапно на Дебору накатили воспоминания. В детстве она часто сопровождала тетю Грейс, когда та ездила в Найроби за покупками. В такие дни она любила стоять на тротуаре и наблюдать за подъезжающими к дверям роскошных отелей такси. Из этих машин выходили туристы, удивительные люди из дальних стран, в новеньких штанах цвета хаки, сплошь увешанные фотоаппаратами и камерами, окруженные кучей чемоданов, радостные и веселые. Юная Дебора, словно зачарованная, смотрела на них во все глаза: она завидовала этим людям и мечтала быть частью их прекрасного мира. И вот она, Дебора, расплачивалась сейчас с водителем такси и шла по мраморным ступенькам к натертым до блеска стеклянным дверям, услужливо распахнутым перед ней швейцаром.

Деборе было невероятно жаль ту маленькую девочку. Как сильно она ошибалась.

Все люди, находившиеся за конторкой портье, были молодыми африканцами, одетыми в красивую красную униформу и говорящими на превосходном английском языке. Волосы всех девушек были заплетены в тугие косички, скрученные самыми замысловатыми способами. От взора Деборы не ускользнуло то, на что, видно, сами девушки закрывали глаза: их редеющие волосы. В недалеком будущем этим молодым женщинам светила перспектива стать практически лысыми — такова была цена за желание быть модной и красивой.

Они встретили доктора Тривертон тепло и радушно. Дебора вежливо улыбалась в ответ, но говорила мало. Она не хотела, чтобы о ней узнали правду, не хотела выдать себя своим британским акцентом. Портье видели перед собой стройную женщину, тридцати с небольшим лет, в своих голубых джинсах и рубашке очень похожую на американку. Чего они не знали — это того, что она была вовсе не американкой, а чистокровной кенийкой, такой же, как они, свободно говорившей на их родном языке.

В номере ее ждала корзина со свежими фруктами и услужливо разобранная постель; на подушке лежала обернутая в серебристую фольгу мятная шоколадка и записка от руководства отеля, в которой было написано: «Лала салама», что означало «Хорошего сна». Пока носильщик показывал ей, где находится ванная комната, мини-бар и телевизор, Дебора теребила в руках деньги, полученные ею у кассира отеля, пытаясь вспомнить текущий обменный курс. Она дала носильщику на чай двадцать шиллингов и по его широченной улыбке поняла, что этого было более чем достаточно.


Наконец она осталась одна, подошла к окну и посмотрела на улицу. Было мало что видно, только темные силуэты домов погруженного в сон города. Было тихо, иногда проезжали машины, а пешеходов вообще не было видно. Это был Найроби, которому пятнадцать лет назад Дебора сказала «Прощай».

В тот день злая и перепуганная восемнадцатилетняя Дебора поклялась, что больше никогда в жизни не ступит ногой на эту землю, и решительно взошла на борт самолета, полная решимости найти себе новый дом, новое место под солнцем. Чтобы создать свое новое «я» и вытравить из себя Африку, которая была в каждой частичке ее существа, ей пришлось много работать. Дебора встретила свое счастье в лице Джонатана в Сан-Франциско. Там она нашла место, которое могла назвать своим домом, и человека, который стал для нее самым близким и дорогим.

А потом пришло это письмо. Как монахини нашли ее? Как узнали, в какой больнице она работает и что она вообще в Сан-Франциско? Должно быть, сестрам пришлось потратить массу времени и денег на то, чтобы разыскать ее. Зачем? Из-за того, что эта старуха наконец-то находится на смертном одре?

«Зачем она хочет меня видеть? — мысленно спросила себя Дебора, глядя на свое отражение в окне. — Ты всегда ненавидела меня, Мама Вачера, всегда презирала меня за то, что я была одной из Тривертонов. Что мне до того, что ты умираешь?»

«Срочно, — говорилось в письме. — Приезжай немедленно».

Дебора прислонилась лбом к холодному стеклу. Ей вспомнились последние дни ее пребывания в Кении и те ужасные слова, которые сказала ей эта знахарка. Вместе с воспоминаниями к девушке вернулись давняя боль и страх, от которых, она думала, навсегда избавилась.

Она вошла в ванную комнату и включила яркий свет. Наполнив ванну горячей водой и добавив в нее ароматную пену «Нивея», Дебора посмотрела на себя в зеркало.

То, что Дебора увидела, было последним из множества ее обликов, обликом, которым она наконец-то была довольна. Пятнадцать лет назад, когда она впервые приехала в Америку, ее кожа была темной от загара, курчавые черные волосы коротко подстрижены. Она носила простое хлопковое платье без рукавов и сандалии. Теперь ее кожа была так бледна, насколько это было возможно — вот уже много лет Дебора избегала солнечных лучей, — а волосы, скрепленные золотой заколкой, стали ровными и гладкими. На рубашке и джинсах красовались дизайнерские лейблы, как и на дорогих спортивных туфлях. Она много и тяжело работала, чтобы выглядеть как американка, как белая женщина.

Она и есть белая женщина.

Затем она подумала о Кристофере? Узнает ли он ее?

Выйдя из ванной, Дебора закутала свои длинные мокрые волосы в полотенце и присела на краешек кровати. Спать ей не хотелось — прекрасно выспалась в самолете.

Она взяла в руки дорожную сумку, которую не выпускала из виду на протяжении всей поездки. Помимо паспорта, дорожных чеков и обратного билета в сумочке хранились вещи, которые имели для нее гораздо большую ценность. Дебора достала из сумки свое сокровище и положила его рядом с собой на кровать.

Это был небольшой сверток из коричневой бумаги, перетянутый тонкой веревочкой. Дебора развернула его и вынула содержимое: конверт с выцветшими фотографиями, перетянутую лентой пачку старых писем и дневник.

Это было наследие Деборы, все, что она увезла с собой из Африки, все, что осталось от ее некогда благородной — а затем запятнанной позором — семьи Тривертонов. Она ни разу не пересматривала эти фотографии, после того как вложила их в конверт и запечатала его пятнадцать лет тому назад. Письма же не перечитывала с того ужасного дня, когда Мама Вачера наговорила ей страшных вещей. Дневник, старую, потертую, кожаную книгу, начатый шестьдесят восемь лет тому назад, вообще никогда не читала. На его обложке золотыми буквами была написана фамилия ее семьи: Тривертон.

В Кении эта фамилия была больше, чем просто фамилия. Дебора видела выражения на лицах молодых африканцев — служащих отеля, когда она назвала им свое имя. Все было как всегда: сначала быстрый испуганный взгляд, затем секундное немигающее воззрение, а следом неизбежная отчужденность и натянутая улыбка, за которой прятались ненависть и презрение за совершенные семьей Тривертонов иные деяния. Дебора с детства привыкла к подобным взглядам, поэтому не очень-то удивилась, поймав их на себе сейчас.

Было время, когда фамилия Тривертон боготворилась в Кении. Отель Деборы стоял недалеко от широкой улицы, некогда носившей имя лорда Тривертона. Сегодня эта улица называлась улицей Джозефа Гичеру, в честь кикую, мученически погибшего за независимость Кении. По дороге в отель Дебора проехала мимо школы, которая когда-то тоже носила имя Тривертонов. Сейчас же она увидела новый указатель: «Школа имени Мамы Вонджиру».

«Они словно пытаются стереть с лица земли память о нашей семье», — подумала Дебора.

Но как бы они ни старались «кенианизировать» эту страну — Дебора была уверена в этом на сто процентов, — им не удастся вычеркнуть Тривертонов из ее истории и памяти. Они были частью ее души, частью ее судьбы. Миссия, где лежала сейчас умирающая Мама Вачера, называлась миссией Нашей леди Грейс.

Католические сестры дали миссии это имя много лет назад, когда получили ее от тети Деборы. До этого она называлась просто миссией Грейс в честь Грейс Тривертон, которая была одной из первых, кто основал в Кении институт общедоступной медицины.

Доктор Грейс Тривертон, человек-легенда не меньшего масштаба, чем ее великолепный брат-граф, создала эту миссию шестьдесят восемь лет назад на пустырях Центральной провинции. Эта женщина заменила Деборе ее настоящую мать; поэтому она часто приходила к ней на могилу и делилась с ней секретами, поселившимися в ее сердце. Тетя Грейс прошла через все это. Дебора знала: тетя была участницей и свидетельницей каждого триумфа и каждого позора семьи Тривертонов, видела взлеты и падения Кении.

Девушка касалась разложенных на кровати вещей, испытывая почти благоговейный страх. Фотографии… Она едва помнила, кто были люди, запечатленные на них. Вот Кристофер, совсем юный. Жаль, нет снимка, где он повзрослее. Письма… Дебора помнила из них только несколько ужасающих строк. И наконец, дневник… Это было все, что осталось ей от тети Грейс.

Дебора ни разу не читала этот дневник. Когда Грейс умерла, девушка была настолько подавлена случившимся, что не нашла в себе сил открыть его; потом, желая забыть о своей семье и своем прошлом, убрала его подальше.

Она взяла дневник в руки.

Ей показалось, что от дневника исходит энергия. Тривертоны! Окружающие видели в них красивых, невероятно богатых людей, членов высшего общества, лучших игроков в поло, первых поселенцев в Восточной Африке. И мало кто знал, что внутри своего клана они были истерзаны многочисленными секретами, болезнью несчастного мальчика, навлекшей на семью позор, сенсационным судебным разбирательством, о котором написали все газеты мира, запрещенными Любовями и страстями и ужасными тайнами, — ходили слухи даже о жертвоприношении и убийстве.



И суевериями — Мамой Вачерой и ее проклятием.

«Кристофер, — подумала Дебора. — Мой милый добрый Кристофер. Стали ли и мы с тобой жертвами рока семьи Тривертонов?»

Дебора распечатала конверт и вынула из него семь фотографий. Верхняя была сделана в 1963 году, прямо перед объявлением независимости Кении и концом света, как называла это время Дебора. Это был групповой снимок, снятый стареньким фотоаппаратом, на котором четверка детей выстроилась в шеренгу по росту: самый высокий и старший из детей — Кристофер, ему одиннадцать. Рядом с ним его младшая сестра, восьмилетняя Сара, одногодка Деборы, затем посередине сама Дебора. Последним стоял десятилетний Терри Дональд, крепкий мальчуган в брюках и рубашке цвета хаки.

Дебора затуманенным от слез взглядом всматривалась в улыбающиеся лица. Четверка стоявших посреди коз и цыплят босоногих ребят, грязных и счастливых, внешне абсолютно беззаботных, ничего не подозревающих о тех переменах, которые вот-вот обрушатся на них и уничтожат их мир. Двое африканцев, двое белых, а вместе — четверка неразлучных друзей.

«Сара, моя лучшая подружка, — с грустью подумала Дебора. — Мы вместе росли, вместе играли в куклы, вместе открывали для себя мальчишек». Сара, чернокожая красавица, всегда делилась с Деборой своими мечтами. Они были близки словно сестры, вместе строили планы на будущее, и все для того, чтобы быть разлученными какой-то старухой-знахаркой. Что стало с Сарой? В Кении ли она еще?

Дебора взяла другую фотографию. На ней была изображена тетя Грейс, заснятая в 1930-е годы. Глядя на миловидное овальное лицо, улыбку, слегка завитые волосы, светящиеся вокруг головы, словно нимб, Дебора не могла поверить в то, что Грейс Тривертон нередко обвиняли в мужеподобии. Эта удивительная женщина стала известной благодаря не только открытию миссии, но и другому достижению: она написала книгу под названием «Когда ты обязан быть врачом». Изданная впервые пятьдесят восемь лет назад и периодически дополняемая и перерабатываемая, эта книга стала одной из самых востребованных и широко используемых руководств по медицине в странах третьего мира.

На следующем снимке красивый темноволосый мужчина сидел на пони для игры в поло. Валентин, граф Тривертон, дедушка Деборы, — человек, которого она никогда не знала. Даже на этой маленькой фотографии со слегка смещенным в сторону фокусом Дебора видела то, что видели другие люди: невероятно привлекательного мужчину, похожего на актера Лоуренса Оливье. На обратной стороне было написано: «Июль 1928, день, когда мы обедали с Его Королевским Высочеством, принцем Эдуардом, принцем Уэльским».

На четвертой фотографии не было ни даты, ни поясняющей надписи, но Дебора знала, что на ней запечатлена леди Роуз, графиня Тривертон. Снимок как будто был сделан скрытой камерой: Роуз смотрела через плечо удивленно и растерянно. По фотографии сложно было определить возраст женщины: белое кисейное платье простенького покроя, беззаботно лежащий на плече белый зонтик от солнца, по-девичьи распущенные по плечам волосы. Несмотря на все это, на момент снимка ей, очевидно, было около тридцати. Внимание Деборы привлекли глаза женщины: в них застыло какое-то страдание, странная меланхолия, заставляющая людей гадать о том, какое горе постигло эту женщину.

Дебора не могла заставить себя взглянуть на три последние фотографии. Комната стала заполняться призраками, хотя некоторые из них были призраками живых людей.

Где же находилась Сара сейчас, в данную минуту?

Сара, у которой было столько мечтаний, столько амбиций! Наделенная артистическим талантом, являвшимся предметом восторга и зависти Деборы, Сара мечтала создать свою линию одежды «Мода Кении». Она грезила о славе и богатстве, а Дебора бросила ее, оставила одну в той нелегкой ситуации.

«Сара Вачера Матенге, — подумала Дебора. — Моя сестра…»

Потом Дебора подумала о Терри Дональде, румяном красивом мальчике, чья родословная происходила от первых путешественников и исследователей Черного континента, последнего в череде белых людей, рожденных в Кении, с саваннами, джунглями и охотой в каждой частичке их существ.

И наконец, Кристофер.

Дебора положила фотографии обратно в конверт.

Жил ли Кристофер по-прежнему в Кении? Пятнадцать лет назад она уехала, не объяснив ему ничего. Она даже не предупредила его о том, что собирается уехать. А ведь они любили друг друга, планировали пожениться. Она бросила его, так же как и Сару, даже не попрощавшись.

Внезапно Дебора поняла, что вернулась в Африку не только ради умирающей женщины, но и в надежде вновь обрести себя, своих родных и близких.

Все вдруг стало ясным и понятным. Там, в Сан-Франциско, был Джонатан, который любил и ждал ее. Теперь Дебора понимала, что она подсознательно не решалась сделать последний шаг и создать с ним семью, о которой они оба так мечтали. Сначала необходимо было примирить свое настоящее со своим прошлым. Джонатан мало что знал о прежней жизни Деборы, о ее поисках своего «я». Он понятия не имел ни о Кристофере, ни о тех чудовищных вещах, которые узнала о нем Дебора. Не сказала она Джонатану и о своем открытии, которое сделала пятнадцать лет тому назад, когда выяснилось, что Мама Вачера, эта знахарка-африканка, была ее бабушкой.

Дебора вновь взяла в руки дневник тети Грейс, испытывая внезапное, непреодолимое желание прочесть его. Она содрогнулась при мысли о том, какие еще открытия могут ждать ее на страницах этого дневника. Но, возможно, там будут и ответы, а может быть, и ключ к умиротворению ее души и разума.

Когда ее взгляд упал на первую страницу, на выцветшие чернила и дату «10 февраля 1919 года», Дебора подумала: «Возможно, это были самые лучшие дни тогда, много лет назад; в то время Кения была молодой и невинной, будущее казалось кристально чистым; люди знали, куда едут, их сердца пылали страстным огнем. Мужчины и женщины, приезжавшие в Кению, были полны решимости и жажды приключений, их вел дух авантюризма, они мечтали создать новую жизнь для себя и своих детей.

Они часть меня, и, как бы я ни старалась избавиться от них, убежать прочь, они всегда будут жить во мне. Но есть и другие, те, кто жил на этой древней, унаследованной от предков земле до прихода белых чужеземцев. Они тоже часть меня…»

Часть первая

1919

1

— Помогите! Срочно нужен врач! В поезде есть врач?

Услышав крик, Грейс Тривертон открыла окно и выглянула из купе. Она тут же поняла причину незапланированной остановки поезда: рядом с рельсами лежал мужчина.

— Что там случилось? — спросила леди Роуз, видя, что ее невестка Грейс схватила сумку с медицинскими принадлежностями.

— Человек ранен.

— Боже!

Перед тем как выйти из вагона, Грейс на секунду задержала взгляд на Роуз. За последний час цвет ее лица изменился — кожа стала болезненно-бледной. Они были всего в восьмидесяти милях от Момбасы, порта, в котором сели на поезд. До Вои, оставалось еще несколько миль.

— Ты должна поесть что-нибудь, Роуз, — сказала Грейс, бросив многозначительный взгляд на Фэнни, служанку Роуз. — И попить что-нибудь. А я пока быстренько сбегаю к тому бедняге, посмотрю, что с ним.

— Со мной все в порядке, — сказала Роуз, прерывисто дыша. Она промокнула лоб надушенным носовым платком и сложила руки на животе.

Грейс задержалась еще на мгновение. Если бы было что-то не так, особенно с ребенком, Роуз ни за что на свете не призналась бы в этом. Бросив на Фэнни еще один взгляд, говорящий: «Смотри в оба за госпожой», Грейс поспешно вышла из вагона.

Жара и пыль мгновенно навалились на нее. После того как она провела несколько недель в душной каюте корабля и проехала восемьдесят миль в крошечном купе поезда, Грейс, едва оказавшись под палящим африканским солнцем, моментально почувствовала приступ головокружения и дурноты.

Подойдя к пострадавшему, возле которого собралась группа людей, говорящая на смеси английского, хинди и суахили, Грейс попыталась протиснуться сквозь толпу.


— Не подходите, мисс. Это зрелище не для молодой леди. — Какой-то мужчина повернулся, чтобы остановить ее, и его брови поползли вверх от удивления.

— Возможно, я смогу чем-нибудь помочь, — сказала она, обходя мужчину. — Я врач.

Теперь все мужчины смотрели на нее с удивлением, а когда она опустилась рядом с пострадавшим, разом замолчали: они никогда не видели женщину, одетую столь странным образом.

На Грейс Тривертон была белая блузка с черным галстуком, черный приталенный пиджак, темно-синяя юбка до лодыжек и, что было самой забавной деталью ее туалета, широкополая велюровая треуголка. Эти колонисты, живущие вдали от цивилизации, на задворках Британской империи, не распознали форму офицера женского полка Королевской военно-морской службы.

Они ошеломленно наблюдали, как она осмотрела раны человека, не выказывая ни малейших признаков отвращения или испуга. «Человек весь в крови, — думали они, — а эта странная дамочка полна спокойствия, будто она не раны обрабатывает, а чай разливает!»

Мужчины начали шептаться, но Грейс не обращала на них никакого внимания. Она пыталась сделать что-нибудь для находящегося без сознания человека. Судя по его одежде из шкур и бусам, он был из местных и, скорее всего, стал жертвой льва. Пока Грейс обрабатывала раны антисептиками, она слышала приглушенные голоса мужчин, стоявших вокруг нее, и понимала, о чем они говорят.

Одни были шокированы ее поведением, другие удивлены, но все без исключения относились к происходившему крайне скептически. Никакая уважающая себя леди не позволит себе заниматься столь малопривлекательным делом. Ее поведение считалось неподобающим! Да знали бы эти люди, что раны бедного африканца не шли ни в какое сравнение с теми ранениями, которые ей приходилось лечить на борту плавучего госпиталя.

— Мы должны занести его в поезд, — наконец произнесла она, сделав для несчастного все, что было в ее силах.

Никто не двинулся с места. Она подняла глаза и посмотрела на мужчин. — Ему нужна квалифицированная помощь. Такие разрывы необходимо зашить. Он потерял много крови. Ради бога, не стойте как истуканы!

— Да не жилец он, этот малый, — послышался один голос.

— Я даже не знаю, кто он, — сказал другой.

— Из племени масаи, — сообщил третий, как будто это каким-то образом проясняло ситуацию.

Грейс встала.

— Ну-ка, возьмите его и отнесите в поезд. Немедленно.

Мужчины нерешительно топтались на месте. Несколько человек развернулись и пошли прочь. Оставшиеся растерянно смотрели друг на друга: кто она такая, чтобы приказывать им? Затем они снова внимательно посмотрели на нее. Она была весьма хорошенькой и, судя по всему, настоящей леди.

Наконец двое мужчин подняли африканца и отнесли его в вагон. Когда Грейс развернулась и пошла к своему купе, она услышала смешки: мужчины за спиной не скрывали презрения.

Возле ее вагона стоял загорелый мужчина. Улыбаясь, он помог Грейс подняться по ступенькам поезда.

— Не обращайте на них внимания, — сказал он, дотронувшись рукой до шляпы. — Они отстали от жизни лет на десять.

Грейс немного задержалась на маленькой платформе и проводила мужчину взглядом. Он направился к вагону второго класса.

В купе Роуз обмахивалась веером и смотрела в окно.

Грейс подошла к невестке и прикоснулась к ее тоненькому запястью. Пульс был сильный и ровный. Затем она пощупала живот через летнее кисейное платье.

Грейс встревожилась: ребенок опустился в область таза.

— Роуз, когда ребенок опустился вниз? — осторожно спросила она.

Леди Роуз оторвала взгляд от пейзажа за окном и растерянно моргнула, словно секунду назад она была где-то далеко-далеко, на равнине, среди терновых деревьев и вечнозеленых кустарников.

— Пока ты была на улице, — ответила она.

Грейс попыталась не выказать своей тревоги. Роуз и так нельзя волноваться и нервничать. А тут еще эта поездка, черт бы ее побрал!

Грейс достала флягу с минеральной водой, налила немного в серебряную чашку и протянула невестке. Пока Роуз пила, разлив немного воды, поезд дал гудок и тронулся с места, Грейс пыталась собраться с мыслями.

Ребенок опустился слишком рано. Это должно было случиться минимум через месяц. Свидетельствует ли это о том, что с ребенком что-то не в порядке? И если сроки сдвигаются, то когда начнутся роды? «Я уверена, у нас есть время!» — решила Грейс. Она думала об этом маленьком поезде с его отдельными вагонами и купе, отделяющими людей друг от друга. Движущийся поезд невозможно будет остановить, а следовательно, нельзя будет позвать кого-нибудь на помощь.

Грейс злилась на себя. Как она могла позволить Роуз отправиться в эту поездку? Почему не запретила ей ехать? Роуз и раньше не отличалась крепким здоровьем, а тут еще эта поездка из Англии в Африку, которая совершенно вымотала ее. Но отговорить Роуз оказалось делом невыполнимым. «Я хочу, чтобы мой сын родился в нашем новом доме», — с настойчивостью сумасшедшей твердила она. С тех пор как Валентин, муж Роуз и брат Грейс, написал о том, какой чудесный дом он построил в центре Британской Восточной Африки, Роуз просто заболела идеей родить ребенка там. А тут еще Валентин, вместо того чтобы поддержать сестру и настоять на приезде жены уже после рождения ребенка, несказанно «помог», заявив, что он согласен с женой и тоже хочет, чтобы их сын родился в новой стране.

Грейс написала в ответ гневное письмо, но, так и не сумев воззвать к здравому смыслу брата и невестки, предпочитающих идти на поводу у своей сумасбродной мечты, вынуждена была смириться.

В результате две женщины покинули Англию и Белла Хилл, их родовое гнездо в Суффолке, и вместе со всеми пожитками в компании из шести слуг отправились по безопасным послевоенным морям к недавно демилитаризованной, экзотической и манящей африканской земле.

Леди Роуз наклонилась вперед и потрогала розы. В то время как другие пять слуг и псы ехали в вагоне второго класса, эти розовые кусты сопровождали графиню в купе, словно были ее детьми. Грейс с раздражением посмотрела на кусты. Во время поездки эти растения уже успели доставить им массу хлопот! Однако через секунду она сменила гнев на милость, увидев, с какой любовью невестка хлопотала над ними.

«Уже скоро, — подумала Грейс, — в ее жизни появится ребенок, который станет для нее центром вселенной». Ребенок, о котором Роуз так отчаянно мечтала и не переставала мечтать даже после того, как лондонские специалисты заявили, что она никогда не сможет иметь детей. Ребенок, напомнила себе Грейс, который, как она надеялась, заставит ее брата остепениться.

Она вздохнула и посмотрела в окно. Валентин был человеком неугомонным, и эта неизведанная, неукрощенная страна была как раз ему по вкусу. Грейс осознавала, чем привлекала Валентина Восточная Африка, понимала его решение оставить имение Белла Хилл на попечение младшего брата и приехать сюда создавать новую империю.

«Может быть, эта земля укротит его, — думала Грейс, засыпая под монотонный стук колес. — Может быть, он станет другим человеком…»

Грейс все еще размышляла о людях, когда поезд остановился на станции Вои и пассажиры высыпали из своих вагонов и отправились обедать. Ей приснился «плавучий» госпиталь и Джереми.

Положение невестки не позволяло им трапезничать вместе с другими пассажирами, поэтому пришлось ужинать в отдельном вагоне, где накрыл стол и обслуживал пожилой, почтенного вида африканец. Грейс почти не притронулась к вареной говядине и капусте. Она смотрела в окно на ярко сверкающее в сумраке вечера бунгало, в котором ужинали люди.

Она наблюдала за мужчинами, сидевшими за накрытыми белоснежными скатертями столами. Вечерний воздух был наполнен их смехом и голосами, дымом их сигар. Грейс завидовала им.

Роуз потягивала из хрустального бокала красное вино и тихо щебетала о своих планах на будущее:

— Я посажу розы там, где смогу постоянно видеть их. А каждую среду буду устраивать дома чаепитие, на которое буду приглашать всех благопристойных леди, живущих по соседству.

Грейс снисходительно улыбалась, слушая невестку. Ей не хотелось разочаровывать ее сейчас; скоро она сама узнает всю правду о своей новой жизни, когда увидит плантации и. обнаружит, что ближайшие соседи живут за многие мили и что леди, о которых она говорила, окажутся работающими с утра до вечера фермерскими женами, у которых не будет ни минутки на послеобеденное чаепитие.

Что-то на улице привлекло внимание Грейс. Это был мужчина, который помог ей подняться по ступеням вагона. Он следил за тем, как какой-то груз перетаскивали из вагона поезда в повозки. Присмотревшись, Грейс увидела, что это за груз: оружие и полевое снаряжение. «Значит, — подумала она, — он охотник и покидает поезд здесь, в Вои».



Грейс с интересом стала наблюдать за ним. В одежде цвета хаки и большой круглой шляпе он выглядел очень привлекательно. Вдруг он повернулся и встретился с Грейс взглядом, и ее сердце замерло. Он улыбнулся, а затем вскочил на лошадь, отдал ей честь и ускакал прочь.

Наблюдая за тем, как его фигура исчезает в ночи, Грейс подумала, что это именно тот сценарий, по которому развиваются ее отношения с противоположным полом, и таким он будет всегда. Она приводила мужчин в смятение, как сегодня днем, когда они не знали, как вести себя с ней, или пробуждала в них необъяснимое презрение, или удостаивалась от них наивысшей похвалы, как в случае с охотником, после чего они начинали относиться к ней как к хорошему парню.

Грейс подумала о раненых солдатах, которых каждый день приносили на медицинский корабль. Как милы они были с ней поначалу, флиртовали, думая, что она обыкновенная медсестра. И как резко менялось их отношение к ней, когда они выясняли, что она врач и офицер: они начинали почтительно вытягиваться перед ней и выказывать всяческое уважение, создавая тем самым невидимый барьер, за который она никак не могла перейти.

Девять лет назад, в тот день, когда ее приняли в медицинский колледж, Грейс разговаривала с одной пожилой женщиной-врачом. «Твоя новая профессия будет для тебя одновременно и проклятием и благословением, ты поймешь это, — сказала ей доктор Смит. — Мужчины-врачи будут презирать тебя за то, что ты посмела вторгнуться в их ревностно охраняемое братство. А мужчины-пациенты будут считать тебя неспособной к занятиям медициной. У тебя не будет нормальной общественной жизни, потому что ты не впишешься в роли, отведенные этим обществом женщинам. Одни мужчины поставят тебя на пьедестал, да так высоко, что сами не посмеют к тебе приблизиться. Другие посчитают забавной чудачкой. Ты будешь пугать одних и удивлять других. Ты войдешь в мир мужчин, но не станешь своей, а будешь получать самое малое из привилегий этого мира».

Доктор Элис Смит, которая в свои шестьдесят лет была не замужем, сказала ей чистую правду. Грейс Тривертон в двадцать девять лет была старой девой.

Она откинулась на сиденье и закрыла глаза.

Это и была та цена, о которой ее предупреждали много лет тому назад, когда она объявила о своем намерении изучать медицину. Ее отец, старый граф, отказался поддержать ее, а братья просто высмеяли, предупредив, что она утратит женственность и превратится в мужика. Некоторая часть их предсказаний сбылась. Ей действительно пришлось пойти на жертвы. Надежды на то, что она выйдет замуж и заведет детей, уже практически не осталось. Несмотря на двухгодичное плавание среди тысяч солдат, Грейс все еще была девственницей.

Но не все мужчины вели себя так, как ее братья или те грубияны в бунгало. Был охотник, который обратил на нее внимание, а в Египте, где располагалась их база во время войны, Грейс встречала офицеров, культурных, воспитанных мужчин, настоящих джентльменов, которые с уважением относились к офицерскому знаку отличия на ее рукаве и слову «доктор», которое ставилось перед ее именем.

А еще был Джереми.

Честно говоря, предсказание доктора Смит показалось Грейс полным бредом, особенно в ту минуту, когда Джереми надел ей на палец кольцо и объявил о помолвке. Но эта мечта утонула в темных водах Средиземноморья вместе с подбитым торпедой кораблем и Джереми.

Тарелки унесли, а женщин попросили выйти из купе и подождать на платформе, пока им застелят постели. Грейс, поддерживая невестку под локоть, вывела ее из вагона. Они стояли на платформе, дыша чистым ночным воздухом и любуясь великолепием звезд. Скоро над горой Килиманджаро будет видна полная луна.

Англия теперь представлялась другой галактикой. Порой даже возникало такое чувство, что она никогда и не существовала. Казалось, они выехали из Саутгемптона целую вечность назад. Три недели они плыли на восток, удаляясь с каждым днем все дальше от родных берегов на встречу с неизвестным. Порт-Саид показался Грейс несколько странным. Теперь, когда война была позади, туристы вновь стали возвращаться туда. На борт корабля поднимались лавочники со своим дешевым товаром и «настоящими» древними артефактами, а также торговцы с едой и крепким египетским вином.

Потом был Суэцкий канал, окруженный суровой бесплодной пустыней, и порт Судан с величественными вереницами верблюдов и арабами в бурнусах. Из Адена, этого унылого оазиса посреди пустыни, корабль направился вдоль экзотического побережья Сомали в знойный Индийский океан, где закаты окрашивали небо в золото и пурпур. И, наконец, в Момбасу, город на побережье Британской Восточной Африки, с его белыми зданиями, кокосовыми пальмами, манговыми деревьями, ярко цветущими кустарниками и жителями, шумно торгующими всякой всячиной. Куда подевался английский туман, благородные древние камни Белла Хилл, пабы вдоль узких улочек? Они остались в другом мире, в другой жизни.

Грейс смотрела на мужчин, сидящих на веранде бунгало, с сигарами и бренди, ждущих, когда завершится их странствие. Какие мечты привели их на эту девственную и дикую землю? Кого из них выберет удача, а кого провал? Что ждет каждого из них в конце этого путешествия? До Найроби, должно быть, еще день езды. После этого графиню Тривертон и ее свиту ждет многодневная поездка на повозке по грязным дорогам, на север, в Найэри.

Грейс содрогнулась от одной мысли об этом. Ее мечта, которую они с Джереми лелеяли во время их красивого, но несправедливо короткого романа, могла стать реальностью по завершении этого дикого пути. Именно Джереми подарил ей прекрасную мысль создать уголок надежды и милосердия посреди пустыни; после войны он планировал поехать в Африку и нести Слово Божие в дикий мир язычества.

Они планировали работать вместе: Джереми лечил бы душу, а Грейс — тело. Ночами, сидя на палубе или в каюте корабля, они говорили о миссии, которую хотели открыть в Британской Восточной Африке, и этот день был уже не за горами. Грейс собиралась построить эту больницу в память о Джереми; она хотела привнести его прекрасный свет во мрак Африки.

— Боже, — вдруг прошептала Роуз, навалившись на Грейс. — Кажется, мне нужно лечь.

Грейс бросила на невестку озабоченный взгляд. Лицо Роуз было белым, как ее муслиновое платье.

— Роуз? Тебе больно?

— Нет…

Грейс разрывали противоречия. Ехать дальше или остаться здесь? Эта глухая станция была не лучшим местом для женщины, которая вот-вот должна была родить, к тому же до Найроби оставался всего один день пути.

«Боже, дай нам немного времени, — молилась Грейс, укладывая Роуз в постель. — Не позволь этому случиться здесь. У меня нет ни хлороформа, ни горячей воды».

На лице Роуз не было страдания; оно было задумчивым и отстраненным.

— С моими розами все в порядке? — только и спросила она.

Подождав, пока невестка уснет, Грейс сняла с себя военно-морской костюм, привела его в порядок и аккуратно повесила. Многих женщин-врачей обвиняли в том, что они перенимали у мужчин их качества. На Грейс, которая продолжала носить униформу, несмотря на то, что оставила военную службу год назад, смотрели с крайним подозрением. И это было очень глупо с их стороны — она просто была очень практичной женщиной. Костюм сшит из качественной ткани, в хорошем состоянии, нашивки с рукавов отпороты — у Грейс не было причин не носить его.

«Наша маленькая морячка», — называл ее Валентин. Несмотря на то что ее отец воевал в Крымской войне, а Валентин отправился в Восточную Африку сражаться с немцами и служил там строевым офицером, желание Грейс поступить на военную службу было принято с огромнейшим неодобрением. Но Грейс, которой, как и всем Тривертонам, было свойственно упрямство, поступила так, как велело сердце. Вот и сейчас она ехала в Африку, ведомая своим сердцем, полная решимости осуществить мечту, рожденную в Средиземноморье, на борту военного корабля.

Валентин, питавший глубокую неприязнь ко всем миссионерам в целом, относился к идее сестры построить больницу крайне негативно. Он заявил ей, что не намерен участвовать в этой дурацкой затее ни при каких обстоятельствах. Но Грейс и не нуждалась в его участии: у нее был маленький доход от своей доли наследства, небольшая поддержка от церквей Суффолка и несгибаемая воля, которой мог позавидовать любой мужчина.

Услышав стон леди Роуз, Грейс резко повернулась. Бледная невестка лежала, положив руки на живот; дыхание было глубоким.

— С тобой все хорошо? — спросила Грейс.

— С нами все в порядке.

Грейс ободряюще улыбнулась в ответ, пытаясь скрыть нарастающий страх. Им еще ехать столько миль, столько дней — а самая «веселая» часть путешествия ждет их еще впереди!

— Малыш толкается? — спросила она, и Роуз кивнула.

Ребенка хотели назвать Артуром в честь младшего брата, погибшего во Франции в первый год войны. Достопочтенный Артур Кьюрри Тривертон одним из самых первых смельчаков вызвался воевать, когда Англия вступила в войну.

Раздался гудок, и поезд начал набирать скорость. Грейс выглянула в окно: яркие огни станции Вои остались позади. Поезд мчался по невзрачной пустынной местности, следуя по старому маршруту рабов, к озеру Виктория.

Был 1919 год. Казалось, еще вчера по этому самому пути закованные в цепи африканцы брели к пришвартованным к берегу кораблям. Правительство Англии построило эту железную дорогу якобы для того, чтобы контролировать этот маршрут и тем самым положить конец незаконной работорговле. По крайней мере так они объяснили необходимость строительства дороги, которая стоила дорого и, казалось, вела в никуда. Глядя на пролетающие мимо окна огненные искры, выбрасываемые паровозом, Грейс видела перед собой разбитые под звездным небом лагеря, работорговцев и их перепуганных, стонущих в оковах пленников. Что должны были чувствовать те несчастные, ни в чем неповинные африканцы, которых загоняли на наводящие ужас корабли и заставляли прислуживать хозяевам на другом конце земного шара?

Грейс позаботилась о том, чтобы окна вагона были плотно закрыты. Она наслушалась достаточно историй про львов-людоедов, вытаскивающих людей прямо из поезда. Это была дикая страна, где ночи таили в себе еще больше ужасов, чем дни. Никогда еще она не чувствовала себя такой уязвимой, такой одинокой. Общение между пассажирами первого класса не представлялось возможным; вагончики, словно маленькие соединенные межу собой коробочки, с шумом неслись сквозь мрак ночи. Грейс молилась о том, чтобы прибыть в Найроби вовремя.

Не сводя глаз со спящей Роуз, Грейс попыталась немного расслабиться. Она думала о том, что будет делать завтра. «Мы останемся в Найроби и продолжим путь только после рождения ребенка».

Валентин будет вне себя от гнева: задержка в Найроби на пару дней может обернуться задержкой на пару, а то и больше месяцев, так как со дня на день должен был начаться сезон дождей, который сделает все поездки в центральные провинции просто невозможными. С братом Грейс разберется. Она очень хочет, чтобы его жена поскорее приехала в построенный им дом, но ради безопасности матери и ребенка будет настаивать на отсрочке поездки.

Зная, что заснуть сейчас ей не удастся, Грейс решила сделать запись в своем новом дневнике. Это был подарок одного профессора из медицинского колледжа, красивая книга в кожаном переплете, с золотым обрезом страниц. Она долго не решалась начать писать в нем, ждала более подходящей минуты — первого дня своей новой жизни.

Едва она успела написать дату «10 февраля, 1919», как Роуз вскрикнула: начались роды.

2

Она была безумно зла на брата.

Черные тучи, словно стервятники, угрожающе нависли над холмом. А они — две женщины, шесть слуг и четырнадцать африканцев — продолжали свой рискованный путь по грязным дорогам Африки на пяти груженных их земными сокровищами фургонах. Если разразится ураган, как их защитят брезентовые тенты? Что скажет Валентин, увидев промокшие картины и испорченные ковры? Как он будет успокаивать Роуз, когда та увидит уничтоженные дождем шелковые платья и кружевные скатерти? Тащить все это бесполезное барахло в пустыню было несусветной глупостью! Валентин просто сошел с ума.

Грейс взглянула на невестку: та сидела, закутавшись в меховое пальто, и завороженно смотрела вдаль, будто она видела, что там, в конце их пути.

Роуз была еще очень слаба. Но она наотрез отказалась оставаться в Найроби, особенно после того, как получила записку от Валентина, в которой говорилось, чтобы она немедленно приезжала. Грейс пыталась уговорить невестку остаться, но на ту не действовали никакие уговоры. На следующий день Роуз приказала английским слугам грузить вещи в фургоны. Грейс не удалось настоять на своем, и вот они оказались в дикой местности, где приходилось прорубать путь сквозь заросли манговых и банановых деревьев, сражаться с насекомыми и коротать ночи в фургонах, не смыкая глаз от рева львов и гепардов. А тут еще ливни, грозящие начаться со дня на день!

Детский плач заставил Грейс обернуться и посмотреть на едущий за ними фургон. Миссис Пемброук, няня, достала бутылочку и начала кормить ребенка.

Грейс нахмурилась. То, что это дитя выжило, было настоящим чудом. Когда маленькое бездыханное тельце появилось на простынях, Грейс была уверена, что малыш мертв. Сердцебиения не было, личико синюшное. Но она сделала ему искусственное дыхание — и ребенок задышал! Маленькая слабенькая девочка не только выжила, но и крепчала с каждым днем.

Грейс думала о молодой женщине, сидящей рядом с ней. За исключением того эпизода в отеле, когда она настояла на продолжении пути, леди Роуз не произнесла ни слова после рождения дочери. Нет, поправила себя Грейс, был еще один случай: когда ее в буквальном смысле заставили дать имя ребенку, Роуз произнесла: «Мона». И все. Грейс не знала, откуда она взяла это имя, пока не увидела роман, который читала Роуз во время путешествия. Главную героиню звали Мона.

Грейс не оставалось ничего другого, как согласиться с этим именем, поскольку ее брат не высказал никаких пожеланий насчет имени для девочки. Одержимый тщеславием и желанием основать династию, Валентин даже и подумать не мог о том, что у него может родиться кто-нибудь, кроме сына. Грейс окрестила ребенка и послала брату записку.

Его ответ был следующим: «Приезжайте немедленно! Все давно готово!»

Все десять дней, что они ехали из Найроби, леди Роуз молчала. Ее большие, темные, лихорадочно блестящие глаза неотрывно смотрели вперед, в то время как маленькие белые ручки нервно подергивались внутри отделанной мехом горностая муфты. Всю дорогу она сидела наклонившись вперед, как будто хотела подстегнуть волов. Когда к ней обращались, она не реагировала; когда ей давали ребенка, она смотрела на него отстраненным взглядом. Единственное, к чему она проявляла интерес, помимо желания увидеть свой новый дом, были ее розовые кусты, ехавшие с ней в одном фургоне.

«Это послеродовой шок, — подумала Грейс. — Столько сразу всего случилось, столько перемен. Она почувствует себя гораздо лучше, как только окажется в новом доме».

До того как Роуз встретила Валентина на своем семнадцатом дне рождения, три года тому назад, она вела жизнь затворницы. И даже после помолвки с молодым графом Роуз мало интересовала светская жизнь; она вышла за него замуж спустя три месяца после их знакомства, переехала в Белла Хилл и скрылась в стенах дома.

Для всех было загадкой, почему Валентин выбрал робкую, летающую в облаках Роуз, когда мог взять в жены любую из подходящих молодых женщин в Англии. Валентин был красив, изыскан, богат; к тому же недавно унаследовал титул. Надо сказать, Роуз тоже происходила из очень благородной семьи — она была дочерью маркиза. Она была красива, но отчасти напоминала Грейс трагических дев, о которых писал в своих книгах По. Она жила в совершенно другом мире. Грейс боялась, что Роуз не подходит для такого властного человека, как Валентин.

Но он выбрал ее. Она тут же согласилась и принесла свой яркий свет в темные, величественные залы Белла Хилл.

Грейс не терпелось увидеть, каких результатов ее брат смог добиться за последние двенадцать месяцев: Грейс знала, что он способен на невероятные вещи.

Валентин Тривертон был человеком неугомонным, со страстной натурой, с такой жаждой жизни, что в Англии, как он говорил, ему было нечем дышать. Он мечтал о первозданном мире, который бы он сделал своим, где сам был бы законом и где ни было бы ни традиций, ни устоев, говорящих, что и как ему нужно делать.

Люди, встречавшиеся на жизненном пути Валентина, мгновенно проникались к нему симпатией. Он ходил широким шагом и приветствовал знакомых, разводя руки в стороны, словно хотел обнять их. Его смех был глубоким и искренним, а сам он настолько красивым, что даже мужчины очаровывались им. Но Грейс знала и другое: его непростой характер, его причуды, его тщеславие и слепую убежденность в том, что все — или почти все — ниже его. Грейс нисколько не сомневалась, что ему удастся подчинить себе эту дикую пустыню.

Первые капли дождя заставили всех посмотреть на небо. Через мгновение африканцы начали что-то кричать друг другу и оживленно жестикулировать. Грейс не нужно было знать их язык, чтобы понять, о чем они говорили. Если начнется ливень, то эта дорога превратится в непроходимое болото.

— Чи Чи! — позвала Грейс вожака африканцев.

Он подбежал к ее фургону.

— Да, мемсааб?

— Далеко еще до поместья?

Он пожал плечами и показал пять пальцев.

Грейс бросила на него вопросительный взгляд. Что он хотел этим сказать? Пять миль? Пять часов? Пять дней, боже упаси? Она подняла голову и посмотрела на небо. Низкие тучи были цвета угля; банановые пальмы гнулись под порывами зловещего ветра.

— Нужно поторапливаться, Чи Чи, — сказала Грейс. — Мы не можем ехать быстрее?

Первый фургон, казалось, ехал со скоростью черепахи; двое мужчин с ружьями, охранявших их от нападения диких животных, клевали носом, а аборигены с копьями в руках, одетые в козлиные шкуры, неторопливо шли рядом с фургонами.

Вожак кивнул и направился к первому фургону, где он что-то крикнул на языке вознице — кикую. Однако на скорость фургона это никак не повлияло.

Еле сдерживаясь, чтобы не спрыгнуть с повозки и не взять бразды правления в свои руки, Грейс кляла себя за то, что не послушалась совета джентльмена, которого встретила в отеле в Тике.

Он сказал ей, что имя вожака африканцев Чи Чи означает на языке кикую «неторопливый» и что наверняка его назвали этим именем не просто так. Но Грейс не хотелось менять проводника на полпути, и вот результат: они застряли где-то между Найэри и поместьем ее брата в преддверии мощного урагана.

Она обернулась и увидела, что миссис Пемброук с ребенком на руках и с перепуганной Фэнни, личной служанкой Роуз, предусмотрительно укрылись за брезентовым навесом фургона. Мужчины с оружием в руках шли рядом с фургонами; даже старик Фицпатрик, их дворецкий, приехавший с ними из английского поместья, в одежде цвета хаки и шляпе от солнца смотрелся крайне нелепо.

Если бы Грейс не была так встревожена и зла, она бы наверняка посмеялась над этим комичным зрелищем.

Когда Грейс снова посмотрела на свою невестку, то с удивлением заметила на ее бледном лице легкую улыбку. Ей было очень интересно, о чем думала в эту минуту леди Роуз.

А та была целиком и полностью сосредоточена на кульминации ужасного путешествия: на Белле Два — доме, который построил для нее Валентин.

«Наше поместье стоит посреди широкой долины, между горами Кения и Абердэар, всего в тридцати милях от экватора, — писал он в своем письме пять месяцев назад. — Мы находимся на высоте пять тысяч миль над уровнем моря. На наших землях есть узкое глубокое ущелье, куда с грохотом и пеной падает река Чания. Дом не похож на другие дома. Он построен по моему собственному проекту, необычному для этой новоявленной страны. Я решил назвать наше поместье Белла Два. Это красивый дом, в котором есть все, что должно быть у приличных людей: библиотека, музыкальный зал и детская для нашего сына».

Большего Валентину говорить не было нужды: этого оказалось вполне достаточно, чтобы Роуз мысленно нарисовала себе картинку ее собственного нового дома, а не места, где она чувствовала себя гостьей в окружении унылых портретов членов семьи Тривертон, дома, где она наконец-то станет единственной хозяйкой, со связкой ключей, болтающейся на поясе.

С момента рождения ребенка — а это было четыре недели назад — Роуз не думала ни о чем другом, кроме нового дома. Она обнаружила, что, если сосредоточиться и сфокусировать всю свою энергию на Белле Два, можно вытеснить из головы другие мысли и не думать о той, «другой вещи».

Теперь она часами представляла, как будет руководить развешиванием занавесок, расстановкой кресел и столов, посадкой цветов. И самое главное — Роуз будет следить за неукоснительным соблюдением процедуры подготовки к ее чаепитиям: полированием чайного сервиза, подаренного ее бабушке герцогиней Бедфорд; выпеканием печенья и бисквитного торта; приготовлением густых топленых сливок.

Роуз живо представляла себе, как станет учить кухарок правильно готовить маленькие бутербродики, заставляя их резать огурец вот так, а не иначе. В ее же обязанности будет входить хранение ключей от чайницы и аккуратное взвешивание чая «Эрл Грей» и «Оолонг».

То, что приходится жить в Африке, решила она, не дает повода отказываться от цивилизации и становиться дикарем. Человек должен соблюдать благопристойность в любой ситуации. Роуз знала, что ее золовка не одобряет того, что она привезла с собой эту, как она выразилась, «чудовищную груду вещей». Просто Грейс была не знакома с правилами светской жизни и социальными обязательствами. К тому же не ей предстояло стать хозяйкой огромнейшей плантации или графиней Тривертон, которой нужно будет соответствовать высоким стандартам. Грейс приехала в Африку лишь с двумя чемоданами: в одном находились одежда и книги, а во втором — медицинские инструменты!

Роуз мысленно гуляла по комнатам своего нового дома, видя их такими, какими описал Валентин: отполированные деревянные и каменные колонны, красивые потолки, огромный, как театральная сцена, камин. Она видела музыкальный зал, где будет играть на своем рояле, который сейчас везли в последнем фургоне. Ножки рояля пришлось отсоединить и отправить из Лондона отдельно. Она видела бильярдную комнату с роскошным дорогим ковром наподобие тех, что лежат в королевских дворцах. В первом фургоне, тщательно завернутый в ткань, лежал даже хрустальный канделябр, который Роуз планировала поставить в столовую.

Когда же воображение привело к двери спальни, Роуз задумалась.

Грейс, которая сидела в фургоне рядом с ней, не заметила, как изменилась Роуз: тело напряглось, с лица исчезла улыбка. Она не знала о том, что тревожило душу ее невестки. Роуз держала это втайне: никто не должен был знать об этом.

Она подумала о Валентине и вздрогнула. Роуз уже знала, как он отреагирует на дочь: сделает вид, что ничего не произошло, что маленькой Моны просто нет на свете. Он опять будет смотреть на Роуз этим знакомым взглядом, полным желания, а затем начнет предъявлять свои права на ее тело…

Как же счастлива она была в прошлом году, когда ей сказали, что она беременна. Как того требовали правила приличия, Валентин тут же переехал в отдельную спальню, и Роуз в течение семи месяцев упивалась безграничной свободой. Роди она мальчика, Валентин, возможно бы, успокоился. А так он вновь возобновит свои попытки заиметь наследника. При одной мысли об этом молодая женщина содрогнулась.

Роуз вышла замуж за Валентина девственницей, ничего не знающей о том, что происходит между мужчиной и женщиной за дверью спальни. Брачная ночь шокировала ее и зародила отвращение к этой стороне супружеских отношений. Ночами она лежала в кровати, внутренне сжавшись, едва дыша, прислушиваясь к шагам мужа. И он приходил под покровом ночи и использовал ее как животное. Однако Роуз нашла своеобразный выход из положения. Когда она чувствовала, что наступающая ночь будет одной из таких ночей, перед тем как лечь спать, она выпивала настойку опия и погружалась в мир грез на то время, пока ее муж делал свое дело. Они никогда не говорили на эту тему, даже в минуты откровенных разговоров. Однажды Роуз хотела поделиться об этом с Грейс, но передумала. Та хотя и была врачом, но при этом оставалась девушкой целомудренной, поэтому вряд ли могла бы помочь Роуз в этих вопросах. В результате Роуз оставила все как есть, решив, что такое происходит между всеми женами и мужьями.

Впереди началась внезапная суматоха; мужчины, идущие в авангарде процессии, радостно кричали. Чи Чи со всех ног бросился к ним — впервые в жизни, и Грейс поняла, что он хочет сообщить им, что они добрались до реки Чания.

Сердце Грейс радостно заколотилось. Река Чания! Дальняя граница территории племени кикую! На другой стороне реки — плантация ее брата!

Все засуетились, даже животные, словно почуяли близкий конец этого долгого путешествия. Мужчины подталкивали и тащили фургоны через реку, которая сейчас, в последние дни засухи, была мелководной, и вверх по травяному откосу, который знаменовал начало владений Тривертонов.

Роуз оживилась. Она сжала руку золовки и улыбнулась. Грейс была вне себя от радости. Наконец-то все закончилось! После стольких недель на корабле, в поезде и фургоне, после ночлегов в палатках и атак кровожадных насекомых, то место, куда они так стремились, ждало их сразу за этим склоном. Приличный дом, настоящие кровати, английская еда… Но главное — это был конец всех странствий и путешествий; место, где они с Джереми планировали начать свою совместную жизнь. Возможно, если он не погиб, на что она смутно надеялась, он найдет ее здесь.

Когда они увидели знак с надписью «Поместье Тривертонов», прибитый к стволу каштанового дерева, вся компания возликовала. Даже старый Фицпатрик, степенный дворецкий, подбросил свою шляпу в воздух. Ребенок начал плакать; фургоны — скрипеть и крениться; африканцы — подхлестывать животных.

Они взобрались на вершину холма, и их взорам открылся великолепный вид, захватывающий дух: гора Кения, величественно выступающая из тумана. Все было так, как описывал это место Валентин! А там, к юго-западу, на краю вырубленного леса, именно там, где он написал, что построил дом на слегка повышающемся холме, открывался вид на гору и долину…

Все замолчали. Холодный ветер, дующий с заснеженных вершин, трепал юбки и шляпы, яростно громыхал брезентовыми навесами фургонов. Единственным звуком, который доносился до всех тех, кто не отрываясь смотрел на долину, был плач малышки Моны.

Грейс растерянно моргала, не веря своим глазам, а Роуз тихо прошептала:

— Но… там же ничего нет! Ни дома, ни построек… ничего вообще…

3

— Эй, там, привет!

Все повернулись и увидели скачущего к ним Валентина. Он был одет в высокие сапоги, бриджи для верховой езды, белую рубашку с закатанными рукавами и расстегнутыми верхними пуговицами; ни шляпы, ни какого-либо другого головного убора на нем не было. «Как будто на улице жара, — с раздражением подумала Грейс. — Как будто не видно, что дождь собирается!»

— Вы приехали! — крикнул он, спрыгивая с лошади и направляясь к жене. Валентин сжал Роуз в объятиях и крепко поцеловал в губы. — Добро пожаловать домой, дорогая!

Он повернулся к Грейс и распростер руки для объятия.

— А вот и наша драгоценная маленькая докторша!

Но, когда Валентин попытался обнять ее, Грейс отстранилась.

— Валентин, — с металлом в голосе спросила она, — где дом?

— Где? Да вот же он! Разве ты не видишь? — Он махнул в сторону холма, недавно очищенного от деревьев и кустарников. — По крайней мере, он там будет. Ну, пошли, а то ты мрачна, как ненастный день.

— А день и так ненастный, Валентин, мы устали и хотим есть. Ты что, хочешь сказать, что строительство дома еще даже не началось?

— В Африке все дела идут медленно, старушка. Ты скоро и сама это узнаешь. Мы живем в палаточном лагере за рекой.

— Валентин, ты же не думаешь, что мы…

— Пошли, — сказал он и потянул ее за руку, — я хочу познакомить тебя с нашим ближайшим соседом. Он превосходно играет в поло. Имеет преимущество в шесть очков. Грейс, познакомься, это сэр Джеймс Дональд. Джеймс, это моя сестра, Грейс Тривертон.

Джеймс, прискакавший вместе с Валентином, был одет в плотные брюки и длинный жакет с короткими рукавами, на голове широкополая шляпа. Когда он слез с лошади и направился к ним, Грейс заметила, что он немного прихрамывает. Высокий, худой человек, своей невероятно прямой осанкой он словно хотел компенсировать хромоту. Улыбка на лице сэра Джеймса появилась еще до того, как он подошел к ней; это была застенчивая, почти безотчетная улыбка. Грейс поняла, что он ненамного старше ее: ему было где-то около тридцати одного или тридцати двух лет. Он очень удивил Грейс, когда протянул руку и сделал то, чего не сделал бы по отношению к леди ни один английский джентльмен: пожал ей руку.

Когда он вежливым тоном произнес: «Валентин сообщил, что вы врач», Грейс ответила: «Да» и приготовилась защищаться. Но когда он сказал: «Это просто великолепно. Нам здесь врачи позарез нужны», Грейс вдруг заметила, как он красив.

Несколько секунд они стояли молча, не отнимая рук, глядя друг другу в глаза, но тут раздался голос Валентина:

— Пойдемте, я покажу вам наши новые владения.

Грейс посмотрела вслед сэру Джеймсу, который направился к своей лошади. Леди Роуз с потерянным выражением лица стояла возле фургона. Когда муж позвал ее, она робко спросила:

— Валентин, дорогой, ты не хочешь взглянуть на ребенка?

По красивому лицу ее мужа пробежала тень.

— Пошли скорее! — с энтузиазмом сказал он, — Посмотришь на место, где ты будешь жить.

Миссис Пемброук вернулась следом за леди Роуз к небольшому фургону и села между двумя женщинами. Грейс отодвинула одеяльце, закрывающее личико Моны, и посмотрела на девочку: та была на удивление тиха и спокойна.

Фургон, управляемый одним из африканцев Валентина, привез их на небольшой холм, возвышающийся среди леса. Едва ступив на землю, Грейс снова спросила брата, почему он не построил дом.

— У меня не так много людей, поэтому мне пришлось расставить приоритеты. Пока не начались дожди, гораздо важнее сначала посадить семена и саженцы, а не строить дом. Это было на первом месте. После того как с посадкой будет закончено, я займусь строительством дома.

— Ну, а зачем ты сказал нам, что дом уже готов?

— Затем, что я хотел, чтобы моя жена была рядом со мной. Если бы я сказал, что придется год жить в палатке, она бы не приехала.

Взойдя на вершину холма, Грейс испытала настоящий шок. Лес исчез, и ее взору открылся потрясающий вид. После многодневного «просачивания» сквозь густые заросли деревьев, Грейс увидела небо. Много неба. Ей показалось, что она буквально парит в воздухе. Долина, лежащая внизу, у подножия горы Кения, была очищена от кустарников и деревьев.

Валентин запустил руку в свои густые черные волосы.

— Ну, что скажешь, старушка? Каково? Акры и акры зеленых кофейных деревьев, усыпанных белыми цветами так, словно мимо них прошла свадебная процессия. А ярко-красные ягодки, которые так и просятся в рот?

Грейс была поражена. Ее брат, казалось, сотворил в этой богом забытой глуши настоящее чудо.

Лес резко обрывался на краю недавно возделанной земли; ровные упорядоченные ряды ям — удивительно больших как в глубину, так и в ширину, — уходили к горизонту и сопровождались в этом параде аккуратными рядами банановых деревьев.

— На каждом акре будет по шестьсот кофейных кустов, — с гордостью в голосе объяснил Валентин. — А это пять тысяч акров, Грейс! Через три-четыре года соберем первый урожай. Эти банановые деревья — для тени, кофе нуждается в тени, знаешь ли. Еще я посадил привезенные палисандровые деревья, которые будут расти вдоль вон тех сторон. — Он махнул рукой. — Через несколько лет они зацветут лавандовыми цветами. Представляешь? Вот такой вид будет открываться с порога нашего дома. Вон там, — сказал Валентин, указывая на обширное плоскогорье у реки, — высажена рассада. Вода для орошения этого участка поступает по бородам из реки. Те люди внизу сейчас выкорчевывают слабые саженцы. В этом и заключается секрет хорошего урожая, Грейс. Земледельцы совершают большую ошибку, когда оставляют слабые растения на следующий год, думая, что за это время они окрепнут. Весь фокус в том, что нужно просто выкорчевывать эти дохляки и сажать на их место новые растения. Мир еще не знает об этом, Грейс, но когда-нибудь люди будут восхвалять кофе из Найроби, который будет расти и производиться на плантации Тривертонов!

— Откуда ты столько знаешь про кофе, Валентин?

— Святые отцы из миссии, где я покупал семена, помогли. К тому же в Найроби есть добрые люди, которые не прочь поделиться полезным советом. Да и Карен многому меня научила.

— Карен?

— Баронесса фон Бликсен. У нее своя плантация кофе. Мы здесь используем семена лучшей в мире арабики, Грейс. Я посадил их год назад, когда вернулся из Германской Восточной Африки. — Он посмотрел на жемчужно-серое небо. — Как только начнутся дожди, мы займемся пересадкой саженцев.

Грейс с восхищением наблюдала за работающими в поле африканками. Они были одеты в мягкие коричневые шкуры, за плечами многих висели младенцы. Согнувшись, но не сгибая колени, женщины руками утрамбовывали землю в ямах.

— А почему работают в основном только женщины и дети, Валентин? Почему так мало мужчин?

— Те, кто там сейчас находятся, не прочь поработать. Остальные, бьюсь об заклад, сидят сейчас под деревом возле реки и пьют пиво. Чертовски трудно заставить их работать. Приходится постоянно следить за ними. Стоит только отвернуться, как они тут же бегут в кусты.

— Понимаешь, по традиции кикую, всей сельскохозяйственной деятельностью занимаются исключительно женщины. Возделывать землю и собирать урожай — ниже мужского достоинства. Мужчины — это воины, их дело воевать.

— Они все еще воюют?

— Мы положили этому конец. Раньше племена кикую и масаи только и знали, что воевали друг с другом: грабили деревни, воровали скот и женщин. Мы отобрали у них копья и щиты, и теперь они вообще ничего ни делают.

— Ну вы же не можете заставлять их работать.

— На самом деле, можем.

Будучи в Англии, Грейс слышала о трудовом законе для туземцев: тогда архиепископ Кентерберийский долго и громко возмущался в Палате лордов о несправедливости этого закона, называя его современным видом рабства. Мужчин племени кикую — некогда воинов, а сейчас бездельников и тунеядцев — заставляли работать на плантациях белых поселенцев, упирая на то, что теперь им будет чем заняться и что племя получит в обмен на их услуги пищу, одежду и медицинскую помощь.

— Война с Германией практически вынудила нас сделать это, Грейс. Британскую Восточную Африку ждет полнейший упадок, если мы не найдем способа увеличить доход. А это можно сделать только за счет сельского хозяйства и экспорта. Белые земледельцы не смогут решить эту проблему сами. Мы изменим ситуацию, если будем работать все вместе — африканцы и европейцы, в этом случае все получат прибыль. Знаешь, Грейс, чтобы заставить эту новую страну процветать, я готов даже драться. Я приехал сюда не для того, чтобы потерпеть поражение. Я и мне подобные, такие как сэр Джеймс, боремся за то, чтобы привнести в Восточную Африку цивилизацию и втащить ее в современный век. И мы тащим этот народ за собой, подпихивая и крича, если необходимо.

Она посмотрела вниз на вспаханные поля, сотни рядов ям, ждущих, когда в них посадят саженцы, и сказала:

— Здесь намного больше африканцев, чем я ожидала. Я думала, что мы купили свободную землю.

— Да, это так.

— Тогда откуда пришли все эти женщины и дети?

— Из-за реки, — ответил Валентин и указал куда-то рукой. Грейс обернулась. На противоположном берегу сквозь кедровые и оливковые деревья она увидела очищенные от растительности маленькие земельные участки, с круглыми соломенными хижинами и овощными грядками. — Как бы там ни было, — произнес Валентин, — это тоже наши владения. Они немного захватывают те земли.

— Эти люди живут на твоей земле?

— Они скваттеры. Эту систему разработало министерство по делам колоний. Африканцы могут размещать свои шамба — так они называют земельные участки — на нашей земле, если обязуются работать на нас. Мы заботимся о них, улаживаем возникающие между ними разногласия, если нужно, привозим врача, обеспечиваем едой и одеждой, а они работают на нашей земле.

— Прямо феодализм какой-то.

— На самом деле, он, родимый, и есть.

— Но… — Грейс нахмурилась. — Разве эти люди не жили на этой земле до того, как ты купил ее?

— У них ничего не украли, если ты это имеешь в виду. Великобритания сделала их правителю предложение, от которого тот не смог отказаться. Оно сделало его вождем — у кикую нет вождей — и наделило властью. Взамен он продал землю за несколько бус и мотков медной проволоки. Все законно. Он поставил на свидетельстве о продаже земли отпечаток своего большого пальца.

— Ты думаешь, он понимал, что делал?

— Ой, вот только не надо строить из себя мисс Благородство, Грейс. Эти люди как дети. Они колеса-то раньше никогда не видели. Эти ребята таскали бревна на голове. Тогда я взял бревна и положил их на тачки, объяснив, что эти приспособления специально используются для перевозки бревен. На следующий день я увидел такую картину: они клали бревна на тачки — все делали так, как я их учил, — и несли эти тачки на головах! У них нет ни малейшего представления ни о том, что такое собственность, ни о том, что нужно делать с землей. Земля просто пропала бы. Кто-то должен был прийти и что-то с этим сделать. Если бы не пришли мы, британцы, пришли бы немцы или арабы. Уж лучше мы позаботимся об этом народе, чем рабы Гунна или Магомета. — Он шагнул в сторону горы Кения, упершись руками в бока, словно собирался накричать на гору.

— Да, — решительно произнес он. — Я займусь этой землей.

Черные глаза Валентина горели неистовым огнем, в то время как ветер трепал рубашку и волосы. Во всем его облике читался вызов, он словно вызывал Африку на бой. Грейс почувствовала в брате нечто едва сдерживаемое, энергию, контролируемую одним лишь усилием воли, одержимость и безумство, которые нужно было постоянно держать в узде. Им управляла странная сила, которая вытолкнула его из скучной, старой, обремененной законами Англии и заставила приехать на этот дикий, необузданный, не знающий законов Черный континент. Он приехал сюда побеждать, подчинить себе этот первобытный Эдем и оставить там свой след.

— Теперь ты видишь это, а? — прокричал он ввысь. — Теперь ты понимаешь меня, Грейс? Почему я остался здесь? Почему я, демобилизовавшись из армии, не смог вернуться назад, в Англию?

Он сжал кулаки.

«Феодализм», — определила происходящее Грейс. Валентину это очень понравилось. Лорд Тривертон стал истинным владыкой собственноручно созданного владения, не такого, как Белла Хилл, где подобострастные крестьяне жили на убогоньких фермах и смотрели на большой дом как на праздничный торт.

Суффолк со своими наскучившими традициями и нескончаемой однообразностью, где людское воображение не простиралось дальше чаепитий, вызывал в нем отвращение. Когда Валентин приехал в Британскую Восточную Африку воевать с немцами, он вдруг ожил, посмотрел вокруг себя и понял, что ему нужно делать и где его место. Судьба вселилась в него, цель наполнила душу. Африка, словно дремлющий неуклюжий великан, ждущий, когда его разбудят и вернут к активной жизни, нуждалась в нем и похожих на него.

Валентин дрожал на ветру, но не от холода, а от возбуждения. Он поднял черные глаза на зловещие тучи и выдернул из ножен воображаемую саблю, ощущая себя воином, сидящим верхом на боевом коне, готовящимся к смертельному бою. Он чувствовал на себе тяжесть доспехов и поддержку многотысячной армии своих соратников. В нем пробуждался бойцовский дух его предков; мужчины рода Тривертонов безмолвно призывали его: «Завоюй, покори…»

Валентин обернулся и удивленно посмотрел на Грейс. Казалось, он совсем забыл о том, что она стояла рядом. Его лицо озарилось улыбкой, и он сказал:

— Пошли, я покажу тебе твой маленький кусочек Африки.

Сквозь чащу леса, от вершины холма до смотрящего на реку горного кряжа, был прорублен проход. Валентин подвел сестру к зеленому краю всего в нескольких ярдах от того места, где сейчас разгружались ее фургоны, и указал вниз на равнинные берега реки Чания.

— Это твоя земля, — сказал он, очерчивая в воздухе границы ее владений. — Она начинается вон там, прямо за теми зарослями эвкалипта, и заканчивается здесь, у реки. Тридцать акров для тебя и Господа Бога.

Грейс окинула взглядом кедровые деревья, ярко-цветущий львиный зев, желто-фиолетовые орхидеи. Это был рай. И этот рай был ее собственностью.

«Наконец-то я нашла его, Джереми, — прошептал голос ее сердца. — Место, о котором мы с тобой мечтали. Я сделаю все так, как мы планировали, и я никогда не уеду отсюда, потому что, если ты жив, да услышит меня Бог, в один прекрасный день ты найдешь меня здесь».

— А вон та земля тоже твоя, Валентин? — спросила она, указывая на участок земли, расположенный на расстоянии сотни футов под ней.

— Да. Погоди, сейчас я расскажу тебе, что собираюсь с ней сделать!

— Но… там же кто-то живет. — Грейс насчитала семь маленьких хижин, сосредоточенных вокруг старого фигового дерева.

— Они переедут в другое место. Там живет семья вождя Матенге. Три его жены и бабка. Вообще-то они не должны жить на этой стороне реки. Понимаешь, этот участок земли был выделен в качестве буферной зоны между племенами кикую и масаи, чтобы хоть как-то заставить их прекратить воевать друг с другом. Эта земля как бы ничья. Никто из племен не имеет права там жить.

— А белый человек имеет такое право?

— Разумеется, да. Что касается этих людей, то несколько лет назад, насколько я знаю, за рекой, где живет все племя, вспыхнула какая-то эпидемия. Чтобы убежать от злых духов или чего-то в этом роде, эта семья отделилась и приехала сюда. Матенге пообещал мне, что отправит их назад к остальному племени.

Валентин обернулся и взглянул на Роуз. Она неподвижно стояла посреди расчищенной земли, будто ожидая, когда вокруг нее построят дом. Он направился к ней.

— Валентин говорит, это ваша земля.

Грейс подняла глаза. Возле нее стоял сэр Джеймс. Он был без шляпы, и его темно-коричневые волосы трепетали на ветру, поблескивая от редких капель дождя.

— Да, — сказала она. — Я собираюсь построить там больницу.

— И принести Слово Божие в царство безбожников?

Она улыбнулась.

— Исцели тело, сэр Джеймс, и исцелится дух.

— Пожалуйста, называйте меня просто Джеймс. Мы теперь в Африке.

«Да, — подумала она. — Африка. Где джентльмены пожимают руку леди, а граф ходит в расстегнутой рубашке».

— Вас ждет много работы, — сказал сэр Джеймс, глядя вниз на широкую лощину. — Эти люди страдают малярией и инфлюэнцей, фрамбезией и паразитами, и многими другими болезнями, которым мы даже не придумали названия!

— Помогу, чем смогу. Я привезла с собой книги по медицине и кучу инструментов.

— Должен предупредить вас, у них есть свои врачи, и они очень не любят, когда вмешиваются воцунгу.

— Воцунгу?

— Белые люди. Вон в тех хижинах возле фигового дерева живет семья очень влиятельной знахарки, которая практически правит кланом за рекой.

— Я думала, у них есть вождь.

— Вождь есть, однако истинная власть в этих краях находится в руках бабки его жены, Вачеры.

— Спасибо за предупреждение. — Грейс взглянула на его красивое лицо. — Валентин писал мне о вас в своих письмах. Он сказал, ваше ранчо расположено в восьми милях к северу отсюда. Надеюсь, мы станем друзьями.

— Не сомневаюсь в этом.

Внезапно с реки подул сильный ветер и сорвал с головы Грейс шляпу. Джеймс бросился за ней. Передавая шляпу Грейс, он заметил на ее левой руке блеск бриллиантов.

— Ваш брат не сказал, что вы обручены.

Она посмотрела на камешки простенького колечка. Джереми подарил его за день до того, как их корабль потопила торпеда. Грейс спасли: вытащили из ледяной воды и отвезли в военный госпиталь в Каир, где она пролежала с тяжелой пневмонией. Младший лейтенант Джереми Мэннинг, как ей сказали, пропал без вести.

Она никогда не оставит надежду найти его. Любовь, вспыхнувшая на борту корабля, как это часто бывает во время войны, была короткой, но горячей, сжимающей годы до минут. Она отказывалась верить в то, что он погиб. Никто, даже Валентин и Роуз, не знал о записках, которые она сочиняла для Джереми. Все началось в Египте в прошлом году, когда она передала письмо в министерство по делам колоний. Она оставляла ему записки в Италии, Франции, во многих городах Англии. Приехав в Африку, писала сообщения о себе и свои координаты в Порт-Саиде, Суэце и Момбасе. Последнее письмо осталось в отеле в Найроби. Эти письма как бы являлись путеводной нитью по ходу ее следования. Она надеялась на то, что Джереми удалось выжить, что его спасли, и что он, целый и невредимый, ищет ее…

— Мой жених пропал без вести в море во время войны, — тихо ответила она.

Сэр Джеймс заметил, как неловко дернулись ее руки, как она попыталась закрыть, защитить кольцо, и еле сдержался, чтобы не обнять ее.

— Моя сестра врач, — сказал ему Валентин. — Но она очень женственна в отличие от многих дам ее профессии.

Джеймсу не очень-то верилось в это. Но сейчас, глядя на Грейс, он не мог поверить в то, что эта нежная женщина с тихим голосом, приятными чертами и чарующей улыбкой, была той же самой леди, которая писала брату такие большие и храбрые письма. Грейс слишком решительно писала о своих планах построить больницу, слишком отважно для женщины, можно сказать, почти по-мужски. Сэр Джеймс не знал, кого ему ожидать, но уж точно не эту привлекательную особу с прекрасными глазами.

Лорд Тривертон, преодолевая сопротивление усиливающегося ветра, поднимался на вершину холма к жене. Он изучающим взглядом смотрел на нее. Какого черта она не отвечает ему?

— Роуз? — он снова окликнул жену, на этот раз значительно громче.

Она, не отрываясь, смотрела на заросли эвкалиптовых деревьев, растущих на заднем склоне холма. Среди окружающих каштанов и кедров они смотрелись несколько неуместно. В самом центре зарослей была небольшая полянка, где можно было укрыться и чувствовать себя в безопасности.

Этот новый мир пугал Роуз. Он был таким диким, таким примитивным. Где леди, которых она собиралась звать к себе в гости на чай? Где другие дома? Валентин писал, что ранчо Дональдов находится от них в восьми милях. Роуз представляла себе красивые пейзажи и приятные воскресные прогулки в экипаже. Но здесь не было даже дороги, только грязная ухабистая колея, проложенная сквозь заросли, кишащие обнаженными дикарями и кровожадными зверьми. Роуз боялась африканцев. Она никогда раньше не видела людей с темным цветом кожи. В поезде она сторонилась улыбающихся стюардов, а в Найроби переложила решение всех вопросов с местным населением на плечи Грейс.

Но леди Роуз очень хотела быть полезной этой новой земле, отчаянно желала, чтобы Валентин гордился ею. Она презирала свою слабость, неспособность быть хозяйкой собственной судьбы, какой была ее золовка. Во время войны Роуз робко попросила разрешения присоединиться к сестрам милосердия и заботиться о раненых. Но Валентин не хотел даже слышать об этом. Поэтому она, сидя у себя в гостиной, сматывала в рулоны бинты и вязала шарфы для солдат в окопах.

Она приехала на Черный континент в надежде на то, что жизнь в Африке закалит ее, что тяготы непростой жизни колонистов укрепят ее мягкую оболочку стальным каркасом. Она думала, что брак с Валентином окрасит ее бесцветную жизнь в яркие краски, но вместо этого она, наоборот, блекла на фоне его великолепия. Потом она подумала, что она женщина-первопроходец. Роуз нравилось, как звучали эти слова: мощно, как удары чугунного колокола. Они означали женщину, которая несла цивилизацию в глухомань, устанавливала свои правила и вела за собой других. Роуз также возлагала большие надежды на материнство: в этом слове было столько незыблемости, столько важности. Она твердо решила, что здесь, в Британской Восточной Африке, она станет сильной личностью, и люди больше не будут смотреть на нее как на пустое место.

— Роуз? — позвал Валентин, подойдя ближе.

«Валентин! Я так сильно тебя люблю! Как бы мне хотелось, чтобы ты гордился мной. Мне так жаль, что родилась девочка, а не мальчик».

— Дорогая? С тобой все в порядке?

Он снова будет пытаться родить сына; эта мысль заставила Роуз содрогнуться. Их любовь друг к другу была такой красивой, ну зачем Валентину нужно было осквернять ее этой кошмарной возней в спальне?

— Те эвкалиптовые деревья, — пробормотала она. — Пожалуйста, дорогой, не вырубай их.

— Почему?

— Они такие… такие особенные.

— Хорошо, они твои.

Он внимательно посмотрел на нее. Роуз была такой бледной и хрупкой, что, казалось, ее может унести ветром. Потом он вспомнил о том, через какое испытание ей пришлось пройти в поезде.

— Дорогая, — сказал он, подступая к ней ближе и закрывая ее от ветра своим телом. — Ты еще очень слаба. Тебе нужно восстановить силы. Подожди немного, скоро ты увидишь наш лагерь. У нас есть хороший повар, и мы всегда переодеваемся к обеду. А дом у нас будет, чудесный дом, вот увидишь. Как только мы пересадим все саженцы, сразу начнем строительство дома.

Он положил ей руку на плечо и почувствовал, как она напряглась.

«Ну вот, — с грустью подумал он. — Все начинается снова. Его одинокие ночи в постели, в то время когда он сходил с ума от желания к собственной жене; он овладевал ею с закрытыми глазами, чтобы не видеть выражения ее лица. После этого Роуз лежала как раненый олень, безмолвно коря его за свое истерзанное тело, вызывая в его душе ничем не заслуженное чувство вины. Он надеялся, что со временем это пройдет, что она научится получать удовольствие от занятий любовью. Но вместо этого ее неприятие к сексу, казалось, росло с каждым разом, и он не знал, что с этим делать.

— Пошли, дорогая, — сказал он. — Присоединимся к другим.

Роуз сперва подошла к миссис Пемброук и взяла у нее ребенка. Уложив Мону между горностаевой муфтой и мягким мехом пальто, Роуз последовала следом за мужем вниз по травяному склону, к месту, где стояли и разговаривали остальные.

Отсюда были хорошо видны небольшие хижины, расположенные на широком, ровном берегу реки, в ста футах от нее. Маленькая девочка пасла небольшое стадо коз; беременная женщина доила корову; другие копошились в маленьких огородах. «Какая чудесная картина», — подумала Роуз.

— Ни за что не догадаетесь, что я собираюсь сделать с этим клочком земли, — сказал Валентин. — Здесь будет поле для игры в поло.

— Ох, Валентин! — рассмеялась Грейс. — Ты не успокоишься, пока не сделаешь из Африки вторую Англию!

— А хватит ли места для игрового поля? — спросил Джеймс.

— Ну, придется, конечно, снести те хижины и выкорчевать то фиговое дерево.

Они замолчали и прислушались к легкому дождику, начавшему барабанить по листьям окружающих их деревьев. Каждый мысленно видел огромную кофейную плантацию, которой предстояло родиться на месте этой долины, и больницу, которую собиралась построить Грейс на берегу реки. Леди Роуз, державшая ребенка, смотрела вниз на африканскую деревню.

Из одной хижины вышла молодая женщина в шкурах и нитках бус. Она пересекла земельный участок, и Роуз увидела ребенка, которого та несла за спиной.

Африканка резко остановилась, будто почувствовала, что за ней наблюдают, и посмотрела вверх. С высоты холма на нее взирало привидение в белом.

Две женщины, казалось, не отрывали взгляда друг от друга целую вечность.

4

Войдя в хижину, молодая женщина уважительно сказала:

— Не най, Вачера. Это я, Вачера, — и протянула пожилой женщине тыквенную бутыль с пивом из сахарного тростника.

Перед тем как сделать глоток, старая женщина пролила несколько капель напитка на грязный пол хижины — для предков, затем произнесла:

— Сегодня я расскажу тебе о временах, когда женщины правили миром, а мужчины были нашими рабами.

Они сидели в полумраке, так как свет в комнату поступал только через открытую дверь: окон в стенах круглой хижины, построенной из грязи и коровьего навоза, не было. Дождь барабанил по папирусной крыше хижины. Согласно традиции кикую, старуха Вачера передавала наследие своих предков старшей дочери своего сына. Наставление началось с уроков магии и знахарства, так как Вачера была знахаркой и повивальной бабкой клана, хранительницей наследия предков и стражем истории племени. В один прекрасный день эта девушка, молодая жена, несущая за спиной своего первенца, займет ее место.

Слушая голос своей бабушки, вещающей в полумраке хижины, как это делали бабушки предыдущих поколений, молодая Вачера сгорала от нетерпения. Она хотела задать ей вопрос о белом призраке на холме, но прервать старшего брата было делом немыслимым.

Голос пожилой женщины был по-старчески хриплым; говорила она нараспев, покачиваясь из стороны в сторону, что заставляло нитки бус на ее бритой голове тихонько постукивать. Время от времени она наклонялась вперед и помешивала варящийся на огне суп.

— Сегодня мы называем своих мужей по традиции племени кикую господами и хозяевами, — говорила она своей внучке. — Мужчины повелевают нами; они вправе делать с нами все, что пожелают. Но помни, дочь моего сына, что наш народ зовет себя Детьми Мамби, Первой Женщины, и что девять кланов племени кикую были названы в честь девяти дочерей Мамби. Мы должны помнить, что женщины некогда были сильными и могущественными и что были времена, когда мы правили миром, и мужчины боялись нас.

Пока молодая женщина слушала и запоминала каждое слово своей наставницы, ее руки проворно плели новую корзину. Ее муж, Матенге, принес ей кору дерева моджио, но тут же ушел, поскольку мужчинам запрещалось присутствовать при плетении корзин.

Молодая Вачера очень гордилась своим мужем. Он был одним из вождей, назначенных недавно белыми людьми. В племени кикую вождей не было — кланами правили советы старейшин, однако белым людям понадобилось по какой-то причине, какой Вачера не могла понять, назначить над кланами единоличных правителей. Выбрали Матенге, поскольку в прошлом он был знатным воином и сражался во многих битвах с масаи. Это было до того, как белый человек сказал, что кикую и масаи не должны больше сражаться.

— В старые времена, — продолжал вещать старческий голос, — Детьми Мамби правили женщины. Мужчины очень завидовали их власти. Однажды они тайно собрались в лесу, чтобы решить, как покончить с правлением женщин. Женщины были мудры, мужчины знали это, поэтому покорить их было задачей не из легких. Но тут мужчины вспомнили, что есть в жизни женщины период, когда она уязвима и слаба, — это беременность. Тогда они решили, что их бунт увенчается успехом, если устроить его в то время, когда большинство женщин будут беременными.

Молодая Вачера слышала эту историю много раз. Сговорившись, мужчины оплодотворили всех женщин племени, а по прошествии месяцев, когда их жены, сестры и дочери округлились и отяжелели, нанесли свой удар. Они низвергли древние матриархальные законы и объявили себя господами покоренных женщин.

Если эта постыдная история и вызывала в сердце старой женщины горечь, она ничем не выказывала ее, так того требовал кодекс поведения племени: женщины племени кикую воспитывались кроткими, послушными и безропотными.

Именно это воспитание не позволяло молодой Вачере осудить решение своего мужа работать с белыми людьми или желание ее братьев, вооруженных щитами и копьями, податься на север искать работу на скотоводческих фермах белых людей. Женам немногих кикую, ушедших работать на белых людей, в деревне даже завидовали, так как их мужья приносили домой мешки с мукой и сахаром и столь вожделенную ткань чужеземцев, называемую «американи».

Обе Вачеры благодаря Матенге были богатыми: у них было больше коз, чем у других женщин клана.

Вачера страшно тосковала по своему мужу, поскольку после избрания на должность вождя он проводил большую часть времени на плантации белого человека. Она влюбилась в Матенге Кабиру, услышав, как он играет на дудке. Когда созревало просо, его нужно было защищать от птиц, поэтому молодые люди ходили по полям и играли на бамбуковых дудках. Матенге, высокий для мужчины племени кикую — благодаря своим предкам из племени масаи — и красивый, с длинными заплетенными в косички волосами, ходил по деревням, восхищая людей своими мелодиями. Сейчас же дудка Матенге безмолвствовала: обязанности, возложенные на него белым человеком, умчали его вдаль.

— Теперь пришло время, — сказала пожилая женщина, помешивая банановый суп, — послушать рассказ про твою известную прародительницу, великую леди Воириму, которую белые люди сделали своей рабыней.

Кикую не знали письменности, поэтому история их народа передавалась из уст в уста. С древних времен каждый ребенок учил наизусть перечни поколений и без труда цитировал их. Молодая Вачера знала историю своей семьи со времен Первой женщины. «Первое поколение называлось поколением Ндеми, — говорила она, — потому что они были неуправляемыми и вели войны; их дети назывались поколением Матати, потому что жили в пещерах; их дети назывались поколением Мэйна, потому что пели и танцевали под песни кикую; после них шло поколение Мвонги, потому что они бродили…» Годы обозначались не цифрами, а описательными фразами, поэтому, когда ее бабушка сказала, что леди Воириму жила во время «Мутима ва Нгай» — «трепещущей болезни божественного происхождения», — молодая Вачера поняла, что ее прародительница жила во время эпидемии малярии, случившейся пять поколений назад.

Она, затаив дыхание, слушала рассказ о том, как леди Воириму, украденная у мужа и привезенная в цепях к «огромному полю воды, на котором плавали гигантские хижины», сбежала от белых рабовладельцев и вернулась на землю кикую, сражаясь по дороге со львами и питаясь остатками вареных побегов бананового дерева.

Именно Воириму впервые рассказала Детям Мамби о людях с кожей цвета турнепса, и именно тогда слово «мутунгу» стало означать «белый человек», так как в те дни оно значило «странный и необъяснимый».

Молодая Вачера вспомнила, когда впервые увидела мутунгу. Это было два урожая назад, когда она была беременной сыном. В деревню пришел белый человек, и женщины в ужасе разбежались по хижинам, сама же она бросилась в хижину своей бабушки.

Но Матенге не испугался чужака. Он вышел вперед и сплюнул в знак приветствия на землю. Женщины, следившие за происходящим из укрытий, наблюдали, как двое мужчин вытворяли странные вещи, в результате чего Матенге получил бусы и «американи», а белый человек отпечаток большого пальца руки Матенге на чем-то, похожем на большой белый лист. Позднее, сидя вокруг огня и попивая пиво из сахарного тростника, он сказал Вачере и двум другим женщинам, которыми он владел, о какой-то «продаже земли» и «соглашении», на котором он поставил отпечаток своего пальца.

Белые люди озадачивали молодую Вачеру. После того случая она видела их несколько раз, когда они вырубали лес на холме над рекой; но сегодня утром она увидела, что приехали еще люди, и это испугало ее. Затем она увидела призрак в белом, смотрящий на нее с вершины холма. Сейчас, слушая конец рассказа о героических приключениях леди Воириму, Вачера подумала о том, что это мог быть вовсе и не призрак, а белая женщина.

Когда рассказ подошел к концу, она произнесла: «Йо-у! Гур-рай!», но старая женщина прервала ее печальными словами:

— К несчастью, леди Воириму схватили второй раз и увезли прочь по полю воды, простирающемуся до края земли. Больше она никогда не возвращалась на землю кикую.

Девушка была очарована рассказом. Бедная Воириму! Какие чувства должна была она испытывать? Какая судьба ждала ее на другом краю большой воды?

Ребенок за спиной Вачеры пошевелился, и она, отложив в сторону корзину, которую плела, взяла его и поднесла к груди. Ребенка звали Кабиру. По традиции кикую, души предков продолжали жить в их детях, поэтому первенца мужского пола всегда называли именем деда. По этой же причине бабушка и внучка носили одно и то же имя Вачера, означавшее «Та, которая приходит к людям». Это имя из поколения в поколение передавалось от бабушки к внучке от первой Вачеры, которая, будучи знахаркой клана, ходила по людям.

Бабушка улыбалась, наблюдая за тем, как молодая мать кормит ребенка. Старая женщина знала, что предки довольны этой молодой кикую, которой она передавала секреты и знания клана. Она была умной, расторопной и уважительной. Старший сын Вачеры хорошо воспитал свою дочь: молодая Вачера была образцовой женой — содержала хижину Матенге в чистоте, занималась огородом, всегда была приветливой и веселой и говорила только тогда, когда к ней обращались. Все любили милашку Вачеру, а матери ставили ее в пример своим дочерям.

Говорили, что во время обрезания юная Вачера, которой на тот момент было всего шестнадцать лет, ни разу ни дрогнула под ножом. Свидетельницами этого мужественного поведения были все женщины клана. Поэтому никто не удивился, когда красавец и храбрец Матенге Кабиру подошел к старухе Вачере и выкупил у нее внучку. Он заплатил за нее шестьдесят коз — цену, о которой до сих пор говорили в народе.

Сердце бабушки преисполнилось гордостью. Молодая Вачера забеременела практически сразу. Несомненно, эта девочка произведет на свет кучу детей, чем обеспечит бессмертие своих предков. Если в семье кикую рождалось менее четырех детей, то один из предков — дедушка или бабушка — не обретал бессмертия.

Старшая Вачера, углубившись в свои мысли, замолчала. В хижине стало тихо, было слышно лишь, как по крыше барабанил дождь. Воздух наполнился запахами сырой земли, вареных бананов, дыма и коз. Для этих двух женщин время перестало существовать. Они сидели так, как когда-то их прабабки: кикую жили согласно традициям, обычаям и законам, установленным Нгай, их богом, жившим на горе Кения, поэтому изменения и перемены не касались жизни этого народа. Рядом на полу лежала тыквенная бутыль старухи Вачеры, которую та использовала для своих прорицаний. Тыква была выпотрошена, высушена и наполнена магическими знаками, столь древними, что даже сама Вачера не знала, какая из ее прабабок сделала их. Эта бутыль была символом власти Вачеры; с ее помощью она читала будущее, излечивала больные тела, общалась с умершими предками. Когда-нибудь эта бутыль перейдет к молодой Вачере, благодаря чему ее бабушка будет продолжать жить точно так же, как сейчас жила ее собственная бабушка.

Под звуки барабанной дроби дождя старшая Вачера думала о своем клане, живущем на другой стороне реки.

Сорок урожаев назад на Детей Мамби обрушилось ужасное проклятие. Сначала пришла засуха, затем голод, а затем болезнь, пронесшаяся по племенам кикую и масаи и унесшая жизни каждого третьего человека. В то время старшая Вачера жила со своим мужем и его другими женами в большом поселении за рекой. Вачера была не в силах спасти свой клан от чудовищной болезни, но предки сказали ей, что она сможет спасти свою маленькую семью, если они переберутся на другую сторону реки, где земля была благословлена Нгайем и где не было злых духов болезни.

Члены клана лишь посмеялись над этой «глупой» идеей. «В численности наша сила», — говорили они. Однако Вачера, ставшая к тому моменту вдовой, — болезнь забрала ее мужа к праотцам, — без сожаления покинула деревню, проклятую Богом, — она нисколько не сомневалась в этом, — и повела свою семью к новой земле.

Там она нашла магамо, священное фиговое дерево, которое подтвердило правдивость ее видений. Жители других племен, живущих на этой земле, называют то время годом Нгаа Hep — годом Великого Голода (белые люди именуют этот период эпидемией оспы 1898 года), жители же ее деревни, те, кому удалось выжить, и их потомки называют Годом, когда леди Вачера переселилась за реку.

Она думала о них: о своей сестре, бездетной бедняжке Таате, чье имя означало «бесплодная», зарабатывающей себе на жизнь изготовлением горшков; о Нагайро, которая со дня на день должна была родить. И хотя женщины племени кикую не считали нужным готовиться к родам, мертворожденный ребенок считался дурным знамением и напрасной тратой времени, Вачера держала свой остро заточенный нож наготове.

Потом знахарка подумала о Кассе, своем брате, который был одним из старейшин племени. До нее дошли известия, что он подался на север, к горе Кения, и нанялся на работу к белому человеку. Теперь Касса пас коров, и это очень беспокоило Вачеру. Она чувствовала, что грядут великие перемены, которые на сей раз не пройдут мимо Детей Мамби. Перемены уже вошли в их жизнь, но пока они были несущественны и ничтожны. В целом жизнь племени протекала точно так же, как в дни предков. Разве что несколько женщин носили своих детей в чужеземной ткани, и старик Камау, принявший Бога белого человека, звался сейчас Соломоном. Но в целом старые традиции и порядки строго соблюдались.

Вачера заглянула внутрь себя.

Перемены грядут, она была уверена в этом, и эти перемены коснутся ее собственной маленькой семьи. Матенге был прирожденным воином, но белые люди запретили кикую носить копья, поэтому он больше не устраивал набеги на деревни масаи. Вачера с тоской вспомнила о тех временах, когда масаи воровали женщин и скот. Некоторые женщины были не против похищения, так как за воинами племени масаи закрепилась репутация потрясающих любовников…

В сердце Вачеры зашевелилась тревога. Она знала о приходе белого человека, о предстоящих переменах задолго до того, как тот ступил на землю кикую.

Это случилось много урожаев назад, еще до рождения молодой Вачеры. Во сне к Вачере пришел Нгай, бог света. Он забрал ее в свое царство, расположенное на вершине горы, и показал ей будущие события. Когда она рассказала об этих событиях клану, все страшно перепугались.

Вачера говорила о людях, которые выйдут из Великой воды, о том, что кожа этих людей будет похожа на кожу бледно окрашенных лягушек, а одежды — на крылья бабочек; о том, что эти мутунгу принесут с собой копья, изрыгающие огонь, и что будут они ездить по земле на гигантской железной многоножке.

Чтобы обсудить предсказания Вачеры, в экстренном порядке был созван совет старейшин. На совете было решено, что Дети Мамби не пойдут на чужеземцев войной, а встретят их с учтивостью, но без доверия.

Вскоре белые люди действительно пришли. Дети Мамби увидели, что они миролюбивы и не хотят им вреда, а хотят только пройти через их землю. Многие члены племени считали, что воцунгу искали для себя землю, где можно было бы обосноваться навсегда, и что скоро, не успев собрать и несколько урожаев, белые люди покинут землю кикую и никогда больше не вернутся.

Вачера успокаивала свою встревоженную душу поговоркой: «Мир похож на улей: все мы входим в него через одну дверь, а живем в разных сотах».

Раскат грома вывел обеих женщин из состояния задумчивости. Они не оторвались от своих занятий, даже не повернулись в сторону открытой двери, так как глядеть на деяния бога было строжайше запрещено, поэтому пожилая женщина помешивала свой суп, а молодая укладывала ребенка за спину.

Когда гром утих, молодая Вачера сквозь пелену дождя посмотрела на хижину своего мужа, которая стояла на расстоянии полета двух копий от хижины ее бабушки. Она вновь почувствовала, как защемило сердце от тоски. Это было похоже на неутолимый голод: ей так хотелось лежать в объятиях Матенге, чувствовать тепло его сильного тела слушать его глубокий смех. Но мужу запрещалось лежать рядом с женой, кормящей ребенка грудью, поэтому Вачере нужно было запастись терпением. Она подняла корзину и снова начала плести, забивая себе голову планами насчет участка кукурузы, думами о дожде, фантазиями о своем собственном будущем, о том дне, когда она будет сидеть в своей хижине, такой же как эта, и передавать знания внучке.

Мысли о будущем неожиданно вернули ее к настоящему, словно между этими двумя мирами существовала некая мистическая связь, и Вачера вновь подумала о белой женщине, которую видела утром на холме.

5

Услышав шелестящие звуки, Грейс подумала, что снова начался дождь.

Она распаковывала и расставляла вещи в своей палатке, в то время как мужчины собрались в обеденной палатке, чтобы пропустить по рюмочке-другой. Готовясь к ужину, Грейс надела свою военно-морскую форму. Ее взгляд упал на лежащий в бархатной коробочке «Крест за отличную службу» — медаль, которой ее наградили за проявленный на войне героизм.

Снова услышав за стенами палатки тихое шипение и опять подумав о том, что пошел дождь, Грейс подошла к брезентовой двери и выглянула наружу. Дождя не было, только стоял густой туман. Она обвела взглядом лагерь — призрачные очертания палаток, небольшие островки света, падающего от фонарей, и прислушалась. С закатом солнца лес оживал: то тут, то там слышались крики птиц, стрекот сверчков, кваканье древесных лягушек. Вдруг Грейс поняла, что звук, который она ошибочно приняла за шум дождя, на самом деле являлся не чем иным, как человеческим плачем, звук шел из соседней палатки.

Надев тяжелый форменный плащ, Грейс поспешила по доскам, положенным на землю на случай слякоти, к палатке своей невестки.

Роуз, положив голову на руки, сидела за туалетным столиком.

— Что случилось, Роуз? Почему ты плачешь?

Роуз выпрямилась и промокнула глаза кружевным платком.

— Все ужасно, Грейс. Я так надеялась, что больше не увижу эти лагеря. Мечтала о том, что буду жить в нормальном доме.

Грейс окинула взглядом палатку Роуз. Обставлена она была более элегантно, чем ее собственная. На кровати лежали атласные подушки, над туалетным столиком возвышалось красивое с золотым обрезом зеркало. И простыни были не просто белые, а розоватых и голубоватых цветов, присущих семье Тривертонов. Грейс увидела, что ее брат сделал все, чтобы сделать приятной жизнь своей жены. Вдруг до нее дошло, что в палатке нет личной служанки Роуз.

— Где Фэнни?

— В своей палатке. Она говорит, что хочет назад, в Англию! Грейс. — Роуз перешла на шепот. — Пожалуйста, скажи ему, чтобы он ушел.

Грейс посмотрела на африканца, стоявшего возле входа в палатку с бутылкой воды и льняным полотенцем. Он был одет в длинную, белую, доходящую до босых стоп канзу и турецкую феску.

— А чем он тебе не угодил, Роуз?

— Он пугает меня!

Мужчина заговорил:

— Меня зовут Джозеф, мемсааб. Я христианин.

— Пожалуйста, оставьте нас.

— Бвана Лорд велел мне заботиться о мемсааб.

— Я все объясню лорду Тривертону. Можете идти, Джозеф.

Когда они остались одни, Роуз с мольбой в глазах посмотрела на свою золовку и прошептала:

— Грейс, ты должна кое-что сделать для меня.

Грейс вгляделась в лицо Роуз. Щеки у нее пылали, губы дрожали. Несколько прядей светлых волос выбились из прически.

— Что ты хочешь, чтобы я сделала? — спросила Грейс.

— Это… Валентин. Понимаешь, я не могу — я не готова… — Роуз отвернулась и завертела в руках свою серебряную расческу. — Ты врач, Грейс. Он послушает тебя. Скажи ему, что после рождения ребенка прошло слишком мало времени.

Грейс молчала. Она не знала, что говорить.

— Помоги мне, Грейс. Я не перенесу этого. Не сейчас. Сначала я должна привыкнуть, — она махнула рукой, — ко всему этому.

— Хорошо. Я поговорю с ним. Не переживай из-за этого, Роуз. Теперь пошли, нас ждут мужчины.

Обе женщины испытали настоящий шок, стоило им переступить порог обеденной палатки.

— Валентин! — удивилась Грейс. — Как тебе это удалось?

— Было немного рискованно, старушка, война и всякое такое. Иногда чертовски удобно быть богатым! — сказал он, шагая им навстречу в черном смокинге и накрахмаленной белой рубашке. Лорд Тривертон поцеловал сестру в щеку и одарил жену сияющей улыбкой. — Ну, что скажешь, дорогая?

Взгляд Роуз блуждал по английским стульям из красного дерева, искусно украшенным резьбой в готическом стиле, по кружевной скатерти, серебряным подсвечникам и фарфоровой посуде.

Граммофон играл вальс; хрустальные бокалы для шампанского сверкали в свете лампы; в воздухе пахло жасмином.

— Ох, Валентин, — прошептала она. — Здесь чудесно…

— Позвольте мне представить вас нашему гостю, — сказал он, указывая на незнакомого мужчину. Это был командующий округом Бриггс, тучный мужчина за шестьдесят, одетый в отутюженную униформу цвета хаки, подпоясанную ремнем с отполированной до блеска пряжкой. Валентин налил аперитив, и все выпили за процветание Британской Восточной Африки.

— Я надеялась познакомиться с вашей женой, сэр Джеймс, — сказала Грейс, сев за стол рядом с ним. Она находила его весьма привлекательным в элегантном хорошо скроенном белом смокинге.

— Люсиль с большим удовольствием познакомилась бы с вами. Она уже много месяцев не видела белую женщину. Но, боюсь, ее положение не позволяет ей совершать столь длительные поездки. Через несколько недель ей предстоит рожать нашего третьего ребенка.

— Хочу сказать, — произнес севший напротив них офицер Бриггс, — вы, милые леди, являете собой поистине восхитительное зрелище! Все белые мужчины, какие только есть в округе, стремглав устремятся сюда, чтобы только взглянуть на вас!

Леди Роуз, откинув голову назад, рассмеялась. В волосах сверкнул украшенный горным хрусталем ободок; единственное перо рассекло воздух. Жена Валентина была одета по последней моде послевоенных лет: узкое платье с квадратным вызывающе глубоким вырезом, на шее длинные нитки жемчуга.

Блюда, а их, как положено, было восемь, подавались безмолвными, одетыми в длинные белые канзу африканцами, которые появлялись с серебряными подносами в руках из задней части палатки.

— Все не так хорошо, как бы мне хотелось, — начал Валентин, наливая шампанское.

— Из-за войны у нас здесь в протекторате чудовищные проблемы.

Офицер Бриггс с жадностью зачерпнул ложкой суп, словно это был последний суп в его жизни.

— Проклятые немцы! Гоняли нас, как гончие лис. Фермы были брошены на произвол судьбы, урожаи оставлены гнить на полях, железная дорога разрушена, никаких медикаментов. Мы потеряли пятьдесят тысяч человек, леди Грейс. Не только у вас там, в Европе, были трудные времена, знаете ли.

— Во время войны я не была в Европе, мистер Бриггс, — тихо сказала Грейс. — Я служила на плавучем госпитале в Средиземноморье.

Внезапно все стихло, за исключением шума леса, доносившегося из холодного тумана. Затем сэр Джеймс произнес:

— Мы можем только надеяться на то, что дожди действительно начнутся. Мы и так находимся в кризисном положении и не можем позволить себе присовокупить к этому еще и голод.

— Но сегодня был дождь, — сказала леди Роуз.

— Вы имеете в виду небольшой дождичек утром? — спросил офицер Биггс. — Да, это капля в море! Если это все, на что он способен, то мы можем попрощаться со всеми фермами в округе. В Восточной Африке, леди Роуз, если мы говорим «дождь», мы имеем в виду настоящий ливень.

— Видите ли, — сказал сэр Джеймс, — у нас здесь нет времен года, есть только период дождей и период засухи. В Европе вы сажаете, а затем собираете урожай. В Британской Восточной Африке вы сажаете, а вот соберете вы урожай или нет, никому не известно.

— Вы так много знаете об этой стране, сэр Джеймс. Вы здесь уже давно?

— Я здесь родился. На побережье, в Момбасе. Моя мать была миссионеркой; отец — кем-то вроде искателя приключений. Они были абсолютно разные, как день и ночь. Мне сказали, что их история любви заслуживает звания легенды.

Грейс посмотрела на него. У сэра Джеймса был выразительный профиль, с прямым носом и квадратными впалыми щеками.

— Звучит романтично, — сказала она.

— Мой отец был исследователем. Он встречал Стэнли в Судане и в Лондоне во время похорон Дэвида Ливингстона. Эти люди чем-то привлекли моего отца. Он приехал в Африку с мечтой открыть Черный континент.

— И как, открыл?

Сэр Джеймс взял бокал с шампанским.

— В какой-то степени, да. Он был одним из первых белых людей, ступивших на эту землю. Это было более тридцати лет назад. Когда аборигены увидели его, они в страхе разбежались. Они никогда не видели человека с таким цветом кожи.

— Как же вашему отцу удалось преодолеть это?

— Он был умным. В 1902 году он приехал исследовать эти территории, а местные аборигены — кикую — преградили ему путь, заявив, что не пропустят его, если он не вызовет дождь. Через переводчика отец ответил, что считает такую плату вполне разумной, и ушел обратно в лагерь ждать дождя. В скором времени пошел дождь, и мой отец снискал за это уважение и доверие африканцев.

Грейс рассмеялась.

— А вы участвовали вместе с отцом в его охотничьих экспедициях?

— Когда был маленьким, нет. Он был слишком занят поисками славы и бессмертия, чтобы возиться с ребенком. Мой отец заявлял, что первым обнаружил долину Великое ущелье, но слава досталась кому-то другому. Он мечтал, чтобы в его честь назвали что-нибудь великое, но в этом ему катастрофически не везло. Так он стал охотником, и с этого момента я стал ездить с ним на сафари.

— Сэр Джеймс, — спросила леди Роуз, — а почему охота называется «сафари»? Что это означает?

— На языке суахили это означает «странствование».

Пока подавали котлеты из газели, Грейс поймала себя на том, что думает о сидящем рядом человеке.

Сэр Джеймс очень заинтриговал ее; от него веяло таинственным и интересным.

— А вы, сэр Джеймс, когда-нибудь выезжали за пределы Восточной Африки?

Он одарил ее еще одной застенчивой улыбкой, словно думал в эту минуту о чем-то своем.

— Пожалуйста, зовите меня Джеймс, — попросил он, и Грейс вспомнила одно из писем Валентина, где говорилось о том, что Джеймс Дональд, владелец скотоводческой фермы, получил за свои военные заслуги звание рыцаря.

— Один раз я был в Англии, — ответил он. — Это было в 1904 году, когда мне было шестнадцать. Отец умер, и я уехал к своему дяде в Лондон. Я прожил там шесть лет, но потом вернулся назад. Англия оказалась для меня слишком скучной, слишком безопасной и слишком предсказуемой.

— Нам повезло, что он вернулся, — сказал Бриггс, собирая хлебом с тарелки остатки подливы.

— Превосходное знание этих мест и аборигенов сделало сэра Джеймса поистине бесценным кадром в кампании против немцев.

— Ой, только не надо рассказов про войну, пожалуйста, — вдруг быстро произнес Валентин.

Но Бриггс продолжил:

— Рассказ о том, как один человек спасает жизнь другому, стоит того, чтобы его послушали.

В памяти Грейс снова всплыли строчки из письма ее брата: «Я решил купить землю возле ранчо Джеймса. Это тот парень, с которым я познакомился во время военной кампании».

Грейс ничего не было известно о том, чем занимался ее брат во время войны. Единственное, что она знала, — что он приехал в Восточную Африку в чине офицера вместе с генералом Сматцем, влюбился в эту страну и решил остаться там. Почувствовав за столом некоторую неловкость и напряжение, Грейс поняла, что дружба между Валентином и сэром Джеймсом зародилась во время какого-то героического эпизода. Но, поскольку ни один из мужчин ничего не рассказывал, ей оставалось только догадываться, почему ее брат так нервничал при упоминании об этом. Может быть, он не любил, когда ему напоминали о том, что он в неоплатном долгу перед сэром Джеймсом?

— Так вы врач, леди Грейс, — сказал Бриггс. — Должен сказать, что работы у вас здесь будет невпроворот. Ваш брат говорит, что вы планируете открыть здесь что-то вроде миссии. Здесь у нас подобных заведений предостаточно, на мой взгляд. Никогда не мог понять, почему все так стремятся образовывать этих черномазых.

Грейс холодно улыбнулась ему и повернулась к сэру Джеймсу.

— Насколько я поняла, вы превосходно знаете местных жителей. Может быть, вы мне подскажете, как завоевать их доверие?

Валентин ответил за друга.

— Никто не знает кикую лучше, чем Джеймс. Его отец был удостоен чести стать кровным братом вождя племени. Мог даже присутствовать на некоторых таинственных церемониях. Они называли его Бвана Мкубва, что означает «большой начальник». Они даже Джеймсу прозвище дали.

— Какое?

— Они называют его Мурунгару, что в переводе означает «прямой». Несомненно, он получил его за свою осанку и характер. — Валентин дал знак слугам убрать со стола. — Это говорит о том, что аборигены знают его так же хорошо, как и он их!

— Они вообще как, дружелюбные?

— У нас с ними нет проблем, — сказал сэр Джеймс. — Раньше кикую были очень воинственным народом, но британцы положили этому конец.

— Вон то копье, — сказал Валентин, указывая на стену, — подарил мне Матенге, местный вождь. Он теперь работает у меня.

— И что, они на самом деле стали миролюбивыми?

Сэр Джеймс качнул головой.

— Трудно сказать. Чисто внешне они не выказывают никаких недовольств по поводу новых правил, установленных нами. Но никто не может сказать, что у африканца на уме. Когда мой отец и ему подобные пришли сюда, местные жители ничем не отличались от людей каменного века. У них не было алфавита, были лишь какие-то допотопные орудия труда, которыми они возделывали землю, и эти орудия не улучшались со времен их предков. Удивительно, но эти люди даже не додумались изобрести лампу, пусть даже самую простенькую, какую использовали древние египтяне. Теперь миссионеры изо всех сил пытаются втащить их в двадцатый век. Африканцев начали учить читать и писать, носить обувь, пользоваться во время еды ножом и вилкой. От них ожидают, что они в один день начнут думать и вести себя как британцы, у которых за плечами две тысячи лет развития. Кто знает, что из этого получится? Возможно, лет через пятьдесят мы пожалеем о том, что устроили африканцам это экспресс-обучение. Может быть, однажды миллионам образованных туземцев наскучит доминирование кучки белых, и начнется чудовищная война, на которой прольется море крови. — Сэр Джеймс замолчал, медленно покручивая свой бокал на кружевной скатерти, а затем более тихим голосом добавил: — А может быть, это произойдет гораздо раньше.

Все смотрели на вращающийся бокал, на его сверкающие в свете свечи грани, на колышущееся в нем светло-желтое шампанское.

— Этого никогда не произойдет! — резко сказал Валентин и махнул рукой, чтобы подавали десерт.

Принесли тарелки с фруктами и сыром. Офицер Бриггс, потянувшийся к еде одним из первых, сказал:

— Странный они народ, эти черномазые. Узнали от нас, какой может быть реакция на боль и смерть. Но их ничто не волнует. Их с младых ногтей учат не показывать своей слабости. Они с такой невозмутимостью принимают чудовищные вещи. Болезнь, смерть, голод — все это для них шаури йа мунгу, воля Божья.


— Они верят в одного бога? — спросила Грейс, адресуя свой вопрос сэру Джеймсу.

— Кикую очень религиозные люди. Они поклоняются богу Нгаю, создателю мира. Он живет на горе Кения, и мало чем отличается от Иеговы.

— Богохульство, — пробурчал Валентин.

Сэр Джеймс улыбнулся.

— Кикую не политеисты. Чтобы стать христианами, им не приходится от многого отрекаться, наоборот, они даже больше приобретают. Вот почему миссионерам сопутствует успех.

— Получается, что кикую — народ крайне простой?

— Напротив, они очень непросты. Вот тут-то многие белые люди и совершают ошибку. Структура общества кикую очень сложна, как, собственно, и их менталитет. На одно только перечисление всех их табу у нас уйдет не один час.

— Не стоит волноваться, — сказал Валентин, потянувшись к третьей бутылке шампанского. Взгляд его пылающих огнем глаз то и дело останавливался на леди Роуз.

— Джеймс, сегодня днем вы, кажется, упомянули о местной знахарке, Вачере. Она вождь племени? — спросила Грейс.

— Слава богу, нет. Женщины племени кикую не могут стоять у власти. Их едва за людей считают. Они собственность мужчин. Их продают отцы, и покупают мужья. Кстати, само слово «муж» на языке кикую на самом деле означает «хозяин». Слово же «мужчина» — мурум — означает «могущественный», «достойнейший», «хозяин и господин», в то время как слово «женщина» — мука — переводится как «подчиненный», «льющий слезы по пустякам» и «склонный к панике». Также слово «мука» имеет значение «трус» и «предмет, не имеющий ценности».

— Это ужасно!

— Осторожнее, — сказал Валентин. — А то моя сестра попытается сделать из них суфражисток.

— Женщины кикую не считают свое положение ужасным, — сказал сэр Джеймс. — Они почитают служение мужчине настоящей честью.

— Тебе есть чему у них поучиться, старушка, — сказал Валентин. Он положил руки на стол. — Надеюсь, леди извинят нас, если мы попьем кофе здесь? Боюсь, у нас нет помещения, куда бы джентльмены могли удалиться с сигарами.

— Бог мой, — произнесла леди Роуз, — вы же не собираетесь курить здесь?

Он легонько сжал ее руку.

— Мы не дикари, моя дорогая. В Африке каждый должен быть готов к каким-либо жертвам. Мы отказались от сигар.

Даже сидя через стол от нее, Грейс заметила, как леди Роуз отреагировала на прикосновение Валентина: ее зрачки расширились, щеки вспыхнули. Когда Валентин начал отстраняться от нее, Роуз положила свою руку на руку мужа, в ее глазах читалось желание.

— Дорогой, — произнесла она тихим, слегка запинающимся от выпитого голосом, — может быть, нам стоит вернуться в город и пожить в том маленьком необычном отеле?

— В «Белом носороге»? Ни за что в жизни, любовь моя. Его стены настолько тонки, что можно услышать, о чем думает твой сосед!

— Если бы ты только знал, как бы мне хотелось пожить там, пока не построят дом.

— Это невозможно. За этими обезьянами нужен глаз да глаз, иначе они перестанут работать. Стоит мне только отвернуться, как они тут же убегают в лес и начинают распивать пиво.

Выражение сомнения мгновенно испарилось с лица леди Роуз, когда в комнату внесли серебряный кофейник и фарфоровые чашки. Она одобряюще улыбнулась слуге-африканцу в белых перчатках, называвшему ее «мемсааб». Сервировка была безукоризненной, на столе лежали правильные ложки, граммофон играл Дебюсси. От выпитого шампанского у Роуз закружилась голова. Ее предупреждали о коварстве этого напитка, но она забыла об этом и выпила слишком много. Впрочем, ей это даже нравилось. Роуз наслаждалась разливающимся по телу теплом, необычными ощущениями. Как она могла переживать из-за этих своих постельных страхов? Она очень надеялась, что ночью Валентин посетит ее палатку.

— Знаете ли вы, что слово «кофе», — говорил в это время ее муж, — происходит от арабского слова «кваве», которое изначально означало «вино»?

Тем временем сэр Джеймс повернулся к Грейс и спросил:

— Когда вы сможете приехать к нам на ранчо? Люсиль не терпится познакомиться с вами.

— Когда вам будет удобно, сэр Джеймс. Я хочу сразу приступить к работе, буду строить возле реки свой собственный дом.

— Посмотрим, позволит ли погода. Я хотел бы пригласить вас в гости уже на следующей неделе.

— Если вы пришлете кого-нибудь за мной, я с удовольствием приму роды у вашей жены.

— В этом можете не сомневаться! — Он одарил Грейс долгим внимательным взглядом. — Жаль, что мне придется с первыми лучами солнца возвращаться домой. В этих краях встреча с новым человеком — редкое удовольствие. Но я беспокоюсь о некоторых своих коровах, они, видимо, заболели, а я не могу определить чем.

— Здесь нет ветеринара?

— Есть, в Найроби. Но я не видел его уже несколько недель. У него масса работы, и ему приходится ездить по всем углам и закоулкам чудовищно огромной территории. Мне придется самому взять у них кровь и отправить ее в Найроби на анализ.

— Если вам нужно, у меня есть микроскоп.

Сэр Джеймс уставился на нее во все глаза.

— У вас есть микроскоп? Бог мой! — Он коснулся ее руки. — Грейс, вы просто посланец Божий! Я могу взять его у вас на несколько дней?

— Конечно, — ответила она, глядя на сильную, загорелую руку, которая сжимала ее руку и закрывала кольцо Джереми.

Вдруг в тишине ночи раздался рев, взорвавший лес какофонией криков и воя.

— Что, черт возьми, это было? — прокричал Валентин, вскакивая на ноги.

Снова раздался дикий рев, который мгновенно отрезвил находившихся в обеденной палатке. Валентин выскочил на улицу, Бриггс и Джеймс последовали за ним. Женщины, оставшиеся за столом, услышали лай собак, крики африканцев и тихий плач ребенка.

— Мона! — произнесла Грейс и, встав, направилась к брезентовой двери. Выглянув наружу, она увидела, что действие разворачивается в стороне, противоположной той, где обитали Мона и няня. Она вгляделась в туман. Бегали люди, горели факелы, выли собаки — от их дикого воя в жилах стыла кровь.

— Что случилось? — спросила за ее спиной Роуз.

— Я не знаю… — Тут она увидела Валентина, решительно шагающего к своей палатке с грозным выражением лица. Он вошел внутрь и через несколько секунд вышел оттуда с хлыстом в руке. — Валентин? — позвала она.

Он не ответил.

Грейс попыталась разглядеть сквозь туман, что происходит на другом конце лагеря. Собаки словно сошли с ума: даже грозные команды хозяев не могли успокоить их. Среди всего этого шума отчетливо слышался громогласный голос лорда Тривертона, отдающего приказания.

Грейс вышла из палатки. Людские голоса стихли, в данную минуту тишину нарушало повизгивание собак. Она, дрожа от холодного тумана, пошла вперед, изо рта белой струйкой шел пар. Вдруг она услышала резкий звук наподобие выстрела, и поняла, что это был звук удара хлыста.

Она поспешила на звук, не зная, что леди Роуз идет следом за ней. Обогнув палатку с провизией, Грейс остановилась.

Мужчины — африканцы в шортах цвета хаки, слуги в канзу, и трое белых мужчин — стояли вокруг дерева. А в центре этого круга, привязанный к дереву, был мальчик из племени кикую с обнаженной спиной. Он не дернулся, не закричал, вообще не издал ни одного звука, когда хлыст, опустившись на его спину, оставил на ней кроваво-красный след.

Грейс в ужасе смотрела на происходящее.

Лицо Валентина, вновь замахнувшегося хлыстом, было каменным. Она видела, как напряглись под его рубашкой мышцы плеч. Он снял смокинг; спина была мокрой от тумана и пота. Хлыст с силой обрушился на спину несчастного. Мальчик, обняв дерево, стоял неподвижно, словно высеченный из черной древесины. Валентин, шире расставив ноги, вновь поднял руку. На мгновение его лицо озарил свет факела. Грейс увидела в его взгляде какое-то странное исступление, силу, которая испугала ее.

Когда хлыст вновь опустился на мальчика, она закричала, но это не остановило его. Хлыст методично со свистом взмывал вверх и опускался вниз, оставляя на теле жертвы очередную красную полосу.

Грейс бросилась к дереву.

— Валентин! Прекрати! — Она схватила брата за руку, но тот оттолкнул ее. Сэр Джеймс подхватил ее, и она набросилась на него.

— Как вы можете так спокойно смотреть на это?

Бриггс ответил:

— Обязанностью мальчишки было следить за псарней. Но он напился и уснул. Туда забрался леопард и задрал одну из гончих.

— Но… это всего лишь собака!

— Это неважно. Ему могли бы поручить охранять вас или няню с ребенком. И что тогда? Ему нужно преподать урок. Если не будет дисциплины, можно собираться и уезжать назад, в Англию!

Хлыст, просвистев в воздухе в последний раз, застыл в руке у Валентина, и тот свернул его кольцом.

— Это необходимо было сделать, Грейс. Мы все сгинем в этой богом забытой стране, если здесь не будет закона и порядка. А не можешь смириться с эти — уезжай из Африки.

Сказав это, он зашагал прочь. Слуга с тканью и водой бросился к мальчику, круг людей разомкнулся.

— Можно обойтись без жестокости и насилия, — тихонько сказала Грейс.

Сэр Джеймс ответил:

— Это единственный язык, который они понимают. Дикари считают доброту проявлением слабости, а слабость презирают. Ваш брат поступил правильно, как настоящий мужчина, и за это они будут его уважать.

Разозленная, Грейс повернулась и, к своему ужасу, увидела в тумане возле палатки с провизией леди Роуз, которая стояла, словно каменное изваяние; ее глаза, как две дыры, зияли на бледном лице.

— Пошли в палатку, Роуз, — сказал Грейс, взяв ее пол руку. — Ты вся дрожишь.

— Ты помнишь, что обещала мне, Грейс? — прошептала Роуз. — Он не должен дотрагиваться до меня. Валентин не должен и близко подходить ко мне…

6

Чем же Дети Мамби так прогневали Нгая? Повелитель света не давал пролиться ни единой капле дождя, в результате чего на землю кикую пришла засуха, а следом и голод, который принесет с собой злых духов болезни.

День выдался не по сезону жарким; молодая Вачера, мокрая от пота, работала в лесу. Работала она не одна. Недалеко от нее, на расстоянии полета копья, старшая Вачера, также согнувшись дугой, собирала лекарственные травы и коренья. Множество бус и медных браслетов на руках и ногах, позвякивая и постукивая, создавали музыку при каждом движении ее тела.

Обе женщины собирали листья лантаны и кору тернового дерева. Первые использовались для остановки кровотечений; последняя — для лечения желудка. Старшая Вачера научила внучку распознавать эти чародейные травы, собирать, готовить и использовать их. Процесс сбора трав и приготовления снадобий не менялся со времен их прабабушек: сегодня, как и в стародавние времена, знахарки уходили в лес и искали целебные травы. Бабушка учила молодую Вачеру, что земля была Великой Матерью и что она произвела на свет все хорошее: еду, воду, снадобья, даже медь, которой они украшали свои тела. Мать нужно было чтить и почитать, вот почему обе Вачеры во время работы нараспев читали священные заговоры.

Внешне бабушка была спокойна. Эта грациозная пожилая африканка, скромно закутанная в мягкие козьи шкуры, с бритой, блестящей на солнце головой, проворными коричневыми пальцами быстро перебирала, сортировала, отбрасывала и собирала листья и веточки, отличая опытным глазом хорошую траву от плохой. Ее священные заговоры были похожи на песни, на бессмысленное мурлыкание; глядя на нее со стороны, можно было подумать, что в душе этой женщины нет ни малейшей тревоги, а в ее голове — ни единой мысли.

На самом же деле, в голове старшей Вачеры стремительно неслись мысли, которые, как и ее пальцы, сортировавшие растения, перебирали и искали решения многих проблем: как излечить Гачику от бесплодия; какой рецепт использовать для приготовления любовного снадобья для Ванжоро; что нужно подготовить для ритуала посвящения и церемонии вызова дождя. Ведь в хорошие времена люди благодарили и восхваляли Бога, а в плохие протаптывали дорогу к хижине знахарки.

Только сегодня утром к ней приходила леди Найагудгии, горшечница клана, жаловаться на то, что ее горшки начали необъяснимым образом биться. Вачера достала свой Мешок с вопросами и бросила к ногам женщины божественные палочки. Она прочитала по ним о том, что было нарушено табу, что мастерскую Найагудгии посетил мужчина. Горшечное дело было занятием сугубо женским, так как Первую женщину завали Мунби, что означало «Та, кто делает горшки». Весь процесс изготовления горшка — от откапывания глины до его лепки, сушки, обжига и продажи — находился исключительно в руках женщин. Закон кикую запрещал мужчинам как прикасаться к материалам, используемым в этом ремесле, так и присутствовать во время изготовления горшков. То, что новые горшки Найагудгии таинственным образом бились, могло означать лишь одно: на запретную территорию, намеренно или по незнанию, ступил мужчина. Теперь возле священного фигового дерева нужно будет принести в жертву козу, только после этого мастерская горшечницы будет считаться очищенной.

Но сильнее всего тяготила Вачеру мысль о засухе. Что вызвало ее? Как умилостивить Нгайя и вызвать дождь?

Она посмотрела на скудное содержимое своей корзины: несколько хрупких листьев и сухая, как солома, трава. Ее снадобья окажутся бессильными, и болезнь снова поразит землю кикую. Почва под ее ногами была похожа на пыль. Великая Мать отчаянно нуждалась в воде. Кукурузные поля в деревне высохли и, собранное зерно превратилось в труху, ветки сбросили листья и печально наклонились к земле. Вачера вновь подумала о той работе, которая, не прекращаясь, кипела на холме у реки. Огромные металлические монстры срубали деревья и выкорчевывали пни; гигантские металлические челюсти, влачимые волами, ранили землю; белый человек, сидя верхом на лошади, грозил сыновьям Мамби хлыстом и заставлял их трудиться под безоблачным небом, словно те были женщинами! Вачера слышала недовольные голоса своих предков.

Вдруг ей пришла в голову мысль, что на ее народ обрушилось таху — напасть или грех. Это проклятие оскверняло землю и воздух, могло наслать на человека болезнь и смерть, уничтожить урожай, сделать овец и коров бесплодными, наслать на женщин дурные сны.

Лес был населен духами и призраками: Дети Мамби знали, что они должны ступать по лесу осторожно, иначе могут обидеть древесного человечка или духа реки. Они ведали, что демоны цепляются за черный плащ ночи, а добрые проявления Нгая летают на крыльях утра. Магия была повсюду: в каждом листочке и веточке, крике птицы, тумане, что скрывал от взора людского Бога Посвящения. И поскольку существовал этот второй невидимый мир, с его законами и наказаниями, Дети Мамби незыблемо чтили его. Убирая урожай, они никогда не вынимали из земли последний клубень, не осушали колодец до конца, не ломали без нужды ветки деревьев и не переворачивали камни. Если же кто-нибудь нарушал спокойствие царства духов, он приносил извинения или искупал свою вину дарами. Однако если кто-нибудь по неосторожности наносил обиду и не просил за это прощения, на него и всех Детей Мамби насылалось таху.

Но что же навлекло на них эту «напасть»?

Таху было самой могущественной силой на земле, кикую знали это. Наслать на члена племени проклятие было наихудшим злодеянием, более чудовищным, чем даже убийство. Человека, наславшего таху, живьем сжигали на костре, а жертву этого проклятия ничто уже не могло спасти от неминуемой гибели. Старшая Вачера была свидетельницей того, как сошел с ума член ее собственной семьи, после того как какой-то человек, позавидовав большому стаду овец ее дяди, наслал на него таху. Вачера была тогда маленькой девочкой; она видела весь тот сложный ритуал, с помощью которого колдунья-знахарка пыталась снять проклятие. Но все оказалось тщетным. Таху было сильнее, чем снадобья и заклинания человека; насланное проклятие снять было практически невозможно, поэтому Дети Мамби относились к таху с серьезностью и осмотрительностью.

Собрав лекарственные травы, женщины начали искать хворост. Они связали сухие ветки в огромные вязанки, взвалили их себе на спины и прикрепили завязками к головам. Ноши были настолько тяжелыми, что бабушка и внучка шли, согнувшись до самой земли, глядя себе под ноги. Бабушка, имея за плечами семидесятилетний опыт ношения тяжелых грузов, шла впереди. Обе женщины медленно брели по пыльной тропинке обратно в деревню, которая находилась на расстоянии полета множества стрел, — такой путь белый человек называл пятью милями.

Пока они шли, молодая Вачера думала о своем муже. Придет ли Матенге сегодня в деревню? В последний раз она видела его после родов его третьей жены. По законам кикую, муж мог увидеть ребенка только после того, как приносил его матери козу. И Матенге пришел, высокий и стройный, одетый лишь в красную накидку, завязанную на одном плече.

Он больше не носил копья, потому что закон белого человека запрещал это делать; вместо него у него была трость для ходьбы, которая придавала ему важный вид.

Занимаясь домашними делами — запасая воду из отдаленных закутков высохшей реки, собирая чахлые луковиц и ссохшиеся початков кукурузы, доя коз, сшивая шкуры, убирая хижину и чиня крышу, — Вачера наблюдала за мужем. Он часто сидел под тенью дерева и разговаривал с другими мужчинами племени кикую; иногда она слышала, как он смеется, беседуя с белым человеком. А когда он приходил домой, то отдыхал в своей холостяцкой хижине, куда женщинам вход был запрещен, и развлекал своих братьев и кузенов рассказами о новой шамбе мцунгу.

Чужеземцы все больше интересовали Вачеру. Иногда она прерывала свою работу и наблюдала за странной мцунгу, возводившей у реки какое-то непонятное сооружение из четырех столбов и соломенной крыши. Одета белая женщина тоже была крайне забавно. Ни кусочка ее кожи не опаляли лучи солнца, не обдувал ветер. Она была с головы до ног укутана в ткань; только ее черная юбка развевалась на ветру и волочилась по грязи. Очень непрактичная одежда для такой погоды.

Мцунгу отдавала приказы работавшим на нее мужчинам, членам клана Вачеры, которые когда-то были воинами, а сейчас строили для белой женщины хижину и называли ее мемсааб дактари — госпожа доктор.

Вачера пыталась угадать, к какой возрастной группе принадлежала эта дактари. Ее собственная возрастная группа называлась китингитиа, так как она прошла обряд посвящения в год Пухнущей Болезни, которую белые люди называли инфлюэнцей 1910 года. Атак как они были примерно одного возраста, рассуждала Вачера, дактари могла пройти обряд посвящения в тот же год, что и она. Если так, то не делало ли это их кровными сестрами?

Но не только этим мемсааб дактари удивляла Вачеру: судя по всему, она была одной из жен белого мужчины, но при этом у нее не было детей. Вся деревня судачила о том, каким богатым человеком был Бвана Лорди, учитывая размер его шамбы и количество жен, которых было, по их подсчетам, не менее восьми. Кикую не знали, что они зачислили в жены лорду Тривертону его сестру, личную служанку его жены, няню Моны, двух горничных, швею и повариху — иными словами, всех привезенных из Англии женщин. Так много жен, недоумевали африканцы, и только один тото, один ребенок. И ни одной женщины с животом! Неужели все его жены были бесплодными? Если да, то почему он не вернет их обратно отцам?

Какие бесполезные создания! Несомненно, в этом были повинны злые духи. Бвана Лорди нужно поискать другую знахарку-колдунью.

Была еще одна вещь, которая озадачивала молодую Вачеру больше всего. Она знала, что между двумя племенами вацунгу была жестокая война, которая длилась восемь урожаев.

Бвана Лорди вернулся с войны, возвел свою тряпичную хижину и срубил железными монстрами лес. Теперь вот приехали его жены; наверняка некоторых из них он забрал в качестве добычи у своего врага. Но… где же скот? Кто же из воинов возвращался с войны без вражеского скота?

Вачера вновь подумала о своем муже.

Как ей вернуть его? Несмотря на скудный урожай и худосочных коз, она приготовит для него настоящее пиршество. Она отдаст ему последние запасы своего самого хорошего пива, будет вести себя кротко и покладисто. Только бы он пришел! Она хотела попросить бабушку дать ей какого-нибудь любовного зелья, чтобы тайно подмешать его Матенге, но решила, что у той сейчас есть дела поважнее.

Возле священного фигового дерева предстояло провести церемонию вызова дождя.

Вачера помнила последнюю такую церемонию, так как сама участвовала в ней. Только чистые и невинные члены клана могли принимать участие в этой церемонии: старики, пережившие все земные желания и думавшие уже только о духовном; женщины, уже вышедшие из «романического» возраста и поэтому не являвшиеся провокаторшами похотливых мыслей; дети до восьми лет, чистые душой и незапятнанные грехом.

Церемония проходила у подножия того самого фигового дерева, которое росло в самом центре деревеньки Вачеры. Это было очень древнее дерево, доказавшее свою священность, спасшее ее семью от болезни и голода в год, когда «леди Вачера переселилась за реку». Молодая Вачера не сомневалась, что после проведения этой церемонии предки, живущие в этом почитаемом фиговом дереве, пошлют им дождь.

Женщины дошли до реки и направились в сторону своей деревни, расположенной на северном берегу. Когда они миновали деревья, старшая Вачера испустила вопль ужаса. Гигантский металлический монстр с человеком на своей спине рубил хижину третьей жены.

Старшая Вачера закричала на управляющего монстром человека, мужчину из племени масаи, одетого в шорты цвета хаки, но тот не обратил на пожилую женщину никакого внимания; молодую же он окинул заинтересованным взглядом. Когда железное чудовище, пыхтя и недовольно рыча, вонзилось в хижину, старуха Вачера встала у него на пути. Масаи остановил зверя и утихомирил его рев.

— Что ты делаешь? — спросила Вачера.

Он ответил ей сначала на масаи, потом на суахили и, наконец, на английском, но ни один из языков женщины не поняли. Потом он сказал: «Матенге» и махнул в сторону холма.

Оттуда на них смотрел высокий и красивый воин. Рядом с ним, также глядя на них, стояла белая бвана.

7

— Прошу прощения, мемсааб доктори, — обратился к Грейс главный кикую. — Квадратный дом — это плохо. В его углах будут жить злые духи. Только круглый дом безопасен.

Грейс посмотрела на наконец-то начавшееся — спустя семь месяцев строительство ее дома и спокойно ответила:

— Все в порядке, Самюэль. Я предпочитаю квадратный дом.

Он отошел, покачивая головой. Несмотря на то что Самюэль Ваиро, мужчина из племени кикую, был христианином и одним из немногих, кто носил европейскую одежду и говорил на английском языке, он не мог понять поведения белых людей.

Грейс смотрела ему вслед, думая о том, какими ходячими парадоксами были эти обращенные в христианскую веру африканцы. Внешне они практически ничем не отличались от европейцев, но в их разуме и душах по-прежнему жили древние суеверия кикую.

Она посмотрела на первые бревнышки своего будущего дома и внутренне возликовала. Тогда, в марте, когда она поселилась в лагере Валентина, она и подумать не могла, что пройдет столько времени, прежде чем она начнет строить собственный дом. Казалось, все взбунтовалось против прогресса: засуха, которая требовала, чтобы вся рабочая сила сконцентрировалась на кофейных полях Валентина; частые праздники и возлияния кикую, в результате которых рабочие пропадали по нескольку дней подряд; в те же дни, когда они действительно работали, ее безумно раздражал медленный темп. Наконец-то ее маленькая клиника была построена — четыре столба и соломенная крыша, плюс большая квадратная хижина для пациентов, которых она планировала наблюдать. И теперь можно было приступить к строительству дома.

Она нарисовала рабочим несложный план, которому они должны были следовать, почти каждое утро приходила из лагерного городка и следила за ходом строительства. Столь жесткий контроль с ее стороны принес свои плоды: в тихие ранние утренние часы всю прибрежную округу оглашал грохот молотков и пил; пилились и подтачивались бревна, закладывался фундамент, прорубались окна и двери.

На вершине холма уже стоял первый этаж дома Валентина, и сейчас рабочие день и ночь трудились над вторым этажом. Шум с рабочих площадок был столь оглушительным, что Грейс почти уверовала в то, что две бригады строителей соревновались, кто из них работает громче.

Она посмотрела на грязную дорогу, спускающуюся от горного хребта: сэр Джемс сказал, что заедет за ней на своем новом грузовичке сразу после рассвета, а было уже почти семь часов.

Грейс собиралась в Найроби на встречу с главным военным врачом, обсудить, что можно сделать для того, чтобы научить африканцев правильному питанию и гигиене. Семь месяцев назад, когда она приехала сюда с Роуз и младенцем, Грейс взяла переводчика и пошла знакомиться с жизнью местных жителей. То, что она обнаружила — плохое питание, привычку спать с козами, несметные полчища мух, — испугало и шокировало ее. Грейс приехала в Британскую Восточную Африку с чемоданчиком, полным лекарств, бинтов и нитей для зашивания ран, прекрасно понимая, что это мало чем поможет ей в борьбе с неправильным питанием, эндемической болезнью и ужасным общим состоянием людей.

Здесь, решила она, должна начаться ее работа с людьми племени кикую — не в клинике с градусниками и шпателями для языка, а непосредственно в их хижинах. Африканцам нужно было открыть глаза на то, что их собственный образ жизни, а не злые духи, был повинен в их болезнях и страданиях.

И хотя главный военный врач сказал ей в своем письме, что из-за нехватки специалистов ей придется решать эти проблемы самостоятельно, Грейс решила все же поехать в Найроби и выпросить помощь.

Она услышала рычание мотора и увидела столб пыли за грузовиком сэра Джеймса. В кузове ехали четыре африканца; они будут прорубать для грузовика путь, прокладывать его через препятствия и болотистые места и охранять от хулиганов на улицах Найроби. Если им повезет, они проедут девяносто миль до Найроби до заката.

Залезая в машину сэра Джеймса, Грейс увидела молодую африканку — внучку знахарки, стоявшую на краю расчищенной от леса поляны и наблюдавшую за ней.

Лошади стремительным галопом неслись по холму, грохотали подковы, всадники, изогнувшись дугой, ловко управлялись с уздами и стременами. Лорд Тривертон, одетый в красную куртку, белые ездовые бриджи и черный цилиндр, скакал в первых рядах.


Ему казалось, что он парит над землей. Утро было прохладным и бодрящим; роса, словно сверкающее одеяло, лежала на светло-коричневой траве. Ее пульс участился: он был жив и ощущал себя непобедимым.

Бригадир Норих-Гастингс, большой специалист по части охоты, скакал впереди всех, следом за сворой из сорока охотничьих псов; рядом с ним, вцепившись в стремена босыми ногами, подпрыгивал в седле охотник, мужчина из племени кикую по имени Кипая, одетый в красную рубашку и черную бархатную шляпу. Обученный Норихом-Гастинсом древним охотничьим «кличам», Кипая контролировал собак голосом и медным рожком. Трое доезжачих не позволяли своре собак разбегаться в стороны раньше времени. Эти мужчины — тоже африканцы — также были одеты в престижную красно-белую охотничью униформу. Следом за ними ехали гости бригадира Нориха-Гастингса, «умы» Британской Восточной Африки, которые галопировали по равнине Ати, лежащей вблизи Найроби, словно по родным английским просторам. Охота и впрямь мало чем отличалась от традиционной английской охоты на лис — с конюхами, загонщиками, егерями, псарями и терьерами. Все как положено, разве что преследовали они не лисицу, а шакала.

Они выступили на рассвете, встретившись на лужайке перед домом Нориха-Гастингса, где их потчевали горячим чаем и печеньем. По команде хозяина собаки бросились на поиски добычи. Почуяв шакала, они громким лаем оповестили об этом охотников, и Норих-Гастингс, крикнув «Ату!», бросился в погоню. Сливки общества Британской Восточной Африки бросились следом за сворой собак. Большинство проклинали лишнюю бутылку шампанского, выпитую накануне, но тем не менее пребывали в превосходном расположении духа и святой уверенности своего превосходства над всем живым.

Валентин скакал на Экскалибуре, привезенном с собой арабском жеребце. Рядом с ним галопировал его превосходительство губернатор, следом — граф Душинский, выходец из Польши. Роуз не принимала участия в охоте; она вообще в этот раз не поехала с ними в Найроби, упросив мужа разрешить ей остаться дома, где она могла, по ее словам, укрыться от невыносимой сентябрьской жары. Валентин очень хотел, чтобы она поехала с ним, но не стал настаивать на этом. Даже дома, в Англии, Роуз не любила ездить на охоту, испытывая невероятную жалость к бедняжкам лисам. Любовь Роуз к животным стала распространяться и на оставшихся без родителей лесных обитателей, которых она превращала в домашних животных.

Лошади и пони бежали все быстрее. Нервное напряжение нарастало; появился отчетливый привкус опасности. Только в прошлое воскресенье собаки загнали на дерево исходящегося рыком леопарда, и хозяину, который всегда носил с собой револьвер, пришлось застрелить его. И хотя здесь не было живых зеленых изгородей и рвов с водой, как в Англии, африканская охота на лис была не менее опасной: в прошлом мае лошадь полковника Мэйшеда угодила ногой в вырытую кабаном яму, а наездник, перелетев через нее, ударился головой о землю и отправился к праотцам.

Было уже около девяти часов; первые лучи начали озарять и согревать желтую, выжженную солнцем равнину. Жара и отсутствие дождей превратили некогда зеленые территории в унылую, богом забытую землю белеющих скелетов, голодающего скота и засохших растений. Тем не менее охота была хорошей, компания — живой и остроумной, а завтрак, который ждал их по окончании этого мероприятия, — вкусным и сытным.

Внезапно собаки остановились и попятились назад. Когда охотники приблизились к обескураженным псам, они увидели огромного страуса, вышедшего из сухих зарослей.

Он расправил крылья и побежал на собак, которые с повизгиванием ретировались. Кипая и бригадир попытались успокоить псов, но их попытки не увенчались успехом: страус, делавший угрожающие выпады в сторону своры, запугал их окончательно.

— Смотрите! — закричала леди Больсон.

Из кустов вышла небольшая стайка страусят. Лорд Боль-сон залез во внутренний карман пиджака, вытащил «Кодак» и немедленно сделал несколько снимков.

Спустя мгновение появилась страусиха. Родители окружили своих птенцов, и пернатое семейство чинно удалилось, оставив за собой посрамленных собак и смеющихся охотников. На том охота была завершена.

Столы накрыли на веранде большого дома Нориха-Гастингса; фарфор, хрусталь и белоснежные скатерти светили словно маяки и указывали путь уставшим, но счастливым охотникам. Слуги-африканцы под зорким контролем жены бригадира, леди Маргарет, стояли наготове в своих длинных белых канзу и обернутых вокруг талии алых поясах. Когда гости поднялись по ступенькам на веранду, вытирая лбы и смеясь над историей со страусами, слуги немедленно начали отодвигать стулья, подавать салфетки и разливать чай. Затем из дома принесли еду — серебряные подносы с нарезанными кусочками папайей и бананами, тарелками с горячей кашей, блюдцами с поджаренными яйцами и хрустящим беконом, — и компания погрузилась в оживленную беседу.

— На прошлой неделе на меня напал буйвол, — вещал громогласно Дрейпер, капитан полка Королевских африканских стрелков. — Один из моих парней из племени вакамба заявил мне: это якобы свидетельствует о том, что у моей жены есть любовник. Коли так, ответил я ему, то отправляться в сафари во время проведения скачек в Найроби, должно быть, чертовски опасно, так как все джунгли должны просто кишеть разъяренными буйволами!

Его собеседники взорвались смехом, в то время как за соседним столом вели более серьезный и трезвый разговор.

— Столько шума вокруг того, чтобы наделить этих азиатов правом голоса. Большинство из них требуют, чтобы им разрешили селиться на этих землях! Я считаю, что протекторат — это белая дочь Британии, а не внучка Азии.

— У них уже есть Индия. Пусть едут туда, если им что-то здесь не нравится. По моему мнению, Британская Восточная Африка должна быть местом, где обязаны превалировать британские идеалы, традиции, культура и образ жизни. Иными словами, эта земля должна принадлежать белым!

Валентин слушал вполуха. После бешеной скачки сердце продолжало отчаянно колотиться. Ему едва удавалось усидеть на месте: не терпелось поскорее отправиться домой и удивить своим приездом Роуз. Население — рабочие, приехавшие из Индии в 1896 году строить Угандскую железную дорогу, а впоследствии оставшиеся работать в офисах и магазинах, — не интересовало графа. Азиаты завалили правительство Его Величества требованиями предоставить им в протекторате равные права с белыми и возможность селиться на лучших территориях Восточной Африки, которые простирались от Найроби до земель за пределами поместья Тривертонов. Горстка европейцев боролась за то, чтобы не допустить этого.

— Чтобы решить этот вопрос в нашу пользу, мы должны настаивать на статусе колонии, — сказал молодой мужчина в мягкой фетровой шляпе, одно поле которой было поднято вверх и приколото форменным значком. Лорд Деламер прав. Если мы получим статус колонии, то официально будем считаться территорией Британии, что даст ей законное право распоряжаться этой землей по своему усмотрению. Со статусом протектората мы самые настоящие сиротки. Только получив статус колонии, мы заставим прислушиваться к себе.

Валентин щедро намазал мармелад на свой тост. На столе были свежее масло, сливки и сыр, даже кофе и чай! В это послевоенное время в Англии вовсю действовала пайковая система; здесь, в протекторате, цены на продовольствие были заоблачно высокими, импортные товары — настоящим дефицитом, а простые фермеры изо дня в день боролись за свое существование. Однако в поместье бригадира Нориха-Гастингса дела шли хорошо, поэтому отставной офицер мог позволить себе устраивать щедрые застолья.

Валентин сожалел, что сэр Джеймс не поехал с ним. Его друг мог бы прекрасно отдохнуть и прилично поесть. Жизнь на Килима Симба, ферме Дональдов, была простой и тяжелой. Его жена Люсиль от заката до рассвета возилась с детьми — двумя маленькими сыновьями и крошкой-дочерью, пекла печенье, варила варенье, чтобы продать их и заработать несколько дополнительных рупий, штопала одежду, которую, по мнению Валентина, следовало бы пустить на тряпки, в то время как ее муж проводил целые дни в седле, мотаясь по своей обширной территории, следуя за огромными стадами, борясь со стремительно исчезающим запасом воды, проводя дезинфекцию скота, дабы предотвратить возникновение эпидемии, и контролируя работников, чтобы они трудились, а не прохлаждались в тени деревьев, попивая пиво.

По меркам лорда Тривертона, сэр Джеймс не был богачом, он был самым честным и трудолюбивым человеком, которого Валентин когда-либо встречал в своей жизни. Если бы в том страшном происшествии вблизи границы Германской Восточной Африки Господь Бог призвал к себе Джеймса, — а то, что он остался в живых, военные врачи назвали настоящим чудом, — если бы сэр Джеймс умер, то Восточная Африка понесла бы огромную потерю. За проявленный во время войны героизм Джеймса Дональда наградили званием рыцаря, чего, по мнению Валентина, было явно недостаточно.

— Этот парень был капитаном команды по крикету, — слышался голоса бригадира Нориха-Гастингса. — Как-то они проводили игру против Кисиму. Он выиграл право первой подачи, ударил по мячу и открыл счет броскам. Ко времени вечернего чаепития он все еще делал перебежки.

Валентин слушал историю и смеялся вместе со всеми. Настроение у него было превосходное, так как ему удалось договориться о встрече с доктором Гэар, который согласился, несмотря на воскресный день, принять его у себя в клинике. Валентин очень надеялся, что этот человек поможет ему решить проблему с Роуз.

Накладывая себе омлет и приготовленные с пряностями почки, слушая вполуха застольный разговор о росте кофейных кустов, Валентин думал о том, что, по сути, он виноват в том, что их сексуальные отношения с Роуз зашли в тупик.

В конце концов, решил он, для такой тонкой и благородной леди, как его жена, было непросто оставить комфортную жизнь в Англии и переехать жить в палаточный лагерь на краю земли! В отличие от Грейс, которая, казалось, наслаждалась трудностями, повстречавшимися в Африке, Роуз боялась этой страны. Рядом с ней не было других леди ее круга и образа мыслей, которые могли бы оказать ей необходимую поддержку. У Люсиль Дональд не было времени на общение с Роуз; кроме того, эти женщины не имели ничего общего друг с другом. Роуз не волновала ни пробравшаяся в курятник гиена, ни то, как в домашних условиях приготовить клей из копыт буйвола. А Люсиль, в свою очередь, не проявляла ни малейшего интереса к стилю и моде или к тому, где любит отдыхать королевская семья.

Роуз большую часть своего времени проводила в одиночестве, так как Валентин вынужден был дни напролет следить за тем, чтобы тоненькие молодые кофейные деревья на плантации получали должный уход, а Грейс сначала с головой ушла в строительство клиники, а потом зазывала туда местных жителей. Роуз, казалось, была вполне довольна жизнью.

— У меня сейчас плодоносят пять сотен акров кофейных деревьев, — говорил мужчина из Лимуру, — но из-за засухи бобы очень маленькие, очень много дефектных и вообще деревья выглядят чертовски плохо. — Он повернулся к Валентину: — А как ваши посевы?

— Весьма неплохо.

Никого за столом это сообщение не удивило. Все в Восточной Африке только и говорили о невероятном везении и богатстве графа. Казалось, все, к чему он прикасался, превращалось в золото.

— Я слышал, вы перегородили реку плотиной?

— Да. В марте, когда поняли, что не дождемся дождей. Тогда-то я и решил отвести от нее канал и поливать поля между рядами.

— Должно быть, черномазики несказанно удивились, когда увидели, что реку повернули в другую сторону! Они совершенно не думают о завтрашнем дне. Никогда не выращивают еды больше, чем могут съесть сегодня, никогда не задумываются о том, что будут делать, когда наступит засуха. Для них все это шаури йа мунгу.

— Чертовы черномазые, — вмешался в разговор мужчина с красным от солнца лицом и пушистой светловолосой бородой. — Ничто не в силах заставить их работать! Только и делают, что сидят на своих черных задницах и ждут, когда «американи» дадут им масло и сахар, при этом даже ни на секунду не задумываются о том, что нужно трудиться, чтобы получить их!

— Можно вытащить обезьяну из джунглей, — сказал мужчина из Лимуру, — но нельзя вытащить джунгли из обезьяны!

Помешивая чай, Валентин украдкой бросил взгляд на часы:

— Вам понравилась охота, лорд Тривертон?

Он посмотрел на улыбающееся лицо леди Маргарет.

— Как поживает ваша очаровательная супруга, графиня? — вставила она, прежде чем он успел ответить. — Нам бы хотелось видеть леди Роуз в Найроби намного чаще!

«Это были моменты, когда жизнь возвращалась к ней», — думал Валентин. Те несколько случаев, когда леди Роуз приезжала в Найроби. Сначала на великолепный бал, устроенный в честь короля Швеции, а затем на помпезную церемонию озеленения территории перед домом правительства. Роуз тогда пожертвовала несколько черенков своих драгоценных роз. В Найроби она была живой и веселой, находясь в центре всеобщего внимания и восхищения. Если бы не длительность поездки из центральной провинции в Найроби, а также езда в фургоне и ежедневная ночевка в палатке, она бы ездила туда гораздо чаще, Валентин был уверен в этом.

— Поблагодарите ее за чай, — сказала леди Маргарет. — Очень интересный вкус.

Роуз привезла с собой из Англии особый чай — смесь индийского и цейлонского, которую пили в ее семье на протяжении многих поколений. Когда запасы чая закончились, то, вместо того чтобы заказать его у своего обычного поставщика в Лондоне, Роуз нашла в Найроби фирму, которая продавала местный чай, выращиваемый в более прохладных регионах возле озера Виктория, и заменила им цейлонский. В результате чай приобрел новый уникальный, приятный вкус. Во время своего прошлого визита в Найроби, на ужине в честь дня рождения короля, Роуз упомянула об этом леди Маргарет, которая очень заинтересовалась этим, и Роуз послала ей пакетик своего чая.

— Надеюсь, графиня не будет возражать, если я тоже закажу ей немного чая? — спросила жена бригадира. — Я думаю, он намного лучше чая леди Лондондерри!

Только Валентин открыл рот, чтобы ответить, как она поспешно продолжила:

— А у меня для леди Роуз тоже есть маленький подарочек. Я наконец-то получила нитки для вышивания, которые заказала почти год назад! Там есть нитки чудесного зеленого цвета, которые идеально подойдут для вышивки леди Роуз.

В апреле, желая сделать Роуз приятное и хоть ненадолго вызволить ее из палаточного лагеря, Валентин решил отвезти ее к горе Кения и показать тамошние красоты. Он постарался сделать это путешествие максимально приятным: всю дорогу леди Роуз провела в сооруженном им с помощью двух шестов и парусины гамаке, который несли африканцы. Роуз просто влюбилась в эти джунгли. Ее настолько поразило увиденное, что, едва вернувшись домой, она немедленно достала из своего кедрового сундука отрез льна, вытащила из чемодана иголки и нитки и принялась переносить на ткань все то, что видела во время путешествия. И хотя работа была еще в начальной стадии, уже можно было видеть, каким красивым и похожим выходил на ткани тропический лес: насыщенно-зеленая трава, усыпанная точечками ярко-оранжевых, желтых и синих цветов; длинные и крепкие, как канаты, лианы, свисавшие с влажных, перекрученных деревьев; изумрудный мох, гигантские папоротники и бегонии; даже низкий горный туман был вышит нежной жемчужно-голубой шелковой нитью, а сбоку Роуз оставила место для притаившегося в засаде желтоглазого леопарда.

За этим занятием она и проводила все свое время — только и делала, что вышивала, сидя на небольшой полянке в центре эвкалиптовых деревьев, укрывшись от жаркого солнца в беседке, которую построил для нее Валентин, в компании одомашненных обезьян, попугаев, миссис Пемброук и малышки Моны.

— Вы останетесь у нас ночевать, лорд Тривертон? — спросила леди Маргарет.

Из-за огромных расстояний между соседними имениями и отсутствия гостиниц в Британской Восточной Африке повелся обычай предлагать ночлег гостям, друзьям и просто путникам.

Но Валентин очень спешил. Ему еще нужно было сделать в Найроби две вещи: навестить доктора Гэара и организовать сюрприз для Роуз.

8

— Есть одно возможное объяснение холодности вашей жены, лорд Тривертон. Медицинский термин этого явления — диспареуния. Это означает… — доктор Гэар постучал ручкой по столу, — что женщина испытывает болезненные ощущения во время полового акта. Леди Роуз жаловалась на боль?

Валентин озадаченно посмотрел на врача. Боль? Он никогда не думал об этом. Разве такое возможно? Было ли это причиной того, что она уклонялась от его объятий? Валентин откинулся на спинку стула, не обращая ни малейшего внимания на яркий солнечный свет, озарявший небольшой кабинет доктора Гэар. Грейс ничего не говорила ему про боль. Она была очень деликатна, упомянула лишь о тяжелых родах, неудобном вагоне поезда и отсутствии нормальных условий жизни.

В душе у Валентина затеплилась надежда. Неужели все объяснялось так просто? Роуз просто боялась боли? Если это была истинная причина, чисто физиологического характера, а не проблема, как он боялся, с их взаимоотношениями, то, несомненно, этому можно помочь!

— Что вызывает боль, доктор Гэар?

— Чтобы определить это, я должен обследовать вашу супругу.

Валентин задумался. Ему и самому было непросто заставить себя прийти к этому человеку; как же он мог доверить обследование Роуз незнакомцу? Валентин выбрал доктора Гэара, потому что другие врачи, а их в Восточной Африке не так-то много, были частью общества, поэтому риск распространения сплетен становился очень велик. Доктор Гэар же был здесь новеньким: он только что приехал из Америки и еще не успел обзавестись дружескими связями.

— Шесть месяцев назад она родила ребенка, — сообщил Валентин. Он не хотел признаться себе в том, что холодность Роуз началась задолго до рождения Моны; не понимал, что хватается за соломинку.

За двадцать лет своей медицинской практики доктор Грэа провел множество таких частных консультаций. Все они были похожи друг на друга как две капли воды: жена не отвечает на сексуальные ласки или вообще противится им; муж погружается в самокритику и сомнения насчет своей мужской состоятельности.

Ну и женщины пошли! Только и говорят, что о контроле рождаемости и праве голоса. К чему противиться своему единственному предназначению на этой земле — рождению детей? Они поднимают вокруг родов много шумихи, хотя их создали исключительно для этой цели!

— Вы сможете ей помочь? — спросил Валентин, молясь, чтобы ответ будет простым.

Врач начал что-то писать на листе блокнота. Ему хотелось признаться, что он сам сделал бы на месте графа: заявил о своем законном праве мужа и наплевал на ее протесты. Но вместо этого доктор Гэар сказал:

— Я выписал легкое снотворное. Оно позволит ей расслабиться. Большинство проблем в таких случаях возникают из-за напряжения в… тазу. Несколько доз лекарства помогут избавиться от проблемы. — Он вырвал страницу из блокнота и протянул ее Валентину.

Выйдя из здания, обшитого вагонкой и рифленым железом, Валентин закрыл глаза рукой, защищаясь от яркого экваториального солнца, и глубоко вздохнул. Он готов был кричать от радости.

Он упивался уникальным воздухом Восточной Африки, светом, который, как казалось, делал более отчетливыми контуры, детали и цвета. Из-за того, что Найроби располагался на расстоянии пяти тысяч футов выше уровня моря, воздух был кристально чистым; его не отравляли ни промышленные выбросы, ни выхлопные газы автомобилей — те несколько автомашин, что ездили по грязным улицам Найроби, были не в счет.

Когда граф приехал сюда сражаться с немцами, он был просто зачарован этим светом — не только ярким, но и невероятно легким, просто невесомым. «Свет, — думал Валентин — должен иметь плотность, как любой другой предмет. Например, солнечный свет в Англии утяжелялся туманами и дымками, соленым морским воздухом. Но здесь, в Британской Восточной Африке, солнечный свет был чистым, прозрачным, невесомым, придающим окружающим его предметам, даже самым невзрачным почти сверхъестественную четкость. Убеленные сединами старики-старатели на своих тощих ослах, отдыхающие под дневным солнцем запыленные чернокожие африканцы и прозаичные старые дома из дерева и железа, покрытые пылью и грязью, — все, казалось, купалось в этом неописуемом великолепии.

Валентин Тривертон любил Найроби. Будучи однажды ослепленным светом этого зарождающегося под солнцем города, он понял, что никогда больше не сможет жить в Англии.

Но Найроби привлекал его не только своим светом. Это был живой, дышащий, пульсирующий город с великолепным — Валентин был уверен в этом — будущим. И хотя война уже закончилась и войска королевской армии были отосланы домой, новая волна поселенцев осаждала берега Восточной Африки: бывшие английские солдаты, получившие от правительства дарственные на землю, буры из Южной Африки со своими крытыми фургонами и длинными вереницами мулов; пробивные дельцы и их собратья-жулики, ищущие способы быстро разбогатеть; индийцы в тюрбанах со своими смуглыми женами и выводками детей; белые поселенцы, приехавшие в поисках новой жизни; надменные молодые чиновники в чистых отутюженных униформах цвета хаки, в больших пробковых шлемах с блестящими кокардами впереди и длинными, похожими на хвосты выдр полями сзади; и, наконец, посреди всего этого, с безмятежным и непроницаемым выражением лица, кому, казалось, нечем было заниматься, кроме как сидеть в пыли и наблюдать за происходящим, — африканцы, которые жили на этой земле задолго до того, как другим пришла в голову мысль приехать сюда.

Найроби был небезопасным местом, где почти каждый человек носил оружие, где постоянно вспыхивали пожары, переполненный и грязный индийский базар был очагом эпидемий. Этот шумный город был наводнен телегами, запряженными волами, всадниками на лошадях, рикшами и редкими автомобилями. Но это был единственный город на земле, где граф Тривертон чувствовал себя как дома.

Достав из кармана рубашки сигару и закурив ее, Валентин, думая о том, где ему искать работающую в воскресный день дюка ля дава, аптеку, наблюдал за формированием колонны, отправляющейся в охотничью экспедицию.

Такие колонны были уже вчерашним днем, и в скором времени им предстояло совсем исчезнуть с лица земли, по крайней мере, в Восточной Африке: людей постепенно заменяли машины. Сотня аборигенов получала свои ноши. Меньше чем через час колонна выползет из Найроби, словно черная многоножка. Завершал процессию белый охотник-профессионал, следом за которым шли потеющие богатые клиенты. Носильщики несли свои ноши на головах, как это делают африканские женщины, поскольку носить груз на спине считалось для них унизительным. Ноши имели ограничения по весу: для людей — 60 фунтов, для ослов — 120 фунтов. Но для нош африканок, носивших их на головах, никаких ограничений не предусматривалось.

Валентин повернул голову и посмотрел на отель «Король Эдуард». Как приятно было вспоминать, что пятнадцать лет тому назад здесь не было ничего, кроме палаток и болота. А до этого — всего лишь крошечная речушка и несколько разбросанных по разным местам кланов масаи.

Найроби родился всего несколькими годами позднее, чем сам Валентин; граф был решительно настроен взрослеть и стареть вместе с этим городом.

Миранда Вест положила ложку, вытерла руки о передник, подошла к окну и выглянула на улицу. Лорд Тривертон предупредил ее о том, что сегодня остановится у нее, перед тем как отправиться на север, на свою плантацию.

Она хлопотала на кухне своей маленькой гостиницы, готовясь к воскресному вечернему чаепитию, на подготовку которого у нее ушло практически полдня: к таким вещам она подходила со всей тщательностью и ответственностью. Слава о чаепитиях, устраиваемых в гостинице Миранды Вест, доходила даже до Уганды, и многие поселенцы проделывали длинный путь, чтобы только посидеть за одним из ее столиков. Сегодня, как обычно, все будет забито до отказа, так что придется накрывать столы на веранде и даже на улице. Если граф не приедет в ближайшее время, ей не удастся побыть с ним наедине. А это было единственное, ради чего Миранда Вест жила.

Количество эмигрантов, приезжавших в Восточную Африку, было бесчисленным; столь же бесчисленными были и мечтания, и замыслы, с которыми они приезжали. У каждого был разработан свой план. Одни приезжали для того, чтобы заняться земледелием или добычей полезных ископаемых, другие — продажей слоновой кости или предоставлением каких-либо особых услуг другим. Но и тех и других объединяла одна-единственная идея: заработать деньги. Разнообразию и гениальности этих планов не было предела. Например, близнецы-ирландцы Пэдди и Шон моментально разбогатели на разведении страусов, перья которых пользовались большим спросом у модниц Англии и Америки. Потом вдруг, как это часто бывает, приобрели популярность автомобили, ездить в которых, имея на голове большие, с пышным оперением шляпы, стало практически невозможным. В результате в моду вошли маленькие аккуратные шляпки, и Пэдди и Шону не оставалось ничего другого, как выпустить своих ставших бесполезными птиц на волю. Затем был Ральф Снид, который хвастал тем, что буквально озолотится на выращивании в Рифтовой долине миндаля. Он потратил все свои сбережения, вплоть до последнего пенни, на покупку и посадку миндальных деревьев, чтобы в конечном счете обнаружить, что из-за отсутствия в Восточной Африке как таковых времен года деревья только цветут, но не плодоносят. Ральф Снид вернулся в Восточную Африку опозоренный и нищий. И, наконец, непутевый супруг самой Миранды, Джек Вест, которого в последний раз видели направляющимся к озеру Виктория со спальным мешком, сменой белья и бутылкой хинина, чтобы, как он сказал, отыскать скелеты гиппопотамов и превратить их в костную муку для удобрений; он потом намеревался продать ее фермерам за огромные деньги. Это было шесть лет назад — с тех пор Джека никто больше не видел.

Таким образом, у каждого в Найроби был свой план обогащения. Миранда Вест до недавних пор собиралась наживаться на тоске по дому.

В 1913 году Миранда Пембертон откликнулась на объявление в одной из манчестерских газет, данное одним джентльменом, живущим на тот момент в Британской Восточной Африке. Он искал порядочную женщину с определенным положением для создания семьи и помощи в различных «сулящих выгоду предприятиях». Миранда, работавшая тогда поварихой и прислугой всех мастей у одного скупердяя, незамедлительно написала ему ответ на листе дорогой бумаги, который она украла у своего работодателя. Она скостила себе пять лет и утроила цифру сбережений, лежащих на ее банковском счете. Давший объявление джентльмен, которого звали Джек Вест, выбрал ее письмо из шестидесяти, пришедших на его имя, и выслал ей денег, чтобы она могла приехать к нему.

Он встретил ее в порту города Момбаса, где, оправившись от первоначального шока — он оказался несколько ниже и моложе своей будущей супруги, — они решили, что их брак, несмотря ни на что, может стать вполне успешным.

Но это предприятие с треском провалилось. Миранда пришла в ужас при виде грязного Найроби и палатки, которую ее новоиспеченный супруг определил в качестве дома, а Джек почувствовал себя обманутым, когда вскрылась правда об истинном состоянии ее счета. В течение нескольких месяцев они отчаянно боролись за свое существование, пытаясь заработать на покупке продукции у местного населения и перепродаже ее за более высокую цену богатеям, снаряжающимся в охотничьи экспедиции, пока в один прекрасный день, вернее, ночь, Джек не смылся, прихватив с собой остатки их сбережений и серьги Миранды с фальшивыми нефритами.

К величайшему своему счастью, Миранда прослышала про некоего шотландца по имени Кинни, который искал европейку для «помощи по дому» в его пансионе возле железнодорожной станции. И хотя она понимала, что в действительности ей придется выполнять всю работу, у нее по крайней мере будет крыша над головой и десять рупий в месяц. Преимущество Миранды перед другими соискательницами заключалось в белом цвете ее кожи, и Кинни нанял ее. Клиентами шотландца были эмигранты среднего класса, которые останавливались в его пансионе, пока выискивали какие-либо перспективы или ждали, когда придут их документы на землю. Женам его постояльцев нравилось иметь в услужении белую женщину, а не чернокожую африканку, а когда она продемонстрировала свои кулинарные способности, в частности умение печь овсяные лепешки и стряпать английские трюфели, за которые его истосковавшиеся по дому постояльцы готовы были платить бешеные деньги, Миранда стала просто незаменимой.

В городе, где женщин было намного меньше, чем мужчин, где большинство этих мужчин были холостяками, а вновь прибывшие женщины, многие из которых даже не были молоды или хороши собой, пользовались большой популярностью, Миранда выглядела несколько странновато. Она была замужем, хотя мужа при ней не было, но, несмотря на это, была очень общительной, позволяла угощать себя виски и смеялась с клиентами. Однако она мягко пресекала все попытки постояльцев познакомиться с ней поближе.

В конечном счете Кинни проникся к Миранде расположением и постепенно передал бразды правления пансионом в ее руки. Если она видела, что деньги тратятся излишне расточительно, она урезала расходы, высчитывала более «сжатый» бюджет; экономила там, где клиенты не могли этого заметить.

Она удвоила стоимость аренды комнат, заявив, что белые люди будут платить за чистоту и уют, и оказалась права. Доходы пансиона возросли.

Затем разразилась война. Кинни вступил в армию и в скором времени погиб. К своему большому удивлению, Миранда обнаружила, что Кинни, правда, не имевший семьи или других друзей, оставил пансион ей. Она взяла в банке ссуду и превратила пансион в полноценный отель. В скором времени Найроби начали наводнять английские войска, и город превратился в военный лагерь. Солдаты потянулись к заведению Миранды, которому она дала весьма напыщенное название «Король Эдуард», чтобы насладиться ее лепешками и поговорить о доме.

Война продолжалась. Хитрая и предприимчивая Миранда, изучив сложившееся положение, сосредоточенно искала пути решения: она поняла, что ей нужно сделать, чтобы гарантировать себе беспроблемное существование.

Женщина нуждалась в заботе и покровителе, но Миранду больше не интересовал брак. Увидев лорда Тривертона в военной форме, она решила, что он станет ее следующей ступенькой на пути к лучшей жизни. Она не планировала горбатиться в этом отеле до конца своих дней, обливаясь потом в жаркой кухне, пытаясь угодить причудам капризных жен поселенцев, приехавших в протекторат и вообразивших себя знатными дамами. Миранда решила захомутать этого графа и заручиться его поддержкой и заботой.

Там, в Англии, где входы и выходы во все слои общества наглухо закрывались воротами, исполнение этого желания было немыслимым. Но здесь, в Британской Восточной Африке, каждому, кто имел терпение и решимость взобраться наверх, предоставлялись приставные лестницы. Первое, что сделала Миранда, — оделась надлежащим вдове образом. Слово «вдова» звучало гордо и уважительно. Она могла надеть на себя это звание, словно новую шляпку, и носить его, не боясь всяческих расспросов. В Найроби было много таких, кто присвоил себе различные титулы и звания. Так, полковник Волдейм, молочник из Германии, ни дня в своей жизни не служил в армии; профессор Фредерикс, местный учитель, не имел на самом деле никаких ученых степеней, поэтому в сравнении с ними стать вдовой Вест было делом безобидным и простым. Титулы присваивались в ту самую минуту, как нога прибывшего ступала на землю Момбасы — порта, где все искатели новой жизни сбрасывали с себя старые лица и классовые принадлежности. Миранда Вест была теперь не низкосортной служанкой из перемазанного сажей Манчестера, а почтенной особой, вдовой человека, погибшего на берегах озера Виктория; тем самым она избавила себя от попадания своего имени в колонку местных новостей и от поползновения мужчин. Она положила свой хитрый глаз на лорда Тривертона и уповала на то, что Джек Вест не надумает как-нибудь объявиться.

Она увидела графа, входящего в индийскую аптеку, и у нее перехватило дыхание.

Лорд Тривертон был самым красивым мужчиной, которого Миранда когда-либо видела в своей жизни, — полной противоположностью всех этих фермеров и ковбоев, одетых в измятые костюмы цвета хаки и круглые шлемы. В белой шелковой рубашке, хорошо сшитых бриджах и шляпе, тулью которой опоясывала лента из леопардовой шкуры, он выглядел словно молодой бог.

Миранде нужно было поторопиться. Она обещала ему приготовить партию девонширских печений, которые только что поставила в печку между противнем с приобретающими золотисто-коричневый оттенок половинками фруктов и противнем с булочками-колечками, которые уже достаточно подрумянились. Печенье, Миранда знала, предназначалось леди Роуз. Валентин Тривертон никогда не уезжал из Найроби, не купив для жены вкусных гостинцев. Особенно неравнодушна графиня была к миндальному печенью, которое сейчас остывало на полке.

Миранда вернулась к топленым сливкам, приготовленным накануне вечером, и сняла ложкой толстый слой пенки. Она не собиралась давать их графу с собой; они бы непременно скисли в дороге. Миранда приготовила их в надежде, что граф задержится у нее на несколько минут и отведает парочку ее имбирных печений с топлеными сливками. «Путь к сердцу мужчины лежит…» — сказала она себе.

Посетители стали наполнять обеденную комнату, столы которой были украшены белыми скатертями и симпатичными чайничками. Именно внимание Миранды к подобным мелочам и ценилось больше всего у этих людей. Стряпня была выше всяких похвал. Всем рассказывали легенду о том, что Миранда Вест некогда служила кухаркой французской маркизы и славилась своими кулинарными талантами. Это была неправда, но не имело значения, научилась она кулинарному мастерству у знатной француженки или по газетным рецептам: торты, пирожные и печенья Миранды были просто божественными. И чистота, конечно, была самым главным и ценным качеством ее обеденной комнаты. Любая мемсааб, которая имела в прислугах африканку, могла засвидетельствовать это.

Миранда накрыла сливки крышкой и подошла к буфету, где мальчик-поваренок резал тоненькие сандвичи. Выглянув в окно, она увидела Валентина, выходящего из аптеки с небольшим конвертом, который он тут же положил в карман рубашки. Сейчас он пойдет к ней. Вытирая руки о передник, женщина выскочила из кухни, побежала на второй этаж, где располагалась ее квартира, и поспешно причесала волосы.


Валентин окинул взглядом улицу. Перед индийским магазином бакалейных товаров африканцы грузили на ослов тюки, готовясь к отправлению домой.

К последнему животному крепили большой сверток, в котором лежали ножки от пианино леди Роуз, прибывшие наконец-то с последним кораблем из Лондона. Это будет для нее первым сюрпризом. Второй — коробка превосходного печенья от Миранды Вест, которые так полюбились Роуз. А третий сюрприз, из-за которого Валентин был готов немедленно вскочить на своего коня и гнать во весь опор домой, лежал в конверте в кармане рубашки. Чайная ложка этого белого порошка, добавленная в чашку с шоколадом леди Роуз, по словам доктора Гэара, должна будет сотворить чудеса.

Валентин увидел припаркованный за вереницей его ослов грузовик. Это был один из новеньких «шевроле», раздобыть которые в протекторате было невероятно сложно. Грузовик принадлежал сэру Джеймсу. Автомобиль использовался всего два месяца, но, несмотря на это, был изрядно разбит и потрепан. Аргументом против использования в Британской Восточной Африке автомобилей была их недолговечность; аргументом за использование — то, что они обладали иммунитетом против мух цеце и ящура. Сэр Джеймс невероятно гордился своим новым приобретением, из-за чего Валентин любил подшучивать над ним, спрашивая, с какой стати производитель машин решил назвать свою компанию «козьим молоком» [1].

Валентин увидел выходящую из магазина Грейс, чему вовсе не удивился: она проводила все больше времени с семьей Дональдов, особенно с сэром Джеймсом. Одной причиной был микроскоп, который она охотно предоставляла Джеймсу, помогая ему выявлять болезни скота. Второй причиной была дружба Грейс с Люсиль Дональд. Обе были членами Лиги женщин Восточной Африки и участвовали в таких мероприятиях, как распространение мешков с кукурузой среди голодающих африканцев. Валентин знал, что привело Грейс в Найроби: она в очередной раз встречалась с главным врачом, требуя, чтобы тот послал в район Найэри еще одного районного врача. Грейс занималась всем, чем только можно было: боролась за право женщин участвовать в голосовании, поддерживала лорда Деламера в его требованиях предоставить протекторату статус колонии, собирала у поселенцев, самих страдающих от засухи и экономического упадка, одежду и еду для африканцев, которые находились в еще худшем положении. Раньше Валентин и не знал, что его сестра такая деятельная, такая пробивная женщина. За прошедшие месяцы он увидел ее в новом свете; даже стал восхищаться ею.

Откуда у Грейс такая стальная закалка? Валентин вспомнил их мать Милдред, графиню с огромным бюстом и уравновешивающим его столь же огромным турнюром. Она двигалась по дому как локомотив, правила в их семье, поэтому после ее смерти внутри этих древних стен образовалась большая пустота.

Грейс была похожа на мать — теперь Валентин это понял, а следовательно, похожа на него. И это не могло не радовать его.

Валентину было невероятно странно видеть Грейс, одетую в этот костюм, вызывающий недоумение у окружающих, который она сама для себя придумала: широкие брюки для езды верхом цвета хаки, строгую белую блузку и широкополую, гораздо шире ее плеч, шляпу, задрапированную длинной белой вуалью, которая волнами ниспадала по спине до самой талии. Сейчас было забавно вспоминать, что эта женщина была когда-то застенчивой девушкой, которую всего одиннадцать лет назад их тетя, графиня Лонгфорд, придворная дама королевы, вывела в свет и представила ко двору. Какой торжественной, скромной и благочестивой была Грейс в белом платье с длинным шлейфом; как застенчиво держала она за руку красивого молодого офицера, галантно поддевшего ее шлейф кончиком своей шпаги. А спустя два года она уже препарировала трупы в медицинском колледже!

Грейс стала настолько привычным зрелищем в Найроби, что можно было подумать, что она там и родилась. Восьмидневная поездка с плантации в город ничуть не пугала ее; она спокойно, словно местный житель, относилась к джунглям и кочевой жизни. У нее не возникало никаких проблем с ночевкой во время пути из Найэри в Найроби. Грейс, путешествующая с двумя кикую и тремя мулами, останавливалась на уединенных фермах. Ее приветствовали с распростертыми объятиями, так как она была врачом и всегда имела при себе сумку с медицинскими инструментами и лекарствами. В прошлом месяце она остановилась на ночлег на одной весьма отдаленной от дороги ферме, где ей пришлось в срочном порядке провести операцию по удалению аппендикса прямо на кухонном столе.

Единственное, чего никак не мог понять Валентин, — почему его сестра не проявляла никакого интереса к мужчинам. Грейс всегда была вежливой и дружелюбной с ними, но не более того: не заигрывала, не кокетничала. Единственный мужчина, с которым она дружила, был сэр Джеймс.

Поставщик чая в Найроби наживался на имени Тривертонов. Когда по городу пошли слухи о том, что у леди Роуз есть особая смесь чая, приготовленная ею самой, и о том, что сама леди Маргарет Норих-Гастинг заказывала ее, то те, кто мог позволить себе такую роскошь, тоже захотели купить этот чай. Так же, как в 1720 году популярный чай «Эрл Грей» был назван в честь приготовившего его сэра Джона Грея, чай, завоевывающий сейчас популярность в протекторате, стал называться чаем «графини Тривертон». Небольшая, аккуратно написанная табличка в окне отеля «Король Эдуард» гласила о том, что там подавался этот чай.

Войдя в обеденную комнату, Валентин снял шляпу. Все повернулись в его сторону. Заведение Миранды Вест предназначалось для респектабельных представителей среднего класса. Там имелся детский сектор, где подавались сандвичи с бананами и сливками; длинный стол, предназначенный исключительно для фермеров-холостяков, приходивших отведать сдобный пирог с изюмом или пирог с яйцом и беконом. Аристократы же шли в отель «Норфолк» или клуб «Мутайга».

— Лорд Тривертон, — сказала Миранда, выходя ему навстречу. Она надела свое самое лучшее платье, на груди приколола веточку сирени. — Как вы сегодня себя чувствуете?

— На вершине мира, Миранда! У меня такое хорошее настроение, что я готов скупить весь твой товар!

Миранда не могла наглядеться на графа. Казалось, непослушные волосы лорда Тривертона ничто не могло удержать на месте: черная прядь упала на бровь, и это сделало его еще более привлекательным.

— У меня сегодня топленые сливки, Лорд Тривертон, если вы хотите…

— Сегодня не могу, Миранда, нет времени. Меня уже неделю нет дома, и еще почти столько же мне добираться до плантации. Где гарантия, что мои рабочие трудятся, пока меня нет? Не сомневаюсь, что мне придется дня два бегать по лесу и собирать их.

Миранда постаралась скрыть свое разочарование. Но она была реалисткой. И не питала иллюзий на свой счет. Она прекрасно понимала, что, когда лорд Тривертон смотрел на нее, он видел перед собой лишь платную прислугу, кем она являлась на самом деле. Но у Миранды был план. Вся Восточная Африка знала о том, что брак лорда Тривертона был не очень удачным; поговаривали о том, что его жена не могла родить сына, которого так отчаянно хотел граф. Миранда Вест решила, что она подарит ему сына. Взамен он будет заботиться о ней до конца ее жизни.

Граф не возражал против того, чтобы пройти в кухню, — таким простым человеком он был. Лорду Тривертону не было нужды задирать нос и изображать сноба; он был благороден до мозга костей и джентльменом до кончиков ногтей. «Такой великодушный человек, как граф, несомненно будет хорошо заботиться о своей любовнице», — думала Миранда, пока вела его через обеденную комнату, величаво шествуя под пристальными взглядами посетителей. Все, что ей нужно сделать, это провести с ним одну ночь, и она подарит ему столь вожделенного наследника. Многие аристократы в Англии имели любовниц и незаконнорожденных детей; Тривертон тоже мог пойти на это, она была в этом уверена.

— Дайте мне знать, когда достроят дом, — сказала она, вручая графу коробки с печеньем. — Я испеку по такому случаю свой фирменный торт.

— Надеюсь, справим новоселье уже в декабре. Сейчас рабочие достраивают второй этаж, а терраса уже готова.

— В декабре! — воскликнула она. — Вы еще не знаете, какой вкуснейший рождественский пирог я пеку. С марципаном и сахарной глазурью! — Миранда повернулась к столу, на котором остывала выпечка, взяла несколько усыпанных цветным сахарным горошком печений, завернула их в бумагу и протянула Валентину. — А это для вашей маленькой дочери. Моны, правильно? — сказала она.

— Буду иметь тебя в виду, Миранда, когда придет время готовить праздничный ужин. Я планирую устроить настоящее пиршество. Наша первая ночь в большом доме. Будет не меньше трехсот гостей, так что можешь начинать печь уже сейчас!

— Я напишу название нового дома на торте.

— Белла Два, — сообщил он. — Д-В-А. У меня есть один парень из племени суахили в Момбасе, который пообещал мне выгравировать название дома на каменной плите и установить ее над воротами. Обязался привезти мне ее к Рождеству.

На прощание Валентин попробовал одно из ее имбирных печений с топлеными сливками, после чего съел еще два. Ему нравилась Миранда Вест, и его удивляло, почему она не выйдет замуж еще раз. Вряд ли дело было в отсутствии предложений или в ее возрасте; если тридцать пять лет считались во всем остальном мире возрастом старых дев, то здесь, в Британской Восточной Африке, это было даже большим плюсом, гарантией того, что женщина уже мудра и опытна и что не сбежит вся в слезах назад в Англию при первой же возникшей трудности. И уж, конечно, вряд ли дело было в ее внешности; она была красива простой, но яркой красотой, с этими ее рыжими волосами и симпатичным круглым личиком, не испорченным экваториальным солнцем. К тому же она превосходно готовила и являлась владелицей самой лучшей кондитерской во всей Восточной Африке. Миранда Вест скоро падет перед чарами какого-нибудь счастливчика, в этом граф нисколько не сомневался.

Наконец Валентин, которому не терпелось отправиться в дорогу домой, покинул отель «Король Эдуард». Пока лорд Тривертон седлал своего арабского скакуна, Миранда Вест наблюдала за ним из окна своей кухни.

9

Гепард низко пригнулся к земле; уши прижаты к голове, хвост меланхолично качался из стороны в сторону. Взгляд золотых глаз упал на окно: в серо-голубой дымке рассвета он увидел поднятую оконную раму, развевающуюся штору. Внутри, в безопасном мраке коттеджа, спала безмятежным сном Грейс Тривертон.

Из горла гепарда вырвалось рычание, мышцы напряглись. Кошка прыгнула на подоконник, на мгновение задержалась там, а затем бесшумно соскочила на пол. Она остановилась, нюхая воздух и слушая размеренное дыхание спящей в кровати женщины. В темноте ночи, которая до сих пор царила в стенах этой спальни, несмотря на то что снаружи небо уже начинало проясняться и светлеть, животное без труда различало угловатые контуры столов и стульев. Ее ноздри улавливали запах лежащих на полу звериных шкур, еды в мисках, человека в постели.

Гигантская кошка выжидала, наблюдала и слушала. Сильные мышцы напряглись под желтой, усыпанной черными пятнами шкурой. Небольшая голова гепарда переходила в толстую шею, по которой шла от ушей до изгиба спины короткая грива. Это была молодая самка. И она была очень голодна.

Внезапно кошка прыгнула, изогнувшись красивой дугой, взметнулась в воздух и с диким рычанием приземлилась на кровати.

Грейс закричала. Затем она произнесла: «Ой, Шеба!» и обвила шею кошки руками.

Шеба несколько раз лизнула хозяйку, а затем спрыгнула на пол в поисках завтрака.

— Еще так рано вставать, — вздохнула Грейс. — Мне снился сон. Она лежала на спине и глядела в соломенный потолок. Она ощущала некоторую неловкость: сон был эротический, и в нем присутствовал сэр Джеймс.

Он снился ей уже не первый раз; но впервые за все это время сон так взволновал ее. К тому же он был таким реальным. Вспомнив о ярких подробностях сна, о том, как они занимались любовью под звездным небом, Грейс почувствовала, что ее тело напряглось. Это смутило ее: она не должна предавать память Джереми и дружбу Люсиль, жены сэра Джеймса, с которой они так сблизились. Содержание сна, несомненно, было тревожным, но волновало Грейс не это: больше всего ее беспокоили те чувства и ощущения, которые она испытывала после пробуждения: вожделение, неописуемое желание.

«Я не должна, — сказала себе Грейс, резко сев на кровати и подставив лицо прохладному утреннему воздуху. — Я не должна допускать этого. Он мой друг, не более».

Грейс осторожно умылась и оделась, экономно расходуя воду в своем дебе, небольшом бочонке, в котором когда-то хранили парафин. Некоторое время назад Валентин запрудил реку, создав небольшой резервуар, которым пользовались во время засухи как он сам, так и живущие поблизости кикую. Но и этот запас воды таял на глазах. Если в ближайшее время не пойдут дожди…

Первое время Грейс очень удивлял тот факт, что температура на экваторе может опускаться так низко. В то время, когда в Найроби было жарко, в девяноста милях к северу от нее уже следовало одеваться весьма тепло. Причиной этого явления, как объяснил сэр Джеймс, было высокое месторасположение, а также окружающие заснеженные горы и тропические леса. Центральная провинция была самым сырым и холодным местом в протекторате, с тяжелыми туманами летом и ежедневными ливнями в другие времена года. По крайней мере, так ей говорили. Сама же она еще ни разу не видела настоящего дождя, засуха продолжала изнурять Восточную Африку. Грейс не переставала восхищать неизменность длительности дня. Зимние дни не укорачивались, а летние не увеличивались: двенадцать часов света, двенадцать часов тьмы.

Грейс умылась приготовленным в домашних условиях мылом и надела чистую одежду. Жизнь в джунглях означала постоянную борьбу за чистоту тела и опрятную внешность, особенно во время нехватки воды. Многие женщины, казалось, проигрывали эту борьбу. Они появлялись в Найроби в измятых платьях, бывших некогда белого, а теперь серого цвета, и в солнцезащитных шлемах с толстым налетом красной пыли. Грейс скребла свой шлем каждый вечер; она тщательно стирала и гладила все свои блузки. На это занятие у Грейс уходил практически весь вечер, но иначе она поступить не могла — у нее были свои принципы. В результате она, к всеобщей зависти окружающих, выглядела свежо и нарядно.

Нельзя сказать, что у нее было много свободного времени, которое она могла посвящать этому занятию. Грейс, как и все другие женщины, живущие в протекторате, не только занималась домашним хозяйством, но и собственноручно изготовляла многие продукты домашнего обихода, которые были в Восточной Африке большим дефицитом.

Люсиль Дональд научила ее делать масло в старых бутылках из-под индийских приправ, свечи из бараньего жира с помощью велосипедного насоса и готовить по рецепту кикую картофельные дрожжи. Предприимчивая Люсиль даже показала ей, как можно использовать старые чайные листья для полировки дерева и стекла. Чтобы овладеть этими знаниями и набить руку, требовалось время, которое необходимо было отыскать между поливкой и прополкой огорода, охраной своего участка от антилоп и гиен, обучением Марио, мальчика-слуги, попытками привить ему навыки гигиены и порядка и, наконец, разъездами по деревням кикую в надежде завоевать их доверие и дружбу. Грейс старалась выделить себе немного времени и на личные дела: заполнение дневника, чтение газет шестимесячной давности, отправка писем друзьям, миссии в Суффолке, правительству. Самым ценным уроком, который преподал ей медицинский колледж, было умение делать несколько дел одновременно.

День понемногу оживлялся чириканием птиц. Дрозды и малиновки наполняли утро своим пением, жаворонки приветствовали солнце своими трелями, а любопытная кукушка, сидевшая на ветке дерева, повторяла свое неизменное «ку-ку». Именно из-за птиц Грейс и назвала свою хижину «Домом поющих птиц».

Она отнеслась к выбору места для своего будущего дома с полной ответственностью, с которой, впрочем, подходила к выполнению всех дел. Зная, что низменность таит опасность заражения малярией, а возвышенность означает, что придется постоянно носить воду из реки вверх по крутому холму, Грейс отметила на краю своих тридцати акров, большую часть которых по-прежнему занимал непроходимый лес, клочок земли, где широкий, равнинный берег реки переходил в едва видимый холмик. Почва здесь была твердой, с хорошим дренажем, а главное — доступ к реке Чания был легким и быстрым. Там она построила для себя бунгало, которое представляло собой гибрид африканской хижины и английского коттеджа. Дом был длинным и низким, с соломенной крышей и верандой, тянущейся по всей длине дома. Перед ним оказалась небольшая лужайка, обрамленная маргаритками, маками и шалфеем. Внутри стояли несколько предметов мебели, которые она привезла с собой из Англии: симпатичный старый комод с зеркалом, кровать с пологом на четырех столбиках, кухонный стол и два кресла перед огромным каменным камином. Пол, в качестве которого выступала плотно утрамбованная земля, обработанная особой жидкостью, отпугивающей белых муравьев и песчаных блох, был покрыт шкурами зебры и антилопы. На стене над камином висела шкура леопарда, которого убил Валентин: он считал, что зверь таскал его охотничьих псов.

«Стулья» вокруг обеденного стола, за которым она сейчас завтракала и читала учебник грамматики языка кикую, на самом деле были упаковочными корзинами.

За ее спиной стоял шкаф с медицинскими принадлежностями, полки которого были заставлены аккуратными рядами банок, бутылок и коробок. Большую часть их ей пока так и не довелось использовать.

Жизнь была тихой и спокойной — в какой-то степени даже раздражающе спокойной. Грейс приехала в Восточную Африку не для того, чтобы печь хлеб и варить мыло. Она хотела лечить и обучать, одним словом, нести свет во мрак каменного века. Но чтобы лечить, нужны были пациенты; чтобы обучать, нужны были ученики; чтобы нести свет, нужно было этот свет чем-то подпитывать.

Почему африканцы сторонились ее?

— Они согласились работать на моего брата, — сказала Грейс сэру Джеймсу. — Почему же тогда они не соглашаются идти ко мне в клинику?

— Валентин для них — бвана, — объяснил ей Джеймс. — Это статус, который они понимают и уважают. Он строг с ними, иногда даже бьет их, этим и снискал у них почтение и доверие. В понимании кикую, Грейс, ты не женщина. У тебя нет мужа, нет детей. Какой от тебя толк, думают они.

— Но они же ходят в миссию в Найэри.

— Чтобы получить новые имена. Африканцы считают, что власть в их стране принадлежит людям, носящим имена Джозеф и Джордж. Они узнали, что могут получить эти имена, если пойдут в миссию и примут христианскую веру. Туземцы становятся в очередь за именами мцунгу, веря, что это уравнивает их с белыми людьми. Но ты, Грейс, не проповедуешь и не обращаешь в христианство. На крыше твоей клиники нет креста, и ты не даешь новые имена. Они не видят причин ходить к тебе.

Наставления и крещение должны были лечь на плечи Джереми. Они с Грейс составили бы отличную команду: врач и проповедник. Без Джереми, Грейс поняла это, ей придется очень туго.

— Я дам тебе один хороший совет, — сказал Джеймс. — Завоюй расположение их вождя, Матенге, и остальные пойдут за ним.

Матенге! Человек, который мало чем отличался от живущих в лесу диких зверей! Воин, с презрением взиравший на изменения окружающего мира, сидя в тени деревьев и наблюдая за тем, как гнут свои спины под палящим экваториальным солнцем его женщины.

— Если я смогу завоевать расположение Матенге, — сказала Грейс, — я смогу сделать все, даже вызвать дождь!

Джеймс рассмеялся, и загорелая кожа вокруг его глаз собралась складочками. «У него был красивый голос, — думала Грейс, — интеллигентный, вежливый, такой, какой должен бы звучать со сцены шекспировского театра».

Джеймс…

Шеба была его подарком. Он нашел животное во время охоты на гепарда, убивавшего его скот. Пуля его ружья сделала сиротой детеныша гепарда, и он решил принести малыша Грейс в качестве домашнего питомца.

Взгляд Грейс упал на страницу учебника грамматики, которую, как предполагалось, она должна штудировать, и она поняла, что думает совсем о другом.

«Неужели все мысли теперь будут вести к Джеймсу? — удивилась она. — Неужели это так и должно быть?»

С Джереми все было совершенно по-другому. Они встретились на плавучем госпитале и влюбились друг в друга с первого взгляда. Война не располагала к романтике и длительным ухаживаниям. Она не грезила им наяву. Они влюбились друг в друга и уже через несколько дней строили совместные планы на будущее.

Сейчас же Грейс нередко задавала себе вопрос: насколько хорошо она знала Джереми? В течение трех недель, что они провели вместе на борту корабля, они говорили и говорили. Но вот о чем они говорили?

Грейс нахмурилась, пытаясь вспомнить. Даже черты его лица она представляла уже крайне смутно. Что касается сэра Джеймса, она помнила каждое сказанное им слово, каждую черточку его привлекательного лица. Да и знала она о нем намного больше, чем о Джереми Мэннинге.

Впервые Грейс посетила Килима Симба, ранчо Дональдов в восьми милях к северу, в мае, когда приехала принимать роды у Люсиль — у той появилась чудесная малышка Гретхен. Сэр Джеймс приехал вместе со своими двумя мальчиками Ральфом и Джеффри на повозке, запряженной пони. В тот день Грейс обнаружила, что леса Найэри заканчивались сразу за имением Тривертонов, постепенно уступая место обширным просторам саванны, которая простиралась, словно янтарное море, вплоть до подножия горы Кения. Бескрайняя золотистая равнина то тут, то там покрывалась островками широколистных деревьев и вечнозеленых кустарников; воздух был пыльным и сухим, а небо — насыщенного темно-голубого цвета. Грязная дорога шла мимо небольших стад местного скота, пасшегося под наблюдением молодых людей, которые опирались на длинные палки. Их волосы были заплетены в сотни тугих косичек. Они были одеты в шуки, накидки, завязанные на одном плече узлом, а мочки ушей оттягивались под тяжестью деревянных колец. Высоко в небе кружились ястребы и стервятники; черные тучи висели над вершинами жадной горы, которая отказывалась послать на землю дождь; повсюду царила невероятная тишина…

Грейс часто поглядывала на мужчину, сидящего рядом с ней, наблюдала за легкими ударами его хлыста, которыми он подгонял пони. Джеймс был слегка худоват, но это лишь придавало ему очарования; с кожи не сходил загар. Он был дитя Африки, такой же африканец, как и воины, опирающиеся сейчас на палки, но в сердце его было благородство, которого не знали воинственные сердца аборигенов. Словосочетание «Килима Симба», объяснил он ей, переводилось с суахили как «львиный холм», где «симба» значило «лев», а «килима» — «маленький холм». В Восточной Африке было много мест, названия которым давались на языке суахили; наиболее известным из них была самая высокая на континенте гора Килиманджаро — Маленький холм Нджаро.

Ранчо Дональдов располагалось в еще более уединенном месте, чем имение Тривертонов, поблизости от которого по крайней мере находился небольшой городок. Оно располагалось посредине желтой саванны — восемь тысяч акров безводной земли и выжженной травы, с огромным стадом молочного скота, гибридов айрширской и боранской пород, тремя сотнями привезенных овец-мериносов и одинокой фермой в центре.

Едва Грейс слезла с телеги, как тут же поняла, до какой степени истосковалась Люсиль по общению с белой женщиной. Она увидела Люсиль, леди Дональд, — с тех пор, как ее мужу было даровано звание рыцаря, — стоявшую возле настежь распахнутой двери и обхватившую руками огромный, колышущийся от схваток живот.

Сэр Джеймс целый день занимался бесчисленными делами на ранчо, в то время как Грейс заботилась о Люсиль. Четырехлетний Ральф и семилетний Джеффри играли в саду с собаками, а затем с шумом прибежали домой на ужин, который состоял из консервированной ветчины, кукурузных лепешек и варенья. Затем пришел Джеймс, помылся, переоделся и сел возле жены, где и просидел до полуночи, пока маленькая Гретхен не появилась на свет. Как только Грейс взяла на руки ребенка, она подумала: «Она станет лучшей подругой Моны».

Пока Люсиль, обняв ребенка, спала, Грейс и Джеймс сидели в уютной гостиной, где камин с горящими в нем сосновыми дровами оттеснял прочь холод ночи. Той ночью они говорили о многих вещах: о последнем дожде, неустойчивой экономике протектората, проблемах с местным населением; он расспрашивал ее о медицинском колледже, войне, будущих планах, связанных с Британской Восточной Африкой; рассказывал много о себе, проведенном в Момбасе детстве, о сафари в неизведанных местах, на которых он побывал вместе со своим отцом, о шоке, который он пережил в шестнадцать лет, когда приехал в Англию, и невероятной тоске по дому, похожей на болезнь.

Интимная атмосфера, навеваемая потрескивающим в камине огнем, холодом ночи и тишиной за задернутым занавеской окном, так и побуждала Грейс задать вопрос, волновавший ее все это время. Как он получил ранение, в результате которого сейчас хромал, и как спас жизнь ее брату? Но тут Грейс вспомнила о той ночи, когда их корабль, подбитый вражеской торпедой, шел ко дну, о часах, проведенных в ледяной воде, о криках тонущих людей и поняла, что никогда не сможет рассказать об этом кому-нибудь; точно так же, возможно, и сэр Джеймс хотел сохранить этот эпизод своей жизни в тайне.

Тем не менее она продолжала думать об этом, о нем и о том, через какое чудовищное испытание пришлось пройти им с Валентином во время битвы у границы Танганьики.

Грейс посмотрела на учебник, освещенный лучами утреннего солнца. Завтрак совсем остыл; грамматика еще не выучена.

Предаваться мечтаниям во время дела было крайне несвойственно Грейс Тривертон. Железная дисциплина — вот что выносил человек из учебы в медицинском колледже, и что позволяло женщине преуспевать в мире мужчин. Теперь она находилась в дикой африканской глуши, пытаясь наладить дружеские отношения с воинственным племенем, которое еще вчера бегало по лесу с копьями, но, вместо того чтобы сконцентрироваться на уроке, который ей было необходимо выучить, она сидела и грезила о человеке, который никогда не будет для нее кем-то большим, чем просто другом.

Она изучала существительные, относящиеся ко II классу. «Лев, — гласил учебник грамматики, — относится к классу, к которому он не должен, по сути своей, относиться, — к классу, стоящему ниже людей, но выше других животных. Причиной этого является страх кикую, что, если лев услышит о том, что его относят к III классу, он обидится и убьет человека, посмевшего поставить его на одну ступень с другими животными».

Грейс вздохнула и перелистала страницы. Каким парадоксальным был этот язык! Невероятно сложный, что касалось грамматики, в котором насчитывались, приблизительно, пять настоящих, несколько будущих и целая куча прошедших времен, кикую, тем не менее был самым простым из всех существующих языков. В нем было всего три слова, обозначающих цвет: светлый, темный и красно-коричневый. Если нужно было сказать, что предмет голубой, говорили просто «цвета неба». С числительными тоже было сложно: ими правили магия и суеверия, что с лихвой объясняло тот факт, почему мальчишки, пасшие скот Джеймса, не могли сосчитать его коров. Поскольку кикую запрещалось работать больше шести дней подряд, работать на седьмой день, традиционный день отдыха, означало накликать на себе таху. И так как они уверовали в то, что седьмой месяц беременности был самым опасным и грозил выкидышем, кикую боялись числа «семь» как огня. Они никогда не сажали по семь семян, только по шесть или восемь, и никогда не останавливались, сделав семь шагов, обязательно делали еще один. Даже само слово «семь» никогда не произносилось. Как сказал ей сэр Джеймс: чтобы понять психологию кикую, нужно для начала понять их язык.

Опять Джеймс!

Грейс закрыла книгу и встала. Перед тем как выйти из дома, она несколько минут придирчиво изучала себя в зеркале.

Ее брюки вызвали много толков в протекторате. Женщина в брюках! Некоторые же углядели в этом наряде практичность и заказали себе такие же. Грейс посмотрела на свое лицо. У нее были правильные черты, не испорченная солнцем кожа, красивые густые волосы. «Что, — размышляла она, — думал Джеймс, глядя на меня?»

Наконец Грейс приколола к воротнику бирюзовую брошь, которую ей подарила врач из Америки по имени Саманта Харгрэйв.

Известная своей борьбой в Америке против «чудодейственных» снадобий, доктор Харгрэйв навещала раненых в лондонском военном госпитале, где и встретила Грейс, которая все еще находилась на излечении после той трагической ночи в море. Обе женщины долго разговаривали: пятидесятисемилетний врач с огромным опытом врачебной практики и новоиспеченный медик, закончивший медицинский колледж всего три года назад. Перед тем как уйти, доктор Харгрэйв сняла с шеи подвеску, бирюзовый камень размером с кружок лимона, и протянула Грейс. «На удачу», — сказала она. Камень был невероятно голубым; когда он принесет своему обладателю удачу, его цвет потускнеет, и его нужно будет передать кому-нибудь другому.

В центре камня шли причудливые прожилки, очень похожие на двух обвивших дерево змеек, всемирный знак медицины, или на женщину с распростертыми руками. Едва камень коснулся ее ладони, перед глазами Грейс промелькнуло видение: она словно бы смотрела на мир глазами другой женщины. Она увидела нос корабля, а вдалеке мраморные своды и колонны города. Ей показалось, что каким-то образом дух этой женщины, давным-давно жившей на земле, на мгновение вошел в нее.

Грейс вышла на веранду и втянула в себя свежий бодрящий воздух. Каждое утро ей казалось, что она просыпается все ближе к солнцу. Ближе к Богу, сказали бы некоторые. В этот октябрьский день воздух был чистым и влажным, обещал дождь. Вдалеке сквозь камфарные деревья и высокие кедры Грейс видела гору Кения, где жил древний бог кикую. В очередной раз он отказывался послать на землю дождь, собрав вокруг себя все черные тучи. Часто какая-нибудь тучка отрывалась и проплывала по небу; казалось, что вот-вот пойдет дождь, но туча рассеивалась и исчезала. Каждый раз африканцы и европейцы в надежде поднимали лица к небу, объединенные одной отчаянной жаждой: жаждой дождя.

Затяжные ливневые дожди, которые должны были начаться в прошлом марте, так и не начались. Теперь все молились о коротких дождях, намеченных на следующий месяц. Грейс смотрела на скалистую гору, словно та на самом деле была зловредным стариком, отказывающимся послать своим людям благодать. Там стоял ее враг: гора Кения, символ всех болезней и невежества в протекторате. Гора держала своих людей в суеверном страхе, и Грейс знала: чтобы спасти их, ей нужно победить эту гору.

В ожидании Марио Грейс любящим взглядом окинула свою маленькую шамбу.

На ветках деревьев, словно жирные лимоны, сидели и чирикали ткачики, темно-голубые перламутровые скворцы играли с маленькими астрильдами, которые были мышиного серого цвета, за исключением алых головок и клювов. В воздухе витал сладкий аромат дикого жасмина и дыма от костров африканцев, на которых те готовили еду. Над ней, на вершине холма, все еще продолжалось строительство большого дома Валентина. Она слышала стучавшие в тишине молотки и долота.

Запахивая на груди кардиган, Грейс обратила внимание на то, что чего-то не хватает. Четыре стула на веранде — на них снова не было подушечек! Наверняка работа друзей Шебы. Ночью молодые гепарды приходили к дому и хулиганили, срывая с веревок белье, утаскивая с веранды подушки. Коврик у входной двери, исчезнувший несколько недель назад, позднее был найден на дереве.

Жизнь в Доме поющих птиц означала постоянную борьбу за цивилизацию. «Конечно, — думала Грейс, — было бы намного легче отказаться от всех правил: позволить животным беспрепятственно бегать по дому, уступить соломенную крышу белым муравьям, превратить свою одежду в лохмотья, а волосы в паклю, позабыть о ежевечернем умывании; что, собственно, и делали жители отдаленных районов. Каменный век был недалеко — стоило лишь позабыть о вилке или метле.

Из дома вышел Марио. В руках он нес теплый горшок с едой и мешок с зерном, на плече висела гирлянда лука. Это был умный молодой кикую, обученный святыми отцами из Италии в католической миссии; там его обратили в христианскую веру и по сложившейся традиции назвали именем священника, крестившего его. Повзрослев и пройдя через обряд посвящения в мужчины — обрезание, он отправился искать работу у белого человека, как и многие другие африканские мужчины, которым в связи с запретом на ведение войн больше нечем было заняться. Прежде всего африканцы отдавали предпочтение скотоводческим фермам, так как пасти скот считалось для мужчин делом древним и достойным; Джеймс никогда не испытывал недостатка в пастухах. Что касается работы в поле — посадки и сбора урожая, — то они избегали ее, поскольку это была сугубо женская работа, а посему унизительная для них. Марио не мог присоединиться к строительной бригаде, возводившей дом Валентина, — он был из другого клана, а следовательно, чужим, поэтому Грейс взяла его на работу к себе. Платить много она не могла, но предоставляла ему хорошую еду и ночлег в сарайчике за домом.

Этот молодой кикую, носящий имя римского священника, говорил по-английски с итальянским акцентом и носил шорты и рубашку цвета хаки, как местные новобранцы Королевского полка африканских стрелков.

— Все готово, мемсааб дактари, — сказал он и показал ей на горшок.

Рагу из чахлых овощей и кукурузы тушилось всю ночь. Мяса в нем не было, поскольку кикую не ели дичь, а зарезать одну из своих собственных овец Грейс не могла себе позволить; что же касается куриного мяса, то оно тоже не годилось, поскольку считалось едой исключительно женской и ни один уважающий себя мужчина к нему бы даже не притронулся. Единственное, что добавила в него Грейс накануне, была ржавая подкова, традиционное превентивное средство против анемии.

Она начала кормить африканцев месяц назад, когда закончились их запасы зерна, а огороды не принесли никакого урожая. Люди стали голодать, так как кикую не делали запасов продовольствия на будущее. Они выращивали ровно столько, сколько им нужно было на пропитание и для обмена, наивно веря, что завтрашний день принесет пищу. По этой же причине им никогда в голову не приходила идея запрудить реку, как это сделал Валентин, чтобы обеспечить себя водой на время засухи. Имея в своем распоряжении резервуар с водой, они даже не потрудились подумать о том, как эту воду можно доставить к своим засыхающим участкам. Каждое утро женщины и девочки племени кикую шли к сотворенному человеком пруду, наполняли свои бутылки из тыквы-горлянки и несли воду в деревню, сгибаясь под тяжестью своих нош. Отвести канал, чтобы избавить своих женщин от этой ежедневной каторги, значило бы изменить что-либо в жизни, а изменять что-либо было строжайше запрещено.

Грейс и юноша покинули веранду и пошли по тропинке, ведущей от дома Грейс. Справа от них тоненькой струйкой бежала река; слева возвышался травянистый холм с остатками не до конца вырубленного леса. С этой тропинки, глядя вверх, Грейс могла видеть только крышу дома Валентина.

Восемь месяцев прошло с тех пор, как Грейс и Роуз приехали в Африку. Валентин был одержим идеей закончить строительство дома к Рождеству. День и ночь он «пас» своих рабочих, маршируя по строительной площадке с хлыстом, крича, раздавая приказания и затрещины каждому, кого заставал бездельничающим. Сейчас вся его жизнь была посвящена претворению одной мечты: вовремя построить дом и устроить по этому поводу празднество, которым он хотел ознаменовать официальное открытие. Праздник обещал быть большим. Предполагалось, что все будут продолжать жить в палаточном городке вплоть до праздничного вечера, на который съедутся со всего протектората, чтобы принять участие в торжественном пиршестве, более двух сотен гостей. Будет музыка и танцы, а потом, после того как всех гостей удобно разместят на ночлег в импровизированных хижинах и палатках, Валентин введет свою жену в дом и отведет в новую спальню.

Примыкающая к южной границе владений Грейс поляна, на которой жил Матенге и его семья, превращалась под чутким руководством Валентина в поле для игры в поло.

Вождь приказал своим женам перебираться жить за реку, к остальному клану, но две женщины отказывались подчиниться его приказу: старуха Вачера, бабушка его жены, и молодая Вачера, находящаяся в ученицах у старой знахарки. Из семи хижин, расположенных на поляне, две продолжали стоять.

Несколько недель назад Грейс наблюдала странную перепалку между Матенге и бабкой его жены. Пожилая Вачера вежливо поведала молодому вождю о том, что кто-то сносит их хижины; в свою очередь, Матенге столь же учтиво объяснил, почему это происходит, и велел ей перебираться за реку. Старуха тихо, почти робко, напомнила ему о священности — из-за растущего на ней древнего фигового дерева — земли, на которой они жили, а молодой воин более уверенно, но не менее обходительно попросил ее подчиниться его приказу.

Это был необычный разговор. Было понятно, что эти двое ругались. В племени кикую пожилые люди настолько почитались, что произносить их имена было запрещено, особенно имя знахарки, которая говорила по повелению предков. Но молодые воины — особенно воин, получивший звание вождя и статус мцунгу, — почитались не менее ревностно. В результате никто из них не уступил, и каждый остался при своем мнении. Вачера вернулась в свою хижину, чтобы остаться там навсегда, как она сказала, а Матенге продолжал стоять с гордым непроницаемым лицом.

Валентин тем не менее заявил, что его планы осуществятся и что, если понадобится, он прикажет вытащить эту старуху силой.

Когда Грейс и Марио протискивались сквозь шелестящие заросли бамбука, чтобы выйти на тропинку, ведущую в деревню за рекой, их остановило внезапное появление Матенге. Он, не заметив их, решительно шагал в сторону плантации.

Грейс затаила дыхание. Это был ее противник, человек, которого она должна была победить, в руках которого была ее дальнейшая судьба — ее успех или полный провал. Человек, которого она боялась. И в то же время самое красивое человеческое существо, которое она когда-либо видела в своей жизни.

Матенге был очень высоким, с широкими округлыми плечами и удивительно узкими бедрами и талией. Он носил шуку из американи, которая завязывалась на одном плече узлом и во время ходьбы приподнималась и демонстрировала его стройные ноги и рельефные ягодицы. Волосы по моде масаи заплетены двумя рядами косичек, спереди и сзади, и напомажены красной охрой. Такая прическа требовала много времени на свое создание и свидетельствовала о тщеславии человека. Его лицо также говорило о честолюбии. Высокие скулы, узкий нос и крутой подбородок отчетливо указывали на присутствие в родословной Матенге масаи. Его поведение было сдержанным, выражение лица не то чтобы надменным, но горделивым, как у человека, которого не волнуют мелочи жизни.

Грейс наблюдала за ним, за его плавной походкой, за грациозно двигающимися длинными руками и вдруг осознала, что смотрит на него, затаив дыхание.

Кикую не любили прямые тропы, предпочитали более извилистые. Мозги кикую работали по такому же принципу: они никогда не говорили напрямую, а только намекали и ходили вокруг да около, оставляя за человеком право самому делать выводы. Они боялись прямых заявлений, словно ядовитых стрел. Точно так же они боялись и прямых дорог; по этой причине Грейс и Марио шли сейчас в деревню по извилистой, запутанной тропинке, пролегавшей параллельно древней звериной тропе, покрытой свежими следами гигантских кабанов и антилоп, что свидетельствовало о том, что животные ходили на водопой к резервуару Валентина. Из-за засухи многие из них смело выходили из леса; среди деревьев можно было увидеть новых для этих мест птиц: хохлатых журавлей, египетских гусей, аистов. Марио заявил, что он даже слышал, как ночью через деревья проламывался носорог.

Пробираясь между можжевеловыми и мимозовыми деревьями, среди ветвей которых сверкал своим ярким красно-желтым оперением попугай, Грейс чувствовала, что идет по земле, имеющей душу. Здесь был пульс, которого она никогда не ощущала в Суффолке. Здесь природа дышала, от земли шло живое тепло, растения, казалось, шептались, наклонялись к ней, в воздухе ощущалось ожидание, предвкушение чего-то…

Вход в деревню был спрятан среди деревьев и лиан, чтобы запутать злых духов и таким образом отвести их от деревни. За зеленой аркой лежала поляна, на которой располагалось около тридцати хижин, круглых, сделанных из коровьего помета, с соломенными крышами. От треугольных крыш сизыми спиралями поднимался дым: огонь в доме поддерживался день и ночь. Если он гас, это считалось дурным знаком и сигналом того, что хижину нужно уничтожить. Это была простая незатейливая деревенька, так как кикую, не знающие ни искусства, ни архитектуры, не украшали свои дома скульптурами или резьбой. Несмотря на скудность урожаев и испанский грипп, подкосивший клан, в деревне кипела бурная деятельность. Работали все: самые маленькие девочки пасли коз, замужние женщины толкли ничтожные пригоршни проса, старухи, вытянув перед собой худые ноги, плели корзины. Все это подтверждало правдивость изречения, что никто и никогда не видел праздно сидевшую женщину кикую.

В жестких от жира и грязи кожаных фартуках унизанными побрякивающими бусами и медными браслетами руками они дубили козьи шкуры, помешивали жалкие рагу и лепили примитивные горшки без гончарного круга, обжигая их на солнце. За исключением нескольких молодых женщин, на головах которых красовались небольшие прядки волос — что говорило о том, что они не замужем, — все были обриты наголо, и их головы сверкали на солнце, как коричневые бильярдные шары.

Мужчин в деревне не было. Они либо работали на стройке Валентина, либо наслаждались пивом в тени деревьев. Как однажды в шутку сказал сэр Джеймс: «Женщины — трудоголики, мужчины — алкоголики».

Когда несколько детишек заметили Грейс, они побросали свои дела и нерешительно пошли ей навстречу. Быть окруженным роем мух считалось у кикую свидетельством высокого положения в племени, поскольку это напрямую указывало на наличие у этого человека коз. Чем больше мух, тем больше коз и, следовательно, больше богатства и почета в племени. Отмахиваться от мух было нельзя: это считалось серьезным нарушением этикета. Но Грейс было не до этикета, когда она увидела подошедших к ней детей, лица которых были облеплены мухами. Она махнула рукой и прогнала мух.

Прежде чем раздать пищу людям, нужно было соблюсти протокол. Все женщины робко улыбались Грейс и ждали, когда вперед выйдет старуха Вачера. Ее почтенное дряхлое тело было практически полностью скрыто под гирляндами раковин каури и нитками бус. Она ступала с достоинством и улыбалась, демонстрируя зияющие пустоты вместо передних зубов, которые в ее девичестве принесли жертву красоте. Она протянула Грейс бутыль из тыквы-горлянки с зеленоватой смесью из кислого молока и шпината, которую Грейс тут же выпила. Она прекрасно знала, как мало еды было у семьи, но также знала, что, отказавшись, обидит их. Вачера произнесла: «Мвайга», слово, которое переводилось целым предложением: «Все хорошо, заходи или ступай с миром», — начальную и конечную фразу всех разговоров кикую. Знахарка, будучи самой старой и почитаемой женщиной в деревне, говорила робко, но с достоинством. Во время разговора она не смотрела на Грейс, так как это считалось крайне невежливым.

Диалог изгибался и вихлял, как тропа в деревню, с намеками на засуху, предположениями о возможном голоде. Иногда Грейс терялась с ответами, но Марио тут же приходил ей на помощь. Она не могла сразу заговорить о еде, которую принесла, поскольку это было бы нарушением правил хорошего тона. Грейс старалась не выказывать своего нетерпения. Голодные дети со вспученными животами тянули тоненькие, словно палочки, ручки в сторону горшка с едой.

Наконец Вачера намекнула на то, что если бы с горшка сняли крышку и некоторое количество рагу покинуло горшок, она бы не возражала. Но даже тогда дети не бросились к еде. Их матери, хихикая и прикрывая рты руками, поскольку они не привыкли к присутствию в их деревне белого человека, спокойно подошли к горшку и без сутолоки и суеты раздали еду. Никто из взрослых не прикоснулся к еде, пока не были накормлены все дети. Затем Грейс велела Марио отдать Вачере мешок с зерном. Взяв в руки тяжеленный мешок и с легкостью закинув его себе на спину, старуха Вачера бросила на Марио презрительный взгляд, что тот сам принес его в деревню.

Грейс получила официальное приглашение в деревню и разрешение свободно разгуливать по ней. Первым делом она пошла в хижины женщин, которых считала своими пациентками. Она мало что могла сделать для них, больных испанским гриппом, от которого не было излечения. Она могла лишь поговорить с ними, проверить пульс и сердцебиение, проследить, чтобы за ними правильно и хорошо ухаживали. В хижинах было темно и дымно, в воздухе висел тяжелый запах козьей мочи, так как на ночь коз загоняли в хижины, роились бесчисленные мухи. Грейс опускалась на колени возле каждой женщины, осматривала ее и бормотала слова ободрения. В ее глазах стояли слезы, вызванные как висевшим в воздухе зловонием, так и собственным бессилием. Если бы только эти женщины пришли к ней в клинику! Она уложила бы их в чистые постели, следила бы за ними, кормила бы их питательной едой.

Одна женщина лежала возле порога своей хижины: это означало, что она умирает.

Грейс наклонилась к ней и пощупала сухой лоб. Жить ей оставалось максимум несколько часов, и женщина сама знала это. Кикую феноменально чувствовали приближение смерти: они заранее выносили умирающего человека на улицу. Им было запрещено оставлять человека умирать в хижине и прикасаться к трупу, поэтому человека переносили, пока тот был еще жив. Они оставляли человека умирать возле хижины, а затем ждали, когда придут гиены и съедят его тело, так как кикую не хоронили мертвых.

Грейс знала, что ничем не может помочь этой женщине, поскольку ей было строжайше запрещено вмешиваться в такие дела. Один раз она попробовала вмешаться, чем вызвала такое неистовое негодование клана, что ей запретили появляться в деревне в течение нескольких дней.

— Давай хотя бы перенесем ее в тень, — попросила она Марио. Юноша колебался: страх нарушить табу племени был сильнее его.

— Марио, — прошептала она. — Возьми ее за ноги, а я возьму ее за руки. Мы положим ее под то дерево.

Он не двинулся с места.

— Черт возьми, Марио! Вспомни об Иисусе Христе и рассказе про доброго самаритянина.

На черном лице отобразилась борьба эмоций. Наконец, напомнив себе, что это всего лишь низменные кикую, не обращенные в христианскую веру, а посему не достойные уважения, он решил показать, что не боится их, в частности старуху-знахарку, поэтому сам поднял женщину и перенес ее в тень.

Перед другой хижиной Грейс увидела молодую мать, посасывающую макушку своего ребенка. Из-за того, что младенец не получал достаточного количества жидкости, его мозги сжались и мягкий пятачок, «темечко» ввалилось. Молодая мать была достаточно умна, чтобы понять, что это дурной знак, но ничего не могла с этим поделать: ее метод лечения не помогал.

— Скажи ей, что ребенку требуется больше воды, — сказала Грейс Марио. — Скажи, чтобы давала ребенку больше молока, больше жидкости.

Он перевел. Молодая женщина улыбнулась и кивнула головой, словно все поняла, а затем вновь вернулась к своему занятию.

Грейс выпрямилась и обвела взглядом деревню. Ее горшок был пуст, а жители опять занимались своими делами. Зерно, которое она принесла, скармливалось козам. Этими животными кикую измеряли богатство и почет. Женщина, имеющая тридцать коз, могла с презрением смотреть и насмехаться над женщиной, имеющей всего пять коз. По слухам, у старухи Вачеры было больше двухсот коз, что возводило ее в клане до статуса королевы. Но зерно было принесено для людей, а не для коз!

— Прямо как англичанин, — пробурчала себе под нос Грейс, — который спасет сначала свое золото, а уже потом свою жизнь.

— Мемсааб?

— Пойдем теперь навестим Гачику. Она должна вот-вот родить.

Но не успела Грейс сдвинуться с места, как ее кто-то окликнул.

Она обернулась. Это был сэр Джеймс.

10

Джеймсу Дональду пришлось снять свою широкополую с двойной тульей фетровую шляпу и нагнуться, чтобы пройти через увитую зеленью беседку, являющуюся входом в деревню.

— Привет, — крикнул он Грейс и помахал пачкой писем.

Ее сердце бешено заколотилось. Надежда на мечту вновь вернулась к ней. Разбитый под звездный небом лагерь, его крепкое тело, его рот…

— Почта пришла, — сообщил он, улыбаясь. — Решил занести тебе твою.

Он был одет в хлопковые шорты, тяжелые ботинки, гольфы, доходящие до колена, и охотничью рубашку, слегка расстегнутую и открывавшую взору загорелый V-образный уголок на его груди.

— Я знал, где тебя искать, — сказал он, протягивая ей конверты.

Грейс почувствовала, как вспыхнули ее щеки. Она надеялась, что широкие поля шляпы скроют ее смущение. Позади Джеймса шла Люсиль, которая несла за плечом холщовый мешок. Грейс показалось, что Люсиль хмурилась. Что это — гримаса недовольства или неодобрения? Однако потом черты лица Люсиль смягчились, она улыбнулась:

— Привет, Грейс. Я тебе кое-что принесла.

Передавая Грейс письма, Джеймс наблюдал за ее реакцией. Каждый раз она была одной и той же: дрожащими руками девушка поспешно перебирала конверты, с полным надежды взглядом, а потом на лице появлялось разочарование, и она полностью теряла интерес к почте. Она словно что-то искала. Письмо? Но от кого?

— Как продвигаются твои дела, Грейс? — тихо спросил он.

Она обвела взглядом деревню. Вся работа в ней остановилась: женщины смотрели на них во все глаза, и все из-за того, что на их территорию зашел мужчина.

— Не знаю, что мне делать, Джеймс, — пролепетала она. — С таким отношением ко мне далеко не уедешь. Если я приношу еду, они позволяют мне приходить и осматривать их, но не принимают мои лекарства и не позволяют лечить их. В их понимании лекарство — это та ужасная отрава, которую варит им Вачера.

Джеймс взглянул на грозного вида старую женщину, неприветливо глядевшую на него.

— Старуха держит в руках всю власть, — сказал он. — Тебе не удастся одержать над ней победу. Матенге — вот кого тебе нужно переубедить.

Грейс не сказала Джеймсу, что молилась о том, чтобы больше не встречаться с молодым вождем лицом к лицу. Вместо этого она произнесла:

— Правительство пообещало миссиям выплачивать по три сотни фунтов в год, если те согласятся работать с местным населением. Но районный врач заявил, что я не заслуживаю этих денег, потому что моя клиника стоит пустая. Он как-то приехал со мной в эту деревню, но у них здесь проходила какая-то тайная церемония, и они даже не впустили меня. Это его не переубедило. Он сказал, что мне нужно работать лучше, если я хочу получить эти три сотни фунтов. Но, Джеймс, мне так нужны эти деньги!

Грейс была очень обеспокоена: ее наследство таяло на глазах. Скоро придется рассчитывать только на деньги от миссии в Суффолке.

— Жаль, я ничем не могу помочь тебе, — сокрушенно произнес Джеймс. — Мы сами живем за счет банка, как, собственно, и все сейчас!

Она улыбнулась.

— Я разберусь с этим. Вы что, проехали восемь миль, чтобы только отдать мне почту?

— Я вернул тебе твой микроскоп. Он у тебя дома.

— Помог?

Его лицо омрачилось, что придало ему еще больше привлекательности.

— В какой-то степени, да. Он подтвердил мои самые худшие опасения. У них лихорадка. Я изолировал больных животных и сейчас провожу дезинфекцию остальной части стада. В довершение всех проблем пересохла еще одна скважина. — Он посмотрел на небо.

— Если в ближайшем времени не пойдет дождь, мы тут все умрем от жажды.

Несколько минут они слушали перезвоны козьих колокольчиков, затем Люсиль сказала:

— Я принесла тебе подарок, Грейс.

— Ой, не нужно было, — начала Грейс, но мгновенно умолкла, увидев в своих руках книгу.

— Это переведенная на язык кикую Библия. Умный ход, правда?

Грейс уставилась на черную кожаную обложку, на которой было напечатанное золотом название.

— Спасибо, — неуверенно произнесла она. — Но я не думаю, что это мне сильно поможет.

— Проповедуй Слово Господне, Грейс. Только так ты сможешь завоевать доверие этих людей.

— Матенге не хочет и слышать о христианстве. Он не позволит, чтобы я проповедовала в деревне.

Внезапно утреннюю тишину нарушил чей-то крик из хижины Гачику. Грейс побежала туда, следом за ней Джеймс и Люсиль.

Марио остался стоять снаружи, так как входить в хижину рожающей женщины мужчинам строго-настрого запрещалось.

Грейс подошла к лежавшей молодой женщине и, когда ее глаза привыкли к темноте, увидела большой живот, содрогающийся от сокращений.

— Все в порядке, — успокаивающе сказала она на языке кикую. — Твой ребеночек выходит наружу.

Она вышла из хижины и сказала об этом муциаритиа, повитухе, которой была в таких случаях старуха Вачера. Но знахарка не двинулась с места.

— Гачику вот-вот родит, — перешла на крик Грейс. — Ей нужна ваша помощь. Марио, объясни ей.

Но не успел он произнести ни слова, как Вачера подняла вверх руку, давая ему знак замолчать. Презрение, испытываемое ею к этому молодому человеку, который не только не был воином, но и променял бога света на христианского Бога, не позволяло ей разговаривать с ним. Вачера повернулась к сэру Джеймсу, который, как она знала, понимал их язык и которого она уважала, и сказала:

— С ребенком Гачику беда. Он не родится. Она рожает уже три дня, но ребенок не выходит. Это таху. Предки решили, что этот ребенок не должен жить на этом свете.

Когда Джеймс перевел слова старухи, негодованию Грейс не было предела:

— Вы это серьезно! Вы что, дадите Гачику умереть?

Вачера снова заговорила, и Джеймс перевел:

— Она говорит, что это воля Божья.

— Но это же чудовищно! Мы должны что-то сделать.

— Конечно, ты права. Но это небезопасно. Если духи их предков решили, что кто-то должен умереть, они и пальцем не пошевелят, чтобы помочь ему. Это строжайшее из всех табу. Они верят, что на Гачику лежит проклятие и что снять его невозможно.

— Я не боюсь проклятий. Марио, беги ко мне домой и принеси набор со стерильными инструментами.

Он нерешительно затоптался на месте.

— Живо!

Юноша посмотрел на сэра Джеймса, который сказал:

— Делай как она говорит, парень.

— Да, бвана.

— И еще, — крикнула она ему вслед, — захвати парочку простынь с моей кровати!

Она вернулась в хижину. Все медицинские обследования африканцев сводились к ощупыванию лба и подсчитыванию пульса. Женщины племени кикую были очень скромными, поэтому прятались от глаз посторонних. Но поскольку Гачику в силу своего положения не могла воспротивиться осмотру, Грейс положила руки на распухший живот и нащупала ребенка.

Ребенок лежал поперек родового канала. Чтобы достать его — а сделать это нужно было как можно быстрее, — Грейс должна перевернуть его рукой. Она подняла кожаную юбку Гачику и в шоке уставилась на женщину.

Почувствовав, как хижина закружилась вокруг нее, она вскочила и выбежала на улицу.

— Бог мой, — прошептала она, когда Джеймс остановил ее, схватив за руку.

— Что случилось?

— В жизни не видела ничего подобного! Гачику… изувечена.

К ее удивлению, Джеймс сказал:

— Да, но это не врожденное увечье.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ты ничего не знаешь об этом? Об обрезании — ритуале посвящения?

— Ритуале посвящения?

— Все молодые люди, достигнув определенного возраста, проходят ритуал посвящения. Мальчикам обрезают крайнюю плоть, а девочкам…

Она в ужасе посмотрела на него.

— Это было сделано специально?

— Все женщины в юности проходят через это. Это их пропуск в племя, а также своего рода проверка на храбрость и способность переносить боль. Девочка, которая дернется под ножом или заплачет, будет проклята и изгнана из клана.

Грейс прижала руку ко лбу. Она почувствовала руку Джеймса, крепко сжимающую ее, и немного успокоилась. «Не удивительно, что она не может родить. Возможно, это не позволит ей…»

— Многие женщины кикую умирают во время родов из-за этого увечья. Миссионеры пытаются запретить такую практику, но все безрезультатно: африканцы делают это на протяжении сотен лет.

— Я должна что-то сделать, как-то помочь ей, Джеймс. У меня очень мало времени. Вы с Люсиль поможете мне?

— Что ты можешь сделать?

— Кесарево сечение. Я сделаю разрез в животе и выну ребенка.

Он отпустил руку Грейс.

— Ты же обещал помочь мне!

— Грейс, есть границы, за которые нам нельзя переходить. Если ты рискнешь сделать что-нибудь в этом духе, ты настроишь против себя весь клан.

— Я хочу рискнуть.

— Я помогу тебе, Грейс, — сказала Люсиль и сбросила с плеча холщовый мешок.

— Вы совершаете большую ошибку, — предупредил женщин Джеймс.

— Пусть кто-нибудь найдет мне мужа Гачику. Я спрошу у него разрешения. С его согласием клан не сможет распять меня.

Джеймс приблизился к Грейс и сердито сказал:

— Не вмешивайся в это дело!

— Я не собираюсь стоять в сторонке и ждать, когда она умрет, черт подери!

— Хорошо, предположим, ты получишь разрешение мужа. Если ты прооперируешь Гачику и она умрет, он убьет тебя, Грейс. И уверяю тебя, никакая сила и власть не смогут помочь тебе.

— Но если я ничего не сделаю, она точно умрет!

— Но за это никто не будет винить тебя. Оставь ее, и клан позволит тебе уйти с миром. В противном случае тебе не видать их доверия и твоя клиника будет всегда стоять пустой.

Она пристально посмотрела на него.

— Пожалуйста, узнай, кто ее муж. Я поговорю с ним. Я смогу его убедить. Джеймс, спроси их, кто хозяин Гачику.

Он спросил Вачеру и, когда та произнесла имя, Грейс уже не требовался переводчик: Гачику была второй женой вождя клана.

Матенге.

Грейс хотела перевезти Гачику в свою клинику, где был операционный стол и хорошее освещение, но, поскольку Вачера не разрешала трогать женщину и к тому же времени было слишком мало, Грейс решила оперировать роженицу прямо в хижине, полагаясь на опыт, который она получила в военные годы. Тогда ей приходилось делать операции на борту обстреливаемого корабля, при мерцающем свете и с единственным помощником в виде страдающего морской болезнью корреспондента.

Джеймс стоял возле хижины, в то время как Грейс и Люсиль работали внутри. Таинственным образом женщины из соседних деревень прослышали о том, что происходит, и начали стекаться к хижине Гачику. Прослышал об этом и сам Матенге, который, широко шагая, проходил сейчас под аркой входа.

Женщины и дети, словно море, расступались перед молодым вождем, пропуская его вперед, а затем снова смыкали ряды. Он шел неторопливым шагом, с непроницаемым лицом. Джеймс внутренне напрягся. Матенге не был похож на тех миролюбивых кикую, которые посещали миссионерские школы.

Они поприветствовали друг друга обычным сложным ритуалом с упоминанием предков и урожаев, словно два старинных приятеля. Время от времени из хижины доносились стоны и всхлипы Гачику, но Матенге не обращал на это никакого внимания.

Наконец он опустился на корточки и жестом показал Джеймсу сделать то же. Женщины наблюдали за тем, как их вождь и белый бвана приступили к обсуждению происходящего.

— Ты сидишь перед хижиной моей жены, — сказал Матенге.

— Это так, — ответил Джеймс на языке кикую. Он почувствовал, как между лопатками побежала струйка пота.

— Есть ли кто-нибудь сейчас рядом с женщиной, которой я владею?

«Проклятье, — подумал Джеймс. — Ты же прекрасно знаешь, что происходит сейчас внутри этой хижины».

— Мать матери моей первой жены сказала, что предки наложили таху на мою вторую жену. Возможно, мемсааб доктори этого не знает.

Джеймс взял в руку горсть сухой земли и неспешно пропустил ее сквозь пальцы. В этой ситуации главное было не показать своего испуга. Матенге давал Грейс шанс без проблем выйти из положения, шанс, который позволил бы им двоим сохранить лицо. Но Джеймс знал, что Грейс не воспользуется этим шансом.

Они продолжали сидеть в тишине, которую не нарушали даже перезвоны козьих колокольчиков. Солнце начинало нещадно припекать. Глаза всех женщин были прикованы к двум мужчинам. Матенге сидел спокойно и неподвижно, словно статуя, в то время как Джеймс слышал, как отдавался в ушах его собственный пульс.

В той хижине была Люсиль…

— Она моя любимая жена, — сказал Матенге.

Встревоженный, Джеймс поднял глаза и на долю секунды встретился со взглядом бесстрашного воина. Матенге отвел глаза, словно смутившись, что его поймали на проявлении чувств, и тихо сказал:

— Меня беспокоит, что на Гачику лежит проклятие.

Джеймс схватился за спасительную соломинку.

— Может быть, Вачера ошиблась? — спросил он. — Может быть, нет никакого таху?

Матенге покачал головой. Он любил свою вторую жену, но страх перед знахаркой был сильнее этого чувства.

— Мемсааб доктори должна остановиться.

«Боже, — подумал Джеймс. — И он хочет, чтобы ее остановил я!»

— Я не вправе ее останавливать.

Вождь окинул его презрительным взглядом.

— Бвана не может контролировать своих женщин?

— Эта мемсааб принадлежит не мне. Она принадлежит бвана Лорди.

Матенге на секунду задумался. Затем он повернулся и что-то рявкнул толпе: тут же послышалось шлепанье убегающих босых ног.

Он сказал Джеймсу:

— Вторую жену трогать нельзя. На ней таху.

— Таху кикую не может навредить мемсааб доктори.

— Таху может навредить каждому, бвана. Ты знаешь это. Таху кикую убьет мемсааб.

Джеймс сглотнул. Матенге приказал своим людям привести воинов, которые строили дом лорда Тривертона. Напряжение достигало апогея: казалось, даже воздух начал электризовываться и потрескивать.

Джеймс очень надеялся, что действия Грейс не сыграют роль пускового механизма.

Внезапно Матенге встал. Женщины попятились назад. Джеймс тоже встал и, будучи такого же роста, вождь посмотрел ему прямо в глаза:

— Клянусь богом Нгай, Матенге, мемсааб всего лишь пытается спасти жизни твоей жены и ребенка. Если ты заставишь ее уйти, Гачику умрет.

— Предки сказали, что она должна умереть. Но если она умрет от руки мемсааб, эта смерть будет позорной и я буду требовать отмщения.

— А если Гачику выживет?

— Она не выживет.

— Медицина мемсааб очень сильна. Пожалуй, даже сильнее, чем медицина Вачеры.

Глаза Матенге сузились. Он прошел мимо Джеймса и вошел в хижину. Все замерли, затаив дыхание; даже в хижине стало подозрительно тихо. Джеймс нахмурился. Он не слышал голосов ни Грейс, ни Люсиль. Даже Гачику не издавала ни звука. Что там произошло?

Наконец вождь вышел из хижины и сказал толпе:

— Моя женщина мертва.

— Что?! — Джеймс развернулся и бросился в хижину. То, что он увидел, заставило его остановиться на полпути.

Люсиль сидела у изголовья Гачику, держа над ее лицом конус с эфиром, в то время как Грейс, склонившись, колдовала над телом женщины. Она уже сделала разрез; простыни были насквозь пропитаны кровью.

— Ты загородил свет, — сказала Грейс, и Джеймс отошел в сторону.

Ему доводилось и раньше видеть кровь, наблюдать за работой военных хирургов, даже присутствовать на родах, тем не менее увиденное потрясло его до глубины души.

Руки Грейс действовали быстро и проворно. Мелькали резиновые перчатки, она брала инструменты, использовала и бросала их, хватала полотенца, губки, резала и шила. Воздух в хижине, пропитанный эфирными парами, был горячим и опьяняющим. Люсиль спокойно регулировала подачу анестезии, в то время как Грейс работала в таком напряжении и с такой концентрацией, что ее блузка промокла от пота.

Джеймсу казалось, что операция тянулась многие часы, хотя на самом деле она была сделана очень быстро — иного выхода не было. Как только извлеченный из утробы матери ребенок оказался в руках Люсиль, нужно было заняться остановкой кровотечения и сделать все, чтобы Гачику выжила. Джеймс с восхищением наблюдал за быстрой и слаженной работой двух женщин: складывалось впечатление, что они проделывали подобное вместе уже сотни раз. Головы были склонены над роженицей, руки энергично двигались. Когда последний шов был сделан и Люсиль похлопала Гачику по лицу, пробуждая ее от наркоза, Джеймс осознал, что простоял всю операцию, вжавшись в грязную стену хижины, из-за чего у него ужасно болела спина.

Наконец Грейс повернулась и посмотрела на него. В ее глазах стояли слезы: что их вызвало, он не знал.

— Джеймс, — прошептала она, и он бросился к ней.

— Она выживет?

Грейс кивнула головой и прижалась к нему. Она дрожала в его объятиях; от ее кожи пахло йодом и лизолом. Затем она взяла себя в руки и вышла на солнечный свет. Толпа в ужасе забормотала: было нарушено самое грозное табу.

— У тебя дочь, — сказала Грейс Матенге, — и твоя жена жива.

Он отвернулся.

— Да послушай же меня! — закричала она.

— Ты лжешь!

— Пойди и посмотри собственными глазами.

Матенге метнул взгляд в сторону хижины, а затем снова посмотрел на Грейс. Сейчас он должен был продемонстрировать свое превосходство над этой сующей свой нос куда не следует мцунге, которая нуждалась в хорошей порке. Он пристально смотрел на Грейс, доходившую ему до плеча, сверху вниз, пытаясь испугать ее своей силой. Во времена великих войн его отец похитил много женщин из племени масаи и подчинил их себе, используя тот же метод, что Матенге сейчас, стремясь сломить эту мемсааб.

К его величайшему негодованию, она отвечала ему тем же.

В это время Люсиль вымыла ребенка и укутала его в маленькое одеяльце. Когда она направилась к двери, Джеймс остановил ее:

— Почему бы не показать ребенка отцу? Когда Матенге увидит…

— Он убьет его. Отец должен сам войти в хижину. Это древняя традиция кикую.

Люсиль поднесла ребенка к спящей Гачику и положила его на грудь. Выйдя на улицу, Джеймс и Люсиль увидели подбегающих к хижине мужчин, в руках которых были пилы и топоры.

Джеймс почувствовал, как встали дыбом волосы.

— Боже милосердный, — прошептал он, — нам нужна полиция.

В толпе произошло какое-то движение, люди расступились, и в середину вышла старуха Вачера. Она медленно подошла к Грейс и, уставившись на нее злым взглядом, прокричала:

— Хижина проклята! Ее осквернили, и теперь ее нужно сжечь!

— Что? — воскликнула Грейс. — Вы же не собираетесь…

— Это место проклято! Несите огонь!

Она повернулась к мужу своей внучки и сказала:

— Ты должен сжечь хижину вместе с телами твоей жены и не родившегося ребенка. А потом ты должен убить этих двух мемсааб, которые осквернили это место.

— Подождите минутку! — произнес Джеймс, выходя вперед. — Женщина и ребенок живы! Идите и проверьте сами, леди Вачера. Вы увидите, что я не лгу.

— Они не могут быть живы. Ребенок не смог выйти из матери. Я сама ощупывала ее живот.

— Я вынула ребенка, — сказала Грейс.

— Никто не может сделать этого.

— Медицина белого человека может. Слышите?

Все повернулись в сторону хижины. Из нее доносился тоненький плач новорожденного ребенка.

— Но Гачику умерла! — заговорил Матенге. — Я видел это собственными глазами. Ее живот был разрезан!

— Она не умерла, а всего лишь спала. Иди и проверь. Она скоро проснется. Твоя любимая жена, Матенге!

Он колебался.

— Ты не можешь возвращать мертвых к жизни.

— Могу и возвращаю, — неожиданно произнесла Грейс.

— Даже всемогущий Нгай не в силах этого сделать, — сказал он, но в его голосе послышались нотки неуверенности.

Тут заговорила Люсиль, ее голос звенел:

— Наш Бог в силах! Наш Бог умер и воскрес!

Матенге задумался; в его взгляде читалось недоверие и подозрительность. Он повернулся к Марио.

— Ты, жаба, поклоняешься белому Богу. То, что она говорит, правда? Он возвращает мертвых к жизни?

— Святые отцы в миссии говорили, что так оно и есть.

Матенге повернулся к Грейс.

— Докажи.

— Зайди в хижину, и ты сам все увидишь.

Но молодого вождя не так-то просто было одурачить. Он знал, что, если он войдет в хижину, это будет означать, что он согласен с тем, что медицина белого человека лучше, чем его собственная.

— Мы убьем кого-нибудь, — сказал он, — а ты вернешь его обратно к жизни.

Перед взором возбужденных зрителей Матенге жестом приказал Марио выйти вперед. Молодой человек не шелохнулся. Тогда двое мужчин схватили его и бросили на землю.

— Убейте его, — приказал Матенге.

Один из мужчин замахнулся топором, и Грейс закричала:

— Стойте! Я сделаю это сама.

— Ты?

— Ты же испытываешь мою медицину. Это я заставила Гачику спать мертвым сном, и я воскресила ее. Ты хотел доказательства моей силы, Матенге.

Мгновение они смотрели друг другу в глаза. Потом он кивнул, и Грейс пошла в хижину за конусом и бутылью эфира.

Марио дрожал как осиновый лист, закатывая в страхе глаза.

— Не бойся, — сказала Грейс по-английски и успокаивающе улыбнулась. — Ты только заснешь; а потом я тебя разбужу.

— Я боюсь, мемсааб доктори.

Люсиль сказала:

— Доверься Богу, Марио. Он не оставит тебя.

Она всунула ему в руки Библию, и тот, вцепившись в книгу обеими руками, лег.

Деревня погрузилась в неестественную тишину. Грейс опустилась у изголовья Марио, вынула пробку из бутылки, поднесла конус ко рту и носу и медленно налила эфир. Когда люди почувствовали резкий запах эфира, то в страхе попятились.

Они видели, как закрылись глаза Марио, как обмякло его тело и вывалилась из рук книга. Наконец Грейс поднялась и сказала:

— Он спит. Так же, как спала Гачику.

Матенге осмотрел неподвижное тело. Затем велел принести раскаленную головешку и, прежде чем Грейс успела остановить его, прижал горячее дерево к шее Марио. Молодой человек не шелохнулся.

Толпа зашепталась. Матенге приказал принести ему нож.

— Нет, — твердо произнесла Грейс. — Больше никаких проверок. Ты получил доказательство. Он не чувствует боли. Сейчас его сон гораздо глубже, чем ночной.

— Теперь разбуди его, — приказал вождь.

Грейс закусила губу. Когда она наливала эфир, ее рука дрогнула, и в конус упало несколько лишних капель…

— Почему он не просыпается?

— Он скоро проснется, — ответила она.

Прошло несколько минут: Марио по-прежнему не двигался.

— Я не вижу, чтобы он возвращался к жизни.

— Он вернется. — Грейс наклонилась и приложила ухо к груди Марио. Сердцебиение было, слабенькое и медленное. Неужели она очень сильно переборщила с дозой? Может быть, африканцам в силу каких-либо причин нужно давать меньше наркоза?

Матенге приказал принести факел, и Вачера торжествующе улыбнулась.

— Подождите, — сказал Джеймс. — Это требует времени. Он должен пройти через царство духов и только потом вернуться в царство живых.

Матенге задумался. Когда ему принесли высоко и ярко горящий факел, он взял его в правую руку и приготовился. Марио по-прежнему лежал неподвижно.

Джеймс опустился на колени рядом с Грейс.

— С ним все будет в порядке? — тихо спросил он по-английски.

— Я не знаю. Возможно, эти люди слишком чувствительны к анестезии…

— Разбудите его немедленно! — прозвучал резкий голос Матенге.

Грейс похлопала юношу по щекам и позвала его по имени.

— Вот вам медицина белого человека! — закричала Вачера, и толпа одобрительно загудела.

Из хижины донесся плач ребенка. Когда Матенге повернулся в ее сторону, Вачера сказала:

— Это обман! Это плачет злой дух, чтобы заманить тебя в проклятое место. Ребенок мертв, сын мой!

— Ребенок жив!

— А как же мальчишка, что у тебя под ногами?

Грейс взглянула на лицо Марио. «Пожалуйста, очнись, — думала она. — Открой глаза. Покажи им, какой властью мы обладаем».

— Марио! — громко позвала она юношу. — Проснись!

Джеймс взял юношу за плечи и потряс его. Тот не реагировал.

— Боже мой, — прошептала Грейс. — Что же я наделала?

— Давай, Марио, — произнес Джеймс, с силой ударив его по щеке. — Проснись! Хватит спать!

С презрением на лице Матенге отвернулся и уверенно направился к хижине, держа факел над головой.

Грейс вскочила на ноги.

— Нет! — крикнула она. — Твоя жена жива! Иди и посмотри сам!

— Ты солгала. Твоя медицина бессильна. Предки наложили на нас таху.

Не осознавая, что делает, Грейс бросилась к Матенге, ударила его по руке и выбила факел. Шокированный Матенге смотрел на нее во все глаза. Чтобы женщина ударила мужчину, вождя…

— Мемсааб доктори, — раздался слабый голос.

Все взгляды устремились к Марио. Его голова качалась из стороны в сторону.

— Молодец, — сказал Джеймс, продолжая трясти его за плечи. — Просыпайся, парень! Покажи этим людям, что мы не лжем.

Глаза Марио полностью открылись. Он сфокусировал взгляд на Матенге. Затем он внезапно перевернулся, и его вырвало на землю.

— Видишь? — прокричала Грейс. — Я не обманула тебя. Моя медицина сильнее твоей.

Молодой вождь посмотрел сначала на Грейс, потом на знахарку, затем снова на Грейс. Впервые за все это время на его красивом лице появилось выражение неуверенности.

Когда он наконец направился к хижине, Вачера бросилась вперед и преградила ему путь.

— Не слушай эту вацунгу, сын мой. Это означает таху!

— Если их бог может творить такие чудеса, то моя новая дочь жива и там нет никакого таху!

Вачера медленно выпрямилась, гордо подняла голову и отошла в сторону. Матенге вошел в хижину.

Все смотрели и ждали.

Наконец молодой вождь вышел на улицу: в его руках лежало обнаженное тельце его новорожденной дочери.

— Она жива! — прокричал он, поднимая ее высоко над головой. — И моя жена тоже жива! Она вернулась из царства мертвых!

Толпа разразилась ликующими криками.

Матенге подошел к Грейс, на его лице вновь была написана гордость. Он передал ей ребенка, затем нагнулся и поднял с земли запылившуюся Библию. Взвесив ее в руке, Матенге сказал:

— Вы расскажете мне о своем Боге.

Старуха Вачера, знахарка племени, скрылась во мраке хижины.

11

Дом был готов.

Делая последние стежки, Роуз не могла сдержать своего возбуждения. Сегодняшний день был просто волшебным, потому что завтра она переезжает в новый дом!

Она, напевая себе под нос, сложила рамку для вышивки и вручила ее девочке-африканке. Миссис Пемброук усадила десятимесячную Мону в коляску и любовно подоткнула под нее одеяльце. Двумя другими членами этой компании были два африканских мальчика, один из которых нес корзину с едой, а другой заботился об обезьянке и двух попугаях. Роуз несла сумку с нитками. Все направились назад, в лагерь.

На поляне звучала музыка из шелеста сухих эвкалиптовых веток, шепота ветра, гуляющего среди верхушек кустов, чириканья и пения птиц, мелькающих яркими пятнами высоко в листве. Обычно Роуз с большой неохотой покидала эту поляну, скрытую и защищенную окружавшим ее лесом, и симпатичную белую беседку, которую построил для нее Валентин, но сегодня ей не терпелось поскорее приступить к последним приготовлениям к переезду.

У Валентина была страсть к церемониям! Вот уже целую неделю дом стоял полностью готовым для проживания: была расставлена мебель, на окнах висели занавески, на полах лежали ковры, в декабрьском воздухе витал запах свежей краски. Но он настоял на официальном открытии. Слуги репетировали целую неделю: улыбающиеся африканцы в белых длинных канзу и красных пиджаках учились выстраиваться шеренгой по обеим сторонам лестницы, ведущей к центральной входной двери. Даже красная ковровая дорожка была приготовлена! Первой с букетом в руках должна будет войти Роуз, рядом с ней будет идти Валентин, затем Грейс и Дональды, в то время как гости, собравшись полукругом, будут стоять перед домом и аплодировать.

Роуз дрожала от нетерпения. Ее платье, сшитое по последнему писку моды — такое носила сама королева, — прибыло из Парижа еще две недели назад.

Глаза всех двухсот гостей просто вылезут из орбит — Роуз в этом нисколько не сомневалась, — когда они увидят ее в этом платье, выходящей из запряженной украшенными пони кареты и идущей по лестнице.

Она еще не была внутри дома, поэтому сгорала от нетерпения поскорее попасть туда. У Валентина была потрясающая способность устраивать сюрпризы, он умело придумывал и организовывал их. Именно из-за этого она и влюбилась в него, когда он еще только ухаживал за ней.

Роуз бросила взгляд через плечо.

— Поторапливайтесь, миссис Пемброук. Вы еле ползете! — сказала она няне.

— Прошу прощения, ваша светлость, — ответила пожилая женщина, везя коляску по грязной бугристой тропе.

Несмотря на сильную тряску, Мона сидела абсолютно спокойно и смотрела большими глазками на окружающий их лес. Она была спокойной, не капризной, к большому облегчению миссис Пемброук, и очень хорошенькой в своем платьице с оборками и подходящем к нему чепчике. И очень умной, как думала няня. Мона уже пыталась произносить слова и ходить без посторонней помощи. И это в десять-то месяцев! Однако родители не обращали на это никакого внимания. Когда леди Роуз изъявляла желание позаниматься с дочерью, она делала это совершенно по-детски: играла с Моной, словно с куклой. Что касается его светлости, то догадаться о том, что у него есть ребенок, по нему было совершенно невозможно!

Как много еще нужно было сделать! Основную часть вещей Роуз уже перенесли в дом, однако следовало упаковать личные вещи: косметику, туалетные принадлежности, ночные вещи. Ну и конечно, необходимо было посадить розы. И волосы уложить. Грейс предложила ей услуги парикмахера и пообещала сделать прическу со страниц одного американского журнала. Они собирались шокировать публику новым стилем — горячей завивкой волос.

— Ну, поторапливайтесь же, миссис Пемброук, — снова сказала Роуз.

Она была одета в бледно-розовое кисейное платье с глубоким круглым декольте, обрамленным большой оборкой. Светлые волосы, которые в скором времени собирались коротко обрезать и завить, были собраны на макушке; только вокруг лица струились несколько прядок. Когда Роуз выходила на островки света, пробивающегося сквозь деревья, она становилась похожей на прозрачную лесную фею.

Когда эта живописная маленькая компания вышла из леса на поляну, они увидели внизу Дом поющих птиц, незамысловатую клинику, к которой вела уже проторенная тропа, а чуть подальше — поляну с одинокой хижиной и древним фиговым деревом.

Роуз окликнула и помахала Грейс, но та ее не услышала.

Под соломенной крышей клиники толпились люди: беременные женщины, больные дети и страдающие зубной болью мужчины. После той памятной операции, проведенной в деревне два месяца назад, репутация Грейс распространялась по земле кикую как лесной пожар. Каждое утро теперь она просыпалась и видела ожидающих ее африканцев. Три раза в неделю к ней приезжала Люсиль Дональд и читала детям Библию.

Все было замечательно! Роуз чувствовала себя парящей над землей. Давно прошел шок, который она испытала в прошлом марте, когда приехала и увидела здесь удручающую картину. Несмотря на отсутствие дождей и ухудшающуюся экономику, на что жаловались все поселенцы, сейчас она не видела причин чувствовать себя несчастной.

Роуз замедлила шаг. Она отказывалась верить своим глазам: пожилая женщина и ее внучка снова были там. Они вновь отстраивали свою хижину! Какой по счету раз? Четвертый? Валентин снес все хижины, и семья Матенге переселилась за реку. Только эта знахарка и ее молодая преемница упрямо отказывались подчиниться его приказу: каждый раз, когда трактор сносил хижину, они возводили ее заново. Для Роуз это было загадкой.

Ей вспомнился последний визит этих двух женщин в лагерь. Впереди с гордо поднятой головой, увешанная бусами, медными украшениями и раковинами, шла старуха; следом двигалась молодая женщина с маленьким мальчиком на руках. Они кланялись, робко улыбались и говорили так тихо, что их едва было слышно. Мальчишка-слуга Грейс перевел: они никого не хотели обидеть, только предупредить бвана, что по какой-то неведомой причине их хижина продолжала рушиться и что они желают, чтобы их хижина стояла там, где она стоит, поскольку это было место, где они жили и где должны были продолжать жить, чтобы выполнять свой святой долг и служить предкам, которые обитали в этом фиговом дереве.

И это был их четвертый визит! Терпение и стойкость двух женщин кикую поразили Роуз. Все четыре раза они приходили с дарами в виде коз и бус, убеждали Валентина в том, что они никого ни в чем не обвиняют и не хотят проблем, а только желают напомнить духам ветра о том, что хижина стояла на священной земле и что ей никак нельзя было разрушаться.

Какими любопытными существами были для Роуз эти две женщины, очень похожие друг на друга, за исключением того, что бабушка была меньше и темнее, как и все пожилые женщины кикую. В них было море достоинства; даже мальчик, сидящий на бедре у матери, почтенно молчал, словно понимая важность ситуации.

Валентин напомнил им, что это его земля, поскольку он купил ее у вождя Матенге, и отослал их домой с мешками зерна и мешком драгоценного сахара.

И вот они снова трудились — старуха-знахарка и ее внучка, — возводя новую хижину, самостоятельно, спокойно и безмолвно. «Интересно, — подумала Роуз, — знают ли они о том, что Валентин назначил на завтра выкорчевку фигового дерева, чтобы построить на его месте поле для игры в поло?»

Чуть дальше, за палаточным лагерем, стоял символ незыблемого оптимизма Валентина — новенький пульпер — протирочная машина, только что привезенная из Вест-Индии. Несмотря на то что эта машина понадобится ему только через два или три года, когда созреет первый урожай кофе, она была уже готова и ждала того момента, когда сможет снять с первых плодов мягкую красную оболочку и отделить от нее кофейные зерна.

Пока миссис Пемброук укладывала Мону спать, Роуз решила пойти в импровизированную теплицу и собрать черенки, которые она привезла с собой из Англии.

Они не только смогли пережить дорогу из Суффолка прямо в сердце африканской засухи и смену климата, но и цвели сейчас буйным цветом. Она приказала садовнику водрузить их на тележку и отвезти к дому.

На месте перехода грязной разухабистой тропы в дорогу, ведущую к их имению, стояли большие величественные ворота с каменной аркой, на которой были выгравированы герб семьи Тривертон и название имения.

Леди Роуз улыбнулась, вспомнив выражение лица Валентина, когда тот увидел привезенный камень. Резчик по камню, представитель племени суахили, вложил в свое творение всю душу: буквы были одного размера, утолки украшены резными вензелечками. Это было настоящее произведение искусства — все согласились с этим, — и, несомненно, стоило больше, чем заплатил за него Валентин. Был только один маленький недостаток: название имения было написано неправильно.

«Белла Два» — велел высечь на камне Валентин в память о Белла Хилл, своем родовом имении в Англии. «Смотри только ничего не напутай: БЕЛЛА Д-В-А, то есть «второй дом». Понял?»

Мужчина заверил его, что он все превосходно понял, и в течение четырех месяцев старательно высекал на камне неправильное слово.

На лице Валентина было такое выражение… Все прыснули со смеху. Сэр Джеймс быстро сориентировался и попытался исправить положение, сказав:

— Очень умно, Валентин. Как ты догадался придумать такое?

На огромном камне была увековечена надпись: «БЕЛЛА-ДА». На языке суахили, как поспешно объяснил сэр Джеймс, это означало что-то вроде «целиком и полностью Белла».

Чтобы сделать путь к дому максимально эффектным, Валентин приказал посадить вдоль длинной подъездной дороги кустарники пуансеттии. Для их орошения использовались и без того ничтожные запасы драгоценной воды, и все ради того, чтобы обеспечить их цветение во время гала-торжества. Лепестки, словно языки пламени, рдели на каждой ветке и покрывали сухую бесплодную землю, словно пурпурный ковер. Именно по этой дороге и пойдут завтра гости, после того как их сначала разместят во временных палатках и хижинах, возведенных специально для них на ближайшем от дома поле. Там была построена целая деревня — небольшой чистый городок из времянок, который исчезнет сразу после того, как гости разъедутся по домам. Но на время торжеств там будут устраиваться вечеринки и охоты на лис, будет звучать смех и литься рекой шампанское. В протекторате всегда так делалось гости, чтобы попасть на какое-либо торжество, вынуждены были преодолевать огромные расстояния и поэтому приезжали вместе со своими слугами и животными.

Роуз боролась с искушением хоть одним глазком взглянуть на интерьер дома. Но Валентин, будучи великим конспиратором, зашторил все окна, чтобы ни одна живая душа не увидела, что там внутри. Он даже не позволил ей взглянуть на цвет краски, которую собирался использовать для покраски стен.

Снаружи дом был великолепным и непохожим на монументальные дома Англии.

Двухэтажный остроконечный дом, с окружающей большой верандой отличала тропическая роскошь, грациозность. Это был совершенно новый, инновационный стиль, созданный специально для Восточной Африки. Высокие, от пола до потолка, двери столовой, расположенной в задней части дома, выходили на многоуровневую, вымощенную плоскими каменными плитами террасу. Цветочные клумбы пестрели яркими свежими цветами; Роуз понимала, что такая красота во время засухи стоила Валентину целого состояния. Свои же розы она собиралась высадить перед домом.

В июне прошлого года в Найроби проводилась одна торжественная церемония, на которой леди Роуз торжественно презентовала городу несколько своих розовых кустов, среди которых установили табличку:

«РОЗА ФРАНЦУЗСКАЯ ОФФИЦИНАЛИС»

Считалось, что эти розы, привезенные из садов имения «Белла Хилл» в Суффолке, произошли от роз, посаженных там после войны Алой и Белой роз, когда Генри Тюдор в 1485 году даровал землю своему преданному солдату в награду за то, что тот сражался на стороне династии Ланкастеров. В честь своего короля новый граф Тривертон посадил в своем имении алые розы — символ династии Ланкастеров.

Леди Роуз, графиня Тривертон, привезла розовые кусты в Британскую Восточную Африку в феврале 1919 года.

Это был один из тех случаев, когда Роуз, подобно своим цветам, расцветала: устраивалась торжественная церемония, подавалась правильная еда, соблюдался необходимый протокол, собирались правильные люди. Тогда она раскрывалась, светилась и чувствовала себя живой, влюбленной и любимой.

Валентин пригласил на торжество в честь открытия их дома все сливки общества. Некоторые приедут издалека: из Уганды, Судана, побережья и даже Танганьики, которую британцы отвоевали у немцев. Здесь будут королевские офицеры в парадных мундирах, под руку с дамами; титулованные особы; богатые и влиятельные люди протектората; не очень богатые, но не менее интересные и гламурные: окруженный легендой белый охотник, исследовавшие Конго братья, известный писатель и две киноактрисы. Этот прием станет событием года, возможно, даже десятилетия, и Роуз, которая наконец-то нашла свое место в этой необычной стране, будет править всем этим балом.

Роуз заторопилась. «Дом! — думала она. — Наконец-то у меня есть настоящий дом! Больше не будет всех этих палаток, насекомых и ящериц. А будет настоящая кровать в настоящей спальне». И спальни с Валентином у них разные. Все прошедшие месяцы муж уважал ее желания; малоприятное занятие было совершенно позабыто. Он ни разу не приблизился к ее кровати и, скорее всего, больше никогда и не приблизится.

Она посадила первый розовый куст.

Трактор взял курс на фиговое дерево.

— Срубите это проклятое дерево, — сказал бвана, — и я смогу наконец-то избавиться от этих надоедливых особ.

Двое крепких африканцев уже подпилили многовековой ствол дерева, и сейчас все ждали, когда трактор повалит его и выкорчует пень. Бвана лорд хотел, чтобы с деревом было покончено к полудню. Вацунгу уже начали прибывать: кто в фургонах, кто в машинах, кто верхом, и Валентин желал, чтобы поле для поло было готово.

Дух реки был в ярости — вот почему молодая Вачера и ее бабушка вынуждены были теперь ходить за водой в такую даль, вставать до рассвета и идти в самое сердце незнакомого леса, к горным склонам, расположенным на расстоянии полета многих стрел, где еще бежали несколько тоненьких ручейков. Теперь женщины шли по земле диких животных. Две кикую были здесь гостьями, поэтому они, не желая обидеть духов животных или духов, обитавших в камнях и деревьях на этой далекой от дома земле, пели и оставляли по дороге подношения: кукурузную кашу и пиво.

Дух реки сердился из-за стены, построенной бвана поперек его горла: она не давала ему дышать, заставляла воду застаиваться, подниматься и образовывать пруд, которого никогда раньше не было на этом месте. Это делается во благо людей, чтобы помочь им выжить во время засухи, сказал бвана. В то время как другие кланы умирали от жажды, семья вождя Матенге имела воду. Но так было неправильно, сказала знахарка своей преемнице. Дети Мамби не должны обижать духов природы, чтобы удовлетворить свои эгоистичные желания и потребности. Над рекой надругались, и поэтому на землю кикую было ниспослано таху.

Женщины принесли с собой большие бутылки из тыкв-горлянок и спокойно сидели, ожидая, пока они наполнятся водой. Молодая Вачера опечалилась, подумав о своем муже.

После рождения дочери Гачику Матенге зачастил в миссию белого человека. Там он слушал рассказы про чудесного Бога по имени Иисус, который умер, а затем воскрес из мертвых, который пообещал такое же чудесное воскрешение всякому, кто будет поклоняться ему. В миссии Матенге околдовали. Он увидел вещь, которую белые люди называли велосипедом, и захотел иметь такую же. Он проехал в автомобиле и пал под его чарами. Ему показали монеты, и он узнал, насколько они ценнее, чем козы. Его научили произносить написанные на бумаге символы и сказали, что в этом умении заключена вся власть над миром. В деревне белого человека мировоззрение Матенге изменилось: он увидел могущество белого человека в его оружии, его сапогах, его жестянках с едой. И Матенге вернулся к своей семье за рекой совершенно другим человеком.

— Белый человек живет по лучшим законам, жена моя, — сказал Матенге молодой Вачере вечером, перед тем как покинуть ее навсегда. Он пришел в хижину в одежде белого человека, потому что святые отцы из миссии сказали ему, что нагота противна Богу Иисусу. — На земле новый век. Мир меняется. Нгай на своей горе мертв; теперь есть новый Бог. Неужели Дети Мамби должны исчезнуть с лица земли из-за того, что они отказались поклоняться новому Богу и следовать его учениям? Вспомни пословицу, которая гласит: «Красивая девушка всегда проходит мимо дома бедняка.

Неужели ты хочешь, чтобы другие племена этого мира прошли мимо двери дома какую?»

Вачера слушала мужа в тишине: она сдерживала слезы, чтобы не заплакать и тем самым не опозориться перед мужем. Маленький Кабиру, их сын, ползал рядом, не подозревая о том, что его отец уходит от его матери навсегда.

— Меня выбрали вождем, жена моя, и значит, мой долг заботиться о своем народе. Вспомни пословицу: «Стадо, ведомое хромым вожаком, никогда не достигнет зеленых сочных лугов». Я научусь читать, как это делает белый человек, и буду следовать заветам Бога Иисуса. Святые отцы из миссии показали мне изображение плохого бога, которого они называют Сатана: цвет его кожи такой же, как цвет кожи кикую. Они показали мне, что черный цвет есть зло, а я не хочу быть злом. Они помазали мне лоб и нарекли меня Соломоном, теперь это мое новое имя. Отныне я такой же, как и белый человек, я ему ровня. И мой сын, которого назвали Кабиру в честь его прадеда, пойдет в миссию, помоет лоб, получит новое имя и тоже станет равным белому человеку.

Матенге ушел, взяв с собой сына. Его не было шесть закатов, после чего он вернулся с ребенком и сказал:

— Теперь его зовут Дэвид, и он христианин. Белый человек будет относиться к нему как к брату. — Затем добавил: — Бог Иисус говорит, что я совершаю большой грех, имея больше одной жены. Ты огорчила меня, жена моя, тем, что отказалась подчиниться мне и переехать на другую сторону реки, как я приказал. Поэтому ты мне больше не жена. Отныне я буду жить как добропорядочный христианин, с Гачику и Нджери, моей дочерью, которую Иисус воскресил из мертвых. И когда придет мое время умирать, я воскресну, как обещает Иисус.

Когда он ушел, Вачера прижала сына к груди и зарыдала, оплакивая Матенге, словно тот умер. Для женщины кикую быть изгнанной мужем — самое страшное из несчастий, которые только могли обрушиться на ее голову. Следом за этим ее изгоняли из клана, и она теряла всю свою семью. Вачера оплакивала не только потерю любимого мужчины, но и пустоту своего чрева, на что была обречена все последующие годы. Она стиснула Кабиру и плакала, поливая его слезами, словно хотела смыть с него крещение белого человека, но потом, поскольку это было желанием человека, которого она отчаянно любила, назвала своего сына Дэвидом. Когда ее хижину снесли в пятый раз, она не стала ее восстанавливать, а пошла жить в хижину своей бабушки, где все трое жили в любви и согласии.

Бутылки были наполнены; пришло время возвращаться назад. Поскольку молодая Вачера несла еще и Дэвида, у старухи Вачеры было больше бутылок, и поэтому ее ноша была тяжелее. Согнувшись, почти уткнувшись лицами в землю, они молча брели через незнакомый лес к своей хижине возле резервуара Валентина.

Вечерний воздух был наполнен запахом дыма: мужчины жгли то, что осталось от гигантского фигового дерева; тишину реки оглашали скрежет пил и рев мотора трактора.

Вачера и ее бабушка вышли из леса как раз вовремя, чтобы увидеть, как древние корни, будто шишковатые старческие пальцы протестующей руки, вылезли из земли и взметнулись вверх, разбрасывая комки грязи. Обе женщины замерли на месте и уставились на происходящее. Бригада из десяти мужчин оттаскивала в сторону огромный пень и засыпала землей образовавшуюся яму. О массивном стволе и огромных ветках священного дерева напоминали лишь связки свеженарубленных дров.

Старуха Вачера медленно сняла бутылки со спины.

— Дочь моя, — сказала она, — отведи меня в лес. Пришло время мне умереть.

Молодая Вачера уставилась на нее во все глаза.

— Ты заболела, бабушка?

Знахарка говорила спокойно, однако в ее голосе слышались нотки усталости, чего молодая Вачера никогда раньше не замечала в голосе своей бабушки.

— Дом наших предков разрушен. Священная земля осквернена. Теперь здесь лежит великое таху. Время, отпущенное мне для жизни на этом свете, подошло к концу. Отведи меня в лес, внучка.

Ее протянутая вперед рука была твердой. Вачера поставила бутылки на землю, пересадила Дэвида на другое бедро и взяла руку бабушки. Они повернулись спинами к одетым в одежды белого человека мужчинам кикую, которые рубили священное дерево, и пошли назад в лес.

Они брели молча; только маленький Дэвид, которому было всего год и два месяца и который не осознавал обрушившейся на них катастрофы, гукал и ворковал. Несмотря на то что молодая Вачера отказывалась принять это, она знала, что ее бабушка на самом деле вот-вот умрет.

Они достигли безлюдного места. Бабушка села на грязную землю, усыпанную ветками и сухими листьями. Впервые за всю жизнь ее движения были похожи на движения старой женщины. Молодая Вачера изумилась тому, как быстро постарела ее бабушка. Уставшие суставы скрипели; руки и ноги не гнулись, а ведь менее часа назад, неся бутылки, знахарка была почти такой же проворной и бодрой, как и ее внучка, которая была на пятьдесят лет моложе ее.

Старуха Вачера сидела на земле, вытянув перед собой ноги.

— Скоро меня заберет к себе бог света, — тихо произнесла она. — И я буду жить с нашими первыми родителями, Кикую и Мамби.

Посадив Дэвида на землю, молодая Вачера сидела напротив своей бабушки и ждала. Случилось что-то ужасное, что молодая женщина представляла крайне смутно, что было выше ее понимания, но что однажды — она верила в это — она обязательно поймет.

— На землю кикую пришла печаль, — наконец произнесла старшая Вачера, ее дыхание становилось все тяжелее и тяжелее. — Пришло время перемен. Теперь я знаю, что родилась, чтобы увидеть закат кикую. Дети Мамби отвернутся от Нгайя, от своих предков, от законов племени. Они будут жить по законам белого человека, желая стать ему ровней. Древние традиции умрут и позабудутся. Матенге никогда не вернется к тебе, дочь моя. Белый человек приворожил его. Но мужчина, который когда-то владел тобой, не будет счастлив в своей новой жизни. Как гласит старая пословица, нож, однажды заточенный, режет и своего обладателя. Но его нельзя винить в этом, так как есть и другая пословица: «Сердце человека питается тем, что ему нравится».

Она замолчала. Солнечный свет начал медленно выползать из леса, оставляя позади длинные тени, похожие на змей, которые тянулись к женщинам кикую.

— Ты знаешь, дочь моя, что мы живем в своих потомках. Мужчина должен иметь много жен и много детей, чтобы наши предки могли жить вечно. Однако белый человек учит нас, что это неправильно. Мужчины кикую уже начали бросать своих жен. Скоро будет мало детей, и они не смогут принять все души умерших прародителей, поэтому духи наших предков будут бродить по земле неприкаянными. Скоро не останется ни одного фигового дерева, никого, кто будет общаться с нашими первыми матерями и отцами. Они канут в никуда.

Дрожащими руками знахарка сняла с запястья браслет — он был сплетен из ресниц слона и поэтому заключал в себе великую магическую силу — и протянула его внучке. Когда она заговорила вновь, ее голос стал еще тоньше, дыхание — еще более прерывистым и тяжелым. Казалось, что жизнь вытекает из ее старых косточек, точно так же, как вытекала она из корней умирающего фигового дерева.

— Сейчас ты съешь клятву, внучка. А потом оставишь меня.

С каждой минутой лес становился все более темным и зловещим. Из-за множества таящихся опасностей и злых духов кикую никогда не отходили ночью далеко от дома. Но молодая женщина хотела остаться со своей бабушкой до конца, покуда смерть не заберет ее.

— Я не позволю им забрать тебя, пока ты жива, — решительно сказала она, имея в виду гиен, которые уже начали приближаться к женщинам.

Старуха Вачера покачала головой.

— Я не боюсь того, что они будут поедать мою плоть, пока я еще жива. Гиен нужно уважать и почитать, дочь моя. Я не закричу и не заплачу. Ты должна уйти, но прежде ты съешь клятву.

Вачера была в ужасе. Этот обряд был самой могущественной формой магии кикую; он привязывал душу человека к данному им слову. Нарушить такую клятву означало немедленную и ужасную смерть.

— Поклянись мне, внучка, землей, которая есть наша Великая Мать, что ты будешь защищать старые традиции и хранить их для будущих времен. — Старая женщина взяла в руку немного земли. Выводя над землей магические знаки, она закрыла глаза и сказала: — Когда-нибудь Дети Мамби отвернутся от белого человека и изгонят его с земли кикую. Когда это произойдет, они захотят вернуть традиции своих отцов. Но кто научит их?

— Я научу, — прошептала молодая Вачера.

Знахарка пересыпала землю в руки внучки.

— Поклянись землей, нашей Великой Матерью, что ты сохранишь законы и обычаи племени кикую и всегда будешь общаться с нашими предками.

Вачера поднесла руки ко рту и взяла немного земли. Проглотив ее, она сказала:

— Клянусь.

— Поклянись также, Вачера, что ты станешь для наших людей хорошей знахаркой и будешь продолжать магические ритуалы наших матерей.

И снова Вачера проглотила землю и поклялась.

— И пообещай мне, дочь моя… — У старой женщины перехватило дыхание: было видно, что она сражалась за каждый вздох. Казалось, ее тело уменьшалось и сморщивалось прямо на глазах. — Пообещай мне, что отомстишь тому белому человеку на холме.

Вачера пообещала отомстить мцунгу и проглотила клятву, глядя, как умирает ее бабушка.

12

Она шла по ночному лесу без страха, так как знала, что дух ее бабушки идет рядом с ней. Вачера ступала решительным шагом, не замечая вокруг себя теней, не слыша криков гиен, раздирающих человеческую плоть. Она протискивалась между деревьями, прижимая сына к своему крепкому молодому телу. Решительность и храбрость увеличивались в ней с каждым шагом, словно сила бабушки наполняла ее и растекалась по венам. С каждым оставленным позади деревом робость и мягкость Вачеры исчезали; с каждой треснувшей под ее ногами веточкой и отброшенным камнем ее страхи и неуверенность, свойственные молодым людям, покидали ее. Вачера взрослела с каждым шагом и духом, и телом. Она помнила все слова, произнесенные старшей Вачерой, и будет помнить их до конца своих дней.

Наконец она вышла на поляну, где когда-то росло священное фиговое дерево, а сейчас стояла лишь одинокая залитая лунным светом хижина. Крепко прижимая к себе ребенка, первое и последнее в свой жизни дитя, молодая Вачера, теперь знахарка клана, посмотрела на стоявший на холме большой каменный дом.

— Прямо коронация какая-то!

Это сказал его превосходительство губернатор, который в силу своего высокого положения в протекторате стоял прямо возле лестницы в дом. Возбуждение, витавшее в ночном воздухе, казалось, можно было потрогать. Вдоль изогнутой подъездной дороги вплоть до разухабистой грязной тропы, куда все еще продолжали прибывать припозднившиеся гости, горели факелы. Собравшиеся у дома гости оживленно перешептывались, взбудораженные зрелищем, которое устроил для них лорд Тривертон. В лунном свете сверкали бокалы с вином; в высоких стаканах искрился джин. Публика с нетерпением ждала приезда графа и графини: им хотелось поскорее увидеть убранство нового дома и начать пировать.

— Говорят, он весь залит светом лампочек. Тривертон установил что-то вроде генератора. Первое электричество в протекторате.

— Я слышал, завтра будет игра в поло, — сказал кто-то в толпе. Это был Харди Акрес, управляющий крупнейшего в Найроби банка, у которого в должниках ходили практически все поселенцы.

— Если погода позволит, — добавил мужчина, стоящий рядом с ним.

Все взоры обратились к ночному небу, на котором сверкали звезды и луна. Несмотря на это, некоторым гостям все же показалось, что воздух необычно влажен. Не было ли это предвестником бриза? Все, что требовалось для счастья жителям протектората, это хороший ветер, который бы сдвинул тучи с вершины горы Кения и принес долгожданный дождь.

— А вот и они! — раздался голос.

Валентин Тривертон понимал, что в Британской Восточной Африке хороший вкус можно было с легкостью заменить зрелищностью, что он с успехом и делал: это было одной из прелестей жизни в протекторате. Как и другие, Тривертон оказался во власти экваториального солнца: стиль превратился в показуху, торжественность — в пародию. Но все это принимали и любили. Поэтому, когда на подъездной дороге появились фургон, запряженный украшенными кисточками и бубенчиками пони, карета, убранная лентами и цветами, африканец-возничий, одетый в ливрею с гербом семьи Тривертонов и зеленый бархатный цилиндр, гости зааплодировали. Жителям Восточной Африки нравились хорошие шоу.

Все понимали, что критерии и правила здесь совершенно иные и зачастую для каждого места свои. Выходные дни, проводимые за охотой, выпивкой и стрельбой по мишеням, помогали забыть о том, что на полях гибнут посевы, что от голода и болезней умирают африканцы, что многим маячит перспектива собирать чемоданы и отправляться назад, в Англию.

«Боже, благослови лорда Тривертона», — думал каждый из собравшихся. Как и всегда, Валентин оказался на высоте положения и оправдывал ожидания своих гостей. За это они его и обожали.

Леди Роуз, вышедшая из кареты, выглядела просто потрясающе. В руках она держала букет белых лилий. Где Тривертону удалось раздобыть их в такую засуху? А волосы графини! Все женщины уже мысленно поклялись себе обрезать волосы и сделать завивку — прическу, которая вызвала большой переполох и скандал в Европе, но которая, с легкой руки леди Роуз, вдруг стала очень приличной. Поднимаясь по лестнице, она улыбалась и кивала гостям, ее волосы сияли в свете факелов, как отполированная платина. Валентин, гордый и величественный, шел рядом с ней; он, несомненно, был самым привлекательным мужчиной в округе. Следом за ними шла доктор Грейс Тривертон, одетая более консервативно, нежели ее невестка; рядом с ней — миссис Пемброук с десятимесячной Моной на руках. Замыкали процессию сэр Джеймс и леди Дональд — лучшие друзья и самые почетные гости семьи Тривертонов.

Двое улыбающихся слуг открыли двери, и Валентин впервые ввел жену в ее новый дом.

Это была сказка! На каждом шагу Роуз поджидали маленькие сюрпризы, приготовленные мужем: в старинном комоде на высоких ножках красовался ее споудский фарфор, который почти год пролежал в ящике, в гостиной стояли красивые дедушкины часы, на стене в столовой висел портрет ее родителей, присланный втайне от нее. Но самый лучший, самый большой сюрприз ждал ее впереди: посреди гостиной, украшенная разноцветными свечами, мишурой и расписными игрушками, стояла рождественская елка. Под ней лежали сугробы искусственного снега.

Роуз была вне себя от счастья. Она повернулась к мужу и со словами «Валентин, дорогой», бросилась к нему в объятия. Они поцеловались, что вызвало бурю восторженных возгласов и аплодисментов со стороны всех гостей, за исключением слуг-кикую, которые, будучи членами племени, не знавшего, что такое «целоваться», никак не могли понять, зачем мемсаааб и бвана прижались друг к другу ртами.

Миранда Вест, приехавшая из Найроби накануне дня торжества и начавшая хлопотать на кухне еще до наступления рассвета, следила за правильной сервировкой и подачей ее шедевров. Так как не представлялось возможным усадить две сотни гостей за один стол, банкет принял форму фуршета. Еду разносили африканцы, одетые в красные, расшитые золотом жилеты, белые длинные канзу и белые перчатки. Жареные картофельные лепешки, приготовленные Мирандой, подавались к жареной газели, радужной форели, пойманной в скудеющем резервуаре Валентина, к запеченной в меду куропатке и ветчине; ячменные лепешки ели со сливочным маслом и джемом; консервированный лосось намазывался на ломтики домашнего хлеба; даже пунш был домашнего приготовления; из хрустальных чаш с ковшиками в подходящие стаканы разливались крюшоны из известных красных вин. Еда вызвала восторженные возгласы и приступы меланхолии у истосковавшейся по дому толпе: каждый отведал кусочек старой, доброй Англии и вспомнил о том, что ему пришлось оставить ради этой новой неопределенной жизни. Здесь были даже музыканты со скрипками и аккордеоном, которые играли рождественские песни. Дом, одиноко стоявший на вершине холма, сверкал в ночи, словно королевство, оживающее раз в сто лет. Вокруг него на расстоянии многих миль трясущиеся от страха перед мраком африканцы, сидя в своих темных, продымленных хижинах, прижимая к себе детей и коз, слушали смех и музыку вацунгу. Где-то недалеко, на склоне горы, протрубил слон, словно хотел напомнить путешественникам о том, где они находились.

Гости разбрелись по лужайкам, а некоторые даже тайком взобрались наверх, чтобы взглянуть на спальни. Валентин ни на секунду не оставлял Роуз. Они казались очаровательной парой, от которой исходил невероятный магнетизм и благодать. Успехи лорда Тривертона стали в протекторате настоящей легендой; в то время как посевы других поселенцев гибли от недостатка воды, его деревца оставались сильными и зелеными. Ему даже каким-то удивительным способом удалось наладить контакт с африканцами, которые относились к нему с явным уважением и никогда не отлынивали от работы. Люди толпились вокруг графа и его красавицы-жены в надежде «заразиться» от них хоть капелькой удачи и счастья.

Грейс вышла на террасу, встала возле подстриженных кустов и взглянула вниз, на реку.

— Я думаю, твой брат превзошел сам себя, — сказал подошедший к ней сэр Джеймс. — Эта ночь будет темой для разговоров не один год.

Она рассмеялась и отпила шампанское.

— Как, черт возьми, Валентин смог позволить себе все это? — спросил Джеймс.

Грейс не ответила. Она знала, что ее брат тратил на строительство почти весь доход, получаемый с «Белла Хилл», и очень надеялась на то, что здравый смысл подскажет ему, когда следует остановиться. Имение в Суффолке не было бездонным денежным колодцем.

Мимо них прошли трое мужчин в белых смокингах, которые яркими пятнами выделялись в тусклом лунном свете.

— Когда я на сафари, — говорил один из них, — я предпочитаю спать под открытым небом. Небо служит хорошей крышей, если, конечно, эта крыша не течет!

Джеймс поднял свой бокал с бренди и улыбнулся Грейс. Она завороженно смотрела на его улыбку, на морщинки вокруг его глаз.

Один из трио, скрывшегося за живым забором, слегка глотая слова, произнес: «Я слышал, возле озера Рудольф видели слона с чудовищно огромными бивнями», после чего разговор, который становился все тише, стал вращаться вокруг охоты на слонов.

Джеймс о чем-то задумался.

— Что-то случилось? — спросила Грейс.

— Я просто вспомнил… — Он поставил бокал на краешек мраморной купальни для птиц. — Мой отец охотился за слоновой костью. Когда я подрос, он стал брать меня с собой на сафари. Я помню, что мне как раз исполнилось шестнадцать, когда мы отправились на озеро Рудольф.

Джеймс говорил, не глядя на нее; его голос казался каким-то далеким. — Это было в 1904 году. Мы шли по следу старого буйвола, которого мой отец ранил первым выстрелом. Я остался в лагере, а он пошел за ним и наткнулся на этого монстра.

Слон кинулся на моего отца, но тот даже не успел выстрелить, у него заело ружье. Он повернулся и бросился бежать, гигантская тварь ринулась за ним. По словам оруженосца, который прибежал за мной, когда слон начал настигать отца, тот резко метнулся в сторону. Слон повернул, пошел назад и попытался достать его своими бивнями. Когда я прибежал туда, то увидел, что зверь топчет его ногами. Я всадил в слона несколько пуль и повалил его, но отец был уже мертв. Этот путь домой стал для меня самым долгим. Всю дорогу я не находил себе места от волнения, думая о том, что мне придется принести эту страшную весть матери. Но, приехав в Момбасу, я узнал, что она умерла от гемоглобинурийной лихорадки. — Он посмотрел на Грейс. — Тогда-то я и отправился в Англию, чтобы жить с родственниками. Когда я вернулся в Британскую Восточную Африку, мне было двадцать два года и я был уже женат. Я купил землю в районе Килима Симба, завез айрширских коров и скрестил их с местными боранскими быками. С тех пор я не испытываю ни малейшей тяги к охоте. — Он изучающим взглядом посмотрел на нее, а затем спросил: — Ты действительно счастлива здесь, Грейс?

— Да.

— Я рад. Люди, которые не любят Восточную Африку, не имеют права жить здесь. Это единственный мир, который я знаю. Я родился здесь и умру здесь. Те другие, — он махнул рукой в сторону шумного дома, — они преступники. Те, кто не любит эту землю, должны покинуть ее и возвратиться домой.

— Это место теперь мой дом, — тихо произнесла Грейс.

Джеймс улыбнулся и тихим голосом процитировал:

Здесь, на большой и солнечной земле,

Где справедливость и любовь — законы,

Я руку протяну тебе,

И вместе мы преодолеем все препоны.

Он замолчал. Было видно, что он хотел сказать что-то еще, как вдруг за их спинами раздался голос.

— Вот вы где!

Они повернулись и увидели стоящую в дверях Люсиль.

И снова, как уже было не раз за прошедшие десять месяцев, Грейс показалось, что она увидела на лице жены Джеймса выражение недовольства, даже боли. Но каждый раз, как и сейчас, это выражение моментально сменялось широкой улыбкой.

— Боюсь, там стало слишком шумно, — сказала она. — Кто-то даже танцует шотландскую удалую!

Джеймс рассмеялся.

— Представляете, как эти гуляки будут завтра утром вставать, чтобы поиграть в поло?!

— Уж мой брат постарается, чтобы они встали! Он целый месяц тренировал своих пони. Так что мы увидим захватывающую игру. На кого поставишь, Джеймс?

— Боюсь, — опередила его ответ Люсиль, — мы не увидим игру. Мы уезжаем рано утром.

— Уезжаете?

— Люсиль хочет поехать в методистскую миссию в Каратине на рождественское богослужение.

— Но завтра приедет отец Марио из католической миссии! Мы устроим прекрасную мессу на лужайке перед домом.

Люсиль натянуто улыбнулась.

— Я не хочу присутствовать на римской службе. Я приезжаю в Каратину только четыре раза в год, и это очень плохо. Знаешь, Грейс, было бы мудро с твоей стороны написать в миссионерское общество и попросить их прислать священника, а не сестер милосердия, о которых ты постоянно их просишь.

— Но мне нужны эти сестры, Люсиль. Очень. Как я ни старалась, я не могу заставить кикую прикасаться к больным.

— Ты подходишь к проблеме не с той стороны. Священник выкорчует из этих дикарей нелепые предрассудки и превратит их в христиан. Вот тогда-то ты и получишь столько помощников, сколько пожелаешь.

Грейс с изумлением уставилась на нее.

— Послушайте! Они играют «Тихую ночь», — сказал Джеймс.

Постепенно смех и гул голосов стих, и ночь наполнилась звуками скрипки. Вскоре весь дом и его окрестности погрузились в тишину, и только рождественский гимн, звучащий вдали от дома, летел к холодным экваториальным звездам. Несколько свинцовых туч, словно поддавшись искушению узнать, что там происходит, отделились от горы Кения и поплыли по небу.

Грейс стояла между Джеймсом и Люсиль. Они смотрели на залитые ярким светом окна дома, на большую разношерстную толпу, которую объединяла сейчас одна-единственная милая их сердцам песня. Голоса один за другим присоединялись к поющим. Некоторые даже пытались следовать мелодии. Слуги-африканцы с непроницаемыми лицами взирали на вацунгу, которые несколько минут назад кричали и буянили, а сейчас стояли смиренно, с глазами, полными печали и ностальгии.

Миранда Вест вышла из кухни и окинула взглядом гостиную. Она увидела лорда Тривертона, стоящего возле елки и поющего рождественскую песню. Его зычный баритон явственно выделялся из хора голосов. Миранда думала о новом 1920 годе, и о том, что он сулил ей. Был только один способ сделать графа своим — дать ему то, чего он хотел больше всего на свете: сына.

Валентин волею судеб размышлял о том же, только в несколько ином контексте. Держа во время пения руку Роуз в своей руке, он думал о том, что доктор Гаэр нашел неверное решение его проблемы, посоветовав ему подсыпать в шоколад Роуз снотворное. Порошок, который он добавлял в ежевечерний шоколад, погружал Роуз в глубокий сон, а он не хотел, чтобы она спала. Он желал, чтобы она отвечала на его ласки, занималась с ним любовью. Жизнь в палатках — вот что мешало, на его взгляд, их полноценной супружеской жизни. К тому же Роуз была такой скромной и застенчивой… Но сегодняшняя ночь все поставит на свои места: сегодня они впервые будут спать в своей спальне, под балдахином фамильной кровати семьи Тривертон, и начнут нормальную супружескую жизнь.

Люсиль, стоявшая на террасе рядом с мужем и поеживавшаяся от прохладного ночного воздуха, изо всех сил старалась изгнать веселым пением таящиеся в ее душе горечь и гнев. Леди Дональд, жившая уже десять лет в протекторате, преданная жена фермера, заботливая мать, скрывала в своем сердце страшную тайну: она ненавидела Британскую Восточную Африку и проклинала тот день, когда покинула Англию.

— Мемсааб! — из-за живой изгороди до Грейс донесся взволнованный шепот: — Мемсааб!

Грейс повернулась и увидела Марио; его глаза были круглыми от страха.

— Пойдемте быстрее, мемсааб! Случилось очень плохое!

— Где? Что случилось?

— С вождем Матенге. Пойдемте же!

Грейс и Джеймс обменялись взглядами.

— Оставайся здесь, дорогая. А я пойду с Грейс, — сказал он Люсиль.

Они пошли за Марио: сначала вниз по вьющейся серпантином тропе, затем по краю леса, потом вдоль берега реки. Он вел их к дому Грейс.

— Что случилось, Марио? — спросила Грейс, когда они повернули за угол дома. — Где вождь Матенге?

— Он на заднем дворе, мемсааб.

Войдя через ворота и очутившись на территории маленького огородика, Грейс и Джеймс встали как вкопанные. Во мраке ночи они увидели распластанное на земле, среди бобов и кукурузы, тело.

— Принеси факел, Марио, — велела Грейс, подбегая к Матенге.

Молодой вождь лежал на спине; казалось, он просто спал. Грейс опустилась рядом с ним на колени и попыталась нащупать его пульс. Безрезультатно. Кожа была холодной. Джеймс, опустившийся на колени с другой стороны от лежащего мужчины, вопросительно посмотрел на Грейс.

— В чем дело? Что с ним произошло?

— Я не знаю…

Ее взгляд скользил по телу Матенге. Она не видела ни ран, ни крови. Было слишком темно, чтобы разглядеть хоть что-нибудь. Черные тучи скрыли луну.

Когда Марио принес факел и Грейс поднесла его к лицу Матенге, ее рука застыла на полпути.

— Боже мой, — вырвалось у сэра Джеймса.

Марио вскрикнул и отпрыгнул назад.

Грейс смотрела на красивого спящего человека, пол-лица которого было скрыто эфирным конусом. Она осветила факелом все тело и увидела в правой руке Матенге пустую бутылку из-под эфира.

— Боже мой, — снова пробормотал Джеймс. — Как это произошло? Кто это сделал?

Грейс взглянула на уснувшего вечным сном Матенге и почувствовала, как похолодело и одеревенело ее тело. Следов насилия не было видно: одежда в целости и сохранности; волосы, все еще уложенные на манер воинов племени масаи, аккуратными косичками лежали на лбу. Он выглядел так, будто пришел в сад и прилег ненадолго вздремнуть.

— Я не думаю, что это сделал кто-то, — медленно произнесла Грейс. — Он сам это сделал.

— Это невозможно. Кикую не кончают жизнь самоубийством.

Он посмотрела на Джеймса влажными от слез глазами.

— Он и не планировал кончать жизнь самоубийством. Он не собирался умирать. Он думал, что он воскреснет, как Марио…

— Боже милосердный, — пробормотал сраженный этим открытием Джеймс, — он хотел познать секрет силы белого человека!

— Сегодня Рождество, — всхлипывая, произнесла Грейс, — рождение нового бога. Он верил, что… — Она разрыдалась.

Джеймс подошел к Грейс, поднял ее с колен и прижал к себе. Пока она плакала на его плече, еще несколько туч отсоединились от горы Кения и, поглотив звезды, затянули собой небо. Ночь стала еще темнее.

— Это моя вина! Это я виновата!

Джеймс прижал ее к себе еще крепче.

— Это не твоя вина, Грейс! Ты не в ответе за поступки невежественных африканцев.

Она поплакала еще какое-то время, затем отстранилась от Джеймса и вытерла залитые слезами щеки. Возле ее ног лежало тело красивого, гордого вождя, чье копье отнял белый человек. Дрожа в объятиях Джеймса, Грейс посмотрела на темную фигуру и поняла, что произошло нечто более ужасное, чем гибель человека. Нелепая смерть унесла жизнь последнего истинного африканского воина. И что-то еще…

— Это повлечет за собой много проблем, как ты считаешь? — спросила она Джеймса, когда они шли назад к дому Валентина.

Джеймс считал, что нет. В гибели вождя никто, кроме него самого, повинен не был, поэтому не было причины мстить и развязывать войну против другого клана. Матенге тихо похоронят, и на его место назначат нового вождя.

Когда они зашли в дом, Харди Акрес, розовощекий плотненький банкир, одетый в костюм Санта Клауса, раздавал подарки из огромного мешка. Грейс просочилась сквозь толпу и подошла к брату, который, словно король, горделиво восседал, взирая на распределение своих даров. Каждый подарок был завернут в красивую бумагу и снабжен именной карточкой: для леди — духи, кружевные платки или серебряные расчески; для джентльменов — охотничьи ножи, шелковые галстуки или бумажники из крокодиловой кожи.

Грейс подошла к нему сзади и начала шептать на ухо.

— Не сейчас, старушка! — весело сказал он.

— Ты не слушал меня. Я сказала, что произошел несчастный случай.

— Ты врач, ты и разбирайся с этим.

Несколько забавных подарков, гуляющих по толпе, то тут, то там вызывали взрывы хохота. Затем грохот, слишком громкий для смеха, заставил всех замолчать и посмотреть наверх. Прогремел раскат грома.

— Вы же не думаете, что… — начал Харди Акрес.

— Валентин, — сказала Грейс, воспользовавшись временным молчанием толпы, — ты должен пойти со мной. Вождь Матенге…

— Куда подевался этот парень? Я же пригласил его на торжество.

— Боже милосердный, — произнес сэр Джеймс. — А его жену ты тоже пригласил?

Грейс, как и все находящиеся в комнате гости, повернула голову к входной двери. В комнате повисла гробовая тишина: две сотни пар глаз в шоке смотрели на новую «гостью».

Под хрустальным канделябром прихожей, словно статуя, стояла Вачера. Казалось, будто она просто материализовалась из воздуха. Она взирала на море белых лиц, на экзотическую фигуру из красного дерева, служащую вешалкой для шляп, на латунную подставку для зонтов. Вачера была одета для особого случая.

Кожаное платье и фартук покрывали ее сильное стройное тело. Бусы, нитка за ниткой, лежали на ее груди и плечах и поднимались по шее вплоть до самого подбородка. В ушах, которые были проколоты от мочки до верхней части, висело множество крупных колец из бус. Руки до локтей и ноги до колен были унизаны бусами, медными кольцами и кожаными браслетами с нашитыми на них раковинами каури. Нитки бус крест-накрест пересекали лоб; медные обручи обрамляли черный бритый череп; в центре лба до переносицы свешивался унизанный тремя бусинками тонкий кожаный шнурок. Ее большие миндалевидные глаза смотрели на остолбеневшую толпу.

Оправившись от первоначального шока, Валентин резко поднялся:

— Какого черта она здесь делает?

Вачера сделала шаг вперед, и толпа расступилась.

В эту минуту Грейс увидела маленького мальчика, Дэвида, сына Матенге, полностью обнаженного, если не считать нитки бус, вцепившегося в руку матери.

Валентин жестом приказал слугам вывести непрошеную гостью, но те даже не шелохнулись. Несмотря на христианские имена и беглый английский, несмотря на перчатки белого человека, которые они носили, слуги были и оставались кикую, которые до смерти боялись знахарку клана.

— Чего ты хочешь? — наконец произнес Валентин.

Вачера направилась к нему. Когда до Валентина осталось всего несколько футов, она остановилась и впилась в него взглядом.

Некоторое время они пристально смотрели друг на друга, затем лорд Тривертон медленно сел.

«Несомненно, — думал он, — это уже не та робкая и неуверенная в себе девушка, которая приходила к нему в лагерь, униженно кланялась и предлагала дары». Валентин прищурился и окинул взглядом комнату. Где же ее бабка?

Вачера заговорила, и теперь это было не робкое бормотание, а речь гордого и уверенного в себе человека. Вачера произнесла слова на языке кикую: из присутствующих ее понимали только несколько человек, поэтому Джеймс взял на себя роль переводчика.

— Ты осквернил священную землю, — сказала знахарка. — Ты уничтожил дом наших предков. Ты совершил злодеяние против бога света. И за это ты будешь наказан.

— Что, черт возьми, она несет? — в недоумении спросил Валентин.

Вачера продолжала:

— Я призываю духов ветра. — Она сняла с пояса божественную бутыль, в которой лежали священные магические амулеты, собранные безымянной прародительницей много веков назад, и с шумом потрясла ее. — Предки наложили таху на это греховное место! — Она повернулась, потрясла бутылкой в направлении всех углов комнаты и произнесла: — Злые духи живут там. И там. И там. — Она подняла бутыль над головой. — И под крышей. До тех пор, пока эта земля не вернется к Детям Мамби, ты будешь знать лишь болезни, бедность и горе. До тех пор, пока эта земля не вернется к Детям Мамби, хамелеон будет приходить в этот нечистый дом.

— Хамелеон! — воскликнул Валентин, в нетерпении ерзая на стуле. Если слуги сейчас же не уберут эту женщину, то, Бог свидетель, он сделает это сам.

Джеймс пояснил:

— Для кикую хамелеон является символом самого большого несчастья. Приглашая хамелеона в твой дом, она желает тебе…

— До тех пор, пока эта земля не вернется к Детям Мамби, — произнесла она зловещим голосом, — твои дети будут пить росу.

— А что, черт возьми, эта чушь означает?

— Это пословица кикую. Выпить росу означает сгинуть.

— Все, — сказал Валентин, вставая. — С меня довольно. Убирайся из моего дома.

— Таху! — закричала Вачера. — До тех пор, пока эта земля не вернется Детям Мамби, на тебе и твоих потомках будет лежать проклятье!

— Я сказал, убирайся! — Он огляделся. — Куда, черт возьми, делся Матенге? Я думал, эти люди держат своих женщин в узде! Вы, там! — Он обратился к двум насмерть перепуганным африканцам. — Покажите этой женщине, где здесь выход.

Но мужчины не тронулись с места: они были скованы страхом. Завтра утром они планировали быть как можно дальше от этого дома, на котором лежало таху.

— Очень хорошо! — взревел Валентин. Он решительным шагом направился к Вачере и протянул руку, чтобы схватить ее за плечо. В этот самый момент дом содрогнулся от сильнейшего раската грома. Через несколько минут по крыше застучали капельки дождя.

— Эй! — воскликнул один из гостей. — Дождь пошел!

Толпа ринулась к окнам и дверям, а затем высыпала на улицу, прямо под ливень. Люди подставляли лица и руки под долгожданную влагу, обнимали друг друга и вопили от восторга.

Дождь барабанил по крыше и стучал по окнам, наполняя влагой обезвоженную долину.

— Ну и ну! — триумфально воскликнул Валентин. Он стоял с Вачерой лицом к лицу, ноги на ширине плеч, руки на поясе. — Если это и есть твое проклятье, то я не имею ничего против! — Он запрокинул голову и рассмеялся. Затем резко развернулся, взял за руку Роуз и повел ее на веранду к веселящейся под дождем толпе.

Только сэр Джеймс и Грейс остались в доме, а также малышка Мона в своем высоком стульчике. Вачера одарила всех троих долгим взглядом, затем повернулась и пошла прочь, крепко держа за руку Дэвида.

— Подожди! — остановила ее Грейс. — Мне нужно тебе что-то сказать. Это касается Матенге.

Вачера остановилась и смерила Грейс уничижающим взглядом.

— Мой муж умер, — произнесла она на языке кикую, и, хотя она не добавила: «И ты убила его», это можно было прочесть в ее глазах.

Завтрашнюю игру в поло и охоту на лис придется отменить: поле, на котором стояли гостевые палатки, превратится к утру в грязевое болото по колено глубиной; для тех, кто жил далеко от плантации Валентина, поездка домой будет практически невозможной и чертовски неприятной. Но никто не выражал неудовольствия. Наконец-то начался столь долгожданный дождь: он лил так рьяно, так беспрерывно и так беспросветно, что ни у кого ни осталось ни малейшего сомнения в том, что урожай и капиталовложения будут спасены.

Грейс вернулась домой и обнаружила, что тело Матенге утащили дикие звери. «Что ж, — с грустью подумала она, — он и сам, скорее всего, предпочел бы такой исход».

Она спала в кровати вместе с прижавшейся к ее шее Шебой, большой, храпящей самкой гепарда. Сэр Джеймс и Люсиль комфортно разместились в одной из гостевых комнат большого дома, впрочем, как и губернатор, а также лорд и леди Деламер. Остальные две сотни гостей вынуждены были ночевать в блаженном неудобстве протекающих палаток и сырых хижин. Только один человек остался недоволен таким исходом вечера: леди Роуз, сидящая за туалетным столиком и расчесывающая свои недавно обрезанные волосы, была очень озадачена.

После безумного веселья под дождем они с Валентином пожелали гостям спокойной ночи и удалились на второй этаж, где их ждала горячая ванна. Она была приятно удивлена, увидев, с каким вкусом и толком Валентин обставил и украсил верхний этаж дома: ванны с кранами для холодной и горячей воды, водопровод, керамическая сантехника, турецкие ковры на кедровом полу, картины и фотографии на стенах. Здесь было так уютно, так по-домашнему, особенно сейчас, когда за окном бушевала непогода. Но все же…

Роуз чувствовала неясное беспокойство. Валентин, напевая какую-то мелодию, принимал ванну. Он привел ее в эту спальню и сказал, что скоро присоединится к ней. Здесь Роуз увидела свои распакованные чемоданы, развешанные и разложенные по местам вещи, лежащую на туалетном столике косметику. Несомненно, это была ее спальня. Тогда где же спальня Валентина?

Он вышел из ванной комнаты в шелковой пижаме с монограммой и халате, его мокрые черные волосы кудрявились надо лбом.

— Счастливого Рождества, дорогая, — сказал Валентин, вставая у нее за спиной. — Ты хорошо провела время?

Роуз взглянула на его отражение в зеркале. Сквозь шелковый пеньюар она почувствовала тепло его тела. Каким красивым он был, каким совершенным. «Прежде чем лечь спать, позволю ему немного пообнимать себя».

— Все было чудесно, Валентин. Даже лучше, чем я могла мечтать. Только вот этот дождь нарушил все наши планы на завтра. Я с таким нетерпением ждала завтрашнего обеда на лужайке. Миссис Вест собиралась устроить нам королевское чаепитие.

Он положил руки ей на плечи.

— Этот дождь нужен нам до безумия, дорогая. Теперь скот сэра Джеймса не умрет, наш кофе не погибнет от засухи, а мистеру Акерсу не придется лишать должников права выкупить свое заложенное имущество. — Валентин обошел ее и опустился рядом с ней на колени. — У меня есть для тебя подарок, — сказал он.

В ее глазах блеснул огонек. Шампанское, высота…

Он вручил ей маленькую коробочку, обернутую красивой бумагой. Роуз тут же развернула ее, открыла и восторженно вскрикнула, увидев ожерелье из изумрудов и жадеита.

— Сокровища четырех континентов понадобились, чтобы сделать его, — сказал ей муж. — Тебе нравится?

Роуз обвила руками шею мужа.

— Валентин, дорогой! Оно изумительно! А я еще не упаковала твой подарок. Я планировала подарить его тебе только утром.

— Это может подождать. — Он обнял ее за талию. — Ты счастлива?

Она уткнулась лицом в его шею.

— Это самый счастливый день в моей жизни. Дом просто чудо, Валентин. Спасибо.

Он готов был кричать от радости. Все шло именно так, как он и планировал. Все эти долгие месяцы тяжкого труда, бесконечного надзора за ленивыми африканцами, удручающе длительных поездок в Найроби, неукротимого вожделения к своей жене, желания обладать ею…

Его губы нашли ее.

Валентин поцеловал ее нежно и целомудренно, Роуз не имела ничего против такого поцелуя. Когда же его поцелуй стал более страстным и требовательным, она отодвинулась и рассмеялась.

— Сегодня был такой день, дорогой! Я очень сильно устала.

— Тогда пошли в постель.

Он откинул с кровати покрывало, свернул к подножию стеганое пуховое одеяло и наклонился, чтобы снять с Роуз домашние туфли. Она села на краешек кровати и томно вздохнула. «Как могло случиться, — думала она, — что я вышла замуж за человека, о котором мечтала с детства? Он такой галантный, такой учтивый, настоящий рыцарь в блестящих доспехах».

Он снял с нее халат и повесил его на спинку стула.

— Дорогой, что ты делаешь? — спросила она.

— Я знаю, у меня вошло в привычку засиживаться допоздна после трудного дня, — сказал он, откидывая покрывало с другой стороны кровати. — Но сегодня я сделаю исключение.

Роуз сидела на кровати, натянув простыню до самого подбородка. Она понятия не имела о его привычке засиживаться допоздна; за последние десять месяцев они с Валентином вообще редко видели друг друга в вечернее время. Единственное, что ее сейчас беспокоило: почему он ложится в ее постель?

— Я действительно очень устала, — осторожно сказала она. — Может быть, тебе лучше пойти в свою спальню?

Он рассмеялся.

— Дорогая, это и есть моя спальня. Она смотрела на него во все глаза.

Валентин стоял возле кровати и не отводил от нее взгляда.

— Когда мы жили в палатках, иметь раздельные спальни было разумным решением. Но сейчас мы в своем собственном доме, дорогая. И мы женаты.

— Ох, — вырвалось у Роуз.

— Все будет хорошо, — с нежностью в голосе произнес Валентин. — Вот увидишь. Просто нам нужно снова привыкнуть друг к другу. И все будет как прежде, как тогда, когда мы жили в «Белла Хилл».

«Белла Хилл»! Роуз вжалась в подушку. В «Белла Хилл» он надругался над ней, унижал, и она ненавидела его за это. Эти десять месяцев, что они прожили в Британской Восточной Африке, исправили положение дел. Наверняка он не собирался… Наверняка Грейс все объяснила ему…

— Что случилось? — спросил Валентин. Он протянул руку к Роуз, чтобы дотронуться до нее, но та в ужасе отпрянула. Где-то вдалеке прогремел раскат грома.

— Я думала, у тебя будет своя, отдельная спальня.

Он увидел, как исказилось от страха ее лицо, как сжалось ее тело. Гром ударил еще раз, и дом содрогнулся. «Боже, — подумал Валентин, — опять! Опять то же самое!»

— Роуз, ты должна уяснить, что я твой муж, а не брат или дядя. Я имею право спать с тобой в одной постели.

Роуз начала бить дрожь. Ее глаза расширились от ужаса, как у газели, которую он собирался подстрелить. Он видел этот взгляд много раз во время охоты и не заслуживал того, чтобы лицезреть его в своей собственной спальне.

— Проклятье, Роуз! — выругался Валентин, хватая ее за руку.

— Нет! — крикнула она.

— Роуз, что, черт возьми…

— Нет! Пожалуйста… — В ее глазах заблестели слезы.

— Ради Бога, Роуз.

— Оставь меня!

Ударившая рядом с домом молния озарила комнату. Роуз была бледна как привидение, кожа под его пальцами стала холодной. Снова ударил гром, на этот раз значительно ближе. Воздух наэлектризовался: казалось, ураган каким-то образом проник в комнату. Валентина захлестнула волна злости и желания.

— Я больше не собираюсь этого терпеть! — прокричал он. — После рождения ребенка прошло десять месяцев. С тобой все в порядке.

Она высвободилась и попыталась убежать, но Валентин схватил ее и бросил на кровать. Одной рукой он прижал ее к кровати; второй разорвал пеньюар. Треснувший шелк обнажил ее белое тело, и Роуз снова закричала.

— Кричи, — прорычал он. — Пусть твои чертовы друзья обо всем узнают. Мне наплевать на это.

Она боролась, пытаясь вырваться. Высвободив одну руку, она вцепилась ему в шею.

— Я хочу то, что принадлежит мне по праву, — четко проговорил Валентин. — И если ты не дашь мне этого, я возьму сам.

Небо над горой Кения пронзила молния, осветив на секунду скалистую вершину неприступного жилища Нгая. Стены и фундамент дома Валентина пошатнулись; деревья в лесу, высокие эвкалипты, окружающие маленькую полянку Роуз, неистово застонали. Ураган обрушился на имение Тривертонов как наказание: дождь вымывал почву, топил слабенькие кофейные деревья, обращал реку в бешеный поток, который сметал все на своем пути.

Вачера, знахарка племени кикую, сидела в хижине, которой предстояло быть ее домом в течение последующих семи десятилетий, и смотрела на окна дома белого человека. В одном из них на втором этаже свет погас.

Часть вторая

1920

13

— Превосходно! — произнесла Одри Фокс, проверяя мыло, которое сварила в горшке: оно было сухим и холодным. — Нас наконец-то узаконили! Отныне мы не протекторат, а настоящая колония! Конечно, мне не очень нравится название, которое ей дали: Кения. Кажется, на языке местного племени это слово означает «страус», да? Не поэтому ли они назвали гору Кенией, что она похожа на самца страуса? Мне больше по душе, если бы нас назвали Британской Восточной Африкой: это звучит как-то по-британски. Кения — слишком уж африканское название.

Мэри Джейн Симпсон, которая держала своего извивающегося ужом сына, пока Грейс осматривала его ухо, поддержала подругу, а затем закричала:

— Лоуренс! Говорю тебе в последний раз: оставь этого кота в покое!

Они сидели на кухне Люсиль Дональд на их ранчо на Килима Симба — пятеро женщин и целая свора шумных детей. Миссис Фокс катала шарики из мыла, которое она варила все утро из бараньего жира и золы банановых листьев, а Сисси Прайс проверяла пеленки двух малышек, играющих в детском манеже. Мона была сухой, а Гретхен — мокрой. Расчистив на заставленном кухонном столе небольшое пространство, Сисси положила Гретхен на стол и начала менять ей пеленки. Несмотря на холодный июньский день, в кухне было очень жарко, и лица всех пяти женщин блестели от пота.

— Это поможет, — сказала Грейс, окуная вату в кунжутное масло и запихивая ее в ухо мальчика. Отныне, Мэри Джейн, следи за тем, куда он засовывает свою голову.

Переходя к другому ребенку, Грейс не смогла удержаться, чтобы не бросить быстрый взгляд из окна кухни. Сэр Джеймс еще не вышел из коровника.

Утром он сообщил ей, что у него есть для нее сюрприз, нечто особенное, что он хотел бы показать ей, и попросил ее не уходить сразу домой, а подождать его. Однако потом прибежал рабочий, который сказал, что одна из коров никак не может отелиться, и Джеймс умчался в коровник, оставив Грейс гадать, что же за сюрприз он ей приготовил.

— Статус колонии существенно облегчит нашу жизнь, — произнесла Люсиль.

Она месила тесто и раскладывала его по формам для выпечки. Вечером, когда ее гостьи соберутся по домам, каждая из них уедет со свежеиспеченным хлебом. Она, в свою очередь, получит немного домашнего мыла от Одри Фокс, а также немного шерсти, которую привезла со своей овцефермы Мэри Джейн Симпсон, чтобы обменять ее на хлеб, мыло и медицинские услуги. Грейс приехала со своим медицинским саквояжем.

Следующим в очереди на оказание врачебных услуг был малыш Рональд Фокс, подцепивший песчаных блох.

— Раньше, — сказала Люсиль, проверяя температуру печи, — роль врача играл мальчик-поваренок. Он был большим спецом по части вытаскивания блох.

— Я бы лучше умерла! — заявила молоденькая Сисси, которая приехала в провинцию Наньюки всего месяц назад и уже отчаянно желала вернуться в Англию. Так же как и две другие женщины, прибывшие вместе с ней на ранчо Дональдов, Сисси приехала в Африку вместе с мужем, который был награжден правительством дарственной на землю. Ведомый мечтами и иллюзиями, он посадил свою семью в крытый фургон и привез ее сюда, в Британскую Восточную Африку, где им приходилось сейчас отчаянно бороться за свое существование на ферме. Такие сборища и посиделки — типичные для жителей Кении — были для них единственным видом развлечения и общения и давали возможность обмениваться друг с другом товарами, которые они производили или имели в изобилии.

Сисси поменяла пеленки Гретхен и посадила ее обратно в манеж, где обе девочки, шестнадцати и тринадцати месяцев от роду, тихо играли.

— А что вы делаете в чрезвычайной ситуации, по-настоящему чрезвычайной? — спросила Сисси.

— Молимся, — ответила Люсиль, ставя формы с тестом в печь.

Грейс, занятая ногой Рональда, практически не обращала внимания на разговор. Женщины, казалось ей, говорили хором, дети вопили, орали и бегали по дому, играя в «стрелялки». Одним словом, царил настоящий бедлам, а Грейс нужно было подумать.

С самого утра ей не давали покоя свалившиеся на нее проблемы.

Прошедшая неделя изобиловала различными церемониями и торжествами, устраиваемыми в честь провозглашения Кении Британской колонией. Валентин и Роуз, словно королевские особы, присутствовали в Найроби на всевозможных мероприятиях, кульминационным из которых было торжественное открытие бронзовой статуи короля Георга V, подаренной колонии Валентином. Затем была неделя скачек, охоты, вечеринок и выступлений.

В Найроби Валентин с женой останавливались в отеле «Норфолк».

Номера тем не менее брали раздельные. Чтобы как-то объяснить это окружающим, они придумали целую легенду: якобы Роуз поняла по ночам приступами астмы и не хотела мешать мужу спать. Все принимали это объяснение с понимающим и сочувствующим видом. В Восточной Африке сохранить что-либо в секрете было практически невозможно. Когда Роуз поняла, что забеременела после той рождественской вечеринки в их доме, то в течение недели об этом узнали все, даже те, кто жил в Танганьике. А когда спустя три месяца она потеряла ребенка, это тоже стало достоянием гласности, включая и тот факт, что ребенок был мужского пола. После этого по Африке пошли слухи о том, что в силу сложившихся обстоятельств граф и графиня предпочитают спать порознь.

— Скажи ему, Грейс, — произнесла еще не оправившаяся от выкидыша Роуз. — Скажи Валентину, чтобы он больше не прикасался до меня. Никогда. — Роуз умоляла ее об этом уже не в первый раз, но впервые она говорила об этом на удивление честно и открыто. — Я нахожу эту обязанность отвратительной. Теперь я понимаю, почему спальню называют комнатой хозяина. Радуйся, что ты не замужем, Грейс.

Что Грейс могла ответить на это? Что она думала совершенно иначе? Что она мечтала о том интимном контакте, который происходил между любовниками? Что в своих фантазиях она занималась любовью с сэром Джеймсом? Роуз никогда бы этого не поняла.

Перевязывая палец Рональда, Грейс снова бросила украдкой взгляд в окно.

— Как идут дела в клинике, Грейс?

Отослав Рональда играть с остальными детьми, строго-настрого наказав ему носить на улице обувь, Грейс начала приводить в порядок свои инструменты. Сегодняшний визит обошелся без серьезных происшествий: она дала бутылочку аспирина страдающей периодическими болями Сисси; быстро осмотрела горло двенадцатилетнего Генри, которое болело, на ее взгляд, не от болезни, а от чрезмерного оранья; принесла лосьон для потрескавшихся рук Люсиль; проверила, как протекает беременность Мэри Джейн; выслушала несколько незначительных жалоб от детей. Она закончила свои дела и теперь могла собираться и идти домой. Но Джеймс просил ее подождать. У него был сюрприз для нее.

— Дела хорошо идут, спасибо, — ответила Грейс, заканчивая мыть свои инструменты.

Иногда Грейс думала о том, замечают ли женщины, каким замкнутым человеком она была, что она никогда не участвовала в их женских разговорах. Они сидели на кухне и говорили о менструации и детях, о проблемах в спальне и супружеских тайнах, о странных снах, о предчувствиях и предостережениях; они пили чай, обсуждали погоду и сравнивали болезни своих детей.

Во время таких разговоров Грейс в основном молчала, если же и принимала в них участие, то только как врач. Она никогда не говорила о своих личных переживаниях и чувствах. Возможно, они не ждали от нее этого и относились к ней как к доктору и советчику, а не как к приятельнице. А быть может, все объяснялось гораздо проще: у нее не было ни мужа, ни детей.

«Я могла бы рассказать вам о многих вещах, — думала она, вытирая инструменты и складывая их в саквояж. — Я могла бы рассказать вам о солдатах, которых встречала на военных кораблях, и о признаниях, которые она делали, о предложениях, которые я получала, о галантных офицерах, которые стучались по ночам в дверь моей каюты. Я могла бы рассказать вам о своих мечтах и нуждах, о своем одиночестве. О любви, которая растет и крепнет во мне, словно нежеланный ребенок, — любви к мужчине, который никогда не станет моим».

Было ли чувство, которое она испытывала к сэру Джеймсу, любовью? Грейс думала об этом днями и ночами, пытаясь определиться в своих ощущениях. Радость от его прикосновений, постоянные мысли о нем, чтобы она ни делала, еканье сердца, когда он неожиданно появлялся перед ее глазами… Было ли это признаками любви? Или это лишь результат ее одиночества, неудовлетворенных желаний? Если второе, если она была всего лишь неудовлетворенной старой девой, то, пожалуй, ей стоило принять ухаживания какого-нибудь из мужчин, проявляющих к ней интерес. Некоторые из них были настоящими очаровашками, возможно, она даже могла бы влюбиться. Однако единственным мужчиной, о котором она могла думать, был сэр Джеймс.

Она бросила взгляд на свою левую руку, на сверкающее на ней колечко с бриллиантом. Все женщины, несомненно, заметили его, но Грейс не считала нужным объяснять им что-либо. «Пусть гадают, — думала она. — По крайней мере это кольцо — свидетельство того, что и меня однажды желал мужчина».

Грейс уставилась на руку и задумалась. Откуда у нее было такое чувство, что она носит это кольцо в качестве флага, которым размахивает перед жалеющими ее людьми? Неужели это действительно так?

— Как идут дела на плантации графа, Грейс? — спросила Мэри Джейн Симпсон, чей муж владел мясной фабрикой.

«Неужели я ношу это кольцо? — Грейс накрыла левую руку правой и закрыла глаза. Кажется, скоро она будет бояться собственных мыслей. Неужели я ношу это кольцо в качестве брони, как защиту от той мысли, что сэр Джеймс никогда не посмотрит на меня как на женщину?»

— Грейс?

Она подняла глаза и увидела одутловатое из-за беременности лицо Мэри Джейн, ее выцветшее широкое платье, в котором она ходила уже седьмую беременность. На долю секунды, сама не зная почему, Грейс возненавидела ее.

— Дела на плантации идут хорошо, — ответила она.

— Я слышала, рождественский ливень уничтожил большую часть посадок.

— Да, но Валентин купил новую партию саженцев и сразу же посадил их. На самом деле, дела идут даже лучше, чем мы ожидали.

— Очень странно, — сказала Люсиль, подбрасывая в печь дрова, — если учесть то проклятие, которое наслала на его дом та знахарка.

— Ой, Люсиль! — воскликнула Сисси. — Неужели ты веришь в это?

— Та женщина — посланец Сатаны. Попомните мои слова, — без тени улыбки произнесла Люсиль.

В памяти Грейс всплыла круглая хижина, стоявшая на южном краю поля для игры в поло. В течение девяти месяцев, прошедших после первого сноса хижин и переезда семьи Матенге за реку, молодая знахарка проявляла нечеловеческую стойкость. Когда она в очередной раз отстроила свою хижину после рождественского открытия дома, Валентин попросил власти что-нибудь сделать с ней. Офицер Бриггс с двумя аскари выдворили Вачеру за реку и сожгли ее хижину. На следующее утро она вернулась назад и начала заново строить ее. Разгневанный Валентин решил изолировать вдову Матенге и приказал возвести вокруг поля для игры в поло высокий забор из металлических звеньев. В конечном счете он принял решение игнорировать ее, посчитав, что участвовать в играх с африканской знахаркой ниже его достоинства.

Грейс же не могла игнорировать Вачеру Матенге. Несмотря на возрастающую популярность клиники Грейс, Вачера продолжала заниматься магией и, на взгляд Грейс, колдовством и выдавать это за медицину. Тот факт, что вождь Матенге принял белого доктора, повлиял на некоторых африканцев, и они начали обращаться за медицинской помощью к Грейс. Однако большинство людей упорно продолжали ходить со своими проблемами к знахарке. Грейс боялась, что до тех пор, пока Вачере будет позволено заниматься, как называла это Грейс, Мамбой-юмбой, африканцы будут оставаться невежественными и темными. Она даже начала требовать от властей официально запретить знахаркам заниматься лечением людей.

Задняя дверь с грохотом раскрылась, и на пороге кухни возникли двое взлохмаченных мальчишек.

— Ма, телка родилась! — закричали они, хватая грязными руками остывающие на противне пирожные с джемом.

— Ведите себя прилично, — сказала Люсиль. — Посмотрите, кто к нам пришел.

— Привет, тетя Грейс, — сказали восьмилетний Джеффри и пятилетний Ральф, запихивая в рот пирожные. Они несколько минут рассеянно бродили среди женщин, а затем с яростными криками понеслись по дому.

— Дикари, а не дети, — сказала Люсиль. — Жду не дождусь, когда мы отправим их в европейскую школу в Найроби. Иногда они меня очень тревожат. У меня нет времени, чтобы заниматься их воспитанием. Я же не могу делать все одновременно.

— Мальчики как мальчики, — произнесла Сисси.

Люсиль опустилась на стул и рукой, выпачканной в муке, откинула с лица волосы.

— Джеймс уходит еще до рассвета и возвращается домой, когда мальчики уже спят. Я весь день вожусь с Гретхен и пеленками, к тому же на мне домашнее хозяйство. Мы не можем выращивать здесь овощи, в почве слишком много соды, а вода годна лишь для скота, а не для посевов. Поэтому мне приходится садиться в фургон и ехать на ближайший рынок, где они дурят меня, как ребенка.

Женщины молчали: в словах Люсиль они слышали свои собственные истории.

— Вы знаете, чем я занималась в Англии? — тихим голосом спросила Люсиль.

Все подались вперед. Здесь люди редко говорили о своей прошлой жизни, о том, что они делали до того, как приехали в Восточную Африку, словно до Кении у них не было никакой жизни.

— Я владела маленьким магазинчиком в Воррингтоне. — Ее голос стал еще тише, взгляд тоскливым. — Я продавала ленты и нитки. Торговля не приносила мне больших доходов, но обеспечивала приличную и комфортную жизнь. Над магазинчиком у нас была небольшая квартирка, где жили мы с мамой. Я встречалась с парнем, который работал клерком на металлургическом заводе. У нас была тихая и размеренная жизнь, с ежевоскресными походами в церковь, чаепитиями с викарием и просаживающим на тотализаторе каждую лишнюю гинею Томом.

Грейс уже слышала историю о том, как изменилась жизнь Люсиль, после того как Джеймс Дональд переступил порог ее магазина. Она без памяти влюбилась в него и поехала за ним в Африку. Когда бы Люсиль ни рассказывала об этом, Грейс всегда слышала в ее голосе нотки сожаления.

«Знал ли об этом Джеймс?» — думала Грейс. Глядя на понурые плечи и безжизненно лежащие руки Люсиль, она думала сейчас и о том, знал ли он, какой уставшей выглядит в последнее время его жена.

— Как бы там ни было, — произнесла Люсиль, поднимаясь со стула и возвращаясь к горячей печи, «фермерская жизнь — это честная и праведная жизнь, на которую нас всех благословил милосердный Господь.

Последние слова напомнили Грейс об одной из ее проблем: письме, лежащем в ее кармане.

Оно пришло неделю назад. Уведомление из миссионерского общества Суффолка, в котором говорилось о том, что все денежные субсидии прекращаются до полной инспекции ее миссии.

Дверь снова распахнулась, и на пороге на этот раз возник сэр Джеймс. Он снял с головы широкополую шляпу, сбил с ботинок грязь и сказал:

— Здравствуйте, леди. — Когда его взгляд упал на Грейс, его улыбка стала еще шире. — Ты здесь. Я надеялся, что ты еще не ушла. Я хочу тебе что-то показать.

Они вышли на улицу и вдохнули освежающий холодный воздух. За парочкой деревьев, защищающих дом, широкая саванна, зеленая после продолжительных дождей, тянулась к голубеющим вдали горам. На огромных пространствах свежей зеленой травы пасся скот; работники, напевая, обрабатывали поля с кормовыми культурами. Небо было пронзительно голубым и чистым, только над вершиной горы Кения висели несколько белых пушистых облачков. Грейс почувствовала, как ее душа воспарила к бледно-желтому солнцу.

Она шла рядом с Джеймсом и мечтала о том, чтобы это происходило каждый день ее жизни.

— Мальчики оповестили нас о рождении теленка, — сказала она.

— Да, одна из наших молочных коров отелилась. Они всегда требуют к себе повышенного внимания во время отела. Теленок шел задними ногами вперед; я его перевернул, и все обошлось без проблем. Слава богу, у меня самый лучший скотник в протекторате.

— Ты не слышал? Мы уже колония.

Он рассмеялся.

— Да, я и забыл. Мне понадобится целая вечность, чтобы привыкнуть к этому. Для меня так король Эдуард все еще жив и царствует!

По дороге от дома до молочной Грейс то и дело окликали и приветствовали пастухи и работники фермы. Все знали ее: она была частой гостьей на Килима Симба. Приезжая в гости к Люсиль или привозя Джеймсу микроскоп, она часто оказывала некоторым из них медицинскую помощь. На ферме Дональдов царили шум и суета: слева от нее работники прогоняли через помывочную зону мясной скот; справа топтался молочный — выстроенные в ряд коровы ожидали начала доения. В небольших загонах резвился молодняк; в кормушки накладывали сено; трое африканцев пытались справиться с норовистым гернзейским быком. Килима Симба была одной из крупнейших животноводческих ферм в Кении; она снабжала мясом и молочными продуктами большую часть Восточной Африки. Но несмотря на это, Джеймс Дональд, как и многие другие фермеры, продолжал ходить у банка в должниках.

— Смотри под ноги, — сказал он, беря ее под руку.

— Что ты хотел мне показать?

— Увидишь!

— Ты такой таинственный.

— Это сюрприз. Что-то, над чем мне пришлось немного поработать. Не хотел говорить тебе об этом раньше, ждал, пока закончу. Думаю, тебе это понравится.

Они обогнули угол молочной, где на грузовик Джеймса грузили бидоны с молоком, которым предстояло отправиться на рынки Найэри и Каратины.

— Это здесь, — произнес Джеймс, открывая дверь в молочную. — Будь осторожна: тут скользко.

Внутри маленького каменного здания было прохладно и темно. Джеймс прошел через все помещение к другой двери, которая вела в пристроенный к молочной сарайчик с бревенчатыми стенами и крышей из рифленого железа. Два окна пропускали солнечный свет и свежий воздух; грязный пол покрывал старый ковер. Онемевшая Грейс стояла посредине маленького, шесть на шесть футов, помещения.

— Я тебя удивил? — спросил Джеймс.

— Да…

Две стены от пола до потолка были увешаны полками; возле третьей стоял верстак. Каждый пятачок был заставлен банками и коробками, бутылками и книгами. Верстак смахивал на аптекарский: на нем находились куча пробирок, сосуды для выращивания микроорганизмов, баночки с химикатами; а в центре всего этого великолепия возвышался блестящий новенький микроскоп.

— Ну, что скажешь?

Комната была такой маленькой, не больше чулана, что Джеймс стоял практически вплотную к ней.

Грейс обвела комнату взглядом.

— Просто замечательно.

— Потребовалось немного времени, чтобы собрать все это, — сказал Джеймс, проводя рукой по гладкой поверхности верстака и любовно касаясь предметов лабораторного оборудования, словно они были священными реликвиями. — Доставку ждал целую вечность. Веришь или нет, но большая часть оборудования пришла из Уганды. У них весьма развита научно-исследовательская деятельность.

— Ты молодец, — тихо произнесла Грейс, думая обо всех тех моментах, произошедших за последние четырнадцать месяцев, когда она, получив от Джеймса послание, в котором он просил одолжить ему микроскоп, бросала все, вскакивала на лошадь и мчалась к Килима Симба, где он ждал ее с широкой улыбкой на лице и бесчисленными словами благодарности. В течение часа они стояли, склонившись над предметным стеклом микроскопа; затем диагностировали последнюю напасть, поразившую его скот; и, наконец, в течение еще одного часа, самого замечательного времени, сидели перед потрескивающим огнем и потягивали бренди. Грейс жила этими встречами.

— Мир совершенствуется, Грейс, — продолжал он. — Дни животноводческих ферм, управляемых по старинке, прошли. Сегодня всем этим нужно управлять с помощью микроскопа и шприцев для подкожных вспрыскиваний. Я же не могу постоянно пользоваться твоими.

— Я не возражаю.

— Я знаю. Ты очень добра. Но теперь у меня есть своя лаборатория, и я больше не буду донимать тебя своими просьбами.

Грейс молчала. Она стояла, повернувшись к нему спиной, наблюдая через окно за тем, как пастухи метили уши только что привитых коров.

Джеймс стоял так близко, что она чувствовала тепло его тела.

— Грейс, — тихо окликнул он ее. — Тебя что-то беспокоит?

— Нет, — ответила она слишком поспешно. Затем добавила: — Вообще-то, да.

— Что случилось?

— Ничего такого, с чем бы я не смогла справиться.

Он положил руки ей на плечи и развернул лицом к себе. За исключением тех кратких моментов, когда она плакала в его объятиях — над телом бедняжки Матенге и в хижине Гачику, после кесарева сечения, — Грейс никогда не находилась в такой близости от Джеймса.

— Ты такая скрытная, Грейс, — произнес он с легкой улыбкой на лице. — Никогда ни с кем не поделишься своими проблемами. Думаешь, тебе так лучше?

— Я делюсь ими со своим дневником. Когда-нибудь, после моей смерти, кто-нибудь найдет его, прочитает и не на шутку озадачится.

— Расскажи мне о своих проблемах, Грейс.

— У тебя и своих хватает.

— Получается, тебе не нужны друзья?

Его руки по-прежнему лежали у нее на плечах; как бы ей хотелось, чтобы они лежали там вечно.

— Что ж, хорошо, — ответила она, вынимая из кармана юбки письмо. — Ты знаешь, что я писала в миссионерское общество в Суффолк и просила их прислать мне квалифицированных медсестер. Каждый месяц эта организация выдает мне чек на небольшую сумму, которую составляют пожертвования из различных приходов в окрестностях «Белла Хилл». Эти деньги плюс три сотни фунтов, которые я ежегодно получаю от правительства, и мой собственный доход от наследства — вот все, что поддерживает на плаву мою клинику. Но из-за сложной экономической ситуации и нескольких неудачных капиталовложений моего отца мой доход с его имущества значительно сократился. Я и так не знала, как буду сводить концы с концами, а тут еще пришло это письмо.

Джеймс взял протянутое письмо и, нахмурившись, прочитал его.

— Они не будут присылать тебе денег до тех пор, пока не приедут и не проведут полную инспекцию твоей клиники? Какого черта? Они что, думают, что ты их обманываешь?

Грейс повернулась, достала из-под стола табуретку и села на нее.

— Есть здесь парочка-другая миссионеров, которые жалуются на то, что я не веду дела как следует. Что у меня нет священника, что я не провожу богослужения, что я не обращаю туземцев в христианскую веру. Думаю, кто-то из них написал об этом в Общество, и теперь они делегируют сюда своих людей, чтобы проверить все это и решить, заслуживаю ли я их подаяний. Джеймс, если Общество прекратит свои субсидии, то правительство решит, что моя миссия — вещь незаконная и никому не нужная и тоже отберет свои три сотни, тогда я потеряю все!

— Этого не случится.

— Откуда ты знаешь? Эти лицемерные святоши ничего ни хотят понимать. Формалисты! Исчисляют свой успех количеством спасенных душ! Они заявили, что просто лечить и обучать африканцев правилам гигиены и здорового образа жизни — недостаточно, мне еще, оказывается, нужно во время этого проповедовать им Евангелие! Вот они изумились, когда я отказалась клясть бога кикую, и сказала, что слово «Нгай» практически эквивалентно словосочетанию «Боже Всемогущий»!

Джеймс посмотрел на нее. Глаза Грейс блестели, на щеках играл румянец. Светло-каштановые волосы, недавно подстриженные и завитые по последней моде, выглядывали из-под солнцезащитного шлема. Его губы расплылись в улыбке.

— Ты прямо так им и сказала, Грейс?

Она посмотрела на его улыбку и кивнула головой.

— Да, черт побери, — ответила она, смеясь, — и получила от этого огромное удовольствие!

Они оба рассмеялись, и Грейс поразилась тому, насколько легче стало у нее на душе.

— Я рада, что у тебя теперь есть своя лаборатория, Джеймс, — сказала она искренне. — Ты будешь творить здесь чудеса. Возможно, ты даже найдешь бактерию, которую назовут твоим именем.

— Уж не хотелось бы! — Он протянул руку, и Грейс взяла ее. — Кроме того, — добавил он тихим голосом, — я очень надеюсь на тебя, Грейс. Ты должна будешь прийти и научить меня пользоваться всеми этими штуками.

— Если я еще буду здесь.

Когда они вышли из лаборатории и очутились в прохладной темноте молочной, Джеймс сказал:

— Ты будешь здесь, Грейс. Все будет хорошо. У тебя ведь много друзей в Кении.

— Я ненавижу ходить и выпрашивать деньги.

— Ты можешь попросить о помощи Валентина?

— Ни за что. Он будет последним на этой земле человеком, к которому я обращусь с этой просьбой и распишусь в своей беспомощности, иначе мне придется выслушивать монологи на тему «Я же тебе говорил» до конца своей жизни.

— Ты слишком независима, да, Грейс? Предпочитаешь все делать сама. Тебе никто не нужен. По крайней мере, ты хочешь, чтобы люди так думали. Осторожно, здесь вода…

Нога Грейс резко скользнула по мокрому бетону, и она потеряла равновесие. Джеймс подхватил ее. Долю секунды они стояли обнявшись: его руки крепко сжимали ее тело. Затем он отпустил ее, и они снова рассмеялись.

Позднее, когда подруги Люсиль грузили в фургоны поклажу и детей, Джеймс долго стоял на краю подъездной дороги и смотрел вслед Грейс, скачущей на лошади по направлению к Найэри, с привязанным к седлу медицинским саквояжем и поблескивающим в лучах вечернего солнца шлемом.

Он думал о другой вещи, которую планировал показать ей, но не показал, чему сейчас был очень рад. Это была страничка из старого номера «Таймс». Старым он был для остального мира, для Кении же, куда заморские газеты приходили редко, а если и приходили, то с большим опозданием, он был наисвежайшим. Эта газета уже прошла через множество рук тоскующих по Англии людей, и после того, как ее прочтут на Килима Симба, она отправится дальше, к другим ранчо района Наньюки, перейдет через горы Абердере и окажется, в конечном счете, у поселенцев Рифтовой долины. Джеймс вынул из заднего кармана страничку, которую решил оставить себе. То, что он сделал — вырвал страницу и скрепил газету скрепкой, — считалось в Кении настоящим кощунством: у поселенцев существовало неписаное привило: сохранять газету в первозданном виде до тех пор, пока ее не прочтет последний желающий. Но эту страничку, на которой были напечатаны частные объявления, Джеймс был обязан — долгом и честью — спрятать от посторонних глаз.

Все дело было в маленьком объявлении в середине последней колонки. Крошечное сообщение в рамке гласило:

«Джереми Мэннинг,

Ты можешь найти меня в провинции Найэри, Кения, Восточная Африка.

Грейс Тривертон».

Грейс уже давно скрылась из виду, и на землю опустилась мгла, а Джеймс все стоял возле ворот и смотрел на пустынную дорогу.

14

Валентин рассмеялся и бросил карты на стол. Затем он собрал выигрыш, подошел к ведущей на веранду лестнице и кинул деньги стоящим вдоль дороги рикшам. Вернувшись в бар отеля «Норфолк», где его похлопывали по плечу и поздравляли, Тривертон заказал выпивку для всех, включая шампанское для гостей в обеденной комнате. Сегодняшний вечер после недельного празднования основания новой колонии был его последним вечером в Найроби; завтра они с Роуз отправятся в молчаливую поездку домой.

Роуз сейчас спала в собственном гостиничном номере. Предлогом для отдельного проживания была «астма ее светлости». Широкая улыбка на лице Валентина скрывала боль, невидимую для глаз друзей: боль от того, что горячо любимая жена презирала его, боль, которую не могло заглушить никакое количество алкоголя.

Но он старался изо всех сил. Спиртное лилось рекой, счет увеличивался. Доверие к лорду Тривертону было незыблемым на территории всей Восточной Африки. Его богатству не было предела. К тому же ему нравилось тратить деньги, ему становилось хорошо от этого. Когда он раздавал деньги другим, он чувствовал себя менее важным.

Валентин, несмотря на количество выпитого, держался хорошо. Он никогда не шатался и не падал, не терял самоконтроля, ему никогда не было плохо. С каждым стаканом он становился лишь более веселым и щедрым. Вот почему спустя полчаса, идя по улице к заведению Миранды Вест, Валентин радушно приветствовал прохожих, раздавал рупии чернокожим детям и думал о том, чего бы такого хорошего сделать Миранде.

Все прошедшие месяцы она была ему хорошим другом. Ей первой он рассказал о выкидыше Роуз. Она всегда внимательно слушала его, никогда не делала замечаний, не давала советов и не осуждала. Она вообще говорила мало. Но не только это нравилось ему в Миранде. Во-первых, она никогда ничего у него не просила, как это делали многие другие. Он предложил ей денег на новую мебель для вестибюля своей гостиницы; сказал, что замолвит за нее словечко в конторе по распределению земельных угодий, чтобы она смогла выкупить участок земли, примыкающий к ее гостинице. Миранда отказалась от всего. Эта женщина уверенно стояла на ногах и не бегала к другим с призывами о помощи и в этом очень походила на Грейс. Во-вторых, что очень ему симпатизировало, она никогда не флиртовала с ним, не строила из себя жеманницу, не играла во все эти женские игры. Миранда была честной и прямой; у нее не было времени на то, чтобы строить глазки Валентину, как это делали многие женщины при каждой встрече с ним. Она не горела желанием залезть к нему в постель, он знал это; никогда не ждала от него комплиментов или внимания, которых обычно ждали от него другие женщины. Общаться с ней было приятно, легко и просто, поэтому, перед тем как уехать из Найроби, он решил выразить ей свою признательность и благодарность.

Пустынный вестибюль утопал в полумраке; в закрытой обеденной комнате было темно. Подметавшая лестницу африканка, увидев его, сказала:

— Я позову мемсааб, бвана.

— Нет, не нужно. Я хочу сделать ей сюрприз.

Но визит Валентина не стал для Миранды сюрпризом. Она видела его из окна своей комнаты. Миранда хорошо знала графа, поэтому сразу заметила небольшие изменения в его походке. Ее опытный глаз мгновенно определил, что он навеселе. Итак, Валентин был пьян и шел… к ней.

— Лорд Тривертон! — воскликнула она, открыв дверь. — Какой приятный сюрприз!

— Надеюсь, я не помешал вам.

— Нисколечко. Пожалуйста, входите. Могу я предложить вам что-нибудь выпить?

— Что за неделя выдалась, Миранда! — произнес он, опускаясь в уютное мягкое кресло. Он бывал в ее квартире нечасто, но это не мешало ему чувствовать себя в ней как дома. Он взял бокал с виски и осушил его одним залпом. — Жаль, что поезда не ходят до Найэри. Терпеть не могу эти долгие поездки, — сказал он. Поездка до дома занимала восемь дней: мало того, что каждую ночь они вынуждены были распрягать волов и разбивать лагерь, так тут еще Роуз отказывалась разговаривать с ним. Все это выводило его из себя.

— Когда-нибудь они пойдут туда, лорд Тривертон, — успокоила она его, вновь наполняя стакан.

Валентин сидел, положив длинные ноги на табуретку, и смотрел на стакан. Что он только ни делал, чтобы протянуть линию железной дороги до Найэри. Экономическое положение колонии начало улучшаться, процветание было уже не за горами, но, несмотря на то влияние, которое он оказывал на Законодательный совет, несмотря на все переговоры, которые он вел с секретарем министерства по делам колоний, конечным пунктом упорно оставался городок Тика. А Валентину позарез нужно было, чтобы этот чертов поезд шел до его владений!

Во время короткого перерыва между двумя периодами дождей, обрушившихся на Кению в январе, Валентину пришлось выкорчевать погибшие от чрезмерных осадков саженцы и купить новые по очень высокой цене.

Затем пришли мартовские дожди, и за пятнадцать дней его деревья покрылись красивыми белыми цветами, запах которых был очень похож на запах цветов апельсиновых деревьев. Еще три-четыре года — и можно будет собирать первый урожай кофе, а железной дороги как не было, так и нет, и неизвестно, когда будет. Благодаря дороге Валентин сможет быстро и без проблем перевозить свой товар и продавать его по максимально высоким ценам, в противном же случае ему придется полагаться на фургоны: таким образом, он будет приезжать на рынки Найроби последним, после того как все выгодные сделки уже будут заключены.

— Я надеялась, что вы заглянете ко мне сегодня вечером, — сказала Миранда, подходя к буфету из красного дерева, заставленному всевозможными безделушками и фотографиями королевской семьи. — Я отложила это специально для вас. — Она подошла к нему и протянула круглую жестяную коробку. — Имбирные пряники с ромом для леди Тривертон.

Валентин смотрел на коробку и думал о том, с какой, должно быть, заботой готовилось лежащее внутри угощение. «Как, черт возьми, ей удалось выкроить для этого время в своем напряженном рабочем графике?» — думал он. Внезапно его захлестнули эмоции. Вдова Вест была хорошей женщиной. Наверняка ее муж погиб, потому что ни один здравомыслящий мужчина не захотел бы уйти от такой женщины, как она.

Миранда села в кресло напротив и сложила на коленях руки.

— Ты изменила прическу, — сказал он.

— Еще три месяца назад! Так нынче модно.

Лицо Валентина омрачилось. Все белые жительницы Кении обрезали волосы вслед за Роуз. Платья подчеркивали природные изгибы тел, юбки укорачивались. Женщины наконец отвоевали для себя право голоса; некоторые из них начинали покуривать табак. Современные женщины! Разве ради этого они сражались с Германией?

Веселое настроение Валентина начало улетучиваться. Будучи по природе человеком оптимистичным, не позволяющим себе унывать и испытывать по отношению к самому себе жалости, человеком, который лишь однажды за все время своего пребывания в Восточной Африке по-настоящему впал в отчаяние — в ту ночь, когда он набросился на Роуз, — граф Тривертон позволил меланхолии завладеть им. Допив виски, он спросил:

— Куда катится этот мир, Миранда?

Она сочувственно улыбнулась, слыша в его голосе знакомые нотки, видя в его глазах взгляд, который так часто замечала в глазах многих одиноких мужчин. Она вновь наполнила его стакан.

— Чего хотят женщины, Миранда? Можешь мне сказать.

— Я могу только сказать, чего хочу я, лорд Тривертон. Не все женщины хотят одного и того же.

— Я хочу сына, — тихо сказал он. — Это все, чего я когда-либо по-настоящему хотел. У меня есть огромный дом, пять акров земли, а мне некому передать все это. Мне нужен наследник. Но моя жена… врачи говорят, что она не сможет больше иметь детей.

Миранда знала, что это было неправдой. По слухам, леди Роуз не то чтобы не могла иметь детей, она не хотела иметь детей.

Неожиданно Валентин посмотрел на нее и сказал:

— Тебе нужен мужчина, Миранда. Ты не должна быть одна.

— У меня есть гостиница. Есть работники и клиенты. Я никогда не бываю одна.

— Я имею в виду ночью, Миранда. После того как все дела переделаны, а клиенты спят в своих уютных кроватях. В такие минуты ты не тоскуешь по мужчине?

Она опустила взгляд и уставилась на свои руки.

— Иногда.

— О тебе, Миранда, много говорят.

— Обо мне?

— Во всей Восточной Африке не найдется мужчины, который мог бы похвастать тем, что был близок с тобой.

— Я намерена и дальше продолжать в этом же духе.

— Почему? Потому что ты замужем?

— О, нет. Джек погиб, я уверена в этом.

— Тогда почему? Бог свидетель, ты могла бы иметь кучу поклонников.

— Я должна беречь свою репутацию. Вы же знаете, что женщина не может позволить себе спать со всеми.

— Я не имел в виду спать со всеми, — тихо произнес он. — Я имел в виду… с одним мужчиной.

— И кого же мне выбрать? У меня есть гостиница, она приносит мне неплохой доход. Как же мне найти мужчину, которому нужна буду я, а не мои деньги?

— В Кении полно мужчин, кому нет дела до твоих денег.

— Может быть. Но никто из них мне не нравится. А я не могу лечь в постель с мужчиной, к которому не испытываю чувств.

Его черные глаза пристально смотрели на нее. «Она похожа на Роуз, — подумал он. — Не в смысле внешности или характера: просто она так же рьяно, как и Роуз, охраняет свою добродетель».

Эта мысль пробудила в Валентине желание. Алкоголь наконец-то начал давать о себе знать. В голове заметались мысли; в комнате стало невыносимо жарко. Боль, которая терзала его в течение шести месяцев, начала отпускать.

— Тебе кто-то нравится, не так ли? — тихим, вкрадчивым голосом спросил он.

Миранда молчала.

— Кто он?

Она подняла глаза и так же пристально посмотрела на него.

— Тебе кто-нибудь нравится, Миранда?

Она кивнула.

— Кто?

— Я уверена, вы сами знаете, кто, — прошептала она.

Он встал со своего места и склонился над ней.

— Я хочу услышать это, Миранда, услышать от тебя имя того единственного мужчины, с которым ты легла бы в постель.

У нее закружилась голова. Лицо пылало. Она прошептала:

— Вы прекрасно знаете, кто этот человек. Это вы…

Валентин нагнулся к ней, рывком поставил ее на ноги и жадно впился губами в ее губы.

— Не говори мне «нет», Миранда, — хриплым голосом произнес он. Он целовал ее лицо, губы. Затем расстегнул блузку и поцеловал ложбинку на груди. Когда его рука скользнула ниже, он прошептал: — Не отказывай мне, Миранда!

И Миранда, уступив его поцелуям и объятиям, пробормотала:

— Никогда, Валентин. Никогда.

15

«Чувствую себя белкой в колесе, — писала Грейс в своем дневнике. — Лечу одни и те же недуги снова и снова, зачастую у одних и тех же людей. Они приходят ко мне с лихорадкой, инфлюэнцей, простудой, кишечными паразитами, малярией, столбняком, стригущим лишаем и прочими заболеваниями, которые даже не поддаются лечению. Они считают те элементарные средства, которыми я пользуюсь, — горькую соль и хинин, — настоящим чудом, но мне от этого не легче. Я должна заставить их изменить тот образ жизни, который они ведут. Отучить их жить в этих ужасных хижинах, где нет даже вентиляции, спать вместе с козами, пить воду, в которой только что вымылись сами и искупали своих животных! А их несчастные маленькие дети! Их обжигает огонь, на котором они готовят еду. Их постоянно оставляют без присмотра! Они приходят ко мне, я даю им лекарства, и они снова возвращаются в свои грязные дома и продолжают вести тот же антисанитарный образ жизни, который вели до этого. В результате через неделю я снова вижу их на пороге своей клиники: одни и те же люди, с одними и теми же проблемами. Впрочем, не все возвращаются ко мне: некоторые из них все же умирают от своих ставших хроническими недугов. А я не могу донести до них мысль, что недостаточно просто приходить ко мне за лечением, когда возникает болезнь, что им нужно изменить условия своей жизни и что прежде всего они должны устранить причины, вызывающие их болезни!»


Грейс положила ручку и помассировала затекшую шею. Она сидела за обеденным столом и писала при свете керосиновой лампы. За окном властвовала тихая африканская ночь. Воздух наполнился запахом дикого жасмина; где-то вдалеке уныло ухала одинокая сова.

Она была одна в коттедже. Марио был в деревне на каких-то церемониальных танцах, а Шеба отправилась на ночную охоту. Грейс смотрела на прячущиеся по углам комнаты тени и думала о тех делах, которые ждали ее: скатать в валики бинты, написать письма друзьям в Англию, починить кое-что. Но было десять часов вечера. Она проснулась на рассвете, и уже через несколько часов ей нужно будет вставать и готовиться к следующему долгому дню.

Она взяла ручку и написала:

«Мне ужасно нужны помощники. Мне нужны учителя. Я не могу лечить африканцев от болезней, вызванных паразитами и плохим питанием, если они не изменят свои привычки и образ жизни. Одной мне этого мне не сделать: просто-напросто не смогу охватить их всех. Я должна оставаться в клинике и следить за людьми, которые туда приходят.

А тут еще эта знахарка со своими отравами! Вачера — просто наказание Господне! Она больше всех мешает моему продвижению вперед: подбивает народ жить по-старому, соблюдать обычаи и традиции древних. Люди боятся и уважают ее; они делают так, как она велит им. Лишь в тех случаях, когда знахарство Вачеры оказывается бессильным, они приходят ко мне. Но сначала они идут к ней. К ее хижине протоптана дорожка множеством босых ног. Они идут к ней за приворотными зельями, за отгоняющими болезни амулетами. Она проводит среди кикую древние религиозные обряды, веря, что напрямую связывает их с богом и предками. До тех пор, пока Вачере будет позволено заниматься своим шаманством, я не смогу завоевать доверие у местного населения.

Как жаль, что Валентину не удалось переселить ее за реку, что он не настоял на этом! Каждый раз, когда он ее прогонял, она возвращалась на это место у реки, и Валентин сдался, не желая связываться с ней всерьез. Он уже привык к шалашу, стоящему возле южных ворот поля для поло, но для меня эта хижина является не чем иным, как насмешкой и постоянным напоминанием о моей беспомощности!

Я попросила Люсиль Дональд возобновить занятия: она прекратила преподавать детям христианские заповеди в январе, сославшись на то, что дождь сильно размыл дорогу и сделал поездки крайне небезопасными. Однако когда дорога высохла, она не вернулась, заявив, что у нее слишком много дел на ферме, чтобы проделывать столь долгий путь и учить нескольких детей, удосужившихся прийти на занятия. Но Библия — это не то, что им нужно. Я сказала Люсиль, что детей следует учить чему-нибудь более полезному, например чтению и правописанию, правилам безопасности и здорового образа жизни, в результате чего мы с ней крупно поспорили. Это было в апреле; с тех пор Люсиль не приезжала сюда. Теперь я понимаю, что она обиделась намного сильнее, чем я поначалу думала, когда сказала ей, что в моей миссии христианству будет отводиться роль второго плана!

Однако, возможно, мне придется изменить свою точку зрения. На следующей неделе из Англии приезжает комиссия, и мне нужно подготовиться к их приезду. Я не собираюсь терять то, что мне удалось достичь. Я не позволю им заставить себя отказаться от своей мечты. Я придумала план, который, я очень надеюсь, сработает. Но для этого мне нужна будет помощь Люсиль…»


Грейс закрыла дневник и положила его в ящик. Она набросила на плечи шаль и открыла дверь. В нескольких шагах от ее веранды стояла холодная темнота. Вокруг единственного керосинового фонаря, висевшего над дверью, кружились бражники и императорские бабочки.

Справа от нее из леса раздавалась ритмичная дробь африканских барабанов; слева, высоко над ней, располагался дом Валентина, из которого доносились звуки пианино — Роуз снова играла, пытаясь заглушить царящую в доме тишину.

Грейс вздрогнула: кто-то двигался по тропинке, ведущей к ее дому.

Схватив висевшее на крыльце ружье, она попыталась вглядеться в темноту.

Судя по всему, это был человек. Он прихрамывал. Джеймс!

— Привет, — сказал он. — Вижу, ты еще не спишь.

Грейс укуталась в шаль. Он никогда еще не приходил к ней в столь поздний час.

— Я не надолго, — сообщил он, поднимаясь по ступенькам. — Я знаю, уже очень поздно. Просто я возвращался домой после встречи с командующим округом и решил заскочить по дороге к Валентину, чтобы обсудить с ним кое-что. А его не оказалось дома — он снова уехал на сафари. Я подумал, что, возможно, ты не спишь, посмотрел на твой дом и увидел в окнах свет. Вот, — он протянул ей пару куропаток. — Это тебе.

— Спасибо! Пожалуйста, входи.

Когда высоченный Джеймс вошел в ее крошечную гостиную, Грейс осознала, каким маленьким был ее коттедж.

— Хочешь чашечку чая? — спросила она.

Он колебался. Грейс зажгла еще несколько ламп и заметила в его поведении некоторую нервозность. Она поставила воду кипятиться и положила в фарфоровый чайник три чайные ложки заварки.

— Это новый сорт чая от графини Тривертон. Очень дорогой, но Роуз дает мне его пакетами. Пожалуйста, присаживайся.

— Ты точно не собиралась ложиться спать, когда я пришел?

Она села во второе кресло, сложила на коленях руки и увидела, что Джеймс не просто чувствовал себя неловко: его что-то тревожило.

— Мне еще рано думать о сне, — ответила она. — У меня миллион дел, которые нужно переделать. Ты ездил к командующему округом по делу?

— Да. До меня дошли слухи, что какие-то парни воруют скот из карантинной зоны и водят его этим путем. Если их не поймать, они распространят чуму со скоростью ветра. Может погибнуть все мое стадо! В общем, было решено снарядить патруль. Надеюсь, их скоро поймают. Да, пока не забыл. — Он протянул ей кожаную седельную сумку. — Это тебе от жены командующего округом. Как она сказала, в знак благодарности за прекрасно удаленный зуб.

Грейс с энтузиазмом и радостью ребенка, получившего подарок на Рождество, открыла сумку и заглянула внутрь.

— Дай бог ей здоровья! — воскликнула она, достав оттуда жестяную коробку с печеньем, сливовый пудинг и баночки с консервированным имбирем, джемом и медом.

Положив гостинцы на стол, Грейс протянула сумку Джеймсу. Она заметила на его лице тревожное выражение.

— Джеймс, что-то случилось?

Он перевел взгляд на холодный, темный камин и задумался на секунду.

— Несколько моих работников слегли с дизентерией, а у меня закончился рыбий жир. Я подумал… — выдавил он из себя.

Она встала и подошла к шкафу с медицинскими препаратами. Достала оттуда бутылку и поставила ее на столик между их креслами.

— Для тебя все что угодно, Джеймс.

— Спасибо, — поблагодарил он и снова замолчал.

Несколько минут они сидели молча, слушая ночь. Грейс гадала об истинной причине его визита. Наконец Джеймс произнес:

— Как дела в клинике?

— Справляемся. Вот только с преподаванием у нас беда. Я столько писем написала, прося, чтобы нам прислали медсестер и учителей. Но вместо этого прибудет инспекционная комиссия. Знаешь, Джеймс, — сказала она, наклонившись к нему, — я придумала план. Может быть, Люсиль согласится мне помочь, пока здесь будет комиссия. Приедет, проведет несколько занятий. Расскажет библейские истории. Это должно помочь, я думаю. Что скажешь, если я попрошу ее?

Он посмотрел ей прямо в глаза, и Грейс поняла, каким будет его ответ, еще до того, как он произнес:

— Люсиль не поможет тебе, Грейс.

— Почему?

— Потому что это она написала на тебя жалобу в миссионерское общество.

Грейс уставилась на него во все глаза.

Джеймс отвел взгляд.

— Я узнал об этом сегодня утром. Она сама мне сказала.

Ночь подступала к коттеджу все ближе, казалось, она хотела просочиться через щели окон и дверей. Олеандровые кусты, растущие вокруг веранды, зашелестели; затем послышалось возбужденное урчание гиен, кружащих возле падали. В довершение всего засвистел чайник. Грейс встала и направилась к нему. Она вылила половину содержимого чайника в фарфоровый заварник, затем поставила чайник на стол и вернулась в гостиную.

— Но почему, Джеймс? — прошептала она. — Почему она это сделала?

— Боюсь, я не знаю ответа. Я был так же шокирован, как и ты. Я не могу объяснить, что происходит с Люсиль. — Он с несчастным видом посмотрел на Грейс. — Когда мы только приехали в Восточную Африку десять лет назад, после того как поженились, она, казалось, пришла в восторг от того, что будет здесь жить. Отец Люсиль умер, когда она была еще маленькой девочкой, ни сестер, ни братьев у нее не было. Когда я с ней познакомился, она жила вместе с матерью над магазинчиком, они души друг в друге не чаяли. Мы уезжали из Англии с плохим чувством. Люсиль рассталась с матерью не очень хорошо: миссис Роджерс не хотела, чтобы ее дочь становилась женой поселенца. — Джеймс достал из кармана рубашки трубку. Он наполнил ее табаком, раскурил и продолжил свой рассказ: — Мы решили, что лучшим вариантом для всех нас будет привезти мать Люсиль в протекторат, после того как устроимся сами. Восточная Африка — прекрасное место, чтобы провести там старость, при условии, конечно, что у тебя есть хороший дом и комфортные условия проживания. Мы начали копить деньги и планировать. Миссис Роджерс должна была жить вместе с нами на Килима Симба. Я думаю, что справиться с тем шоком, который испытала Люсиль при первом знакомстве с жизнью поселенцев, помогла ей ее мечта. А шок действительно был. Когда она увидела ранчо, то проплакала несколько дней. Но потом начала переписываться со своей матерью, посылать ей брошюры про протекторат, и матери идея с переездом понравилась. В этом году она должна была переехать к нам.

— А почему не переехала?

— Она умерла, неожиданно и скоропостижно. Ей было только пятьдесят лет. Люсиль чуть с ума не сошла от горя. Это случилось два года тому назад; шла война, и Люсиль не смогла поехать в Англию на похороны. Мне кажется, именно тогда она и начала меняться.

— Меняться? Как?

— Незаметно, настолько незаметно, что я только сейчас, оглядываясь назад, понимаю это. Она привезла из дома их старую семейную Библию и начала читать ее по вечерам. Затем стала наведываться в методистскую миссию в Каратине. Когда она услышала, что сестра Валентина едет в Африку с целью открыть там миссию, она прямо возликовала.

— Понятно, — отозвалась Грейс, затем встала и пошла на кухню. Налив в чашку чай и подав ее Джеймсу, она тихо спросила: — Она не сказала тебе, что именно написала в своей жалобе?

— Нет. — Джеймс в задумчивости мешал чай, наблюдая за круговыми движениями ложки. — Теперь мне кажется, что я совершил большую ошибку, привезя Люсиль в Восточную Африку. Ей было всего девятнадцать, мне двадцать два. Она была полна романтических надежд. Когда мы наконец приехали на Килима Симба, она даже онемела от разочарования.

— Многие жены, да и мужья тоже испытывают чувство шока, когда в первый раз видят свое новое место жительства.

— Я должен был предвидеть это. Я родился и вырос здесь. Я обязан был понять, как отличается эта жизнь от той, к которой она привыкла. — Джеймс поставил чашку и подошел к камину. Его привычную спокойную манеру держаться нарушали резкие движения и едва сдерживаемое волнение. — Грейс, если бы ты только знала, как ужасно я себя чувствую из-за всего этого.

— Я думала, что нравлюсь Люсиль, — тихо произнесла она.

— Ты очень нравишься ей, — выпалил он и более тихим голосом добавил: — Нам обоим нравишься.

Грейс не могла заставить себя посмотреть на него, позволить себе поддаться его тону, его мужественной внешности. Она была ужасно зла и в то же время удручена и обижена предательством подруги.

— Что же я буду делать, когда приедет комиссия?

— Я с радостью помогу тебе.

Она покачала головой.

— Боюсь, ты ничем не сможешь мне помочь. Я ошибалась, думая, что обманом решу свою проблему. Люди Суффолка считают, что делают пожертвования в христианскую миссию. Они имеют право знать, на что идут их деньги. — Она встала и расправила плечи. — Мне просто нужно найти способ, как умаслить их, или убедить в необходимости того, что я делаю, или, на худой конец, подумать о том, как обойтись без их помощи. Я не знаю.

Джеймс подошел к ней и посмотрел прямо в глаза.

— Грейс, скажи мне, что это не повредит нашей дружбе.

У нее сжалось горло.

— Ничто на свете не в силах сделать это, Джеймс.

— Ты по-прежнему будешь приезжать к нам на ранчо?

Она колебалась с ответом.

Он резко развернулся и ударил кулаком по ладони.

— Как такое могло случиться? Я думал, она счастлива. Она казалась такой. — Он нервно заходил по комнате. — Она превосходно справлялась с хозяйством и детьми. За десять лет ни разу не пожаловалась. — Он резко остановился и посмотрел на Грейс: в его глазах затаилась боль. — Люсиль хорошая женщина, я не знаю, что бы я без нее делал. Но… Я был вне себя от гнева, когда она сказала утром мне о письме, и накричал на нее. Наговорил кучу неприятных вещей. Я не хотел ее обидеть или оскорбить — единственное, о чем я думал в ту минуту, была… — Он понизил голос. — Грейс, ты самое лучшее, что случалось со мной. Единственное, о чем я мог думать, — это о том, что, если Люсиль каким-то образом разрушила нашу дружбу…

В соломенной крыше шелестели белые муравьи, по стенам ползали ящерицы. Дом был живым: таким же живым, как сад и лес рядом с ним. Двое в коттедже стояли молча, слушая звуки окружающего их мира, глядя друг другу в глаза, наслаждаясь близостью тел и интимностью момента.

— Уже очень поздно. Тебе нужно ложиться спать, Грейс, — наконец произнес Джеймс.

— Ты же не поедешь сейчас домой?! Это опасно!

— Роуз предложила мне переночевать у них в доме.

Грейс хотела сказать: «Не уходи! Останься со мной!» — но вместо этого сняла с крючка фонарь и протянула Джеймсу.

— Тропа отсюда до дома Валентина ночью тоже небезопасна. Пожалуйста, будь осторожен, Джеймс, — тихо попросила она.

Она открыла дверь, и он вышел на веранду. Надев на голову свою широкополую шляпу, Джеймс повернулся и посмотрел на нее:

— Я обещаю, Грейс, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе.

16

Пиони сидела, закрыв лицо руками; ее худенькие плечики содрогались от рыданий.

— Я не знаю, что мне делать! — заголосила она. — Я покончу с собой!

— Да тише ты, — шикнула Миранда, протягивая девушке бокал бренди. — На, выпей и успокойся. Ревом делу не помочь.

Служанка подняла распухшее от слез лицо.

— Помочь! Как этому можно помочь?

— Есть способы.

Глаза девушки округлились.

— Ой, нет, мэм, — проскулила она. — Я не смогу этого сделать.

Миранда сидела за столом и барабанила пальцами по зеленой учетной книге. Что за день у нее выдался! Сначала обнаружилось, что кто-то из работников кухни крадет, и ей пришлось долго выяснять, кто именно. Потом один из постояльцев слег с лихорадкой, чем довел до паники всех остальных. Теперь вот это.

Пиони, служанка Миранды, была бледной девушкой, не так давно приплывшей из Англии вместе со своим женихом, который вскоре после этого умер в Момбасе от гемоглобинурийной лихорадки. Миранда решила взять ее к себе на работу. В течение восьми месяцев, что Пиони служила у нее, она прекрасно справлялась со своими обязанностями, работала прилежно и старательно, откладывая деньги на то, чтобы вернуться назад, в Англию.

— Какой у тебя срок? — спросила Миранда.

— Около двух месяцев.

— А отец ребенка? Он знает об этом?

Лицо Пиони сделалось еще несчастнее.

— Не знает, мэм. Он уже давно отсюда уехал. Я… я даже не знаю, как его зовут.

Миранда с отвращением покачала головой. Ну и девицы пошли! Приезжают в Кению и сходят с ума при виде такого количества мужиков. Ни стыда у них, ни совести. Жена одного из поселенцев в районе Лимуру уже озолотилась на абортах.

Миранда встала и подошла к окну. Каждый раз, когда она выглядывала из окна, у нее возникало такое чувство, что в Найроби становится все многолюднее.

Она не знала: то ли это ее воображение разыгралось, то ли действительно стоило ей на минутку отвернуться, как появлялось пять новых автомобилей, сто новых мужчин, ищущих приключений, и двадцать новых женщин, гоняющихся за богатыми мужиками. Она начинала ненавидеть Кению.

После той единственной ночи, которую они провели вместе, Валентин ни разу не зашел к ней.

Через дорогу остановился фургон, полный фермеров-датчан. Целый день они будут делать покупки, торговать, собирать почту, а затем вновь отправятся к своим ничтожным акрам на забытых богом задворках тму-таракани. «Боже правый, — думала Миранда. — Почему они расхаживают с таким гордым видом? Что почетного в том, чтобы пахать грязь, на которой ничего не растет, кроме малярии и сонной болезни?»

Валентин даже не удосужился оставить ей записку. Наутро после той ночи он потихоньку выскользнул из постели и вернулся домой, к своей жене. За все это время он ни разу не зашел к ней. А ведь он был в Найроби. Миранда видела его.

Пиони снова заголосила, чем разозлила Миранду еще сильнее. Какой же несправедливой была порой эта жизнь! Вот эта девица билась в истерике из-за того, что забеременела после одной-единственной ночи с каким-то неизвестным мальчишкой, а Миранда и рада была бы забеременеть, но не могла.

Она уставилась в окно. Какая-то беременная женщина, выпятив живот, фланировала по улице. Времена изменились. Теперь уже никто не считал нужным скрывать свою беременность от окружающих. Война покончила со старыми предрассудками и модой. Теперь женщины носили специальные платья для беременных и гордо ходили животом вперед.

«Все, кроме меня, — подумала Миранда, с ненавистью глядя на молодую женщину на улице. — Это я должна так ходить по улице, а не она». По городу бы поползли слухи о том, что она носит под сердцем ребенка графа; он бы поселил ее в каком-нибудь милом местечке, где она жила бы как императрица, в то время как кто-нибудь руководил гостиницей вместо нее и клал получаемые деньги на ее банковский счет. Однако, чтобы осуществить эту мечту, ей нужен был ребенок, а для этого необходимо было еще раз завлечь Валентина в свою постель.

Миранда погрустнела: все это было ни к чему, она не нужна Валентину. Любой дурак понял бы это. Просто он был пьян, а когда протрезвел и понял, что сделал, то очень пожалел об этом.

— Я не хочу делать эту операцию, — рыдая, произнесла Пиони. — Я католичка!

Миранда повернулась к девушке и смерила ее презрительным взглядом.

— Ты должна была вспомнить об этом до того, как прыгать в постель к мужчине. Если ты не хочешь избавиться от ребенка, значит, ты хочешь оставить его себе?

От испуга глаза Пиони стали круглыми, как плошки.

— Нет-нет, мэм! Что я буду с ним делать? Я ведь даже не любила того парня, с которым переспала. Он для меня ничего не значит. Мне не нужен ребенок. Но я не могу… убить его.

— А какой у тебя есть выбор?

Пиони затеребила край фартука.

— Я думала, может быть, кто-нибудь усыновит его.

Миранда уставилась на нее.

В большом мягком кресле Пиони выглядела маленькой и хрупкой; ее костлявые плечики выпирали через тонкую ткань дешевого платья. Но она была девушкой здоровой, Миранда знала это. А значит, ребенок тоже будет здоровым.

Миранда прищурилась: в голову ей пришла интересная идея.

— Говоришь, парень не знает о ребенке?

— О нет, мэм! Я с тех пор его даже не видела.

— А вообще, кто-нибудь знает об этом?

Пиони замотала головой.

Миранда улыбнулась.

— Тогда я помогу тебе.

— Ой, спасибочки…

— Но ты должна будешь пообещать мне, что сохранишь это в секрете. Вот что мы сделаем…

Роуз написала ему записку.

— Порцию миндальных печений миссис Вест. И бристольский пирог, пожалуйста.

Так они сейчас общались: либо через миссис Пемброук, няню Моны, либо через записки. Он нашел эту у себя в гардеробной, когда собирался в Найроби. Самой Роуз, конечно же, в доме уже не было, она отправилась в свою любимую эвкалиптовую рощу.

Валентин хотел притвориться, что не видел этой записки или что миссис Вест уже не работала на кулинарном поприще, но понимал, что ложь не спасет его. Он поступал не по-мужски. Как бы неловко ему ни было, он должен был увидеться с Мирандой и поговорить с ней; нельзя же избегать ее вечно.

Миранда выплыла из кухни с распростертыми объятиями и, к его огромному удивлению, очень тепло с ним поздоровалась.

— Давненько вас не было видно, лорд Тривертон, — сказала она и жестом подозвала к себе одного из официантов, накрывающих столы к чаю. — Два пива, — заказала она на суахили и повернулась к Валентину. — Должно быть, у вас дел невпроворот: шутка ли, обработать пять тысяч акров кофе. Только и слышу от земледельцев о том, как они прореживают, мульчируют и подрезают.

Валентин огляделся вокруг. Он думал, что в обеденной комнате будет много посетителей, однако она оказалась пустой. Персонал тихонько работал в другой части комнаты.

— Извини, что не заходил к тебе, Миранда. Я просто не знал, что тебе сказать.

— Все в порядке, — тихо ответила она.

— Обычно я так себя не веду. Чувствую себя подлинным мерзавцем. Я не хотел, чтобы все зашло так далеко. Просто я тогда слишком много выпил.

— Конечно. Я все понимаю.

— Хорошо, — с облегчением произнес Валентин и положил руки на стол. — Должен сказать, Миранда, ты заставила меня попотеть!

Она рассмеялась.

— А чего ты от меня ждал? Я же в конце концов не юная девочка, не знающая, что к чему. Я очень рассчитываю на твою порядочность, ведь мне нужно думать о своей репутации.

— Даю тебе честное слово.

— А тебе — защищать свою.

— Да, конечно.

— Особенно сейчас.

— Сейчас?

Принесли пиво, и Миранда начала разливать его по стеклянным кружкам. После того как официант ушел на кухню, она сказала:

— Очень хорошо, что ты пришел сегодня. А то я уже собиралась разыскивать тебя.

Он с тревогой посмотрел на нее.

— Разыскивать?

Она сделала глоток.

— Ой, боюсь, официант принес холодное пиво. Я начала держать часть пива на льду — для американцев. Они пьют его холодным, представляешь?

— Миранда, почему ты хотела меня разыскивать? Ты же понимаешь, что то, что между нами произошло той ночью, больше не повторится.

— Я даже и не думала об этом. Просто я хотела сказать тебе одну вещь.

— И какую же?

— Что я беременна.

— Что?

В дверях кухни появился официант. Миранда махнула ему, чтобы он исчез.

— Пожалуйста, лорд Тривертон, тише: мы должны быть осторожны.

— Ты беременна?! — переспросил он.

— Да.

— Ты уверена?

Она вздохнула.

— Да.

— К чему ты мне это говоришь?

— К тому, что это твой ребенок.

— Мой?

— Можешь быть в этом абсолютно уверен.

Валентин впился в нее взглядом. Затем произнес: «Бог мой!» и встал. Он сделал несколько шагов и резко развернулся.

— Что ты собираешься делать?

— Делать? Рожать, конечно же.

— В Лимуру есть женщина. Некая миссис Бэйтс…

Миранда решительно покачала головой.

— Я никогда не пойду на это. А ты смог бы? Зная, что это твой ребенок? Кстати, высока вероятность, что это мальчик. В нашей семье часто рождаются мальчики. — Она на минуту замолчала, давая ему возможность осознать полученную информацию, затем сказала: — Я ничего не прошу у тебя. Я не из таких женщин и сама позабочусь о нем, сама воспитаю. Никто не узнает, что ты его отец. Просто я подумала, что ты должен знать об этом, вот и все.

Валентин бросил на нее тяжелый, задумчивый взгляд. Она с честью выдержала его.

Валентин подумал о своем отце, старом графе. По Лондону ходили слухи о женщине и маленьком мальчике. Отец Валентина поселил их в квартире на Бедфорд Сквер.

Мальчик. Сын…

Он подошел к столу и сел.

— Извини, Миранда, — произнес он серьезным тоном. — Я не хотел, чтобы это произошло.

— Я тоже, но что поделаешь? Что произошло, то произошло. Я столько лет оберегала свою репутацию, и вот минутная слабость — и все рухнуло.

— Это моя вина.

— Мы оба виноваты.

— Конечно же, я помогу тебе.

— Я не прошу об этом.

— И все же… — Мозг Валентина начал лихорадочно работать. Он вспомнил о членах клуба, которые со знанием дела обменивались взглядами, стоило ему войти в комнату, о разговорах, которые резко обрывались. Валентин знал, что вся колония говорила о них с Роуз, сплетничала об их семейных проблемах. Граф Тривертон не может родить наследника.

— Когда должен родиться ребенок? — спросил он.

— В марте.

— Превосходно, — сказал он и достал из кармана бумажник. — Это будет началом.

17

Невозможно было найти худшего времени для визита в Кению, чем сейчас: накануне периода дождей, когда трава была добела выжжена солнцем, поля стояли пустыми и голыми, и вся страна выглядела заброшенным, богом забытым местом.

«Такая же участь ждет и меня, — думала Грейс, — если я не постараюсь сегодня».

Комиссия прибыла днем раньше. Она остановилась в гостинице «Белый носорог» в Найэри и в скором времени должна была приехать в коттедж «Поющие птицы», чтобы приступить к инспектированию. Чувствуя себя ответственным за произошедшее, Джеймс предложил ей свою помощь, но Грейс отказалась. Она считала, что сама должна разобраться с комиссией и справиться с возникшей проблемой.

Утро было ранним и прохладным: она шла по тропинке к небольшому огороженному двору, примыкающему к клинике. По земле все еще стелился ночной туман; на листьях, словно стеклянные бусинки, блестели капельки росы. Грейс заметила, как высоко в деревьях мелькнула райская мухоловка, ее длинный ярко-рыжий хвост сверкнул в лучах утреннего солнца. Над тропинкой пролетел светло-коричневый пчелоед. Воздух был наполнен птичьим щебетом и трелями. За рекой над деревьями висел сизый дым, подымающийся от костров кикую.

Миссия Грейс состояла из трех сооружений: отделения для приема пациентов, роль которого играли четыре столба и соломенная крыша; школы, где в качестве скамеек выступали бревна, лежащие перед оливковым деревом с прибитой к нему доской; стационара для серьезно больных и пострадавших, являвшегося обычной хижиной. Грейс уже ждала безмолвная толпа первых посетителей: женщины с младенцами за спинами; старики, сидящие на корточках в грязи и играющие в бесконечную игру с мелкими камешками.

Когда комиссия, состоящая из трех мужчин и двух женщин, наконец прибыла, Грейс уже вовсю занималась своими обычными делами.

Поскольку Грейс виделась с членами комиссии впервые, как, собственно, и они с ней, первые минуты встречи ушли на знакомство. Возглавлял комиссию преподобный Сэнки, который приехал в Кению не один, а в сопровождении своей жены Иды. Первое время они не задавали вопросов, а просто наблюдали за тем, как Грейс с помощью Марио оказывает медицинскую помощь африканцам, которые шли сплошным потоком.

Как обычно, среди пациентов были обожженные дети: она обрабатывала пораженные участки солью марганцевой кислоты, накладывала на них чистые повязки и отсылала детей к матерям, предупреждая последних об опасностях разведения открытого огня в хижинах. Был также мужчина с зобом, которому Грейс не могла ничем помочь; человек с тяжелым случаем слоновой болезни, которого она отправила в католический госпиталь в Найэри; мужчина, поранивший несколько дней назад руку, в которую, из-за того что рана не была продезинфицирована, попала инфекция. Многие пациенты уже приходили к ней с этими же самыми проблемами, некоторые даже по нескольку раз. Эти проблемы возникали из-за антисанитарии, в которой они жили, и, хотя Грейс, как заведенная, каждый раз повторяла одни и те же предостережения о том, чтобы они соблюдали чистоту в своих жилищах, держали коз на улице, регулярно мылись, носили сандалии, отгоняли от лица мух, все ее советы полностью игнорировались.

Мистер Сэнки и его компаньоны молча наблюдали за ее действиями, время от времени делая записи в своих блокнотах. Они осматривали клинику, проверяли имеющееся на столе оборудование — ларингоскоп, молоточек для проверки рефлекторных реакций, шприцы для инъекций, шпатели для языка, хирургические щипцы и скальпели, — читали этикетки на бутылочках, рассматривали ее таблицы, слушали.

Старик, все тело которого было покрыто язвами, увидев, что Грейс потянулась к шприцу, начал что-то громко тараторить. Марио перевел:

— Он говорит, что ему уже делали укол, мамсааб. Вчера, в католической миссии.

— Понятно, — сказала Грейс, наполняя шприц жидкостью из бутылки с надписью «Неосальварсан». — Ему укололи именно это лекарство?

— Он говорит, что да, мемсааб.

— Спроси его, сделали ли ему укол от тучевой инфекции.

Мужчины обменялись парой фраз, и Марио ответил:

— Говорит, что сделали, мемсааб.

— Очень хорошо, Марио. Подержи его, пожалуйста.

Несмотря на протесты старика, Грейс уколола его в руку.

— Позвольте спросить, — произнесла миссис Сэнки, когда старик, громко жалуясь, покинул клинику. — Что это было?

— У этого мужчины фрамбезия. Ему необходимо было сделать укол, — ответила Грейс, заглядывая в рот следующей пациентки.

— Но он сказал, что ему уже сделали этот укол.

— Эти люди до смерти боятся уколов, миссис Сэнки, — сообщила Грейс, беря в руку щипцы. — И они скажут что угодно, лишь бы избежать их.

— А откуда вы знаете, что этот человек говорил неправду? — спросила миссис Сэнки, глядя, как Грейс извлекает изо рта женщины гнилой зуб.

— Потому что он настаивал на том, что ему сделали укол от тучевой инфекции, а такой инфекции в природе не существует.

— Вы обманываете их?

— Марио, пожалуйста, скажи женщине, чтобы она пополоскала рот этой жидкостью и сплюнула. — Грейс вымыла руки в тазике с мыльной водой и ответила: — Просто это помогает выяснить, говорят они правду или лгут. Если бы он сказал, что ему не делали укол от тучевой инфекции, я бы могла предположить, что ему сделали укол неосальварсана. У меня были и такие, кто утверждал, что им сделали прививки от шоколадной болезни.

Преподобный с женой обменялись взглядами.

— А зачем вы отдали этой женщине удаленный зуб? — раздался голос одного из членов комиссии.

— Я должна была это сделать, иначе она бы подумала, что я смогу использовать его против нее в черной магии.

— Доктор Тривертон, — спросила вторая женщина, — почему у вас морфий красного цвета? Насколько я знаю, морфий не бывает красным. Да и все эти растворы… — она указала рукой на стоящие на столе бутылки, — бесцветны, а у вас они все разноцветные. Почему?

Грейс взяла ребенка у матери и начала обрабатывать ожог на его ноге.

— Выяснилось, что эти люди считают бесцветные жидкости водой, и поэтому не верят, что они могут помочь. Стоило мне добавить в лекарства красители, кикую изменили свое отношение к ним и поверили в их чудодейственную силу. Так же обстоит дело и с таблетками: если они горькие, то к ним больше доверия. В этом отношении африканцы ничем не отличаются от англичан, те ведь тоже считают, что чем дороже врач, тем он лучше.

— Доктор Тривертон, вы справляетесь со всеми заболеваниями, с которыми к вам приходят?

— С большинством. Я лечу по принципу «Снаружи — вазелин, внутрь — хинин». Это помогает мне выходить победительницей из многих ситуаций. В остальных случаях я отсылаю больных в католический госпиталь.

На этот раз обменялись взглядами все пятеро. Мистер Сэнки попросил:

— Не могли бы вы уделить нам немного времени, доктор Тривертон?

— Конечно.

Грейс отдала перевязанного малыша матери, напомнив о том, что необходимо приглядывать за ребенком, когда в хижине горит огонь, прекрасно осознавая, тем не менее, что это ее наставление останется не услышанным; затем помыла руки и велела Марио, дабы избежать краж, присматривать за теми, кто остался ждать приема.

— Эти люди у вас воруют, доктор Тривертон? — спросила миссис Сэнки, когда они шли по тропинке к реке: комиссия изъявила желание посмотреть на ближайшую деревню кикую.

— Да, бывает.

— Получается, у них нет ни малейших моральных принципов.

— Напротив. Кикую — высокоморальные люди, со своим собственным сводом строгих законов и наказаний. Просто они не понимают, что воровать у белого человека плохо.

Миссис Сэнки, которая шла рядом с Грейс, сказала:

— Наблюдая за вашей работой, мы видели ложь, мошенничество и веру в суеверия, причем с вашей стороны, доктор.

— Только так с ними и можно общаться. Иначе они просто не поймут.

— Кто там живет? — спросила Ида Сэнки, указывая на одинокую хижину, стоящую на краю поля для игры в поло.

— Местная знахарка по имени Вачера.

— Я думала, эта колдовская практика уже запрещена законом.

— Так и есть. Вачеру оштрафуют или посадят в тюрьму, если ее поймают за этим занятием. Поэтому люди ходят к ней тайно.

— Я надеюсь, доктор Тривертон, что вы, зная об этих тайных посещениях, доложили об этом властям.

Грейс остановилась возле построенного Валентином деревянного пешеходного мостика, который вел через реку в деревню.

— Доложила, миссис Сэнки, поверьте мне. Я уже столько времени пытаюсь положить конец тому, что делает эта женщина. Она самое большое препятствие на пути африканцев к просвещению.

— А вы не можете поговорить с нею? Переубедить ее?

— Вачера со мной и разговаривать не хочет.

— Но она же должна понимать, что наши методы гораздо лучше, чем ее!

— Наоборот. Она спит и видит, когда британцы соберут свои пожитки и уедут из Кении.

— Я читал кое-что про африканцев, — сказал молодой человек из комиссии. — Это правда, что жены спят с друзьями мужей?

— Это древний обычай кикую, возникший из-за сложной системы возрастного деления. Это делается открыто, с согласия жены и одобрения мужа.

— Прелюбодействуют, иными словами.

Грейс повернулась к священнику.

— Нет, это не прелюбодеяние. Сексуальные нравы кикую отличаются от наших. Например, в их языке нет слова, которое бы означало такую вещь, как изнасилование. Их взгляды на секс могут показаться нам весьма фривольными, но это не так, у них есть очень строгие табу…

— Доктор Тривертон, — жестко сказал мистер Сэнки, — то, что эти люди вам глубоко симпатичны, мы уже поняли. Также мы прекрасно поняли, что вы пытаетесь сделать для этих людей. Тем не менее нам кажется, что вы идете несколько не тем путем.

— То есть?

— В клинике, когда вы оказывали медицинскую помощь тем людям, вы ни разу не упомянули о Боге, ни разу не сказали, что ваша сила была дарована им. Вы не попытались привести кого-нибудь из них к Иисусу, хотя у вас была возможность сделать это.

— Я не проповедник, мистер Сэнки.

— Вот именно в этом и заключается ваша главная проблема. Вы игнорируете их духовные потребности, поэтому африканцы и продолжают проводить свои чудовищные обряды. Например, у них есть обряд, во время которого хирургическим путем увечатся молодые девушки. Что вы сделали, доктор Тривертон, будучи миссионером, чтобы запретить эту практику?

— Чтобы лечить этих людей, мистер Сэнки, мне необходимо их доверие и дружба. Если я начну проповедовать и клясть их традиции, они перестанут ходить в мою клинику. Католическая миссия потеряла много своих прихожан из числа африканцев из-за того, что священники вырубили священные фиговые деревья.

— Надеюсь, вы не одобряете это их поклонение священным деревьям.

— Нет, но…

— Понимаете, доктор Тривертон, — произнес пожилой член комиссии, — первостепенная задача медицинской миссии — это проповедь. Мы хотели создать здесь клинику, которая бы не только лечила их тела, но и приводила этих людей к Иисусу.

— Я уже сказала, что я не проповедница.

— Тогда вам нужен проповедник.

— Ради всего святого, пришлите мне его, — попросила Грейс. — Но вместе с ним пришлите еще и медсестер!

— Кажется, вы и сами превосходно справляетесь, доктор, — сказала миссис Сэнки. — К чему вам так много помощников?

— Чтобы учить африканцев самим заботиться о себе.

— Самим заботиться? — переспросил священник.

Грейс поспешила изложить свою мысль.

— Моя истинная цель — это научить африканцев самим заботиться о себе. Если бы у меня была группа помощников в деревне, кто-нибудь, кто мог бы научить кикую здоровому образу жизни, то поток моих пациентов значительно уменьшился бы. Если бы я смогла научить кикую оказывать первую медицинскую помощь и основам элементарного врачевания, как я обучила Марио…

— То есть вы хотите сделать этих людей полностью независимыми.

— Да.

— Тогда как они придут к Иисусу? Если африканцы смогут обходиться без нашей помощи, они не захотят приходить к христианским докторам, а посему процесс обращения в христианство остановится.

Грейс смотрела на пятерых человек, выглядящих здесь крайне неуместно в своих застегнутых на все пуговицы смокингах, галстуках и корсетах, будто они собрались не в африканские джунгли, а на прием к королеве.

Внезапно Грейс вспомнила о Джереми и их разговоре, который они вели однажды вечером, гуляя по палубе. «Первое, что мы должны построить, дорогая, — это клинику для лежачих больных, — говорил он. — Ходячих пациентов очень сложно удержать, тем же, кто прикован к кровати, деваться некуда, им придется внимать принципам духовного учения».

Странно. Она никогда не думала об этом раньше, о том, какую большую роль отводил Джереми религиозному аспекту их миссии. И чем чаше она сейчас вспоминала об этом, тем больше понимала, что, будь здесь сейчас Джереми, он бы стоял по другую от нее сторону, среди членов этой комиссии.

Она думала о деньгах, участь которых решала сейчас эта комиссия, о ежемесячных денежных поступлениях из миссионерского общества в Суффолке. Они оставались ее последней надеждой, эти пять человек, которые были недовольны — и это было заметно невооруженным глазом — ее методами работы. Она не пойдет за помощью к Валентину, особенно сейчас, когда Миранда Вест разгуливала по Найроби в одежде для беременных и вся Восточная Африка шушукалась о том, чьего ребенка она носит под сердцем. У Грейс не было ни малейшего желания стать такой же содержанкой брата, какой была его любовница.

— Я буду рада проповеднику, мистер Сэнки, — тихо сказала она. — Его помощь придется очень кстати.

Священник улыбнулся.

— Мы понимаем, через что вы прошли здесь, доктор. Вам, должно быть, очень нелегко. А так как вам пришлось еще и обходиться полтора года без наших субсидий, неудивительно, что курс вашей работы несколько отклонился от поставленной цели. У меня есть на примете один человек; сейчас он работает в Уганде. Преподобный Томас Мастерс. Он как раз тот, кто нам нужен. Попросите своих людей построить для него дом, я пришлю его со следующим поездом.

— Он привезет с собой медперсонал?

— Мистер Мастерс сначала оценит необходимость привлечения помощников.

— А разве не я должна оценивать эту необходимость?

— Теперь во главе вашей миссии будет стоять мистер Мастере, доктор. Отныне принятие всех решений будет за ним.

Грейс взглянула на мистера Сэнки.

— Во главе! Но… это моя миссия!

— Построенная на наши деньги, доктор. Настала пора взять власть в свои руки.

Мистер Сэнки окинул взглядом бурлящую реку, дикий лес, вершины соломенных крыш, проглядывающих сквозь деревья, и увидел землю, подходящую для такого человека, как преподобный Томас Мастерс, — человека с несгибаемым характером и незыблемой праведностью, который уже изгнал Сатану из трех африканских стран.

18

Дожди закончились три дня назад, и Найроби заиграл яркими красками. Миранда Вест шла по улице к отелю «Король Эдуард» мимо стен, увитых алыми, оранжевыми и розовыми бугенвиллиями, мимо частных садов, в которых пестрели свежие душистые цветки герани, гвоздики и фуксии. Деревья, которые росли вдоль грязных улиц Найроби, покрылись ярко-красными, фиолетовыми и белыми цветами. Было Рождество, и земля, подпитанная короткими ноябрьскими дождями, возрождалась к жизни и наполнялась новыми силами. Пышная фигура Миранды Вест, весело махавшей рукой людям, также была воплощением возрождения. Она уже шесть месяцев с радостью демонстрировала свой округлый живот всем окружающим.

Войдя в гостиницу, она зашла на кухню, взяла поднос с супом и бутербродами, затем поднялась к себе в квартиру и вытащила из-под платья подушку. Набросив халат и убедившись, что ее никто не видит, Миранда поднялась по лестнице на мансарду.

Пиони сидела на кровати и читала журнал.

— Как мы сегодня себя чувствуем? — спросила Миранда, ставя поднос.

Стены комнаты были оклеены обоями в цветочек, на полу лежал ковер, на окнах висели занавески. Были в ней и такие предметы интерьера, заказанные Пиони, как книги, граммофон и кресло-качалка. Комната была достаточно уютной, Миранда сделала все, чтобы проживание в ней было максимально комфортным для ее гостьи, но, несмотря на все ее усилия, она оставалась тем, чем по сути, и являлась, — тюрьмой. Пиони начинала ужасно тяготиться своим положением.

— Через два дня Рождество, — сказала она. — Сидя тут, я пропущу праздник.

— Не пропустишь. Я принесу тебе гуся и рождественского пудинга. К тому же у меня есть для тебя подарок.

Пиони взглянула на поднос с едой и сказала:

— Что? Опять бутерброды с паштетом?

— Мои клиенты платят большие деньги за этот паштет.

— С гораздо большим удовольствием я бы съела бутик с джемом.

Миранда подавила в себе раздражение. Она понимала, как нелегко приходится этой девушке: двадцать четыре часа в сутки сидеть в запертой комнате, не видя никого, кроме Миранды. Но это все с лихвой окупится.

— Девочка моя, осталось потерпеть всего три месяца, и ты с полными карманами денег вернешься назад в Англию.

Пиони начала капризничать.

— А вы уверены, что те люди не обманут? Ну, те, которые хотят усыновить ребенка?

— Уверена.

— А почему они ни разу не пришли посмотреть на меня? Я думала, им будет интересно увидеть мать.

— Я же тебе говорила, они не хотят себя раскрывать.

— Тогда в их интересах сдержать обещание и выполнить свою часть сделки до конца.

Миранда села на край кровати и похлопала девушку по руке.

— Тебе не о чем волноваться. Как только они возьмут ребенка, ты получишь билет до Англии.

— И пять сотен фунтов?

— Наличными. А теперь давай посмотрим, как у нас дела.

Пиони послушно легла на кровать.

— А почему вы всегда говорите «мы»? — спросила она.

— Так всегда медсестры говорят, разве нет? А я ведь твоя медсестра.

Пиони с подозрением посмотрела на нее.

— Вы же позовете принимать у меня роды настоящего врача, да?

— Я уже говорила тебе. Пара, которая усыновит твоего ребенка, уже нашла врача. Как только у тебя начнутся роды, я пошлю за ним. Теперь скажи мне, как ты себя чувствуешь.

Это повторялось изо дня в день: Миранда приходила, измеряла живот Пиони, ощупывала его, задавала вопросы типа «У тебя хороший аппетит? Ничего у тебя не болит? Как вел себя сегодня малыш?» Измерив лентой живот девушки, Миранда поняла, что ей нужно будет немного увеличить объем подушки.

— Больше не тошнит по утрам?

— Уже пять дней. Думаю, что больше и не будет.

Первые несколько месяцев Пиони чувствовала себя весьма скверно: стоило ей что-нибудь съесть, как ее тут же начинало тошнить, в результате чего она проводила немалую часть времени, согнувшись над тазом. Поэтому Миранда решила временно не кормить ее завтраками и обедами. Сама же она с большим удовольствием жаловалась любому, кто был согласен ее слушать, на мучившую ее по утрам тошноту.

— Спина болит, — сказала Пиони.

— Где?

— Здесь. И я постоянно бегаю в туалет!

Миранда улыбнулась. «Нужно будет запомнить это», — подумала она.

— Спишь хорошо?

— Вроде бы неплохо. Вы можете принести мне рыбу? Умираю, как хочется рыбы.

— Какой?

Пиони пожала плечами.

— Просто рыбы. Беременность творит странные вещи — я ведь ненавижу рыбу!

Миранда встала с кровати:

— Будет тебе рыба, причем самая лучшая, которую только можно купить за деньги. Что-нибудь еще?

— Хотелось бы более свежий журнальчик, а не этот, шестимесячной давности!

— Ты просишь невозможного. Но я посмотрю, что смогу сделать.

— Вы же знаете, как мне не нравится здесь сидеть. Не нравится до чертиков. Я с ума сойду, если не выйду отсюда.

Миранда, взявшись рукой за дверную ручку, стояла у двери.

— Пока это невозможно, — сказала она.

— Просто погулять! Разве беременные женщины не должны делать упражнения и все такое?

— Пара не хочет, чтобы тебя видели.

— Никто не узнает. Пожалуйста, мэм. Выпустите меня отсюда хоть ненадолго. Я не наделаю никаких глупостей, обещаю вам.

— Пиони, мы закрыли эту тему еще в августе. Ты согласилась выполнять все требования, на которых приемные родители твоего ребенка будут настаивать. Выйдешь из этой комнаты, и договор расторгается. Сможешь пойти на все четыре стороны: без денег, но с животом. Это понятно?

Пиони теребила прядь волос.

Миранда улыбнулась и ласково произнесла:

— Все твои страдания будут хорошо оплачены. Вот увидишь. Но только в том случае, если ты все будешь делать так, как тебе говорят.

Взяв наконец бутерброд и откусив от него большой кусок, Пиони прошамкала:

— Хо-о-шо. Я никуда не пойду.

Выйдя из комнаты, Миранда заперла ее на ключ.

«По утрам меня больше не тошнит, зато появилось непреодолимое желание есть рыбу! — писала Миранда в письме своей сестре в Лондон. — Болит спина, и мне приходится часто бегать в туалет; но ничего — еще три месяца, и все будет прекрасно. Лорд Тривертон строит для меня потрясающе красивый дом. Я перееду туда сразу, как только родится ребенок. Ты приедешь ко мне, и мы будем жить вместе. Как хорошо мы заживем!»

Миранда отложила в сторону ручку, сложила лист и всунула его в конверт вместе с фотографией, на которой она была изображена в платье для беременных.

Затем она стала размышлять, когда ей лучше заняться увеличением подушки — сегодня или завтра, как вдруг услышала за дверью какой-то звук.

Миранда замерла. Ее квартира располагалась на верхнем этаже прямо над кухней; в нее вела отдельная лестница, поэтому она была изолирована от остальной части гостиницы и недоступна для гостей. Она посмотрела на часы. Была полночь. За ее дверью кто-то стоял.

Пиони! Ей удалось открыть замок и выбраться из комнаты!

Миранда вскочила, побежала к двери и резко распахнула ее, надеясь застать врасплох и схватить девчонку, пока ее никто не увидел. Но тут Миранду ждало потрясение: на пороге стоял ее муж, Джон Вест!

— Привет, дорогая, — произнес он.

Она попятилась.

— Выглядишь так, словно привидение увидела. Что, не узнаешь собственного мужа?

— Джек! — прошептала она. — Я думала, ты погиб.

— Ага, мне было нужно, чтобы все так думали. Ты даже не пригласишь меня войти?

Коренастый рыжеволосый мужчина с бородой до груди в выцветшей, с разводами от пота, рубашке цвета хаки прошел мимо нее. Он окинул взглядом квартиру. — Хорошо устроилась, Миранда. Просто чудненько.

Она быстро закрыла дверь.

— Что ты здесь делаешь?

Он повернулся и поднял вверх свои рыжие кустистые брови.

— Что я здесь делаю? Ты что, дорогая, забыла, я твой муж. Разве у меня нет права здесь находиться?

— Нет! Ты ведь бросил меня.

— Бросил! Я же сказал тебе, что поехал на озеро Виктория искать гиппопотамов.

— Это было семь лет назад. За все это время от тебя не было ни слуху ни духу.

— Что ж, вот он я — слушай и нюхай сколько тебе влезет. Не предложишь мне чем-нибудь смочить горло?

Мозг Миранды лихорадочно заработал: спрятанная на мансарде девушка, подушка под платьем, лорд Тривертон. Она налила Джеку виски и спросила:

— Где ж ты пропадал все это время?

Он сел в кресло, в котором шесть месяцев назад сидел лорд Тривертон, и положил ноги в грязных ботинках на подлокотник.

— То здесь, то там. С гиппопотамами не вышло, но мне удалось немного заработать на войне. Шпионил для англичан, разведывал для немцев. Потом браконьерствовал в Судане — добывал слоновую кость.

— А что привело тебя в Найроби?

— До меня дошли слухи, что в Найанце нашли золото. Решил вот податься в старатели.

Миранда говорила осторожно, тщательно подбирая слова.

— То есть ты не планируешь остаться здесь?

— Пока там есть золото, нет! — Он залпом осушил стакан и протянул его Миранде, чтобы она снова наполнила его. — Около озера Виктория под известняком были обнаружены залежи кварца. А говорят, где кварц, там и золото. Знаешь, сколько нынче дают за унцию золота? Четыре фунта!

— Тогда почему ты здесь, а не там?

Он выпил второй стакан и протянул руку за третьим.

— Мне нужно как следует подготовиться. Мне нужна парочка надежных черномазых и пять здоровых крепких мулов. Плюс оборудование. За этим я и приехал в Найроби. — После третьего выпитого стакана щеки Джека вспыхнули огнем, и он, задумчиво поглаживая бороду, сказал: — Но понимаешь, у меня нет на это денег. Поэтому, когда я услышал, что моя собственная жена держит в городе гостиницу и делает это с большим успехом, я решил…

Миранда резко повернулась и направилась к небольшому сейфу, стоящему возле ее кровати.

— Сколько ты хочешь? — спросила она.

— Тише, тише, — произнес он, вставая на ноги. — К чему такая спешка? Я не могу принимать такие решения в столь поздний час. Деловая часть нашей встречи может подождать и до утра.

Миранда похолодела. Она повернулась к нему и сказала:

— Джек, мы больше не муж и жена.

— С чего бы это! — Он направился к ней. — Клянусь Богом, пока меня не было, ты стала настоящей красоткой!

Миранда попятилась от него. Ее планы, такие хрупкие, такие ненадежные… Джек мог все разрушить.

— Когда ты уезжаешь на поиски золота? — спросила она.

— Завтра. Как только все подготовлю, сразу и уеду. Но сейчас у меня на уме кое-какие другие поиски!

Миранда остановилась, позволяя ему приблизиться к себе. Она знала, что поиски золота в Кении могли занять годы. Как только он уберется из города, она займется разводом, которым ей стоило заняться еще несколько лет назад. Никто не должен знать, что он вернулся в город, что она видела его и что он вообще жив. Она сделает так, как он хочет, а затем отправит его восвояси.

Он подошел к ней так близко, что она чувствовала исходящий от него запах виски. Когда он дотронулся до нее, она не протестовала. Она позволила ему это сделать. Закрыв глаза, она думала о том, как много поставлено на кон.

19

Грейс была в отчаянии.

Шесть дней она бегала по Найроби в поисках источника финансовой помощи, но безрезультатно. И хотя Лига женщин Восточной Африки заверила ее в своей поддержке, а губернатор и другие заинтересованные лица пообещали делать пожертвования, большинство людей считали, что сестра одного из богатейших людей в Восточной Африке не нуждается в их помощи. Достаточно было лишь взглянуть на великолепный каменный дом, который Валентин построил для своей любовницы и внебрачного ребенка, чтобы понять, что он может позволить себе финансово поддержать сестру. Если бы только они знали! Грейс уже ходила к Валентину, но он отказал ей.

Ей было нелегко обратиться к нему за помощью. Она была ужасно зла на него из-за Миранды. До бедняжки Роуз, несмотря на ее изолированность от общества, продолжали доходить слухи о его похождениях налево. Однажды вечером она пришла к ней в состоянии полнейшей истерии и заявила, что это ее вина, что она плохая жена Валентину, что она способна производить на свет только девочек или выкидыши. Грейс дала невестке успокоительное и отвела назад в дом, в то время как Валентин был в Найроби в гостях у той женщины.

Грейс посмотрела на низко нависшее небо. Стоял март, скоро должен был начаться сезон дождей. Она знала, что должна вернуться домой до того, как дороги превратятся в непроходимые болота, но сперва нужно было вернуть себе миссию.

Преподобный Томас Мастерс из Уганды оказался препротивнейшим человеком.

Едва приехав, он начал спасать души, брызгать святой водой и внимать рассказам о безграмотности африканцев. Он давал им имена белых людей и обещал вечную жизнь взамен на произнесение нескольких слов на языке, который они не понимали.

Африканцы шли к нему ради магии и силы имени белого человека, в результате деревня наполнялась Томасами, Джонами и Рейчелами. Они с трудом повторяли за ним слова молитвы и считали себя равными белому человеку.

Священник также взял на себя контроль над денежными средствами, присылаемыми миссионерским обществом. Он требовал от Грейс письменных заявок на покупку того или иного медицинского средства; ей приходилось отчитываться за каждый дюйм бинта, за каждый стежок нитки. И если он считал действия Грейс расточительными, то заставлял ее ограничиваться меньшими тратами.

Глядя через пенсне, на длинном тощем носу, мистер Мастерс находил все новые поводы для бесконечных придирок к Грейс Тривертон. Особенно насчет Вачеры. Он заявил, что не понимает, почему Грейс не разобралась с этой проблемой давным-давно.

— Не нужно ее просто игнорировать, — заявил он. — Приведи ее к Иисусу. Как только она встанет на путь истинный, она отречется от своих колдовских проделок и народ пойдет за ней.

Ради финансовой поддержки от миссионерского общества Грейс терпела все занудства мистера Мастерса до тех пор, пока он не стал лезть к ней с расспросами о ее отношениях с Джеймсом Дональдом, женатым человеком.

Как-то поздним вечером Джеймс заехал к ней и привез пару куропаток, сыр и масло со своей молочной фермы. Уже зашло солнце, а они продолжали сидеть и разговаривать. Священник, пришедший к Грейс для разговора, увидев в ее гостиной сэра Джеймса, застыл в дверях как вкопанный. Следом за этим последовала лекция о необходимости вести себя так, как подобает благочестивой христианке, чтобы служить хорошим примером для подражания африканцам, на что Грейс ответила преподобному, что тот должен заниматься своими делом и не совать нос в чужие дела. Об этом разговоре, она была в этом уверена, будет доложено в миссионерское общество.

Именно тогда Грейс и решила обратиться за помощью к Валентину.

Она нашла его в северной части плантации, верхом на коне и с хлыстом в руке, следящим за мульчированием и прореживанием посадок. Со дня на день должны были начаться затяжные дожди, и он спешил закончить работы на полях до их наступления. Пока Грейс излагала ему суть своей проблемы, Валентин не сводил глаз с работников: полностью позабыв о своей воспитанности, он то и дело прерывал ее, отдавая приказания направо и налево. Бессонные ночи отразились на его лице; он горел желанием создать богатейшую плантацию на территории Кении.

— Побыстрее, Грейс, — с нетерпением в голосе сказал он. — Дожди начнутся со дня на день, а ты отнимаешь у меня драгоценное время.

После того как она сообщила ему о цели своего визита, он произнес:

— Я давал тебе два года, Грейс. И вот пожалуйста: ты в Кении два года, и ты потерпела фиаско.

— Я не потерпела фиаско. Мне просто нужна помощь.

— Ты клялась и божилась, что обойдешься без меня. Ты обещала мне, что не будешь лезть ко мне с этой своей затеей. Вахиро! — крикнул он. — Принеси еще удобрений. И скажи им, чтобы на этот раз они распределяли его как следует!

— Валентин…

— Лечить их — это одно, Грейс. Я не имею ничего против этого. Но учить их, образовывать — это уже совсем другое дело. Где бы я был, если бы эти парни возомнили себя хозяевами? Дай им образование, и они захотят взять власть в свои руки. А нам придется собирать вещи и возвращаться назад, в Англию, несолоно хлебавши. Ты этого хочешь?

Грейс была вне себя от гнева. Она хотела высказать ему все о Миранде и ребенке, напомнить о бедняжке Роуз и Моне, которой было уже два года, но которая не видела от отца ни любви, ни ласки, попрекнуть его тем, в какой хаос он превращал свою собственную жизнь. Но она знала, что этим она добьется только безобразной сцены и отдалит от себя брата еще больше. Поэтому она решила рискнуть съездить в Найроби невзирая на сильные дожди, которые в скором времени сделают дороги не просто непроходимыми, а очень опасными; не один фургон исчез в пучине внезапно появившегося грязевого болота вместе с людьми. Ее друзья в Найроби были последней надеждой. Она должна была избавиться от мистера Мастерса.

Но сейчас даже ее друзья не могли предложить ей достаточной финансовой помощи. Единственное, что ей оставалось, это обратиться в банк и взять ссуду, но как она будет ее отдавать, она не имела ни малейшего понятия.

Грейс проводила взглядом запыленный автомобиль, проехавший мимо нее, затем перешла дорогу и вошла в банк Харди Акреса.

* * *

Миранда склонилась над керамической чашей: ее вырвало.

Тело сотрясалось от дрожи, поэтому, чтобы не упасть, она вцепилась за края стола. Затем обессиленно опустилась в кресло и отрешенным взглядом посмотрела на окно, по которому стекали струйки легкого дождика. Она не испытывала никаких эмоций — ни радости, оттого что наконец пошел дождь, который принесет Кении еще один благословенный год, ни отчаяния, оттого что у нее появится много хлопот с уборкой гостиницы. Она вообще ни о чем не думала. Ее самые худшие опасения подтвердились: она беременна.

Первое подозрение у нее возникло еще в феврале, когда в назначенный срок у нее не начались месячные.

Она тешила себя надеждой, что это просто задержка, — надеждой, которую таила с каждым днем, с каждым приступом тошноты. Но сегодняшний день развеял все ее сомнения и разрушил все ее чаяния. Та информация, которую она получала от Пиони, расспрашивая ее о самочувствии, позволила ей безошибочно определить собственное состояние.

Ее отчаянный взгляд блуждал по комнате: с окна — на лежащее на столе смятое письмо, полученное день назад от золотоискателя, компаньона Джека, который сообщал ей о трагической гибели ее мужа от раненого носорога, на валявшуюся на кровати несуразную подушку — набитую тряпками наволочку, имитировавшую девятимесячный живот беременной. И наконец, взгляд Миранды переместился на потолок: там, наверху, в мансарде, лежала Пиони, которая уже считала часы до родов.

Миранде не оставалось ничего другого, как ехать к миссис Бэйтс в Лимуру. Ни для кого в Кении ее грязные делишки не были секретом; Миранда могла назвать имена по меньшей мере трех женщин, которым миссис Бэйтс на своей кухне помогла избавиться от плодов их ошибок. Проблема была в другом: когда туда можно поехать. Миссис Бэйтс не делала аборты тем, у кого срок беременности превышал четыре месяца. У Миранды было уже более трех. Ей нужно ехать как можно быстрее. Но вот когда?

Пиони должна вот-вот родить, поэтому Миранда не могла оставить ее одну. Она солгала девушке про врача, который якобы должен будет прийти, как только начнутся роды: Миранда планировала принимать их сама. Секретность была превыше всего. Она возьмет ребенка, выбросит подушку и посадит Пиони на первый же поезд до побережья.

Теперь вот возникла новая проблема.

Миранда взглянула на часы. Было около пяти — время чаепития. Она не заходила к Пиони с самого утра.

В ее голове роились вопросы. Когда ей поехать к миссис Бэйтс? А если Пиони ошиблась в сроках и ребенок родится не раньше, чем через две-три недели? Получится, что Миранда родит ребенка лорда Тривертона и останется по-прежнему беременной!

Она бросила взгляд на поднос, который приготовила для Пиони. На нем лежал журнал, полный романтических историй и сплетен об американских кинозвездах. На последней странице были напечатаны объявления о продаже «дефицитных» товаров. Рекламодатели указывали номера своих почтовых ящиков, требовали предоплату и обещали быструю и надежную доставку «препаратов — регуляторов женского цикла», качество которых они гарантировали.

Миранда устало поднялась и взяла поднос.

Она ничего не знала о том, как принимать роды, но решила, что с легкостью справится с этим, что это будет простым, естественным процессом. Она нашла книгу «Роды на дому», которая оказалась совершенно бесполезной, так как была издана двадцать лет назад, на рубеже веков, и оказалась настолько целомудренной, что все рекомендации сводились к тому, чтобы «поставить вокруг роженицы ширму».

Поэтому Миранда решила полагаться на собственные инстинкты. В тумбочке Пиони лежала стопка новых полотенец и простынь, мыло, бутылка со стерильной водой, таз для умывания, а также чайные полотенца с безопасными булавками по бокам на послеродовой период. Все будет хорошо, сказала себе Миранда, открывая дверь на мансарду: через день-два у нее появится ребенок, Пиони, живая и здоровая, будет трястись в поезде, и она избавится от своей проблемы, выкроив время для визита на ферму миссис Бэйтс.

Войдя в комнату на мансарде, она закричала, выронив из рук поднос.

Быстренько заперев за собой дверь, Миранда подбежала к кровати и начала щупать пульс Пиони. Первые секунды ей не удавалось уловить его, но потом она ощутила слабую пульсацию.

— Пиони? — позвала она. — Пиони?

На мертвенно-бледном лице не дрогнул ни один мускул. Миранда глянула на сочащуюся на матрас кровь, покрывающую ноги и платье Пиони, и постаралась взять себя в руки. Девушка еще жива. Миранда быстро сняла с Пиони одежду, постелила под нее чистую простыню и попыталась остановить кровотечение.

Что произошло?

Миранда начала дрожать. Она не имела ни малейшего представления, что ей делать. Ощупала живот девушки. Ребенок был жив, он двигался. Затем мышцы живота сократились, и кровотечение усилилось.

Миранда выбежала из мансарды и стала спускаться вниз по лестнице. Она вбежала в кухню, до смерти перепугав мальчика-поваренка.

— Доктори! — прокричала она, выпихивая его на улицу. Остальные работники прервали работу и наблюдали за происходящим.

— Быстро!

— Доктори Гэар?

— Любой доктор! Быстрее! Скажи ему, что это вопрос жизни и смерти!

* * *

Кабинет мистера Акреса, представлявший собой простую решетчатую клетку, располагался в задней части крошечного банка, состоявшего из небольшого квадратика пола и кассы с решеткой и окошком для кассира, где молодой индус считал деньги.

— Доктор Тривертон! — воскликнул мистер Акрес, вставая и одергивая жилет. — Я никоим образом не хотел вытягивать вас из дома в такую погоду. Это могло бы подождать до окончания дождей.

— Прошу прощения?

— Вы ведь приехали из-за моей записки?

— Какой записки?

— Надо же, какое совпадение. — Он пододвинул к ней стул и сел за стол. — Я послал записку в Найэри, командующему округом, чтобы тот передал ее вам. Это насчет вашего банковского счета.

Она удивленно посмотрела на него.

— Какого банковского счета?

Он покопался в лежащих на столе бумагах, прочистил горло и достал гроссбух.

— На ваше имя, доктор Тривертон, был открыт счет. — Он наклонился вперед и открыл книгу. — Вот, пожалуйста. Видите? Это сумма, которая была положена на ваш счет, — пятьсот фунтов. Вы можете снимать с него так часто, как пожелаете, при условии, что не превысите сумму расходов в течение двенадцати месяцев.

Грейс растерянно смотрела на аккуратные столбики цифр, на строчку, где были напечатаны ее фамилия и имя.

— Я ничего не понимаю.

— Что ж, по правде сказать, я предполагал, что вы сильно удивитесь. Понимаете, этот счет был открыт человеком, который будет пополнять его ежегодно на пятьсот фунтов. Этими деньгами вы сможете распоряжаться по своему усмотрению.

Она уставилась на него.

— Все равно ничего не понимаю. Каким человеком?

— Я не имею права разглашать эту информацию, доктор. Личность вкладчика должна оставаться для вас тайной.

Грейс посмотрела на него. Дождь стучал по железной крыше маленького банка, заполняя помещение грохотом. С потолка начала капать вода: молодой индус быстро схватил ведро и подставил его под течь.

— Мистер Акрес, я даже не знаю, что сказать…

— Могу представить. Пятьсот фунтов — большие деньги.

— И вы не скажете мне, кто это сделал?

— Анонимность вкладчика — одно из условий соглашения. Если эта информация каким-нибудь образом раскроется, вкладчик закроет счет. Я даже не могу сказать вам, откуда пришли эти деньги: из Кении или какого-либо другого места.

Грейс как завороженная смотрела на страницу гроссбуха, на строчку со своей фамилией и внушительными цифрами. Из Кении или какого-либо другого места. Кто, черт возьми?..

Вдруг в ее голове зазвучал голос: «Грейс, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе». Сэр Джеймс произнес эти слова в тот вечер, когда рассказал ей о том, что Люсиль написала письмо в Общество. «Обещаю тебе, я сделаю все, чтобы помочь тебе».

— Но он не мог себе этого позволить.

Мистер Акрес посмотрел на нее поверх очков.

— Вы что-то сказали, доктор?

Она покачала головой. Конечно, он бы захотел, чтобы вкладчик оставался неизвестным, и, конечно, она будет уважать его за это.

Первое, что она сделает после того, как отправит мистера Мастерса первым же поездом на Момбасу, — поедет на Килима Симба и поделится с Джеймсом хорошими новостями.

— Мемсааб доктори! Мемсааб доктори! — завопил насквозь промокший поваренок, вбегая в банк.

Харди Акрес вскочил на ноги.

— Это что еще такое!

Кассир-индус попытался схватить забрызганного грязью паренька, но тот ловко увернулся.

— Доктори! — запыхаясь, произнес он. — Мемсааб срочно нужна ваша помощь. Она сказала, это вопрос жизни и смерти. Харака, харака!

— Что случилось?

— Пойдемте! Что-то плохое!

— Кто тебя послал?

— Мемсааб Вести!

Грейс и банкир обменялись взглядами. Затем она сказала:

— Передай миссис Вест, что я заеду сначала за своими медицинскими инструментами. Я остановилась у Милфордов на Гавермент Роуд.

* * *

Грейс, сбросив с себя плащ и откинув зонтик, поспешила по ступенькам лестницы. Когда она влетела в комнату на мансарде, то увидела Миранду, мечущуюся возле кровати, на которой, на первый взгляд, лежал труп. За те мгновения, что Грейс закрывала дверь и шла к кровати, ее опытный глаз отметил две важные детали: что лежащая на кровати девушка не могла разродиться и что вдова Вест, что было очень неожиданно, больше не беременна.

Грейс присела на край кровати, раскрыла саквояж с инструментами и вынула из него стетоскоп.

— Что случилось? — спросила она, слушая сначала грудь, потом живот Пиони.

— Утром у нее начались роды…

— Сейчас вечер. Почему вы не позвали врача сразу?

Миранда, в глазах которой застыл ужас, молчала.

Бросив на женщину свирепый взгляд, Грейс продолжила обследовать Пиони.

Она поняла, что ситуация безнадежная: плацента разлагалась, и бедняжка истекала кровью. Для госпитализации или операции было уже слишком поздно; еще повезет, если она сможет спасти ребенка. Но за это придется бороться.

— Спасти девушку не удастся, — сказала она, поспешно приготавливаясь к извлечению ребенка. — Но я попытаюсь спасти ребенка. — Она взглянула на Миранду. — Это ведь то, чего вы хотели, не так ли? Этого ребенка?

Миранда сглотнула и кивнула головой.

«Валентин! — подумала Грейс, торопливо разворачивая стерильные инструменты. — Какой же ты глупец!»

Ночь становилась все темнее: на стенах в свете лампы-«молнии» дрожали тени двух женщин. По окнам хлестал бесконечный дождь, погружая Найроби в кладбищенскую тишину. Грейс работала быстро, используя инструменты, простыни и полотенца. Нужно было справиться с пуповиной, обмотавшейся вокруг шейки ребенка, и кровотечением, таким же сильным и непрекращающимся, как дождь. Миранда ассистировала ей; они сидели рядом, склонив друг к другу головы, и делали всю работу, потому что Пиони уже ничем не могла им помочь.

Девушка умерла, не дожив несколько минут до первого крика своего ребенка.

— Это мальчик, — сказала Грейс, и Миранда, как подкошенная, упала в глубокий обморок.

20

Командующий округом Бриггс чувствовал себя крайне неловко.

— Все, э-э, очень странно, лорд Тривертон, — сказал он, стараясь не смотреть Валентину в глаза. — Весьма загадочное дельце.

Они сидели на веранде дома Валентина за утренним чаем и наслаждались солнцем, столь редким в последнее время из-за частых дождей. Тучи уже начали сгущаться над плантацией Валентина, чтобы снова пролить свою благословенную живительную влагу на пять акров кофе.

— Судя по всему, э-э, это произошло четыре дня назад, — продолжал Бриггс. — Один из мальчишек, работавших на кухне, сказал, что миссис Вест послала его за врачом. Для девушки по имени Пиони Джонс, которая приехала из Англии пятнадцать месяцев назад и работала служанкой в гостинице миссис Вест. Ваша сестра подтвердила события той ночи. Она дала свидетельские показания в полиции на следующее утро и подробно написала о том, что произошло.

Валентин сидел с каменным выражением лица, совершенно позабыв о чашке с чаем.

Офицер заерзал на стуле, мысленно ругая все и вся за то, что разбираться в этом щекотливом деле выпало на его долю.

— Итак, э-э, как я сказал, машина миссис Вест была найдена на дороге в Лимуру, недалеко от фермы Бэйтсов. Доктор Тривертон сказала, что она ничего не знает об этом, а в своем отчете она написала, что, приняв роды у Джонс, она сразу же уехала. Вероятно, миссис Вест решила поехать на машине в Лимуру после того, как умерла ее служанка. Нам ничего не известно о цели ее поездки. — Бриггс бросил взгляд на Валентина, который, не мигая, смотрел в одну точку, и продолжил: — С ней находился младенец, скорее всего, тот, которого приняла ваша сестра. Он все еще был в руках миссис Вест, когда ее нашли; оба утонули в грязи. Судя по всему, ее машина застряла, и миссис Вест решила идти пешком под сильнейшим дождем, но это оказалось для нее невыполнимой задачей.

Валентин смотрел вдаль, за ряды зеленых, покрытых белыми цветами кофейных кустов. Там, окутанная тайной и величием, стояла гора Кения.

— Но, э-э, самое странное во всем этом деле то, что, э-э, ребенок… которого нашли с миссис Вест, был полукровкой, э-э, наполовину черным. Медэксперт дал заключение, что служанка состояла в сексуальной связи с африканцем.

Валентин и глазом не моргнул. Он словно был под гипнозом.

— Есть еще одна загадочная вещь, лорд Тривертон. Медэксперт также написал в своем отчете о том, что миссис Вест на момент своей смерти была беременной… около трех месяцев.

Валентин перевел взгляд на командующего округом.

— А к чему вы мне все это рассказываете? Я не имею никакого отношения к миссис Вест.

Бриггс пристально посмотрел на него, затем отвел взгляд в сторону. Взяв шляпу и трость, офицер встал, что-то пробурчал и поспешил прочь.


Дожди шли всего неделю, однако каштаны уже вовсю цвели буйным розовым цветом, а алоэ пестрели среди скал яркими красными пятнами. Куропатки выводили музыкальные гаммы, а певчие птички отвечали им своими трелями.

Роуз пела вместе с природой. Она сидела в своей любимой беседке и вышивала пейзаж. В бледно-розовом кардигане, светло-коричневой шерстяной юбке и зеленом шарфе, она, казалось, сама была творением дождя. В беседке она находилась не одна. Миссис Пемброук и Мона расположились рядом и рассматривали книжку с картинками; девочка-африканка сидела на корточках возле корзины с провизией, готовая в любую минуту накормить горячими пирожками и шоколадом; трое мужчин кикую стояли на страже среди эвкалиптовых деревьев. Домашние питомцы Роуз также были рядом со своей хозяйкой. Черномордая зеленая мартышка лежала, свернувшись калачиком, у нее на коленях, а рядом, привязанная к столбу, лежала Дафна, маленькая антилопа, которую Роуз спасла, когда та была не больше кошки.

На толстой раме была растянута белая канва, которая стала для Роуз смыслом ее жизни. Она вышила на ней контуры будущего рисунка, сделала своего рода вышивку-эскиз. На одной стороне начинала материализовываться гора Кения со скалистой вершиной и нависшим над ней облаком, вышитым жемчужно-белой ниткой; холмы, которые будут вышиты флорентийским стилем персидскими нитками; джунгли с их веревками-лианами и зарослями кустарников начинали медленно оживать с помощью вышивального шелка и французских узелков. В мыслях Роуз видела свою картину — готовую, дышащую, живую. На ней оставалось только одно незанятое место: немного в стороне, между двух искривленных деревьев. Остальная часть пейзажа была завершенной: каждое место имело свой предмет, и каждый предмет имел свое место.

За исключением этого загадочного пространства. И как бы она ни изучала его и ни старалась чем-нибудь заполнить, ничего не выходило. Оно было единственным пустым местом в вышивке Роуз, которое невозможно было чем-либо заполнить.

Миссис Пемброук выразительно прочистила горло. Роуз подняла голову и, к своему огромному удивлению, увидела идущего между деревьев Валентина.

Он поднялся по ступеням беседки, стряхнул с себя дождевые капельки и сказал:

— Я бы хотел остаться с женой наедине, если вы не возражаете.

Никто не двинулся с места. Удивленная Роуз внимательно посмотрела на мужа, пытаясь угадать его настроение. Затем кивнула няне, и та вышла, прихватив с собой Мону и девочку-африканку.

Оставшись с женой наедине, Валентин опустился рядом с ней на одно колено.

— Я тебе помешал? — тихо спросил он.

— Ты никогда раньше не приходил сюда, Валентин.

Он взглянул на вышивку. Пунктирные контуры, сделанные разноцветными нитками, казались ему полной бессмыслицей, тем не менее он похвалил жену. Затем спросил:

— Ты счастлива здесь, Роуз?

Его лицо находилось на одном уровне с ее лицом; она видела, сколько нежности и любви было в его глазах.

— Да, — прошептала она. — Я счастлива здесь, Валентин.

— Ты же знаешь, что это все, чего я хочу, — чтобы ты была счастлива.

— Я знаю.

— Той ночью, во время рождественской вечеринки, Роуз, то, что я сделал…

Она прикоснулась кончиками пальцев к его рту.

— Мы не должны говорить об этом. Никогда.

— Роуз, мне необходимо поговорить с тобой.

Она кивнула.

— Я слышала о том, что случилось с миссис Вест, Валентин, мне очень жаль.

В его взгляде появилось страдание. Он с силой сжал спинку ее стула.

— Я люблю тебя, Роуз, — сдавленным голосом произнес он. — Ты веришь мне?

— Да, Валентин.

— Я понимаю, что после всего я не могу рассчитывать на твою любовь, но…

— Я очень люблю тебя, Валентин.

Он заглянул в ее светло-голубые глаза и понял, что она говорит правду.

— Мне нужен сын, — тихо сказал он. — Ты должна понять это. Мне нужен сын, чтобы он унаследовал то, что я создал.

— А разве Мона не сможет этого сделать?

— Конечно нет, дорогая. Ты же это знаешь.

— Ты хочешь, чтобы я родила тебе сына? — спросила она.

— Да.

— Это пугает меня, Валентин.

— Я не сделаю тебе больно, Роуз. Я никогда не заставлю тебя страдать. Больше мне не к кому обратиться с такой просьбой, — он склонил голову. — Если ты сделаешь это для меня, я дам тебе обещание. Роди мне сына, Роуз, и я больше никогда не войду в твою спальню.

Она прикоснулась холодной, тонкой рукой к его щеке. В ее глазах появились слезы. Валентин вернулся к ней; и он любил ее.

— Тогда я согласна на это, — решила она.

12 августа 1922 года лорд Тривертон наконец получил долгожданного сына и наследника. Роуз выполнила свою часть сделки. А Валентин — свою.

Часть третья

1929

21

Мона только что решила, что готова к побегу. Ей лишь нужно было выбрать подходящий момент.

Ее мрачный взгляд блуждал по заполненным людьми улицам Парижа, которые проносились за стеклом их лимузина, направляющегося к вокзалу. Она разглядывала пешеходов на тротуарах, затем обернулась, чтобы рассмотреть замершую на минуту процессию из блестящих на солнце лимузинов. Мона ехала вместе с матерью в первой машине, в следующей была Сати, индианка — няня Моны, личный секретарь леди Роуз и маленькая африканская девочка по имени Нджери. Еще две машины, заполненные многочисленным багажом и коробками с покупками Роуз, с сидящими в них двумя служанками, следовали за ними. Все вместе эти блестящие черные машины с задернутыми занавесками на окнах, скрывающими пассажиров от посторонних взглядов, представляли собой редкое зрелище. Весь кортеж направлялся к площади Согласия.

Мона чувствовала, как тяжело у нее на душе. За эти восемь недель, проведенных в Париже, преимущественно в стенах отеля «Георг V», потому что шум и толпа раздражали Роуз, Мона так и не смогла отговорить свою мать от поездки в Суффолк. Теперь же они направлялись на вокзал, где должны были пересесть на паром, который доставит их в Англию. Мону оставят там.

Какой же это отвратительный город с гротескными зданиями и обнаженными статуями, странными мостами, переброшенными через холодную широкую реку. Первый взгляд на Париж ужаснул Мону. Она никогда прежде не видела такого множества людей, никогда не слышала такого шума. Небо едва проглядывало в разрывах между крышами. Это напоминало ей ульи, которые делало племя Вакамбы. Все в Париже куда-то спешили. Люди торопливо бежали по тротуарам с поднятыми воротниками, их лица были покрасневшими и измученными. Они перебегали с одной стороны улицы на другую, шли по асфальту от одной каменной стены к другой. Здесь не было ничего природного, естественного, все было спланированным и организованным. Из окон и дверей домов раздавались звуки джаза, дико разряженные американские девушки приглашали своих кавалеров посидеть в уличных кафе, демонстрировали всем свои сигареты и шелковые чулки. Мона хотела вернуться домой, назад в Белладу, в миссию тети Грейс. Ей хотелось снова свободно носиться, сбросить с себя эти ужасные тряпки, которые мать купила ей в каком-то месте, которое называлось салоном. Она мечтала вновь оказаться рядом с друзьями — Гретхен Дональд и Ральфом, которому было уже четырнадцать лет и который был так хорош собой, что Мона по уши влюбилась в него.

Почему, почему ей надо уехать из Кении?

— Мама, — она бросила пробный шар.

Роуз не подняла головы и не оторвалась от романа Скотта Фицджеральда, который читала в этот момент.

— Да, дорогая?

— Не могли бы мы на некоторое время отказаться от этого? Пока я немного не подрасту?

— Ты будешь в восторге от интерната, дорогая. Лично я была в восторге, — мягко улыбнулась Роуз.

— Но почему я должна ходить в школу-интернат в Англии? Почему я не могу ходить в школу-интернат в Найроби?

— Я уже объясняла тебе это, дорогая. Мы хотим нечто лучшее, чем интернат в Найроби. Ты дочь графа, ты должна получить достойное образование, которое будет соответствовать твоему статусу.

— Но Гретхен и Ральф ходят туда!

Роуз отложила в сторону книгу и улыбнулась дочери. Бедный ребенок! В десять лет вряд ли можно ожидать от нее понимания.

— Ты должна быть воспитанной. Как настоящая леди, Мона. Гретхен Дональд станет женой фермера. А это большая разница.

«Но я не хочу становиться леди! Я хочу жить в Белладу и выращивать кофе!» — хотелось закричать Моне. Она знала подлинную причину, из-за которой ее везли в Англию: родители не любят ее.

— Мамочка, обещаю тебе, я буду хорошо вести себя, всегда делать то, что мне говорят, обращать внимание на уроки, и я больше не буду сердить тебя и папочку!

Роуз с удивлением взглянула на нее.

— Что такое? Мона, дорогая, кто внушил тебе такие глупые представления? Школа-интернат — это не наказание. Ты должна радоваться тому, что едешь туда!

Она подняла руку, и Мона подумала, что мама хочет коснуться ее. Но этот жест был направлен только на то, чтобы поправить вуаль, скрывающую глаза Роуз. Книга снова очутилась в руках мамы, которая опять с головой ушла в чтение.

Мона шмыгнула носом. Она не могла вспомнить, чтобы родители когда-нибудь гладили ее или похлопывали по плечу. Она всегда пребывала в окружении нянек, которые возвращались в Англию или находили себе мужа в Кении. Потом на смену им пришли гувернантки, бесконечная череда молодых женщин, которым быстро становилось скучно жить в полной изоляции в Белладу. Вот почему Роуз наконец отказалась от них и наняла Сати, первую няню-индуску для Моны. Няни, компаньонки из африканок или индианок были общепринятым явлением в Кении, потому что там для этих целей трудно было найти англичанок. Тривертоны были последними, кто еще сопротивлялся этому обычаю. Теперь постоянной компанией для Моны стала молодая девушка из Бомбея, которая носила яркие сари и пользовалась тяжелыми насыщенными пряными духами, которая была единственной, кто проявлял к Моне хоть какое-то подобие ласкового участия.

Когда они прибыли на вокзал, люди вокруг останавливались, замирали и разглядывали элегантную и загадочную даму, выходившую из лимузина. Эти восемь недель в Париже были первой встречей Роуз с миром моды за более чем десятилетний срок; она сразу же восприняла все новомодные тенденции. Черная фетровая шляпка плотно охватывала ее головку, скрывая лоб и брови, из-под нее сверкали глаза, на которые было наложено слишком много туши, что делало Роуз особенно загадочной и притягательной. На ней был черный костюм от Шанель с поднятым вверх воротником из лисы, который скрывал нижнюю часть ее лица так, что она отчасти напоминала яркий образ Полы Негри, популярной кинодивы.

Мона знала, что все думают, что ее мать — кинозвезда, в магазинах Парижа люди часто обращались к леди Роуз за автографом. Мона ощущала болезненную неловкость, стоя рядом с матерью, которая привлекала всеобщее внимание, и наблюдая за тем, как из машин выгружают их многочисленные чемоданы и кофры на тележку для багажа. Когда Сати и Нджери вышли из второго лимузина, в толпе французов пронесся гул удивления.

Несмотря на надетое на ней модное платье и туфли на завязках, девятилетняя Нджери произвела сенсационное впечатление: у нее были коротко обритые волосы на голове, множество серег с бусинами, свисающими с ушей. Служанки Роуз, обе африканки в черной униформе, и ее личный секретарь мисс Шеридан, на которой также была тесная шляпка и поднятый вверх воротник, скрывающий часть ее лица, сомкнулись вокруг своей хозяйки, защищая ее от толпы. Все вместе они поспешили за багажной тележкой, мечтая поскорее очутиться в вагоне.

Толпа переместилась за ними на платформу, начала посылать поцелуи, выкрикивать прощальные слова и махать. Мона была стиснута со всех сторон меховыми пальто и оглушена быстрой французской речью. Она теснее прижалась к матери, в то время как мисс Шеридан направилась на поиски носильщика, который мог бы помочь им.

Когда Мона заметила, как Нджери, напуганная толпой на вокзале, прижимается к леди Роуз, ее обида на маленькую африканскую девочку еще больше усилилась.

Нджери впервые привлекла внимание Роуз в прошлом году, когда случайно оказалась на поляне среди эвкалиптовых деревьев и стояла там тихая и напряженная, как газель; она рассматривала хозяйку, сидящую под газибо. Мона с детской ревностью заметила, что мать тронул вид маленькой девочки, одетой в какие-то тряпки, и что она воспринимает ее так же, как диких животных, потому что она заманила Нджери под свод газибо миндальным печеньем. На следующий день маленькая девочка вернулась… со своим братом! И ревность Моны превратилась в гнев, когда она увидела, что ее мама угощает их обоих конфетами.

Дэвид — одиннадцатилетний сын Вачеры, женщины-лекарки — после этого никогда больше не приходил, но Нджери возвращалась каждый день, и Роуз, очарованная малышкой, которая, казалось, жаждет внимания и определенно благоговеет перед хозяйкой, позволила ей остаться.

Когда было решено отправиться в Европу, Роуз попросила тетю Моны Грейс, чтобы та добилась разрешения у Гачику взять с собой Нджери «в качестве компаньонки Моны», как тогда сказала Роуз. Но Мона знала правду: Карен фон Бликсен вызвала бурю сенсаций, когда пустилась в путешествие по Европе в сопровождении маленького африканского мальчика в качестве свиты; леди Роуз хотела того же.

Мона, получавшая гораздо меньше, чем положено, внимания со стороны матери, отчаянно возмущалась вторжением Нджери. На самом деле ее приводили в негодование все африканские дети. Они удостаивались внимания со стороны ее тети Грейс в миссионерской школе, и они же по причине их бедности часто получали ношеную одежду леди Роуз, которую та раздавала в качестве благотворительной помощи. Но больше, чем кого-либо другого, Мона ненавидела брата Нджери Дэвида, считая его самым заносчивым мальчишкой: однажды у реки он заявил Моне, что его мама объяснила ему, что эта земля — его земля и что настанет день, когда все белые люди покинут Кению.

Вот почему Мона просто не может поехать в академию в Англии. Ей надо вернуться в Кению, чтобы доказать Дэвиду Матенге, что это ее земля.

Итак, как только представится первый удобный случай, она убежит.


Машины медленно ползли по гравийной дорожке в сторону величественного особняка, перед которым выстроились в линейку слуги: лакеи в ливреях, служанки в форме, старый Фицпатрик — дворецкий, который сбежал из Кении спустя три месяца после приезда в 1919 году. Мартовский ветер раздувал юбки, как знамена, двадцать слуг молча ожидали приезда хозяев. Они никогда прежде не видели африканцев, поэтому темнокожие красавицы в лимонно-желтом шелке выглядели в их глазах так, будто сошли со страниц сказок «Тысяча и одна ночь». Сати — ее няня — была не столь изумлена, ей доводилось видеть британские поместья и раньше, но две служанки кикую с выбритыми головами, чувствующие себя неловко в своих туфлях и форме, уставились на трехэтажный дом с его башенками и множеством окон, раскрыв от изумления рот.

— Моя дорогая Роуз! — произнес Гарольд, спускаясь по ступенькам навстречу. Он взял ее руку в перчатке и заглянул в глаза, почти скрытые вуалью и меховым воротником. — Ведь это же Роуз, не правда ли?

Гарольд располнел. Он совершенно не был похож на своего старшего брата Валентина, который в сорок один год был все еще атлетически сложен и у которого седина лишь начинала подступать к вискам.

— Тебе, конечно же, не стоило тащить с собой всю Африку! — сказал он в своей шутливой манере. Затем добавил: — Пойдем скорее. Эдит просто сгорает от желания увидеть тебя!

Элегантный отель «Георг V» в Париже привел Мону в трепет своим большим залом при входе и канделябрами. Но этот дом… Это был просто дворец! У нее перехватило дыхание, когда она ступила в темный холл, по сторонам которого располагались средневековые рыцарские доспехи и оружие. На стенах висели гобелены и потемневшие портреты давно умерших людей. Все это заставляло ее думать о Белладу как о каком-то сельском доме. Именно этот дворец мог бы быть ее родным домом, если бы отец не влюбился в Восточную Африку одиннадцать лет назад.

Эдит Тривертон была в художественной мастерской вместе с другой женщиной и двумя девочками и с преувеличенным радушием поприветствовала свою невестку, представила ее леди Эстер и одной из девочек — ее дочери, благородной девице Мелани Ван Ален. Другая девочка была дочерью Эдит, Шарлоттой, кузиной Моны.

— Роуз, как прекрасно видеть тебя вновь после стольких лет! — провозгласила Эдит, целуя воздух у щеки Роуз. — Мы все были совершенно уверены, что вы с Валентином приплывете на первом же корабле, возвращающемся в Англию! Как ты выносишь эту жизнь в джунглях?

Мона с чувством собственного достоинства уселась на обитый парчой стул и тайком принялась разглядывать двух девочек, которые на вид были чуть старше ее. Обе были одеты очень стильно в платья с заниженной талией. Ее тетя Эдит и дядя Гарольд не производили большого впечатления, они выглядели совсем не так, как ее отец или тетя Грейс.

Пока взрослые разговаривали, младшие сидели и хранили вежливое молчание. Шарлотта и Мелани держали в руках чашки и блюдца с исключительным изяществом. Они обучались, как вскоре узнала Мона, в Фарнсвортской академии, той самой, куда на следующий день должна была отправиться и она.

— Шарлотта поможет тебе и все объяснит, — сказала Эдит. — Ей уже тринадцать, и у нее свой круг друзей, конечно. Но вы же кузины.

Шарлотта с подругой тайком обменялись удивленными взглядами, а Моне захотелось исчезнуть или слиться с обивкой.

— Ты знаешь, Роуз, — произнес Гарольд, который недовольно нахмурился, глядя на африканскую девочку, стоящую в дверях, — я не ожидал, что ты привезешь с собой негритянку. Где она сейчас?

— Спит у дверей Моны.

Эдит взглянула на своего мужа:

— Может быть, лучше поместить ее среди слуг? Твое письмо было таким туманным, Роуз, что мы просто не знали, чего нам ждать.

Разговор стал скучным и взрослым: о тех, кто умер, переехал, женился, вышел замуж, завел детей. Все новости Суффолка, о которых упоминалось в разговоре, совершенно не интересовали Мону и были ей непонятны. В то время как Шарлотта и Мелани начали перешептываться и хихикать, Мона вперила взгляд в окно и раздумывала о том, наступил ли уже в Кении сезон дождей.

Обед, как она обнаружила к своему неудовольствию, должен был проходить раздельно: мама обедала с дядей Гарольдом, тетей Эдит и леди Эстер, а она — с двумя тринадцатилетними девочками.

— Но, мамочка, — попыталась протестовать Мона, когда ее устраивали в спальне, большой, холодной и темной, — мы всегда обедали вместе. Почему я должна есть в детской?

Роуз рассеянно раскладывала вещи Моны.

— Потому что здесь так принято, Мона. Это надлежащие манеры, так положено в обществе.

— Но я думала, что мы в Белладу ведем себя подобающим образом.

Роуз вздохнула, и по ее лицу пробежала тень озабоченности:

— Боюсь, что мы с годами предоставили всему плыть по течению и позволили себе расслабиться. Я просто не заметила этого. Африка влияет так на любого. Теперь нам следует исправить все это. Вот почему, Мона, тебе нужно поступать в Академию Фарнсворт. К тому времени, когда ты выйдешь из нее, ты станешь блестящей молодой леди.

Мона совсем пала духом:

— И когда же это будет?

— Когда тебе исполнится восемнадцать.

— Но это так долго! Я просто погибну, живя так долго вдали от Кении!

— Ерунда, ты станешь приезжать домой на каникулы. И ты скоро заведешь себе друзей среди милых девочек в школе.

Мона расплакалась. Роуз подошла к ней, села рядом на кровать и сказала:

— Ну что ты, что ты, Мона! — Она обняла девочку за плечи, Моне ее рука показалась легкой, как туман. Духи матери обволакивали ее, и ей страстно захотелось почувствовать тепло ее кожи. — Послушай, крошка, — спокойно произнесла Роуз, — когда я вернусь домой, я снова примусь за гобелен. Почему бы тебе не подумать, что ты хочешь увидеть на нем? Почему бы тебе не сказать, что мне вышить на пустом месте? За десять лет я была не в состоянии придумать, что бы там изобразить. Я хочу, чтобы ты думала об этом, я полагаюсь на тебя. Как тебе эта идея?

Мона постаралась сдержать слезы и отодвинулась от матери. Все было бесполезно. Не было никакой возможности заставить ее родителей понять, какая боль пронизывает ее сердце, как мучит ее сознание того, что ее отсылают из дома. Все это определенно говорило о том, что ее никогда не любили и что они на самом деле рады избавиться от нее. «Ах, если бы я была умной или красивой, — думала она, — они бы тогда любили меня. А если бы я вдруг исчезла, то они бы поняли, как сильно скучают по мне».


— А как это — жить среди голых дикарей? — спросила Мелани Ван Ален, нахальная девчонка с короткой стрижкой и глазами, как у нашкодившей кошки.

— Они не голые, — ответила Мона, водя ложкой по тарелке.

Все трое сидели за столом в комнате, которая называлась детской и где им прислуживал один из лакеев. Нджери сидела в углу за маленьким столиком и ела в полном молчании.

— Я как-то читала, — сказала Шарлотта, — что все они каннибалы и не верят в Бога.

— Они верят в Бога, — заметила Мона.

— Да, теперь, когда из них сделали христиан.

— Ты правда играешь с ней? — спросила Мелани, указывая на негритянку, сидящую за отдельным столиком.

— Нет. Ее просто взяли со мной за компанию.

— А что, у тебя нет белых друзей?

— Есть, Гретхен Дональд. И Джеффри, и Ральф — ее братья. Они живут на коровьей ферме, которая называется Килима Симба.

Шарлотта что-то шепнула на ухо Мелани, и обе захихикали.

— Ральф очень красивый! — заявила Мона и гордо выпрямилась.

Мелани наклонилась над столом, глаза ее загорелись:

— А вы охотились на львов и тигров?

— Мой отец охотился. Но в Африке нет тигров.

— Да нет же, конечно, есть! Ты не очень хорошо знаешь свою родную страну, не так ли?

Мона зажала уши руками и закрыла глаза, представив Белладу. Она увидела золотистый солнечный свет и цветы; Артура, своего младшего брата, с постоянно поцарапанными коленками; силуэт отца на коне, закрывающий голубое небо. Она услышала приветствия толпы болельщиков на матчах поло, которые проходили на поле возле реки. Ощутила аромат жареного мяса быка, которого готовили на вертеле в канун Нового года, а затем делили между африканцами, работавшими в поместье. Мона почувствовала тепло солнца на своих обнаженных руках, красную пыль у себя под ногами, ветер с гор, играющий ее волосами. Она вспомнила вкус печенья из проса Соломона и пиво матушки Гачику из сахарного тростника. Ее мысли были похожи на калейдоскоп из английского, суахили и кикуи. Она страстно желала сидеть не здесь, у этого отвратительного стола, а в коттедже тети Грейс, скатывать бинты и затачивать иглы. Она подумала о Ральфе Дональде, храбром и стремительном брате Гретхен, который бегает быстро, как антилопа, и увлекательно рассказывает истории джунглей.

— Должна заметить, твои манеры просто ужасны.

Мона взглянула на Шарлотту.

— Я к тебе обращаюсь. Ты что, глухая? — Шарлотта обернулась к Мелани и произнесла страдальческим тоном: — И это моя кузина! Предполагается, что я должна познакомить ее с порядками в школе! Что они подумают о ней? А обо мне?

Мелани рассмеялась:

— Труди Грейстоун поспорила со мной, что твоя кузина будет в юбке из травы, с носом, насквозь проколотым большой костью.

Мона содрогнулась.

— Кения вовсе не такая.

— А тогда какая же? Ты живешь в хижине?

— У нас большой дом.

— Белладу, — сказала Шарлотта. — И что же должно означать это название?

Мона нахмурилась. Название имело что-то общее с этим домом, Белла Хилл; она знала, что они как-то связаны друг с другом. Это также было связано с тем, что этот великолепный дворец гораздо в большей степени является ее родным домом, а не Шарлотты, что ее дядя, и тетя, и кузина здесь были только гостями, домоправителями, как однажды сказала Роуз. Но все это было слишком сложно для Моны.

— Ну, хорошо, — произнесла Шарлотта со вздохом мученицы, — тебя научат хорошим манерам в академии. Они это умеют!


Мона нашла Нджери спящей на раскладушке возле своей двери, разбудила ее и прошептала:

— Вставай! Мы убегаем!

Нджери терла глаза.

— Что случилось, мемсааб Мдого? — сонно спросила она, называя ее по имени, как того требовала Роуз, которое означало «маленькая хозяйка».

— Вставай! Мы убегаем!

На Моне был костюм для верховой езды: красный бархатный жакет и белые бриджи. Ей показалось, что этот костюм больше подходит для побега, чем платье. В руках она держала узел с вещами, сделанный из наволочки, там были ее расческа и щетка для волос, мочалка, полпакета конфет и несколько смен одежды.

— Куда мы направляемся, мемсааб Мдого? — спросила Нджери, поднимаясь с раскладушки и дрожа.

— Просто подальше отсюда. Они не должны найти нас как можно дольше. Они должны думать, что я умерла. А когда они найдут меня, они даже не подумают о том, чтобы снова увезти меня из Кении.

— Но я не хочу убегать.

— Ты должна делать то, что я говорю. Ты слышала, как мой дядя назвал тебя? Негритоска! Ты знаешь, что это значит?

Нджери покачала головой.

— Это значит — «глупая». Ты же не собираешься быть глупой, ведь так?

— Но я не хочу убегать!

— Успокойся и пошли. Сначала мы пойдем на кухню, возьмем немного мяса и кукурузной муки. Мы уйдем надолго, и нам понадобится еда.

Несчастная Нджери последовала за ней вниз в темный холл, она в ужасе шарахалась от теней и с испугом смотрела на плоских людей на стенах. Мона несла факел, который высвечивал на ковре впереди них небольшое пятно. Их шаги заглушала толстая ковровая дорожка. Дом спал в ночной тишине.

В дальнем конце холла свет факела на минуту выхватил что-то, что привлекло внимание Моны. Она остановилась и взглянула вверх на портрет, осветив факелом знакомое лицо.

— Ой, — выдохнула она, — это же тетя Грейс! Она здесь такая красавица!

Нджери тоже взглянула вверх, заинтригованная ее словами. Она узнала хозяйку-доктори.

— Но какое на ней смешное платье! — воскликнула Мона. Потом она поняла, что это вовсе не ее тетя, а лишь женщина, которая была очень похожа на нее.

Мона отвела факел в сторону и продолжила движение вниз, в холл, так и не осознав две вещи: что на портрете, которое она только что видела, была изображена ее бабушка Милдред, которую она не знала, мать Грейс, Валентина и Гарольда, и что ее черты удивительно напоминают ее собственное лицо.

Когда они свернули за угол, Мона остановилась на мгновение, и Нджери врезалась в нее.

— Кто-то идет! — шепотом сказала Мона. Девочки осмотрелись по сторонам и быстро забрались в альков.

Двое детей, дрожа от страха и холода, наблюдали, как полная фигура в халате приблизилась к закрытой двери. Это был дядя Гарольд. Он постучал. А потом вошел, закрыв за собой дверь.

Услышав голоса внутри комнаты, Мона подползла ближе и прижала ухо к деревянной панели. Она узнала голос своего дяди, а затем матери.

— Прости, что побеспокоил тебя в такой час, Роуз, — произнес Гарольд, — но я должен сообщить тебе нечто важное и не могу ждать до утра. Поэтому сразу перейду к делу. Роуз, тебе следует сказать Валентину, чтобы он обуздал свою расточительность.

— О чем это ты говоришь?

— Он не ответил ни на одно из моих писем. Следующее письмо поступит уже от адвоката семьи, ты можешь сказать ему, что это от меня. Роуз, пожалуйста, перестань зевать и взгляни на меня.

Послышалось бормотание, а затем Гарольд выпалил:

— С той скоростью, с какой Валентин тратит деньги, скоро не останется ничего от Белла Хилл! Он распродает земли направо и налево. Поместье теперь едва дотягивает до половины того, каким оно было десять лет назад.

— Но он владеет Белла Хилл, Гарольд! — раздался мягкий голос Роуз. — Он может делать с ним все, что ему захочется. В конце концов это не твой дом.

— Роуз, я прекрасно сознаю тот факт, что мой брат позволяет мне жить здесь. Но я не могу стоять в стороне, когда он разрушает собственность семьи и наш семейный очаг. Ты должна сказать ему, чтобы он сократил свои расходы.

— О, Гарольд, у тебя разыгралось воображение.

— Роуз, ферма по выращиванию кофе убыточна. Так было с самого начала.

Мона услышала, как ее мать рассмеялась.

— Какая глупость! У нас приемы каждую неделю, у нас полно гостей. Нас вряд ли можно назвать обнищавшими, Гарольд!

Он глубоко вздохнул.

— И еще одна вещь, — сказал он. — Вот, прочти. Это письмо от Грейс. Она хочет, чтобы ты немедленно вернулась домой. Это имеет отношение к твоему сыну.

— Бедный маленький Артур. Он никак не перестанет быть нескладным мальчишкой. Ты знаешь, он постоянно падает, разбивает голову, обдирает локти. Валентина это просто бесит.

— Роуз, это очень серьезно. Прочти письмо.

— Гарольд, я смертельно устала, не сейчас.

— Есть и еще одна вещь, Роуз. Ты не сможешь отдать Мону завтра в Фарнсворт.

— Почему же?

— Потому что такие расходы Валентин не может себе позволить. Я не разрешу ему продать еще кусок земли от Белла Хилл только для того, чтобы послать дочь в дорогую школу.

— Ну разумеется, мы можем позволить себе послать Мону в Фарнсворт!

— Роуз, ты живешь в раю для дураков. Разве Валентин не говорил тебе ничего о вашем финансовом положении? Эта ферма существует на банковский кредит, который пополняется за счет продаж Белла Хилл! Это просто вопрос времени, все это предприятие рухнет!

— Мона поедет в академию, и покончим с этим.

— Боюсь, что нет, Роуз. Для того чтобы ее приняли в эту школу, у нее должен быть спонсор здесь, в Англии, который станет отвечать за нее. Это одно из правил. Я заберу свое предложение и откажусь быть ее опекуном. Ты должна забрать Мону с собой обратно в Кению и отплыть первым же пароходом. Насколько я понимаю, дело закрыто.

— Тогда я найду кого-нибудь другого, кто сможет быть ее спонсором.

— Кого? У тебя никого не осталось из семьи, Роуз. Будь же благоразумна. Держи ребенка в Кении, где вы сможете быть рядом с ней. Я точно знаю, что племянница леди Ашбери посещает европейскую школу в Найроби и что эта школа имеет очень хорошую репутацию. Подумай, Роуз. Это лучшее, что можно сделать.

По другую сторону двери двое детей посмотрели друг на друга. Затем Мона оперлась на стену и улыбнулась.

Она поедет домой.

22

— Доктори! Доктори!

Грейс подняла голову и увидела Марио, вбегавшего во двор. Он пронесся по ступенькам ее новой, крытой тростниковой крышей клиники вверх, миновал толпу пациентов, ожидающих своей очереди на веранде, и ворвался внутрь.

— Мемсааб доктори! — закричал он, задыхаясь от бега. — Пошли скорей!

За годы, проведенные вместе с мальчиком, она впервые видела ее таким взволнованным.

— Что такое? — спросила она, передавая ребенка, которого осматривала, няне.

— Моя сестра! Она умирает!

Схватив свою медицинскую сумку и тропический шлем, Грейс поспешила за Марио вниз по ступенькам веранды. Через двор, образованный шестью домами, крытыми тростником, они бежали мимо веревок, на которых недовольная медсестра развешивала матрасы и постельное белье для просушки, миновали загон для коз. Пробежали мимо нескольких хижин, в которых размещались десять ее наемных работников, и выскочили за ворота ограды, окружавшей миссию Грейс Тривертон. Пересекли поле для поло, прошли мимо хижины Вачеры, через деревянный мостик и вверх по холму, где женщины собирали урожай зрелых бобов и останавливались, чтобы посмотреть, куда мемсааб бежит так быстро, что развевается ее белая юбка и мелькает хорошо знакомая всем черная сумка в ее руках.

Марио вел свою хозяйку по извилистой тропе среди полей кукурузы, которая поднималась вверх выше их роста, через поля с бататом и тыквами, напоминавшие ковер со спутанными нитями. Они миновали одну деревню, затем другую, пока Грейс совсем не задохнулась и не схватилась за сердце.

Наконец они добрались до деревни Марио, расположенной на холмах над рекой Чания. Это была группа круглых глиняных домиков с коническими крышами из папируса с дырой в потолке, через которую струился сизый дымок. Когда они вошли в деревню, Грейс заметила, что никто не работает; люди собрались группами, и вокруг царила странная тишина. Грейс протиснулась сквозь толпу и с удивлением заметила священника из католической миссии, молодого человека по имени отец Гвидо, который вынимал что-то из сумки на своем велосипеде.

— Что случилось, святой отец? — спросила она, подходя ближе.

Его лицо под широкими полями шляпы выглядело сильно разгневанным, черная сутана была покрыта пылью и под мышками виднелись пятна от пота: он тоже очень торопился добраться сюда.

— Здесь снова проводили тайную инициацию, доктор, — сказал он. Грейс увидела, что он вынимает из своей сумки предметы, которые использовались для отправления ритуала по усопшим.

— Боже мой! — прошептала она и последовала за ним.

Несколько взрослых преградили им путь, матери и тети подняли руки вверх и взывали с плачем к вацунгу, чтобы они не вмешивались.

— Кто там с ней? — спросила Грейс отца Гвидо.

— Вачера Матенге, знахарка.

— Откуда вы узнали об этом?

— От Марио. Эта деревня почти полностью католическая. Девушку зовут Тереза, она посещает нашу школу. Квенда! — обратился пастор к мужчинам с вымазанными грязью лицами. — Дайте мне войти! Тереза принадлежит Богу!

Грейс изучала застывшее выражение лиц мужчин и женщин, законопослушных кикую, которые обычно признавали авторитет священника. Но эта ситуация была необычной.

Миссионеры многие годы пытались запретить практику обрезания девушек, которая представляла собой хирургическое удаление клитора. Официально в Кении это было запрещено законом и каралось штрафом или тюремным заключением любого, кто был замечен в совершении этого ритуала. Внешне казалось, что эти ритуалы больше не проводятся, но на самом деле их просто стали совершать тайно. Грейс знала, что эти дикие обряды происходят в тайных местах, куда местная полиция не имеет доступа или не может узнать об их совершении.

— Пожалуйста, пустите меня к ней, дайте мне осмотреть ее, — уговаривала Грейс на языке кикую. — Может быть, я смогу помочь.

— Таху! — выкрикнула старая женщина, которая, должно быть, была бабушкой Терезы.

Грейс почувствовала, как отец Гвидо нервно вздрогнул, стоя с ней рядом. Практически все население деревни собралось вокруг них в плотный тесный круг; в воздухе царили напряжение и злоба.

— Когда проходило обрезание? — спокойным голосом спросила она священника.

— Не знаю, доктор Тривертон. Я знаю только, что двенадцать девушек были подвергнуты этому и что Тереза умирает от инфекции, занесенной в рану.

Грейс обратилась к старейшинам:

— Вы должны пропустить нас!

Бесполезно. Несмотря на образованность и обращение в христианство, эти люди все еще были крепко связаны своими старинными традициями и ритуалами. Каждое воскресенье они ходили в церковь в миссию отца Гвидо, а затем отправлялись в лес для совершения древних варварских ритуалов.

— Мне позвать местного офицера полиции? — спросила Грейс. — Всех вас могут посадить в тюрьму! Он заберет ваших коз, сожжет дотла ваши дома! Вы этого добиваетесь?

Старики остались неподвижны. Они загораживали собой вход в дом, держа наготове оружие.

— То, что вы сделали, неправильно! — закричал отец Гвидо. — Вы совершили тяжкий грех в глазах Господа нашего!

Наконец один из старших заговорил.

— А разве Библия не учит нас, что Господь Иисус прошел обрезание?

— Да, это так. Но нигде не говорится, что он благословил свою мать Марию, чтобы она сделала обрезание!

Несколько пар глаз прищурились. Одна из старых тетушек кивком указала куда-то через плечо.

— Разве мы не учили вас, что старые привычки плохие? Разве вы не почувствовали на себе любовь Иисуса Христа и не доверились его воле, не обязались соблюдать его законы? — Отец Гвидо указал пальцем на небо. Его голос разносился над головами собравшихся. — Вас не допустят в рай за то, что вы сделали! Вы будете гореть в адском огне злобного Сатаны за свои страшные грехи.

Грейс заметила, что застывшие лица начали оживать. Затем Марио выступил вперед и стал умолять своих родственников, быстро говоря на своем языке, пропустить святого отца и мемсааб в хижину Терезы.

Наступила тишина, в которой семь старших кикую встретились глазами с двумя белыми людьми; затем старая бабушка отошла в сторону.

Отец Гвидо и Грейс вошли в хижину и увидели Терезу, лежащую на постели, застеленной свежими зелеными листьями; в темноте слышалось жужжание множества мух и чувствовался запах церемониальных трав. На коленях возле девушки стояла Вачера.

Пока отец Гвидо опускался на колени по другую сторону, открывал свою маленькую сумку, вынимал шелковое покрывало и святую воду — принадлежности для проводов в последний путь, Грейс наклонилась, чтобы осмотреть девушку.

Рана была обработана тем, что, как ей было известно, считалось соответствующим ритуалу, точная формула хранилась и веками передавалась из поколения в поколение. Особые листья определенного растения окунались в масло, которое служило антисептиком, а затем помещались между ног. Их часто меняли на свежие, и не было никаких сомнений, что специально для этого была призвана <медсестра», которая зароет использованные листья в тайном укромном месте — табу, куда никакой посторонний человек не сможет забрести случайно. Терезу, должно быть, кормили особой священной едой, связанной с проведением этого ритуала, насколько знала Грейс, и она должна была употреблять пищу, поданную на листьях банана.

Весь процесс посвящения девушки в женщину был священным и тайным обрядом, лишь немногим белым удалось присутствовать при нем. Это было так же свято и полно глубокого смысла для каждого в племени кикую, как и поклонение у алтаря для любого католика. Но этот жестокий и бесчеловечный ритуал был связан с жестокой болью и страданиями, потерей крови и деформациями, которые позднее вызывали проблемы у женщин в их взрослой жизни, тяжелейшие роды. Грейс присоединилась к миссионерам в их борьбе за запрещение этого ритуала.

Сестра Марио была очень хорошенькой. Грейс видела это, несмотря на скудость освещения, проникавшего сквозь потолок. Ей было на вид около шестнадцати лет, черты лица были изысканными, и в них проглядывала невинность и нетронутость. Глаза Терезы были широко раскрыты. Грейс мягко закрыла их, потому что девушка уже умерла.

Пока отец Гвидо старательно читал молитвы, связанные с похоронами, Грейс опустила голову вниз и старалась побороть подступившие слезы.

Она не молилась и лишь плотно сжала зубы от ярости и чувства собственного бессилия. Тереза была уже четвертой девушкой, умершей от заражения крови после инициации, которую видела Грейс. Само обрезание производилось знахаркой специальным ножом. Она также слышала о других девушках, умерших от заражения крови, которое можно было бы вылечить, если бы европейские доктора были приглашены вовремя.

Грейс подняла голову и встретилась взглядом с Вачерой.

Воздух внутри хижины, казалось, пронзил заряд; в нем столкнулись силы двух соперниц — Вачеры и Грейс. Было такое ощущение, что глиняные стены домика не вынесут этого накала страстей и разлетятся на мелкие кусочки.

Затем Грейс произнесла на языке кикую:

— Я хочу увидеть, как твоим дьявольским ритуалам будет положен конец. Я знаю, что ты занимаешься черной магией, слышала это от своих пациентов. Я слишком долго терпела твое присутствие. Из-за тебя и таких, как ты, этот ребенок умер.

Грейс дрожала от гнева, а на лице знахарки застыла неподвижная маска. Вачера была все еще прекрасна — высокая, тонкая, с обритой головой, рядами бусин и браслетов, украшавших ее длинные руки, закутанная в мягкие складки своего одеяния. Она была живым анахронизмом среди обращенных в христианство кикую, призраком из прошлого их племени. Она неподвижно смотрела на Грейс Тривертон с презрением и гордостью, затем поднялась и покинула хижину.


Грейс вернулась в миссию и заметила Валентина, который нервно прохаживался взад и вперед перед зданием клиники. Когда она увидела, что у него в руках, а также маленького мальчика, который в ужасе прижался к ступенькам веранды, она поняла, зачем пожаловал ее братец.

— Взгляни на это! — закричал Валентин, швыряя в нее чем-то. Вещь ударилась ей в грудь и упала на землю. Она подняла ее и увидела, что это была одна из кукол Моны. — Я застал его за тем, что он играл с ней!

— Ох, Валентин! — вздохнула она. — Ему всего семь лет. — Грейс последовала за своим братом и присела на корточки возле Артура, который, как она заметила сразу же, получил очередные родительские наставления в виде порки.

— Я не позволю тебе баловать его! Вы с Роуз превращаете моего мальчика в неженку!

Грейс положила руку на голову Артура, тот расплакался.

— Бедный малыш, — пробормотала она, гладя его по волосам.

— Черт возьми! Грейс! Послушай меня!

Она взглянула на него:

— Нет, это ты меня послушай, Валентин Тривертон! Я вижу ребенка, который совершенно уничтожен и подавлен, и я не стану слушать, как ты выкрикиваешь всякие глупости. Еще одна девочка умерла из-за инициации, и я не смогла спасти ее. Что ты сделал, чтобы прекратить эти варварские обряды, Валентин? Это твои люди. Ты должен заботиться о них!

— Какое мне дело до того, чем занята кучка черных? Меня беспокоит только мой сын. Я не позволю ему играть в кукол!

— Нет, — медленно произнесла она. — Тебя вовсе не волнует, чем заняты африканцы. И ты больше беспокоишься о себе самом, чем о своем сыне!

У Валентина внезапно покраснела шея, он бросил сердитый взгляд на свою сестру, потом развернулся и ушел.

Войдя под крышу дома, который служил Грейс клиникой, она успокоила Артура. Плечи и шея мальчика были покрыты свежими шрамами.

— Привет, — прозвучал мягкий голос, и в открытых дверях появился силуэт.

Грейс пригляделась. Ее сердце забилось сильнее.

— Джеймс! Ты вернулся!

— Я приехал прошлой ночью и сразу же поспешил увидеть тебя. Что тут у вас происходит?

— Да снова Валентин.

Джеймс вошел в комнату:

— Привет, Артур!

— Привет, дядя Джеймс!

— Мой брат думает, что может битьем и угрозами превратить своего сына в мужчину, — спокойно сказала Грейс, пытаясь сдержать свой гнев и не выдать себя голосом, чтобы не напугать мальчика. — Я собираюсь положить конец этим поркам, я должна… С тобой все будет хорошо, Артур. Ты не очень сильно пострадал.

— Ты написала Роуз об этом?

— Она должна вернуться со дня на день. Ее письмо было не очень точным, ты же знаешь Роуз.

— Стало быть, Мона уже в школе в Англии?

— Да. В академии, куда Роуз ходила, когда была девочкой.

— Ты ведь скучаешь по Моне, не так ли?

— Да, очень.

Грейс поцеловала своего племянника в макушку, потом усадила его на пол. Мальчик был слишком мал для своего возраста и унаследовал мечтательный характер матери.

— Иди, дорогой, — ласково сказала Грейс. — Иди, поиграй.

— А куда мне идти? — поинтересовался он, смущенно глядя на нее своими большими голубыми глазами.

— А куда бы ты хотел пойти, Артур?

Он изобразил задумчивость, а затем спросил:

— Могу я пойти посмотреть малышей?

Она улыбнулась и подтолкнула его в нужную сторону. Валентин запретил Артуру заходить в хижину для родов в клинике Грейс, но она решила не подчиняться приказам своего брата.

— Джеймс! — с восторгом сказала она, когда они вышли из клиники. — Как прекрасно снова видеть тебя, это такой сюрприз для меня!

Грейс удивилась, как солнечный свет превращает темные каштановые волосы Джеймса в золотисто-рыжие, она ощутила знакомое чувство любви и трепета, которое никогда не покидало ее. Всякий раз, когда он уезжал, ей казалось, что часть ее самой уезжает вместе с ним. Когда он возвращался, она снова становилась самой собой.

— Я скучала по тебе, — призналась она.

Они направились по тропинке, ведущей к ее дому, мимо новых хижин, которые она велела построить. Одна из них была новым отделением для родов, где Артур проводил большую часть своего времени, разглядывая новорожденных младенцев.

Когда Джеймс и Грейс вошли на веранду ее коттеджа, она спросила:

— Что нового в Уганде?

— Все как обычно. Сонная болезнь, малярия. Ничего нового. А ты как, Грейс? Как шли дела в миссии эти четыре месяца?

Она вошла в дом и вернулась с двумя стаканами лимонада. Передавая один Джеймсу, она заметила:

— Тебя не было пять месяцев. У нас новый курятник и новая доска в классе.

Он улыбнулся:

— Итак, за кур и образование, — произнес он, и они выпили.

Джеймс внимательно разглядывал Грейс. Она выглядела такой же аккуратной и хрупкой, как всегда. Несмотря на многочисленные обязанности, которые налагало на нее ведение клиники и школы, Грейс всегда носила белую юбку и блузку, ее короткие волосы были аккуратно уложены. «И она стала еще более прекрасной, — подумал он, — с тех пор, как я последний раз видел ее».

— Тебя что-то беспокоит, Грейс?

— Была еще одна инициация. Сестра Марио умерла. — Она села в кресло-качалку. — Мне надо быть строже с этими людьми, Джеймс. Я хочу заставить их понять, что их древние родовые обычаи приносят большой вред. На дворе уже двадцатый век. Современная медицина достигла таких высот, которые были недоступны ей в предшествующие века. В наши дни мы умеем творить чудеса. И все же, когда они напуганы, они сначала бегут к своим знахарям и шаманам.

— Народная медицина вовсе не так плоха, Грейс.

— Да нет же. Она слишком проста, примитивна и замешена на колдовстве. Кто знает, что эта женщина кладет в свои зелья! — Грейс махнула рукой в сторону поля для поло и хижины, стоявшей позади него.

Жилье Вачеры теперь, спустя столько лет, стало привычной деталью пейзажа, и не требовалось дополнительных пояснений к жесту Грейс. И все же множество европейских ферм теперь имели вкрапления из низеньких хижин — небольших поселений африканцев, которые лишились своих доходов и пропитания и решили пойти работать к белым людям и жить в качестве арендаторов на их земле. Поэтому присутствие Вачеры в дальнем конце поля для поло больше не воспринималось как нечто из ряда вон выходящее, как это было раньше. Молодая знахарка, и это было известно Грейс, вела странный образ жизни, тайно занимаясь своим древним ремеслом. Но Грейс знала о ее занятиях — пациенты рассказывали об этом.

Вдова Матенге руководила охотой за духами, когда на племя обрушивалась эпидемия, проводила церемонию перед посадкой растений перед началом сезона дождей, она изготавливала магические амулеты, которые защищали детей, принимала роды, смешивала любовные напитки, разговаривала с духами мертвых, предсказывала будущее. Она также, как подозревала Грейс, орудовала ножом во время обряда обрезания девочек.

— Я полагаю, — спокойно произнесла Грейс, — что окружной уполномоченный действует неправильно. Перевести что-то в ранг незаконного не значит, что само явление исчезнет. Что нам надо сделать — это добиться, чтобы все последователи этих варварских обрядов считались вне закона. Вачера и такие люди, как она, должны быть изгнаны — тогда древние обряды отомрут сами по себе.

— И как же ты предлагаешь избавиться от нее? Валентин пытался, но ему это не удалось.

— Не знаю. Мне стоит съездить в Найроби и попросить миссии действовать сообща. Надо африканцев убедить в том, что их традиционная медицина плоха и что только белый доктор — тот человек, к которому они должны обращаться.

Джеймс достал свою трубку и раскурил ее.

— Боюсь, что я не соглашусь с тобой, Грейс. Я все еще убежден, что в традиционной медицине много хорошего. Вспомни, когда была вспышка дизентерии среди моих ребят, а закончилась горькая соль и касторовое масло, именно старое зелье из ревеня, которое всегда готовили кикуи, спасло их.

Она покачала головой.

— Мы никогда не брали мазков, Джеймс. Мы ни разу не делали анализы под микроскопом. Ты не можешь с уверенностью сказать, была это дизентерия или гепатит.

— Не все можно диагностировать с помощью современной медицины, Грейс. Видишь ли, есть еще такая вещь, как односторонность восприятия.

— Ты бы не стал так говорить, если бы видел сегодня эту бедную девочку.

Неожиданно из-за угла дома, где располагалась классная комната, выбежала толпа мальчишек, которые смеялись и оглядывались назад через плечо. Когда они заметили, что на веранде сидит Грейс, они сейчас же изобразили серьезность на своих лицах и напустили на себя безразличный вид.

— Джамбо, мемсааб доктори! — проговорили они и зашагали прочь, как маленькие черные солдатики.

— Господи Боже, — пробормотала она, поднимаясь из кресла, — что еще они устроили?

За длинным зданием, в котором располагалась школа, она разглядела фигурку маленькой девочки, лежащей на земле и покрытой грязью.

— Ваньиру! — окликнула Грейс, приближаясь к ней.

Она помогла девятилетней девочке подняться на ноги, стряхнуть грязь с ее платья и спросила:

— Ваньиру, ты не ударилась?

Девочка, едва сдерживая слезы, покачала головой.

— Хочешь пойти домой?

Та замотала головой еще сильнее.

— Ну вот и хорошо. Пойди разыщи мемсааб Памми и скажи ей, что я велела дать тебе конфету.

Девочка смущенно пробормотала «Асанте сана», потом развернулась и побежала ко входу в здание школы, где мисс Памела пила чай в перерыве между уроками.

— Это одна из твоих учениц? — спросил Джеймс, когда они вновь пошли к «Дому певчих птиц». — Я и не знал, что у вас есть и девочки-ученицы.

— Она первая девочка в моей школе, и боюсь, что ей приходится переживать ужасный период в своей жизни. Ты знаешь, какую борьбу мне пришлось выдержать, чтобы попытаться привлечь девочек в школу. Три месяца назад женщина из деревни привела свою дочь в школу, и мы приняли ее.

— Это требует большой смелости.

— Разумеется! Эта женщина — вдова с девятью детьми. У нее очень тяжелая жизнь, и она рассказала мне, что хочет, чтобы ее Ваньиру досталась лучшая доля. Она первая африканская женщина, от которой я услышала хоть какое-то выражение собственных чувств. Конечно, я просто дрожала от восторга, что у меня будет учиться девочка, но мальчики жестоко издеваются над ней. Они насмехаются над ней, говорят, что она никогда не выйдет замуж, что она будет таху, потому что занимается мужским делом. И все же она приходит изо дня в день, еще более решительно настроенная, чем раньше. К тому же она очень прилежная ученица, что среди мальчиков встречается не так часто.

Когда они подошли к веранде, Грейс сказала:

— Надо что-то с этим делать, Джеймс. Ты знаешь, у нас было нападение саранчи два месяца назад, и мужчины обвинили в этом женщин. Они говорили, что это произошло потому, что женщины стали надевать короткие юбки, и Бог наслал саранчу в качестве наказания. — Она обернулась к нему: — Джеймс, я как-то раз взвесила груз, который переносят эти женщины. Одна из них несла больше ста восьмидесяти фунтов! И при этом у них высокая рождаемость. Ты видел, что у многих женщин по восемь-десять детей, они трудятся на своих фермах в одиночку, потому что их мужчины ушли работать на белого человека. А теперь, когда молодые африканцы получают образование, они больше не хотят оставаться в деревнях, а желают работать в городах. Они приезжают домой только в гости, делают своих женщин беременными и снова исчезают. И они очень сильно настроены против того, чтобы их жены и дочери получили образование.

Джеймс взглянул на ее лицо, смуглое от загара, на морщинки вокруг глаз и упрямый подбородок, подчеркивавший, что она стала еще более решительной, чем раньше. Это было лицо, которое он часто представлял себе, которое являлось ему во сне.

— Мы можем прогуляться, Грейс?

Африканцы, работавшие в миссии Грейс, больше не носили шкуры овец и шука, они надевали одежду европейского покроя, больше не брили головы, а носили очень короткие стрижки, оставлявшие кудрявые завитки волос на голове. В ушах у многих все еще были вставлены деревянные цилиндры, на руках и ногах звенели браслеты из бусин, но у большинства единственным украшением был небольшой крестик на цепочке.

Грейс остановилась у деревянного навеса, чтобы проверить ряды горшков для фильтрации воды, которые были подготовлены для раздачи крестьянам. Каждый фильтр состоял из двух круглых глиняных горшков, меньший горшок располагался в отверстии верхнего горшка. Она продемонстрировала Джеймсу, как работает эта конструкция.

— В верхнем горшочке лежит слой чистого песка, слой чистого гравия и, наконец, слой мелких осколков кирпича. Воду наливают сверху, и, когда она проходит через все эти слои в нижний горшок, она очищается от примесей, в первую очередь от червей — ришт. Я пытаюсь снабдить этим каждую хижину в деревнях и стараюсь объяснить, насколько жизненно важно очищать воду.

— Это будет ценным вкладом в твою книгу, — сказал Джеймс.

Грейс засмеялась. Джеймс постоянно оказывал на нее давление, чтобы она написала руководство по здоровому образу жизни для сельских рабочих, не имеющих медицинского образования.

— Да где же мне найти время писать книгу?

Они прошли мимо ряда развешанных на веревках для проветривания матрасов, набитых высушенными очистками от кукурузы на американский манер, которые служили своего рода фильтром, а это было уже изобретением самой Грейс.

Они взобрались по тропинке вверх в гору, и перед ними открылся вид, достойный быть запечатленным на картине: ряды зеленых кофейных кустов, отягощенные зрелыми ягодами, занимающие пять тысяч акров земли. Местность здесь была не равнинной, а поднималась и равномерно опускалась волнами, как будто это было застывшее спокойное море, яркая зелень перемежалась с полосками красной земли и длинными высокими палисандровыми деревьями, на которых распускались пурпурные цветы. Теперь был май, и сезон долгих дождей закончился, женщины и дети двигались вдоль рядов, собирая кофейные плоды и наполняя мешки. Тележки ждали их в конце каждого ряда у кромки поля, мужчины переправляли плоды к сушилкам и барабанам, которые находились внизу у реки. Гора Кения охраняла дальнюю границу этого прекрасного вида, она была острой и темной на фоне чистого неба, ее заснеженные вершины сверкали под солнцем. Прямо напротив горы через долину расположилось поместье Белладу, устремленное вверх посреди идеальных зеленых лужаек и террасных садов.

Несколько блестящих автомобилей были припаркованы на подъезде к дому. Грейс узнала одну из них, принадлежащую бригадиру Норих-Гастингсу. Другие, за исключением двух олдсмобилей Валентина, являлись имуществом постоянных гостей дома ее брата.

Белладу никогда не было тихим местом. Теперь, когда машины стали обычной вещью для Кении, а дорога, хотя все еще грязная и непроезжая во время дождя, доходила до самого поместья, да и поезда теперь добирались до городка Найэри, это место было всего в одном дне пути от Найроби. Дом Валентина стал центром светской жизни Кении; здесь постоянно устраивались приемы, охота на лис, матчи по поло, на которые сюда выбирались самые богатые люди Восточной Африки и быстро оседали здесь на кофейных плантациях. Вокруг Белладу ходило множество легенд. Для тех, кто когда-либо удостаивался чести хотя бы издалека взглянуть на этот великолепный дом, он казался местом, в котором люди всегда оставались молодыми и прекрасными, занимались изысканным времяпрепровождением, пили шампанское, и среди гостей были только богатые люди и аристократы. Двадцатые годы были временем расцвета для джентльменов, поселившихся в Кении. Кофе Тривертона корабли развозили по всему миру, и на него был огромный спрос. Брат Грейс правил, как король, и никогда не оставался один.

Грейс пристально посмотрела на дом, слушая, как шумит ветер, раздаются музыка и смех.

Она была возмущена тем, как Валентин обращается с Артуром, стараясь запугать его, чтобы тот поскорее превратился в мужчину. Мальчик подвергался жестокой порке больше, чем кто бы то ни было, если его заставали за игрой в куклы сестры. А его неуклюжесть и постоянные травмы были вовсе не следствием его невнимания, как считал Валентин, а возможно, проявлениями скрытого нервного заболевания. Грейс умоляла своего брата отправить Артура к специалистам для осмотра, но Валентин велел ей не вмешиваться в его дела и заниматься своими. У него не могло быть слабого или больного сына, и любое проявление слабости или изнеженности он выбивал из него.

«Когда же Валентин так изменился?» — думала Грейс. Это был постепенный процесс. Наверно, еще с момента того ужасного дела с Мирандой Вест, а потом перемены с рождением Артура. Любой в Кении знал, что Валентин содержит любовницу-негритянку в Найроби в том самом доме, который он построил специально для Миранды. Она была прекрасной женщиной из племени меру, носившей очень дорогие наряды и водившей машину.

Джеймс нагнал Грейс. Красная глина рассыпалась под его ботинками и поднималась пыльным столбом в лучах солнца. Она смотрела на его большое могучее тело, на то, как он сорвал полоску коры с эвкалипта и принялся сворачивать ее, глубоко погрузившись в свои мысли. Его частые поездки в Уганду в последнее время были связаны с Люсиль, она же привила ему любовь к внутренним районам Африки, но все это было совсем неинтересно Грейс, предпочитавшей проводить долгие дни в тяжелой работе. Она вдруг стала скучать по нему, когда он находился за много миль от нее, в таких опасных местах, она теряла аппетит, ворочалась в постели всю ночь и не могла уснуть. Но, когда он был дома в Килима Симба, она была довольна и спокойна, потому что знала, что он здесь, лишь в нескольких милях от нее. Она испытывала постоянное недовольство из-за его неожиданных приездов. Именно они позволяли им продолжать жить так в течение последних десяти лет, они давали ей энергию, чтобы пережить эти дни, полные сознания собственного бессилия и неудач. Каждый раз, когда Грейс покидала свою клинику, Джеймс стоял у выхода, покрытый пылью и потом от долгого пути, обычно с подарком — чем-нибудь из молочного магазина и непременно в горшочке. Потом они усаживались на веранде и долго и тихо говорили. Как старые друзья, делились своими проблемами, предлагали друг другу помощь, давали советы, смеялись или просто сидели в тишине, очень близко, но не касаясь друг друга, пока африканский день не клонился к закату и не переходил в ночь.

Потом он уезжал, а Грейс лежала в своей постели и так страстно мечтала о нем, что иногда не могла уснуть совсем.

— Грейс, — сказал он, — я должен сказать тебе нечто важное.

Она взглянула на него.

— Мы с Люсиль решили переехать в Уганду и остаться там жить. Навсегда.

23

Грейс пристально посмотрела на него. Затем резко отвела взгляд.

— Мне жаль, — сказал он, — мы решили это совсем недавно, в мой последний приезд.

— Когда ты уедешь?

— Сразу же после того, как организую доставку наших вещей. Люсиль останется до этого момента. Она в Энтеббе, приводит в порядок наш новый дом.

Грейс сделала несколько шагов в направлении эвкалиптового дерева, чтобы успокоиться. Тень дерева, казалось, поглотила ее; день сразу стал мрачным, как будто облака полностью скрыли солнце.

— А как же ранчо и дети? — произнесла она наконец.

— Я оставляю управление ранчо на Свена Торсена. Он работал со мной два года и вполне справится сам. Джеффри останется в Килима Симба. Ему уже семнадцать лет, и он очень увлечен работой на ранчо. Но Ральф и Гретхен поедут с нами.

— А что ты будешь делать в Уганде?

— Люсиль устроится там работать в шотландской миссии. Она хочет посвятить себя этому делу.

— А что же ты?

— Мне предложили пост администратора в Энтеббе.

Она обернулась и взглянула на него. Солнце освещало мужчину с загорелыми руками, тело которого за много лет, проведенных на свежем воздухе, стало поджарым и сухим.

— Ты станешь работать в конторе? — уточнила она.

— Грейс, мне уже сорок один год, и я не становлюсь моложе. Люсиль считает, что мне надо постепенно уменьшить свой пыл. К тому же на ранчо во мне нет никакой нужды, как это было раньше. Дела идут без моего участия и очень хорошо. Свен сможет присмотреть за ним.

Грейс знала, что финансовое положение Дональдов весьма стабильное. И те дни, когда у них был перерасход кредита, уже в прошлом. Для нее не стала сюрпризом в прошлом году информация Харди Акреса о том, что на ее счет поступила крупная сумма денег в качестве выплаты по депозиту.

— Я буду скучать по тебе, — произнесла она.

— А я по тебе. — Он подошел к ней, встал рядом и опустил глаза. — Мне было трудно принять такое решение, Грейс. Но ты знаешь, какой несчастной чувствовала себя Люсиль.

— Да.

— В Уганде она становится совершенно другим человеком. Там она абсолютно счастлива, я не могу отказать ей в этом.

— Конечно.

Все ее чувства обострились: запах его тела, шероховатая ткань грубой куртки-сафари, звук его голоса, одновременно властного, нежного и со скрытой усмешкой; вся его всеобъемлющая близость. Джеймс всегда был для нее если не любовником, то человеком, которого можно было любить; он был ее тайной страстью, которая лучше, чем отсутствие всяких страстей. Мечты о нем делали ее ночи не столь одинокими, а постель не такой пустой; его спокойная надежная сила помогала ей жить, преодолевать разочарования и неудачи; он разделял с ней ее успехи. Между ними не было и не могло быть физической любви, которой она так страстно желала, и она всегда знала об этом. Но были случайные прикосновения его пальцев к ее руке, объятия под деревьями, защищающие от дождя, приезды домой на все десять праздников Нового года…

Много лет назад Грейс сняла с руки обручальное кольцо Джереми Меннинга; место в ее сердце занял Джеймс Дональд, и она хранила его там, как тайного друга своей души. Но теперь страшная дверь была открыта, и он уходил. Впервые Грейс осознала, сколько ей лет. Внезапно оказалось, что возраст — это очень важно. Ей исполнится сорок в следующем году.

— Я буду скучать по тебе, — повторила она.

— Я заеду завтра, чтобы попрощаться.

«Завтра?» — подумала она. Она начала осознавать, что одиночество стремительно приближалось к ней. Она видела мысленным взором, какими длинными станут ее ночи, как рельсы на заброшенной маленькой железнодорожной станции без света и без жизни. Она видела себя в будущем сидящей на веранде, напряженной и строгой, глядящей в темноту на миссию, которую она создала. Она окинула взглядом поле для поло, где, как она поняла, стояла маленькая хижина, в которой другая одинокая женщина — Вачера — сидела у своего котелка и бесконечно мешала ложкой отвары и зелья.

Грейс отступила назад:

— Попрощайся со мной сейчас, Джеймс. Я не знаю, что сказать тебе завтра.

Он опустил руки ей на плечи. Его объятие было крепким и сильным, он наклонил голову, чтобы поцеловать ее.

— Тетя Грейс! Тетя Грейс!

Они обернулись: маленькая, похожая на паучка фигурка стремительно неслась по дорожке через калитку от того места, где стояла с открытой дверцей одна из машин Тривертонов. Это был какой-то чертик с невероятной прической в необычной одежде, повторяющей взрослые наряды, который летел как на крыльях, широко раскинув руки в стороны, чтобы скорее обнять свою тетю Грейс и повиснуть у нее на шее.

— Ох, тетушка! — взвизгнула Мона. — Как же я соскучилась по тебе!

Все это произошло слишком быстро, горе сменила радость. Грейс упала на колени, в отчаянии тесно прижимая к себе племянницу. Девочка немедленно принялась рассказывать о кораблях и поездах, об ужасных кузенах во Франции, потом воскликнула:

— Не плачь, тетушка Грейс. Теперь я вернулась и больше никогда не покину Кению!

— Мона, — произнесла Грейс сдавленным голосом, — что ты здесь делаешь? Что случилось в академии?

— Дядя Гарольд сказал, что я не могу туда поступить! Тетушка Грейс, с тобой все в порядке? Почему ты плачешь?

— Просто я очень счастлива видеть тебя, дорогая. Взгляни-ка на себя, ты теперь настоящая маленькая леди!

— Мне было девять, когда я уезжала, а теперь мне уже десять лет и четыре месяца. Англия ужасна, тетя Грейс. Я так счастлива, что смогла вернуться!

Заметив приближающуюся к ней Роуз, Грейс встала и направилась навстречу своей невестке.

— Добро пожаловать домой, Роуз! — сказала она.

— Как прекрасно вернуться домой! — протягивая руку, произнесла Роуз. Они подошли к краю выступа и стали смотреть на быстрое течение реки. Отмели густо заросли зеленью и дикими цветами всевозможных оттенков.

— Как я скучала по этим местам! Я так мечтала поскорее вернуться к своему гобелену!

Грейс, онемев от всего происшедшего, двигалась скованно, как неумелый актер. Она заметила маленькую Нджери, смущенно вышедшую из машины. Девочка стояла рядом с Роуз, стараясь держаться к ней как можно ближе, как будто бы боялась чего-то. Грейс взглянула на нее с внезапным приливом чувств: Нджери была одной из новорожденных, появившихся на свет из лона Гачику с ее помощью.

— Нджери, — спросила она, наклоняясь, — разве ты не хочешь пойти домой к маме?

Девятилетняя девочка отодвинулась назад и отрицательно покачала головой.

— Боюсь, что она очень привязалась ко мне, — смеясь, заметила Роуз, поглаживая девочку по голове. — Не так ли, Нджери? Тебе стоило бы увидеть, какое внимание ей оказывали в Европе. И она очень пригодилась мне. Нджери может сходить домой и позже. Она хочет остаться и помочь мне разобрать мои новые нитки.

Мона наблюдала за ними. Ей пришлось подавить свою ревность. Чтобы утешиться, она взяла тетю за руку.

Грейс изумленно смотрела на Роуз. Все это было совершенно невероятно. Роуз была здесь после восьмимесячного отсутствия, а вела себя так, будто просто зашла на чай! Почему она ничего не спрашивает об Артуре? О Валентине? И почему Мона вернулась с ней, вместо того чтобы остаться в академии?

Голова Грейс начала гудеть от боли. Она совершенно не была готова ко всему этому — возвращению домой Моны и расставанию с Джеймсом.

— Тетя Грейс, — отвлекла ее Мона, дергая за руку, — ты плачешь из-за меня?

Она взглянула на свою племянницу и ответила:

— Я счастлива, потому что ты снова дома, и мне грустно оттого, что дядя Джеймс уезжает. Они с тетей Люсиль собираются переехать жить в Уганду.

Мона подняла голову вверх и посмотрела на Джеймса, округлив глаза.

— А Гретхен и Ральф тоже уезжают?

— Боюсь, что так, — сказал он.

Теперь загрустила и Мона, и у нее на глаза набежали слезы.

Грейс опустилась на колени и взяла лицо девочки в руки.

— Не переживай, Мона, — мягко сказала она. — Мы с тобой все равно будем вместе. — А сама подумала: «Ты сможешь переехать ко мне и жить у меня. Все это так странно. Твоя мать выглядит еще более отрешенной от всего, еще более оторванной от реальности, чем когда-либо раньше. Я удочерю тебя, Мона; ты станешь дочерью, которую никогда не выносит мое тело и которой у меня никогда не будет. Тебе не хватает любви, дорогое дитя, и у меня внутри такая же пустота. Мы нужны друг другу».

— А где Валентин? — неожиданно спросила Роуз.


— Говорю же тебе, Тривертон, Лондон следует хотя бы выслушать! — Бригадир Норих-Гастингс снял очки и вперил взгляд в окно, за которым открывался изумительный вид на гору Кения. — Нам необходимо, чтобы хотя бы один из нас отправился туда и изложил наше дело персонально правительству Ее Величества.

— Хью — правильный выбор, — заметил Харди Акрес, удобно устроившийся в кресле в углу.

Валентин сидел за своим столом, стул был отодвинут далеко назад. Он вытянул руки и вертел в руке стакан, наблюдая, как виски вращается в нем по кругу.

Четвертым человеком в кабинете Валентина был Малколм Дженнингс, он был фермером из Рифт Валей, который владел сотнями тысяч акров земли в Центральной провинции и у которого был, таким образом, собственный интерес в колониальной политике. До сих пор он молчал, но теперь произнес:

— Южная Африка сделала правильный ход. Мы должны последовать ее примеру и создать объединение стран с белым правительством. Ну, скажем, Уганда, Кения и Танганьика. Может быть, даже Северная Родезия. Нам нужно усилить политику правления белого населения в Восточной Африке, напомнить этим черным, кто здесь хозяин.

— Мне очень жаль, что это вообще было опубликовано, — сказал Акрес. сбрасывая кенийские газеты на пол. Его друзья понимали, что он имеет в виду: «белые газеты», которые время от времени издавались в Лондоне лордом Пассфилдом, новым секретарем по колониальным вопросам. В них он отказывался поддержать требования белых колонистов в Кении и утверждал, что «целью Британии в колониях является создание такого правительства, которое представляло бы электорат, где были бы представлены все слои общества. Голосование должно проходить по принципу полного демократизма и равенства всех голосов». И все это сопровождалось комментарием о том, что этого невозможно достичь в стране, где избирательным правом пользуется менее одного процента населения!

— Если черные прочтут это, — проговорил Акрес, — начнутся большие проблемы.

— Они уже начались, — сурово произнес бригадир. — Люди Пассфилда запретили губернатору вводить ограничения на собрания Центральной ассоциации кикую. Он прямо-таки предлагает им начать революцию! Пока они просят фанты на земли на высокогорье. И раньше, чем вы успеете спохватиться, черные получат разрешение на выращивание кофе!

Трое мужчин с ожиданием посмотрели в сторону своего хозяина. Казалось, Валентин даже не слушает их. Его темные глаза неподвижно смотрели на фотографию в серебряной рамке на столе.

Он думал об Артуре. Не следовало так сильно избивать его, но мальчишка временами приводил его буквально в бешенство. Откуда у этого ребенка взялись всяческие странности? Теперь май, а он даже не дотронулся до подарков, которые отец приготовил ему еще на Рождество: набор игрушечных солдатиков с миниатюрной пушкой, ружье, охотничий нож.

Он взял в руки фотографию и тяжелым взглядом уставился на нее. Его сердце рвалось на части при виде невинного ангельского личика Артура, мягкой нежной улыбки. «Мой сын, — кричал измученный голос в голове Валентина. — Ты то, для чего я живу, для кого построил этот дом. Я не хотел причинять тебе вред, просто хочу, чтобы ты вырос и стал настоящим мужчиной».

— Тривертон? — окликнул его Харди Акрес.

«Я заглажу свою вину перед тобой, мой сын. Мне жаль, что я избил тебя. Обещаю, что больше не стану этого делать…»

— Валентин? — произнес Малколм Дженнингс. — Ты еще с нами?

Он оторвал взгляд от фотографии.

— Простите, я что-то пропустил? — Он поставил фотографию на место, поднялся и направился к столику с напитками. — Меня не беспокоит восстание. Все мои парни хотят только одного: сидеть под деревом и пить пиво.

— Да ты просто слеп, Тривертон, — заметил Дженнингс. Валентин пропустил эту нахальную реплику мимо ушей.

Все его мысли были заняты Артуром, он думал о том, что, может быть, настало время взять мальчика на его первую охоту-сафари.

— Мы собрались здесь, чтобы услышать твое мнение по этому вопросу, — сказал бригадир Норих-Гастингс. — Поговори с нами, Валентин.

— О моих работниках никто никогда так не заботился, как теперь, — рассеянно заметил Тривертон. — Я дал им всем мопеды и велосипеды, которые они так хотели получить. Они покорны, как овечки. И они останутся такими, пока я буду продолжать вести себя с ними так же, как теперь.

Трое мужчин обменялись взглядами. Бригадир оборвал его:

— Валентин, раскрой глаза! Некоторые из этих черномазых начинают ворчать, что плоскогорье принадлежит им и что они никогда добровольно не отдадут эти земли!

Валентин налил себе выпивку, задумчиво посмотрел на него, осушил стакан одним глотком и обернулся к своим компаньонам.

— Кого вы думаете послать в Лондон?

— Мы думали тебя, Валентин.

— Меня?!

— В конце концов у тебя есть пост в Палате лордов. Твое имя имеет определенный вес и влияние. К тому же ты прекрасный оратор. Они выслушают тебя.

Валентин почесал грудь. Мысли о возвращении в Англию нисколько не привлекали его. В последний раз он был там на выставке в 1924 году, когда представлял кофе из Найроби, называемый теперь кенийским кофе. И в одном из писем из Суффолка Роуз описывала Англию такой же холодной, сырой и неприветливой, как всегда.

— Ну что? Что ты скажешь на это?

— Возможно… — Он может взять Артура с собой. Забрать мальчика подальше от влияния Роуз и Грейс, которые слишком мягко с ним обращаются.

— У нас совсем мало времени. Ситуация становится все более серьезной с каждым днем. Если мы собираемся удержать свои земли, то нам понадобится поддержка со стороны правительства Ее Величества.

— Послушай, — произнес Харди Акрес, поднимаясь на ноги, — это не твоя машина? Та, которую ты посылал на железнодорожную станцию?

Валентин подошел к окну и выглянул. «Кадиллак» остановился на дорожке, ведущей к дому, но в нем не было никого, кроме шофера-африканца.

Он вышел на веранду и прикрыл глаза рукой от солнца. Легкий бриз гулял по пяти тысячам акров пышных кустов кофе и развевал его волосы. Это было то самое место, где он стоял десять лет назад и рассказывал о своих мечтах Роуз и Грейс. Вид, который открывался его взору теперь, был именно таким, каким он видел его в мечтах в тот далекий день.

— Где мемсааб? — спросил он водителя.

— Она ушла с мемсааб доктори, бвана, — ответил тот, указывая рукой в направлении реки.

— Привет! Добро пожаловать домой! — выкрикнул он, снимая шляпу и махая Роуз и Грейс.

Роуз в ответ тоже помахала рукой, а потом сказала своей родственнице:

— Ох уж этот глупый Гарольд. Что за мысли приходят ему в голову!

— Что ты имеешь в виду?

— Взгляни на Белладу! Разумеется, у нас есть деньги!

Озадаченная Грейс смотрела на Роуз, которая изящно спускалась вниз по тропинке к тому месту, где Валентин ждал ее и поприветствовал, поцеловав в щеку.

— Мне недоставало тебя! — сказали они в один голос.

Маленькая фигурка выбежала далеко внизу под холмом из дверей родильного отделения.

— Мама! — закричал Артур, быстро перебирая своими пухлыми ножками.

Валентин тоже взглянул вниз.

— Что ты там делаешь! — закричал он, и голос его разнесся над рекой. — Я же велел тебе больше никогда не заходить туда!

Артур резко остановился и стал смотреть, как отец быстро спускается вниз с холма.

— Ты делаешь все просто мне назло! — сказал Валентин, когда подошел к нему. Он схватил Артура за воротник и встряхнул.

Сверху, стоя на холме, Грейс и Джеймс наблюдали за ними. Когда они заметили, что Артур неожиданно упал на землю, извиваясь всем телом и взбрыкивая ногами, Грейс вскрикнула и побежала вниз по тропинке.

К тому времени как Джеймс и Роуз нагнали ее, Грейс успела всунуть палочку между крепко сжатыми зубами Артура. Он содрогался и извивался в грязи на земле, глаза у него закатились, изо рта вырывались странные звуки. Взрослые с ужасом взирали на него; Мона подошла неслышно.

Все кончилось так же быстро, как и началось. Грейс стала поднимать мальчика, лежавшего без сознания, но Валентин отодвинул ее. Он прижал его к своей груди и понес следом за сестрой в клинику, где Грейс осмотрела Артура.

Наконец она произнесла:

— Эпилепсия.

Валентин вскрикнул:

— Нет!

— Я говорила тебе раньше, чтобы ты показал мальчика специалистам, — заметила Грейс. — Теперь ты должен сделать что-нибудь!

— С моим сыном все в порядке!

— Черт возьми, Валентин, ты что, не видишь? Если ты не отвезешь его на осмотр, то это сделаю я!

Он в упор посмотрел на свою сестру, глядя, как пульсирует кровь в ее венах от негодования и упрямого желания сделать все так, как она считает правильным. Плечи его неожиданно опустились.

— В Европе есть специалисты, — более мягко произнесла Грейс, — люди, которые занимаются исследованиями в этой области.

— Ты имеешь в виду помешательство?

— Эпилепсия не имеет ничего общего с психическими расстройствами. Она не имеет ничего общего с помешательством. И эпилепсия вовсе не то, чего следует стыдиться. Она была у Юлия Цезаря. Ею страдал Александр Македонский.

Валентин перевел злобный взгляд на Роуз.

— Это у него от твоего семейства, — произнес он таким тоном, который шокировал всех. Потом сгреб в охапку безжизненное тело сына, крепко прижал к себе и приложился губами к его волосам цвета грейпфрута, которые были мокрыми от пота. Артур казался таким маленьким и хрупким. «Мой сын. Мой единственный сын, который когда-либо будет у меня».

Когда Роуз потянулась к мальчику, Валентин отступил назад и приказал:

— Не прикасайся к нему!

А Грейс он сказал:

— Я заберу его в Англию. Я покажу его всем специалистам в Лондоне, я поеду на континент, если понадобится. Я потрачу все пенни… — Его голос прервался.

Они наблюдали, как он спускается по ступенькам с веранды, поднимается по тропинке вверх и направляется в сторону дома. Руки и ноги Артура раскачивались при движении, как у куклы. Роуз пошла по другой тропинке, что вела через лес к ее эвкалиптовой роще; она двигалась очень быстро, со стороны казалось, что она летит. Маленькая Нджери бежала трусцой рядом с ней, как щенок, в то время как Мона скрылась в тени веранды, не зная, что ей делать. Затем она двинулась в том же направлении, что и мать.

Оказавшись снова на солнечном свету, Грейс отбросила волосы с лица назад, сделала глубокий вдох и осмотрелась вокруг. Она обвела взглядом маленькую группку домишек под соломенными крышами, которые и были ее миссией. Сзади подошел Джеймс и встал рядом с ней.

— Ты как, в порядке? — спросил он.

— Да.

Он взял ее за руку и крепко сжал в своих ладонях.

— Я задержусь, Грейс, до того момента, пока Валентин не уедет в Англию с мальчиком.

Но она обернулась к нему и сказала:

— Нет, Джеймс. Ты больше не принадлежишь этому месту. Твоя жизнь теперь далеко на западе, Люсиль и твои дети ждут тебя. Ты нужен им больше, чем нам.

— Я хочу, чтобы ты всегда помнила, Грейс, — тихо проговорил он, — если я когда-нибудь понадоблюсь тебе, просто напиши мне хотя бы одно слово и я приеду. Обещай мне это.

Она посмотрела на заходящее солнце и кивнула.

— Давай простимся сейчас, Джеймс. Тебе пора собираться в путь. До Уганды очень далеко.

24

— Вся эта земля, сын мой, все, что ты видишь вокруг и гораздо дальше, принадлежит Детям Мамби и никому другому.

Дэвид сидел и слушал слова матери, которая разговаривала с ним во время приготовления ужина. Два больших батата, завернутых в листья банана, постепенно размягчались под действием пара; зерна проса набухали в кипящей воде и превращались в кашу. Хотя многие женщины в деревне за рекой уже приняли европейский обычай есть три раза в день, Вачера продолжала соблюдать старинную традицию долгого плотного ужина в конце дня.

— Дети Мамби были обмануты вацунгу, — сказала знахарка, — они отказались от своих земель. Белый человек не понимает наших путей. Он видит лес, в котором нет жилищ, и забирает его себе, потому что считает, что здесь никто не живет. Он не понимает, что наши предки жили здесь или что этот лес будет когда-нибудь расчищен для жилищ детей наших детей. Белый человек не думает о прошлом, не думает о будущем, он видит только что, что есть сегодня.

Дэвид с обожанием смотрел на свою мать. Она была самой прекрасной женщиной из тех, что он когда-либо видел. Теперь, когда он приближался к возрасту возмужания и вскоре должен был пройти обряд посвящения в мужчины, он начал замечать, как мужчины и женщины смотрят на нее. У первых взгляд был голодным, Дэвид знал, что мужчины мечтают о его матери и что она часто получает предложения выйти замуж. А женщины смотрели на нее с завистью, потому что тайно завидовали свободной жизни Вачеры, у которой не было мужчины-хозяина. И все относились к знахарке с почтением и благоговением.

Хотя у нее и не было мужа, — лишь только один ребенок, при других обстоятельствах ей следовало бы посочувствовать, Вачера была уважаемым членом клана, потому что она была хранительницей традиций. Дэвид видел, как важные люди приходят в их дом в течение всего года; его детство представляло собой одну бесконечную хронику посещений вождей и старейшин, советовавшихся с его матерью, чередой женщин, раскрывающих перед ней свои тайны и приносящих плату за приворотные зелья и защитные амулеты, мужчин, предлагающих ей себя. Маленькая хижина, в которой жили Вачера и Дэвид, оглашалась воплями отчаяния и смехом Детей Мамби, которые приходили сюда поговорить многие месяцы под многими полными лунами, сменявшими друг друга. Дэвид гордился своей матерью, он готов был умереть за нее.

Но было еще многое, чего он не понимал. Ему было одиннадцать лет, и он нетерпеливо ожидал наступления своего возмужания и знаний, которые оно принесет с собой. Он хотел, чтобы она говорила быстрее, рассказывала больше, бросила свет на темные тайны, которые мучили его молодую душу.

Дэвид приблизился к опасной черте. Он все еще в значительной мере был ребенком, и лишь малая толика мужественности прорезалась в его характере. Но ребенок, которым он был, мечтал поскорее стать мужчиной и боялся, что это может никогда не случиться. Но он был из племени кикую и с завистью смотрел на богатство белого человека: велосипеды, телеграф, оружие. Дэвид Кабиру Матенге страстно желал обладать всеми этими вещами, иметь такую же силу, быть принятым в это элитарное общество. Много лет назад его отец крестил его. Теперь Дэвид принадлежал Господу Иисусу, так говорили вацунгу. И все же он не был им настоящим братом, как они обещали, не был им ровней. Поэтому он был в обиде на них.

— Не надо любить вацунгу, — часто говорила ему мать. — Не надо их уважать, признавать их закон. И все-таки, сын мой, нельзя не принимать их всерьез. Постарайся запомнить пословицу: «Умный человек встречает быка с осторожностью».

— Теперь можем поесть, — наконец сказала Вачера, зачерпывая кашу и раскладывая ее по банановым листьям. — Ты перечислишь мне всех предков до прародителей. Потом мы пойдем в лес, где проходит тайное собрание. Великий человек придет, чтобы поговорить с Детьми Мамби. Ты будешь слушать, Дэвид Кабиру, и запоминать его слова так же, как ты запомнил всех предков.


Ваньиру задержалась в школе допоздна, чтобы помочь мемсааб Памми. Она делала это не из любви к учительнице и не из чувства долга перед школой; девятилетняя девочка всегда искала предлог, чтобы избежать возвращения в деревню вместе с мальчиками, которые шли по той же тропинке, что и она, и жестоко издевались над ней по дороге.

Она совсем не боялась их; Ваньиру не боялась ничего. Кроме хамелеона, которого опасались все кикую. Причина была в ее матери, которой приходилось так много и тяжело трудиться, чтобы быть уважаемой женщиной, и платья Ваньиру, изорванные или запачканные руками мальчишек, доставляли ей большое огорчение.

Завершив все дела, Ваньиру сказала учительнице «ква хери» — «до свидания» — и вышла из классной комнаты. Солнце садилось. Девочке надо было поторопиться, если она хотела попасть домой до наступления темноты. Когда она проходила через ворота, на которых была прикреплена табличка «Миссия Грейс Тривертон», Ваньиру замешкалась. Перед ней простиралась ровная лужайка с сочной травой, которая приводила их всех в недоумение своей бесполезностью. Здесь не паслись животные, не выращивались овощи. И все же за ней старательно ухаживали садовники, и ее проверял бвана, который носил кнут. Однажды Ваньиру видела лошадей, скакавших по полю с белыми людьми в седлах, которые размахивали длинными палками, в то время как по сторонам в тени камфарных деревьев и олив сидели мемсааб в белых шляпах и платьях и вскрикивали так, будто их мужчины были воинами.

Но она пристально вглядывалась не в поле для поло, а в хижину на его конце, где, как она могла хорошо видеть в свете угасающего дня, два человека заканчивали ужин.

Она знала их. Мама Ваньиру часто ходила к знахарке, когда болели дети. А однажды вдова легендарного вождя Матенге приходила в деревню Ваньиру, чтобы поговорить с людьми о предках, и семьи отмечали этот день, распивая пиво. Вачера притягивала маленькую девочку. Даже несмотря на то что вацунгу запретили знахарке заниматься ее древним ремеслом, она продолжала это делать, ее непослушание заставляло всех людей в клане испытывать перед ней страх и трепет. Мальчик, которого, как ей было известно, звали Дэвид Кабиру, сравнительно недавно начал ходить в школу мемсааб доктори. Его мать отправила его туда узнать о путях белого человека, как он хвастался, чтобы подготовиться к тому дню, когда Дети Мамби смогут снова заявить права на земли кикую и получат их обратно.

Ваньиру заметила, что мать с сыном собираются отправиться в лес. Она слышала, как Вачера говорила с Дэвидом очень серьезным голосом. Маленькая девочка почувствовала, что они хотят заняться чем-то необычайно важным, ее мучило любопытство, и она решила проследить за ними.

Путь был долгим, всю дорогу их сопровождало множество злых духов, чьи золотистые глаза сверкали сквозь заросли. Ваньиру старалась не отставать от них, двигаясь как можно ближе и скрытнее. Ее мысли то и дело возвращались к тому, что ее мама будет волноваться. Но она не могла отказаться от преследования таинственной матери и ее сына.

Неожиданно знахарка вывела сына на поляну, где, к большому удивлению Ваньиру, сидело в молчании множество мужчин. Она узнала нескольких из свой родной деревни. Большинство были одеты в шукасы и покрывала, в руках держали копья, но некоторые были в европейской одежде, потому что работали в миссии. Маленькая девочка наблюдала за ними сквозь ветки кустов.

На собрании не было ни одной женщины, но никто из мужчин не возражал против присутствия знахарки. Напротив, ей освободили место и передали сосуд из тыквы с пивом. Как будто бы она была мужчиной! Так подумала Ваньиру, и ее глаза расширились от удивления.

Постепенно подошло еще несколько мужчин. Они тихо появились из темноты. Нигде не горел огонь, поляна освещалась лишь светом полной луны. Это было время, когда совершались важные дела. Мужчины сидели на земле, на булыжниках, на поваленных стволах деревьев, передавали друг другу пиво из тростника, некоторые жевали листья мираа, чтобы сохранять бодрость, а другие пускали по кругу бутылку колобаха. Ваньиру знала, что представлял собой этот напиток, его очень ценили мужчины племени кикую, потому что это был ликер белых людей, незаконно раздобытый африканцами у хозяев. Поэтому его называли «баром для цветных».

Ваньиру видела, как мужчины сидят здесь с типично африканским терпением. Никто из них не носил часы, и никого не интересовало, сколько прошло времени. Ваньиру не знала, что все они собрались здесь из любопытства: весть о том, что человек по имени Джонстон придет сюда сегодня ночью, передавались из уст в уста. Он собирался поговорить о Центральной ассоциации кикую. Именно по этой причине поляна охранялась мужчинами, которые спрятались вокруг на деревьях. Каждый мужчина, пришедший на собрание, дал священную клятву в том, что сохранит в тайне все, о чем здесь будет говориться, чтобы секретные информаторы правительства не прознали об этом. То, ради чего все собрались здесь этой ночью, считалось незаконным.

Сейчас лишь странный звук, напоминающий ворчание в брюхе у слона, нарушал тишину леса. Поначалу этот звук раздавался далеко, затем стал приближаться и становиться все громче и громче. Некоторые мужчины даже вскочили на ноги, готовые бежать. Но это был тот самый человек — Джонстон; он подъехал к поляне на своем мотоцикле.

Те, кто слышал его выступления раньше, призвали всех к молчанию и представили его как Джонстона Камау. Высокий, крепкого телосложения кикую с сильным голосом и пронзительным взглядом носил, как это заметили все, украшенный орнаментом пояс их племени, который назывался мукуби ва киньята. Он прошел в центр круга.

Мужчины сидели как завороженные, пока он говорил о судьбе коренных африканцев, о необходимости объединения и получения образования. Вачера и ее сын слушали. Слушала и маленькая Ваньиру.

— Согласно старинным законам жизни африканского общества, — говорил Джонстон Камау, — несмотря на все его недостатки, мужчина был мужчиной и имел свои права, свободу изъявлять свою волю и действовать в том направлении, которое больше всего подходило для осуществления его целей и целей его племени. Но теперь африканец — независимо от его положения в жизни — все равно что лошадь: она двигается только в том направлении, которое указывает ей ее наездник… Африканцы могут подняться на более высокий уровень, если будут достаточно свободны, чтобы уметь выразить свои пожелания, чтобы разбираться в экономике, политике, жизни общества и принимать участие в работе правительства своей страны.

Когда он закончил, все молчали. Он оглянулся вокруг, всмотрелся в лица людей, на минуту задержал взгляд на прекрасном лице знахарки в родовом наряде. Затем произнес:

— Мы можем говорить здесь свободно.

Муриго из деревни Ваньиру сказал:

— О чем ты говоришь нам? О том, что мы должны выгнать белых людей с земли кикую?

— Я говорю не о революции, а о равенстве, мой брат. У кого из вас есть чувство, что он такой же, как его белый лорд или хозяин?

Другой человек, Тимоти Минджир, произнес:

— Вацунгу дали нам так много! До того как они пришли сюда, мы жили в грехе и темноте. Теперь у нас есть Иисус. Мы стали современными людьми в глазах всего мира.

Несколько человек согласно закивали головами.

— Но что мы отдали за это? — спросил Джонстон. — Мы отдали им нашу землю, а они дали нам Бога. Разве это честная сделка?

— Бвана хорошо относятся к нам, — сказал Муриго. — Наши дети стали более здоровыми, мой сын учится читать и писать, у моей жены для готовки много масла и сахара. До того как пришли бвана, у нас не было всего этого.

— Но мы были людьми. Можешь ли ты сказать так о себе теперь?

В круге начали переглядываться. Один из стариков поднялся, важно посмотрел на молодого Камау и ушел в темноту, несколько других также вскочили с мест и последовали за ним. Те, кто остался, продолжали с подозрением разглядывать выскочку.

— Нас миллионы, а их только тысячи, — пророкотал Джонстон. — И все же они управляют нами!

— Разве не маленькая кучка стариков управляет всем племенем кикую? — возразил один из мужчин.

Джонстон бросил на него резкий взгляд:

— А тысячи гиен могут управлять миллионами львов? — Он вытащил газету из бокового кармана и помахал ею, как дубинкой. — Читайте! — выкрикнул он. — Читайте собственные слова белого человека. Он признает, что один процент населения нашей страны принимает все законы и что именно этот процент составляют иностранцы, предки которых происходят из других стран.

Вокруг зашумели.

— Они отняли у нас копья и наши боевые барабаны, — продолжал Джонстон. — Они сделали из наших мужчин женщин. А теперь они хотят еще и запретить священное посвящение девушек и вместо этого научить их читать и писать, чтобы сделать из наших женщин мужчин. Вацунгу поставили кикую с ног на голову! Они медленно уничтожают Детей Мамби! А вы, как покорные овечки, целуете руку, которая убивает вас! Проснитесь, сыновья Мамби! Действуйте, пока еще не слишком поздно! Вспомните пословицу, что семья, в которой все говорят: «Я это сделаю», всегда проигрывает той, в которой говорят: «Я это сделала».

Он пересек поляну и остановился возле старика, сидящего на земле. На нем было покрывало, а в руках оружие; на шее висел небольшой металлический предмет.

— Мзии, — обратился к нему Джонстон уважительным тоном, — что означает это украшение, которое ты носишь?

Старик внимательно и с опаской посмотрел на него:

— Ты знаешь, что это. Ты и сам носишь такое же.

— Да! — воскликнул Джонстон. — Это кипанде, знак, который вацунгу заставляют нас носить. Но из-за того, что большинство наших мужчин не носят одежды, в которой есть карманы, как у меня, вам приходится носить свои опознавательные значки на шее, как ошейник для собак!

Слушатели замерли, легкий озноб, казалось, пробрал группу мзии, и их глаза засверкали, как головешки костра. Минуту спустя величавый старик поднялся с земли и сказал тихим и суровым тоном:

— Белый человек пришел и вытащил нас из темноты. Он показал нам весь большой мир, о котором мы ничего не знали. Он принес нам лекарства и Бога, дороги и книги. Он дал нам лучшую жизнь. Этот кипанде, который я ношу, сообщает другим людям, кто я такой. Мне не стыдно носить его. И я не обязан слушать тебя.

Он медленно повернулся спиной и с чувством собственного достоинства удалился сквозь проход между расступившимися перед ним людьми, как будто покидал тронный зал. Остальные старейшины тоже поднялись и ушли вслед за ним. Но молодые остались, и именно к ним обратился Джонстон:

— Прошло уже семь лет после кровавой резни нашего народа из-за ареста Гарри Тхуку в Найроби. Тхуку все еще в тюрьме за свою деятельность вхуру, за свою борьбу за независимость. Сто пятьдесят безоружных мужчин и женщин были расстреляны на улице, как животные. Неужели мы позволим, чтобы это так и продолжалось?

Он осмотрел всех слушателей, заглянул в глаза каждого, используя свой природный магнетизм, и смотрел так долго, пока они не стали отводить глаза.

— Я говорю вам, — с нажимом произнес он, — если среди вас есть те, кто работает на белого человека, они не африканцы. Вы слышите меня?

— Да, — произнесли несколько человек. — Да.

— Разве наше достоинство не стоит больше, чем сахар и масло?

— Стоит, — раздалось немного громче.

— Мы так и будем продолжать ездить в вагонах третьего класса, в то время как белые люди ездят первым классом? Мы так и будем терпеть унизительное правило, что каждый, кто хочет пойти в другую деревню, должен получить на это разрешение? Мы так и будем страдать от их законов, которые запрещают нам курить в присутствии белого человека или поднимать шляпу, когда встречаешь его, стоять смирно, когда он проходит мимо? Или мы станем жить, как подобает мужчинам?

— Да! — выкрикнули вокруг.

Ваньиру почувствовала, как сильно бьется в груди ее сердце. Он яркий человек, этот Джонстон Камау, в самом голосе которого чувствовалась какая-то завораживающая магия. Она мало поняла из того, что он говорил, но сила убеждения, которая звучала в его словах, заставила ее кровь быстрее бежать в жилах. Она смотрела широко раскрытыми глазами, почти не мигая, как вдруг еще несколько человек, не желавших действовать решительно и опасавшихся вмешиваться в политику, поднялись и ушли. Она видела, как оставшиеся бросали друг на друга нервные, возбужденные взгляды, мужчины неуверенно заерзали на своих местах. Некоторые что-то говорили в поддержку оратора, другие молчали. Она подумала о том, что Джонстон похож на палку, которой помешивают угольки в костре, чтобы тот сильнее разгорелся. Старые остывшие угольки откатились в сторону, слабо тлеющие остались по краям, зато свежие, красные и горячие были собраны в самом центре костра прямо под кипящим котелком. Эти последние были молодыми мужчинами, Ваньиру видела молодежь в шортах цвета хаки, которые научились читать и писать, но в карманах у которых не было ни гроша. Это были недовольные молодые люди, и на них зажигательные речи Джонстона Камаи подействовали, как огонек спички, поднесенный к спирту.

К своему большому удивлению, Ваньиру заметила, что знахарка медленно поднимается на ноги и приближается к молодому мужчине. Вся группа затихла. Она подошла к нему, и они обменялись приветствиями в знак взаимного уважения. Затем Вачера, вдова легендарного Матенге, произнесла:

— Мне было видение, сын Мамби. Предки показали мне твое будущее. Ты поведешь людей назад к старым традициям. Ты освободишь нас от рабства вацунгу. Я заглянула в твой завтрашний день и увидела, кем ты станешь однажды: ты станешь факелом Кении, ты станешь Кения таа.

Глаза Джонстона засияли, лицо озарилось. Потом он улыбнулся, кивнул и посмотрел вслед уходящей женщине.

Когда Вачера вернулась к своему сыну, она взяла его за руку и сказала:

— Запомни эту ночь и этого человека, Дэвид.

Ваньиру услышала это. Она тоже запомнит его.

25

Разразилась гроза. «Дом певчих птиц» заливало светом от вспышек молний. Грейс взяла в руки письмо от Роуз. Оно начиналось так:

«Моя дорогая Грейс!

Здесь ужасная, отвратительная погода, и я просто схожу с ума от необходимости постоянно сидеть в доме. Белла Хилл — это такое мрачное место! Когда Валентин находится дома (он проводит очень много времени в Лондоне, выступая в парламенте от имени белого населения Кении), он так яростно ругается с Гарольдом, что я делаю все возможное, чтобы остаться в здравом уме.

Но я занята прекрасной вышивкой! Я нашла совершенно изумительный оттенок красного цвета в одном из деревенских магазинов и хочу использовать его для бутонов гибискуса. Я говорила тебе, что решила вышить гибискус на своем гобелене? Не знаю, растут ли они на склонах горы Кения, но они кажутся мне очень подходящими в картине. А что ты думаешь по поводу одной из разновидностей венгерского стежка для неба? Или это будет слишком? Я все еще в большом затруднении по поводу пустых мест, никак не могу найти для них достойный сюжет, меня это просто мучает. Гора получается очень мило; у некоторых деревьев уже вышила кору. Теперь я собираюсь переключиться на леопарда, выглядывающего из зарослей. Вне всякого сомнения, понадобится целый год или даже два года моей жизни, чтобы завершить работу! Но чем же, боже мой, мне заполнить пустые места?

В ответ на два твоих последних письма могу сообщить, что по поводу состояния Артура мне нечего сказать тебе. Ты не должна ругать меня, Грейс. Только из-за того, что я не упомянула о нем, не следует считать, что мне все равно. Один из специалистов на Гарли-стрит набрался смелости и сказал Валентину, чтобы тот сводил Артура к какому-нибудь фрейдисту! Не представляешь себе, какую бурю это вызвало!

Почему в ноябре в Англии всегда так уныло? Наступили ли уже дожди в Кении? Я молюсь об этом. Моим розам и дельфиниумам дождь просто необходим. Сегодня на почте я получила письмо от Люсиль Дональд из Уганды. Она не может писать ни о чем, кроме своей замечательной работы.

Похоже, мы вернемся домой не раньше Рождества. Даже после того как мы покинем Англию, придется добираться еще шесть недель. Мое сердце осталось в Кении, рядом с вами.

Любящая вас, Роуз».

Грейс вздохнула и отложила письмо. Оно было написано изящным почерком на тонкой двухцветной гербовой бумаге нежно-розового цвета с голубым — цветами Тривертонов, со львами и грифонами наверху страницы. Украшенные завитушками буквы заполняли весь лист, но там не говорилось ничего определенного, как обычно, а всего лишь описывались мысли Роуз.

Грейс бросила взгляд на нижнюю часть крыши своего дома, услышав новые раскаты грома со стороны горы Кения. Ветер трепал сухие листья папируса, и этот звук дополнял треск огня. Грейс была одна, если не считать Марио, который спал в своем сарайчике, и Моны, лежащей в своей кровати в недавно пристроенной комнате. Пока Валентин и Роуз были в Англии, их дом был заперт.

Грейс попыталась думать об опустевшем Белладу. Но это напомнило ей о ее собственном одиночестве.

Она налила себе вторую чашку чая и прислушалась к ветру. У нее была Мона. Если бы не она, Грейс оказалась бы полностью поглощенной своим одиночеством.

Стараясь отвлечься от мрачных мыслей, готовых завладеть ею, она попыталась сосредоточиться на новых проблемах, которые требовали принятия решения. Прежде всего, это был вопрос о вакцине оспы, которую привозили из Англии в неактивной форме, потому что она плохо переносила доставку; прививка была просто жестом отчаяния. Был еще и проект с пеленками, который ей приходилось осуществлять с большим трудом: она направляла сестер в деревни, чтобы они показывали африканским женщинам, как необходимы пеленки малышам. Все еще оставались нерешенными вопросы с детьми, которые получали ожоги, свалившись в огонь очага, проблема обезвоживания новорожденных, которые не успевали получить лекарства вовремя; нужно было проверить работу фильтров для воды в каждой хижине, чтобы посмотреть, пользуются ли ими. Снова началась вспышка дизентерии, паразиты становились все большей заботой, несмотря на то что их стало меньше; проблемой становилось и недоедание из-за резкого увеличения прироста населения. Новорожденные продолжали умирать от столбняка из-за антисанитарных условий при родах. Список проблем казался бесконечным.

Грейс боролась с двумя постоянными препятствиями: недостатком образованности среди африканцев и по-прежнему существующим предпочтением племенных знахарей. Первое, она знала, постепенно удастся решить с помощью школ, книг и учителей; а второе едва ли получится преодолеть. Несмотря на усиливающееся воздействие на африканцев со стороны миссий, чтобы отвратить их от обращений к местным лекарям и знахаркам, традиционная медицина просто переходила на нелегальное положение. Многие ночи, когда Грейс не могла уснуть и стояла на веранде, чтобы подышать свежим воздухом, она видела в лунном свете неясные фигуры, входившие в хижину Вачеры.

Здесь был ее враг. Вачеру следовало остановить.

Отложив письмо Роуз в сторону, она потянулась к другому, которое получила от Джеймса. Грейс слышала, что гроза постепенно приближается. Джеймс писал:

«У нас здесь, в Уганде, те же самые проблемы, что и у тебя. Деревни располагаются слишком далеко друг от друга и так глубоко в джунглях, что миссионеры-медики не могут осмотреть всех и каждого. Эти люди умирают от простейших вещей! Диарея, обезвоживание, недоедание, инфекции — все, чего можно было бы избежать с помощью обычной профилактики, если бы была какая-то возможность просветить африканцев по вопросам здоровья. Грейс, я так много и часто бывал в деревнях, видел ненужные страдания и думал, что людям могло бы помочь какое-нибудь руководство для персонала, не имеющего медицинского образования, для таких, как я или Люсиль, или даже для самих аборигенов, к которому они могли бы обращаться за помощью! Ты тот человек, который должен написать такую книгу, Грейс. Мы будем молиться, чтобы однажды это случилось».

Ее глаза увлажнились, она отложила письмо в сторону. Книга вместо доктора. С простыми объяснениями и рисунками. Это именно то, что представлял себе Джеймс. Грейс засмотрелась на огонь, погрузившись в раздумья и слушая, как приближается буря.

— Ты ведь совсем не боишься грозы, не так ли? — спросила Мона.

Дэвид постарался придать своему лицу стоическое выражение. Ему хотелось сбежать в хижину, где спала его мать. Но это выглядело бы как трусость, а он должен показать дочери бваны, что ничего не боится.

Она дразнила его, заставляя сделать это.

В тот день они встретились возле реки, и Мона смело заявила, что вернулась в Кению навсегда. А Дэвид резко возразил ей, что это ненадолго. Они продолжали спорить друг с другом о том, кому принадлежит эта земля. Для Дэвида авторитетом была его мать, а для Моны — ее отец. Во время спора и возникла эта идея. Девочка принялась подзадоривать его встретиться в полночь на месте табу. Тот, кто окажется храбрее, тот и есть полноправный хозяин этой земли.

Поэтому Дэвид и пришел сюда в столь поздний час. Он стоял, прижавшись к стене хижины, в которой располагалась хирургическая операционная, чтобы доказать Моне свою смелость. Холодный ветер проникал сквозь его тонкую рубашку. Небо разорвала вспышка молнии, осветившая тяжелые черные тучи, которые несли дождь. Он не любил гроз, никто из кикую не любил их. Но это был необычный дождь, и Дэвид знал это. Жестокие бури, такие, как приближающаяся, случались здесь довольно редко. Они заставляли Детей Мамби задумываться о том, чем они прогневили Бога. Но не того мзунгу Бога Иисуса, для которого они пели песни по воскресеньям и которому молились в хорошие времена, а Нгаи — древнего божества кикую, к которому они обращались, когда пробуждались их первобытные страхи.

Ветер растрепал короткие черные волосы Моны. Ее комбинезон цвета хаки, под который была надета рубашка с длинными рукавами, раздувался, как шар. Она отправилась в постель полностью одетой, о чем ее тетя Грейс не узнала, потому что, когда она заходила, чтобы поцеловать ее и пожелать ей спокойной ночи, Мона натянула одеяло до самого подбородка.

— Давай посмотрим, какой ты смелый воин, — сказала девочка. — Предлагаю тебе войти внутрь! — И указала на дверь, ведущую в операционную.

Это был небольшой домик, чуть больше хижины, в которой Дэвид жил с матерью. Здесь не было веранды, в проеме висела деревянная дверь, которую Дэвид толкнул ладонями. Дверь со скрипом отворилась перед ним, сверкнувшая молния залила на мгновение ярким светом деревянный пол внутри, шкафы, электрическую лампочку, свисающую с потолка, и грубый стол для операций.

Это была самая чистая из всех хижин Грейс. Она была избавлена от насекомых и грызунов настолько, насколько это вообще было возможно в крытых тростником хижинах. Здесь Грейс производила операции, которые могла сделать на месте, не отправляя людей в большой госпиталь в Найроби. Дэвид никогда не был внутри, работники миссии с большим страхом и трепетом относились к этому месту, потому что мемсааб доктори занималась здесь своей очень мощной магией. И конечно, сам приход сюда был для него табу!

— Иди вперед! — шепотом говорила Мона, двигаясь следом за ним. — Вызываю тебя!

Дэвид сглотнул. Во рту у него пересохло, пульс участился. Каждый удар грома, казалось, заставлял содрогаться землю. Вспышки молний озаряли выглядевшие зловещими здания миссии. Деревья по периметру двора неистово размахивали ветками, громкий шум и свист постепенно приближался со стороны горы, как будто Нгай задыхался от бешенства.

Дэвид замер, его сковал страх.

— Вперед! — прикрикнула Мона, и ветер сорвал слова с ее губ и унес их в сторону — Или ты трусишь?

Плотно прижав кулаки к бокам, дрожа всем телом от страха и холода, Дэвид закрыл глаза и сделал еще один шаг.

— Вперед! Вперед! Не останавливайся!

Хижина содрогнулась от удара грома, и ветер завертелся волчком вокруг них. С крыши начал облетать тростник. Большими клубами поднялась пыль, засыпая им глаза. Яркие полосы огня пронзили темное небо. Рядом в лесу молния ударила в дерево, и оно загорелось.

Мона подтолкнула Дэвида сзади. Он упал вперед на четвереньки. Она снова пихнула его; ветер налетел на нее сзади и плотно захлопнул дверь в хижину.

Оба закричали.

Стены хижины сотрясались от ветра, который срывал со стен и крыши снопы папируса и стебли кукурузы. Дэвид и Мона посмотрели наверх.

Крыша загорелась.

Дети подбежали к двери и попытались открыть ее, но она не поддавалась.

Они попали в ловушку.


Почувствовав запах дыма, Грейс отложила в сторону дневник и подошла к окну.

Три хижины были охвачены огнем.

— О Господи! Марио! Марио! — Она выбежала наружу, вниз по ступенькам, мимо каморки мальчика, откуда он как раз выходил, на ходу натягивая шорты.

Один за другим начали появляться работники миссии. Еще не вполне проснувшись, они щурились, а затем бегом бросались к горящим домам. Когда Марио направился к домику с операционной, Грейс выкрикнула:

— Нет! Брось инструменты! Спасай людей!

Они направились прямиком к самому большому строению, где располагалась палата для больных, и заметили, как две ночные сиделки выводят людей во двор. Две стены уже были охвачены огнем; постепенно разгоралась и крыша.

Ветер перебрасывал искры огня с одной крыши на другую, и вот уже горели все здания. Пламя взметнулось к небесам, пока рабочие выносили кресла-каталки и мебель. Грейс пыталась перекричать вой ветра и шум огня, но толпу охватила паника. Мужчины бросались в горящие здания, чтобы спасти столы и стулья и оказывались в ловушке. Взорвались баллоны с кислородом, стекла разлетались на мелкие кусочки, перекрывая адский шум. Люди бегали взад и вперед, размахивали руками, кричали, Грейс ловила их, отдавала приказы, пыталась управлять процессом эвакуации пациентов в безопасное место.

— Мемсааб! — закричал Марио, хватая ее за ночную рубашку. — Взгляните!

Она обернулась, ее дом тоже был охвачен огнем.

— Мона!

— Марио! Где Мона? Ты видел ее?

Он побежал в сторону коттеджа, но был отброшен назад, когда пламя неожиданно вырвалось из хижины. Грейс подняла мальчика с земли и оттащила в безопасное место, затем побежала в сторону своего дома, выкрикивая имя Моны. Когда она пробегала мимо операционной, которая уже наполовину была охвачена огнем, ей показалось, что внутри кто-то зовет на помощь.

Она подбежала к двери и прижалась к ней ухом. Дым пробивался сквозь щели. Крыша казалась столбом огня. Грейс различила детские голоса, которые были еле слышны.

— Мона! — Грейс попыталась открыть дверь.

Подбежали мужчины с листьями банана. Они стали сбивать языки пламени, выбивающиеся сквозь стены. Кто-то начал швырять комья грязи. Грейс надавила на дверь всем телом, один из африканцев оттолкнул ее в сторону и попытался выбить дверь.

Хижина начала заваливаться внутрь. Криков детей больше не было слышно.

Вскоре все строение превратилось в сплошной столб огня, и африканцы в страхе отступили.

Грейс кричала и ломилась в дверь. Искры и пепел сыпались прямо на нее. Жар опалял ее лицо и легкие.

— Мона! — кричала она.

Наконец дверь поддалась, и из нее повалил густой дым. Прикрывая лицо, Грейс опустилась на колени и поползла внутрь. Потолок вот-вот должен был рухнуть. Она нащупала чью-то ногу, вцепилась в нее и потянула изо всех своих сил. Появилось тело Дэвида, и в тот же момент на это место упал сноп горящего папируса. Он ударил женщину по голове. Она тащила Дэвида за собой, пока он не оказался в безопасности. Затем, борясь с жарой и дымом, Грейс побежала обратно за Моной.

И тут полил дождь.

Он вырвался из низких туч и смыл адское пламя. Языки пламени съежились, воздух наполнился шипением. Гром грохотал, молнии все так же озаряли небо; дождь полил сплошным потоком.

Грейс барахталась в грязи, запутавшись в своей ночной сорочке. Тростник, уже занявшийся, теперь пропитывался влагой и становился все тяжелее. Она протискивалась сквозь снопы обгоревшего папируса и поднимающиеся клубы пара, скользя и оступаясь, и упрямо продолжала разыскивать Мону.

Африканцы отошли, а потом исчезли где-то в потоках воды.

Грейс нашла Мону: та лежала, придавленная сверху шкафом с инструментами. Грейс еще не успела добраться до нее, как в этот момент крыша рухнула от резкого и мощного порыва ветра, похоронив под собой девочку. Грейс яростно принялась копать, разрывая пропитанную влагой крышу на части, пока не ободрала руки в кровь. Мона лежала неподвижно, одна бледная рука торчала вверх и была неестественно вывернута.

Дождь обрушился на Грейс с пугающей силой, прибивая волосы к лицу. Она попыталась поднять шкаф, но не смогла. Она стала звать на помощь, а ветер швырял пригоршни воды ей в рот. Грейс почти ничего не видела перед собой. Дождь лил стеной. И от него обуглившийся пол быстро превращался в озеро. Мона была на волосок от гибели, она могла умереть от ожогов или утонуть, если Грейс не удастся вовремя вытащить ее.

— Помогите! — кричала женщина. — Кто-нибудь! Марио!

Она в отчаянии осмотрелась вокруг. Двор был пуст, черные руины хижин и больничной мебели, остывая, шипели под струями дождя.

— Помогите! — выкрикнула она. — Где вы все?

Она заметила неясную тень, которая появилась за густой завесой дождя и теперь медленно приближалась.

— Пожалуйста, помогите мне, — заплакала Грейс. — Моя маленькая девочка застряла. Может быть, она еще жива.

Вачера смотрела на нее сверху вниз с каменным выражением лица.

— Черт возьми! — крикнула Грейс. — Не стой просто так! Помоги мне поднять шкаф!

Знахарка произнесла лишь одно слово:

— Таху.

— Нет, это вовсе не ваше гнусное таху! — закричала Грейс, пытаясь сдвинуть шкаф. — Это всего лишь буря! Помоги мне!

Вачера не шелохнулась. Она стояла в воде, ее платье из кожи пропиталось водой, струи дождя стекали с бритой головы.

Грейс вскочила на ноги.

— Черт возьми! — кричала она. — Помоги мне спасти эту девочку!

Взгляд знахарки быстро пробежал по торчащей из-под шкафа руке. Уровень воды вокруг безжизненного тела Моны неуклонно поднимался.

— Я спасла твоего сына! — выкрикнула Грейс.

Вачера повернула голову. Когда она увидела Дэвида, который постепенно приходил в сознание, лежа в грязи, выражение ее лица изменилось. Она перевела взгляд с мальчика на белую женщину, затем вниз на шкаф. Не говоря ни слова, наклонилась и взялась за угол. Грейс ухватилась за другой, и они вместе, упираясь и надрываясь, сдвинули тяжелый шкаф с тела девочки в сторону.

Грейс упала на колени и осторожно перевернула Мону. Она отвела волосы, отерла от грязи побелевшее лицо девочки и позвала:

— Мона! Мона, дорогая, ты слышишь меня?

Грейс нащупала пульс на шее. Она приложила щеку к ее серым губам и ощутила слабое дыхание. Жива. Но едва жива.

Она постаралась сосредоточиться, села, прижав к себе девочку, и осмотрела двор. Где же все?

Как будто бы прочитав ее мысли, Вачера сказала:

— Они все покинули тебя. Они боятся таху Они боятся гнева Нгай.

Грейс пропустила ее слова мимо ушей. Прижимая к себе безжизненное тело девочки, она безумно оглядывалась по сторонам в поисках укрытия. Все строения были разрушены; ее собственный дом уничтожен, ветер и дождь гуляли по тому, что осталось. Ее голова отказывалась думать, она не могла рассуждать спокойно и ясно. Она сидела в грязи, пытаясь прикрыть лицо Моны от дождя.

— Мои инструменты, мои лекарства, мои перевязочные материалы…

Все пропало.

Потом она подумала о Белладу. О его спальнях и сухих постелях. Там должны быть какие-то медикаменты в одной из ванных комнат, бинты можно сделать из тряпок.

Грейс попыталась встать. От полученной травмы у нее закружилась голова. Кровь залила правый глаз. Нужно попасть в дом, но дорога стала непроходимой!

Сквозь струи дождя она видела свой «форд», завязший в непролазной грязи. Дорога в Найэри тоже превратилась в сплошное болото. Никто, это она знала точно, не сможет проехать по ней.

По-прежнему прижимая к себе Мону, Грейс сделала новую попытку встать, но поскользнулась и упала. Затем заметила ужасную глубокую рану на ноге девочки и попыталась нащупать пульс Моны.

— Она умирает!

В третий раз Грейс удалось устоять на ногах. Она начала медленно двигаться сквозь дождь в сторону тропинки, которая поднималась вверх на холм. Мона в ее руках лежала как мертвая; мир, охваченный бурей, вокруг нее накренился в сторону, земля, казалось, поднялась ей навстречу.

Грейс расплакалась. Она брела по колено в грязи, ее ноги еле двигались, туго стянутые подолом ночной рубашки, дождь колотил по спине, тело Моны становилось все тяжелее. Она должна добраться до дома, или обе они утонут здесь, в этой грязи…

Неожиданно две руки, черные и блестящие от дождя, протянулись вперед, и ноша Грейс вдруг исчезла. Вачера легко подняла Мону и пошла прочь. Грейс посмотрела ей вслед.

Она заметила мальчика, который шел следом за матерью; они направлялись в сторону поля для игры в поло.

— Подожди, — прошептала Грейс. Голова ее куда-то поплыла. Она приложила руку ко лбу, а когда отняла ее, рука была в крови.

Замерзшая, мокрая и раненая, Грейс, спотыкаясь, брела среди руин вслед за африканской знахаркой, которая направлялась в сторону своей хижины.

26

Грейс открыла глаза.

Она попыталась пошевелиться: болело все тело. В голове был туман, она никак не могла вспомнить, где находится и что произошло.

Грейс лежала смирно и прислушивалась к тому, как дождь шелестел по тростниковой крыше, принюхивалась к запахам. Они были знакомыми и в то же время совершенно чуждыми. Кто-то разговаривал. Она снова попыталась пошевелиться. Хижина закружилась. Ей стало хуже.

«Я ранена и должна двигаться медленно».

Туман в мозгу начал рассеиваться, и ее мысли постепенно обрели ясность. Дождь. Была буря. И пожар… Мона!

Грейс резким движением села. Хижина накренилась набок. В темноте она заметила свечение горячих камней в очаге и силуэты трех людей — одного сидящего и двоих лежащих. Грейс узнала Вачеру, черты ее лица, как будто выкованного из меди, застыли от глубокой сосредоточенности. Здесь был Дэвид, спящий на постели из банановых листьев, укрытый козьей шкурой. Напротив него лежала смертельно бледная Мона.

Грейс попробовала говорить. У нее пересохло во рту, и было трудно произнести что-либо.

— Мона…

Знахарка подняла руку вверх, призывая ее к молчанию, и сказала:

— Ты не очень здорова. У тебя тяжелое ранение. Ложись.

— Я должна осмотреть Мону.

— Я позаботилась о ней. Она жива. Теперь она спит.

— Но… у нее было кровотечение.

Вачера поднялась со своего места возле очага и подошла к девочке. Она приподняла накидку их козьей шкуры и указала на раненую ногу.

Грейс вперила взгляд в то, что видела. Голень Моны была совершенно чистой, повязка с травами и листьями была привязана к раненому месту с помощью кожаного ремешка.

— Нужно наложить швы… — сказала Грейс, чувствуя, как ее голова снова пошла кругом.

Вачера протянула руку к круглой стене дома, где, как теперь увидела Грейс, висело множество разных выдолбленных тыкв и кожаные мешочки. Взяв один из них, Вачера высыпала что-то на ладонь и передала Грейс, чтобы та посмотрела. На коричневой ладошке лежали металлические иглы разных размеров, кусочки овечьих кишок и полоски коры.

— Рана закрыта, — сказала Вачера. Затем она положила все обратно в мешочек и повесила его на крючок.

Грейс следила за ней глазами, которые отказывались фокусироваться на одной точке. Образ молодой знахарки начал расплываться; казалось, что она отступает куда-то по длинному тоннелю. Грейс услышала поющий голос, и поняла, что это ее собственный голос. Почему она поет? Нет, не поет… стонет.

Грейс упала на постель из листьев банана. Ей показалось, что из ее тела ушла вся сила. «Мои пациенты, — подумала она. — Где все? А Марио?» Ее голова снова начала раскалываться. Она приложила руку к виску и почувствовала биение пульса, потом закрыла глаза и потеряла сознание.


Вачера сидела на корточках возле девочки и бормотала магические заклинания, снимая листья и проверяя состояние раны. Вокруг была сильная краснота; это означало, что злобные духи пробрались в кожу, поэтому знахарка взяла несколько листьев из мешочка у себя на поясе, положила их в рот, разжевала, а затем прилепила к ране, которая была зашита волокнами коры. Когда свежие сухие листья были прикреплены на место, Вачера проверила состояние ожога на спине девочки. В тыкве было достаточно много сока алоэ для еще одной примочки; позже ей придется послать Дэвида за соком. Но где он сам?

Дождь все лил. Потоп не прекращался ни на минуту. Весь мир вокруг стал серым и залитым водой.

Вачера снова укрыла девочку теплой шкурой козы и повернулась к мемсааб, которая все еще была без сознания. Вачера внимательно разглядывала ее. Она никогда еще не видела белую женщину так близко, никогда не прикасалась ни к одной из них. Она уставилась на удивительно бесцветную кожу, на каштановые волосы, тонкие, как волокна кукурузного листа. Она подняла руку врача вверх и изумилась, не заметив на ней мозолей. Эта мцунга была как новорожденный козленок, такая же белая и мягкая. Вачеру поразила мысль, что такая хрупкая женщина смогла выжить на земле кикую. А они выживали, и каждый день приезжали все новые со своими шлемами, которые были шире их плеч, со своей одеждой, которая защищала каждый кусочек их ранимой кожи.

Что заставляло их приезжать сюда? Почему они жили здесь?

Вачера подсела к спящей мемсааб и приложила руку к прохладному сухому лбу. Биение жизни было заметно на шее мемсааб, это пробивалась энергия духа ее рода, а он был сильным. Она выздоровеет, будет жить. Но наполовину ослепнет. Вачера ничего не могла сделать, чтобы мемсааб не потеряла зрение.

Вошел Дэвид, стряхнул капли дождя, присел на корточки возле огня и украдкой бросил взгляд на белую девочку, спящую в его постели: он хотел, чтобы она умерла.

Подбрасывая какие-то корешки и кусочки коры в кипящий на огне котелок, Вачера велела своему сыну сходить к реке и принести три лилии «цвета козлиного языка». Но он даже не должен пытаться перебраться за реку, чтобы пойти в деревню, предупреждала она, потому что вода все прибывает и духи могут утащить его под воду. Она обняла Дэвида, поблагодарила Нгай за его спасение и посмотрела, как он снова выходит под дождь.

Вернувшись к изготовлению лекарства, Вачера заметила, что мемсааб очнулась и смотрит на нее.

— Как Мона? — спросила она.

Вачера кивнула: все в порядке.

Грейс попыталась сесть. Она была удивлена, когда заметила, что на ней сухая ночная сорочка, а сама она чистая. Тогда она поняла, что знахарка вымыла ее.

В хижине было темно и дымно. Свет дня, проникавший сквозь дверной проем, был бледным, завеса дождя казалась сплошной. Грейс попыталась сориентироваться, моргая в полном замешательстве. И только теперь поняла, что с ее зрением что-то не так.

Читая по ее лицу, Вачера сказала:

— Ты получила удар по голове. Вот сюда, — добавила она, указывая на свой висок.

Грейс почувствовала, что с правой стороны на лбу у нее наложена повязка из листьев. Она совсем не помнила, как на нее рухнула горящая крыша. Вытянув руку со стороны правого глаза, она не увидела ее.

— Я не могу спасти твое зрение, — произнесла Вачера.

Грейс удивленно взглянула на нее:

— Откуда ты знаешь, что я не вижу этим глазом?

— Это древние знания. Когда человека ударят по голове в это место, он теряет зрение. — Она протянула руку к пустой тыкве, налила в нее отвар и передала Грейс.

— Что это?

— Это укрепит тебя. Выпей.

Грейс взглянула на горячий напиток. Его густой аромат не был неприятным, но она не доверяла знахарке.

— Что это? — переспросила она.

Вачера не ответила. Она отвернулась от мемсааб и подошла к маленькой девочке, которая пошевелилась. Обняв Мону руками, она поднесла к ее сухим губам тыкву, помогая ей напиться. Мона выпила, но глаза ее оставались закрытыми, а тело безвольным. Грейс захотелось оттолкнуть знахарку в сторону от племянницы и самой ухаживать за девочкой. Но она снова почувствовала головокружение и легла, поставив тыкву рядом на земляной пол.

Грейс знала, что удар в висок может повредить сетчатку, подобное ранение получил адмирал Нельсон. И не было никакого средства, чтобы вылечить это. Но откуда эта африканская женщина знает об этом?

Грейс попыталась понять причину своей странной слабости. «Я должна получить помощь. Я должна подать о себе известие…» Она подумала о работниках миссии, о своих пациентах, о Марио. Их надо вернуть назад в миссию, восстановить клинику. Она представила себе «Дом певчих птиц» таким, каким видела его в последний раз, — обгоревшим, рухнувшим, насквозь пропитанным водой. Все погибло.

Она прислушалась к дождю. Он баюкал ее. Грейс наблюдала за тем, как знахарка терпеливо поит чаем не вполне пришедшую в себя Мону.

Резкий запах отвара пропитал весь дом. Казалось, что он становится все сильнее и пары его проникают повсюду. Что было в этом чае? Грейс протянула руку к тыкве, но уронила сосуд, и черный чай выплеснулся и впитался в пол.

Вачера работала молча и медленно. Она повернула Мону набок, снова осмотрела повязки, затем подоткнула со всех сторон козью шкуру. Вернувшись к горящему огню, Вачера подняла тыкву, опрокинутую Грейс, наполнила ее отваром, подошла и присела возле мемсааб. На этот раз, когда Грейс попыталась подняться, Вачера обняла ее своей сильной рукой за плечи и поддержала. Знахарка поднесла чай к губам Грейс, и та выпила.

— У тебя что-нибудь болит? — спросила Вачера.

— Да. Голова…

Вернулся Дэвид. Он положил три лилии и отошел к стене, уселся, скрестив ноги, и принялся наблюдать. Вачера оставила мемсааб и занялась цветами. Она отделила корни и листья, затем бросила лепестки в емкость с горячей водой, размешала и дала закипеть. Грейс беспомощно лежала, наблюдая за процессом изготовления отвара. Ее голова трещала. Она снова почувствовала себя совершенно больной.

Когда новое зелье остыло, Вачера вернулась к Грейс, помогла ей сесть и поднесла к губам тыкву. Но Грейс отодвинула голову назад.

— Водяные лилии? — слабо спросила она. — Я не могу выпить это.

— Это от головной боли.

— Но… ведь это яд.

— Это не отрава.

Грейс взглянула в лицо темнокожей женщины, которое было совсем близко. Глаза Вачеры были как коричневые камешки на отмели реки. Они казались бездонными. Грейс взглянула на розоватый чай и выпила его.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Вачера через некоторое время, начав готовить кашу из проса на костре.

— Мне лучше, — ответила Грейс. Боль в голове утихла, и ей показалось, что силы возвращаются в тело.

Теперь она могла сосредоточиться, разобраться в своих мыслях. Она посмотрела на мальчика, сидящего с угрюмым видом у стены, задумалась о том, что они с Моной делали в хирургическом отделении, затем спросила Вачеру, нельзя ли послать весточку о том, где она находится.

Вачера мешала кашу, браслеты из бусин на ее руках тихо позвякивали.

— Дождь очень плохой. Мой мальчик не сможет идти. Я не могу идти. Когда дождь прекратится, мы попробуем.

Грейс представила себе, как выглядит мир за этими глиняными стенами; ей уже доводилось видеть бури, подобные этой. Реки вышли из берегов, их бурные воды сметают все на пути, дороги и тропинки превратились в сплошное месиво грязи. Где бы ни были люди, они все оказались в трудном положении. А те несчастные, кого дождь застал в пути, вряд ли смогут спастись и, скорее всего, утонут.

Когда ей снова принесли тыкву, Грейс почувствовала, что у нее проснулся аппетит, и она с удовольствием поела. Вачера сначала накормила Мону, которая до сих пор пребывала в полубессознательном состоянии. Потом положила еду себе и села, повернувшись спиной ко всем находящимся в доме.


Грейс проснулась первой. Она уперлась взглядом в потолок, прислушалась к непрекращающемуся дождю, затем медленно села.

Вачера еще спала рядом с Дэвидом, ее тело было изогнуто, как ложечка, вокруг тела ребенка, руками она обнимала сына, словно защищая его. Грейс поборола головокружение, затем попыталась сползти с кровати из листьев. Она подошла к Моне и проверила ее состояние. У Моны был жар.

Встревоженная Грейс развернула повязку из листьев на бедре девочки и с изумлением воззрилась на следы аккуратного шва. Рана покраснела, но гниения не было. Затем она осмотрела ожог на спине. Здесь останется шрам, но, так как Вачера действовала быстро, никаких признаков инфекции не наблюдалось.

Стало быть, температура у Моны поднялась по каким-то другим причинам. А это могло быть что угодно: простуда от холодного дождя, прием таинственного зелья знахарки, что-то занесенное в кровь с укусом насекомого, которых было невероятно много в этой хижине.

Моне нужно дать что-то снижающее жар, и быстро. Без нормального градусника Грейс не могла определить точную температуру, но знала, что у девочки смертельно опасный жар. Грейс встала и направилась к дверному проему. В большом доме, в спальне Роуз, должен быть аспирин. Но дождь лил стеной, преграждая путь от хижины Вачеры к холму, и все тропинки, ведущие в Белладу, исчезли.

Услышав какой-то звук, Грейс обернулась и заметила, что молодая африканка проснулась и потянулась за своей кожаной одеждой. Вачера, казалось, еще не поняла, что мемсааб нет в кровати и что она стоит в дверях. Знахарка автоматически подсыпала корешков из мешочка и начала растирать их двумя камнями. Затем ссыпала порошок в одну из тыкв, налила чистую холодную дождевую воду и поднесла это Моне. Когда она подняла тыкву к губам девочки, Грейс сказала:

— Стой!

Вачера проигнорировала ее.

Веки Моны задрожали, рот приоткрылся, и капля настоя попала внутрь.

Грейс подлетела к Вачере и выхватила у нее тыкву.

— Что ты даешь ей?

— Акацию, — ответила знахарка, воспользовавшись названием дерева на языке кикую. — Это изгонит огонь из ее тела.

— А как мне понять, что это не убьет ее? Откуда мне знать, что ей плохо не от твоих снадобий?

Вачера бросила на Грейс холодный твердый взгляд, затем протянула руку и ухватилась за сосуд со снадобьем.

— Мои зелья не делают детей больными. В ее тело забрались злобные духи болезни.

— Ерунда! Нет такой вещи, как злобные духи.

— Они существуют.

— Покажи их мне!

— Их нельзя увидеть!

— А я говорю тебе, что их просто нет. Мона больна из-за того, что в ее тело попали микробы. Это маленькие существа, которые мы называем микробами, и они делают ее больной.

— Покажи мне этих микробов.

— Они слишком малы, чтобы их можно было увидеть. — Грейс закрыла глаза. Затем позволила Вачере взять тыкву и смотрела, как Мона пьет лекарство, так и не проснувшись.

Когда тыква опустела, Вачера добавила еще корешков акации. Смешала их с холодной дождевой водой и накрыла Мону шкурой. Взяв в руки кусок мягкой замши, она протерла дрожащее от озноба тело девочки с головы до ног.

Они сидели друг напротив друга по обе стороны костра для приготовления еды, Грейс завернулась в козью шкуру, спасаясь от холода и сырости, Вачера помешивала кашу из проса. Грейс часто поглядывала за дверь, где могла видеть поле для поло своего брата, которое превратилось в озеро. Она взглянула на спящего сына Вачеры, на Мону, которая металась в горячке, и, наконец, на знахарку.

Грейс еще никогда не была так близко от нее, поэтому толком не разглядела ее. Но теперь она заметила то, чего не видела раньше: женщина племени кикую была прекрасна, на ее теле не отразился ни возраст, ни тяжелый труд, в глазах была целеустремленность. И еще там было то, что очень удивило Грейс, — сострадание.

Грейс следила за ее ловкими коричневыми руками, которые добавляли кусочки овощей в кашу. Медные браслеты мерцали в свете костра, мочки ушей оттягивали тяжелые кольца серег с бусинами, которые доходили ей до плеч. Вачера жила в этой хижине в полном одиночестве уже девять лет, избегая общества деревенских жителей и храня безопасность деревни. Она устроилась на этом не имеющем большой ценности клочке земли со своим единственным компаньоном — маленьким мальчиком. Как она выносила все это? Грейс задумалась. Вачера еще была молода и определенно очень привлекательна для мужчин своего племени. Как она могла отказываться от всего ради тщетной борьбы, в которой была совершенно одинока?

«Ты сама по себе, Грейс, — внезапно всплыл в памяти голос Валентина. — Я не стану помогать тебе с твоей миссией. Ты сама сделала выбор и приехала в Африку, чтобы позаботиться о кучке местных, которые совершенно точно не станут испытывать к тебе благодарности. Я не одобряю то, что ты делаешь. Ты не получишь от меня никакой помощи».

Потом Грейс представила себе собственный маленький коттедж и тени в нем, которые были единственными ее компаньонами.

Вачера посмотрела вверх. Их взгляды встретились. Во взгляде знахарки читался невысказанный вопрос; Грейс видела ее все возрастающее любопытство, ее желание узнать о чем-то и поняла, что этот взгляд, как в зеркале, отражает ее собственный.

Наконец Вачера тихо спросила:

— Почему ты приехала?

— Приехала?

— На землю кикую. Это из-за того, что сюда приехал твой муж?

— У меня нет мужа.

Вачера замерла:

— Тот, кого они называют бвана лорди…

— Это мой брат.

— Тогда кто твой хозяин?

— Я ничья, я никому не принадлежу.

Вачера уставилась на нее. Эта мысль была для нее совершенно чуждой. Они говорили на языке кикую, и в нем не было слова, чтобы передать смысл выражения «старая дева». Только слишком молоденькие девушки не были замужем. В племени кикую все женщины были замужем.

— Ты тоже никому не принадлежишь, — сказала Грейс.

— Это правда. — Вачера считалась в своем племени очень странной. И если бы она не была знахаркой и вдовой великого Матенге, она была бы отверженной. Взглянув на Мону, она спросила:

— Это твоя дочь?

— Она дочь жены моего брата.

Глаза Вачеры расширились:

— У тебя нет собственных детей?

Грейс покачала головой.

Каша начала пузыриться, порывы ветра трясли бамбуковую раму двери и опоры хижины. Молодая африканка погрузилась в глубокую задумчивость.

— Я знала твоего мужа, — тихо произнесла Грейс. — Я уважала его.

— Вы убили его.

— Не я.

— Не своими руками, — уточнила Вачера жестким тоном. — Сначала вы отравили его мозг.

— Я не отвращала Матенге от путей кикую. Мы не все одинаковые, мы — вацунгу — так же, как и все кикую, не одинаковые. Я была против уничтожения священного фигового дерева. Я просила своего брата не трогать его.

Вачера задумалась над ее словами. Потом вновь посмотрела на Мону, которая начала приходить в себя, и приблизилась к ней. Обе женщины осмотрели ожог и рану, а когда Вачера начала обмывать и то и другое соком из тыквы, Грейс спросила:

— Что это?

— Это кровь растения агавы.

Грейс наблюдала за тем, как длинные пальцы работают быстро и со знанием дела. В ее собственной клинике дело могло закончиться серьезной инфекцией, если бы она вовремя не обрабатывала раны йодом или марганцовкой. У знахарки не было ни того, ни другого, и все же раны Моны были совершенно чистыми.

Грейс осмотрела хижину, тыквы-горлянки, кожаные мешочки, травки, висящие на стенах, магические амулеты, корешки, пояса, усыпанные ракушками каури, расшитые бусами ожерелья. Все вещи выглядели так, словно им было сотни лет. Она попыталась отыскать предметы, связанные с ритуалами черной магии, которой, как ей казалось, здесь занимались.

— Леди Вачера, — обратилась к ней Грейс, используя самую уважительную форму обращения на языке кикую, — ты прокляла моего брата и его потомков. Почему теперь ты заботишься о его дочери?

Вачера подняла Мону, прижав к своей груди, и поднесла ей тыкву с холодным травяным чаем, чтобы она попила.

— То, чем я занимаюсь здесь, не имеет никакого отношения к таху. Будущее этой девочки очень плохое. Я видела это.

Грейс взглянула на бледное лицо Моны, на дрожащие веки, бледные губы. И какое же именно будущее ждет эту девочку? Грейс поймала себя на том, что размышляет об этом. Родители Моны вовсе не были для нее близкими людьми, в ее большом каменном доме не нашлось даже небольшой доли любви к ней. А наследство Тривертонов перейдет к Артуру. И что же ждет Мону впереди? Грейс попробовала представить ее подростком, девушкой, женой, матерью, но видела лишь пустой белый лист. Куда Мона будет ходить в школу, за кого выйдет замуж, где будет жить, как сможет пробить себе дорогу в мире? Грейс раньше никогда не задумывалась об этом, а теперь это ее очень огорчило.

Чувство глубокой привязанности и собственничества охватило ее. Она хотела забрать девочку у знахарки и возродить ее к жизни. «Я дала тебе жизнь, — думала Грейс, глядя, как девочка ложится спокойно и засыпает. — В поезде, идущем из Момбасы, я чуть не потеряла вас обеих. У твоей матери не хватало сил, чтобы родить тебя; только моя воля и желание помогли тебе появиться на свет. Ты принадлежишь мне».

— Я спасла дочь твоего брата, — спокойно произнесла Вачера, — потому что ты спасла моего сына.

Грейс взглянула на Дэвида, стоящего в дверном проеме, вглядывающегося в струи дождя. Он был долговязым, тощим задумчивым мальчиком и в один прекрасный момент станет очень привлекательным мужчиной, как его отец.

— Мы не должны становиться врагами, ты и я, — наконец произнесла Грейс, обращаясь к Вачере и удивляясь тому, какое при этом испытала облегчение.

— Это невозможно.

— Но мы же похожи!

Вачера бросила на нее подозрительный взгляд.

— Мы одно и то же, — с жаром произнесла Грейс. — Разве нет такой пословицы, в которой говорится, что и крокодил и птица оба вылупились из яйца?

Знахарка посмотрела на мемсааб долгим задумчивым взглядом, затем протянула руку, развязала кожаный ремешок, который удерживал листья на лбу Грейс. Почувствовав легкое прикосновение пальцев Вачеры и зная заранее, что ее рана хорошо затягивается, Грейс попыталась подумать о словах, которые могли бы выразить то, что так внезапно и неожиданно пришло ей на ум и запало в сердце.

— Мы обе служим Детям Мамби, — тихо сказала она, пока Вачера смазывала рану соком агавы, следя за тем, чтобы ни одна капля не попала в поврежденный глаз Грейс. — Мы обе служим жизни.

— Это не твоя земля. Твои предки не отсюда.

— Но мое сердце здесь.

Они вместе распили тыкву пива, молча, передавая ее друг другу. Обе вслушивались в шум дождя и смотрели на разбухающую кашу. Постепенно к шороху дождя добавились и другие звуки: рев ослов, выкрики мужских голосов и рычание мотора автомобиля. Грейс узнала голос Марио, который приближался к хижине.

Когда она попыталась встать, Вачера помогла ей и поддержала ее рукой.

— Двадцать урожаев назад, — сказала она, — ты