Book: Любовные утехи богемы



Любовные утехи богемы
Любовные утехи богемы
Любовные утехи богемы

Вега Орион


ЛЮБОВНЫЕ УТЕХИ БОГЕМЫ


Любовные утехи богемы

Часть I

«ЧОКНУТЫЕ» ПОЭТЫ

(Poetes maudits)

О девы, чьи тела сверкают наготой,

Вы — мира светлого прекрасные осколки.

Эмиль Верхарн Хвала человеческому телу

Призывы к людям держаться «середины» — тщетны. А мера — баланс между крайностями — не более, чем недостижимая цель, хотя благих призывов относительно нее много.

И отчего это упасть легче, чем устоять? И переступать черту и выходить за грань или рамки — обычный факт нашей рискованной коварной игры-борьбы с самими собой в такой простой сложной жизни?

Мы, подобно маятнику часов, все время как бы проскакиваем некую нейтраль. Мы и пищу предпочитаем или сладкую, или соленую, но только не безвкусную. Мы равнодушны к невыразительности и потому не видим середину магнита — нам нужны только его полюса.

«Человечество, — отмечают Ю. Лубченков и В. Романов, — запоминает почему-то людей, прославившихся либо выдающимися добродетелями, либо небывалыми успехами, либо небывалыми грехами. Как сказано в одной мудрой книге, изрыгну я тебя не за то, что ты горяч или холоден, но за то, что ты тепел. История упрямо не замечает золотую середину и обожает крайности».

Лакмусовой бумажкой вашего отношения к миру и человеку становится как раз гениальность. Некоторые, вслед за мудрецами Древнего Востока, понимают ее целенаправленной как абсолютную, высшую степень собранности. Как сгусток творческой энергии. Согласно такой точке зрения, идиот, научившийся силе сосредоточения мыслей, был бы признан и считался гением. Если мы не все гении, то только потому, что не умеем концентрироваться, не обладаем выдержкой, чтобы победить несчетные препятствия, всегда встающие на пути всех великих личностей. Мы лишь тем отличаемся от Бетховена, Канта, Шекспира, что, во-первых, не знаем, как надо работать в одном направлении, во-вторых, не умеем работать в одном направлении. Мы страдаем манией универсальности. Немного музыки, стихов, немного прочих талантов и ни в одном из них не переходим за пределы дилетантства. Запритесь в келью, посвятите всю жизнь только музыке, только поэзии и совершенно оставьте все остальное, тогда из вас выйдет второй Данте. Вся его жизнь была абсолютно размеренной. В определенный час вставать, совершать в течение жизни только одну и ту же небольшую прогулку, в определенный час еда, сон, в остальное время — работа, работа, работа. Каждый день и каждый год, и всю жизнь. Сможет ли кто из нас быть таким феноменально сосредоточенным? Тогда он достигнет цели — в этом не может быть никакого сомнения. Остановитесь на одной идее; сделайте эту идею вашей жизнью. Пусть она грезится вам во всем. Думайте о ней, живите ею. Пусть мозг, мышцы, нервы, каждая часть вашего тела будут полны этой идеей, и полностью отбросьте всякий другой путь к успеху. Только таким путем образуются гиганты духа… Другие — only говорливые машины. И только тот, кто может помешаться на одной идее, увидит свет. Те же, кто понемногу берут то здесь, то там — никогда ничего не достигнут.

Итак, в изучении биографии знаменитых писателей есть две основные тенденции. Согласно первой, все факты должны быть учтены, изучены, опубликованы, ибо биография мастера суть общественное достояние. Например, в пушкиниане возникла самостоятельная боковая ветвь, назовем ее гончарововедением, когда исследователи осмысливают «труды и дни» жены Пушкина. Внимательнейшим образом изучаются любовные связи Жорж Санд, Марины Цветаевой, их влияние на тот или иной цикл стихов или роман. С кем из чекистов и когда пил чай Маяковский; опубликована и прокомментирована Бенгтом Янгфельдом его интимная переписка с Лилей Брик, etc.

Второй подход прямо противоположный. Его сторонники считают, что предметом исследования должно быть только творчество писателя; в своих произведениях автор высказывается и раскрывается в той степени, в какой считает нужным. Изречение «Стиль — это человек» остается верным. Анализ, а тем более копание в «грязи житейской», приемы папарацци, представляются в данном случае занятием этически подозрительным, если не сказать больше — недопустимым. Даже если пришла пора демифологизировать кумира, то это происходит в сугубо литературном плане, без обращения к сведениям из Личного Дела писателя — будь то факты сексуальные или политические.

Исследователь волен выбирать любой из этих подходов, руководствуясь собственными убеждениями, вкусами и склонностями. Однако существует и третий путь, и согласиться с ним нельзя, какими бы благими намерениями при этом не руководствовались его приверженцы. Речь идет о замалчивании или даже о сознательной фальсификации тех или иных моментов писательской биографии.

Жизнь писателя — это уже область психологии культуры, так определял данное явление Юрий Лотман в своих «Лекциях об интеллигенции». К наиболее ярким достижениям на этом поприще отнесем биографии великих мастеров, созданные Андре Моруа. Рискованные откровения о своих героях он соединял воедино со строго выверенными, достоверными фактами — историческими, литературной жизни прошлого века. Но это скорее исключение, чем правило. Выбор именно этого пути оказался тяжким испытанием для многих.

Нравится нам это или нет, но приходится признать, что известные деятели искусства были выдающимися тружениками. Материалы в подтверждение такого довода составили бы не один увесистый том.

Право мастера при этом на чудачества неоспоримо — ведь, по словам Н. Бердяева, «в гениальности трепещет цельная природа человеческого духа». Вспомним для начала хотя бы бочку или фонарь Диогена… Трудно найти писателя или художника без странностей и пристрастий. Шиллер, работая, держал ноги в холодной воде; Прус нюхал крепкие духи, Ибсен, не пренебрегавший рюмкой, рвал во время работы ненужные газеты и журналы. Малларме не считал бумагу единственным материалом для поэта и писал стихи на веерах, бонбоньерках, чайниках, зеркалах, банках, платочках, словно старался — как уверяют его поклонники — впечатать свои стихи в саму жизнь. Шопенгауэр гордился своей флейтой, подаренной Россини, и ежедневно на ней музицировал. О кофемании Бальзака — четыре кофейника за ночь! — и крепкой сигаре Жорж Санд и упоминать-то неудобно, столько об этом сказано…

Одна писательница не садится за письменный стол без жареных орешков — без них она не в состоянии написать даже строчки. Другого литературного мэтра вдохновляет звук льющейся воды, и потому он работает не за столом, а в ванной. Гоголь обожал трудиться за конторкой. Шукшин всем тетрадям предпочитал амбарные книги для записей. И так далее, и так далее…

Таковы были poetes maudits («чокнутые поэты»). Определение это очень распространилось во второй половине XIX века и сделалось как бы титулом, указывающим на принадлежность определенной общественной группе. Ничто так не прославляло поэта, как жизнь вне норм, подозрительное поведение, конфликты с полицией, судебные процессы «в защиту нравственности». Месяц, проведенный в психушке или санатории, равнялся высокой награде. Как отметина «otherness» — непохожести, инакомыслия, инобытия. Как некий знак своего избранничества, своей харизмы.

Все «психологические пристройки» для того, чтобы поэт мог приступить к работе, меркнут перед обвинением людей творческих в разврате. Само слово «богема», собственно, уже воспринимается как синоним распутства. Насколько подобное мнение соответствует действительности? Мы предлагаем вам факты — а выводы… Что ж, мораль из сказанного каждый вправе вывести самостоятельно.

«Тот, кто хочет понять поэта, должен отправиться в страну поэта», — подчеркивал Гете. Слово «Land» означает у Гете ту землю, край, почву, которая играет решающую роль в самораскрытии личности… В качестве «Land» порой служил и грех. Нередко частью придуманный для создания собственного образа (имиджа, как говорим мы сегодня), но частично — вполне реальный. Насколько он был литераторам и художникам необходим? Вопрос во многом риторический, и тем не менее — постараемся на него ответить, отделяя истину от лжи, от полуправды, т. е. умолчаний и мифов.

В порыве неудержимого творческого вдохновения материалом для нового шедевра могло послужить что угодно. Вплоть до курения, наркотического транса, уж не говоря о новом любовном увлечении.

Повальным отравлением себя, любимого, табаком сегодня никого не удивишь. Это безумие, охватившее мир. Миллионы женщин не хотят замечать, насколько их уродуют сигарета в уголке рта и клубы дыма над очаровательной головкой, предпочитая кратковременный дурман со скверными последствиями — здоровью на долгие годы.

Оставим в покое наркотики и сигареты. Как весело заметил поэт Василий Федоров, открывая свой роман в стихах «Женитьба Дон-Жуана»: «Кстати, поговорим немного о разврате». Обозначим слегка тему вина и — перейдем к теме, сопутствующей первой. Это женщина. Точнее — продажная женщина.

Отсутствие полной истории искусства ощущаешь особенно сильно, когда при рассмотрении какой-нибудь одной стороны предмета хочешь проникнуть в самую суть вещей.

Когда организм от неустанных усилий ослабевает, поневоле приходится искать возбуждающие стимулы. Пока что еще не написано исследование, где были бы перечислены все вина, наркотики, употребляемые и упоминаемые деятелями искусства. Неизвестно, что показали бы статистический материал и анализ. Не исключено, подтвердили бы трезвость большинства поэтов и опровергли бы расхожее мнение, что поэт не расстается с бутылкой. Поэт и вино, художник и вино — ничьей жизни не хватит объять необъятное. Ограничимся поэтому лишь весьма краткими замечаниями.

Вино пенится в строфах египетских арфистов, его жемчужный смех отзывается в вавилонской клинописи, «Песнь песней» насыщена виноградным соком.

Журчание винных струй, льющихся из чаши, смешивается с утренней росой тончайшей лирики. Позднее Бахус и Дионис проникли в Рим, и вот Лукреций наполняет кубок крепким и пенистым напитком. В трактате о вине в жизни поэтов есть страницы о poetes maudits всех эпох. («И дождь, и ночь, и вино», — пел один из них). Варшавская богема облекала свое пьянство в греческие одеяния — это символизировало нечто вроде посвящения в таинство…

Автор «Застольной» поэт Гедил призывал:

Выпьем! Быть может, какую-нибудь еще новую песню

Нежную, слаще, чем мед, песню найдем мы в вине.

Лей же хиосское, лей его кубками мне, повторяя:

«Пей и будь весел, Гедил!» — Жизнь мне пуста

без вина.

Но какая же полноценная пирушка обходится без дружеской беседы вначале и без слияния с желанной женщиной после застолья?

Еще в Древнем Риме появились законы, воспрещающие женщинам пить вино; скорее всего, здесь решающую роль сыграли соображения этические, а не экономические. Ссылаясь на древнейших авторов, Авл Геллий сообщает — ни в Риме, ни во всей Латии женщинам не полагалось пить крепких вин. Чтобы доказать свою воздержанность и строгое соблюдение закона, женщины целовали родственников, убеждая их тем самым, что от них вином не пахнет. Римляне разрешали своим сестрам и дочерям пить лишь слабое вино из виноградных выжимок или изюма. По словам Катона Старшего, в ранний период Римской республики пьющие женщины не только пользовались самой дурной репутацией, но и подвергались таким же наказаниям в суде, как и те, что изменяли своим мужьям.

Кажется, что скитальцы, часто посещающие сомнительные кварталы, обладают разными шансами. Не каждому дано найти на Рождество в своей туфле волшебный подарок в виде аристократической миниатюрной ножки. Кроме того, некоторые люди имеют склонность к более крепким напиткам. Этим как раз и свойственно больше всего терять волю. Ослепленные непреодолимым всесильным желанием, они не в состоянии избежать той ниточки, которая ведет их за угол к первой попавшейся шлюхе. Жан Лоррен не только прочувствовал на себе, но и великолепно описал эту дьявольскую одержимость: «Странное и сладостное ощущение проникает в ваше тело, влажное под беспорядочными одеждами, влажная и теплая ласка, почти лишь легкое прикосновение, но настолько живучее и настолько изысканное, что становится почти болью и влечет вас в какое-то определенное место; это волнующе, это изысканно и похоже на чашечку мякоти, мякоти мясистого и сочного фрукта, чашечку цветка и достойного порицания ночного сладострастия, скрытого вашей собственной плотью, сладострастия, в котором ваше существо плавится, будучи им поглощенным…»

В это мгновение власть над собой утрачивается и тебя ведет к презренным женщинам силой, которая тебя превосходит, подобно тому, как крысы следовали за играющим на флейте крысоловом, прежде чем скрыться в море. В дублинской ночи внимание Джеймса Джойса привлекала песня сирен («О, как обвивают меня твои руки, колдунья, пока вдалеке звучит сладострастная музыка», — писал он в одной из своих юношеских поэм). Песня сирен с Маботт-стрит, этой горячей и темной улицы, куда его увлек демон, чтобы там он отрекся от своей религии. Несомненно, речь здесь идет о своего рода одержимости. Очень религиозный молодой человек, засахаренный в своей преданности Деве Марии, главой братства которой он был, оказался не в состоянии противостоять своим желаниям. В автобиографическом романе, названном «Портрет художника в юности», он описывает своего двойника, терзаемого истерией, со сжатыми зубами и изогнутыми в конвульсиях руками, издающего непристойные крики (повторение кривой надписи на пропитанной мочой стене общественного туалета, как он сам уточняет). Можно подумать, что ты прочитал главу по диагностике из учебника по изгнанию духов. А в глубине лабиринта, в симфонии споров, хриплых голосов и пьяных песен — загорается ад. Черный как уголь и всесильный ад, где платье проститутки превращается внезапно в цветное пятно, светящееся, словно витраж. Дьявол, который не пренебрегает ничем, чтобы ввести в заблуждение душу, желающую пасть, послал ему женщину в красном платье. «Он закрыл глаза, отдаваясь ей душой и телом, забыв обо всем на свете, кроме теплого прикосновения ее мягко раздвинутых губ. Целуя, они касались не только губ, но и его сознания, как будто хотели что-то передать ему, и вдруг, на миг, он ощутил неведомое доселе и робкое прикосновение, которое было темнее, чем греховное забытье, мягче, чем запах или звук».

XIX век был золотым веком борделей, и мало кто избежал их притяжения, поскольку в возрасте подростка почти всем пришлось пройти тот обряд инициации, благодаря которому попадают в мир взрослых.

Даже если не говорить о пороке и развращенности, даже если не ставить под удар апостола Петра, все равно кое-кто будет по-прежнему полагать, что такое предпочтение, отдаваемое публичным женщинам, — это очень странная мания. Какая может быть выгода в том, чтобы предпочитать женщину, которая торгует своим телом, женщине, которая просто отдается? На этот вопрос ответить вряд ли возможно. Обстоятельства, дух времени, характер — все это составляет чрезвычайно запутанный узел.

Писатель, литературный критик Арсен Уссей признавался в грехах своей юности: «Дон-Жуан и Ловелас берут всех женщин, независимо от того, кто послал их — Бог или дьявол; если я и был Дон-Жуаном, то только при женщинах от дьявола. Какие-нибудь хвастуны, которые не прочь покичиться своими достижениями на этом фронте, скажут, что не стоит труда одержать победу над падшей женщиной или женщиной легкого поведения. Есть падшие женщины и женщины легкого поведения, которые доступны не всем, и особенно людям, у которых, как у меня, нет денег».

Ничего удивительного нет в том, что писатели и художники, будучи лицом к лицу с женщинами, которых большинство называло падшими, испытывали к ним непреодолимую симпатию, смешанную с нежностью.

О, не оскорбляйте никогда женщину, которая падает!

Кто знает, под каким грузом гибнет ее бедная душа?

— писал Виктор Гюго, думая о Жюльетте Друэ, актрисе-куртизанке, в которую он был влюблен и пытался вырвать из рук ее любовников при помощи банковских билетов.

Впрочем, их профессия не была такой уж безоблачной.

Да и сама проститутка скрывает в себе опасность, о существовании которой мы в первый момент и не подозреваем, а ведь шлюха — это тоже женщина, влюбиться в которую вполне возможно. Ее презирают за сифилис, но забывают о Купидоне. Гибельная беспечность, так как соли ртути бессильны излечить шрамы, оставленные сумасшедшей любовью. Колесо рулетки останавливается в самых неожиданных местах, а простое развлечение с женщиной может внезапно перестать быть таковым. Думая, что поставлено на простое приобретение благосклонности, легко получить рану, которая потом будет долго и мучительно заживать. По одному из тех неожиданных поворотов, которыми забавляется судьба, клиент, считая себя королем, становится жертвой своего приобретения. И обязательно жертвой, так как в подобных приключениях любовь редко бывает взаимной. Почти никогда тому, кто любит проститутку, не отплачивают той же монетой. И тогда, чтобы хоть как-нибудь поддержать свою любовь, ему приходится идти на злодейства, а они лишь ускоряют падение.



Вспомним кавалера де Грие или «Кармен» Мериме. Любовь может в одно мгновение перевернуть с ног на голову то, что казалось лишь приятным приключением. И драгунский капрал, ослепленный этой невероятной любовью, преступает свою клятву и дезертирует из своего полка, чтобы следовать за продажной цыганкой. Гениальный Нико Пиросманишвили отдает весь жар души актриске — вариации Манон Леско, далеко не лучшей… Всего-навсего женщина, которой хотелось заработать двадцать франков, — может стоить больше миллиона, дороже семьи, дороже самого завидного положения в обществе, если сперва она представилась нашему воображению существом неведомым, манящим, которое нелегко поймать и удержать: «Разумеется, и Робер и я видели одно и то же некрасивое узкое лицо. Но пришли мы к нему разными путями, которые никогда не сойдутся, и о наружности этой женщины мы так и останемся до конца при своем мнении», — читаем у Пруста в «Поисках утраченного времени».

С самого начала игральные кости были подделаны, Сен-Лу сам придумал образ, совпадающий с его мечтой. Но он не был полным идиотом, и когда на вокзале Рахиль окружили ее старые подруги, бедные девушки с воротниками из фальшивой выдры, которые думали, что она одна («Ну, Рахиль, иди с нами, Люсьена и Жермена уже в вагоне»), он задумался о том, чем могла бы быть другая жизнь. Жизнь, состоящая из наивных удовольствий на площади Пигаль, в окружении случайных знакомых. Должно же солнце этого простонародного и неизвестного Парижа, где его отношения с Рахилью были так непринужденны, чем-то отличаться. Его страсть иногда предстает как своего рода прощупывание странной, даже экзотической жизни, неясного пространства, расположенного по ту сторону стены, через которую он никогда не помышлял перепрыгнуть и за которой кишит подозрительная фауна этих новых парижских могикан.

— Ну хорошо! Но ведь интерес к продажной любви не сводится к тому разнообразию, которое она предоставляет. Разнообразие обстановки и партнеров, приводимое в порядок лишь благодаря подходящему настроению и фантазии. Зачем же допускать это противоестественное перемещение?

— Затем, что у каждой шлюхи есть, более или менее скрытая, маленькая трещина, которой достаточно, чтобы сделать ее трогательной, если умеешь ее обнаружить. Туберкулез, свирепствовавший среди бедняков, придавал здоровым молодым людям бледность и награждал их кругами под глазами: «Малышка Жанна! Кажется, ты не была достойна [моей любви], — говорит Рауль де Валлонж, герой Жана де Тинана, — но это ровным счетом ничего не значит… Мне было так тяжело слышать, как ты кашляла… Я так желал помочь тебе — и в то же время был так взволнован твоим сладострастием… Подле тебя я создал новую манеру чувствовать…» Почти то же самое говорил Александр Дюма-сын — Мари Дюплесси, Даме с камелиями.

Существует явление анаморфоза. Линии, которые кажутся бесформенными, приходят в порядок, как только в центр рисунка помещают вогнутое или выгнутое зеркало. То же происходит и с падшими женщинами. Тот, у кого есть зеркало, видит мир, отличный от того, который доступен остальным смертным. Зеркало оказывается, таким образом, своего рода ключом, приспособленным к рисунку.

Куртизанки не остаются в долгу перед богемой в части изысканных речей и возвышенных чувств. Если женщина — художественное произведение, то некоторым удается проникнуть в тайну рисунка, тогда как у остальных такой власти нет. «Десятки из них смотрели на меня, — говорит Гаранс в «Детях рая», — но он один видел меня».

«Манон обладала удивительным нравом, — рассказывал кавалер де Грие о своей возлюбленной. — Ни одна девица не была так мало привязана к деньгам, как она; но она теряла все свое спокойствие, едва только возникало опасение, что их может не хватить. Она жила удовольствиями и развлечениями и не желала тратить ни гроша, если можно было повеселиться даром. Ее даже не занимало, каково состояние нашего кошелька, лишь бы только провести день приятно; она не предавалась чрезмерной игре, не обольщалась пышностью огромных трат, и не было ничего легче, как удовлетворять ее день за днем новыми забавами. Но развлечения были для неё столь необходимы, что без них положительно нельзя было быть уверенным в ее настроении и рассчитывать на привязанность. Меня она любила нежно, я даже был единственным человеком, по ее собственному признанию, с которым она могла вкушать полную сладость любви, и все-таки я был почти убежден, что чувство ее не устоит, раз в ней зарождаются известные опасения». И вот блистательный молодой человек, возможно, в будущем член мальтийского ордена, становится карточным шулером, клятвопреступником, не имея при этом иного извинения, кроме того, что причиной всех его подлостей стала красота.

Влюблен в шлюху! Что это — знак душевной нищеты или извращение? Встретить подобное возвышенное чувство, воспетое всеми элегическими поэтами, в мире циничного спокойствия и бесчувственности — это, без сомнения, ошибка, свидетельствующая об умственной отсталости. И тем не менее самые гениальные и самые грубые люди часто поддавались этому чувству. Разве не поговаривали, что Наполеон тщетно разыскивал маленькую проститутку, которую он повстречал одним зимним вечером неподалеку от Пале-Рояля, когда ему едва исполнилось восемнадцать. «Ни тебе, ни мне, — рассказывал Марсель Швоб в «Книге Монели», — неизвестно имя той малышки, которую Бонапарт ноябрьской ночью привел в свою комнату в отеле де Шербур. Она была из Нанта, что в Бретани. Она была хрупкой и усталой, и ее только что покинул ее любовник. Она была доброй и простодушной, а ее голос был очень нежным…»

«Будучи еще очень юным, я очень много времени проводил в борделе, — признается нам Филипп Соллерс. — Не в публичных домах, конечно, так как к тому времени их уже не существовало, а в отелях, маленьких отелях Монпарнаса и перекрестка Вавен, под бронзовым взглядом Бальзака, когда шлюхи, яркие, пышные, лениво-неподвижные, находились еще там — с полудня до ночи (…). Ничто в то время не могло заменить для меня чувства, с которым я поднимался в комнату, лихорадочных мечтаний в поисках [девушки], выхода на сцену сцен».

«В Лондоне всегда есть ночные персонажи, которые первыми возникают в воображении образованного путешественника. Сколько раз, поселясь в квартале Стрэнд, в этом тесном и густонаселенном месте, где толпы прохожих вспениваются, словно лимонад, я предавался сну наяву, когда литературные и поэтические фантомы воплощаются в живых людях», — пишет Леон Доде.

Такие фантазмы вполне могли приобретать, помимо прочего, образы женщин, подобных шлюхам на полотнах Пикассо. Мимо клиентов со скрещенными за спиной руками проходят, обнажаясь, женские тела. Женщины с сосками, похожими на штопоры в ларце вьющихся волос, кому-то подносят свой анус и свой половой орган, предупредительно открывают их пальцами с накрашенными ногтями. Победоносные тела, восхитительные в своем бесстыдстве и захваченные вихрем вакханалии, видение которой Пикассо навязывает старому бесстрастному художнику, почти так же как подросток навязывает своим родителям зрелище совершаемых им глупостей и музыку своих грубых слов, чтобы доказать, что он уже стал взрослым.

И по-прежнему с бесконечным изяществом из-под затравки кислотой или резца художника выходят эти любимые женские места. Их с любовью портретировал старик, безумно влюбленный в живопись, таким образом иллюстрируя спустя сорок лет после ее опубликования замечательную прозу Луи Арагона: «О трещина, влажная и нежная трещина, дорогая головокружительная бездна (…). Как прекрасна кожа за вьющимися волосами: под этим украшением, рассеченным любовным топором, сладострастно возникает чистая, покрытая пеной, молочная кожа (…). И сейчас — привет тебе, розовый дворец, палевый ларец, альков, почти разрушенный огромной радостью любви, вульва в своем жару в момент появления. Под фирменным атласом зари — цвет лета. Если только закрыть глаза».

…Проститутка прихорашивается перед зеркалом. С помощью косметических процедур приводит в порядок лицо. Занимается макияжем — пудрит носик, накладывает тени… Делает маникюр и педикюр. Подбирает одежду — создает образ на сегодняшний вечер. Монашенки или гимназистки, или какой-либо иной. Продумывает украшения… Все для того, чтобы вскоре все одежды, кроме покровов с души, были сняты. Как мало, в общем-то, изменилось в этом ритуале со времени Тайс Афинской!

О, когда-нибудь ученые непременно создадут полную историю проституции и рассмотрят ее влияние на государства и мир в целом. Вспомним Аспазию — выдающуюся женщину-философа и государственного деятеля. Или ту же Екатерину Первую — от прислуги и содержанки поднялась она до высот управления Российским государством.

Все усилия продажной женщины у зеркала — ради одного. Вызывать желание.

«Тщательно продуманное ради привлечения взоров убранство головы: в духе нормандской пастушки, в испанском стиле, кудряшки, как у пуделя, или гладкая прическа на пробор; белые чулки, туго облегающие икры, и уменье, как будто нечаянно, но всегда кстати, выставить ногу напоказ — вся эта постыдная поэзия ныне утрачена. Вольность вопросов и ответов, весь этот обнаженный цинизм в полном соответствии с местом, не встречается более ни на маскараде, ни на балах, столь прославленных в наше время. В этом было что-то страшное и разгульное. Блистающая белизна груди и плеч сверкала на темном фоне мужской толпы и создавала великолепное противопоставление. Гул голосов и шум шагов сливались в сплошной рокот, доносившийся до самой глубины сада, подобно непрерывной басовой ноте, расцвеченной взрывами женского смеха и заглушаемой изредка выкриками ссоры. Люди приличные, люди самые выдающиеся соприкасались здесь с людьми преступного вида. Это чудовищное сборище таило в себе нечто возбуждающее, и самые бесчувственные испытывали возбуждение». Так описывает Бальзак в «Утраченных иллюзиях» Деревянные галереи — одно из парижских злачных мест.

Далеко не все лоретки могли похвастаться богатством и шикарным образом жизни. Пробиться «наверх», как, например, одной древнегреческой куртизанке, клиентами которой были 14 государственных мужей, — суждено было немногим. Существенно различалась и обстановка публичных домов — от третьесортных до близких по обстановке и убранству к светским «салонам».

«Некоторые дома с салонами по своей кричащей роскоши, по своей волшебной мебели превосходят то, что туристы могут увидеть среди дворцов, построенных султанами из расточительности на берегах Босфора, — можно прочитать во французских рекламах конца XIX века, — повсюду толстые ковры, дорогие ткани, обилие зеркал, гобелены, люстры, бронза, картины, живые экзотические цветы и растения; потолки, украшенные изображениями или скрытые дорогими тканями; сверхкомфортная мебель, низкие и широкие обитые кресла, длинные оттоманки (…). Трехсторонние кровати с колоннами и драпировкой, не покрытые ни простынями, ни покрывалами, восхитительный туалет, имеющий и хвастливо выставляющий напоказ все необходимое для самого интимного туалета из сверкающего металла, всевозможные флаконы с разнообразными духами, безупречное белье, шезлонги, диваны и другие виды чувственной мебели, камин со статуэтками и большими газовыми лампами, многочисленные зеркала и всегда над кроватью зеркало размером с матрас. Но все это пустяки. Содержательница умеет еще сильнее распалить любовное воображение, заменяя европейскую роскошь роскошью восточной, так подходящей к сексуальным развлечениям».

Женщина… Кто устоит перед ней? Видимо, для того ее и создала природа, чтобы устоять-то никак не получалось! Мужчин всегда привлекала в женщине загадка.

Жрица продажной любви — готовится к встрече с «гостем». Но и он, со своей стороны, точно так же настраивается на свидание с той, кто подарит мужчине незабываемое наслаждение, как М. Прусту:

«…И что может обладать какой-то ценностью, ради которого можно бросить работу, чтобы повидать своего друга и плакать с ним (еще одно смутное состояние) по поводу известия о пожаре в Лувре. Я же (на своем опыте), вернувшись в Бальбек, нашел удовольствие в играх с молодыми девушками и обнаружил, что это удовольствие гораздо менее пагубно для духовной жизни, хотя бы потому, что оно совершенно ей чуждо.

…Что же касается молодых девушек, то, напротив, даже если удовольствие, которое я при этом испытывал, было эгоистическим, оно, по крайней мере, хотя бы не было основано на лжи, которая пытается заставить нас поверить в то, что мы не безысходно одиноки».

Сколько бы нелестных слов не прозвучало в адрес художников, писателей, поэтов — в грехах и в приятном времяпрепровождении им все равно не угнаться за сильными мира сего.

…На углу парижских улиц старая сводня охотится за вожделеющими юнцами. Маргарита Бургундская, королева Франции, была доступна первому встречному, если только тот столкнулся с ней на углу. Ибо, как говорил Буридан, для того чтобы забыть о стыдливости и сдержанности и отдаться целиком плотской страсти, существуют только великие дамы. («Женщины считают невинным все, на что они решаются», — говаривал Жубер).

Двойник недоступной, высокомерной и пренебрежительной женщины, встреченной днем, которая не одарила ни малейшим взглядом, вечером отдается в темном углу. Чудачество затуманенных мозгов, подумаете вы. Ничего подобного! Послушайте Брантома, для которого в вечной женственности не было никаких секретов: «Мессалина занималась тем, что ходила по борделям, дабы отдаваться, так как она была лучшей чертовкой в городе; до сих пор… когда ее муж спал с ней, она раздевалась перед ним; видя же, что он заснул, она переодевалась настолько хорошо, настолько это было возможно, отправлялась в бордель и там занималась любовью так много и до такой степени, что выходила оттуда скорее утомленной, чем пьяной и пресытившейся».

Не одна Мессалина с наступлением ночи обегала улицы и публичные дома в поисках грубых удовольствий.

Известно, что президент де ля Бросс имел репутацию очень одаренного от природы человека. Дидро писал в 1784 году: «Когда мы были молодыми, мы, Монтескье, Бюффон, президент де ля Бросс и я, несколько раз ходили в бордель. Из всех нас, если он хорошо подготавливался, президент был наиболее импозантной фигурой».

Глава 1


«ПАЛИЦА ГЕРАКЛА»

Словно ветер у с горы на дубы

налетающий, Эрос души потряс нам…

Страстью я горю и безумствую.

Сафо

Мир без любви не мир,

Рим, без любви не Рим.

Гете. Римские элегии

Человечество на протяжении своей истории не раз скорбело об утраченных книгохранилищах. О ценностях, жемчужинах духа, таящихся здесь, мы никогда теперь уже не узнаем. Пожар, унесший рукописи Александрийской библиотеки в 47 г. до н. э., считают и поныне величайшим несчастьем и приравнивают чуть ли не ко Всемирному потопу. Но разве это был единственный случай такого рода?

От сотен, вернее, даже тысяч, древнеегипетских памятников письменности до нас дошли жалкие клочки имевшегося богатства. Во многих — только упоминания. Это либо одни названия папирусов, либо краткие цитаты из них, включенные в произведения других авторов. Конечно, в утраченных свитках имелись свидетельства о проституции. Не исключено, и такие, которые мы расценили бы как сенсацию. Достоверно известно, например, что фараон Хеопс заставил своих дочерей стать дорогостоящими куртизанками, когда начал строить пирамиду и для усыпальницы потребовались колоссальные средства. Одну ночь каждой из них отец оценил в один камень весом в 15 тонн. От желающих воспользоваться предложением не было отбоя…

Если первое лицо могущественной империи позволяло себе подобное — что тогда говорить о многодетном бедняке, на грани голодной смерти, что с ужасом ожидает прихода нового дня? Продажа детей в сексуальное рабство — очевидно, и тысячелетия назад не была чем-то исключительным.

История проституции в наши дни написана, но ее нельзя считать всеобъемлющей. Время сохранило для нас и звон заздравных чаш, и те слова, которыми осыпали друг друга в минуты любви. К примеру, мужской половой орган получил гордое название «Палица Геракла». Ученые не успевают за действительностью. На исходе второго тысячелетия куртизанок привлекают в качестве экспертов — в Швеции, к примеру, при издании закона об ответственности за распространение СПИДа. Как уверяют СМИ, предполагалась попытка легализовать бизнес «ночных бабочек» Саратовской областной думой. В конченом итоге власти свое намерение не выполнили.

Каждая вторая проститутка сегодня «сидит» на героине. Но в Стокгольме и Женеве «девушки» объединяются в профсоюзы и ощущают себя скорее предпринимателями, чем живым товаром. «Мы бизнесменши, — рассказывают они о себе. — Мы регистрируемся в полиции, точно в срок полностью платим все налоги и делали отчисления в местный пенсионный фонд. У нас есть у каждой медицинская страховка. Открыть свое дело проще простого: соблюдай законы, и — работай!..»



Не вдаваясь в тонкости всех достижений исторической науки, ограничимся следующим замечанием. Вряд ли проституция возникла в Древнем Египте, а не появилась гораздо раньше. Благодатная почва для нее существовала — разрастались и расцветали города: Фивы, Вавилон, Ниневия, Александрия. Поселения в 1 тысячелетии до н. э. загадочных этрусков, сказавших: «Жизнь прожить — не маковое поле перейти…» И повсюду появлялись свои кварталы увеселений.

В конце прошлого века Пьер Луис, известный также и своей «Речью в защиту свободных нравов», опубликовал роман «Афродита, античные нравы». Свои собственные эротические фантазии он представил как подлинную картину античных оргий и даже как некую универсальную норму поведения. В романе повествуется о похождениях куртизанки Билибис. В разгар вакханалии бурной ночи — как ее кульминация — происходит убийство. Куртизанки, подобно царице Клеопатре из древней легенды, требуют от любовников уничтожать неугодных людей.

Имена первых грешников — «клиента» и «дамы», понятно, не сохранились, как не донесло время до нас имя создателя колеса. Без сомнения, падению способствовал танец.

…В Древней Греции к празднествам тщательно готовились и ждали их с большим нетерпением. Двойственное отношение сложилось тогда к некоторым видам танцев. В отличие от благопристойного и торжественного ионийского танца фригийскую пляску считали вызывающей, непристойной, низкой. И дело не только в отдельных ее элементах. Во время танца «Ожерелье», к примеру, девушки обнажали свои молодые тела.

Фригийские пляски на пирах исполняли приглашенные гетеры, не упускавшие в выгодном свете преподнести свою фигуру и прежде всего красивые стройные ноги. Очевидно, полагает польская исследовательница Лидия Винничук, этот танец включал в себя и какие-то элементы стриптиза. Это подтверждает Лукиан. В его «Разговорах гетер» одна из них рассказывает про себя и подруг, про поклонников на вечеринке.

«…Тайс, поднявшись, стала плясать первая, высоко обнажая и показывая свои ноги, как будто только у нее одной они красивые. Когда она кончила… Дифил стал расхваливать ее изящество и искусство — как согласны ее движения с музыкой, со звуками кифары, как стройны ноги и тысячу подобных вещей…

Тайс же тотчас бросила мне такую насмешку: «Если кто, — сказала она, — не стыдится, что у него ноги худые, пусть встанет и потанцует…»

Комментируя свою книгу «Тайс Афинская», писатель Иван Ефремов счел необходимым предпослать ей некоторые замечания. Так, автор напоминает, что «гетера» — неверное произношение греческого слова. Правильнее — «гетайра». Но тогда возникает путаница — ведь именно так называл Александр Македонский своих оруженосцев, то есть «друзьями». И не без сожаления Иван Ефремов приходит к выводу — лучше ошибку не исправлять, раз слово прочно укоренилось в языке.

В III веке до н. э. жил, творил выдающийся мимограф Герод, оставивший нам мастерски выписанные бытовые сценки, рисующие нравы маленьких людей греческого города и написанные ямбическим стихом. Названы они по профессиям: «Сводник», «Учитель», «Башмачник». Существовала и такая специальность, как импрессарио. К пирушкам и застольям деловые люди поставляли музыкантов, мимов, танцовщиц, гимнастов. Сохранился любопытный документ, датированный V или VI в. н. э., — о приготовлениях к скромной постановке. Для одной из сценок требовалось убранство цирюльни. Для другой — поросенок и щенок. Одна из строк документа гласит: «Для сцены «Зачем надо бороться с телом» не нужно ничего».

В эпоху империи, отмеченную большей свободой нравов и разложением древних обычаев, права и возможности женщин значительно расширились. Хотя закон запрещал им пить вино на пирах, эту «формальность» научились не замечать. Без танцоров и танцовщиц в Риме также не обходились ни пиры, ни публичные зрелища, ни торжественные шествия, как без музыки и мимов.

Женщины уже имели несколько и «своих» праздников. К примеру, 11 и 15 января женщины справляли Карменталии — в честь пророчицы Карменты, которую чтили как покровительницу деторождения, пока эта функция не перешла к Юноне Луцине.

В июне наступали Карнарии — праздник древнеиталийской богини Карны, оберегавшей здоровье плоти. В тот же день отмечали годовщину освящения храма Юноны Монеты — «указующей», подательницы добрых советов. Женщины Рима приносили ей богатые жертвы. Женщина, запятнавшая себя безнравственным образом жизни, не имела права принимать участие в обрядах, ибо древний закон, установленный еще царем Нумой, запрещал женщинам, состоявшим в преступной связи, прикасаться к алтарю Юноны. Но если какая-нибудь из этих женщин, несмотря на запрет, проникала в святилище и воздавала почести Юноне на ее жертвеннике, виновная могла получить прощение. Закон предписывал ей в этом случае распустить волосы в знак раскаяния и принести в жертву богине молодую козочку.

…Еще поэты древности признавались, что не боги вдохновляют их на поэзию, а женщины. Понятно, что среди таковых были и танцовщицы, и блудницы лупанариев. (Любопытно, что слово «лупанарий» — «публичный дом» — созвучно со словом «lupus» — «волк», «волчица». Уже с самого начала «трудовой деятельности» подобных темных заведений как бы подчеркнута их полная слитность, сочетаемость с жестокостью, убийством, дележом денег и подарков и проч.).

Жизнь женщин стала в Риме излюбленной темой для сатириков и поэтов — Катулла, Тибулла Проперция, Горация, Ювенала и Марциала. Это из наиболее известных. Причем средоточием многих зол выступают в глазах римлян двор самого императора и его семья. Резко очерченную впечатляющую картину нравов, не уступающую по силе выразительности лучшим сатирам Ювенала, рисует в одном из своих писем к Луцилию Сенека: «Величайший врач (Гиппократ) говорил, что у женщин не выпадают волосы и не боляг ноги. Но вот они и волосы теряют, и ноги у них болят. Изменилась не природа женщин, а жизнь. Уравнявшись с мужчинами распущенностью, они уравнялись с ними и болезнями. Женщины и полуночничают, и пьют столько же, состязаясь с мужчинами в количестве вина. И в похоти не уступают другому полу… придумали такой извращенный род распутства, что сами спят с мужчинами как мужчины».

Интуитивно литераторы Греции и Рима в VI–III вв. до н. э. чувствовали: для показа изнанки жизни им необходимо знать и изучить такую социальную реальность, как проституция.

Pulhra Laverna,

Da mihi fallere, da justo

Sanctoque videri,

Noctem peccatis; et fraudibus

objice nubem.


(Прекрасная Лаверна,

Дай мне вводить в обман, —

Но казаться святым, правосудным.

Ночь простри на грехи и облаком

Скрой мои козни.)

— такие строки посвятил Гораций в «Эподах» одной из своих продажных муз.

Глава 2


ВАКХАНАЛИИ СУБУРЫ

«Марциал всегда был готов за небольшую мзду написать что угодно и кому угодно», — сказал один известный литератор. Подобное мнение представляется абсолютно несправедливым. Можно только догадываться, какой блестящей репликой парировал бы Марк Валерий подобное заявление. Примерно такой: «Стряпчий какой-то стихи, говорят, мои щиплет. Не знаю. Но коль узнаю, кто ты, стряпчий, то горе тебе!»

Тема «Двенадцати книг эпиграмм» — жизнь во всевозможных ее проявлениях, будь то мастерство — литераторов и парикмахеров, виноделов и чеканщиков — змеи и рыбы на кубках и чашах работы Ментора и Фидия кажутся живыми, а изображенная современником Венера, напротив, оскорбляет его вкус… Марциал всецело живет настоящим и наслаждается им как истинный художник. Все он подмечает и сейчас же зарисовывает смелыми и яркими чертами. Эти краски не меркнут вот уже больше девятнадцати столетий.

Проведите небольшой эксперимент, читатель: сравните-ка «Книги эпиграмм» и писания современных сатириков. Уверяю вас, у поэта вряд ли найдутся достойные соперники. Помните, у Эльдара Рязанова в фильме «Гараж» есть великолепная реплика:

— Я занимаюсь современной сатирой…

- Да? Тогда у Вас потрясающая профессия: Вы изучаете то, чего нет!..

«Он все видел и все описал: блюда и обстановку богатого пира и убогого угощения, наряд щеголя и убранство гетеры, тайны римских терм и спален, все прельщения и разврат театров и цирка, вакханалии Субуры и ужасы Колизея…» — заметил А. Олсуфьев.

Марк Валерий прекрасно знал себе цену, и говорил о других авторах, переработавших мифологические сюжеты в безжизненные творения: «Хвалят их, я признаю, ну а читают меня!»

Что ж, отправимся вместе с жизнелюбом и острословом Марком Валерием Марциалом в кварталы римской бедноты, где как раз и находилась улочка Субура — обитель продажных женщин.

Сидит стригунья у Субуры при входе,

Где палачей висят кровавые плети.

У Аргилета, где сапожников куча.

Не занята, однако, Аммиан, стрижкой

Стригунья эта. Ну а чем? Дерет шкуру.

(Опять-таки, по созвучию обращает на себя внимание символическое совпадение названий «улицы увеселения» с именем некой легендарной травы сабура. Из нее, как уверяют, изготавливали десятки лекарств, причем некогда широко распространенных и хорошо известных. Впрочем, в лекарствах тогда, кажется, было куда меньше нужды, чем теперь, на исходе XX века.)

Далеко не все «девушки» этого небольшого древнеримского квартала были красивы:

В ночь я могу четырежды, но и в четыре-то года,

Право, с тобой не могу я, Телесилла, хоть раз.

В таких случаях призывали на помощь испытанные средства, известные в народной медицине. Стоили травы недешево:

Ты уж давно перестал, Луперк, на девчонок бросаться,

Что ж ты, безумец, скажи, хочешь взбодриться опять?

Не помогают тебе ни эрука, ни лука головки,

Ни возбуждающий страсть чабер тебе ни к чему,

Начал богатствами ты соблазнять невинные губы,

К жизни, однако, и так вызвать Венеру не смог.

Кто же удивится, Луперк, кто же может тому не

поверить,

Что неспособное встать дорого встало тебе?

Судьбы женщин, попавших сюда, складывались очень по-разному. Главным для них было выманить у клиентов побольше денег. Этим искусством они владели довольно неплохо:

Требуешь, Лесбия, ты, чтобы вечно я был наготове,

Но ведь, поверь мне, не все можно всегда напрягать.

Пусть и руками и словами меня обольщаешь,

Противоречит тебе властно твое же лицо.

Иметь любовную связь одновременно не только с продажными женщинами, но и красивыми мальчиками и подростками (в первую очередь атлетами и гимнастами, борцами) не считалось чем-то зазорным. В греческом и римском обществе спортсмены занимали место нынешних кинозвезд. Читаем у Марциала о размолвке с возлюбленным:

В том, что вчера мне дарил, почему отказал ты сегодня?

Мальчик мой Гилл, и суров, кротость отбросив, ты стал?

Бороду, волосы в оправданье приводишь и годы:

О, что за долгая ночь сделала старым тебя?

Что издеваться? Вчера ты был мальчиком, Гилл, а сегодня,

Мне объясни, отчего сделался мужем ты вдруг?

Марциал разъясняет, что влечет его к этому красивому юноше:

Не за победы его я люблю, а за то, что прекрасно

Он все приемы постиг долгой постельной борьбы.

Среди достоинств молодого борца — бархатная, нежная кожа, прекрасно сложенное тело:

Гладким мальчик у нас пусть будет от лет, не от пемзы,

Чтоб рядом с ним ни одна дева не нравилась мне.

Немаловажно было и то, что ночь любви стоила в данном случае, скорее всего, дешевле, чем услуги известной куртизанки:

Если я дать не могу тех денег, что ты запросила,

Галла, то проще совсем было бы мне отказать.

Удовлетворение от прелестей Субуры — у Марциала естественная, здоровая радость «природного» человека:

«Часто с Хрестиной я спал». — «Ну что, хорошо

с ней, скажи мне?»

— «Да, Мариан; ничего лучше не может и быть».

Он гораздо раньше Золя, Куприна, Флобера, Горького и многих, многих других авторов задумывался над тем, возможна ли семейная жизнь для проститутки, и приходил к неутешительному выводу, что вряд ли брак «женщины с прошлым» окажется прочным и счастливым:

Побаловались, и все! Идите, проказницы, замуж:

Нынче дозволена вам чистая только любовь.

Чистая это любовь? Летория вышла за Лигда;

Худшей женой она будет, чем шлюхой была.

Свои свидетельства о времяпрепровождении куртизанок оставил нам и Ювенал:

«…В течение ночи одетая в плащ с капюшоном, имперская шлюха выскальзывает из Палатина в сопровождении одной служанки. Пряча свои черные волосы под светлым париком, она входит в прохладу притона…

Там для нее держат комнату, а на табличке написан ее псевдоним — Литиция. Там она продает себя, покрыв грудь золотой сеткой…»

… Это что касается Рима. Но ведь был еще Карфаген. Были Вавилон, Александрия, Ниневия и другие города-государства.

«Я прибыл в Карфаген; кругом меня кипела позорная любовь. Я еще не любил, и жаждал любить, и в тайной нужде своей ненавидел себя за то, что еще не так нуждаюсь. Я искал, чтобы мне полюбить, любя любовь!…я ненавидел спокойствие и дорогу без ловушек», — вспоминает Аврелий Августин в своей «Исповеди».

Еще более интригующей и опасной, чем эти просто продажные женщины, была прекрасная Саломея. Среди великих проституток эта вдвойне фатальная женщина занимала особое место. Даже первое место.

Рожденная из нескольких строк, затерянных в Библии (см. «Евангелие от Матфея», XIV, 3-11 и «Евангелие от Марка», VI, 21–23), Саломея с течением времени и с помощью Иосифа Флавия и отцов церкви обретала плоть и кровь. Соединяя в себе восточную чувственность и античное очарование, которое оказывает девственница на всех настоящих любителей шлюх, эта история в течение христианских веков претерпит заметную эволюцию, которая достигнет своего апогея в XIX веке. Отныне легенда о Саломее стала легендой о созревающей девочке; она из необходимости выполнить требование матери или даже из-за простой развращенности (заметьте!) согласится публично обнажить свое тело взамен на голову Иоанна Крестителя («Saltavit et placuit» (лат.) — плясала и угодила).

Весь арсенал непризнанных желаний и примитивных страхов содержала в себе эта загадочная, эротичная и властная женщина. Из-за вполне понятного эффекта зеркала доходило даже до того, что ее путали с Юдифью, которая стала проституткой для того, чтобы сблизиться с Олоферном, вражеским генералом, и перерезать ему горло после безумной ночи любви. И в 1905 году в Берлине Густав Климт под названием «Саломея» выставил портрет Юдифи. Мишель Лейри впоследствии скажет о странном ужасе, смешанном с желанием, который он испытал перед картиной Кранаха, где Саломея с миндалевидными глазами держит в руках отрубленную голову, словно «фаллос, который она могла отсечь не иначе, как сжав свои половые губы в тот момент, когда Олоферн открыл свои шлюзы…»

Гюстав Моро сделал из нее основу своего творчества. Этот спокойный добропорядочный господин, преподаватель Школы искусств, которого, по словам Пеладана, тщательно проверял некий судья Гоффман, на протяжении всей своей жизни почти навязчиво изображал на своих полотнах обнаженные женские тела (в основном это было тело его постоянной натурщицы очаровательной Мери Грей), а затем одевал их в причудливые переплетения украшений и кружев, позаимствованных в «Магазен питтореск» и в каталоге распродаж. Так им была создана серия Саломей, вдохновленная «Саламбо» Флобера.

Так он нарисует целую галерею Саломей, танцующих перед Иродом. Лучшая среди них — «Появление» (Кабинет рисунка в Лувре), а самая любопытная изображает Саломею в виде дамы полусвета, одетой в шелковое декольтированное платье (акварель в музее Гюстава Моро).

Своим ученикам, которые приходили к нему в мастерскую на улицу Ларошфуко, он признавался: «Я так люблю мое искусство, что счастлив только тогда, когда работаю для себя одного». Эта странная, тяжеловатая, сложная живопись с ее вышивками приведет в восторг Оскара Уайльда, Жана Лоррэна, Гюисманса, молодого Пруста и всех декадентов конца века.

Саломея была и остается, наверное, самой скандальной из всех обитающих в жизни и в литературе нимфеток, от Оскара Уайльда до Романа Виктюка.

Собственно, судебные преследования деятелей искусства под предлогом очищения нравственности — отдельная тема для разговора. Даже самые серьезные, наитемнейшие грехи творческих натур — ни в анналах истории, ни сегодня — не идут ни в какое сравнение с тем, что творилось за стенами мрачного Эскориала, Версаля, других дворцов и особняков, принадлежащих людям власти и их приближенным.

Судебные процессы, за нанесение якобы морального вреда обществу, выдвигали между тем на протяжении веков — именно против художников. Скульптор Фидий умер в темнице, так и не дождавшись оправдания и конца процесса, философ Анаксагор бежал из страны, где клевета сильнее разума. Исковерканной оказалась из-за этого же разбирательства и жизнь натурщицы скульптора — гетеры, красавицы Фрины.

История учит тому, что она ничему не учит — то, что произошло в IV в. до н. э., повторится в преследованиях Огюста Родена, уже в веке XIX, и в других подобных жизненных коллизиях.

Хотя поэтессу Сафо (или, по другой версии, Сапфо) к суду и не привлекали, тем не менее фактически он состоялся. Заседание его продолжается. Свидетели — все читатели ее стихов — высказываются «за» и «против». Секретари ведут протоколы, а прокурор и адвокат — готовят речи… Как бы там ни было, ее творчество сегодня с нами и поныне служит лесбиянкам руководством к действию. То же самое — и с «делом Жорж Санд». Одну точку зрения по этому поводу вполне определенно выразил Андре Моруа в своем романе «Лелия, или Жизнь Жорж Санд».

В деталях известны истории судебных преследований (в отличие от загадочной жизни «школяра» Франсуа Вийона) целой плеяды литераторов — Золя, Уайльда, Бодлера, Верлена и других. О России и говорить-то нечего… Здесь оказаться за решеткой можно было за менее серьезные грехи…

Глава 3


В ОБЪЯТИЯХ ЦЕРКВИ

Сам Дьявол нас влечет сетями преступленья,

И, смело шествуя среди зловонной тьмы,

Мы к Аду близимся, но даже в бездне мы

Без дрожи ужаса хватаем наслажденья…

Шарль Бодлер. Цветы зла

Какими бы тяжелыми ни были времена — распространения христианства, многочисленных религиозных войн, возникновения и становления книгопечатания — везде и всюду куртизанке — на свой лад — воздавали должное. Не только поэты, но и священники. Последние, правда, несколько своеобразно.

В средние века церковь пыталась связать болезни с плотскими излишествами. В VI веке неистовый священник Сезар д’Арль говорил правоверным, что неуважение к воздержанию в дни, посвященные Господу, может привести к рождению детей, больных лепрой или эпилепсией. Прямое следствие разврата — болезнь становилась поводом для обвинений. Несчастные, позволившие себе идти по зову дьявольского желания плоти, могли не ждать смерти, чтобы понять, насколько непростительный и тяжелый грех они совершили. Их ад начинался здесь, на земле. На прощение рассчитывать было бесполезно, так как грех был смертельным. «Ибо говорят те, которые блюдут Святое Писание, что сифилис происходит от гнева Господня и что так Господь карает нашу злую жизнь и терзает ее».

Легенда о Марии Магдалине стоит в ряду многочисленных популярных в средние века рассказов о покаявшихся блудницах и грешницах (Мария Магдалина, Пелагия, Таисия и другие). Ее мы встречаем в финале «Фауста» Гете, когда она молит о прощении для Фауста, а также в поэме «Мария Египетская» И.С. Аксакова. Параллели с преданием о нечестивой и покаявшейся куртизанке есть и у Достоевского.

Образ Марии Египетской подвергался в фольклоре стилизации. Предполагаемое время ее жизни — V в. н. э. По наиболее ранней версии, в 12 лет она ушла из дома, из деревни в Александрию, где 17 лет жила как блудница. Заметив толпу паломников, направляющихся в Иерусалим на праздник Воздвижения Креста, она с нечистыми намерениями присоединяется к ней, платя своим телом корабельщикам за провоз, а затем продолжает грешить и в самом Иерусалиме. Когда наступает праздник и она пытается вместе со всеми войти в церковь, невидимая сила «трижды и четырежды» не пускает ее. Вразумленная таким наказанием, она дает обет впредь жить в чистоте и просит икону Девы Марии быть ее поручительницей, после этого Мария беспрепятственно вошла в церковь и поклонялась Христу 47 лет. Она удаляется в пустыню, преодолевая все искушения.

Первые 17 лет жизни в пустыне ее преследуют влекущие воспоминания о прежней жизни, о вине и разгульных песнях. Затем все соблазны отступают и на нее внезапно снисходит «великая тишина». Стоя на молитве, она поднимается в воздух и повисает в невесомости примерно в полуметре от земли.

Иногда живописцы объединяли в своих фантазиях черты двух женщин — блудницы Марии и последовательницы Христа Марии Магдалины. (Точно так же как в некоторых случаях сливались воедино черты Саломеи и Юдифи.) Изображали художники Марию Египетскую во время молитвы.

Куртизанка, стремящаяся выманить у «гостя» как можно больше денег — эту коллизию отнесем к одному из так называемых «бродячих» сюжетов в мировой литературе. В Европе он был известен, по-видимому, задолго до XII века. Но в 1160 г. появилась первая из сохранившихся сатирическая повесть — фаблио «Рише» («Richeut»). Речь в ней идет о бывшей монахине, сделавшейся куртизанкой. Ей удается с помощью интриг заполучить деньги у трех своих любовников — рыцаря, горожанина, священника, — уверяя каждого, что именно он отец ее ребенка. Впоследствии ее подросший сын Самсон, обирая любовниц, превосходит в «ремесле» матушку. И та начинает завидовать его успеху и «профессионализму».

О мастерстве сводников, да и самих девушек «нетяжелого» поведения в опустошении чужих кошельков рассказывали не только безымянные творцы фольклора, но и авторы, чьи произведения мы возвели на пьедестал классики мировой литературы.

Одну такую колоритную фигуру — вдовушку — в поисках новой «жертвы» мы встречаем у Джеффри Чосера в «Кентерберийских рассказах»:

Она носила чистую косынку;

Большая шляпа, с виду что корзинка,

Была парадна, как и весь наряд.

Дорожный плащ обтягивал ей зад.

На башмачках она носила шпоры,

Любила шутки, смех и разговоры

И знала все приманки и коварства

И от любви надежные лекарства.

Как знать, не монах ли, или же священнослужитель рангом повыше окажется вскоре в ее объятиях? Так было в веке XIV. Так будет в веке XVI; читаем у Франсуа Вийона:

Толстый монах, обедом разморенный,

Разлегся на ковре перед огнем,

А рядом с ним блудница, дочь Сидона,

Бела, нежна, уселась нагишом;

Горячим услаждаются вином.

Целуются, — и что им кущи рая!

Монах хохочет, рясу задирая…

Славу Парижа — богемного, порочного города века XIX — за полстолетия до этого снискал себе Авиньон.

Петрарка говорил, что он был сточной канавой всех мерзостей мира, а хроникеры говорят о клоаке всех грехов. Слава Авиньона прогремела по всей Европе, и во многих городах появились улицы, названные в честь этого города (Барселона, Рим). В Италии, направляясь в публичный дом, говорили: andare agli avignonesi.

«Проституция загадочными связями нередко соединена с поэзией и искусством, — говорил Пьер Макорлан. — Места, в которых существует проституция, поражают своей загадочностью. В большинстве случаев декорации превосходят актеров. Работает лишь воображение клиента». Слово сказано: воображение. Именно оно творит иллюзию, великую и прекрасную, оно поэтизирует жизнь, благодаря ему попадают пальцем в небо и принимают торговку плотскими удовольствиями за близкую, родственную душу. Помните опьянение Дон Кихота, сжимающего в объятиях шлюху Мериторнес? «Астурийка, безмолвная и настороженная, вытянув руки, пробиралась к своему милому и вдруг наткнулась на руки Дон Кихота, — тот схватил ее, онемевшую от ужаса, за кисть, притянул к себе и усадил на кровать. Дотронувшись до ее сорочки, сшитой из мешковины, он вообразил, что это дивный тончайший шелк. На руках у нее висели стеклянные четки, но ему почудилось, что это драгоценный восточный жемчуг».

Необходимо воздать должное продажным женщинам, благодаря им те, кто лоретками пользовался, на-конец-таки смогли дать имя тем terra incognitae, каковые до сих пор составляли белые пятна на карте Страны Нежности. И, поди узнай почему, назывались срамными местами. Именно благодаря им запретный плод занял свое место в корзине фруктов в салоне. Удивительно, но для этих молодых людей в приближении к борделю было что-то поэтическое… Так появилась на свет вся галерея персонажей, обязанных своей жизнью юношеским воспоминаниям своих создателей. Имена этих великодушных шлюх — Флер-де-Мари («Парижские тайны» Ожена Сю), Фантина («Отверженные» Виктора Гюго), Эстер Гобсек («Блеск и нищета куртизанок» Бальзака), Маргарита Готье («Дама с камелиями» Александра Дюма-сына), Пышка и Арсения Гильо (одноименные новеллы Ги де Мопассана и Проспера Мериме), Рашель («В поисках утраченного времени» Марселя Пруста) и т. д.

На литературном поприще, следует отметить, куртизанки неоднократно выступали достойными соперницами своих клиентов — поэтов, писателей.

Так, книга «Фанни Хилл» («Воспоминания проститутки») была опубликована в Лондоне в 1748 году издательством «Фентон». Мемуары снискали огромный успех и были неоднократно переизданы.

Другой подобный случай связан с Горьким. К нему за литературной консультацией обратилась Юлия Кулигина — в прошлом женщина «легкого поведения», человек с неординарной судьбой и, несомненно, одаренный, с бурно проведенной молодостью… Писатель состоял с ней в переписке. (См. очерк о Горьком в нашей книге. — В. О.)

Глава 4


ЛЮБОВНИКИ ВНЕ

ВРЕМЕНИ И ПРОСТРАНСТВА

Эротическая Илиада Казановы

Е quindi uscimmo a rimerar le stelle[1]

Ф. Петрарка

Джованни Джакомо Казанова живо интересовался своим литературным предшественником, великим соблазнителем, и помогал другу, авантюристу де Понте, писать для Моцарта либретто оперы «Дон-Жуан» (1787 г.). Но донжуанский список самого Казановы мог поразить воображение только очень примерного семьянина: 122 женщины за 39 лет. Так ли это много — три любовных приключения в год?

На фоне гарема-сераля Людовика XV аппетиты Казановы выглядят весьма скромными. Но здесь нет и не может быть финальной свадьбы, вознаграждения добродетели или развенчания порока. «Я любил женщин до безумия, но всегда предпочитал им свободу», — писал Казанова. Эта его знаменитая фраза до сих пор продолжает интриговать просвещенные умы. Впрочем, у него был еще один девиз: Fata viam inveniunt («Судьба сама знает, куда нас вести»).

Миф о лондонской ночи появился в XVIII веке. Тон этой эпохи задавали либертинские жестокие романы а-ля «Кларисса Гарлоу». Ночи оргий в bagnios, seraglios[2] и «аббатствах» ценились. Однако в этих утонченных извращениях подспудно присутствовала дикость. Любовь была грубой и насильственной. А вызвано это было тем, что общество того времени не было собранием поэтов. Англия и свободное предпринимательство жили торговлей. Наглые разбогатевшие торговцы находились в привилегированном положении. Это были постоянно спешащие и думающие о выгоде люди с грубыми манерами и непомерными аппетитами, у которых, впрочем, было время для всего, в том числе и для любви. Золото делало возможными любые преступления, оно позволяло выбирать кого угодно с витрины бедных молодых служанок и помощниц в лавках. Знаменитые гравюры прославленного Хоггарта прекрасно иллюстрируют это.

Авантюрам, сводничеству, шулерству и прочим занятиям Казанова предпочитает плотские утехи.

«И действительно, он отдается весь: последней каплей наслаждения из своего тела, последним дукатом из своего кармана он, не раздумывая, готов пожертвовать для каждой из них лишь потому, что она женщина и в этот миг утоляет его жажду. Ибо видеть женщину счастливой, приятно пораженной, восторгающейся, улыбающейся и влюбленной — для Казановы высшая точка наслаждения…

В словаре Казановы воздержание — значит тупость и скука. Город без приключения для него не город, мир без женщин — не мир. Вечно изменчивый, он остается неизменным в своей страсти к женщинам».

Когда в 1763 году Казанова прибыл в Лондон, он, будучи достаточно состоятельным, чтобы не становиться преступником, быстро приспособился к лондонским нравам, о чем можно судить по истории пяти девушек, которую он поведал в своих «Воспоминаниях».

Выйдя однажды вечером из Ковент Гардена в компании одного авантюриста, который называл себя ливонским бароном, он заметил двух девушек, которые показались ему привлекательными. От своего спутника он узнал, что они вместе с тремя сестрами (старшей было двадцать восемь, младшей четырнадцать) и матерью приехали в Лондон, чтобы добиться от английского двора возмещения убытков, нанесенных им армией герцога Камберленда. Совсем разорившиеся и постоянно выпроваживаемые министрами, они находились на грани отчаяния. Без малейшей тени стыда Казанова завязал разговор:

— За что вы должны двенадцать гиней?

— За жилье и кое-какую еду, а продать у нас нечего.

— Это очень грустно. А что говорит ваша матушка?

— Она в постели, болеет, и сейчас она плачет. Она совсем не может вставать с постели, а ее хотят упечь в тюрьму. Хозяин дома недавно сказал, что он заставит ее заплатить.

— Какое варварство! Но, я вижу, вы очаровательна, а я богат. Если бы вы были ко мне добры кое в чем, то и я мог бы отплатить вам взаимностью.

— Я не понимаю, о какой доброте вы говорите.

— Ваша матушка сможет вам объяснить, о чем идет речь. Пойдите посоветуйтесь с ней.

— Господин, но вы нас совсем не знаете. Мы честные девушки, кроме того, девушки знатные.

Несмотря на отказ девушек, Казанова и его друг лорд Пемброк, зять герцога Мальборо, настаивали, будучи абсолютно нечувствительными к их слезам. Их матери, которая пыталась их разжалобить, они сказали, поставив ее таким образом перед выбором, что если бы девушки были уродливы, то они охотно подали бы им милостыню, но так как все они хорошенькие, то и обещанные двадцать гиней могли быть лишь оплатой за ночь с одной из них. Столкнувшись с их отчаянием, Казанова попытался было смягчиться. Лорд Пем-брок указал ему его обязанности хитреца: «Нужно заставить этих чертовок стать правоверными шлюхами». И в самом деле, несколько дней спустя, когда их мать упрятали в тюрьму, самая старшая пришла, чтобы отдаться, однако на ее лице было написано такое пренебрежение, что Казанова оскорбился: «Она пришла в мои объятья после того, как попросила погасить свечи. Я не видел ничего, кроме покорности: она позволила мне действовать — и не более; она не одарила меня ни одним поцелуем. Праздник длился лишь четверть часа. (…) Завтра утром, — говорю я им, — вы придете все, так как я недоволен вами. Вместо того чтобы предаваться любви, вы проституируете. Стыдитесь!» И после наступления ночи второй сестре ценой сексуальной эксплуатации удалось «раздобрить» Казанову, обеспечить кров и стол всей семье.

По словам Казановы, все сестры буквально попадали при виде двадцати гиней, вышедших из кошельков нашего героя и его друга. Как и подобает, самая младшая оказалась лучше всех.

И чтобы завершить эту историю в самом гнусном ключе, Казанова поведал, что мать, делая вид, что не замечает интереса, который он питал к ее потомству, предложила ему брак: «Я предлагаю вам мои руку и сердце; станьте моим мужем, и вы станете их отцом и нашим общим хозяином».

Его тело — металл, в нем изобилие силы: четырехкратный сифилис, два отравления, 12 ударов шпагой, страшные годы в венецианской и испанской тюрьмах.

Один из его современников вспоминал:

«Он был бы красив, когда бы не был уродлив: высок, сложен как Геркулес, лицо смуглое, в живых глазах, полных ума, всегда сквозит обида, тревога или злость, и оттого-то он кажется свирепым. Его проще разгневать, чем развеселить, он редко смеется, но любит смешить… Некоторые его комедии не смешат. Отдельные философские сочинения поверхностны — все прочие язвительны, оригинальны, остры и глубоки. Он кладезь премудрости, но до отвращения, часто цитирует Горация. У его шуток привкус аттической соли. Он чувствителен и отзывчив, но стоит его хоть чем-нибудь обидеть, как он становится злым, сварливым, несносным — даже за миллион не согласится забыть задевшую его невинную шутку».

Но в середине жизни наступает пресыщение, подкрадывается утомление. После того как в Лондоне молоденькая куртизанка Шарпийон изводит его, беспрестанно вытягивая деньги и отказывая в ласках, великий соблазнитель надламывается.

«В тот роковой день в начале сентября 1763 г. я начал умирать и перестал жить. Мне было 38 лет…» Казанова пытался покончить с собой и бросился в Темзу. Только чудо — в лице проходившего мимо молодого аристократа — спасло его.

Все менее громкими победами довольствуется он.

Влюбленный Казанова — звучит несколько странно, не так ли? Такую разбитную молодуху, как Шарпийон, он мог купить за несколько су или цехинов где и когда пожелает. Случилось иначе: она смеялась над ним и не подпускала к себе. После этой неудачи он стал медленно опускаться в ад.

«…Вшивые кровати, грязное белье, сомнительные запахи, знакомства с сутенерами, присутствие тайных или явных зрителей, грубые вымогательства и обычные болезни, все эго — незаметные мелочи для божественного быка, который мечтает обнять Европу — весь мир женщин во всех его формах и изменениях…»

Женственность в ее чистом виде, вечно новую, вечно юную во всех ее формах и разновидностях, только ее жаждет Казанова.

«…Время, когда я влюблял в себя женщин, прошло, я должен был отказаться от них или покупать их услуги». Отказ — самая непостижимая мысль для Казановы — становится жестокой былью, ибо, чтобы покупать женщин, ему нужны были деньги, а деньги ему всегда доставляли женщины; чудесный круговорот остановился, игра подходит к концу, пора скучной серьезности наступает и для мастера всех авантюр.

«Честность — странное слово в применении к Казанове, — отмечает С. Цвейг. — Но ничего не поделаешь: необходимо засвидетельствовать, что как раз в любовной игре этот неисправимый шулер и продувной мошенник обладает своеобразной честностью. Отношения Казановы к женщинам честны, потому что соприкасаются со стихией крови и чувственности».

Далее автор книги о прославленном авантюристе обращает внимание читателя вот на что. Приходится признать: по сути, Казанова не причинил зла ни одной из женщин. Скорее наоборот — он помогал им поверить в чудо. Хотя бы на одно единственное мгновение воспарить над невзрачной, серенькой действительностью. «Гений одной ночи» — возможно, одно из наиболее точных определений Казановы, прозвучавших из уст Цвейга.

«Я всегда находил приятным запах тех, кого любил», — признавался Казанова в старости.

Под обаянием огромной человеческой одаренности этого человека находились Стендаль, Гейне, Мюссе, Делакруа, Сент-Бев, Цветаева.

Легенда продолжает жить — ветер по-прежнему развевает полы его черного плаща.

Маркиз де Сад и «конфеты Афродиты»

Я льщу себя надеждой, что и имя мое изгладится из памяти людей.

Маркиз де Сад

Так оценил свою жизнь сам «создатель» весьма оригинального способа «развлечений». Маркиз всегда и во всем был верен себе одному: его скромный домик для плотских утех в Аркюэле кощунственно назывался «Аббатством».

Являясь современником Казановы, де Сад представлял собой полную ему противоположность.

Не для того чтобы обелить маркиза де Сада, но чтобы лучше понять и объяснить его заблуждения, жестокости его разврата, надо вспомнить, что этот сластолюбец от всей души презирал публичных женщин.

Он искренне отказывался понимать, как таких женщин можно было считать людьми и унизиться до покровительства им.

По существу, эксплуатируя женские тела, он с ненавистью отзывался о проститутках в романе «Алина и Валькур»: «Только в Париже и Лондоне эти презренные твари находят поддержку. В Риме, Венеции, Неаполе, Варшаве и в Петербурге их спрашивают, когда они обращаются к суду, заплатили ли им? Если нет… то требуют, чтобы им было уплачено: это справедливо. Жалобы на дурное с ними обращение не принимаются, а если они вздумают докучать суду со всякими сальностями, их заключают в тюрьму.

Перемените ремесло, говорят им, а если оно вам нравится, терпите его шипы. Публичная женщина — это презренная рабыня любви. Ее тело, созданное для наслаждения, принадлежит тому, кто за него заплатил. С ней, раз ей заплачено, все дозволено и законно».

В публичных домах как Парижа, так и Марселя, где маркиз де Сад предавался очень часто своим эротическим удовольствиям, конфеты со шпанскими мушками, или «конфеты Афродиты», играли основную роль.

21 июня 1772 года он уехал из замка де ла Коста, где жил с женой и тремя детьми, и отправился в Марсель.

Его сопровождал лакей-наперсник, достойный своего господина. Маркиз, неразлучный с ним, отправился провести вечер в публичном доме.

«Пансионерки» притона увидели в посетителе прибыльного гостя и высыпали к нему навстречу. В светлых, прозрачных одеяниях они были похожи на нимф, но несколько тяжеловесных… Они старались развлечь маркиза и при этом строили ему глазки. Наперебой они хотели обратить на себя внимание знатного господина. Почтенная «хозяйка» поощряла старание «пансионерок» благосклонным взглядом. В зале с выцветшими обоями и полустертой позолотой, с картинами на стенах, изображающими обнаженных женщин в самых скабрезных позах, сидел маркиз де Сад — пресыщенный, самодовольный.

По его приказанию были поданы вино и ликеры. В то время, когда женщины пили, он как бы невзначай вынул из кармана коробочку с анисовыми сладостями и стал угощать ими красавиц. Результат, на который он рассчитывал и для которого он сюда явился, не заставил себя долго ждать. Продажные «жрицы любви» крайне удивились, когда почувствовали давно забытый ими пыл в крови. Под двойным влиянием дорогих вин и снадобья зал переполнился вакханками. Они требовали объятий самым бесстыдным образом и дико кричали. У одних от жажды сладострастия помутился разум, и они заливались слезами. Другие демонически хохотали. Некоторые катались по полу и рычали, как собаки. Последовала отвратительная оргия.

Из дома, охваченного безумием, неслись дикие крики, вопли и стоны, как будто вой затравленных зверей. Прохожие в ужасе останавливались: раздавались сквозь щели закрытых ставен взрывы безумного хохота, рыдания и шум борьбы. Сбежался народ с соседних улиц. Но никто не смел войти. Среди этой вакханалии маркиз чувствовал себя просто прекрасно и впоследствии вспоминал об этой ночи с особым удовольствием.

…Мало-помалу воцарилась тишина. Ранним утром маркиз, с осунувшимися лицом, небрежно одетый, вышел на крыльцо, поддерживаемый слугой. Толпа расступилась и пропустила их…

На другой день в Марселе разнеслась молва — мол, вооруженные негодяи ворвались в бордель и заставили несчастных женщин силой съесть отравленные конфеты, что одна из этих женщин в горячечном припадке выбросилась в окно и сильно разбилась, две другие умерли или умирают.

Истина была, конечно, менее драматична… Однако три дня спустя после отъезда из Марселя, 30 июня, маркизу было предъявлено обвинение в отравлении. Такое заявление сделало лицо, не заслуживающее ни малейшего доверия: хозяйка проституток. Она рассказала, что у одной из женщин несколько дней продолжается тошнота со рвотой и что та заболела после того, как съела довольно много конфет, предложенных ей иностранцем.

Две из анисовых лепешек были найдены — они случайно сохранились после уборки. Аптекари-химики после самого тщательного исследования удостоверили отсутствие в сладостях яда. Во время следствия другая женщина, жившая в публичном доме, обвинила маркиза де Сада и его лакея в противоестественном преступлении, жертвой которого стала не она. Из-за этого обстоятельства марсельский суд приговорил виновного к тяжелому наказанию. Но маркиз счел за лучшее удариться в бега, где и замышлял новые злодеяния. Возмущенный преследованиями, заставлявшими его скрываться, мало образумившийся, он задумал отомстить судейским крючкотворам… Дело об отравлении закончилось в конце мая 1778 года. Обвинение в отравлении было отвергнуто, и маркиз был осужден лишь за крайний разврат. Выговор в присутствии суда, запрещение въезжать в Марсель в течение трех лет с уплатой штрафа в 50 франков в пользу бедных заключенных. Такова была развязка этого процесса, до сих пор окруженного тайной во многом благодаря стараниям его семьи. Репутацией в ней дорожили — несмотря на цену, а платить пришлось недешево…

Часть II

АНГЛИЯ

Глава 5


ПИСАТЕЛИ И ПОЭТЫ

Венецианская пассия Байрона

Дамы Венеции без труда тратят огромные деньги на мебель и одежду, достойные принцесс, не имея иных доходов, кроме торговли собственным телом.

М. Монтень

Лондон распутства…

И действительно, разве эта прекрасная прохожая с Оксфорд-стрит, если присмотреться вблизи, не Фанни Хилл Джона Клилэнда? А эти шлюхи с Флит Эли, которых Пепи за пять шиллингов ведет на постоялый двор Ламберт Марш, что на Ченнел-Роуд? Разве это не те «шлюхи в бархате и шелке», которых Байрон видел в Ковент Гардене, где они щеголяли в ложах, или, возможно, даже та несчастная девушка с Уорд-ворт-стрит, обреченная встретить Джека Потрошителя? И разве это не Нелл Блоссом, которая идет по Рэтклиф Хайвэй на противоположной стороне Темзы, вечная девственница, которую госпожа Даберри продает в своем серале за пять гиней, ибо это сама любовь с лицом ангела? А позади нее, разве это не Нелл Харди, жена капитана, которая занимается проституцией ради удовольствия, так как корабль ее мужа только что покинул порт? А дальше, разве это не Черная Молли с Хедж Лойн, чей шербет из кислого винограда свел не одну челюсть, но и возбудил чувства не одного человека из числа пресыщенных? А там, разве это не прекрасная Анна, которая поднесла слабеющему опиумисту Томасу де Квинси стакан ароматного портвейна? Нет, это может быть только Моль Флендерс Даниэля Дефо, самая знаменитая среди них, «Моль Флендерс, которая родилась в Ньюгетской тюрьме и в течение шести десятков лет своей разнообразной жизни (не считая детского возраста) была двенадцать лет содержанкой, пять раз замужем (из них один раз за своим братом), двенадцать лет воровкой, восемь лет ссыльной в Виргинии, но под конец разбогатела, стала жить честно и умерла в раскаянии», как гласит подзаголовок этой знаменитой книги.

Лондон описан Диккенсом и увековечен в гравюрах Доре, в живописи и поэзии.

…До лорда Байрона в Англии грешил другой писатель — викарий и пьяница Свифт, ревностный посетитель лондонских таверн. После Байрона — великий и парадоксальный Уайльд.

У каждой нации свои архетипы страстей. Кроме того, грех в каждом случае носил свой резкий отпечаток их личности. Но всех троих объединяла исключительная свобода, с какой они относились к пуританским нравам Англии.

Хромота, конечно же, не была единственным изъяном Байрона. Он не принадлежал к числу людей, над которыми издевался Ювенал: они говорят о добродетели, на деле демонстрируя обратное. И все-таки до сих пор приписываемая Байрону склонность к инцесту и содомии не подтверждена ничем, на наш взгляд, и нуждается в куда более веских доказательствах, чем сплетни, распространяемые завистниками и обиженными им, и заурядные слухи, не имеющие под собой почвы.

Бомонд всегда принимал его холодно. «Я с удовольствием узнал, — говорил Стендаль, — что лорд Байрон — бандит, когда он появлялся в салоне у госпожи Сталь или Копе, все английские дамы выходили. (…) На его месте я симулировал бы смерть и начал новую жизнь».

Взаимное отторжение привело к тому, что Байрон оказался в Венеции.

Когда люди попадают за границу, они кардинально меняют свое поведение. Лишь два города были известны разнообразием, живописностью и качеством своих проституток — Венеция и Лондон. И оба эти города околдовывали писателей — но совершенно по-разному.

Венеция могла бы показаться идеальным местом для того, чтобы скрыться от света. Стены дворцов были толсты, потайным дверям не было числа, черные тихие гондолы (bautta) были подобны непостижимым громадным рыбам, а маски носили все время, пока длился карнавал, то есть шесть месяцев в году. Эта ложь шелка и картона, которая гениально маскировала лишь верхнюю часть лица, как нельзя лучше позволяла не стеснять свой язык. Это давало возможность боязливым и нерешительным людям, желавшим знать, любят ли их, выведать все, при этом оставаясь в неизвестности и ничем не рискуя. И только тогда с себя снимали, да и то ad libitum[3], маску, о которой Монтескье сказал как-то: «Благодаря ей я могу среди бела дня отправиться к девочкам, переспать с ними и после этого не причащаться на святой неделе…»

22 декабря 1818 года Шелли писал Пикоку: «Лорд Байрон связывается с женщинами самого низкого происхождения, его гондольеры находят их прямо на улицах. Он сговаривается с отцами и матерями, чтобы те продавали ему своих дочерей. Он водится с подонками, которые совсем утратили человеческие вид и лицо и которые без зазрения совести признаются в таких вещах, о которых в Англии не только не говорят, но и, я думаю, не всегда подозревают».

Байрона не беспокоили подобного рода предосторожности, и его жизнь в Венеции, полностью посвященная любви и работе над «Манфредом», «Чайльд Гарольдом» и «Дон Жуаном», в самом прямом смысле была полна «шума и ярости». Тем более что местные куртизанки не зависели от него материально, с чем он постоянно сталкивался в Лондоне. В своей корыстной активности они сохраняли полный контроль над своими предпочтениями с неясным, но всегда присутствовавшим чувством уважения к тем, кому они были обязаны. Джульетта Жан-Жака Руссо всегда, и даже во время любви, держала наготове пару пистолетов. «Когда я бываю уступчивой с людьми, которых я не люблю, я заставляю их платить за то, что они нагоняют на меня скуку. Что может быть справедливей? Я терплю их ласки, но не хочу терпеть их оскорблений и не дам промаха, стреляя в того, кто промахнулся, обидев меня».

Байрон избежал пороха, но прошел на волосок от кинжала. Если его страх и был очень сильным, то он наверняка смягчался романтическим удовольствием, вызванным тем, что он видел, как его слегка касается клинок, который был продолжением обожаемых рук. Одной из тех рук, которые в течение нескольких месяцев и были для него ожерельем, прежде чем стать удавкой.

В 1817 году в тех местах свирепствовала нищета. Стендаль насчитал пятьдесят тысяч бедняков и констатировал, что на постройку дворца Вендармен на Большом канале было пожертвовано только тысяча луидоров, хотя постройка стоила двадцать пять тысяч. И английский лорд в то время мог, не слишком насилуя свой талант, сойти за богача и приобрести себе дворец Мочениго, чтобы прятать там путан. «С венецианскими лирами можно творить чудеса», — признавался он.

В этом городе, где улицы заменяют каналы, церкви были в первую очередь местом, где можно было послушать музыку и насладиться живописью. И чтобы не нарушать гармонии окрестностей, некоторые прихожанки договорились принимать в высшем смысле благочестивую позу: веки должны были быть прикрыты очень светлыми волосами, под fazziolo, маленьким кружевным платком; кончик его свисал на лоб. Понятно, что чаще всего это делалось для того, чтобы привлечь внимание кавалера или знатного иностранца.

…Мужчина, который в тот июньский день 1817 года ковылял от Салюте до Догана ди Маре, был англичанином. Он был одет во все черное. (Этот цвет, скажем мимоходом, лучше всего подходил к этому городу, не знавшему пыли, так как он очень успокаивает; что до остального, то все будет сказано, если принять во внимание, что садилось солнце.) Двадцать восемь лет, лицо с тонкими чертами, восхитительные глаза и фигура, которая приводила в восторг Стендаля. Лорд Байрон (а это был именно он), как и каждый день, шел на остров Сен-Лазарро, где старый монах, писавший труд о земном рае, следы которого он мечтал обнаружить на земле, обучал его армянскому языку.

Маргерита Коньи… Именно так звали эту прекрасную венецианку; с ней он случайно столкнулся в один из вечеров. Ночь была настолько светлой, что от этого ощущалась легкость, она склоняла к безумиям. Весь город праздновал, когда его лошадь, возможно, привлеченная ярким светом костра, который жгли на площади, остановилась неподалеку от группы танцовщиц. Самая красивая из них была женой пекаря; он же и прозвал ее Форнариной в честь любовницы еще одного сексуально одержимого великого человека — Рафаэля. Она была высокой, темноволосой, чистоли-цей, а ее запястья и лодыжки были очень тонкими и изящными: сопротивляться ее очарованию было невозможно.

И она, предварительно обласкав его взглядом, брошенным из-под своих длинных ресниц, галантно обратилась к нему, прося его быть по отношению к ней таким же добрым и великодушным, каким он бывает по отношению к другим людям. Байрон ответил ей: «Если ты действительно нуждаешься, я помогу тебе, не поставив при этом никаких условий, и тогда ты сможешь по своему желанию решить, будешь ли ты заниматься со мной любовью, или нет; это не имеет ровным счетом никакого значения. Но если ты не находишься в полнейшей нужде, речь идет не более чем о любовном свидании. И я полагаю, что именно таким было твое намерение, когда ты обратилась ко мне».

Маргерита отличалась сильной алчностью и не менее сильной страстью к любовным приключениям, а потому не колеблясь заявила, что она находится в страшной нужде и в то же время сгорает от желания заняться любовью с таким красивым мужчиной. Однако она не принадлежала к числу тех женщин, которые отдаются за дукат на дне гондолы и забывают об этом спустя мгновение. Ее красота, ее веселость и образованность оказали на лорда подобающее воздействие. Сознавая свое очарование и власть, которую она благодаря ему приобретала, она сумела моментально создать вокруг Байрона пустоту, разогнав остальных любовниц и сорвав маски с тех женщин, которые, намереваясь воспользоваться правом, предоставляемым карнавалом, норовили уцепиться за ее любовника.

В одном из писем к Джону Мюррею Байрон упоминает об одной из многочисленных потасовок Маргериты с теми, кого она считала соперницами. Во время драки сам Байрон наблюдал это выяснение отношений между женщинами, скрестив на груди руки и ни во что не вмешиваясь. Как ни вспомнить здесь Александра Блока, его холодное достоинство и презрительную улыбку, когда принимал в семью младенца — сына Менделеевой и Андрея Белого. Были так же скрещены руки, была та же отстраненность. Хотя, впрочем, положение Блока было куда хуже…

Вот признание самого Байрона одному из немногих друзей: он сообщает в очередном письме:

«…Словом, через несколько дней мы с ней поладили, и в течение двух лет, когда я имел больше женщин, чем могу сосчитать или перечислить, она одна имела надо мною власть, которую часто оспаривали, но не могли пошатнуть. Как она сама публично заявляла: «Ничего, пусть у него их будет 500, он все равно ко мне вернется»».

Вся семья Коньи сразу же стала жить за счет английского лорда, пользуясь выгодами, приносимыми искусной любовью Маргериты. Пекарь покинул свою пекарню, а мамаша взяла в свои руки судьбу своей дочери. И после эпической сцены, которую устроили две женщины, когда муж и полиция не могли их перекричать, они запросто поселились во дворце Мочениго.

Расслабившийся Байрон посчитал возможным отдать себя в распоряжение этой любовнице, которая управляла его хозяйством и полностью освободила от надоевших повседневных забот. «С того дня, как она вошла ко мне в качестве donna di governo, расходы возросли почти наполовину», — констатировал он. Дикая, словно колдунья, жестокая, словно демон, и прекрасная, как сам грех, она при всяком удобном поводе хвасталась властью над Байроном. Чтобы облегчить свою задачу, она выучилась читать, так как ей было необходимо знать, от кого и о чем были те письма, которые он получал. Будучи очень набожной, она умела сочетать искусство удовольствия с молитвой, и всегда, даже во время полового акта, отмечала про себя, что прозвонили к молитве к Деве Марии…

К несчастью для ее памяти, у нее оказались нелады со вкусом, что было совершенно непростительно в Венеции. Деньги и известность на какое-то мгновение помутили ее рассудок, и она позабыла, что из-за специфического характера ее красоты ей были просто противопоказаны шикарные наряды. Они просто убивали ее очарование, поскольку способны лишь подчеркнуть серость. Очаровательная под fazzioli, она становилась вульгарной, когда надевала огромную шляпу и платье со шлейфом. Этот чертов хвост, которым она так и не научилась манипулировать, стал причиной ее краха. Взгляды, которые она к себе привлекала, из восхищенных со временем превратились в ироничные, а затем вообще прекратились: она стала смешной. Хотя ее обнаженное тело каждый раз возвращало Маргерите ее изначальный шик, она потеряла свою «изюминку», и у Байрона пропал к ней всякий интерес.

Удар оказался для Маргериты настолько сильным, что она чуть было не лишилась рассудка.

Чтобы попытаться удержать этого англичанина, который начал снова разговаривать на своем родном языке, растерянная Маргерита решила сражаться и, схватив нож со стола, попыталась им перерезать своему любовнику горло. Непоправимого не случилось только из-за неверности ее движений.

То ли из-за несчастной любви, то ли из-за того, что ее удар не пришелся в цель (этого нам узнать уже не дано), она бросилась в Большой канал. Однако поскольку она отличалась романтичностью, она дождалась полуночи. Дабы выяснить, чем был вызван этот всплеск воды, на гондоле, проплывавшей мимо, зажгли фонарь. И гондольер, будучи поэтом и галантным человеком, естественно, протянул ей руку.

Коль не любовь сей жар, какой недуг

Меня знобит? Коль он — любовь, то что же

Любовь? Добро ль?.. Но эти муки, Боже!..

Так злой огонь?.. А сладость этих мук!..

Франческо Петрарка

* * *

…Весь XVIII век, начиная Мольером и заканчивая Моцартом, был чрезвычайно очарован всем, связанным с Турцией. Театр и опера буквально затаскали образы турецких героев, пашей, пиратов и бедных заплаканных рабынь. Помимо этих театральных фантасмагорий, повествования путешественников, более серьезные лишь с виду, подпитывали мечты подростков. Египетская кампания Бонапарта была самым значительным памятником этому мифу.

Несомненно, своим появлением на свет этот фантазм женщины из гарема, гиперболически выражавший загадочность женщины, запретной, а потому и доступной пленницы, обязан имени Клода-Этьена Савари. Даже если некоторые умы и пытались показать, что он позволил себе много вольностей по отношению к правде, его описания юных грузинских и черкесских пленниц оказали сильнейшее влияние на мужскую чувственность конца XVIII века. Благодаря ему стало известно, что за стенами гарема, которые считались неприступными, обитают существа, единственными занятиями которых являются купание и любовные мечты. Рожденные в областях умеренного климата, они получили от природы душу, полную энергии и способную к бурным эмоциям; привезенные в огненный воздух Египта, они приобрели сладострастие чувств благодаря запаху цветов апельсинового дерева и ароматических трав; и лишь одна забота занимает их, лишь одно желание волнует, одна необходимость настоятельно дает знать о себе, а изоляция, в которой они удерживаются, только усиливает напор всего этого.

В «Гяуре» Байрон при помощи образов Лейлы и Зулейхи снова возвращается к теме девушки из гарема, которая бросает вызов смерти ради западного мужчины, и предлагает нам высшее воплощение мифа, затрепанного предыдущим веком. Подобная литература имела огромное влияние на молодых людей поколения 20-х годов XIX века. Сладострастие, с которым говорили о расточительной восточной женщине, воспламеняло воображение.

В «Беппо» Байрон уже совершенно в ином свете представил нам судьбу турецких женщин: «В Османской империи их покупают как кобыл, живут они у мужа, как собаки: две пары жен, наложниц миллион, все взаперти, и это все закон».

* * *

Что касается так называемых «причуд» Байрона, то доверимся в этом вопросе Пушкину. Лорд Байрон как личность и как поэт занимал его; он ценил творчество своего собрата по перу. И, что немаловажно для нас в данном случае, внимательно изучал все, что только появлялось о нем в Европе, пользуясь английскими, французскими, немецкими и другими источниками. Широкая осведомленность Пушкина в литературных делах Европы давала ему возможность читать все эти рецензии, статьи — что называется, между строк.

Размышляя о странностях лорда Байрона, их происхождении, Пушкин отмечал в своих заметках: «Род Байронов, один из самых старинных в английской аристократии, младшей между европейскими, произошел от нормандца Ральфа де Бюрон (или Бирона), одного из сподвижников Вильгельма Завоевателя. Имя Байронов с честью упоминается в английских летописях. Лордство дано их фамилии в 1643 г.

Говорят, что Байрон своей родословной дорожил более, чем своими творениями. Чувство весьма понятное! Блеск его предков и почести, которые наследовал он от них, возвышали поэта: напротив того, слава, им самим приобретенная, нанесла ему и мелочные оскорбления, часто унижавшие благородного барона, предавая имя его на произвол молве.

В 1798 г. умер в Ньюстиде старый лорд Вильгельм Байрон…и маленький Георгий Байрон остался единственным наследником имения и титула своего рода…

Первые годы, проведенные им в состоянии бедном, не соответствовавшем его рождению, под надзором пылкой матери, столь же безрассудной в своих ласках, как и в порывах гнева, имели сильное продолжительное влияние на всю его жизнь. Уязвленное самолюбие, поминутно потрясенная чувствительность, оставили в сердце его эту горечь, эту раздражительность, которые потом сделались главными признаками его характера.

Странности лорда Байрона были частью врожденные, частью им заимствованы. Мур справедливо замечает, что в характере Байрона ярко отразились и достоинства и пороки многих из его предков: с одной стороны, смелая предприимчивость, великодушие, благородство чувств, с другой — необузданные страсти, причуды и дерзкое презрение к общему мнению. Сомнения нет, что память, оставленная за собою лордом Вильгельмом, сильно подействовала на воображение его наследника — многое перенял он у своего странного деда в его обычаях, и нельзя не согласиться в том, что Манфред и Лара напоминают уединенного ньюстидского барина.

Обстоятельство, по-видимому, маловажное имело столь же сильное влияние на его душу. В самую минуту его рождения нога его была повреждена — и Байрон остался хром на всю свою жизнь. Физический сей недостаток оскорблял его самолюбие…»

Дневники Байрона показывают действительно глубокую внутреннюю связь между романтическими созданиями словоброжения и его жизненными испытаниями, порывами и страстями юношеских лет. Зачастую, особенно в лондонском дневнике 1813–1814 гг., в пору создания «Гяура», «Корсара» и «Лары», Байрон не без лукавства мистифицирует своего читателя, дразня его загадочными намеками на роковые тайны своей интимной жизни.

…Улыбка Байрона. Возможно ли это? Мы ведь привыкли представлять его где-нибудь на вершине скалы, созерцающим бушующее море, не правда ли? Но забываем при этом, что в литературе, как и политике, человек имеет право создавать себе тот образ, какой посчитает нужным. Разочарование во всем и «байронический» вид — уловка. Маска. В действительности — молодость, ирония и… смех. Истина в этом есть — почему бы нам не допустить, что Байрон смеется над легковерными людьми, готовыми в угоду общественному мнению поверить любой глупости и нелепому наговору? Такова одна из версий.

24 мая 1824 года в доме Мюррея Байрон уничтожил свои записки; он вел их довольно долго. Отношение к этому и теперь самое разное. Послушаем снова Пушкина — он, как всегда, стоит особняком:

«Зачем жалеешь ты о потере записок Байрона? Черт с ними! Слава Богу, что потеряны. Он исповедался в своих стихах, невольно увлеченный восторгом поэзии. В хладнокровной прозе он бы лгал и хитрил, то стараясь блеснуть искренностью, то марая своих врагов. Его бы уличили, как уличили Руссо, — а там злоба и клевета снова бы торжествовали. Оставь любопытство толпе и будь заодно с гением.

Мы знаем Байрона довольно. Видели его на троне славы, видели в мучениях великой души, видели в гробе посреди воскресающей Греции. Охота тебе видеть его на судне».

С этим перекликаются слова самого Байрона: «Я хочу, чтобы мою бедную голову не засахаривали и не мариновали…»

Король жизни

Мысль и Слово — средства Искусства. Порок и Добродетель — материал для его творчества.

Не приписывайте художнику нездоровых тенденций — ему дозволено изображать все.

❖ В сущности, искусство — зеркало, отражающее того, кто в него смотрится, а вовсе не жизнь.

Из афоризмов О. Уайльда

«Благие намерения — это чеки в тот банк, где у вас нет счета», — считал Уайльд. Эмоциональный, капризный, этот любитель парадоксов без труда покорил парижские салоны. Одетый в кричаще обтягивающие костюмы, он хвастливо выставлял напоказ свои завитые локоны и грим перед гомосексуалистами и светскими дамами. Он со смакованием поддерживал свою скандальную репутацию. В Лондоне его чаще всего видели с Альфредом Тернером, снискавшим дурную репутацию поставщика женственных мальчиков (его «дело» размешалось по адресу Литтл Колледж-стрит, 13). В этом заведении комнаты были украшены в декадентском стиле, окна держались завешенными, а освещение создавали неяркие лампы. Именно там Уайльд знакомился с молодыми людьми, которые, по уклончивому выражению трибунала, который судил писателя, не принадлежали к лучшему обществу. В действительности у Уайльда был ярко выраженный интерес к тем молодым людям, которых сейчас мы назвали бы «шпаной». Из любви к провокациям он привозил их ночевать в «Савой», где сам он постоянно жил. Он тратил состояния, покупая им одежду и угощая их роскошными обедами с шампанским в отдельных кабинетах. Его излюбленным подарком был золотой портсигар. Таких он купил несколько десятков.

Уайльд, который открыто признавался в том, что у него нет друзей, а есть только любовники, уже водил Жида в грязные заведения на Монмартре, где всегда было полно разного сброда. За старое он принялся и в Алжире. В сопровождении гида, который по его воле оказался ужасно отвратительным (по мнению Уайльда, такие были лучше всех остальных), они ринулись в лабиринт улочек, где было обнаружено ничем не примечательное кафе. И спустя несколько мгновений они заметили восхитительного подростка, который вошел, достал из жилета тростниковую флейту и принялся волшебно играть в сопровождении молодого прислужника-араба, который оставил свои тарелки и взялся за дарбуку. После нескольких часов музыкального экстаза Уайльд склонился к Жиду и сказал ему вполголоса: «Dear, вы хотите этого маленького музыканта?» Затем два приятеля просят гида устроить дело и удаляются в загадочный дом с двойным входом. «Уайльд достал из своего кармана ключ и провел меня в крошечную квартирку из двух комнат, где немного позже к нам присоединился отвратительный гид. За ним следовали два подростка, на каждом из них был бурнус, закрывавший лицо. Гид нас покинул. Уайльд провел меня в дальнюю комнату вместе с маленьким Мухаммедом и радостно заперся с игроком на дарбуке в первой. (…) Я там оставался долго после того, как Мухаммед меня покинул, в состоянии ликования, от которого меня бросало в дрожь, хотя я вместе с ним пять раз испытал удовольствие; я затем бесконечное число раз воскрешал в памяти мой экстаз и, уже возвратившись в отель, до самого утра переживал его отголоски».

В Алжире тогда Оскара Уайльда сопровождал неразлучный с ним Бози (или лорд Альфред Дуглас), цинично торговавшийся с услужливыми нищими родителями о покупке пятнадцатилетнего мальчика с глазами газели. «Здесь так много красавцев, — писал Уайльд одному своему другу. — Молодые просто восхитительны, мы с Бози буквально потрясены».

Параллельно с Уайльдом предавался развлечениям Андре Жид. Они прекрасно знали друг друга. Несколькими годами раньше они вместе сотрудничали в литературном журнале «Ля Конк», который выпускал Пьер Луи.

Испуганный той откровенностью, с которой эти два человека демонстрировали свою гомосексуальность, Жид напишет: «(…) эти два существа (…) и юный лорд, которого я начал видеть очень четко, этот будущий маркиз, сын короля, этот двадцати летний шотландец, заклейменный, развращенный, пожираемый болезненной жаждой постыдного, который ищет позора и находит его, сохраняя при этом двусмысленное изящество (…). Такие типы можно видеть в исторических трагедиях Шекспира. Уайльд! Есть жизнь более трагическая, чем у него! Если бы он был более внимательным, если бы у него было больше способности быть внимательным, это был бы гений, великий гений, но он сам говорит это и знает это: «Мой гений я вкладываю в мою жизнь; в мои произведения я вкладываю только мой талант. Я знаю это и в этом трагедия моей жизни». Вот почему те, кто узнает его, вблизи испытывают ту же дрожь ужаса, которую я всегда испытываю рядом с ним…»

С первой же их встречи Жид был очарован Уайльдом. В его записной книжке за 10 и 11 декабря 1891 года можно прочитать надпись большими буквами, пересекающими всю страницу: «Уайльд, Уайльд». Жюль Ренар, который встретил их в декабре 1891 года у Швоба, отметил: «[Жид] безбород, простужен, излишне огромные челюсти и глаза между двумя жировыми складками. Он влюблен в Оскара Уайльда». А последний так описал его портрет: «Он дает вам сигарету, но право выбора оставляет за собой. Он не обходит стол, а переворачивает его. У него каменное лицо с красными прожилками и длинные зубы с огромными дырами. Он сам огромный и носит огромную трость».

Неосторожный стишок, как бы вскользь брошенный в общество Бози, о любви, «не смеющей себя назвать вслух», пара фраз из книг Уайльда, дым сгоравших писем — послужили искрой, из которой разгорелся пожар. Возник беспрецедентный судебный процесс. Один из редких во всей мировой истории, когда подобное юридическое разбирательство довели до завершения. Обычно такие дела против оскорбления нравственности, если возбуждаются, то заканчиваются по традиции ничем.

Во время процесса над Оскаром Уайльдом атташе турецкого посольства протестовал против вынесенного писателю приговора от имени миллионов мусульман, для которых гомосексуальность не является грехом, и предлагал ему убежище на Востоке…

Дальнейшее известно. Заключенный «С.3.3» вышел из тюрьмы больным человеком.

«Му own darling boy, — писал Уайльд Дугласу, — все на меня злятся за то, что я опять возвращаюсь к тебе, но они не понимают… Чувствую, что, если могу еще мечтать об истинных произведениях искусства, я мог бы их создавать только рядом с тобой. Прежде было не так, но теперь все переменилось, и ты можешь возродить во мне энергию и ощущение радостной силы, необходимые для всякого искусства. Верни меня к жизни, и тогда дружба наша получит в глазах мира иное значение… И тогда, бесценный мой, я снова буду Королем жизни!»

Они виделись, и даже ездили вместе в Неаполь. Но Дуглас Оскара Уайльда — это был скорее не реальный человек, который находился рядом, а тот, кого он создал в своем воображении. Реальный Дуглас не хотел, и главное, не мог стать иным. Окончательный разрыв был неизбежен. Чуда не произошло…

В России талант Уайльда признали далеко не сразу. В своем дневнике Корней Чуковский приводит распространенное мнение о писателе, высказанное одним из теоретиков анархизма, социологом, географом и исследователем Сибири, геологом Петром Кропоткиным:

«У Кропоткина собралось самое разнообразное общество, замучивающее всю его семью. На каждого новоприбывшего смотрят как на несчастье, с которым нужно бороться до конца. Я заговорил об Уитмене.

— Никакого, к сожалению, не питаю к нему интереса. Что это за поэзия, которая выражается прозой. К тому же он был педераст! Помилуйте, как это можно! На Кавказе — кто соблазнит мальчика — сейчас в него кинжалом! <…> У нас в корпусе — это разврат! Приучают детей к онанизму!

Рикошетом он сердился на меня, словно я виноват в гомосексуализме Уитмена (его Корней Чуковский переводил для массовой серии изданий художественной литературы, задуманной Горьким. — В. О.).

— И Оскар Уайльд… У него была такая милая жена… Двое детей. Моя жена давала им уроки. И он был талантливый человек. Элизе Реклю говорил, что написанное им об анархизме (?) нужно высечь на медных досках, как это делали римляне. Каждое изречение — шедевр. Но сам он был пухлый, гнусный, фи! Я видел его раз — ужас!

— В «De Profundis» он назвал Вас «белым Христом из России».

— Да, да… Чепуха. «De Profundis» — неискренняя книга. Мы расстались, и хотя я согласен с его мнением о «De Profundis», я ушел с чувством недоумения и обиды».

Глава 6


ХУДОЖНИКИ

Рисует Тернер

Вильям Хогарт в 1732 году создал знаменитую серию гравюр под названием «Карьера проститутки». Там изображена жизнь Мэри Хэкбот, бедной девушки из Йоркшира, с момента ее прибытия в Лондон вплоть до ее смерти в двадцать три года.

Фрэнсис Бэкон писал:

«Я вспоминаю очень депрессивного Теннеси Уильямса. Он проводил время в обществе молодых марокканцев и не понимал, почему они не влюбляются в него. Это были проститутки, и нужно было признать, что они нас обманывают».

Среди милых лореток, деливших постель с представителями художественного мира XIX века, актрисы, певички и натурщицы, танцовщицы занимали особое место. Нужно заметить, что в то время существовало множество разного рода театриков и концертных залов, а их работники зарабатывали очень мало. Несмотря на это, сценические профессии крайне привлекали бедных девушек, которые надеялись благодаря им найти богатого покровителя и выбиться таким образом из окружавшей их нищеты. Короли театра (а Виктор Гюго и Александр Дюма действительно были настоящими королями театра) более чем кто бы то ни был, поддавались попыткам соблазнения со стороны молодых дебютанток. Дюма женился на актрисе-куртизанке, Сезанн — на натурщице Ортанз Фурьез, а Гюго сделал одно из этих созданий любовницей всей своей жизни.

Рафаэль, по преданию, умер оттого, что переусердствовал в любви к женщинам…

Джоржо Вазари рассказывает две истории о жизни и смерти Рафаэля: «Будучи человеком горячего темперамента, он был очень привязан к женщинам и проявлял свою любовь к ним, служа. Когда он предавался удовольствиям, его друзья видели в нем слишком много понимания и любезности. Когда он рисовал для своего друга Агостино Сиги его дворец, он не мог спокойно работать из-за любви к его любовнице. Агостино очень страдал от этого. С многочисленными сложностями он все-таки устроил так, что эта женщина стала жить рядом с тем местом, где работал Рафаэль, и все закончилось благополучно…» «Ему дали понять, что когда зала, которую он расписывал, будет закончена, папа в качестве вознаграждения за его работу и за его талант подарит ему сан кардинала во время ближайшего назначения, так как остальные кандидаты имели гораздо меньше заслуг. Однако Рафаэль, по-прежнему привязанный к своей страсти, продолжал тайно предаваться без меры любовным наслаждениям. Однажды позволил себе пылкости больше, чем обычно; он вернулся к себе в сильной горячке, и врачи констатировали гиперемию. Так как он не хотел признаваться в своем беспорядочном поведении, врачи неосторожно пустили ему кровь, тогда как ему, ослабевшему, нужно было восстановить силы…»

А чего искал в грязных борделях Уэппинга великий Джозеф Уильям Мэллорд Тернер, знаменитый художник и член Королевской Академии? Наверное, каких-нибудь вуайеристских удовольствий или подпитки для своей меланхолии, той меланхолии одинокого человека, которая объединила и медленную агонию его дорогой Венеции и непрочность его меркантильных связей в одном и том же отчаянии.

После смерти Тернера в декабре 1858 года в его наследстве, оставленном государству, была обнаружена серия рисунков, изображавших сцены разврата, подписанные на имя Раскина, хранителя Национальной галереи; они были уничтожены, о чем свидетельствует следующее послание R.N. Wornum, цитируемое в книге «Turner et son temps, Paris, Denoel, 1987»: «Так как власти не посчитали возможным инвентаризировать пакет «Блокноты» Тернера, отложенный в сторону, и не дали никаких директив относительно того, как следует с ними поступить, и так как рисунки, которые там находятся, совершенно непристойны и не могут быть легальной собственностью частного лица, я убежден, что вы приняли единственно возможное решение, решение сжечь их, одновременно для сохранения репутации Тернера (а они, несомненно, были нарисованы в состоянии своего рода помешательства) и для успокоения вашей совести. Я рад, что могу вам сообщить об их уничтожении, и, как следствие, я утверждаю, что это я вскрыл пакет с этими «Блокнотами» и что все непристойные рисунки, которые там содержались, были сожжены в моем присутствии в декабре 1858 года». Подпись: Дж. Раскин.

Часть III

ФРАНЦИЯ

Глава 7


ПИСАТЕЛИ И ПОЭТЫ

Соперник Корнеля, или Любовные письма Сирано

Соловью, глядящему с высокой ветки на свое отражение, кажется, будто он упал в реку. Он сидит на вершине дуба и все-таки боится утонуть.

Сирано де Бержерак

…Пленительный образ соловья — поэту кажется, что во время пения он выпил свое отражение в реке — 200 лет спустя привлечет внимание Поля Верлена. И он также посвятит этой птахе взволнованные строки.

Современник Сирано писал:

Один, всегда один,

в раздумье погружен,

прошел я по земле,

никто меня не знал.

Лишь пред концом моим,

внезапно поражен,

узнает мир, кого он потерял…

Эти слова с полным основанием можем отнести к де Бержераку. Он происходил из мелкой, захудалой семьи. По окончании коллежа Бовэ при Парижском университете вынужден был ограничить знакомства обществом молодых поэтов. С ними он и проводил время в тавернах Латинского квартала. Отец пришел в ужас, узнав о бесконечных обильных возлияниях и пьяных драках, и отрекся от сына. Лишившись денежной поддержки родителя, Сирано поступил на военную службу. Испания, как и в веке XVI, по-прежнему претендовала на мировое господство, и в Европе шла Тридцатилетняя война. Де Бержерак храбро сражался, несколько раз был ранен, но карьеры так и не сделал. Выйдя в отставку и возвратившись в Париж, он снова зажил жизнью литературной богемы.

Ростан сделал из него романтического героя. Действительность куда грубее. Основанием легенды послужили знаменитые письма де Бержерака к женщинам, и только. Они действительно были прекрасны, но в них больше беллетристики, чем живого чувства. Более того, постоянно нуждаясь в деньгах, Сирано за символическую плату брался сочинять от имени какого-нибудь недалекого ловеласа любовные записки и стихи. И всегда успех был обеспечен.

Рассказывают, что он, как достойный предшественник Казановы, умел подобрать к сердцу каждой дамы свой «ключик». Зная ее характер, склонности, привычки, он находил для женщины особенные, неповторимые слова. И те, кого Сирано называл возлюбленными, но к которым у него не было настоящего чувства, бились в истерике, рыдали и готовы были наделать глупостей, сойти с ума, читая поистине обжигающие и ранящие строки.

Сатирический талант поэта в полной мере раскроется во время Фронды. Разжиганию антимонархических настроений среди простого люда во многом способствовали мазаринады — анонимные сатирические памфлеты. В них остроумно высмеивались духовенство и светская власть. В авторстве Сирано никто не сомневался: «По когтям узнают льва».

Да, Сирано был отмечен уродством. Он был неисправимый задира и скандалист. Но он был и тем, кого называют самородком. Недоучка, он прилагал серьезные усилия для самообразования. Впрочем, не менее страстно тянулся он и к чарующей роскоши высшего света, куда вход ему был заказан. С этим обстоятельством он так и не смирился… Сколько было в конце XVII века атеистов — нам теперь судить трудно. Они предпочитали за благо помалкивать и не высовываться. В отличие от них Сирано бравировал своими богоборческими настроениями и не скрывал их ни от кого.

После военной службы, не найдя себе знатного покровителя, де Бержерак стал бреттером (bretteur). С этим страшным ремеслом он зарабатывал себе на хлеб. Всадить ночью человеку кинжал в спину — это был удел совсем уж опустившихся личностей. С бреттерами дело обстояло иначе. По приказанию вельможи требовалось вызвать на дуэль его обидчика и прикончить во время поединка. Исход такого рандеву понятно, был непредсказуем.

Дуэли тогда находились под строжайшим запретом и карались смертной казнью. (Все мы помним «Трех мушкетеров» А. Дюма-отца, где такого рода смертельная опасность сплачивает друзей для их клятвы и становится пружиной действия в романе.) Профессиональные «обязанности» отнюдь не мешали Сирано считать себя учеником и последователем философа Пьера Гассенди. Де Бержерак чрезвычайно гордился тем, что после знакомства с Томмазо Кампанеллой духовно обогатил себя общением с этим замечательным ученым. Сирано слушал лекции Гассенди в доме откупщика Люилье. Это был отец его приятеля, молодого поэта Шапеля.

В 1645 г. де Бержерак заболевает сифилисом — в те годы неизлечимой болезнью. Известие это настолько потрясло его, что он круто меняет свою жизнь. Он полностью отказывается от прежних сомнительных знакомств с забулдыгами и повесами и становится затворником. Он целиком посвящает себя литературным занятиям.

Пьеса «Смерть Агриппины» имела шумный успех, и о Сирано заговорили как о сопернике Корнеля. Это придало тщеславному автору сил, и он продолжал свои драматические опыты. Пройдет около 20 лет, и Мольер в зените своей славы драматурга воспользуется отдельными находками Сирано, творчески переработав реплики, сцены, сюжеты и вставив их в свои шедевры.

При жизни де Бержерака так и не был напечатан главный его труд — фантастический роман «Государства и империи Луны». Автор выступил в нем как гуманист и провидец, предсказав появление радио и телевизора, магнитофона. Некоторые исследователи склонны считать это произведение едва ли не первым научно-фантастическим романом в мировой литературе. В нем описано высокоразвитое общество на Луне.

Погиб Сирано при загадочных обстоятельствах. Его нашли в Булонском лесу, убитого ударом шпаги. Всю свою короткую жизнь он ходил по лезвию ножа и успел нажить себе массу врагов. Если бы он счастливо избежал гибели от ненавистников, уйти от своего прошлого все равно бы не удалось. Он был болен, и в любом случае дни его были сочтены. Неразгаданный, непонятый, как сама Франция.

Для страны этот век был временем максимальных и дипломатических успехов, временем ее европейской гегемонии. Тем не менее «lе grand siecle» — «великий век» — изучен с уродливой односторонностью, настоящее белое пятно в социально-экономической истории Франции.

Не подлежит сомнению — в ее зачумленных городах и деревнях было предостаточно людей талантливых, наделенных от природы сильным характером и острым умом. Савиньен (или Савиний) Сирано де Бержерак спустя столетия заслуживает добрых слов. Считать ли его первым в плеяде французских литераторов, погибших от сифилиса? Может быть, может быть…

В веке XIX во Франции пробуждению сильного интереса к личности Савиньена (Савиния) Сирано де Бержерака в немалой степени способствовала пьеса Ростана; в России ее талантливо перевела Т.Л. Щепкина-Куперник. (Другая ее удача как переводчика — «Ромео и Джульетта» Шекспира.) До сих пор пьесу охотно включают в репертуар многие театры всего мира.

В конце XX века наше любопытство подогревается уже совсем другими причинами. Опять-таки и во Франции и в России сняты художественные фильмы по ростановской пьесе; эти ленты обратили на себя общественное внимание. Мастерство актеров — исполнителей главной роли — не вызывает сомнений.

Но главное в другом. Вопрос о предвидениях Сирано остается открытым и не дает покоя уже нескольким поколениям исследователей. Откуда мог он знать, что космическая ракета должна иметь именно три ступени? Умение древних египтян пользоваться электричеством выдвинуто в качестве рабочей гипотезы. Ее связывают с тайными знаниями могущественных жрецов.

То же самое и в нашем случае. По одной из версий, в окружении Сирано были люди, знакомые с теми, кто входил в орден розенкрейцеров. Кое-кто из этих знакомых ездил в Индию. О них мало что известно достоверного. Основание ордена приписывают некоему Христиану Розенкрейцу, личности абсолютно мифической. Согласно легенде, он родился в 1378 г. и приобщился на Востоке к арабской мудрости.

Впоследствии розенкрейцерами стали называть мистиков христианско-иудейского толка, увлекающихся алхимией и оккультизмом и просвещенных в лучшем смысле слова. Они избрали своей эмблемой розу, расцветшую на кресте как символ возрождения и искупления. Собственно говоря, это не было тайное общество в обычном понимании — скорее, некое духовное братство. Члены его объединялись общими идеалами и вели свои исследования в определенной области знания. Великое движение розенкрейцеров зародилось после крестовых походов в XIV веке, достигло расцвета и заявило о себе остальному миру в XVII веке и в дальнейшем трансформировалось в социально-политическую доктрину зарождавшегося масонства в XVIII веке.

Выигрыши и девочки Констана

Бенджамен Констан де Ребек мог бы вполне быть причисленным к числу тех бесчувственных, которые, попадая в подобные места, испытывали возбуждение. В течение долгого времени игорные дома и девочки Пале-Рояля составляли верную компанию его бессонных ночей, что совсем неудивительно, если обратиться на несколько мгновений к первым страницам его жизни. Отданный во власть многочисленных наставников и воспитателей, ребенок, мать которого скончалась при родах, а отец-полковник колесил по Европе вместе со своим швейцарским полком, получил образование, читая Кребильона и Леметри. Произведения были далеко не детским чтением. Когда ему было восемь лет, он вместе со своим тогдашним воспитателем поселился в одном из брюссельских борделей, который показался ему идеальным местом, достойным того, чтобы провести там всю свою жизнь. Несколько лет спустя им овладел демон игры; случилось это во время его пребывания у маркграфа Аншпаха. В восемнадцать лет он делил комнату с безумным англичанином, сказочно богатым и сказочно развращенным; этот англичанин научил его совмещать удовольствия с покупной любовью. Едва выходя из лихорадочных рук удачливого игрока, золото, не успевая утратить тепло его ладоней, попадало в руки Данай из Пале-Рояля. Поступать иначе считалось вульгарным.

Из богатых игорных домов, чем-то напоминавших грязные притоны, Бенджамен отправлялся в Галереи, либо тратя, либо приобретая, в зависимости от того, везло ли ему в тот период. Как Рафаэль Бальзака, он прекрасно знал их вульгарную поэзию, их игроков с восковыми лицами, старых шлюх без клиентуры, которые приходили туда, чтобы немного разогреться, и делали вид, что их интересует происходящее на зеленом сукне, а также прожигателей жизни на грани апоплексического удара, потягивающих вино. Они, не выходя из ресторана в игорном доме, пытались растормошить себя, наблюдая интенсивные эмоции, которые разочарованный из разочарованных испытывает, когда открывают карту.

В один из вечеров, когда удача ему улыбалась, он вышел из-за 113-го стола, самого известного игорного стола Галереи де Валуа, держа в руках шляпу. Она, словно корзина, была доверху наполнена золотыми монетами (он всегда складывал туда свои деньги, если кошелек оказывался слишком маленьким). Его тут же окружил рой девушек. Под давлением тяжелого золота шелковая подкладка его шляпы прорвалась, и луидоры рассыпались по земле. И тотчас, словно бабочки на весенний цветок, горячие и нежные губы прильнули к его лицу; однако предпочтение главным образом пало на его веки. Когда он, наконец, снова смог видеть то, что его окружало, ему пришлось признать, что единственной целью девушек было завладеть частью его выигрыша.

Он не принадлежал к числу мужчин, которые стыдятся того, что оказались объектом подобного ограбления, — не скрывая смеха, рассказывал об это происшествии. И действительно, девочки — это всего лишь девочки, хотя они и обладают незаменимым качеством — оказываться всегда там, где они нужны. Чтобы утешиться, нет ничего лучше честной, добропорядочной женщины.

Среди лекарств Пале-Рояля были и такие, которые стоили всех самых прославленных курортов.

Руссо в Венеции

Свои любовные связи в Венеции не скрывали, демонстрируя их без особой сдержанности и излишней похвальбы. Важная персона в городе брала с собой в гондолу куртизанку, чтобы затем присоединиться к ней после мессы в церкви Сен-Марк; другое значительное лицо, знаменитый прокурор, публично обменивался через окно колкостями и игривыми фразами с известной шлюхой, которая жила напротив него. Ни один муж не видел никаких трудностей в том, чтобы сказать своей жене, что идет обедать с куртизанкой, и его жена посылала с ним все, что было необходимо для удовольствия. Впрочем, женщины умели возмещать свои убытки, и, что бы мужья ни делали, спокойно терпели. Е donna maritata, эта фраза извиняла все. Свобода нравов не останавливалась даже перед дверями церквей. Не было ни одной образованной религиозной женщины, которая не имела бы любовника. Как рассказывал Шарль де Бросс, в начале XVIII века, во время его приезда, между всеми монастырями разгорелся спор из-за права предоставить новому нунцию любовницу. В защиту молодых монахинь нужно сказать, что большинство из них были заточены в монастырь силой.

Сироты и подкидыши воспитывались в специальном заведении, где их обучали музыке и пению. Из этого заведения они выходили только для того, чтобы выйти замуж или отправиться в монастырь. Для преступных личностей не составляло никакого труда остановить свой выбор на одной из девочек, находящихся в таком идеальном силке, и, закармливая их сладостями, задаривая безделушками, ждать, когда они достигнут половой зрелости. Они поют, как ангелы, докладывал Бросс одному из своих друзей, «и играют на скрипке, флейте, органе, гобое, виолончели, фаготе, и, коротко выражаясь, нет такого большого инструмента, который мог бы их испугать».

По словам Жан-Жака Руссо, который примерно в то же время регулярно посещал вечерние службы в церкви Мендиканти, эти молодые хористки не обладали той красотой, которую он надеялся увидеть. По крайней мере, те, которых ему представили во время небольшого обеда, устроенного по его просьбе. Как он сам выразился, это были уроды, чья уродливость не исключала очарования. Что скрывалось за этим лицемерным фасадом? Если верить Шатобриану, который, как известно, не любил Руссо, то вместе с его другом Каррио они собирались на общие деньги воспитывать маленькую девочку, расположение и слезы которой они должны были разделять между собой. Что же было на самом доле? Боязливый и осторожный Руссо воспользовался этой возможностью, или же он просто удовольствовался позицией наблюдателя? Одно можно утверждать с уверенностью: вечера, когда Жан-Жак вместе со своими друзьями встречался с этими девушками под предлогом наслаждения их пением и игрой, были достаточно многочисленными; в частности, такие встречи проходили у некоего Фагоа-ги, испанца, содержавшего Беттину, любезную и очаровательную танцовщицу, шассе-круазе и шассе-баттю которой вносили разнообразие в ночные бдения этих господ.

«Я всегда испытывал отвращение к публичным женщинам, а в Венеции только они были мне доступны…» В этой фразе весь Руссо, который признается, что за все время его годичного пребывания там он занимался сексом лишь два раза, да и то — в исключительных случаях. Как и следовало ожидать, эти две возможности возникли не иначе, как по воле друзей. Никогда по своей собственной инициативе он не осмелился бы на такое бесстыдство. «…Вследствие непоследовательности, которую мне самому трудно понять, я в конце концов поддался уговорам, вопреки своей привычке, своему сердцу, разуму, даже против своей воли, исключительно по слабости, из стыда высказать боязнь и, как говорят в той стране, per non parev troppo coglione[4]. Padoana[5], к которой мы отправились, была довольно хороша собой, даже красива, но не той красотой, какая нравится мне. Доминик оставил меня у нее. Я велел подать шербет, попросил ее спеть и через полчаса решил уйти, оставив на столе дукат; но на нее напала странная щепетильность, не позволявшая взять деньги, не «заработав» их, а на меня — странная глупость устранить повод для этой щепетильности. Я вернулся во дворец до такой степени уверенный в беде, что первым моим шагом было послать за врачом, чтобы попросить у него лекарства. Ничто не может сравниться с нравственным мученьем, которое я испытывал в течение трех недель, хотя никакой действительный недуг, ни один видимый признак не оправдывал моих опасений. Я не мог себе представить, чтобы можно было выйти из объятий падуанки безнаказанно».

Второе приключение создало для него другие заботы. Капитан Оливе, который командовал торговым кораблем, шедшим из Марселя, вследствие драки получил предписание не выходить в море. Это грозило судовладельцу катастрофой, и Руссо, который исполнял обязанности секретаря французского посла, взялся уладить этот инцидент. Чтобы отблагодарить его за оказанную услугу, вежливый капитан подарил ему ночь с Джульеттой, двадцатипятилетней брюнеткой, настолько же живой, насколько и очаровательной. Будучи, несомненно, осведомленной об особенностях характера своего клиента, она при первой встрече сделала вид, что перепутала его с другим человеком, директором тосканской таможни, который ее безумно любил. Он напомнил ей его настолько, что она тут же заявила, что желает взять его с собой и любить вместо того, за кого она его приняла.

Увы! Весь этот очаровательный обман оказался бесполезным, так как в тот самый момент, когда Руссо должен был овладеть этим дорогим подарком, женщиной, более свежей, чем монастырские девственницы, более живой, чем красавицы из сераля, и более возбуждающей, чем гурии, Жан-Жак, который «по своей природе не был создан для наслаждения», потерял всю свою мужскую силу. Ноги были скованы, на лбу выступил пот, и все усилия не приводили ни к чему. «Джульетта, для которой это было, конечно, совсем новым зрелищем при подобных обстоятельствах, первую минуту была в недоумении; обойдя комнату и, взглянув в зеркало, она поняла, что отвращение не играло роли в такой причуде, а глаза мои подтверждали это. Ей нетрудно было излечить меня и стереть следы моего маленького позора; но в это мгновение, когда я готов был замереть от восторга на этой груди, которая, казалось, впервые испытывала прикосновение мужских губ и рук, я заметил, что у нее один сосок меньше другого. Я прихожу в ужас, рассматриваю и, мне кажется, вижу, что этот сосок и сформирован не так, как другой. И вот я ломаю себе голову, как можно иметь неправильный, уродливый сосок; и уверенный, что это связано с каким-то важным природным недостатком, беспрестанно переворачивая эту мысль в голове, я вижу ясно как днем, что под видом самой очаровательной женщины, какую я мог себе представить, я держу в объятиях какое-то чудовище, отверженное природой, людьми и любовью, и дошел в своей глупости до того, что заговорил с ней об этой странной особенности. Она приняла это сначала как шутку и, по своему игривому характеру, стала говорить и делать такие вещи, что я готов был умереть от любви. Но, храня в душе беспокойство, я не мог его скрыть, и, наконец, Джульетта покраснела, оправила корсаж, поднялась и, не говоря ни слова, стала у окна. Я хотел встать около нее — она отошла, села на кушетку, поднялась через минуту и, прохаживаясь по комнате с веером, сказала мне холодно и презрительным тоном: «Джанетто, lascia le donne е studia la matematica» [6].

Перед уходом я просил ее о другом свидании, на завтра, но она перенесла его на третий день, добавив с иронической улыбкой, что мне, наверно, нужен отдых».

Никто не был удивлен, когда стало известно, что она не захотела принять Руссо, когда он пришел к ней.

Проспер Мериме:

«Я человек безнравственный…»

Вы голову несли, как вымпел.

Загадочна, как незнакомое окно.

Ну кто бы вас, красавица, не выпил,

Как за обедом легкое вино?

Проспер Мериме

Безнравственный, если угодно, даже развращенный, он, однако, часто испытывал приступы чуткости, подобно тому, как испытывают приступы жара, из-за чего нередко оказывался в весьма деликатном положении. Друзьям, которых он однажды вечером обнаружил у Лериша и которые полагали, что он должен был быть у Альберты де Рюбампре (в свое время она была любовницей Стендаля и Делакруа), он объяснил, что один только вид ее чулков гармошкой, которые он увидел, когда раздевал ее, отбил у него всякое желание продолжать.

В этой сфере хорошо быть осторожным. Назначенный в 1834 году главным инспектором исторических памятников, Мериме принялся было колесить по провинции с целью спасти памятники и здания, которые тупой вандализм продолжал уничтожать. Это занятие, впрочем, ему быстро наскучило. Оно совпадало с его вкусами, потворствовало лени и желанию путешествовать, а потому он не замедлил найти у римских авторов дополнительный повод для того, чтобы полюбить такой род деятельности. «Перелистывая как-то комментарий Пансероля к «Notitia utraque dignitatum imperii Orientis et Occidentis», я обнаружил, что во времена Августа в Риме существовала должность инспектора по историческим памятникам, который совмещал с инспектированием общественных построек инспектирование публичных домов. Я предлагаю зачитать это г-ну Тьеру и добавить эти полномочия к тем, которые я сейчас исполняю». К несчастью для него, провинциальные публичные дома оказались куда хуже парижских борделей, а иногда города, которые он проезжал на своем пути, проявляли невиданную дерзость, не имея таковых вообще. «Вообразите себе, я до сих пор так и не смог найти себе женщины, — писал он своему другу Ройе-Коллару. — В Невере я повстречал существ с грудью, но на них были чулки из голубой шерсти и лодыжки толщиной в мои бедра. Сегодня я согласился бы их заполучить, потому что проделал два лье по Отену, но так ничего и не нашел. О Париж, Париж!» И, как цапля из басни, этому разборчивому инспектору приходится довольствоваться тем, что удалось найти. И — о чудо! — он замечает, что сила желания берет верх над всеми предосторожностями. «Шлюхи здесь неслыханно грязные, — пишет он после пребывания в Марселе. — У них исключительно толстые желтые чулки, подвязки ниже колен и т. д. Но все эти чудовищные вещи, вы это прекрасно знаете, благоприятно влияют на эрекцию в некоторых обстоятельствах».

Казалось, он пытался практически применить принцип, сформулированный им самим, согласно которому женщины делятся на два класса: «…те, которые заслуживают того, чтобы принести ради них жертву жизнь (их не существует в действительности, но тот, кто ищет, тот всегда находит), и те, кто стоит от пяти до сорока франков. Среди представительниц последнего класса есть превосходные экземпляры. Благодаря мудрым установлениям префектуры полиции опасность испортиться, как выражается Рабле, почти отсутствует, и из постели выходят без угрызений совести и озабоченности, абсолютно очищенными благодаря эротическим испарениям, которые и вынудили вас прибегнуть к помощи этого средства».

В 1833 году Жорж Санд потребовала у Сен-Бева, чтобы тот привел к ней Дюма. Ничего из этого не получилось, и тогда она набросилась на Мериме. Что было дальше, хорошо известно…

Проводя ночь с Жорж Санд, Мериме, столкнувшись с фригидностью своей партнерши, был вынужден признаться в своей неспособности совершить половой акт. На следующий день раздосадованная Жорж Санд сказала об этом Мари Дорваль (с которой, как вы знаете, она состояла в лесбийской связи). По воле судьбы Мари Дорваль поведала об этом фиаско Александру Дюма, который время от времени разделял с ней постель. И тогда этот верзила, никогда не знавший проблем подобного рода, позволил себе 19 июня 1833 года публично намекнуть об этом событии, поведанном ему строго конфиденциально. Жорж Санд объявила, что ее только что оскорбили. Оскорбление было тем более серьезным, что незадолго до этого она тщетно пыталась привлечь к себе Дюма. С раскрасневшимися от гнева щеками она потребовала удовлетворения. Будучи не в состоянии драться сама, она попросила об этом Гюстава Планша, своего тогдашнего любовника, который и отправил к Дюма своих секундантов. Дюма, этот колосс, играючи поднимал ружье в протянутой руке. Он мог, держа его на одном указательном пальце, метко стрелять… Одним словом, все уладилось, и дуэли не состоялось.

Живя на полвека раньше Мопассана, эта веселая банда молодых литераторов охотно устраивала поездки за город и катания на лодке по Сене вместе с дамами. Среди второстепенных актрис Оперы была прекрасная креолка по имени Полина. Несмотря на то, что она была темнокожей, у нее были светлые волосы, которые ниспадали до бедер. Она была удивительно смела, и всегда готова сесть за весла или при помощи жерди оттолкнуть от берега лодку, запутавшуюся в водорослях. И однажды, оказывая помощь в такой ситуации, она в одежде упала прямо в воду. Погода была теплой и сухой, но сильный ветер заставил ее снять промокшее платье, поскольку можно было простудиться. Само собой напрашивалось решение: снять платье и вернуться в гостиницу, где можно было бы высушить его. Мериме, который никогда не колебался, если возникала необходимость сделать шаг по направлению к удовольствию, снял свою рубашку и предложил ее Полине. Костюм дополнили брюками моряка. Юная креолка представляла собой восхитительное зрелище. Мериме, при смене одежды обычно пользовавшийся ширмой, почувствовал, как у него потекли слюнки. По мере того как они приближались к гостинице, его чувства все сильнее разгорались. Пришвартовав лодку, повесив платье в комнате перед огнем, компания отправилась завтракать. За столом было очень весело, но Мериме под каким-то предлогом покинул своих друзей и отправился в комнату с камином, чтобы устроить там засаду. Он нетерпеливо ждал, моля Бога о том, чтобы Полина пришла за платьем одна. Какой-то шум? Аллилуйя! Она шла одна.

Словно сумасшедший, он бросился к двери, распахнул ее и, памятуя о гражданском кодексе, гласившем, что собственность священна, стал требовать свою рубашку. Завязалась борьба. Брюки, державшиеся благодаря единственной пуговице на нитке, истонченной сыростью, долго выдержать не могли, и красавица вскоре оказалась совершенно голой. Это ей как будто не понравилось, так как нападение возбужденного солдафона вряд ли могло привести ее в восторг. Полина стала исступленно защищаться, воздерживаясь, впрочем, от криков о помощи. Отчаявшись из-за этого неожиданного отпора со стороны девушки, имевшей репутацию доступной, Мериме стал угрожать ей, что изнасилует ее, если она будет слишком настойчиво сопротивляться. И тогда, смотря прямо ему в глаза, она заявила: «Вы, несомненно, сильнее меня и вам ничего не стоит меня изнасиловать, но чего вы этим добьетесь? Вы мне не доставите никакого удовольствия, сами его не получите, в то время как если бы вы были настолько умны, чтобы пробудить во мне желание переспать с вами, я доставила бы вам столько удовольствия, сколько вы еще никогда не испытывали и сама получила бы кое-что».

Этот «убийственный аргумент» произвел огромное впечатление, и Мериме ослабил свои объятия. Шесть или семь дней спустя Полина сдержала свое слово и, наконец, позволила Мериме переспать с ней. А на следующий день, как уточняет Стендаль, который и поведал эту историю, точно так же поступил Саттон Шарп, который был очень доволен.

У этих молодых людей существовала своего рода традиция обмениваться любовницами, подобно тому, как коллекционеры обменивается своими находками. Эти восхитительные существа, если только им назначали достойную цену, охотно прижимали свои щечки к каким угодно бородам и усам.

Доказательство тому — рисунок Гаварни, изображающий двух мужчин, один из которых приветствует женщину. «Ты ее знаешь?» — спрашивает первый. «Прекрасно, — отвечает другой, — это женщина двух моих друзей».

Именно таким образом мадемуазель Анаис, инженю Комеди Франсес, разделила постель со всеми членами компании после того, как Мериме, который называл ее миниатюрной женщиной, познал ее первым. В лоне этого небольшого сообщества царила тотальная свобода; его члены делали из разврата искусство — так же как развратники предыдущих веков: «Будьте добры и скажите мадемуазель Анаис, что я в высшей степени смущен из-за того, что не могу прийти к ней этим вечером, так как (…) в тот же час я должен быть у… или, точнее сказать, между ног одной очаровательной персоны».

Благодаря этой необычной бирже укреплялись связи с Лондоном. Каждый, кто прибывал в этот город с рекомендацией от Мериме, был уверен в том, что он найдет там теплый прием и отличную шлюху. В пригласительном письме, которое Мериме отправил своему другу, сообщая ему об обеде в честь своего тридцатилетия, содержался следующий постскриптум: «У меня есть огромная женщина, такая же крупная, как и я сам; впрочем, она красива, любезна и добродушна. Я хочу послать ее к вам, чтобы вы с ней расправились. У меня также была беглая испанка, которая могла бы переспать с вами, если бы вы не имели ничего против того, что ее бедра покрыты темным пушком. Я отыщу ее, если вам не понравится толстуха. Вы видите, что я готовлюсь предоставить вам то, что вы предоставили мне в Лондоне в прошлом году».

Была, впрочем, одна женщина, которую Мериме с трудом делил с остальными. Речь идет о Селине Кайо, очаровательной актрисе, которая жила в доме № 1 по улице Каде и которая, как он признавался, «в постели была просто бесподобна».

Когда он ее встретил, ей было восемнадцать. Она отправила ему записку, написанную на линованной бумаге и усыпанную орфографическими ошибками. Это, как он впоследствии рассказывал Стендалю, было своего рода сигналом. Эта второстепенная актриса, танцевавшая в балетах на сцене Оперы, бросилась в море любовных приключений, руководимая своим любовником, неким Пеллигрини. Будучи очень расточительной, она искала состоятельных покровителей. Мериме, материальное положение которого не соответствовало желаниям Селины, попытался достать необходимые деньги, продав права на «Двойное презрение». Эпиграф, позаимствованный у Кальдерона, заканчивался следующим советом: «Если ты собираешься предаться любви, перестань губить себя, губи себя хорошо».

В объятиях Селины он потерял себя, как ему и хотелось. Душевные качества маленькой куртизанки мгновенно покорили этого псевдоциника. «Чтобы нравиться этой инфанте, нужны манеры и любезность, но только не стоит дарить ей слишком много денег». Конечно, было просто немыслимо, чтобы он был ее единственным любовником. И по возвращении из одной из поездок в провинцию ему пришлось смириться с тем, что Селина покинула его ради богатого ужасного старикана, который был на двадцать пять лет старше ее и на двадцать пять тысяч ливров ренты богаче него. «Селина написала мне длинное, нежное и серьезное письмо. Ее письмо — это настоящий шедевр благодаря манере, с которой она говорит об обязательствах, которые связывают ее с графом де Селлем, хотя она и остается верной мне in petto. Досадно, что она не родилась знатной дамой, она изменила бы судьбу Империи».

След, который Селина оставила в душе Мериме, нашел свое проявление в образе Арсении Кайо, одноименной новелле. В ней автор выводит на сцену очаровательную оперную актрису, даже умирая, она стремилась в лицемерное и мелочное высшее общество. Публикация новеллы произвела скандал и стоила автору нескольких язвительных ударов. «Три или четыре неверных жены из знатных разгневанно кричали, и им хором вторили их бывшие любовники. Г-н де Кюстин сказал г-же де Рекамье, которая тоже бросала в меня камни, что в этой грязной истории не хватает лишь сцены в борделе», — писал он своей подруге г-же де Монтижо, матери императрицы Евгении.

Во время их ночных бесед речь нередко заходила о любви, и однажды Стендаль признался, что желание — престранная штука. Оно иногда требует кнута от незнакомки. Красота девки ровным счетом ничего не решает. «Новизна — бездонный источник удовольствия, ей нужно отдаваться. Я без сомнений провел вечер с Ангелиной; она возбуждала меня только при усилии с моей стороны и удовлетворяла только тогда, когда я думал о другой женщине. [Пульхерия], напротив, несмотря на свои чудовищные манеры, приводила меня в неописуемое состояние», — писал он в своем дневнике.

Тем не менее сапфическая любовь Жорж Санд, Мари Дорваль и некоторых других звезд первой величины все-таки стала причиной скандала. «Сапфо воскресает в Париже», — писал Арсен Уссей. На пари Альфред де Мюссе сочиняет и публикует «Гамиани, или Две ночи невоздержанности» — эротическую книгу, в которой описывается страстная итальянская графиня, вводящая молодую Фанни В. в мир сапфической любви. Заинтригованный эротикой подобного рода, Бальзак не смог пройти мимо этой темы, в которой, как ему казалось, сказалось сильное влияние Востока. «Златоокая девушка» (как и «Мадемуазель де Мопен» Теофиля Готье) была литературным изображением этой «проклятой» любви и неведомого сладострастия, которое к ней притягивает.

Когда Мериме писал все это Ипполиту Ройе-Коллару, оставшемуся в Париже, он вел своего рода легкую беседу, состоящую из анекдотов и хвастовства, — люди любят говорить об этом, когда они одиноки и когда они скучают. Так же как и Стендаль, Орас де Вьель-Кастель или Саттон Шарп, Ипполит Ройе-Коллар был знаком с Мериме уже долгое время. Они неоднократно проводили вместе бессонные ночи на банкетках Парижского кафе или на набитых соломой стульях ресторана Латуша, торговца винами с улицы Тоннеллери, 95, где они нередко встречали Делакруа и Мюссе. Летом, когда их возлияния затягивались глубоко за полночь, им удавалось понаблюдать восход солнца с высоты башен Нотр-Дам, потягивая оранжад в компании сов и летучих мышей.

У Ройе-Коллара было все, чтобы быть серьезным. Он преподавал гигиену на медицинском факультете в Париже. Он ел за семерых, курил за пятерых и без перерыва бегал за женщинами, всем остальным предпочитая бордельных шлюх. Такой образ жизни стоил ему лестной и немного преувеличенной репутации на Бульварах, но вредил его положению ученого. Этот развратник всегда имел при себе книжки вроде «Лучшего способа совокупляться», которую он однажды подарил Стендалю; она показалась ему настолько восхитительной, что тот говорил о ней повсюду. Стендаль, не секрет, был без ума от всех рецептов, имеющих отношение к любви. Привыкший к профессионалкам в сфере любовных утех, он, как только заходила речь о том, чтобы «впервые овладеть порядочной женщиной», признавался, что чувствует себя немного стесненным. Так в его записной книжке появился совет, который дал ему один знакомый в Италии, когда тот был еще молод: «Когда она легла, вы ее целуете, таскаете и т. д.; ей это начинает нравиться. Тогда незаметно для нее нужно положить левую руку ей на горло, под подбородком, как если бы вы собирались ее задушить; первым движением будет желание освободиться. Тогда нужно большим и указательным пальцем правой руки взять член и спокойно ввести его. Стоит только сделать это хладнокровно, как все остальное окажется неотвратимым. Нужно при помощи притворства скрывать решительное движение левой руки».

Однажды вечером, когда все состязались в рассказывании пикантных анекдотов на тему, где проходит граница между проституткой и дамой, Мериме поведал друзьям, как Его Королевское высочество герцог Орлеанский, сын Луи-Филиппа, столкнувшись нос к носу с тем же самым вопросом, так и не смог его разрешить.

Дело было прошлой осенью. На псовой охоте собралось все великосветское общество. Случилось так, что герцог свалился в лужу. Он отделился от охоты, зашел в отдаленный дом, разжег огонь и уселся напротив камина, ожидая, когда высохнет его одежда. Внезапно дверь открывается и в комнату входит г-жа С. Л., следовавшая за охотниками, и падает в ноги принцу. «Ах, принц! — говорит она. — Я не могу больше сопротивляться любви!»

В своем наряде амазонки г-жа С. Л. была более чем восхитительна. Черный бархат ее одеяния, такой же, как и ее волосы, оттенял очаровательную бедность лица. Поза измученного человека, которую она приняла, придала ее затылку изгиб, лишающий покоя даже святого. Что до ее щек, которые она прижала к ногам принца, то они источали почти инфернальный жар. Оказавшись перед таким однозначным предложением, высказанным очень искренне, принц почувствовал себя вправе не медлить. Приподняв красавицу, он опрокинул ее на стол и, не снимая с нее сапог и шпор, сорвал длинную и тяжелую одежду.

Его ждало, уточнил далее Мериме, «огромное разочарование, так как волосы были рыжими и липкими. Она забыла покрасить их, как покрасила свою шевелюру».

Этот небольшой инцидент не помешал ему продолжать с достоинством потомка Генриха IV и одарить свою подданную так, как это обычно делает дворянин в подобных обстоятельствах. За это время огонь сделал свою работу. Принцу принесли его сухую и еще теплую одежду. Он оделся. Она поправила свое платье и подвязки. Расставшись, каждый из них занял свое место среди охотников.

Эта история ничего не значила бы, продолжал Мериме, не получи принц на следующий день небольшую записку, составленную примерно в следующих выражениях: «Одной даме из моих подруг настоятельно требуется три тысячи франков. Она не осмеливается попросить их у мужа. Я же не могу ей их дать. И я прибегаю к вам, мой принц, к вашей неисчерпаемой и т. д., и т. д.».

Как вы думаете, что сделал принц? Он кладет в конверт три тысячи, передает их пажу г-жи С. Л. и дает себе слово с этого дня никогда не оставаться с ней наедине.

Саттон Шарп, которому было адресовано это письмо, был постоянным участником разного рода дебошей. Этот лондонский адвокат, культура которого была достаточно велика, чтобы предпочитать девочек из Оперы, — тратил с ними деньги, заработанные защитой вдов и сирот. Каждый раз, приезжая в Париж, он влюблялся в одну из них. В 1833 году это была танцовщица Кеплер, имя которой заставляло многих оборачиваться и которая пленила Шарпа своими темно-синими глазами. Он влюбился в нее так сильно, что даже решил увезти ее с собой в Лондон. Все пытались отговорить ее от этого, ссылаясь на то, что лондонские ханжи отобьют у нее клиентуру и что расставание с ним может стать проблематичным, так как он везет ее в город, в котором она никого не знает. Тщетно. Кеплер, которая никогда не позволяла себе болтать, если были затронуты ее интересы, тайно ото всех в одно прекрасное утро уехала, чтобы присоединиться к Шарпу.

Этот «джентльмен-сутенер», как его фамильярно называл Мериме, был гостеприимен и умел с блеском принимать своих друзей. Судить об этом можно по письму, отправленному Мериме из Лондона: «После нашего прибытия в Лондон мы не скучали ни минуты. Необходимо, чтобы я описал вам вечер, который мы, Лагландьер, Шарп и я, провели вместе. Это было у шлюхи его друзей, ростом пять футов десять дюймов, очень светловолосой, но очаровательной. Эта любезная дама была в сопровождении двух других, таких же очаровательных и свежих, каких в Париже не найдешь. В действительности лишь здесь можно найти женщин и свежую рыбу. Помимо приятности нашей беседы, мы привезли с собой много порто, шампанского и водки. Каждая из этих дам сначала утолила свою жажду бутылкой порто, мы были очень веселы, но все еще так далеки от того, чтобы кричать «Да здравствует Хартия!» и стягивать с себя белье, и я даже вступил с одной из дам в серьезный спор из-за того, что немного задрал ее юбку. Удовольствием было смотреть, с каким изяществом эти дамы одним махом выпивали по стакану водки. Проговорив часть ночи о добропорядочных вещах, мы разделились на пары, чтобы идти спать. Со мной оказалась очень красивая, но до обиды стыдливая женщина. Первая битва, чтобы она разделась до рубашки, вторая, чтобы оставить горящей свечу. Выиграв все битвы, я овладеваю ей… После нескольких мгновений отдыха я заговариваю с моей принцессой, осторожно лаская ее. И вот что она говорит мне посредине этой операции:

— Знаете ли вы герцога Фитц-Джеймса?

— Да.

— Какой стыд! Этот грязный Луи-Филипп заключил его в тюрьму!

И тут я открываю, что имею дело с самой махровой ультра во всем Лондоне. Остаток ночи мы провели, обсуждая «Билль о реформах» и сопровождая рассуждения кое-какими гимнастическими упражнениями. (…) Из Лондона мы уехали с пустыми карманами, исчерпавшимися семенными канатиками и расстроенными желудками. Наша переправа заняла не более двух часов с четвертью, а путь по Франции обошелся без происшествий, если не считать собачьего холода и адского дождя, который вверг нас в ужасную меланхолию; Лагландьер спасался от нее, периодически извергая семя».

Как для своих компаньонов по разврату, так и для своих друзей (тем более, что это были одни и те же люди) Мериме был человеком, который действует скрытно. «Помни, что тебя презирают», — таков был его девиз, который он выгравировал на своей трости. Во всяком случае, все признавали, что его чувствительность была куда сильнее, чем его напускные ирония и цинизм; они представляли собой не что иное, как невозможность вести себя и действовать иначе. Стендаль объяснял это его семьей: мать Мериме была способна на проявление нежности и ласки не чаще, чем раз в год. Так как главной положительной чертой того цинизма было то, что он обязывал Мериме держаться благоразумно и относиться к разного рода мелким неприятностям с отстраненностью аристократа и развязностью бандита, все его друзья в глубине души, Гонкуры, к примеру, просто восхищались им. «В молодости я сломал себе руку о мужа, который занимался тем, что распространял слухи, будто я сделал его рогоносцем. С тех пор я не позволю себе жить в лицемерии, а вследствие этого в глазах многих людей я оказываюсь безнравственным человеком. Пока меня это устраивает…»

Искушения Бальзака

Его бессонные зенки

Устроены, как веретена.

Он вьет, как нитку из пеньки,

Историю сего притона.

Борис Пастернак, «Бальзак»

Избыток удовольствий мог в качестве последствия иметь лишь упадок творческой силы. Во время ночной работы Бальзак подсчитывал потерянные страницы, вспоминая о своих дневных семяизвержениях. «Сперма была для него выбросом чистого мозгового вещества, выделением, потерей через член творческой силы; и я не знаю, по какой причине он позабыл свои теории, когда пришел к Латушу [главному редактору «Фигаро»], крича: «Сегодня утром я потерял роман!» — писал Гонкур. Примерно в двадцатилетием возрасте он даже намеревался покончить с собой из-за переизбытка плотской любви. В «Путешествии из Парижа на Яву» он даже с удовольствием описал этих яванок, которые за три недели, словно вампиры, высасывали кровь из европейцев, а затем покидали их, совершенно ослабленных, не имеющих ни капли здоровой крови, ни грамма золота за душой. В одном месте вы живете любовью, заключал он, а в другом вы от нее умираете!

…Мериме распечатал записку, которую ему только что принес посыльный. Она была подписана «Бальзак». «Дорогой Проспер, приходите сегодня вечером к Лоран-Жану, № 23 по улице де Мартир, будут очаровательные девочки».

В двадцать пять лет трудно сопротивляться столь приятному приглашению. Тем более что этот мерзкий субъект Лоран-Жан умел как никто организовывать оргии, как любили говорить в то время, где остроумие гостей можно было сравнить разве что с красотой приглашенных девушек и их пылкостью в любовных играх.

Хотя Бальзак и был на девять лет старше, он тем не менее охотно позволял Альфонсу Лоран-Жану управлять собой, так как последний проявлял по отношению к нему сильные дружеские чувства и испытанную верность. Его доверие было тотальным, и когда в 1848 году он уезжал на Украину, чтобы присоединиться там к госпоже Ганской, то, не колеблясь, доверил ему ведение своих литературных и театральных дел. В трудной ситуации Бальзак мог рассчитывать на него, как, например, в тот замечательный день, когда он продал Арелю, директору театра Порт-Сен-Мартен, пьесу, которая не была еще начата и которую он был вынужден написать за двое суток. Сначала он обратился с просьбой о помощи к Теофилю Готье, но тот отказался. Лоран-Жан — напротив: поддерживая себя чашками кофе, которым он уже потерял счет, он совершил подвиг, диалогизировав «Вотрена». В числе его многочисленных талантов следует отметить талант организатора «увеселений с женщинами», самый значительный из всех. Никто лучше него не обладал той же легкостью в организации изысканных ужинов и в поиске у именитых сводниц столицы очаровательных девушек, которых он всегда приводил с собой.

Бальзак, создавший своего рода тайную организацию, целью которой было заполучить ключевые позиции в книгоиздательстве, прессе и театре, регулярно собирал компанию молодых людей, среди которых можно было встретить Теофиля Готье, Леона Гозлана, Альфонса Карра и многих других. «Этот дьявол обладал такой силой воображения, — скажет впоследствии Готье, — что каждому из нас в деталях описывал славную и шикарную жизнь, которую должно было обеспечить нам его сообщество». Пока же, ожидая удачи и реализации своих химер, Бальзак между периодами ожесточенной работы по-королевски приглашал в дом, снятый им на улице Кассини в пустынном квартале Обсерватории, этих молодых писателей, богатых лишь надеждами, которым он читал редакции своих произведений между бокалом токайского и ласками куртизанки. Многие другие деятели искусства, в частности, Эжен Делакруа, Анри Монье, Стендаль, Мериме, Эжен Сю, Россини, Орас Берне и Давид Анжерский, часто присоединялись к этим сумасшедшим вечеринкам. «Я никогда не забуду восхитительных часов, проведенных на улице Кассини, с твоим чудесным чтением, с котелками, которые мы очень забавно продавали, с твоими возвышенными гостями и с твоим шампанским, которое пьянит еще сильнее, чем безумные и высокие творения неподражаемого Монье», — писал ему старинный товарищ по коллежу в Ту рани на следующий день после одной из таких вечеринок.

Когда, когда ж, утерши пот,

И сушь кофейную отвеяв,

Он оградится от забот

Шестой главою от Матфея?

Борис Пастернак. «Бальзак»

…1833 год принес ему кое-какие деньги. И тогда этот каторжник пера и чернильницы, как он сам себя называл, сделал в своем творчестве паузу и решил войти в круг парижских прожигателей жизни. Его видели на бульварах, едущим в коляске и выставляющим напоказ свои шикарные трости: головка каждой из них стоила состояния. Не зная меры в своей манере одеваться, он нередко появлялся на людях в экстравагантных нарядах и затягивал себе талию узким жилетом, чтобы скрыть таким образом свой излишний вес. Его пальцы были покрыты перстнями; по словам Делакруа, в его туалете всегда было что-то кричащее. Его вечно лохматая голова и слишком крупный рот с гнилыми зубами вызывали у женщин неприязненную снисходительность. Но стоило им встретиться с ним взглядом, как они замирали, словно пригвожденные; как писал Теофиль Готье, его глаза были «двумя черными алмазами, в которых на мгновения вспыхивали яркие отблески золота».

Этот период своей жизни Бальзак описал в «Шагреневой коже». Герой, Рафаэль де Валантен, — это сам Бальзак, а оргия, которая стала началом его новой жизни, — это, несомненно, одна из тех оргий, которые устраивал Лоран-Жан в доме на улице Кассини. Все было настолько правдоподобно, что критика того времени сразу же узнала в персонажах «Шагреневой кожи» некоторых «гусаров» романтической революции. Художник — недавно он проявил талант и своим первым полотном вступил в соперничество с прославленными художниками государства — это, несомненно, Делакруа. Писатель, который накануне позволил себе выпустить исполненную вольностей книгу с печатью своего рода литературного презрения, — Латуш; скульптор, грубая фигура которого скрывает за собой мощнейший талант, — Давид Анжерский; а самый возвышенный из карикатуристов с хитрыми глазами и язвительным ртом — Анри Монье. Все эти молодые люди начинают вечер с восхитительного ужина, сдобренного шикарными винами. И далее Бальзак описывает медленное опьянение, которое проявляется в построенной на крещендо беседе с ее эпиграммами и непристойностями, в шуме голосов и все возрастающей неуправляемости движений людей, бьющих хрусталь и переворачивающих серебряную посуду. В конце ужина, когда хозяин предложил гостям попробовать десертных вин, на сцене появляется группа женщин, до настоящего момента остававшихся за кулисами. Лоран-Жан прекрасно разбирался в этом вопросе. Гарем притягивал к себе взоры и обещал удовлетворение любого каприза. Там была танцовщица, на которой не было ничего под шелковыми накидками, там были фальшивые девственницы, источавшие подлинно религиозную невинность, гордые и ленивые красавицы-аристократки, светлокожая целомудренная англичанка, милая парижанка в кашемировых одеждах, нормандки с восхитительными формами, южанки с черными волосами и миндалевидными глазами. К Рафаэлю приблизились две девушки, Акилина и Евфрасия; первая была темноволосой, она была одета в красный бархат; вторая — голубоглазой красавицей с наивным выражением лица. Обе, каждая на свой манер, источали чувственность, способную поколебать даже святого.

Беседа, которая завязалась между ними, послужила Бальзаку прекрасным поводом, чтобы с пониманием и доброжелательностью, которые никогда его не покидали, описать цинизм отчаявшихся и разочарованных девушек, уверенных в том, что их жизнь завершится в нищете, но пока решивших получить все, что могут дать роскошь и деньги — комфорт, забытье в расточительности:

— Я не испытываю ни жажды вечности, ни особого уважения к человеческому роду, стоит только посмотреть, что из него сделал Бог! Дайте мне миллионы, я их растранжирю, ни сантима не отложу на будущий год, — заявила Акилина.

— Но разве счастье не в нас самих? — вскричал Рафаэль.

— А что же, по-вашему, — подхватила Акилина, — видеть, как тобой восхищаются, как тебе льстят, торжествовать над всеми женщинами, даже самыми добродетельными, затмевая их красотою, богатством, — это все пустяки? К тому же за один день мы переживаем больше, нежели честная мещанка за десять лет. В этом все дело.

— Разве не отвратительна женщина, лишенная добродетели? — обратился Эмиль к Рафаэлю.

Евфрасия бросила на них взор ехидны и ответила с неподражаемой иронией:

— Добродетель! Предоставим ее уродам и горбунам. Что им, бедняжкам, без нее делать? (…) Отдаваться всю жизнь ненавистному существу, воспитывать детей, которые вас бросят, говорить им «спасибо», когда они ранят вас в сердце, — вот добродетели, которые вы предписываете женщине; и вдобавок, чтобы вознаградить ее за самоотречение, вы налагаете на нее бремя страдания, стараясь ее обольстить; если она устоит, вы ее скомпрометируете. Веселая жизнь! Лучше уж не терять своей свободы, любить тех, кто нравится, и умереть молодой».

Даже не будучи столь же сексуальным, как Мюссе или Мопассан, Бальзак всегда проявлял по отношению к шлюхам симпатию и доброжелательность, тем более, что они были единственными свободными женщинами в буржуазном обществе XIX века. Мы часто встречаем их на страницах его произведений, и всегда за их внешним безразличием скрывается глубокая душевная рана, как, например, у Корали или Эстер Гобсек по прозвищу «Торпиль», этих двух потрясающих героинь «Блеска и нищеты куртизанок» и «Утраченных иллюзий», которые погибнут, тщетно попытавшись любовью искупить свое изначальное «бесчестье».

Была ли бесчестной Олимпия Пелисье? Никто не осмелился бы это утверждать. Тем более, что ее замужество с пожилым Джоакино Россини, состоявшееся в 1846 году, стало моментом, после которого были прощены все грехи и ошибки ее прошлого. После того как ей на палец надели обручальное кольцо, все прекратилось, рассказывал тогда Монье.

А пока, в 30-х годах, она была молода, красива и умна. Никто и не думал корить ее за расточительность: весь Париж был в нее влюблен. Когда Бальзак увидел ее впервые, она танцевала в объятиях богатейшего Эжена Сю, короля романов с продолжением, печатавшихся на протяжении многих номеров на страницах какого-нибудь периодического издания. Бальзак очень ценил Эжена Сю, его он часто встречал в Парижском кафе или в ресторане Тортони. Он восхищался его манерой вести повествование, запутывать интригу и насыщать свои произведения действием. Он любил его за талант — и любил его женщину. Красавица, голова которой прикасалась к огромному числу подушек в разных спальнях Парижа, испытывала слабость к людям искусства: они казались ей более забавными, чем банкиры. В ее салоне, открытом для всех талантливых и умных людей, Бальзак пользовался огромной популярностью благодаря свой неподражаемой манере рассказывать истории, делая при этом вид, будто думаешь о другом. Его карие глаза с золотым отливом и горячность, которая была ему свойственна, покорили Олимпию, которая без обиняков заявила, что дверь ее спальни для него всегда открыта.

Полученное удовольствие оказалось столь же малостоящим, как и то, которым торговали Акилина и Евфразия. И Олимпия пополнила ряды тех безымянных красавиц, которые возбуждали ревность его Дилекты, то есть госпожи Ганской. А в 1838 году видели, что он посещал венскую танцовщицу по имени Фанни Эльслер настолько усидчиво, что не могли не зародиться подозрения, что он рано или поздно на ней женится. Верон, который также посещал салон Олимпии Пелисье, в один прекрасный день увез ее в Англию, где она дебютировала в «Буре» (14 сентября 1834 года). Роль была небольшая, но ей удалось покорить публику, которая просто сошла с ума, когда она станцевала феерический балет «Пьяный дьявол». Рассказывали также, что она была страстной любовью герцога Рейхштадтского, а затем стала любовницей государственного советника и близкого друга Мет-терниха Фридриха фон Генца. Последний привез ее из Статсопера, чтобы вписать ее в свой цивильный лист. Весь Париж тут же слегка в нее влюбился, Бальзак же влюбился в нее безумно. По словам Теофиля Готье, ее красота была пикантной и в то же время какой-то двойственной, двусмысленной. Очаровательный гермафродит, «мягкий и живой изгиб ее рук напоминал о сказочно красивом и немного женственном молодом человеке, похожем на индийского Вакха или статую Антиноя».

Это юноша? Иди девушка?

Бог иди богиня?

Любовь, боясь быть опозоренной,

Колеблется и откладывает решение…

Страсть Бальзака была короткой. Так как польские шпионы госпожи Ганской постоянно держали ее в курсе проделок ее возлюбленного, она быстро приструнила Бальзака. И, что самое любопытное, Бальзак тогда повел себя как подлец и хам, опубликовав письма Генца к Фанни и написав своей далекой Дилекте, несмотря на то, что на его сюртуке еще оставалось несколько светлых волосков недавной возлюбленной: «Подумаешь, танцовщица! Я не терплю всех, кто имеет отношение к театру».

Сумасбродства

Альфреда де Мюссе

Изобретем же безумие,

Которое отравит нам тело и душу.

Альфред де Мюссе

…В литературном мире о Мюссе говорили плохо. Он блестяще дебютировал в 1830 году, и тотчас же Бюлоз, Сенакль, салон Арсенала с восторгом приняли его. Прекрасные романтические музы цитировали со страстным восхищением некоторые его стихи, красочные и свежие: «Желто-голубой драгун, спящий в сене…» Но неблагодарный смеялся над своей славой и над своими собратьями. Он писал на них пародии, эпиграммы, давал им прозвища. Сент-Бева, который так щедро хвалил его, он называл то Мадам Пернель, то Сент-Бевю. Мюссе был ребенком, избалованным женщинами, херувимом, прочитавшим «Опасные связи» и «Манфреда». Он познал любовные утехи раньше любви.

Уссей слишком любил Мюссе, чтобы в его цинизме нельзя было почувствовать влияния прекрасного Альфреда, который часто повторял ему, что женщина рождена уже павшей, поскольку в ней присутствует вся развращенность Венеры и Евы. Они кровожадны, как дикие звери, добавлял он при этом. Их изначальная невинность — всего лишь сказка для детей, идущих к причастию. Мюссе с наслаждением культивировал эту байроническую дерзость, которая так шла к цвету его лица. Мадемуазель Фижак, комедиантке, пропитавшейся мадерой, которая обратилась как-то к нему с фразой: «Кажется, месье, вы хвалитесь тем, что были моим любовником», — он ответил, хищно улыбаясь: «Мадам, я всегда хвалюсь обратным». В благоприятной темноте салона он любил резко в упор бросить доверительным тоном: «Мадам, вы меня возбуждаете, извольте в этом убедиться сами». Эти вульгарности придавали его личности что-то пикантное, благодаря чему он смог обольстить не одну женщину.

Когда ты молод, красив и талантлив, себе можно позволить все. Некоторое время и Мюссе был таким: «Запомните это хорошенько, — говорил он своему другу Альфреду Татте, — нет ни хорошего, ни правдивого, ни веселого, ни грустного, ни милого, ни разнообразного, ни делаемого, ни приемлемого, ни того, что можно спеть, ни того, что можно прославить, ни того, чему можно поклоняться, кроме треугольника, который находится у женщины между грудью и подвязками. Лобок имеет форму треугольника, и совершенно ясно, что это символ божественного».

Женщины не ошибались в том, кто позволял себе все. Этого, однако, было слишком мало. Трещина, которая пересекала череп молодого красавца, доводила его до крайностей. «Я люблю излишества, — признается он, — это моя натура. С того момента, как меня что-то привлекло, я бросаюсь в это и не расстаюсь с ним больше определенное время… Но неизбежно приходит пресыщение, и оно настолько сильно, что любой ценой необходимо, чтобы я делал что-то другое, и нередко — прямо противоположное». «Если уж однажды удалось оседлать лошадь дьявола, необходимо, чтобы она скакала до тех пор, пока не сломает себе шею», — писал он одной из своих любовниц. Гюго заметил эту особенность Мюссе, хотя и не смог разгадать ее природу. На следующий день после того, как ему представили молодого поэта, он писал, что у него странное лицо, и странность его заключается в том, что вместо бровей у него красная полоса. Это знак нервной слабости, которая иногда вводила его в жестокие приступы страха. «Мои нервы настолько расшатаны, что я немного беспокоюсь за себя», — скажет он позже Жорж Санд. Неумеренное употребление алкоголя еще больше усилило его болезненность. «Доктор Мартен говорил мне вчера, что он часто видел, как Мюссе пил свой абсент в кафе де ля Режанс, — будет рассказывать Гонкур, — неразбавленный абсент. После чего к нему подходил официант, протягивал ему руку и, поддерживая, вел к фиакру, ожидавшему его у двери». Этот сорокалетний старик доабсентился семь лет спустя.

Но в 1830 году Мюссе было всего двадцать. Он признавался в том, что:

Если взор подниму я среди оргии грубой,

если алою пеной покроются губы,

ты прильнуть к ним приходи.

Пусть желанья мои не находят покоя

на плечах этих женщин, пришедших за мною,

на их пылкой груди.

В сокудневшей крови моей пусть сладострастье

зажигает опять ощущение счастья,

словно юный я жрец.

Сам я головы женщин цветами усею,

пусть в руке моей локоны вьются, как змеи,

сотней мягких колец.

Пусть, зубами в дрожащее тело вонзаясь,

я услышу крик ужаса, пусть, задыхаясь,

о пощаде кричат.

Iuno ebrioso

Тем, кто спрашивал его о занятиях, он отвечал: «Я представляю отчеты о маленьких театрах (всегда в «Тамп»), я сочиняю стихи из любви к парадоксам, я целуюсь от нечего делать, сладострастно пью и курю — вот и все!»

Каждый вечер его можно было видеть в одном из кафе на бульваре, где он усаживался за столик вместе с Арсеном Уссеем и другими горячими головами вроде Арвера (автора сонетов), Роже де Бовуара, Малитурна или Альфреда Татте, его друга со времен учебы в колледже, ставшего ему почти братом. Сент-Бев описывает его как человека самоуверенного, «убежденного в своей неотразимости и преисполненного гордостью жизнью». Несознательный, как и все счастливые люди, в том, что касается границ в общении с окружающими, он, не колеблясь, желчно критиковал тех, кого он видел в публичных домах. Он часто занимал деньги, особенно если его сжигало желание: «Говорят, что вы больны, мой друг; когда вы умрете, вы должны оказать мне одну услугу, иначе же я и сам уйду завтра в мир иной. Вчера совершенно неожиданно я переспал с одной проституткой, самой красивой женщиной из тех, кого я видел в моей жизни. Эта женщина — содержанка, тем лучше. Сказать вам по правде, я безумно в нее влюблен, я просто обязан провести с ней сегодняшний вечер, в ином случае я подохну. Однако вы наверняка думаете, что это не иначе как публичный дом. Если вы верите моему слову, пошлите мне пятьдесят франков, которые я верну вам послезавтра, в среду. О, мой друг! Какая женщина!»

«Безумства» Мюссе и очень свойственная ему манера похваляться с единственной целью — позабыть хотя бы на мгновение о законе тяготения, совершенно озадачивали этого старого отшельника Сент-Бева, которому было не под силу понять расточительность молодого человека. Так, например, когда Мюссе получив четыре тысячи франков за авторские права, моментально растратил их, пригласив на шикарный обед у Вери пять или шесть проституток, Сент-Бев возмутился тем, что поэт, который так пил, практически отсутствовал на этом празднике: «Что касается меня, то самый значительный упрек, который я высказываю Мюссе, когда он хотел позволить себе этот каприз воображения и воплотить, хотя бы один раз, свой идеал оргии, состоит в том, что он пришел туда уже пьяным и будучи не в состоянии морально насладиться своим исполнившимся желанием. Даже непристойности следует совершать деликатно».

Казалось, что там, где другие лишь топчутся на месте, шлепая по грязи, Мюссе летал. Однако этим он был обязан своей привлекательности, эфемерность которой не была для него тайной. И тогда, чтобы не упасть на землю и еще несколько мгновений продержаться в воздухе, он прибегал к пуншу и шампанскому. Если же вину не удавалось дать ему то, чего он так жаждал, он добавлял к нему стаканчик плодовой водки. Его друзья ничего не предпринимали, чтобы остановить его, так как «когда он пьян, он совершенно очарователен» (так писал Стендалю Мериме в конце лета 1831 года). Вечеринка, о которой идет речь, состоялась в одном маленьком ресторанчике на улице де ля Драпери. Там были его друзья — Делакруа, Орас де Вьель-Кастель, Саттон Шарп. По неизвестной причине Мюссе на протяжении всего обеда был каким-то возбужденным, принимал странные позы и не переставал вести себя как-то неестественно. Лишь после десерта шампанское исправило его плохое настроение. Он снова стал естественным и веселым, и в театральном порыве сексуального возбуждения предложил всем закончить вечер в борделе у Лериша. «Я покажу вам возбуждающий спектакль, — говорил он, — я овладею женщиной на столе при свете двадцати пяти свечей, не менее, ибо это настоящее ночное солнце, и вы увидите все до последнего». Дело было быстро решено, и все без исключения, аплодируя этому по-настоящему оригинальному предложению, направились на улицу дю Азар. Путь оказался долгим, так как в ту ночь на Бульварах было неспокойно, и Национальная гвардия, обеспокоенная тем, как бы это волнение не переросло в бунт, была особенно нервозной и дотошной. Наконец, добрались. Как только Мюссе вошел, у него пошла из носа кровь. Остальные, распалившись из-за ожидания, не придали этому никакого значения и, смеясь, увлекли его с собой вверх по лестнице в маленький салон, где должно было состояться представление. Но Мюссе больше не смеялся: покачиваясь, он при помощи бесконечных «но» и «нет, напротив» пытался уклониться от исполнения своих обещаний. Появилась его партнерша и заняла свое место, но Мюссе, как это многие уже начали предчувствовать, так и не смог войти в свою роль. Позвали двух девиц, очень красивых и очень опытных. Ничего… Их умение оказалось бессильным.

Добропорядочным женщинам и комедианткам, которые имели с Мюссе половую связь, никогда не удавалось удовлетворить этого человека с оголенными нервами, который в одно мгновение переходил от страстного поиска романтической любви к тяжеловесной эротической сарабанде. «От вашей мудрости меня бросает в холод, — говорил он Рашели, великой трагической актрисе, которая была очень добра к нему. — Если я тащу ужинать созданий, которые еще не стали женщинами, то лишь потому, что они выводят меня на дорогу моих видений».

Хотя он и отдавал предпочтение шлюхам с улицы Бреда, его жизнь все-таки постоянно балансировала между этими двумя крайностями…

«Альфред продолжает нырять к девочкам. Он оставит у них свой гений и свое здоровье. Какое ужасное самоубийство!» — пророчествовал в начале 40-х годов его друг Татта.

Так как я тобой дышу,

Распахни свое платье, Дежанира,

Чтобы я спустился в свой костер,

— отвечал Мюссе.

Эта необходимость в шлюхах будет преследовать его на протяжении всей жизни. Несмотря на то, что сексуальная невоздержанность проявлялась у Мюссе лишь время от времени, шлюхи де ля Фарси и госпожи Планес все равно составят для него, часто нетрезвого, а иногда одолеваемого нервными приступами, основной предмет его одержимости. После тридцати он все свои случайные заработки тратил на девочек. Пятьсот франков, которые он в 1852 году получил за репризу «Не нужно ни в чем клясться», пошли на оплату ночного ужина у «Четырех Провансальских братьев». Уссэй, который присутствовал там, рассказывал, что Мюссе привел туда пять очаровательных «одалисок без сераля», которых он случайно нанял. Я привел пятерых, заявил он сразу же, только потому, что всегда есть одна, которую нужно выставить за дверь. Все раскричались, убеждая его, что ни одна из них не заслуживает того, чтобы ее выставили. Праздник затянулся до рассвета. Неизвестно, как красавицы вернулись домой, но зато можно с уверенностью утверждать, что Мюссе домой вернули, так как сам он был неспособен даже пошевелиться.

Среди красивых актрис, украшавших вечера этих господ, были также Кати и Сара, две сестры-близняшки с голубыми глазами и черными волосами. Мюссе написал о них поэму, которая носила название «Одной или другой», так как он не мог быть влюбленным в одну, не испытывая при этом подобных чувств по отношению ко второй.

Однако Скриб, значительный театральный деятель того времени, все-таки попытался провести невозможное различие между ними. Он любил Кати, хотя подарками осыпал обеих. После нескольких недель экстраординарных даров, он был, наконец, приглашен на ужин в их отель. Это был отель «Альбион», где обычно останавливались англичане, долгое время проживавшие в Париже. Стол был накрыт в отдельном салоне, ужин очарователен, много шутили, смеялись, пели, и в полночь Кати прошептала ему на ухо: «Я поднимаюсь в комнату № 7. Это комната моей горничной, так как я не хочу быть скомпрометированной. Входите тихонько, в комнате будет темно, но света не зажигайте, так как вы можете привлечь внимание соседей». Спустя несколько мгновений Скриб, тихий, как кошка, на ощупь пробрался в комнату и улегся на кровать, где, онемевшая от желания, его уже ожидала красавица. Безумное объятие, сумасшедшее счастье, наступившее после столь долгого ожидания, восхитительные мгновения под убаюкивающую доносящуюся снизу музыку, «Венгерский дивертисмент» Шуберта, исполняемый в четыре руки. Последний вздох. Все заканчивается поцелуем в веки. Вскоре Скриб спускается и — о, сюрприз! — обнаруживает двух сестер, сидящих бок о бок у фортепьяно. «А вот и вы, — промурлыкала Кати. — Мы прикажем подавать чай». Звучит колокольчик, и в комнату входит горничная с чересчур блестящим взглядом, внося серебряный поднос. Скриб, хороший игрок (а что вы сделали бы на его месте?), попрощался с двумя ловкачками и покинул их, произнося лишь одно слово: «Браво!»

Эротическое письмо де Виньи

От этой любви практически не осталось никаких документов, если не считать этого эротического письма, которое чудом спаслось от аутодафе, устроенного бумагам де Виньи семьей после его смерти.

«Прочитать в постели. Понедельник 7 января 1833 года (?). Нет, нет, нет, и не хочу отвечать тебе в постели. Я встаю достаточно быстро, и знаешь, что я делаю? Я изображаю маленькую девочку. Она тебе хорошо известна, я погружаюсь в холодную воду, чтобы кровь, которая закипает и стремится к тебе, вернулась в свое жилище и спряталась в тех двух овальных тюрьмах, которые ты держишь в своей руке. Ты хочешь, чтобы я сказал тебе это? Ты помнишь об этом? Если бы ты видела, как все это желает тебя, и поднимается, и горит, и краснеет, и тянется, и становится большим, и заставляет меня страдать всю ночь. Когда я говорю это, оно возвращается и уже не может успокоиться. Я пользуюсь этой бумагой. Вот что должна сделать твоя рука или даже твое тело, твои темные бедра, и я должен чувствовать, как мои волосы прикасаются к твоим, к этому маленькому бутону, и быть в тебе, проникать до твоего сердца, до твоего дна, чувствовать, как то, что я держу в тебе, втекает, впивается, смешивается с тобой.

Где ты хочешь,

чтобы потом тебе написали,

меня больше не интересует.

Поцелуй меня.

Положи свою руку и это

На то, что ты знаешь,

на этот розовый бутон,

который я целую».

Стендаль и англичанки

Стендалю приписывают авторство сказки в стихах «Французская честь», где описывается его поход в компании пяти друзей в бордель Бресиа, в котором они развлекались с двумя девочками (см. Les ecrits erotiques de Stendhal, опубликованные в 1928 году Стендалевским обществом).

27 июля 1810 года Стендаль пишет в своем «Дневнике»:

«После того как я буду назначен аудитором, я разделю с Феликсом мой бюджет; вот основные статьи расходов:

Два слуги_____2 000 франков

Две лошади _____2 000

Два слуги _____2 000 франков

Две лошади _____2 000

Обеды _____2 100

Завтраки _____400

Одежда _____2 000

Содержание повозки и лошадей _____500

Жилье _____1 500

Спектакли, книги, девочки _____3 440»


Если Бальзак переживал короткие и страстные увлечения, то Стендаль, как известно, напротив, практически не знал передышки, чувствуя постоянную настоятельную необходимость быть влюбленным, чтобы таким образом поддерживать в себе творческую потенцию. Тот, кого Андре Пиэйр де Мандиарг назовет «Бейльамуром»[7], заходил так далеко в своей любви к ретуши, что находил возвышенные души там, где не было никого, кроме шлюх. Так, видели, как он в театре Водевиль шептал на ухо своей соседке, очаровательной женщине с лицом Мадонны, изящной, как на картине Рафаэля, которую он считал любовницей одного из адъютантов генерала Уэлена. Он начал с улыбки, затем завязал беседу. Красавица, казалось, была в восторге от его любезничанья. Он представился, она тоже:

— Меня зовут Элиза.

Но спектакль окончился, и все ринулись к выходу.

— Когда я смогу увидеть вас вновь? — прошептал Стендаль в суматохе.

— Приходите послезавтра.

— Куда?

— Ко мне, улица Нев-де-Бон-Занфан, номер 11.

- В котором часу?

— В одиннадцать.

Томительное и сладкое ожидание, которое Стендаль провел, читая, посещая обеды, гуляя и занимаясь танцами.

В назначенный час он уже был у ее двери. Она еще не вставала и расслабленно нежилась на подушках посреди совершенно очаровательного беспорядка.

— Черт возьми, Элиза, я не могу сдержаться!

— О Господи, мсье, вы пришли?

Едва их переговоры были завершены, ее белье тут же полетело на кресло и Стендаль уже пробирался к нежной молодой женщине. Про себя он отметил, что у нее восхитительные бедра.

Они обошлись ему в двенадцать ливров за каждое, что было совсем недешево.

Смелости, с которой он иногда шел в атаку и которая, возможно, осталась у него с тех времен, когда, будучи драгунским лейтенантом, он часто посещал итальянские публичные дома, ему нередко недоставало, если он влюблялся по-настоящему. Тогда можно было увидеть, как он терял всю свою утонченность, весь свой такт, все свое остроумие. Матильда Демовская, которую он называл Метильдой и от которой был без ума, без особых околичностей выставила его за дверь. Стендаль ей не нравился, такое случается, и в подобных обстоятельствах любой из нас удаляется, чтобы зализать раны и прийти в себя, заставляя думать о чем-нибудь другом. Но только не Стендаль: в его воображении тут же возникла фантазия, будто Метильда влюблена в него так же сильно, как и он в нее, но вынуждена сдерживать себя то ли под влиянием своего окружения, то ли из-за ходящих он нем сплетнях, обвиняющих его в том, что он якобы посещает проституток.

Его убежденность в том, что все именно так и обстоит, была так велика, что забавным образом эта сфабрикованная любовь стала мешать его распутным приключениям… Но проще всего позволить ему самому рассказать свою историю, тем более что распущенность его манеры сама по себе просто очаровательна.

«Любовь в 1821 году наделила меня смешной добродетелью — целомудрием. Как я ни сопротивлялся, а в августе 1821 года Марест, Лоло и Пуатевен, найдя, что я очень печален, устроили веселую пирушку с девицами. Как я узнал потом, Лоло — один из первых в Париже мастеров по устройству такого рода увеселений, довольно трудных. Женщина бывает для него женщиной только один раз: первый. Из своих восьмидесяти тысяч франков он тратит тридцать, а из этих тридцати по крайней мере двадцать расходует на женщин. Итак, Лоло устроил вечеринку при содействии г-жи Пти, бывшей своей любовницы, которой он только что перед тем дал как будто денег на открытие заведения (to raise a brothel) на улице дю Кадран, на Монмартре, на пятом этаже. К нам должна была явиться Александрина; шесть месяцев спустя она была на содержании у самых богатых англичан, а тогда еще только два месяца, как дебютировала. Собравшись к восьми часам вечера, мы оказались в очаровательной гостиной, хотя и в пятом этаже, замороженное шампанское, горячий пунш… Наконец, появилась Александрина в сопровождении горничной, которой было поручено за ней присматривать. Поручено кем? Уж не помню. Только эта женщина играла, должно быть, не последнюю роль, потому что по счету за вечер, я видел сам, на ее долю пришлось двадцать франков. Александрина появилась и превзошла все ожидания. Это была высокая стройная девушка, семнадцати или восемнадцати лет, уже сложившаяся, с черными глазами, которые я нашел потом на тициановском портрете герцогини Урбинской в картинной галерее во Флоренции. За исключением цвета волос, тициановский портрет! Она была нежна, проста, застенчива, довольно весела, скромна. При виде ее у моих приятелей помутилось в глазах. Марест предлагает ей бокал шампанского, она отказывается, и он вместе с ней исчезает. Г-жа Пти представляет нам еще двух девиц, недурных собою, но мы заявляем, что она сама красивее их. У нее были очаровательные ножки. Пуатевен похитил ее. Наконец, после ужасно долгого ожидания, возвращается Марест, очень бледный.

— Ваша очередь, Бейль! — раздались голоса.

Я нашел Александрину на кровати, слегка усталую, почти в том же костюме и совершенно в той же позе, что и герцогиня Урбинская у Тициана.

— Только сперва побеседуем, — мило сказала она. — Я немного утомлена, поболтаем. Пыл молодости скоро ко мне вернется.

Она была восхитительна, ничего подобного по красоте я, пожалуй, еще не видал. В ней совсем не было никакого распутства, разве только в глазах, снова разгоравшихся мало-помалу безумием или, если угодно, страстью.

Меня постигла неудача. Полное фиаско. Я начал кое-как возмещать убытки, она не сопротивлялась. Не зная, что делать дальше, я хотел было снова прибегнуть к прежней игре, в которой она, однако, мне отказала. Она была удивлена; я сказал ей несколько слов, довольно удачных, о своем состоянии и вышел. Едва сменил меня Лоло, как мы услышали взрывы смеха, доносившиеся до нас через три комнаты. Вдруг мадам Пти распорядилась остальных девиц выслать вон, и Лоло ввел к нам Александрину во всем непринужденном великолепии — Красавицы, от сна похищенной внезапно…

— Мое восхищение перед Бейлем, — сказал он, заливаясь смехом, — таково, что я, пожалуй, начну ему подражать. Мне надо подкрепиться шампанским.

Хохот не умолкал десять минут. Пуатевен катался по полу. Чрезвычайное изумление Александрины было уморительно: бедняжка в первый раз оказалась в таком положении. Все эти господа хотели меня уверить, что я умираю от стыда и что это-то и есть самый горестный миг в моей жизни. Я был удивлен, только и всего. Не знаю почему, мысль о Метильде овладела мной в ту минуту, как я вошел в комнату с прекрасным украшением в виде Александрины.

За десять лет я и трех раз не был в публичном доме. В первый раз после прекрасной Александрины я попал туда в октябре или ноябре 1826 года, находясь в то время в отчаянии.

Я много раз потом встречал Александрину на улице, в блестящем экипаже, который у нее появился после того через месяц; и каждый раз я чувствовал на себе ее взгляд. Но спустя пять-шесть лет черты лица ее огрубели так же, как у ее подруг».

«В Лондон я, кажется, прибыл в сентябре 1821 года», — напишет Анри Бейль в своих «Воспоминаниях эготиста». На самом же деле это произошло в октябре. У Стендаля нередко отказывала память, когда речь заходила о датах. Однако когда речь заходила о женщинах, он становился более точным.

Так, во время своего предыдущего пребывания в Англии в 1817 году он заметил, что у англичанок более длинные шеи и более крупные и менее вывернутые наружу ноги, чем у француженок. Однажды вечером в Опере, куда он пришел послушать «Дон Жуана», один из его друзей в фойе столкнулся с женщиной такой свежести, которой, как он сам признался, во Франции найти было просто невозможно. И Стендаль на ходу в своей записной книжке вел протокол последовавшего за этим приключения. «Дрожа, он садится в фиакр и берет ее за зад и горло. Она везет его по направлению к Сохо и по дороге говорит, что, так как у них нет тысячи, то будет глупо давать кучеру больше шиллинга.

Они поднимаются на второй этаж в очень чистую комнату. Служанка открывает входную дверь, горничная и приходит, чтобы осветить им дорогу и открыть квартиру, и вот уже мужчина начинает раздевать женщину. Однако она говорит ему: «I can not go to bed before you pay me my compliment»[8], то есть банкноту в one pound[9]. Увидев, как он достает ее, девушка выглядела довольной.

Наш мужчина стремился увеличить свое удовольствие, добившись удовольствия от нее, но nix[10]. Она сказала ему лишь одну-единственную ласковую фразу: «You make me so hot!»[11] После всего наш мужчина проявил желание доплатить ей. Сначала она в одной рубашке лежала в постели; затем она вышла и стала мыть с мылом при помощи щетки свои срамные места. Ее волосы скрипели. Это очень напоминало кобылу, которую чешут».

Но вернемся к концу 1821 года. В отеле Тависток, что в Ковент-Гардене, Стендаль, который никак не мог избавиться от сплина, встретил товарищей по развлечениям, Люссанжа и Барро. Отчаяние лондонских вечеров, тоска лондонских дней, тем более, что в театрах тогда ничего не давали, привела их к идее разогнать свою скуку с девочками. Чтобы еще раз соприкоснуться с местным колоритом и не испытать обычного в таких случаях разочарования, они, скорее всего, попросили своего английского слугу найти им партнерш, но не среди опытных проституток, а среди простых девушек. Дело было сделано. Заплатив двадцать один шиллинг, три друга получили прекрасную возможность насладиться объятиями молодых свежих ручек и, кроме того, выпить рано утром чаю.

Однако с таким типом проституции была связана весьма серьезная проблема: подобные предприятия были очень опасны. «Начать с того, что наши девицы жили у черта на куличках, в Вестминстер-роуд, в квартале, где как нельзя лучше четыре сутенера-матроса могли избить попавшихся им в руки французов. Когда мы заговорили об этом с одним приятелем-англичанином, он сказал нам:

— Не делайте этого, это западня! (…) Никогда бы англичанин не дал завлечь себя в такую ловушку! Знаете ли вы, что это за целую милю от Лондона?»

Что вело ими — неудержимое желание или страсть к риску?

Всегда случалось так, что после того как гасили уличные фонари, Стендаль смотрел на Барро с таким выражением, которое не оставляло никаких сомнений по поводу его мотивов: «У нас крепкие кулаки, и мы вооружены». Люссанж придерживался иного мнения.

Проверив свои пистолеты, два друга садятся в фиакр. Вестминстерский мост… улицы без домов, без мостовых, и в одно из мгновений их фиакр чуть было не перевернулся… и вдруг миниатюрный трехэтажный дом. «Если бы не мысль об опасности, уж, конечно, я сюда бы никогда не вошел; я ожидал увидеть трех гнусных шлюх. Это были три очаровательные молоденькие девушки с прекрасными каштановыми волосами, слегка застенчивые, очень приветливые, очень бледные. После нескольких мгновений взаимного смущения перед лицом этой очевидной убогости внутреннего убранства со всеми хозяйственными принадлежностями бедных девиц: маленькой лоханью для стирки, маленького чана и котла для того, чтобы варить дома пиво, испытывавший отвращение Барро захотел уйти:

— Расплатимся и уедем.

— Это их очень обидит, — отвечал я.

— Еще что! Обидит! Плохо же вы их знаете! Они пошлют за новыми клиентами, если не слишком поздно, или за своими любовниками, если тут те же обычаи, что и во Франции.

Но эти доводы нисколько меня не убедили. Меня тронула их нищета, вся эта их крохотная обстановка, очень чистая и очень ветхая. Мы не кончили еще пить чая, как я был с ними на короткой ноге и уже признавался, с трудом объясняясь по-английски, в наших опасениях, как бы нас тут не убили. Их это сильно расстроило. (…)

Ни одна дверь не запиралась — лишний повод для подозрений, когда мы отправились спать. Но какой мог быть прок в дверях и хороших замках? Тоненькие перегородки ударом кулака можно было прошибить в любом месте насквозь, в этом доме все насквозь было слышно. Барро, расположившийся на третьем этаже, над моей головой, крикнул оттуда:

— Если вас будут резать, зовите на помощь…

Я сперва не хотел тушить света; стыдливость моей новой подруги, такой, впрочем, покорной и такой доброй, никак не мирилась с этим. Она заметно испугалась, когда увидала, что я кладу на ночной столик рядом с кроватью, расположенной напротив двери, кинжал и два пистолета… Она была очаровательна, прекрасно сложена, маленькая, бледная».

Ночь была спокойной: я имею в виду, что их никто не зарезал. В остальном же все было восхитительным. Так как утренний чай показался им немного безвкусным, они отправили к Люссанжу посыльного, и спустя час, к величайшей радости девушек, он был уже с ними и привез с собой вина и холодное мясо. Для Стендаля, который имел добрейшую душу, вся эта история с двумя маленькими шлюшками была теперь окрашена в нежные тона. «Весь день я только и думал о предстоящем вечере, тихом, уютном, спокойном (full of snugness). Спектакль показался мне длинным. Барро и Люссанж непременно хотели осмотреть всех наглых девиц, наполнявших фойе Ковент-Гарденского театра. Мы с Барро добрались, наконец, в наш крохотный домик; когда девицы увидели, что мы распаковываем бутылки кларета и шампанского, бедняжки широко раскрыли глаза. Я почти уверен, что они в первый раз видели перед собой непочатую бутылку настоящего шампанского».

И тогда Стендаль ощутил, что он счастлив. «Это было первое настоящее утешение тому горю, которое отравляло мне жизнь, лишь только я оставался один. Конечно, в то время, в 1821 году, мне не было и 20 лет».

Стендаль столкнулся с одной из них и впоследствии хранил воспоминание (так помнят какую-нибудь прекрасную мелодию Россини) о том, как напевно она произносила: «Ви хотеть переспать со мной?»

История эта повторится позже с Марселем Швобом. Одну из английских женщин для удовольствий он представлял то больной, то умирающей, то безутешной в мерзком лондонском борделе, и она привлекала к себе всю жалостливую любовь его сердца. Эта душераздирающая история послужила примером для Монели в «Книге Монели». Ее прообраз объяснила рассказчику, что таковы «маленькие проститутки» и что они могут появляться только в тот момент, когда человек несчастен: «Когда вы перестаете плакать, они больше не осмеливаются смотреть на вас». Расплатившись своей сострадательной работой, они возвращаются в свой мрак, то есть, может быть, возвращаются к пороку. Но тогда, когда они склоняются над несчастным, они на мгновение будто бы снова обретают свою непорочность: «Они вышли из темного тупика, чтобы подарить поцелуй сочувствия под светом фонаря на улице. В этот момент они божественны. И нужно позабыть все остальное». Леон Доде рассказывал, что, находясь в Лондоне вместе с Марселем Швобом, он был свидетелем того, как Швоб отдал пять луидоров из тех десяти, что находились у него в кармане, девушке на Черинг-Кросс, «худой, в лохмотьях, но изящной и белокожей, которая напомнила ему Анну из «Исповеди опиумиста». Он рассердился на меня, когда я сказал ему, что этот подарок, навеянный литературным воспоминанием, был чрезмерно большим».

Хотя в наши дни образ Монели может показаться не совсем состоятельным, его эмоциональное насыщение было очень сильным. Это и оказало влияние на сознание молодежи того времени. Воспитательное воздействие только усилилось из-за неоспоримых художественных достоинств книги.

Последней жертвой лондонской фантасмагории оказался Поль Моран, который так выражал свою ностальгию, уже в начале этого века: «Я не имел бы ничего против узнать получше эти «беспорядочные дома», как называл их английский закон, которые пришли на смену bagnios Карла II, seraglios XVIII века». Сюда в один из вечеров попала Кларисса Гарлоу, вместе с «нехорошей репутацией» Реставрации; сто лет назад они жили в Пэлл-Мэлле за красными фонарями. Сады удовольствий с их гротами и комнатами со скелетами, чтобы сделать любовь более веселой, притоны Сохо, из которых самый знаменитый «Белый дом» уступил свое место дому «Кросс энд Блэквелл» (а уксусный запах пикулей сменил кислый запах туалета).

Если сегодня такие закрытые заведения и существуют, то они робко прячутся в богатых кварталах позади какой-нибудь вывески массажистки, врача, преподавательницы танцев или маникюрши.

(«Подростки, мы уже испробовали этого преступного маникюра! В первый раз нам слегка подрезали ногти, во второй раз чуть сильнее, а в конце дня у нас уже не было ногтей, однако с нами ничего из-за этого не случилось»).

Опасные игры Мопассана

Всем хорошо известна история: поражение 1870 года, уланы, бесчинствующие в деревнях, героическое сопротивление единиц и трусость большинства. Во дворе нормандской гостиницы в Руане запрягают лошадей. Дьеппский дилижанс отправляется, несмотря на снег, который падает, не прекращаясь. В тесном и холодном дилижансе все осуждающе смотрят на Пышку, имеющую дурную репутацию; жены находящихся там мужчин прячут взгляды. Но так как голод берет свое, все эти люди, засахаренные в принципах и религиозности, набрасываются лицемерной снисходительностью на корзинку с провизией, которую добрая Пышка предложила им.

Когда немецкий офицер, задержавший их на одной из остановок, заявил им, что они смогут отправиться в путь только после того, как Пышка переспит с ним, все начинают выдавать себя за настоящих честных мужчин и женщин, и занимают сторону патриотических чувств их спутницы-шлюхи. Но вскоре из-за своего рода карантина, в котором они оказались, эти добрые люди начнут оказывать на нее все более сильное давление. В результате Пышка жертвует собой ради общего дела и отдается солдафону. А на следующий день в наконец-таки освобожденном дилижансе, которая тронулась с восходом солнца, все эти люди, позабыв о тех лицемерных словах, которые они говорили накануне, повернутся к ней спиной, слишком счастливые из-за того, что могут теперь продемонстрировать свое презрение осязаемым поступком, который помог бы им позабыть то, что они сделали совсем недавно. В своей подлости они дойдут до того, что станут есть без нее, совершенно ее не замечая, ее, которая осталась без провизии, так как села в дилижанс в самый последний момент из-за своей жертвы. И Пышка будет плакать, совсем тихонько, от нанесенного ей оскорбления и гнева по поводу этой демонстрации человеческого свинства.

Этот рассказ, «потрясающий до глубины души и неприятный для буржуа», приведет в восторг Флобера, который напишет Мопассану: «Постарайся написать десяток таких сказок, и ты будешь человеком». Тургенев, который говорил, что у молодого Мопассана совсем нет таланта, изменит свое мнение после того, как прочитает полторы тысячи строк этой новеллы.

Пышка будет первой в той галерее проституток, которые так много сделают для славы Мопассана. Сестер Пышки мы будем встречать повсюду, узнавая их по деревенским лодыжкам и запястьям, их недалекости, алчности, их порочности, но в то же время и по величию их души и изяществу, в «Доме Телье», «Мадемуазель Фифи», «Мухе», «Сестрах Рондоли», «Кровати 29», «Подруге Терпению», «Одиссее одной девицы», «Вечеринке», «Порте», «Знаке», «Двадцати пяти франков лучшей» и других. Все это очаровательные создания, милые рулевые. Худые или тучные, похожие на скелеты или толстозадые, лесбиянки, гризетки или портовые шлюхи, Мими или Нини — все они вышли из прелестной новеллы.

«Вы жалуетесь на дур женщин, что все они однообразны! — писал Флобер Мопассану. — Есть очень простое средство — больше ими не пользоваться». Несомненно, так, но именно благодаря тому, что он шлялся по борделям, пивным и домам свиданий, Мопассан обогатил французскую литературу поразительной галереей, словно живых девочек, более разнообразной и красочной, чем галерея Пале-Рояля. Эти девочки, особенно если сравнить их с тонкими распутницами иностранных литератур: блудницами английской литературы XVIII века, обитательницами притонов русской литературы и литературы американской, — оказываются даже более чем живыми. Куртизанки приносили Мопассану счастье: они сыграли свою роль в том, что за границей Франции его популярность оказалась большей, чем на его родине.

Чтобы придумать персонажей и ситуации, Мопассан обращался к своей памяти; для него не было никакой надобности в том, чтобы, подобно Гонкуру или Золя, работавшими над «Девицей Элизой» и «Нана» соответственно, бегать по сомнительным кварталам с записной книжкой в руке. Этой информацией, так необходимой для автора-реалиста, он в течение долгого времени владел и даже скрывал ее до определенного момента. Что, скажем мимоходом, как раз и придает его произведениям тот неподражаемый тон правды, который так поражает.

* * *

«Он выглядит как маленький бретонский бычок», — говорил о нем Флобер. Родившийся в августе, умерший в июле, появившись на Земле и покинув ее немного спустя после того момента, как на небе появился Телец, крепко сложенный, с мясистой шеей, широким лбом, блестящими волосами, он не нуждался в том, чтобы ему приписывали добродетели, которые обычно привлекают в животных, и в частности, мужскую силу: «(…) он возбуждался по собственному желанию, — пишет Эдмон де Гонкур, — он заключал пари, что за несколько мгновений, стоя лицом к стене, он повернется с возбужденным членом, и выигрывал эти пари». Другой анекдот рассказывал, как он умел пользоваться этим своим талантом, желая эпатировать своих приглашенных, в частности, русского писателя Боборыкина, который обедал вместе с ним. «Они были в Фоли-Берже, откуда Мопассан привез женщину, и все поднялись к ней. Там, перед русским, не верившим своим глазам, он шесть раз овладел женщиной, а затем, пройдя в соседнюю комнату, где спала подруга, еще три раза доставил той удовольствие». Флобер, который с трудом верил в такие способности своего протеже, однажды вечером после обеда в компании оплатил ему бордель, чтобы своими глазами убедиться в справедливости того, что говорили. В тот вечер, когда Флобер входил в салон, одна из девиц закричала: «О! Беранже!» То, что его спутали с Беранже, а этого человека он ненавидел, так развеселило Флобера, что он чуть не лопнул со смеху.

Мопассан был похож на влюбленного Минотавра — быка с человеческим телом. Пикассо изобразил этого чудовища мифов сладострастно обнимающим тела девственниц, предоставленных его желаниям. И действительно, чувственность составляла неотъемлемую часть личности Мопассана. В ней было «что-то спонтанное, что-то здоровое и, одним словом, что-то почти невинное», — скажет Жюль Лемэтр в 1886 году. Очень рассудочному Полю Бурже, которого он увлечет за собой в бордель на виа Торре-ди-Нона, что неподалеку от моста Сен-Анж, он заявит, глядя в его ошеломленное лицо, пока тот поднимался с толстой шлюхой: «Теперь, мой дорогой, мне понятна ваша психология!»

Подталкиваемый своими всесильными желаниями тела и своим нежеланием повесить на себя груз освященных церковью и законом отношений, он прошел всю гамму проституции в обоих направлениях. «Бордель — единственная правда, — скажет он устами одного своего персонажа. — Я испробовал светских женщин, но мне больше этого не надо. Когда запутаешься с одной, уже не можешь освободиться, и затем с этими ломаками нужно много возиться, платить за них. Мне не нравится рядиться во фрак. И потом, нужна тысяча предосторожностей, чтобы их не скомпрометировать, не считая того, что иногда она начинает кривить лицо, тогда как здесь [в борделе] женщины всегда любезны».

Его слава спортивного человека и отличного любовника была огромной. «Этот ужасный гребец ради собственного удовольствия проделывает за один день на лодке двадцать миль по Сене», — говорит Золя. Все содержатели ресторанчиков и торговцы вином от Аржантеля до Буживаля знали его лодку, которую он называл «Розовый лепесток». Они знали также его маленьких любовниц, хотя они и менялись постоянно, прачек и подвыпивших гризеток, или проституток, ждавших клиентов на площади вокзала Сен-Лазар.

Или тех девушек, на которых он смотрел каждое воскресенье, когда они трясли своими животами в дьявольском канкане, «качая своими задами, дрожа своими грудями и распространяя вокруг себя энергичный запах потной женщины». Все эти девушки были сестрами Дюфур из «Поездки в деревню»: «(…) одной из тех женщин, которые воспламеняют вас внезапными желаниями и вплоть до ночи повергают вас в смутное беспокойство и вызывают смятение чувств». А были также как в Буживале, так и в Аньере эти восхитительные маленькие бордели прямо на пристани, к которым было так удобно причалить в лодке на минутку. «Я хотел бы иметь тысячу рук, тысячу губ и тысяч… характеров, чтобы сразу обнять всю армию этих очаровательных и незначительных существ», — вложит он в уста одного из своих персонажей.

Это были опасные игры; о риске он прекрасно знал. Свидетельством тому может служить следующее четверостишие, написанное в один из дней 1885 года на стене дома Фурнез:

Избегай вина, которое пьянит:

От него очень страдаешь на другой день.

А особенно берегись ласки

Девушек, которых находишь на дороге.

Это — совет для других.

К сожалению, расклад карт не всегда удачен, а шутливая судьба иногда возвращает даму пик — и яд уже внутри вас. К чему тогда отчаиваться? Лучше сохранить самообладание и говорить обо всем этом с насмешкой: «У меня сифилис! Наконец-то! Настоящий! — писал Мопассан одному из своих друзей. — Не презренная гонорея, не буржуазные «петушиные гребешки», а великий сифилис, от которого умер Франсуа I. И я этим горд, черт возьми! И я презираю всех буржуа. Аллилуйя, у меня сифилис, и теперь я больше не боюсь его подцепить».

Болезнь, которую ему подарила одна из «лягушек» с Сены, уже разрушала его нервную систему, словно мощными ударами топора.

В ночь с 1 на 2 января 1892 года Мопассан трижды пытался покончить с собой. 7 января он был помещен в клинику доктора Бланша. 6 июля 1893 года, то есть восемнадцать месяцев спустя, он умер от сифилиса, предварительно впав в безумие.

«Котики» Гонкуры

«Ночью я хотел бы войти через маленькую спрятанную в стене дверь с заржавевшей липкой замочной скважиной, которую я вижу, в маленький, тесный, таинственный парк, который был бы мне незнаком. Немного или ни капельки лунного света, беседка. Внутри женщина, которой я никогда не видел и которая напоминает один портрет, знакомый мне. Холодный ужин, никаких объятий, улыбка Спящей красавицы, никаких служанок. Час удовольствия, которое мы испытываем в снах; затем один из тех последних поцелуев, в котором двое сливаются воедино. Уйти, ничего не узнав, словно из счастья, в которое ввели с завязанными глазами, и не искать ни женщины, ни дома, ни двери, так как не стоит насиловать мечту… Но никогда, никогда этого не будет. И от этого мне грустно», — читаем у Эдмона и Жюля де Гонкура.

Ничто не пугало братьев Гонкур больше, чем эта способность наслаждаться без сдерживания самой себя, которой обладали женщины, и такой страх часто доводил их до отвращения. Обнаружение грязных похождений их служанки — она, подталкиваемая демоном плоти, без их ведома осмелилась перевернуть обычный порядок вещей с ног на голову и платила молодым людям, чтобы те спали с ней, — повергло их в ужас. «Вся жизнь — сплошная оргия, сплошной разврат! Смятение чувств, которое заставляет говорить своим любовникам: «Мы останемся здесь, она и я!» Страсть, страсти, одновременно охватывающие голову, сердце, чувства, в которых смешиваются все болезни несчастной девушки: нарушение дыхания, которое становится очень сильным от наслаждения, истерия, безумие (…). Недоверие вошло в наши души на всю жизнь к сексу с женщиной».

* * *

В молодости братья Гонкуры часто посещали кабинет № 7 в «Золотом доме». Это был отдельный салон на втором этаже, отделенный от остального ресторана таким образом, что туда надо было подниматься по отдельной лестнице, избегая таким образом неожиданных встреч, что было очень удобно людям, для которых секретность была главным ингредиентом любовного соуса. Этот кабинет был особенно роскошным, стены с панно были украшены золотым багетом с огромными белыми и красными цветами и широкими листами, напоминавшими по своим очертаниям озеро Коромандель. Канапе были обиты бархатом, а верх камина всегда украшали корзинки с фруктами. Именно туда они приводили на безумные ужины своих случайных проституток. «Их напаивали допьяна, раздевали, выпуская на свободу животного, скрытого за шелковой рубашкой. Там находили забвение, топя банковские билеты в оргии». Несомненно, на этом канапе Жюль, самый младший из братьев, подхватит сифилис, который и унесет его жизнь двадцатью годами позже.

…Выйдя с обеда у Баруччи, братья Гонкуры, покоренные, несмотря ни на что, прекрасной иностранкой, очаровательный выговор которой резал ухо француза, стали философствовать по поводу великих куртизанок Второй Империи и не смогли помешать себе сравнить их с девицами из оперы XVIII века. На большом блюде, который стоял на камине, Шолл обнаружил кипу визиток, которые оставили ее поклонники. Там были только имена знаменитых людей, приближенных ко двору, имена родовитых обитателей Сен-Жерменского предместья. Казалось, весь дипломатический свет Франции и Европы приходил сюда, чтобы представить свои рекомендательные письма. Причина этого видимого восхищения показалась им странной, так как между этой выскочкой и ее утонченными предшественницами из XVIII века не было ничего общего. «Несколько изысканных куртизанок, которых мне дано было познать, для меня не имели никакого отношения к классу проституток. Они не дают вам ничего другого, чем проститутки. Но откуда бы они ни выходили, мне кажется, что они постоянно ощущают это и что своими жестами, своими речами, своей любезностью они возвращают вас туда. До сих пор ни одна из них не показалась мне превосходящей по своей расе уличную женщину. Я думаю, что куртизанок больше не существует, а то, что осталось, всего лишь шлюхи».

Трудно сильнее ненавидеть женщин, чем их ненавидели два брата (Флобер называл их «котиками»). Все в их дневнике, в их романах и пьесах показывает тот своеобразный страх, с которым они смотрели на женщину, и осторожность, соблюдаемую в контактах с ними. Что пугало больше всего, так это внутреннее неистовство; оно выводило в некоторые моменты женщин за пределы общепринятого. Приключение Розы Маленгр, их старой служанки, которая тайком якшалась с молодыми жиголо, окончательно убедило их в женской развращенности и в том, что определенная часть женщин занимается проституцией лишь для того, чтобы утолить свое плотское желание. Столкнувшись с этой уверенностью, шутник Флобер рассказывал им скучные истории, а они их записывали с точностью этнологов: «Он рассказывает нам об ужасном соблазне, из которого женщина выходит победительницей. Честная замужняя женщина, мать семейства, которая в течение двадцати лет, прикованная истерическим заболеванием к своему дому, мужу и детям, видела повсюду — в факелах, ножках мебели, словом, во воем, что ее окружало, — фаллосы, и опьяненная, задыхающаяся, засыпанная этими образами, сказала себе, глядя на настенные часы: «Через четверть часа, через десять минут я выйду на улицу, чтобы заняться проституцией».,

Баруччи не была первой великой проституткой, с которой перекрестились их пути. Анна Делион (1820?-1873), другая знаменитая шлюха, жила в том же доме, что и они, № 43 по улице Сен-Жорж, поскольку в то время на лестнице можно было встретить представителей всех классов: наиболее богатые жили на нижних этажах, тогда как те, кто победнее, — на верхних.

Гонкуры описали ее таким образом: «Черные, пышные, неряшливые, но восхитительные волосы; бархатистые глаза, которые являются воплощением теплой ласки, когда они на вас смотрят; большой, но тонкий нос; тонкие губы, полное лицо — волшебная голова итальянского подростка, освещенная золотом Рембрандта».

В то время она была бедной и просила у Розы, их служанки, разрешения приходить в их отсутствие, чтобы посмотреть на накрытые для ужина столы и хотя бы вприглядку утолить свое любопытство. Это было время, когда она поддерживала в порядке свой рабочий инструмент при помощи вяжущих и антисептических средств. «Из-за впрыскиваний орехового листа ручка ее черная», — докладывала Роза своим изумленным хозяевам. Однако счастье ей улыбнулось, и в один прекрасный день она стала богатой благодаря некоему Биянчи, бывшему рабочему марсельской шелкоткацкой фабрики, который немного играл на бирже. Любовная техника этой дамы весьма их забавляла. Они могли видеть, как Делион отсылала маленький сундук человеку, которому она продала свою ночь. У нее, женщины достаточно утонченной, для каждого из любовников был особенный домашний костюм, в зависимости от того, какие цвета каждому из них нравились, читаем в дневнике братьев. Прошитый и утепленный ватой шелковый домашний халат с туфлями того же цвета, украшенными золотыми нитками, батистовая рубашка, отделанная валансьенскими кружевами стоимостью от пятисот до шестисот франков, юбка с тремя кружевными воланами стоимостью от трехсот до четырехсот франков — весь этот галантный набор заставлял пускать слюнки Розу, которая имела их полный перечень благодаря ключнице, посылавшейся с разнообразными заданиями.

Затем они могли стать свидетелями ее взлета, ужиная с ней и ее подругами, встречая ее то здесь, то там, любезную, очаровательную, разбогатевшую, не желая того. И, как иногда казалось, даже безразличную к тем благам, которые сыпались к ее очаровательным ножкам. Смягченные ее вежливостью, которую она проявляла по отношению к ним, они неожиданно для самих себя признали: ее неоценимая заслуга заключается в том, что она умеет выделяться на фоне монотонной повседневности, общественных порядков, мудрости и правил и что ей удается внести в мир немного безумия.

В начале 1850 года в головах братьев зародился замысел написать роман о проституции. Именно тогда они и начали делать заметки, чтобы собрать материал для него. Книгу они видели выдержанной в лучших традициях натуралистической школы. Они читали все, что попадалось им под руку: сочинение Парана-Дюшале, которого они не любили, и даже письма, обнаруженные в руинах борделя на острове Сите, только что снесенного. Но о том, чтобы описать путь куртизанки, как это сделал Золя, речи быть не могло. Эти аристократы, занимавшиеся популизмом, ни за что не решились бы описать капитализм таким, каков он есть на самом деле. Не могло быть и речи о том, чтобы противопоставить мир банкиров и других богачей миру мелких работниц, с которыми они непосредственно столкнулись благодаря Шоллу. Так как они (а в особенности Эдмон) были специалистами по небольшому объему, они решили рисовать не фреску, а описать частный случай. В августе 1853 года один из их друзей, художник Шарль-Жак показал им путь: «Он говорит нам о проституции словно человек, который вместе с врачом дом за домом в пригородах, в самых бедных и самых простых сословиях провел исследование de visu u de tactu».

На следующий день эти два аристократа нашли в глубине улицы на острове Сите один из самых грязных притонов столицы, который жители квартала, называли «Парками». Подробное описание его мы находим в их записной книжке: «Маленькая лестница, затем достаточно просторная комната; с трех сторон комнаты старая деревянная скамейка, вмурованная в стену пятьсот или шестьсот лет назад; с четвертой стороны старая стойка. На скамейке семь или восемь старух, похожих на сибилл, в измученных позах, в лохмотьях призраков, с коленями, прижатыми к телу, сгорбленных и на коленях оборванец, над которым они скрестили свои руки, словно две руки над могилой. На стойке свеча с огромным наростом воска.

Когда вы входите, вы слышите не: «Вы хотите чего-нибудь?», а: «Что вы будете пить? рюмку водки?» Всегда одна и та же бордельная водка: похожа на воду, когда ее глотаешь, но потом становится словно три шпаги, которые торчат из вашего горла. Десять су. Шатающиеся молодые люди на лестнице за два су. Хороший дом, недурно ведущий свои дела: туда приходят богатые люди и застенчивая молодежь. Женщин старше шестидесяти нет».

Несколько других исследований солдатских борделей у заставы Военной школы, как, например, дома Милак и его «женщин в бархате и роскоши искусственных цветов», дополняют документацию. Заметки, сделанные на ходу, указывают на доминантный тон, в котором они хотели работать: «Бордель. — Обед; крупные куски черного, насыщающего мяса, четыре большие салатницы с салатом, очень наперченным: перец в салате. — Хозяйка, проходящая перед девицами, держа руки за спиной, и говорящая: «Азели, моя дорогая, вы знаете, у вас двадцать су штрафа!» (из-за отсутствия корсета)».

С тех пор декорации определились. Что касается главного действующего лица, Элизы, то ее прообразом послужила Мари Лепеллетье, старая любовница Жюля, а прообразами Бон-Ам («Доброй души») и Фостины станут Сюзанна Лажье и Рашель.

Однако неприятности с полицией в 1853 году, когда они были обвинены в аморальности, вынудили их изменить первоначальный замысел. Но он останется на ящике письменного стола. И лишь после смерти Жюля его брат снова достанет эти заметки. «Этим утром [24 февраля 1871 года] меня грызло желание написать «Девицу Элизу». Окончить роман мы должны были вместе с ним…» Однако начальное видение изменилось. Теперь он нашел живописный эквивалент тому, что он хотел сделать: «Нарисовать в моем романе проституцию, мрачное величие, которое придали ей карандаши Ропа и Ги».

Впервые Гонкур встретил Константана Ги у Гаварни в 1853 году. Сразу же этот старый разбойник с седыми усами, который побывал везде и на всех широтах оставил свое семя, очаровал братьев, оставив у них очень живое впечатление о себе. Он рассказывал им о редакциях газет, в которых он помещал свои рисунки, а также меблированных комнатах Лондона, об окопах Севастополя, куда он был отправлен в качестве военного корреспондента, о девицах, вшах, лечении ртутью, разбойничьих притонах, борделях, водящихся там подонках, потерянных людях без имени и денег, словом, обо всех тех местах, вещах и людях, которые были неизвестны этим двум аристократам-литераторам и которые они никогда не изображали в своих романах. Из лондонских ночей он привез рисунки и акварели, которыми наслаждались Бодлер и Теофиль Готье. «Константан Ги превосходно изображал продажных нимф Пикадилли-салона и Арджейлрум с их сумасшедшими туалетами и провоцирующей развязностью и не боялся даже в пустынных lanes при свете луны или дрожащего газового рожка набрасывать силуэт одного из тех призраков удовольствия, которые бродили по лондонским тротуарам. После смерти брата Гонкур обновил свое видение ненаписанного романа благодаря его рисункам солдатских шлюх. Об изображенных на этих рисунках девушках Бодлер писал: «Угнетенные в отчаянных позах скуки, в томности маленького кафе, курящие сигареты, чтобы убить время со смирением, достойным восточного фатализма; выставляющие себя напоказ, развалившись на канапе, с юбками, округленными спереди и сзади двойным веером, или удерживающее равновесие на табуретках и стульях. Тяжелые, подавленные, отупевшие, экстравагантные, с глазами, лакированными от водки, и лбами, выпуклыми от упрямства. (…) В туманном и позолоченном хаосе действуют и судорожно сжимаются мрачные нимфы и живые куклы, чьи детские глаза испускают жалкий свет». Эту ясность и белизну ягодиц и юбок (белых пятен на бумаге, которые Ги сохранил с совершенным искусством) Гонкур, без особого успеха, пытался передать в слове. Ибо этот эллиптический рисунок, легкий, изящный, всегда превосходил возможности тяжеловесного литературного таланта Эдмона, так как даже в глубине прокуренных притонов Ги умел, по словам Монтескье, воспроизвести на свет «подозрительную Венеру в линонбатисте и пене органди».

Мари — Аде

Нет ничего проще, скажет Александр Дюма-сын, чем быть любимым девственницей. «Быть любимым чистой молодой девушкой, открыть ей впервые чудесную тайну любви, конечно, большое блаженство, но это самая пустая вещь на свете. (…) Но быть искренне любимым куртизанкой — это более трудная победа. У них тело иссушило душу, похоть сожгла сердце, разврат сделал чувства непроницаемыми. Они уже давно знают те слова, которые им говорят, им знакомы те средства, которые употребляют; даже любовь, которую они внушают, они раньше продавали».

В высшей степени правдоподобная история любви дебютирующего писателя и известной куртизанки по имени Мари Дюплесси началась в один из сентябрьских вечеров 1844 года.

В этот день сын Александра Дюма отправился нанести визит своему прославленному отцу в его сен-жерменский дом. По дороге он повстречал одного молодого мошенника, пока еще очень симпатичного сына комедиантки Дежазе, который унаследовал от своей матери пикантную красоту и входной билет во все ложи и за все кулисы всех без исключения парижских театров. Там, среди очаровательных актрис, он вел развязную жизнь, что доставляет столько удовольствия, когда тебе только двадцать пять и когда у тебя в карманах полно золота.

Дюма-сын был немного моложе и немного беднее. Достигнув возраста двадцати пяти лет, он так и не написал ничего заметного и временно довольствовался тем, что был сыном своего отца. Одетый, словно денди, он совмещал в себе атлетическую фигуру, свойственную всему семейству Дюма, с легкостью манер, которые восхищали его отца, писавшего, что у сына было «самое безумное, самое увлекающее, самое одержимое красноречие, которое мне только приходилось видеть у молодых людей».

Вернувшись в Париж, два кавалера обнаружили практически пустынную столицу. На бульварах не было обычной лихорадки. Позднее потепление опустошило парижские улицы, так как все, кто оживлял своим присутствием парижские ночи, уехали за город. Отобедав, они праздно направились в Варьете, где давали скучный водевиль. Перед их лорнетами кружилась карусель очаровательных улыбок. Дюма случайно остановил свой бинокль на ложе, которую занимала белокожая женщина; с одной стороны от нее стоял букет кремовых камелий, с другой — коробка с конфетами. Ее байроническая бледность чудесно сочеталась с бархатом, которым была обита балюстрада, где томно распростерлась ее рука, в красоте которой она не сомневалась. Высокая, худая, черноволосая, она напоминала статуэтку из саксонского фарфора. Без малейшего усилия она сохраняла свое кошачье безразличие перед «взглядами, сверкающими, как вулкан» (так сказал Жюль Жанен), которые устремлялись к ней. Время от времени, изящно изгибая бюст, она оборачивалась, чтобы бросить несколько слов в темноту в глубине ее ложи. Лишь у шлюх и графинь могло быть такое изящество. Следовательно, это чудо не было графиней. Она называла себя Мари Дюплес-си и в течение нескольких лет была в центре внимания парижских светских хроник, прежде всего благодаря изобретательности и развязности, с которыми она издевалась над пресмыкавшимися перед ней любовниками.

Она родилась 16 января 1824 года в маленькой коммуне департамента Орн. Ее окрестили Розой Альфонсиной Плесси. Покинутая своей матерью, она была воспитана бедной кузиной, и та часто приходила в ужас из-за горячего темперамента девочки, бросавшего ее в объятья всех юношей коммуны. Ее отец, которого все считали колдуном, отвез ее в Париж и оставил у модистки из Пале-Рояля, а выражаясь прямо — у сводни. Она там не пожелала остаться, а предпочла свободный полет, управлявшийся лишь ее настроением, которое и привело ее наконец, как говорят, в тюрьму Сен-Лазар, где содержали проституток, заразившихся сифилисом. Один знаменитый журналист утверждал, что встретил ее «однажды ночью, когда она брела со стороны Понт-Нефа (…). Шумный жир звонко кипел в сковороде торговца и перед этим гармоничным звуком в изумлении и как будто прельщенная спектаклем, доставлявшим ей невиданное блаженство, остановилась очаровательная, хрупкая и нечесаная девушка, похожая на отвратительную улитку. Она грызла зеленое яблоко, которое, казалось, презирала. Жареный картофель был ее мечтой; я купил для нее большой кулек».

Из ее поведения в модных лавках и на загородных балах можно было без труда сделать вывод, что ей гораздо больше удовольствия доставляло мять свои платья, чем шить их. Свой первый подарок она получила из жирных рук одного буржуа, владельца ресторана в галерее Монтпенсье: это был небольшой комплект мебели из смолистой сосны и чердачная комната на улице дель Аркад. Будучи осторожным, этот добропорядочный господин имел достаточно осмотрительности, чтобы не спустить все свое состояние на эту любовницу. Ему же лучше. А неделей позже на выходе из танцевального зала Прадо она «пришвартовалась» к знаменитому господину, герцогу де Гишу, который был на пять лет ее старше. В шестнадцать лет Альфонсина Плесси перестала быть гризеткой и стала содержанкой.

Пришло время метаморфоз, и Альфонсина вторично родилась на свет под именем Мари Дюплесси. Как когда-то маршалы Империи, батальон учителей преподавал ей манеры, музыку, пение, танец и орфографию. Корабль в полном оснащении был спущен на воду, а его парусами стали розовый атлас и кружева. Ничто отныне не могло ее остановить, кроме туберкулеза.

Богатейший старик подарил ей апартаменты на улице де ля Мадлен (идеальный адрес для греховодницы), конюшню, шубы, бриллианты, лошадей и карету в обмен на место в ее свите, которое он постоянно занимал, невзирая на насмешников. Каждое утро он наполнял ее вестибюль охапками камелий, этих цветов без запаха, которые пахнут, не вызывая мигрени. Это был граф Штакельберг, восьмидесятилетний похотливый дипломат, уцелевший после Венского конгресса.

Итак, в тот день 1844 года в глубине ее ложи находился именно он. И именно к нему оборачивалась Мари время от времени, чтобы бросить любезную фразу, как бросают собаке кусочек сахара. Однако внимание красавицы больше привлекала крупная дама, сидевшая с противоположной стороны, чем то, что происходило за ее плечами. Дюма знал ее. Это была Клеменсия Прат, известная сводня, одна из тех дам, которые своей профессией сделали улаживание любовных интрижек. Вы хотите провести ночь с той или иной молодой девушкой, замеченной вами в лавке или на сцене? Нет ничего проще. В несколько дней эта дама, получив свои десять луидоров, устроит для вас желанное свидание. В то время она жила в Ванде по соседству с Мари Дюплесси. Чтобы сблизиться с прекрасной куртизанкой, случая лучше могло не представиться. На много лет Дюма сохранил воспоминание о первой встрече с нею, когда при входе к торговцу модной одеждой их взгляды пересеклись. Ее обволакивали наивная неподкупность и белый муслин.

Посредничество молодого Дезаже, который прекрасно знал Клеменсию, позволило ускорить ход событий. И несколько часов спустя фиакр доставил молодых людей к дверям сводни.

Затем последовало продолжение. Дюма в деталях описал эти события в романе «Дама с камелиями», где в его роли выступает Арман Дюваль. Написанный в несколько дней сразу же после смерти Мари, этот роман, по словам самого автора, всем обязан памяти и ничем — вымыслу. «Не достигнув еще возраста, в котором изобретают, я довольствуюсь тем, что рассказываю», — говорит он в первой главе.

Когда Клеменсия добилась, чтобы Мари их приняла, она как раз искала повод, чтобы выпроводить одного молодого графа, упорствовавшего в преследованиях, которые даже ее великодушие не помогало ей вынести. Присутствие этого влюбленного было для нее настолько неприятным, что она без колебаний прервала эту невыносимую интимную встречу. Перед лицом явного презрения молодой граф предпочел удалиться. «Я точно помню его черты и его подлинное имя», — пишет Дюма, не говоря ничего более об этом неудачливом претенденте, которого он еще неоднократно встретит в 1881 году.

Избавившись от этого тягостного присутствия, Мари вновь стала очаровательной и веселой. Ужинали, пили шампанское, смеялись, пели фривольные песенки. Арман-Александр Дюваль-Дюма был покорен этой удивительной смесью простодушия, меланхолии и развратности, которая исходила от нее и возбуждала желание. Девственницу, которую пустяк сделал куртизанкой, казалось, ничего не возвратит в девственное состояние. К концу ужина у Мари случился приступ кашля. Она вышла из комнаты. «Так бывает всегда, когда она слишком много смеется», — пояснила Клеменсия Прат. Растроганный этим невольным проявлением слабости, Дюма последовал за ней. Она лежала на канапе. Струйки крови стекали в серебряный тазик. Он нежно взял ее за руку и предложил свою помощь.

— И откуда проистекает эта преданность?

— Из непобедимой симпатии, которую я питаю к вам.

— Значит, вы влюблены в меня? Признайтесь в этом поскорее, это проще.

- Возможно, но сегодня я вам не могу этого сказать, когда-нибудь в другой раз.

— Лучше будет, если вы мне этого никогда не скажете.

— Почему?

— Потому, что в результате могут быть две вещи.

— Какие?

— Или я оттолкну вас, и тогда вы на меня рассердитесь, или я сойдусь с вами, и тогда у вас будет печальная любовница: женщина нервная, больная, грустная; если веселая, то веселость ее хуже печали, женщина, харкающая кровью и тратящая сто тысяч франков в год; это хорошо для богатого старика, как герцог, но очень скучно для такого молодого человека, как вы. Вот вам подтверждение: все молодые любовники, которые у меня были, очень скоро меня покинули.

Чего стоили все эти возражения перед лицом болезненного и потому трогательного очарования Мари, звучавшего, несмотря ни на что, словно аккорд? И на следующий вечер в одиннадцать часов Аде (именно такое прозвище она даст ему, составив его из инициалов «А. Д.») незаметно проникает в апартаменты в доме № 11 по улице Мадлен. Штакельберг явился, Мари не приняла его, путь был свободен. Несколько мгновений, которые он провел с ней, были наслаждением. «Даже если мне осталось жить совсем недолго, я переживу нашу любовь», — сказала она, покидая Дюма, и он был так уверен в своей любви, что слова его возлюбленной вызвали у него слезы и лишь усилили его чувства.

После этой ночи последовали другие, столь же прекрасные, так как у Мари был тот экстраординарный дар, которым обладают только великие влюбленные, дар с бесконечной благодарностью отдаваться удовольствию.

Как она была изумительна в те бессонные ночи, когда она, в одном пеньюаре из белой шерсти, садилась перед прыгающими огоньками камина! Давая передышку сладострастию, ее тело иссушал кашель.

Однако их любовь была вынуждена считаться с похотливым стариканом. Аде был любовником, возлюбленным, но не больше. У куртизанки есть только одна свобода — свобода, за которую она согласна платить. Бабочку пришпиливают в золоченой коробке, которую ей же и подарили. Расположение, которое она проявляла к молодому любовнику, было похищено из того, что полагалось старику, а потери, которые наносил его беззубый рот обожаемому телу, представить себе нетрудно. Куртизанка представляет собой противоположность замужней женщины. Но, к счастью, чувства заставили ее рисковать. Как-то утром она отправляет ему свой расписанный распорядок дня, в котором перечислены места, где он может ее найти, и обозначено время их ночного свидания. Она обедает с ним и пускает его в свою ложу. Вечер своего сына описал Дюма-отец, а потому обратимся к этому свидетельству: «Я прохожу в коридор; дверь ложи бенуара открывается. Я чувствую, что кто-то пытается меня остановить, схватив за полу пальто; я оборачиваюсь и вижу, что это Александр. «Закрой глаза, просунь голову в дверной проем. Не бойся, с тобой не случится ничего неприятного». И действительно, едва я закрываю глаза, едва я просовываю голову в дверь, я чувствую, как к моим губам прижимаются другие дрожащие, горячечные, пылающие губы. Я открываю глаза: восхитительная молодая женщина двадцати-двадцати двух лет стояла лицом к лицу с Александром; это она только что подарила мне эту совсем не дочернюю ласку. Я ее узнаю, так как видел несколько раз на авансцене. Это была Мари Дюплесси.

- По-видимому, вам нужно прийти в себя? [говорит она ему].

— Говорите, говорите, возможно, вам поверят!

— О, я отлично знаю, что вас не интересует репутация; но почему тогда вы так жестоко поступаете со мной? Я уже два раза писала вам, чтобы назначить свидание на бале в Опере…

— В два часа ночи?

— Вот видите, вы получили мои письма…

— Несомненно, я их получил.

— Почему же вы не пришли?

— Потому что с часа до двух ночи под часами в Опере можно встретить только умных людей в возрасте от двадцати до тридцати лет или сорока-пятидесятилетних идиотов. А так как мне уже исполнилось сорок, я был бы непременно отнесен к последней категории праздными зеваками, что меня унизило бы.

— Я не понимаю.

— Попробую объяснить. Красивая женщина вроде вас назначает свидания молодым людям моего возраста только в том случае, если она испытывает в них потребность. Чем же я для вас хорош? Таким образом я только защищаю вас…

(…) Это был единственный раз, когда я поцеловал Мари Дюплесси, и последний раз, когда я ее видел».

Как видно, любовь Аде не убила у Мари желания соблазнять. Она выдерживала равновесие между своими чувствами и необходимостью «зарабатывать» деньги и продавала себя не для того, чтобы сколотить состояние или приобрести особняк, но лишь для того, чтобы поддержать свою слабеющую жизнь. Остановка для нее была равнозначна смерти. Все это Аде понимал, хотя понимание не избавляло его от страданий:

Так же, как стих терзает увядающий цветок,

Нескончаемая бессонница усыпала звездами ваши дни.

Это сделало из вас куртизанку,

Способную к любому удовольствию, готовую

к любой любви.

Трудно жить таким образом, не прибегая ко лжи. Мари себе в ней не отказывала. «От лжи белее зубы», — говорила она, когда он упрекал ее. Он также нуждался в деньгах. Вечера, проведенные в театре и ресторанах, обходились слишком дорого для этого небогатого молодого человека. К счастью, отец редко отказывал ему в деньгах. Однако и сам расточительный, Александр, бившийся со своими любовницами, издателями, литературными неграми и кредиторами, часто оставался без денег, так что рассчитывать только на него было невозможно.

Отсутствие денег, обилие любовников у Мари привело Аде к тому, что он как-то отстранился от этой в общем-то не очень счастливой любви. Собственные долги лишали его возможности выкупить долговые обязательства любовницы, как поступил Гюго в отношении Жюльетты Друэ. Мари очень волновалась из-за этого вынужденного охлаждения: «Дорогой Аде, — писала она ему, — почему ты не даешь знать о себе и почему ты не пишешь мне откровенно? Я думаю, ты должен относиться ко мне как к подруге. Я все же надеюсь на весточку от тебя и нежно тебя целую — как любовница или же как подруга, на твой выбор. В любом случае я по-прежнему тебе преданна. Мари». Но что бы она ему ни говорила, он все равно чувствовал ее изменчивость, подобную сыпучести горсти мелкого песка. Если ночи, когда все сводилось к телесному, были идеальными, то дневная жизнь приносила много горечи. За дверью комнаты слышались крики поставщиков, требовавших платы, и шуршание банкнот, щедро раздаваемых ненавистным стариканом.

30 августа 1845 года Аде, уставший от своей роли любовника сердца, порвал с Мари. Любовь против Чести? Заглавные буквы нередко оказываются опасными.

«Дорогая Мари,

Я не богат настолько, чтобы любить вас так, как того хотелось бы мне, и не так беден, чтобы быть любимым, как того хотелось бы вам. Забудем же вместе: вы — имя, которое должно быть для вас почти безразличным, я — счастье, которое стало для меня невозможным.

Бессмысленно говорить вам о силе моей грусти, так как вы уже знаете, насколько сильно я вас люблю. Прощайте же. Вы слишком чувствительны, чтобы не понять причину, заставившую меня написать это письмо, и слишком умны, чтобы не простить мне его. Тысяча воспоминаний.

А. Д.»

Мари, как умела, утолила свое горе, бросившись в водоворот жизни. Танцуйте! Пойте! Ибо жизнь коротка.

После того как в ее послужной список попал Франц Лист, она отправилась в Лондон, чтобы там выйти замуж за виконта Эдуарда де Перрего, ее старого поклонника, который был ей противен, но согласился дать ей свой титул. Едва возвратившись в Париж, она украсила графской короной свою коляску и посуду. Но время подобного тщеславия уже прошло. Дорогая бумага с монограммой не могла послужить ни для чего, за исключением рецептов, которые ей выписывали врачи.

Море стало серым, а смерть нашла свою жертву. Изможденная, болезненно румяная Мари с ужасом заметила, что больше не возбуждает желания. На смену веренице ветреных любовников пришел ломбард. Лошади и драгоценности пошли на оплату врачей и последних выходов в Оперу и Пале-Рояль, где ее появление буквально потрясло присутствовавших. Поговаривали, что Мари вышла из могилы, чтобы упрекнуть за то, что ее безразлично покинули, хотя еще вчера любой молодой человек почитал за счастье валяться у ее ног.

Выдержка из реестра смертей 9-го округа: «Тысяча восемьсот сорок седьмого года третьего февраля в Париже, в первом округе, скончалась Альфонсина Плесси, рантье, проживавшая на улице Мадлен, в возрасте двадцати трех лет, уроженка коммуны Орн, незамужняя».

Двумя днями позже ее похоронили на Монмартрском кладбище.

* * *

На следующий день после разрыва Аде отправился в путешествие по Испании и Алжиру, его сопровождали распутник-отец, художник Луи Буланже, чернокожий слуга, откликавшийся на имя О-де-Бенжуан и литературный негр Огюст Маке. Кончита, Анна-Мария и Лолита уступили настойчивым атакам обоих Дюма, которые (поэты они или нет, в конце концов?) не смогли помешать себе замаскировать эту оплачиваемую любовь под свои фантазии в андалузском стиле, переполненные балконами, серенадами, дуэньями и веревочными лестницами. Однако на фоне гитарных рулад грустная ритурнель, наигрываемая на гитаре одним пальцем, постоянно вертелась в голове младшего Александра: «По-ки-да-ешь-и-ухо-дишь-ухо-дишь-и-по-ки-да-ешь». И когда ему было сообщено о болезни Мари, он ответил: «Если я найду хотя бы слово на почте до востребования на мое имя, слово, которое прощало бы ошибку, которую я совершил около года назад, я вернусь во Францию не таким грустным; если я буду прощен, я буду счастлив, когда вы выздоровеете».

Ответ ждал его в Марселе; это была депеша. Три строчки в журнале. Мари умерла. В мгновение ока он оказался в Париже. В комнатах, где его так любили, шум распродажи с аукциона уже утихал. Удар был настолько сильным, и дороги назад уже не было: то, что он не был прощен, делало забвение невозможным. Отныне Аде не сможет освободиться от Мари.

Единственно возможный способ искупить свою вину он открыл три месяца спустя, когда перенес в роман, последнюю вспышку уже угасавшего романтизма, историю своей невозможной любви, так же как поступили до него Мюссе, Гюго, Мериме и Санд. В этом романе, носившем характер морального искупления, он выразил свой стыд и душевную красоту своей возлюбленной. Она предстала на страницах книги в виде грешницы, обретшей прощение благодаря любви и принесшей в жертву состояние и тщеславие, чтобы не навредить человеку, которого она любила. «Мари Дюплесси была одной из последних исключительных куртизанок, у которых было сердце», — заявил он, совершив тем самым акт покаяния.

Каждый успокаивает свою совесть так, как он может. Способ, к которому прибег Дюма, был, несомненно, гениальным, так как роман имел заметный успех, а пьеса, которую он написал на его основании, была встречена триумфом.

После излишеств молодости, Дюма-сын вел себя очень осмотрительно с женщинами. В романе, озаглавленном «Дело Клеменсо», он боролся со своими демонами, выведя на сцену скульптора. Узнав, что его жена была нимфоманкой, тот сбежал, совершенно смущенный ее животной наивностью, ее неведением о раскаянии в грехе и покорностью удовольствиям. Но его стали быстро преследовать плотские воспоминания, он стал мечтать, подобно святому Антуану Флобера, и вернулся в свой дом. А после пылкой ночи любви рано утром задушил это двоедушное существо.

Что делаешь ты, о чем думаешь?

Зачем, безутешная душа, смотреть в прошлое,

которое никогда не вернется?

Петрарка

Эротоман Доде

Доде никогда не скрывал от кого бы то ни было, что его желания всегда брали верх над его чувствами. Те, кто попадался в сети его красоты, как попадаются мухи в паутину, и кто котел сделать из него болонку с розовым шелковым бантиком, просто-напросто не обладали элементарной рассудительностью.

Доде говорил друзьям: «Представьте себе, что в эти дни наступила годовщина моего брака… Вы знаете, что я люблю мою жену за кучу вещей, за ее достоинства, которые знаю я один. Затем, я не думаю, что вам нужно напоминать, что я обожаю нашего ребенка, и это только усиливает мои чувства к жене…

И вот мне в голову пришла мысль подарить моей жене букет цветов. И я попадаю на улицу Аржантейль, на эту священную улицу, к этим черным дверям, где оголяются грязные женщины, те, что мне нравятся, когда я распален, — в общем, я провожу с полчаса, делая вид, что ожидаю омнибус, но на самом доле ничего не ожидая, словно собака в жару, вдыхая запах проституции, которым пропитаны те места».

Было невозможно быть красивее Альфонса Доде. Его черты были прозрачно тонкими и почти по-женски изящными, но очень четкими в своих линиях и рельефе, что полностью исключало слащавость. Тонкая надушенная кожа, коричневые пышные волосы, исключительно шелковистая борода; и необыкновенные глаза. Близорукость придавала им глубину и ни с чем не сравнимую бархатистость.

Первые годы его детства, проведенные в Ниме, были счастливыми, но все изменилось, когда его отправили в Лион, где ему пришлось жить практически в нищете. Посреди сыновей буржуа, которых буквально распирало от чувства собственного превосходства, его рабочая куртка вызывала насмешки и стоила ему всевозможных оскорблений. И чтобы позабыть об этом каждодневном ужасе, Альфонс воспарял к небесам. У него было два способа убежать от действительности: первый состоял в том, чтобы с головой уйти в книги, которые он заимствовал у букиниста с улицы де Ретц, второй — в том, чтобы прогуливать школу. Поскольку его нелегкая жизнь не позволяла ему совершать длительные лирические полеты и наслаждаться панорамными видениями, он удовольствовался сферой интимного. Если какой-нибудь прохожий поражал его своим внешним видом, он увязывался за ним, повсюду следовал за ним, идентифицировался с ним, пытаясь представить себе его занятия и дела. Проходящий мимо незнакомец становился опорой для его воображения. Любопытство полностью его поглощало. Он создал своего рода внутренний театр, в котором действовали персонажи после того, как они исчезали из его поля зрения. В этом он очень походил на Флобера, который тоже пристально всматривался в прохожих, чтобы по их лицу угадать мучивший порок или главную страсть жизни.

Однажды вечером, когда он увязался за одной прекрасной незнакомкой, за которой тащился шлейф всех запахов пустоши, благоухание розмарина и мелиссы, он оказался перед низким домом с закрытыми ставнями. Выдохнув табачный дым, дверь открылась, проглотила незнакомку и затворилась. Неожиданность этого исчезновения была так велика, что молодой человек тут же почувствовал себя покинутым. Из дома доносились голоса и песни. Почему у него сразу же возникло желание войти внутрь? Трудно ответить. Но с этого момента он не мог успокоиться, пока не нашел средства проникнуть в этот дом наслаждений, где, как показывал его личный сейсмограф, жизнь должна была быть прекрасной или, во всяком случае, более воодушевляющей, чем жизнь в лицее Ампер, где преподаватель, который постоянно забывал его имя, унижал, называя «Вещью».

Для желающего сердца нет ничего невозможного, даже в тринадцать лет. И после нескольких недель скитаний в этих грязных кварталах, настолько же околдовывающих и загадочных, как и истоки Ориноко, подталкиваемый бунтом чувств, который, как он чувствовал, поднимался в нем, он наконец в один из серых, туманных ноябрьских дней остановился около молочно-белого тела молодой проститутки, которая была немногим старше его и позабыла о своей клиентуре, чтобы оказать ему гостеприимство на своей антресоли.

Открытие физической любви стало потрясением для этого сверхчувствительного молодого человека. Девицы сразу же приняли слишком красивого юношу, который в их объятьях очаровательно и неистово выплескивал свой ювенильный пыл и с восторгом встречал все чувственные услады, которым они его обучали.

Прибыв в Париж, он упражнялся на публичных девках, чаще всего собранных в пивных для женщин, причем упражнялся с ожесточением виртуоза, разминающего пальцы перед концертом. Концерт начался в один из вечеров 1858 года в пивной «Де Мартир», когда он встретил Мари Рье, наполовину натурщицу, наполовину путану, из которой он сделал Фанни Легран, героиню «Сафо». Двух дней и ночей, которые они провели в его студенческой комнате, было достаточно, чтобы разгорелась дикая страсть. Между молодым человеком и этой потрепанной полушлюхой, которая обрела вторую молодость с открытием настоящего оргазма, завязалась исключительно плотская связь. Как и его предыдущая любовница, Мари оставила любовную деятельность, которая была достаточно доходной, чтобы целиком посвятить себя своему исключительному любовнику. Пройдя через всеобщее неодобрение, она поселилась у него. Именно ей он посвятил свои первые стихи. Однако достаточно скоро между ними начались скандалы, а Мари стала устраивать сцены ревности. Нельзя сказать, что эта ревность была необоснованной, так как Альфонс, чтобы усмирить свой пыл, нуждался в других женщинах. «Во мне жил неудержимый инстинкт, который подталкивал меня на злоупотребление своим телом», — признается он Гонкуру. Из этой истории он выпутался с трудом. После того как он покинул ее, раскаявшаяся потаскуха Мари стала второй Дамой с камелиями и начала преследовать, подталкиваемая своей всепоглощающей любовью. И лишь смерть окончательно успокоила ее.

Однажды на улице он столкнулся с бледной женщиной с сиреневыми веками, которая садилась в фиакр. Привлеченная его красотой, она не смогла удержаться и не посмотреть на молодого человека чуть дольше, чем это было позволительно для честной женщины. Приглашение тем более трогательно, ибо оно было сделано без слов. Желание охватило Доде. Он немедленно вскочил в фиакр, хлопнула дверца, занавески спустились: «Я вышел оттуда на дрожащих ногах, точно загнанная лошадь».

Судьба хотела, чтобы, несмотря на его любовь к публичным девкам, он подцепил сифилис с чтицей императрицы Евгении в 1861 году на обитом шелком диване в Тюильри. Эта болезнь и унесет его жизнь тридцать пять лет спустя. «Ужасный сифилис с бубонами — и все», — уточнил он.

Когда Доде сблизился с Флобером, Золя, Гонкуром и К°, ему было около тридцати. К тому времени он еще не излечился от своего сексуального пыла. «Он приходит спокойно, — записал Гонкур, — но тут же требует бутылку охлажденного шампанского, затем еще бокал. И вот он поднимается, распаляется и рассказывает нам, что после нашего прошлого обеда обнаружил себя в шесть часов утра спускающимся по улице Дюрантен, испытывая ужасное чувство стыда и ощущая себя несчастным. Он говорит о девушке-карлике, которую засыпал проявлениями своего расположения, о ста пятидесяти франках, которые отдал или потерял ночью, о гротескных происшествиях. О странных вещах он рассказывает совершенно очаровательно, признаваясь, что когда пьян, абсолютно необходимо, чтобы сбежал, словно моряк с вахты, что это приводит его в отчаяние, что обожает свою жену, чье снисходительное прощение, которое он получает утром, ввергает его в ужасные угрызения совести. И когда он говорит о своих угрызениях совести голосом пьяницы, мы чувствуем, что безумие улицы Дюрантен будет иметь продолжение».

Уже старым, больным, пройдя операцию, которая почти убила эту боль, он нашел успокоение у публичной девки: «Это был мой способ сказать «дерьмо» грядущему отупению…» (слова Доде сохранили для нас опять-таки Гонкуры).

Готье в Италии

Из Падуи, где, как говорили, врачи набили руку в лечении «французской болезни», Теофиль Готье отправил почтовую карточку следующего содержания: «Падуя населена очень красивыми девицами, которые приезжают сюда в кастрюльную прогулку из-за Медицинской академии; пища здесь достаточно разнообразная: ртуть, копайский бальзам, кубеба, сассапариль, ляпис и другие ингредиенты а-ля Шарль Альберт. Здесь сморкаются с предосторожностями из страха, что нос останется в пальцах; нужно бы совокупляться в рединготе из гальванизованной жести, чтобы быть уверенным в своем здоровье».

Однажды Готье обедал у Маньи вместе с Сен-Бевом, Гонкуром, Ипполитом Тэном и Флобером. И как обычно, разговор зашел о женщинах, что, по словам Гонкура, было совершенно естественной темой для разговора.

Если Теофиль Готье и любил эти вечера в мужской компании с пышными проститутками, которые принимали в них участие, то он никогда не был их большим любителем. Блуд не был его сильным местом. Его наблюдательность, которая была гораздо более развитой, приносила ему не меньшее, если не большее, удовольствие.

«Я люблю лишь несексуальных женщин, то есть женщин настолько молодых, что они оказываются несовместимыми с любым представлением о деторождении, материнстве и акушерстве. Так как сержанты полиции не дают мне удовлетворить эту страсть, секс меня не интересует. Все женщины двадцати ли, шестидесяти ли лет для меня одного возраста…»

И далее — выдержки из бесед в мужской компании, приводимых Эдмоном Гонкуром.

Готье: «…У меня никогда не возникало желания заняться интимной гимнастикой. Дело совсем не в том, что я хуже сложен, чем кто-нибудь другой. (…) Но иметь совокупление раз в год, я вас уверяю, этого достаточно. Это всегда придает мне хладнокровия… Я мог бы производить математические вычисления… И еще, я нахожу унизительным, что какая-нибудь шлюха могла бы думать, что вам необходимо вскочить на нее. Так вот, когда я спал с Ози, ей было всего восемнадцать лет, и я вас уверяю, она того стоила! Однажды я отправился в театр посмотреть пьесу, а когда вернулся утром, обнаружил записку от нее, в которой она требовала, чтобы я немедленно к ней явился. Я бужу портье и еду. Она говорит мне, что хотела узнать, ночую ли я дома, или у другой очаровательной женщины. Я отвечаю ей, что она может прекрасно видеть, что это не так и что в этот час мне достаточно снова вернуться обратно и снова будить портье. Она указывает мне на диван; затем, по прошествии четверти часа, крича мне, чтобы я не замерз, она освобождает мне место в своей постели со словами: «Боже, как мало я вас знаю…» Это выдает мне, что она наверняка думала, что я хотел запрыгнуть на нее, что мне этого очень хотелось. Я поворачиваюсь к ней спиной и сплю. На следующее утро в шесть часов она толкает меня в плечо, говоря при этом: «Вы не находите, что мы оба кривляемся?» Я ей говорю: «О да, конечно». Оставалось время, чтобы она насладилась со мной утром до без четверти семь, так как в семь приходил герцог Монпелье: это так возбуждало… Я часто встречал принца на ее лестнице. Он мне говорил: «Как там наша подруга?» — «Прекрасно». Мы очень смеялись над этим в Испании».

Гонкур: «Любопытная женщина эта Алиса Ози, я припоминаю, что говорил о ней сын художника Жиро. Он встречался с ней какое-то время. По его словам, она была так занята своим телом, что непрестанно вызывала абсолютное восхищение, подобно тому, которое к ней испытывали ее знаменитые любовники, как ты, Тео, или Сен-Виктор. Ее страх сифилиса был так велик, что она навязала последнему своего рода карантин, обещая отдаться ему только в конце этого ожидания при условии, что тот пообещает ей не спать с другими женщинами все это время».

Готье: «Да, это правда: сифилис — мощный тормоз, он очень сдерживал нас, когда мы, Луи де Корменен и я, путешествовали по Италии. Так, например, в Риме, как я писал нашему дорогому президенту мадам Сабатье, мы посетили одну молодую красавицу, красоту груди которой нам очень хвалили. Немного покривлявшись и придя к выводу, что мы не шпики, она наконец сняла свое платье. Ее грудь произвела такой взрыв в комнате, что потолок был снесен напрочь, ударная сила миновала дорогу Кондотти, прошла через Корсо и достигла площади Венеции, а нас засыпало «лилиями и розами» в стиле Дюпати. Луи, раздавленный под этим двойным грузом горы Гольдау и зажатый между двумя шарами, огромными как воздушные шары Грина, выбросил серебристую слизь в узкую лощину, как улитка оставляет своей след на виноградном листе (…) таким образом, как он думал, он не подцепит сифилис. В Венеции это не действовало. Один сводник обещал нам, что вечером найдет для наших членов футляры, то есть идеальных шлюх в духе Плоло Веронезе или Тициана, причем по умеренным ценам. Мы следовали за ним вплоть до того тупика, в глубине которого находилась жалкая лачуга с более или менее пружинистой куколкой, перворазрядное страшилище в черном декольтированном платье, с кожей, за неимением кольдкрема, натертой свиным салом, потрепанной, высосанной, истасканной тягловой клячей, у которой помимо вероятных рубцов от шанкров в паху, были на шее скрофулезные шишки. Как только я увидел эту Марго, я отступил на три шага и извинился, что нас только двое, на что она мило ответила, что это не имеет никакого значения и что мы трахнем ее вместе в одно и то же время, один спереди, другой сзади. Но самой красивой женщиной, которую мы встретили, оказалась римлянка по имени Нана, замужняя женщина, которая жила на улице Четырех Фонтанов в доме № 48 возле обелиска Монте Кавалло, гранитного члена, который служил ей вывеской. Нам так долго расхваливали ее достоинства, что мы пошли к ней. Ее муж вышел, мы постучались. Стоило только попросить ее вежливо, как она тут же предстала голой, словно серебряное блюдо, как церковная стена, и показала всему обществу свой зад, причем каждый был волен повернуть ее передом. Это стоило от пяти до десяти франков в зависимости от того, воздержался ли ты только рассматриванием, или же решил попробовать по-настоящему».

Бодлер: изгнание из рая

Всякий поэт, в силу своей природы, осуществляет возврат в утраченный Эдем.

Шарль Бодлер

В течение всего XIX и начала XX века воспитатели, внимательные, словно фанатичные моралисты, блюли сексуальность подростков. Нужно было «усыпить» срамные органы, не дать им заявить о себе. Помимо поведения и работы учеников надзиратели контролировали и их нравы. Все, что было способно спровоцировать или подкрепить беспокойство подростков, должно было быть запрещено; прежде чем дать разрешение смотреть или иметь у себя книги, рисунки или гравюры, их рассматривали в лупу. Школы буквально сгибались под бременем безжалостного женоненавистничества. В 1846 году университетский кодекс запретил «женам, родственницам и прислуге женского пола директоров и начальников учебных заведений, поставщиков, надзирателей, преподавателей и других служащих средних школ, лицеев, общих школ и прочих национальных учебных заведений» проникать на их территорию. «Еще в начале XIX века, — рассказывает Роже-Анри Геран, — провизору одного лицея пришлось оправдываться перед ректором, так как последнему пожаловались родители, которые заметили «дам» в коридорах и во дворе. Он объяснит, что это были учительницы музыки и что нет никакой возможности скрыть их от глаз молодых людей, так как, согласно распорядку, они должны собирать детей, чтобы отвести их в классы».

Подобная дисциплина должна была непременно привести к тому, что, один раз перебравшись через стену лицея, ученики становились легкими жертвами продажных женщин из тех садов запретных наслаждений, коими являлись закрытые дома.

Торговцы сладострастием не преминули так усовершенствовать практически тюремную систему борделей, чтобы создалось впечатление, что встреча с проституткой носила полностью случайный характер. Так во второй половине XIX века на свет появились так называемые женские пивные бары. Они пользовались огромным успехом у молодых людей. Благодаря тому, что персонал полностью состоял из женщин, такие заведения удачно совместили в себе удовольствие и гостеприимство кафе с эмоциями борделя. Там пили пиво или абсент и, что особенно важно, тешили себя мечтой, что это твоя обворожительность так действует на очаровательных прислужниц. Гениальность изобретателя таких пивных баров состояла в том, что он почувствовал, что продажная любовь приобретает еще больше привлекательности, если можно создать иллюзию, будто шлюх рядом нет. А потому можно было видеть, как безумцы сражались, чтобы доказать свое исключительное право на одну из этих девочек, тогда как кассирша совсем неподалеку продавала их фотографии в костюме Евы всем завсегдатаям кафе. Случались даже самоубийства, как, например, наделавшее много шуму самоубийство сержанта 19-го драгунского полка, который увивался за первой официанткой пивного бара дю Шамп-де-Мар.

Кафе «Аркур», находившееся на площади Сорбонны, было гораздо более шикарным, чем пивной бар дю Шамп-де-Мар, предназначенный в основном для солдат. В середине 90-х годов прошлого века его главным образом посещала золотая молодежь, знавшая хотя бы немного толк в искусстве и находившая там своих легких любовниц. «Убогий, конечно же, салон для знакомств, — вспоминает Морис Баррес, — который, однако, счастливому желудку и воображению двадцатилетнего удавалось превратить в замечательный…» Именно в этом салоне каждый — или почти каждый — вечер Анри де Ренье, Поль Валери, Клод Дебюсси, Жан Лоррен и Рашильда, Пьер Луи и Вилли, муж Колетт, сопровождаемый своими «неграми», а также Жан де Тинан собирались, чтобы выкурить по сигаре, попивая экзотические алкогольные напитки: кюммель, кюрасо или же этот странный данцигский ликер, усеянный золотыми песчинками.

Ж.-П. Сартр писал в своем очерке о поэте:

«Христианское воспитание Бодлера наложило на него свою неизгладимую печать. Вспомним, однако, путь, проделанный другим христианином (правда, протестантом) — Андре Жидом. В конфликте с его аномальной сексуальностью и общепринятой моралью он принял сторону первой и восстал против второй: то и дело оступаясь, он все же шел к собственной морали, изо всех сил пытаясь создать для себя новый свод законов. Между тем печать, наложенная на него христианством, была не слабее, чем у Бодлера. Все дело в том, что Жиду хотелось освободиться от власти Бодлера, принадлежащего другим».

Долгое время Бодлеру пытались приписать не до конца изжитый эдипов комплекс, однако на самом деле не так уж существенно, вожделел Бодлер к своей матери или нет. Скорее, он не хотел изживать в себе другой комплекс — теологический, заключавшийся в отождествлении собственных родителей с божествами, чтобы обратить закон одиночества в свою пользу.

Ад уготован лишь тем, кто упоенно творит всякие гнусные непотребства, а душа человека, алчущего зла ради зла, это уже нечто другое — это чудесный цветок. Среди отребья заурядных грешников она выглядит так же неуместно, как какая-нибудь герцогиня среди потаскух в тюрьме Сен-Лазар. Впрочем, Бодлер, числящий себя среди аристократов Зла, не настолько верит в Бога, чтобы искренне страшиться Ада.

Не приходится сомневаться в том, что, греша, Бодлер получал от этого удовольствие, природу которого, следует, однако, уточнить. Утверждая, что бодлеризм — это «высший накал интеллектуального и чувственного эпикуреизма»[12], Леметр глубоко заблуждается. Бодлер вовсе не стремился распалить свою чувственность; напротив, он с чистой совестью мог бы признаться, что если кто и отравлял ему удовольствие, так это он сам. Акт грехопадения оказывается подобным акту творения. Животные удовольствия, удовлетворяющие наши чувственные потребности, превращают человека в раба природы, обезличивают его. Напротив, то, что Бодлер называет Сладострастием, есть нечто радостное и изысканное; миг сладострастия — коль скоро сразу же вслед за ним грешнику суждено окунуться в пучину раскаяния — оказывается совершенно особым, неповторимым мигом ангажированности. Отдаться сладострастию — значит, признать себя виновным; судьи не сводят глаз с грешника, наблюдая за тем, как он уступает своему греху: он грешит публично и, ощущая, как под действием глобального осуждения на него нисходит чувство великолепной безопасности, он в то же время испытывает гордость от того, что он — свободен и что он — творец.

Вот эта-то обращенность на самого себя, непременная спутница бодлеровского греха, и не позволяет ему безоглядно отдаться удовольствию. Погружаясь в наслаждение, он никогда не теряет головы, но, наоборот, именно в разгар услад обретает самого себя: вот он, весь целиком, свободный человек и осужденный злодей, творец и преступник. Наслаждаясь самим собой, Бодлер тем самым создает созерцательную дистанцию между своим «я» и своим удовольствием. В его сладострастии есть некая сдержанность, он его не столько переживает, сколько разглядывает, он не бросается в сладострастие, но лишь слегка его касается, оно для него, конечно, цель, но также и повод. «А я сказал: единственное и высшее сластолюбие в любви — твердо знать, что творишь зло. И мужчина, и женщина от рождения знают, что сладострастие всегда коренится в области зла».

Вот теперь мы можем уяснить смысл знаменитой фразы Бодлера: «Совсем еще ребенком я питал в своем сердце два противоречивых чувства — ужас перед жизнью и восторг жизни». И нам не следует рассматривать этот «ужас» и этот «восторг» независимо друг от друга. Ужас перед жизнью — это ужас перед всем природным, перед спонтанным переизбытком самой природы.

Эта специфическая бодлеровская смесь созерцания и удовольствия, это одухотворенное наслаждение, которое самому Бодлеру угодно было именовать «сладострастием», и есть не что иное, как угощение, подносимое Злом, когда тело не сливается с телом, а ласка не переходит в бурные объятья. Бодлера подозревали в импотенции. Несомненно лишь то, что физическое обладание и впрямь его не слишком интересовало. Сам по себе половой акт внушает ему страх: «Совокупляться — значит, стремиться к проникновению в другого, а художник никогда не выходит за пределы самого себя». Существуют, впрочем, удовольствия на расстоянии, когда, например, можно видеть, осязать женское тело или вдыхать его запах. Вероятно, такими удовольствиями Бодлер по большей части и пробавлялся.

Рассказывают, что Бюффон делал записи на манжетах; Бодлер, собираясь заняться любовью, надевает перчатки.

Возможно, под покровом утрированной лексики «Цветов зла», терзаний и нервических содроганий мы обнаружим лишь тепловато-безвкусное Безразличие, которое хуже любой, даже самой чудовищной пытки.

«О, почему он любит выставлять напоказ свои фигуры гниющих веществ под шум оргий и завывания бури; он описывает смешное и грустное из любви к тому и другому…» — сказал о Бодлере один из его литературных собратьев.

Временами голос Бодлера звучит так, словно это голос прилежного ученика из школы Ламетри или маркиза де Сада: «Преступные склонности, впитываемые уже в материнской утробе, от природы присущи человеку-животному. Добродетель, напротив, искусственна, сверхприродна, и недаром во все времена и всем народам требовались боги и пророки, дабы внушить ее людям, еще не вышедшим из животного состояния, поскольку без их помощи сам по себе человек не смог бы ее открыть. Зло совершается без усилий, естественно, неизбежно; добро же всегда является плодом искусства…»

В своих заметках он хотел развить мысль «о необходимости бить женщин…»

Там же найдем и другие признания, преисполненные цинизма по отношению и к любви, и к женской природе:

«Меня всегда удивляло, как это женщинам дозволено входить в церковь. О чем им толковать с Богом?

Вечная Венера (каприз, истерия, фантазия) есть одна из соблазнительных личин Дьявола.

Когда молодой писатель правит первую в жизни корректуру, он горд, словно школяр, подцепивший сифилис.

Женщина не умеет отделить душу от тела. Она примитивна, как животные. Сатирик объяснил бы это тем, что у нее нет ничего, кроме тела».

Бодлер был владельцем коллекции рисунков девочек работы Константана Ги, которые были представлены на экспозиции, состоявшейся после его смерти, под общим названием «Low life» («низкая жизнь») (по контрасту с «High life» — «высокая жизнь»).

Этот черный романтизм сделает из сифилиса исключительную болезнь. В конце XIX века в нем даже находили что-то эстетическое. Эстетику ужасного и очарование с душком. Mors syphilitica, смерть от сифилиса, притаившаяся, словно мурена, внутри горячего и желанного женского тела, поджидала неосторожного человека и околдовывала его в виде бодлеровского образа.

Я вздрогнул и застыл, увидел скорбный рот,

Таящий бурю взор и гордую небрежность,

Предчувствуя в ней все: и женственность,

и нежность,

И удовольствие, которое убьет…

Теперь в ад поднимались, вместо того чтобы в него опускаться. Эрос и Танатос встретились в теле, зараженном проституткой, причем она приобрела красоту мрачных идолов Гюстава Моро. Будучи вынужденной скрывать разрушительные последствия сифилиса, она сама стала произведением искусства. «Какое прекрасное разложение скрывается за этой эмалью грима и в этих трещинах морщин! — писал Жан Лоррен. — Я люблю ее зачумленный вид, ее вид черной девственницы, наряженной в атлас, каких можно видеть в часовнях Испании. Как прекрасно она выглядит, подобно Мадонне в ужасе, среди кортежа кающихся грешников Гойи! Это Нотр-Дам семи грехов…»

Элегантная внешность и английские манеры молодого человека производили впечатление на женщин. Но Бодлер даже не пытался завязать роман с приличной замужней дамой или хотя бы с опрятной гризеткой. Робость, гипертрофированная саморефлексия, неуверенность в себе как мужчине заставляли его искать партнершу, по отношению к которой он мог бы чувствовать свое полное превосходство и ничем не смущаться.

Такой партнершей стала некая Жанна Дюваль, статистка в одном из парижских театриков. Бодлер сошелся с ней весной 1842 г., и в течение 20 лет она оставалась его постоянной любовницей. Хотя «черная Венера» (Жанна была квартеронкой) на самом деле не отличалась ни особенной красотой, ни тем более умом или талантом, хотя она проявляла открытое презрение к литературным занятиям Бодлера и постоянно требовала у него денег и изменяла ему при любой возможности, ее бесстыдная чувственность устраивала поэта и тем самым отчасти примиряла с жизнью. Проклиная Жанну за ее вздорность, злобность, жадность, он все же привязался к ней. Когда весной 1859 г. на почве алкоголизма Жанну разбил паралич, поэт продолжал жить с ней под одной крышей и скорее всего, поддерживал материально вплоть до своей смерти.

После судебных преследований силы поэта быстро шли на убыль. Последняя серьезная вспышка энергии относится к декабрю 1861 г., когда Бодлер, все еще переживавший судебный приговор четырехлетней давности, попытался реабилитировать себя в глазах общества и неожиданно выдвинул свою кандидатуру в Академию.

Тогда же, в начале 1862 г., в полный голос заговорила болезнь — следствие сифилиса, полученного в молодости, злоупотреблений наркотиками, а позднее и алкоголем. Бодлера мучают постоянные головокружения, жар, бессонница, физические и психические кризы, ему кажется, что мозг его размягчается и что он на пороге слабоумия.

«Я позабыл имя той проститутки. Да что уж там! Припомню на Страшном суде».

Таков был Бодлер — слабый, несчастный человек, безвольный эгоист, требовавший от других любви, но не умевший дать ее даже собственной матери и потому всю жизнь терзавший себя и окружающих.

Взаимный взблеск — и ночь… Виденье Красоты,

Твои глаза на миг мне призрак жизни дали.

Увижу ль где-нибудь я вновь твои черты?

Здесь или только там, в потусторонней дали?

Когда шлюхи были в трауре

Несомненно, неспособный поступать, как все, Гюго двигался в любви совершенно особенным путем. Будучи поглощенный целиком и полностью творчеством и стремлением занять позицию в обществе, его юность была исключительно аскетичной, подобно юности Мариуса, героя «Отверженных». Другими словами, ничего общего с непристойностями Мюссэ, Мериме и даже Бальзака. Связь с Жюльеттой Друэ была быстро обращена в официальные отношения, напоминавшие брак. Что же до проституток, то их у него, кажется, не было, а внимание он проявлял к ним скорее доброжелательное и сострадательное, чем эротическое, о чем свидетельствует история, имевшая место 9 января 1841 года.

Когда он ожидал кабриолет на улице Тэбу, он заметил одного франта, внешне сынка богатых родителей. Он забавлялся тем, что бросал снежки в декольте проститутки, которая стояла в ожидании клиентов на углу. Мороз был сильный. Проститутка что-то сказала молодому человеку, и завязалась ссора. Совершенно закономерно полиция пренебрегла франтом и схватила проститутку, чтобы отвести ее в участок. Та пыталась убедить их в своей невиновности. Бесполезно!

Несмотря на все просьбы и мольбы, полицейские повели ее к комиссару. Гюго, а он пристроился к кортежу зевак, колебался некоторое время, решая, стоит ли ему войти и дать свидетельство против такой несправедливости. Сколько распахнется глоток на следующий день, когда станет известно, что он, знаменитый писатель, преуспевающий драматический автор, новый французский академик, так вот запросто пришел, чтобы защитить вульгарную шлюху? В ту эпоху полиция пользовалась практически неограниченными правами по отношению к женщинам, обвиненным в занятиях проституцией. Простого административного решения достаточно, чтобы отправить такую женщину на шесть месяцев гнить в мрачную тюрьму Сен-Лазар. Когда Гюго наконец решился, протокол был уже составлен. Он назвал себя. Польщенный тем, что он встретил такую значительную персону, комиссар вежливо его выслушал, понял суть его показаний, но заметил, что особенности процедуры делали невозможным освобождение девушки при условии, что Гюго не подпишет свои показания. Подписать означало вписать свое имя в один ряд с другими именами этой некрасивой истории. Какая разница! Гюго поставил свою подпись под пораженным взором девушки, которая никак не могла понять, по какой такой таинственной причине этот буржуа вступился за нее. Причем по своей собственной инициативе, не требуя при этом за ее свободу никакого вознаграждения.

Спустя несколько лет он, влюбленный в противоречия, обнаружил одно такое во время событий июня 1848 года. Оно заключалось в контрасте низости добропорядочных революционеров и достоинства нескольких шлюх, которых эти первые еще вчера держали в своих объятьях. Это произошло в Сен-Дени. Скрывшись в засаде, бунтовщики отразили первую атаку.

Более раздраженная, чем испуганная, Национальная гвардия, предварительно разрушив хрупкое укрепление выстрелами из пушек, снова ринулась в атаку. И в этот момент на вершине баррикады появилась женщина, молодая, красивая, взлохмаченная и грозная. Эта женщина, а она была шлюхой, задрала платье до груди и закричала гвардейцам на жутком языке публичного дома (он всегда требует перевода в более приемлемую форму): «Эй, вы, трусы, стреляйте, если вы осмелитесь, в живот женщине!» Здесь оборот событий приобрел трагический характер. Национальная гвардия не колебалась. Залп взвода опрокинул несчастную. Она упала с громким криком. Среди бунтовщиков и стрелявших установилась тишина. И почти сразу же появилась другая женщина. Эта была еще более молодой и еще более красивой; почти ребенок, едва достигший семнадцати лет. И опять проститутка. Она подняла свое платье, показала живот и закричала: «Стреляйте, разбойники!» Выстрелили опять. Благодаря этой истории, записанной Гюго в своем блокноте, впоследствии появился персонаж Фантины из «Отверженных». Гонкуры найдут этот персонаж слишком идеализированным. Он едва расцвечен, изготовлен из алебастра и обладает плотью и кровью, как скажут они. Это всего лишь пара для каторжника Жана Вальжана.

Точно так же как и имя Манон, имя Фантина станет классическим псевдонимом для проституток начала XX века.

…Это было в ресторане Маньи в середине августа 1863 года. Все собрались после похорон Делакруа. Незаметная смерть, как всегда, не без помощи чувств, заставляла посудачить. Говорили о его почти заточении, которое устроила ему Женни де Гийу, его старая служанка, которая в течение многих лет создавала вокруг него пустоту, выпроваживая его друзей под предлогом заботы о здоровье хозяина. И затем, так как всему есть пределы, особенно после нескольких бутылок вина, тон беседы изменился, и заговорили о связях Гюго:

— Это бык, — сказал один.

— А мне, — говорил Готье, — госпожа Гюго поведала, что в любви он словно девственник.

— Все, что я могу вам сказать, — вступил Сен-Бев, — это лишь то, что мы вместе ходили в бордель; с нами были еще Мериме, Мопассан, Антони Дешамп; Гюго, который был с отличительными знаками и бранденбурами, не поднялся с нами. Девочки говорили: «Этот молодой офицер разминается».

Утром 20 февраля 1833 года Виктор Гюго, пошатываясь, вышел из особняка на бульваре Сен-Дени. Несмотря на то, что ему уже исполнился тридцать один год, он только что впервые в жизни изменил своей жене и открыл для себя то, что можно назвать великим плотским удовольствием. Пятнадцать лет спустя воспоминание об этом событии по-прежнему останется ярким: «Я никогда не забуду того утра, когда я вышел от тебя с обезумевшим сердцем», — писал он в 1849 году Жюльетте Друэ.

Что можно сказать о той, в чьих объятиях произошло это преображение? Разве только то, что она была актрисой второго плана, время от времени куртизанкой, вписывавшей имена почитателей-любовников в свои счета.

Бедная сирота, подобранная дядей, младшим лейтенантом морской пограничной охраны, Жюльетта, которую в то время звали Жюльеттой Говен, покинула монастырь в 1822 году. Не имея иных козырей, кроме превосходного тела и восхитительной фигуры, она, как и многие до нее, бросилась в парижское пекло. Как она прожила эти годы ученичества? Загадка. Однако Жюльетта никогда не скрывала, что она зарабатывала проституцией. Тремя годами позже робкая пенсионерка из женского монастыря Св. Магдалины вышла из тьмы и неизвестности, чтобы обнаженной и улыбающейся позировать в ателье Прадье, искусного скульптора и заметного человека в артистической среде Парижа. Дистанция между скамеечкой в церкви до шикарной спальни для прекрасных ног молодой модели не имела ровным счетом никакого значения. Так случилось, что она позировала для двух крупных статуй площади Согласия («Лиль» и «Страсбур»). Впрочем, утверждать это с полной уверенностью нельзя, хотя любители сплетен и «Секретного музея» узнавали ее черты и формы в маленьких фигурках и эротических группах, которые Прадье продавал из-под полы. Сам Виктор Гюго купил такую фигурку, сделанную из слоновой кости, которая представляла Жюльетту «очень натурально».

Однако прекрасная бретонка не могла долго терпеть того, что ее считали одной из моделей. После того как она была введена в свет в качестве дочери Прадье, она покинула своего покровителя, убежденная, что от богемы нельзя ожидать ничего серьезного. Лишь театр мог принести ей славу и состояние. Феликс Арель, который был любовником мадемуазель Жорж, известной трагической актрисы того времени, позаботился о ней, выделив две маленькие роли. Первую — на сцене Королевского театра в Брюсселе, где он выступал, и вторую — в его постели, которую она исполняла, когда мадмуазель Жорж этого не видела. Когда в 1830 году этот бонапартист, высланный при Реставрации, добился от либерального правительства Мартиньяка права возвратиться во Францию, он, естественно, привез с собой и Жюльетту. И 27 февраля 1830 года, спустя два дня после Эрнанской битвы, она дебютировала на сцене театра Порт-Сен-Мартен. Газетчики и фельетонисты единодушно воздали должное ее красоте, причем бархатистость ее глаз и красота плечей заняли место таланта. «Появилась мадемуазель Жорж. Ее сопровождала другая дама. Господи, как она была прекрасна! В ее походке было что-то воздушное. Ее речь была нежна, а слова легко лились из алебастровой груди».

Так Жюльетта нашла свою дорогу. Театр был лишь придатком куртизанства, поскольку именно обольщение было ее подлинным талантом. Ее жизнь наполнилась роскошью, сделавшись легкой и беззаботной. Шесть тысяч франков гонорара, которые платил ей Арель, были лишь каплей в море ее потребностей. Векселя, которые она подписывала одним движением руки, обеспечивали роскошную жизнь. Она совершенно не заботилась о своем будущем, уверенная, что всегда найдет достойную и богатую кандидатуру на роль любовника и благодаря этому человеку выкупит и уничтожит свои обязательства. Ее долги были впечатляющими, восемь тысяч франков ювелиру Жаниссе, тысяча франков за перчатки Пуатевену, восемь тысяч франков за кашемир госпоже Рибо, которая, устав ждать, натравила в 1832 году на нее правосудие.

Когда нужно было срочно достать деньги, она закладывала часть своего шикарного гардероба в ломбард, успокаивая нетерпеливого кредитора при помощи денег, занятых у другого, причем последний заем оказывался меньше, и ждала богатого покровителя, способного решить ее проблемы. Когда же несколько лет спустя один ее любовник, художник-декоратор Шарль Сешамп, потребовал от нее выплатить все то, что она у него занимала, он получил категорический отказ: «Бедный друг, это очень тяжело и очень горько для меня — быть не в состоянии отдать тебе один раз то, что ты так щедро давал мне двадцать и сто раз. Таково мое положение на этой земле: я всегда несостоятельна перед людьми, которым я больше всего обязана, которых я больше всего ценю и которых я больше всего люблю».

Среди всех почитателей особенно выделялся один. Это был граф Павел Демидов, будущий наследник всех уральских шахт. В обмен на право пользоваться прекрасным телом богатый русский выплатил ее долги, накупил ей шикарных туалетов и поселил в роскошных апартаментах на улице Эшикье. Именно он заказал у Прадье мраморную скульптурную группу из сатира и вакханки, в которой каждый узнавал Жюльетту. Эта группа произвела скандал на Салоне 1834 года. В тайне от этого «любовника-финансиста» актриса поддерживала многочисленные связи с завсегдатаями парижских бульваров. Ее знакомства, завязанные в период жизни с Прадье, послужили основой для своего рода придворной клики симпатичных и смешных любовников, в основном журналистов и драматических авторов, среди которых Фонтан и Альфонс Карр занимали почетное место.

И на этом сексуальном рынке 2 января 1833 года появился, по сути девственный, Виктор Гюго. Он шел прочитать актерам театра Порт-Сен-Мартен свою новую пьесу «Лукреция Борджиа», а оказался неспособным вымолвить и слова перед красотой Жюльетты и ее эротичностью.

Я смотрел на нее, не осмеливаясь приблизиться,

Так, как бочонок пороха боится свечи.

Не привыкший к нравам этой среды и постоянно задираемый актрисами, он был в высшей степени неловок. Робкий, смущенный, он обращался к ней на «вы», посылая ей воздушные поцелуи, словно светской женщине, чем снискал сарказмы со стороны Фредерика Лемэтра, который был прекрасно осведомлен о добродетельности этой женщины.

Исключительность нового любовника ни в чем не изменила привычек Жюльетты. Она продолжала вести свои дела, как и раньше, с отстраненностью женщины, разбирающейся в мужчинах, которая управляет своим телом, словно это промышленное предприятие.

«Лукреция Борджиа» снискала неимоверный успех, и Жюльетту буквально засыпало записками поклонников, которые требовали, чтобы она их приняла. Очарованная таким вниманием, она принимала тех, чья платежеспособность казалась ей достаточной, как, например, одного друга Родольфа Аппонюи, которого последний водил к ней в течение месяца после того, как она отдалась своему поэту. Гюго знал об этих выходках: «Сказав, что ты идешь к Фредерику Лемэтру, ты занималась своими делами. Ты сказала мне: «Ты хочешь, чтобы я бросила свои дела и умерла от голода?» Нужно было туда пойти, все бросить, стоять там… Сплошная ложь…» На это она, как всегда лицемерно, отвечала: «Бог свидетель, что я в нашей любви обманула тебя только раз за четыре месяца…» Классическая формулировка продажной женщины, которая совершенно разделяет свою постоянную коммерческую активность и ее факультативную любовную жизнь.

Так великий Гюго оказался вовлеченным в спектакль, в котором он исполнял классическую роль любовника куртизанки со всем, что эта роль предполагала. Эта ситуация очень забавляла его друзей по Бульварам. Насмешник-Бальзак рассказывал, что Виктору пришлось подписать на семь тысяч франков векселей, чтобы выплатить остаток по счетам прачки его дорогой Жюльетты. В действительности в счете было только шестьсот франков, но этот анекдот прекрасно иллюстрирует ситуацию, в которой находился поэт, вынужденный сначала выкупать свою любовницу у ее кредиторов, а затем содержать ее, чтобы оградить от других любовников. «Я только что видел г-на Прадье. Я взял его за кишки. Он был тем, кем он должен быть, и нужно, чтобы отец твоего ребенка и я сделали все, чтобы спасти тебя (…). Со своей стороны, я уже ногтями выдрал тысячу франков».

По возвращении из шестнадцатилетней ссылки он поразил своих друзей, так как они увидели шестидесятилетнего похотливого старика, бегающего за каждой юбкой. Книга «Песни улиц и лесов» появилась в печати немного раньше и уже возбудила определенное любопытство по причине некоторой вольности развиваемых там тем. Готье обнаружил непристойные места, до сих пор неизвестные в творчестве Гюго.

Я теряю мое тайное томление,

Мои сердце, желания, забвение

Друзей у лореток,

А запах мирры сменяется запахом пачулей, —

искренне признавался поэт, чьи читатели никогда раньше не сталкивались с подобными признаниями. Стали насмехаться и публиковать пародии, самая удачная из них, пародия Жилля, называлась «Песни шлюх и боа». Старый враг, очень набожный Луи Вейо, поспешил сравнить его со стариками Сезанна.

Эта сексуальная аура, которая возникла вокруг него стараниями пародистов и критиков, нравилась Гюго. И даже более того: он старался сам укрепить эту легенду. Бюрти, популярному критику, известному своей неспособностью сохранить секрет, он в конфиденциальном тоне заявил: «Говорить для меня — это значительное усилие. Речь утомляет меня, как если бы я трижды… нет, четырежды излил семя!»

Если верить Анри Гиллемену, любовные успехи Гюго в последние годы его ссылки по-прежнему оставались достаточно скромными. У него было с полдесятка связей между 1865 и 1870 годами. Но в Париже все изменилось. Этот «вялый город, переполненный женщинами», если прибегнуть к его же выражению, кажется, опьянил его теми возможностями, которые он предлагал. После ограничений, с которыми ему пришлось столкнуться на острове, город был просторным полем, где все было возможно с тех пор, как он ускользнул из-под бдительности Жюльетты. «У меня нет иллюзий, — писала она ему 29 сентября 1870 года, — и я хорошо чувствую, что ты все больше удаляешься от меня, используя все средства, какие предоставила в твое распоряжение моя злая судьба. У меня больше нет ни сил, ни мужества удерживать тебя. Впрочем, я знала, что мое счастье закончится, как только ты вернешься в Париж. Так что для меня это не сюрприз. Бог дал восемнадцать лет передышки для моей любви. Да будут они благословенны. Теперь пришла твоя очередь быть счастливым сообразно с представлениями твоего ума и потребностями твоего сердца».

Знаменитый и богатый, он сразу же был затоплен волной поклонниц, жаждущих внести имя этого великого человека в свой послужной список. Писательницы, такие как Олимпия Одуар или Амелия Дезормо, и актрисы в поисках роли, как, например, молодая Сара Бернар, атаковали его любезностью и услужливостью. Но старый сатир предпочитал самостоятельно ходить по улицам, где его узнавали, приветствовали и где незнакомки отдавались ему за скромное вознаграждение (оно было скромным, так как их партнер был скуповат). Эти эротические приключения по большей части были достаточно невинными. Вуайеризм был его милым пороком, и очень часто, чтобы удовлетвориться, ему хватало простых прикосновений. Как бы там ни было, но каждое из этих похождений он скрупулезно заносил в свои записные книжки, используя шифр собственного изобретения, построенный главным образом на каламбурах и намеренно запутанный и темный. Osc. osculum или oscula означало, что он добился поцелуя. После того как дама разделась перед ним, он ставил за ее именем букву «n». Он писал «Genu», когда ему удавалось поласкать ее бедра, «saints» или «Suisse», если речь шла о грудях, и «роёlе», когда он хотел указать на половой орган. Чтобы обмануть Жюльетту, если та вдруг натолкнулась бы на эти записные книжки, он писал «pros», если имел в виду проститутку, с которой он повстречался, позволяя предположить постороннему читателю, что речь идет о помощи, оказанной ссыльному («proscrit»). Ему также удавалось выдавать за денежную помощь плату, которую требовали от него любезные девушки. Обозначенная цена позволяла судить о степени близости.

Накануне его похорон на лужайках Елисейских садов можно было видеть, как на глазах безразличной полиции парочки занимались любовью. «Ночь на 31 мая 1885 года, ночь безумства, распущенная и страстная, — заявил Морис Баррес, — когда Париж погрузился в дурман своей любви к священным мощам. Возможно, великий город хотел таким образом восполнить свою потерю. Был ли у этих мужчин и женщин какой-нибудь инстинкт, из которого происходит гений? Сколько женщин тогда отдались своим любовникам, иностранцам с настоящим неистовством матерей бессмертных».

Более приземленный Эдмон де Гонкур, информированный полицией, заметил на следующий день после этих «бордельных похорон», что в течение этих восьми дней все Фантины из номеров не выходили на работу, а на их половых органах были повязки из черного крепа…»

«Бесстыдник» Верлен

Брось мою спесь вниз,

Под свои смеющиеся ягодицы!

Поль Верлен

Так обращался в старости поэт Верлен к своим «девочкам».

Он принял участие в работах Коммуны по делам печати. Это отразилось на его судьбе. По восстановлении «порядка» его рассчитали. Он запил. Тут судьба послала ему злого гения в виде того чудовища одаренности, каким был буян, оригинал и поэт — подросток Артюр Рембо.

Он сам на свою голову выкопал этого «начинающего» где-то в Шарлеруа и выписал в Париж. С поселения Рембо у Верленов их нормальная жизнь кончилась. Дальнейшее существование Верлена залито слезами его жены и ребенка. Начались скитания Рембо и Верлена, навсегда оставившего семью, по большим дорогам Франции и Бельгии, совместный запой, полуголодная жизнь в Лондоне на грошовые заработки, драка в Штутгарте, каталажки и больницы.

Однажды в Брюсселе после крупной ссоры Верлен выбежал за уходившим от него Рембо, два раза выстрелил по нему вслед, ранил, был арестован и приговорен судом к двухгодичному заключению в тюрьме в Монсе. После этого Рембо отправился в Африку завоевывать новые области Менелику Абиссинскому, к которому поступил на службу, а Верлен в тюрьме написал одну из своих лучших книг.

И в сумерках косых, двусмысленных певица

Шла об руку с тобой, у твоего плеча

Словечки до того бесстыдные шепча,

Что сердце и теперь трепещет и дивится.

Он сам не заметил, как очутился среди писателей, поэтов, художников, воспевающих тела продажных женщин.

Я хочу устремиться к вашим бедрам и ягодицам, —

Шлюхи единственно истинного Бога единственно

истинные жрицы.

Зрелые или незрелые красавицы послушницы

или монахини, —

О, жить только в ваших гениталиях и задних

проходах!..

…Ночью город становится таинственной страной, скрывающей сокровища. Каждый угол — огромный ларец. Старьевщики в кучах мусора находят серебряные ложки, а на тротуарах — очаровательных пастушьих принцев. Так и принц де Аркур, который, по словам Сен-Симона, желал в качестве любовниц иметь лишь женщин с угла улицы.

В сомнительных кварталах прячется и сохраняется фауна воображаемого. «Потерявшись в лабиринте этих черных улиц, я думал о Халифе Гаруне аль-Рашиде, искавшего приключений в гиблых кварталах Багдада», — говорит повествователь «В поисках утраченного времени», которого случай привел в бордель Жюпьена, где его знакомый Шарлю предавался своим скандальным занятиям. Это нескончаемое бродяжничество, подобное неровному полету летучей мыши, представляет собой самое сладострастное из удовольствий для бессонного влюбленного, ищущего свои любимые невозможные тела. Что может быть более прекрасным, чем неожиданная встреча с женщиной своей мечты, лишь на мгновение покинувшей страницы «Тысячи и одной ночи»? Они различны и многочисленны…

Шелк и золото во дворцах,

Прекрасные демоны в Экбатане,

Дьявольские одалиски.

Под звуки мусульманской музыки

Предаются Семи Грехам своих пяти чувств.

На закате своих дней, больной, он признавался в стихотворении «Покорность»:

Должен был я страсть втиснуть в узкий круг,

Но строптивость — та ж, что была в ребенке.

Жюль Ренар в своем «Дневнике» рассказывет, как Лепелетье убивался на его похоронах: «Женщины погубили Верлена!..»

Андре Жид, очарованный Алжиром

…Я — вечный странник в поисках того, что плавает.

* * *

Страна очаровательна лишь в той степени, в которой она представляет возможности заняться любовью. Самые прекрасные в мире памятники не могут заменить этого; почему же не признать этого откровенно?

Андре Жид

Но насмешка имеет свои границы. И чтобы позабыть, как умирали Жюль де Гонкур, Бодлер и Мопассан — потеряв речь, находясь в невменяемом состоянии, сифилис превратили в болезнь гениев. Так, в публичном доме «Андалузские звезды» Пьер Луи, чтобы успокоить Андре Жида, который боялся, что его заразили, собрал в одном ревю всех артистов, у которых талант удесятерился в результате сифилиса. Став наследственным, сифилис становился совершенно особенной болезнью; по крайней мере, так говорил Леон Доде, сын Альфонса Доде, когда стал врачом: «Микроб, возбуждающий страшную болезнь, трипонема, так как его нужно называть его собственным именем, настолько же богатый источник гениальности и таланта, героизма и ума, как и источник общего паралича, сухотки и почти всех проявлений дегенеративности (…). Наследственная трипонема, усиленная пересечениями между сифилитичными семьями, играла, играет и будет играть роль, сравнимую разве что с античным фатумом. Это невидимый, но присутствующий персонаж, который движет романтиками и неуравновешенными людьми, представляющими собой возвышенные отклонения от нормы, и педантичными или грубыми революционерами. Это закваска, благодаря которой подходит немного тяжеловатое тесто крестьянской крови и которая очищает ее за два поколения. Из сына бонны выходит великий поэт, из мелкого мирного буржуа — сатирик, из коммерсанта — метафизик, а из моряка — астроном или завоеватель».

И в то же время в сифилисе есть свои наслаждения. Как и туберкулез, который румянит щеки молодых девушек, эта восхитительная бледность также может придать человеку томность; она заставляет сильнее биться романтичные сердца. Судьба молодых красавцев, которых смерть прибрала в молодые годы, не может оставить равнодушным того, у кого немое сердце. Как, например, та незнакомка, о которой говорит Колетт и которая прошла, словно легкая тень, по ночным кафе Латинского квартала: «Луи часто приводил подругу, сумрачную молодую девушку, которая сильно и непрозрачно молчала, будучи по-своему красивой. Все составные части ее красоты создавали впечатление такой материальности и грубости, что я нарисовала бы, если бы умела рисовать, рельеф ее большого пурпурного рта, глаза цвета голубой неистовой воды, ее собранные волосы, не допускавшие никакого несогласия с чьей бы то ни было стороны. Как ее звали — Сильвия, Стелла или Сабина? Большое восставшее «С» возникает при воспоминании этой прохожей, солидно, но бесполезно нарисованное на панно моей памяти. Бог знает, где она подхватила страшный сифилис и в муках умерла за семь дней в госпитале, окруженная апельсинами, букетами фиалок, дружескими записками, подписанными неким Вилли и еще — Пьером Луи, Жаном де Тинаном (он сам болел триппером) и даже Колетт… Ее смерть была дикой, почти бессловесной и ужасной по своему настрою. Едва мы услышали хриплый и поспешный звук ее голоса…»

Друг Жида — Пьер Луи — при помощи насмешек и издевательств заманит его в отвратительный бордель «Андалузские звезды». «Что я особенно люблю здесь, — заявил он ему, — так это вульгарность». Чтобы не ударить лицом в грязь перед этим человеком, который поначалу его так впечатлял, и показать, что он не отказывается от удовольствий, Жид выбрал наименее уродливую проститутку и «смело поднялся» к ней. Но этот ненормальный Луи, вместо того чтобы поддержать его в этом героическом поступке, принялся насмехаться, уверяя его, что он совершил ошибку, выбрав самую симпатичную, так как скорее всего именно симпатичная может оказаться сифилитичкой. Если бы это было не так, добавлял он, то она наверняка была бы занята с другими постоянными клиентами. Впрочем, улыбки других девочек, которые знали что к чему, но не могли выдать свою товарку, должны были бы его насторожить. И Пьер Луи пустился в длинное рассуждение о великих мужах, которые своей гениальностью были обязаны только сифилису. Жид, который панически боялся этой болезни и был совершенно лишен чувства юмора, впоследствии долго будет с ужасом вспоминать об этой дурной шутке Пьера Луи.

…Свобода нравов в странах Африки, тесно связанная с нищетой, толкавших мальчиков на занятия проституцией, была на руку многим гомосексуалистам. Они специально селились на Востоке, благословенном месте для их игр. «В то время развлекали себя ужасно, — рассказывает художник Френсис Бэкон, вспоминая Марокко пятидесятых годов прошлого века. — Ведь Танжер был зоной свободной международной торговли, и это многое решало в том стиле жизни, который здесь сложился».

Свое первое путешествие в Алжир Андре Жид совершил в 1893 году. Тогда ему было двадцать три года. Пригласил его туда Поль Лоран, ученик Эколь де Боз-Арт, который получил премию, обязывавшую его путешествовать в течение целого года. Как и Делакруа, он остановил свой выбор на Магрибе. Жид последовал за ним.

Друзья были девственниками и решили использовать свое путешествие с выгодой и изменить положение вещей. По отношению к половому акту оба проявляли циничное равнодушие. Жид, впрочем, утверждал, что склонность натуры вынуждает его отделять любовь от желания. Причем разделять до такой степени, что он ощущал себя оскорбленным, когда речь заходила о том, что одно является обратной стороной другого. Кроме того, развивая свою аргументацию, он пришел к мысли, что инстинкт продолжения рода должен быть полностью отделенным от удовольствия. Отделенное от своих практических целей, сладострастие становилось самоценным, а гомосексуальность переставала противоречить природе.

Очарованный смуглой кожей мальчиков, которые прислуживали ему, он не замедлил перевести свою теорию на практику. Столкнувшись с намеками и обещаниями молодого Али и с незначительностью запрошенной суммы, он, подобно Александру Македонскому, разрубившему Гордиев узел, согласился на половой акт: «[Али] не стал долго церемониться со сложными узлами на шнурках, которые заменяли ему пояс: вытащив из кармана небольшой кинжал, он одним движением рассек их. Одежда упала; он отбросил ее и, обнаженный, предстал, словно божество. Мгновение он держал свои тонкие руки поднятыми к небу, а затем, смеясь, упал рядом со мной. Его тело, возможно, и было горячим, однако в моих руках оно казалось таким же прохладным, как сумрак. Как этот темнокожий был прекрасен!»

После этого первого опыта Жид испробовал и секс с женщиной. Это случилось в Бискре, в отеле «Оазис» (который он впоследствии изобразит в «Имморалисте»).

С этой точки зрения, найти место лучшее, чем этот город, вряд ли было возможно. Этот город был буквально заполонен женщинами, торговавшими своим телом. Это были женщины племени Улед Наиль, которых по старинной традиции отправляли заниматься проституцией в «Оазис», чтобы они таким образом смогли заработать себе приданое, позволявшее им купить себе мужа. Встретить их можно было в квартале, который все называли улицей Святых. Усевшись группами из двух-трех человек у лестниц, которые вели в их комнаты, неподвижные, роскошно одетые, с дорогими украшениями, ожерельями из золотых монет и высокими прическами, они чем-то напоминали идолов.

Хотя им не разрешалось покидать этого квартала, Поль добился от одной из них (он встретил ее на Горячем Источнике, где та купалась), чтобы она пришла к ним в отель. Ее звали Мириам бен Атала, и ей было шестнадцать лет. Ожидая, когда стемнеет, два друга отправились посмотреть, как танцует их будущая любовница, на своего рода спектакль, который представительницы племени давали каждый вечер. Мириам танцевала со своей сестрой, однако все внимание Жида было приковано к мальчику, который их сопровождал: «Маленький Мухаммед, преисполненный лиризма и радости, неистовствовал над своим барабаном. Как он был прекрасен! Полуголый под своими лохмотьями, черный и стройный, словно демон, с открытым ртом и безумным взглядом».

Ночью Мириам пришла в их комнату. Она разделась, и они заметили, что она не сняла браслетов с запястий и щиколоток, но не осмелились спросить, почему. Ее кожа ароматно пахла, а сама она была полноватой, хотя в ее фигуре было еще что-то детское. На следующий день Жид был вынужден признать, что если он и был состоятельным в эту ночь, то только потому, что, закрывая глаза, представлял себе, что сжимает в объятьях Мухаммеда.

Свой второй гетеросексуальный опыт Жид имел с сестрой Мириам. Возможно, он решил сделать это, чтобы получше «распробовать». Однако на этот раз фиаско было полнейшим; Жид сам объяснял это излишней красотой девушки: «Я испытывал к ней своего рода восхищение, но [не было] ни малейшего намека на желание. Я пришел к ней подобно почитателю без подарка. В противоположность Пигмалиону, мне казалось, что в моих руках женщина превратится в статую, а точнее, мне казалось, что я сам из мрамора. Ласки, провокации — все было бесполезно; я молчал, а затем покинул ее, будучи не в силах дать ей ничего, кроме денег».

Третья попытка состоялась в Риме по возвращении из Северной Африки. Он поселился на противоположном конце виа Грегориана. «Я, конечно, пытался овладеть ей, — признается впоследствии Жид, — но в моей памяти не осталось ничего, кроме отвращения, которое она внушила мне изяществом своей внешности, элегантностью и жеманством. Я начинал понимать, что я выносил Мириам лишь благодаря ее цинизму и дикости; с ней, по крайней мере, знаешь, как себя вести; в ее речах, в ее манерах не было никакого желания изобразить любовь…»

Два года спустя Жид снова побывает в Алжире. В один прекрасный день он встретит там своего старого друга Пьера Луи.

В свою очередь, он также бывал в Бискоре и был клиентом Мириам. Именно там он закончил работу над «Песнями Билитис». Стихи он посвятит Жиду в память о Мириам.

А уже немолодой Андре Жид, выйдя из объятий женственного юноши, берущего сто су за ночь, добавляет: «Никакого стыда после этого легкого сладострастия. Своего рода вульгарный рай, единение через низ. Важно не придавать этому значения и не считать себя униженным; сознание в это совсем не вовлекается, так же как и душа, которая не уделяет этому внимания. Но во время приключения экстраординарные удовольствия сопутствуют радости открытия нового».

Маленькая Пердита А. Уссея

Светские качества этого человека быстро открыли ему двери в журналистскую и театральную среду. Там он и сделал себе карьеру, занимая сначала должность директора Оперы, а затем Комеди Франсез. И именно этому могущественному человеку, игравшему значительную роль в парижской жизни, Бодлер посвятил свой «Парижский сплин».

В альманахе любовных приключений Уссея особое место занимает Пердита, миниатюрная ирландка из Сохо. В Париже эта история не могла бы иметь места, так как Уссей ни за что не позволил бы себе этой любви, находясь среди своих друзей и в привычкой для себя обстановке. Нужно ли говорить, что он ее стыдился? Я не хочу оскорблять его этим; просто я думаю, что основную роль здесь сыграли экзотика, магия Лондона… и некоторые литературные реминисценции.

Арсен Уссей был одной из крупнейших фигур бульварной жизни во времена Июльской монархии. Пожираемый, как он сам выражался, любовью к литературе, он покинул родную Шампань, чтобы отправиться в столицу за славой, которую он надеялся снискать при помощи нескольких театральных пьес, засунутых в багаж вместе с другими вещами. Поселившись на улице Дуайенне вместе с Теофилем Готье, Нервалем и художником Родье, он вошел в круг романтической молодежи. Достаточно скоро его отношения с этой богемой охладели, и он присоединился к завсегдатаям бульваров. «Мы проводим почти все ночи вместе с Роже де Бовуаром и другими полуночниками то в компании девочек из оперы, то в компании уличных девок». Будучи добропорядочным буржуа, он всячески старался не дать шлюхам провести себя. Его дела, будь это дела сердца или карьера, велись с точностью эксперта, который ничего не оставляет случаю. Во всяком случае, естественное кокетство вынуждало его.

По рекомендации Жюля Жанена, прославленного критика, Уссею было поручено вести салонную хронику в «Ревю де Пари». Совершенно счастливый из-за того, что ему было позволено впервые попробовать себя в роли художественного критика, 2 мая 1836 года он вместе с шотландским художником Джорджем Ариссоном высадился в Англии.

Среди многочисленных полотен, выставленных в Королевской академии искусств, больше всего его поразил своей красотой и свежестью портрет одной женщины. Этот портрет кисти Лесли изображал Пердиту, героиню шекспировской «Зимней сказки». Думая, что за этим восхищением скрывается плотское желание, Ариссон, имевший связи в мире художников, предложил ему устроить встречу с моделью. Известно, что эта профессия не блещет избытком добродетельности, и потому казалось, что все должно было произойти самым обычным образом. Ошибка! Путана, которую видели в одиннадцать часов вечера в глубине прокуренного паба, оказалась красавицей с глубокими голубыми глазами, прекрасно сочетающимися с черными волосами и белоснежной кожей, что придавало ее лицу какую-то меланхоличность и неловкую грациозность, способную вызвать слезы. С нею грязная лондонская ночь преобразилась, украсившись в пастельные тона. Перед подобной хрупкостью любой из самых циничных развратников неизбежно складывал свое оружие.

К утру очарование сделало свое дело. Эта невероятная женщина пленила нашего героя. Предшественник Джорджа Бернарда Шоу принялся ее преображать. Она не имела ничего на своих плечах и внезапно оказалась одетой в кашемир и кружева. Через несколько сумасшедших дней они стали жить как любовники, посещая выставки и театры, гуляя по улицам и наслаждаясь рагу из ветчины с яйцами и ростбифом с картофелем.

Словно для того чтобы придать их страсти романтический характер, однажды вечером в пабе два лорда стали приставать к Пердите. Комплименты успеха им не принесли, и потому они принялись сыпать перед ней на стол золотые монеты. Если бы нежная девушка не показала своим выражением лица презрения к этим двум гнусным типам и их деньгам, этот эпизод непременно закончился бы дракой, тем более что шотландский друг Уссея не выносил британской манеры приставать. «В тот вечер Пердита была прекрасна как никогда, она была счастлива доказать мне, что деньги для нее ничего не значат, так как она знала, что со мной ей не придется касаться золота».

Когда же наступило время возвращаться в Париж, любовники приняли решение не расставаться, и Пердита стала упаковывать багаж. Уссей заставил ее поклясться, что она перестанет злоупотреблять пивом. Она поклялась. К несчастью, во время ожидания корабля в Дувре, страшась грядущих перемен в ее жизни, она выпросила разрешения попрощаться с Англией и выпить по этому поводу несколько стаканов pale ale. А однажды в море, когда поднялась буря, она заявила, что не сможет перенести ее, не выпив стаканчика. В Кале она была мертвецки пьяной. И тогда Уссей решил, что путешествие неисправимой ирландки во Францию на этом и закончится. Он оплатил ее обратный путь и удалился, не оборачиваясь, ибо «если тот, кто любит, обернется, он пропадет».

Эта горькая любовь получит свое завершение, когда спустя двадцать лет Уссей снова попадет в страну туманов: «О магия воспоминаний! Во время своих ночных прогулок, когда я вновь обрел Лондон 1836 года в Лондоне 1857 года, я постоянно искал фигуру Пердиты…»

Флобер как создатель легенды

о Кучук-Ханем

Несмотря на многочисленные любовные приключения, Флобер признавался друзьям в откровенных беседах: «Сказать прямо, я своего рода девственник. Все женщины, которые у меня были, служили мне как бы матрасом, на котором я овладевал женщиной моей мечты… Мне, кроме того, кажется, что для нашего здоровья нет никакой необходимости в совокуплении, как утверждают некоторые, это в большей степени потребность нашего воображения».

Не особо обременяя себя раздумьями и философствованиями на этот счет, он говорил:

«Красота не эротична. Да, красивые женщины не созданы для того, чтобы с ними спали, они должны позировать для статуй. Любовь, видите ли, происходит от возбуждения, и очень редко — от красоты.

Вот варвары — это сплошные педерасты и ското-ложники, а это может лучше удовлетворять…»

* * *

Как известно, Доде не переносил Лоррена. Не любил он и Золя, которого называл «канализационным рабочим из Медана».

Зато он обожал Флобера, который очаровал его еще в детстве. Он рассказывал: «Мы жили в доме № 24 по улице Паве, в Маре, особняк Ламуаньон, старинном строении XVII века, роскошного вида, который был разделен на несколько апартаментов, очаровательных, как говорили, но неудобных. Мы занимали одни из этих апартаментов. Там и собирались каждую (или почти каждую) среду в нашей скромной столовой Флобер, Золя, Тургенев, Эдмон де Гонкур, которых я называл «гигантами»: «Мама, это день гигантов?» Флобер и мой отец оживляли все своими шутками, своим смехом, своими рассказами. Флобер говорил моему отцу: «Здравствуй, Альфонс, как ты меня находишь?.. По-прежнему молодым, не так ли?» Это «по-прежнему молодым» ввергало гигантов в каскад шуток, отчего я привязывался к ним всей душой».

Смех Флобера не мог оставить никого равнодушным. По словам Гонкура, ему удалось сохранить детское прысканье. Вспыхивавший на его широком красном лице, выталкиваемый его мощными легкими великана, его смех всегда сохранял абсолютную свежесть, даже тогда, когда рассказывались скабрезные истории, которые веселили его больше всего. Сам он тоже припасал что-нибудь такое, что несло на себе отпечаток духа коллежа и мха, что просто нельзя было пропустить мимо ушей, не рассмеявшись, из-за заразительности его смеха. Пример подобного рассказа можно обнаружить в письме к его старинному приятелю Буиле: «Месье, есть столько разновидностей женских грудей! Есть грудь-яблоко, есть грудь-груша, похотливая грудь, стыдливая грудь, какие там еще? Существуют такие, которые созданы для кондукторов дилижансов, большая и искренняя и круглая грудь, которую прячут внутрь серого трико, где она держится крепко и упруго. Есть бульварная грудь, расслабленная, дряблая и прохладная, которая болтается в кринолине, грудь, которую показывают при свечах, которая появляется из черного атласа, о которую трут свой член и которая вскоре исчезает. Есть две трети груди, видной при свете люстр на краю театральной ложи, белая грудь, изгиб которой кажется таким же безмерным, как и желание, которое вами овладевает. Они хорошо пахнут; они разжигают щеки и заставляют биться сердце. Их блестящая кожа сверкает гордо; они богаты и, кажется, говорят вам презрительно: «Занимайся онанизмом, бедняжка, занимайся!» Еще есть грудь-вымя, остроконечная, оргаистическая, вульгарная, сделанная в форме бутылочной тыквы, тонкая у основания, расширяющаяся, толстая на конце. Это грудь женщины, которая совокупляется совсем обнаженной перед старинным псише в раме из инкрустированного красного дерева. (…) Есть, наконец, грудь-тыква, восхитительная грудь, от которой появляется желание испражниться на нее. Это именно та, которую желает мужчина, когда говорит сводне: «Дайте мне женщину с большими сиськами». Это именно та, какая нравится такой свинье, как я, и, осмелюсь сказать, как мы».

Флобер перед своим другом Буиле развивал такую идею: «Если ты, несчастный, будешь всегда так проливать свою сперму, у тебя не останется больше ничего для твоей чернильницы. Вот единственная вагина для писателей».

Так творчество навязывало свои правила, требуя экономности в своих наслаждениях.

В старости Флобер откровенничал с друзьями:

— Но Доде, я ведь тоже свинья… Когда я был молодым, мое тщеславие было таким сильным, что если я шел с друзьями в бордель, то непременно выбирал самую уродливую шлюху, которой я хотел овладеть у всех на виду, при этом не бросая своей сигары. Меня это совсем не веселило, а делалось это все для публики…

В любви моральное чувство мне было совершенно незнакомо».

— Оставьте, — возражал ему Доде. — Вы циничны с мужчинами, но сентиментальны с дамами.

— Подтверждаю, это так! — соглашался Флобер. — И даже с женщинами из борделя, которых я называю мой маленький ангел.

Неистовое распутство Доде забавляло Флобера, в жизни которого не было ничего такого, по поводу чего он мог разродиться подобными излияниями: «У породистых лошадей и стилистов вены полны крови, и видно, как они бьются под кожей от кончиков ушей до ботинок. То же со словами. Жизнь! Жизнь! Возбуждаться, в этом все!»

В одни моменты — как, например, в тот день, когда вместе с Максимом де Кампом они находились в Бресте и без особого желания отправились в жалкий бордель, — Флобер охотно предавался ностальгии, вспоминая о прежних шлюхах, и его воспоминания приобретали тон «Баллады о дамах прежних времен»: «Она была прекрасна, когда на высоком мысе поднималась среди колоннады храмов и на ее розовые ступни ниспадала золотая бахрома ее туники или когда, сидя на персидских подушках, она беседовала с мудрецами, поигрывая своим колье из камей.

Она была прекрасна, стоя обнаженной на пороге дома на своей улице Сюбюрры в свете смоляного факела, который потрескивал в ночи, пока она протяжно пела грустную кампанскую песню и когда с Тибра доносились длинные рефрены оргии.

Она была такой же прекрасной в своем старом доме в Сите, позади своего витража в свинцовой оправе, среди шумных студентов и развращенных монахов, когда, не боясь сержантов, на дубовые столы с грохотом бросали огромные оловянные кувшины и когда трухлявые кровати ломались под весом тел.

Она была прекрасна, когда, облокотившись на зеленый ковер, она поглядывала на золото провинциалов, с ее высокими каблуками, осиной талией, париком, словно усыпанным инеем, пахучая пудра которого падала ей на плечи, с ее розой сбоку и мушкой на щеке. Еще она была прекрасна среди козьих шкур казаков и английских униформ, когда бросалась в толпу людей, а ее грудь сверкала на рынке игорных домов, у выставки ювелира, в сиянии кафе, между голодом и серебром.

Но мне жаль эту проститутку. (…) Вот что думал я, лежа на софе у этих дам и продолжая жевать мою потухшую сигару. Я не сделал ничего другого, и, вернувшись, мы в наших душах оплачем потерянный тип, чья банальная карикатура вызывала у нас скуку».

В другие вечера у Бребана он вспоминал о своих первых неудачных сексуальных контактах, которые вместе с ненавистью к руанскому коллежу, «этому чертовому дерьмовому бардаку», куда он был помещен, стали причиной его меланхолии и ощущения чувственной нищеты, которое он часто испытывал и которое его мастурбация не могла умерить.

Флобер мечтал о странах чудесной чувственности: «Я видел Восток и его бескрайние пески, его дворцы, в которых бродят верблюды с серебряными колокольчиками; я видел, как кобылицы скачут к горизонту, красному от заходящего солнца; я видел голубые волны, чистое небо, серебристый песок; я чувствовал запах теплых полуденных океанов; а также рядом, совсем близко от меня, под тентом, в тени алоэ с длинными листьями, какую-то женщину с темной кожей и пылким взглядом, которая обвила меня руками и говорила мне что-то на языке гурий».

Проститутки, след которых он чуял на пороге закрытых домов в порту, были единственным утешением в его страданиях. Однако робость его сдерживала. Его друзья, подстрекаемые неким Морелем, шалопаем, который был завсегдатаем публичных домов и из которого он впоследствии сделает персонаж первой редакции «Воспитания чувств», смеялись над его малодушием и наивностью: «Меня высмеивали за мое целомудрие, я краснел, мне было стыдно, мое целомудрие меня тяготило, как если бы происходило от развращенности». А однажды он присоединился к компании, которая шествовала по направлению к борделю на улице дю Платр, неподалеку от квартала де ля Сэн. Ставни дома были открыты, и туда вели три ступеньки. Это произошло в 1837–1838 годах, ему было тогда шестнадцать.

Инициация оказалось горькой и разбила его прекрасные поэтические мечты, которые он набожно создал, пребывая в неведении отрочества. Мечта разбилась. Физическая любовь, плотские утехи, которые озаряли его ночи школьника, предстали перед ним как отвратительный маскарад и, хуже, как профанация: «Предо мной предстала женщина, я овладел ею и вышел из ее объятий, переполненный отвращением и горечью». Это было совсем не то, чего он ожидал. Идеальная шлюха, о которой он мечтал и о которой он долго будет мечтать впоследствии, не присутствовала на свидании в борделе на улице дю Платр. «Священный огонь моей души погас в грязи», — констатировал он затем.

В мае 1848 года Флобер написал Максиму дю Кампу: «По глупости я вчера переспал с одной грязной добрячкой с тем же самым чувством нищеты, которая подталкивала меня в коллеж, когда я был в тюрьме. Сперма попала мне на брюки, что вызвало у меня смех, и мне пришлось стираться и стираться…»

* * *

Более прозаический Теофиль Готье, чувствуя щекотку любопытства, осыпал нетерпеливыми вопросами своего друга по лицею Шарлемань, который уехал жить в Египет: «Милый Эжен, что ты поделываешь там в африканской лавке? Письма, которые ты посылаешь своим родителям, полны деталей относительно кухни, деталей очень интересных, если бы не недостаток интимности и свободы: есть ли в этом знаменитом городе шлюхи, красивы ли они, или же уродливы, как они занимаются любовью, сколько им платят, есть ли там сифилис и с кем или чем ты спишь?..»

Жерар де Нерваль был первым из компании, кто отправился в Египет. Он тоже мечтал о сказочном Востоке после того, как кто-то отвел его в один дом на Елисейских полях, где он впервые увидел, как танцуют баядерки. Он отправился туда в один из зимних дней с беспечностью путешественника, который — руки в карманах и нос по ветру — всегда полагается на случай и которого больше интересуют нравы, чем памятники.

На корабле, который вез его, его друг Жозеф де Фонтфред приобрел юную индианку по имени Зейнаб, так же как покупают себе собачонку: «(…) он хотел, чтобы я овладел ею, я этого не хотел, — писал он Теофилю Готье, — тогда он и сам не стал спать с ней; на этом мы и остановились». Не было совершенно никакой необходимости в том, чтобы покупать себе компаньонку, содержание которой очень скоро стало обходиться дорого, тем более что улицы были полны проституток. Нерваль уточнял: «Можно получить женщину, какую тебе угодно. Женятся на гречанках, коптках, и это гораздо дешевле, чем покупать женщин, как имел глупость поступить мой спутник. Они воспитаны в привычках гарема, и им нужно служить — а это утомляет». Не обошлось, впрочем, и без разочарований, так как чрезвычайная нищета приводила в проституцию неизвестно кого.

Несмотря на все, что рассказывалось о легкости нравов, встреченном на райском Востоке, обладание золотыми монетами все же было совершенно необходимым для того, чтобы совершить эротическое путешествие. Без них не было никаких шансов приблизиться к прекрасным куртизанкам. Однажды, когда Максим дю Камп и Гюстав Флобер решили совершить путешествие вокруг Средиземного моря от Каира до Флоренции, минуя Бейрут, Константинополь, Афины и Рим, они попытались добиться того, чтобы государство послало их туда с какой-нибудь миссией. Один из них (Флобер) получил от министерства сельского хозяйства и торговли поручение собирать сведения относительно всего, что могло бы принести пользу внешней торговле Франции; второму министерством народного образования было поручено сфотографировать египетские памятники.

Они знали друг друга к тому моменту уже восемь лет. Общая любовь к литературе сделала их неразлучными. «Когда я познакомился с Гюставом Флобером, ему исполнился двадцать один год. Его красота была героической», — говорил Максим дю Камп. Влюбленный в путешествия, обладатель предприимчивого характера, дю Камп был единственным человеком, которому удалось оторвать Флобера от его привычек домоседа. Их первое путешествие привело их в закрытые дома Турани и Бретани. В этом не было ничего удивительного, так как помимо общей страсти к литературе, у них была еще одна — страсть к женщинам. Когда 15 ноября 1849 года после утомительного одиннадцатидневного путешествия друзья достигли Александрии, Максим сразу же пустился на поиски женщины. «Едва мы ступили на землю, как этот противный Максим Дю Камп уже возбудился из-за одной негритянки, которая зачерпывала воду в источнике, — писал Флобер. — Его возбуждали и негритята. Кто его только не возбуждал! А точнее сказать, что».

Дабы не шокировать египтян своими неортодоксальными манерами, Флобер дождался, когда они прибыли в Каир, чтобы там уже выпустить свои желания на свободу.

Их первых восточных женщин им предложила сводня позади отеля, в котором они остановились. Это были две турчанки, роскошно одетые в шелковые одеяния, расшитые золотом. Разговаривать было невозможно, так как они не понимали их языка. После нескольких музыкальных номеров, исполненных на тарабуке, дамы стали обмываться. «Адели не сняла своей рубашки, сделав мне знак, что у нее болит грудь», — отметил Флобер. Циновка, на которую она его увлекла, занимала целая свора кошек. Девушка разогнала их ногой и легла. У нее был замечательный зад, а ее гладкая бритая кожа отливала бронзой. «Странное совокупление, когда люди смотрят друг на друга и не могут разговаривать. Взгляд был одновременно любопытным и изумленным. Я, кроме того, получил мало удовольствия, так как был ошеломлен. Бритый лобок производит смешной эффект». Затем она помогла ему одеться. «Ее арабская речь, которой я не понимал. Это были вопросы из трех или четырех слов, и она ждала ответа, глаза встречались, от этого выразительность взгляда усиливалась…»

Это безмолвное совокупление, в котором глаз должен был полностью заменить речь, придали объятиям ощущение абсолюта, которым он переполнился. Как циклон подпитывается влагой, забираемой у океана, их неистовое желание перемещаться подпитывалось удовольствиями, которые доставляли им эти превосходные девушки. «Черт побери! что за прекрасные девушки в Назарете! Чертовы бабы у источников с кувшинами на головах. Благодаря их платьям, обтягивающим бедра, у них восхитительно двигаются зады».

Цинизм — это ирония порока, как говорил он, при-даваясь неистовствам, как, например, в Бейруте, куда их пригласил старый друг Теофиля Готье, художник Камил Рожье (он уехал туда жить). «Он подарил нам Утро девушек, — писал Флобер своему другу Буиле. — Я овладел тремя женщинами, получил четыре оргазма, из которых три были до завтрака, а один после десерта. Я даже предложил сводне пойти со мной в конце всего этого. Но так как я отказал ей сначала, она не захотела. Я, однако, хотел бы проделать такую выходку, чтобы с блеском завершить дело и создать о себе хорошее впечатление. Молодой дю Камп смог только один раз. У него член болел из-за шанкра, подцепленного в Александрии. Я, впрочем, вызвал негодование турецких женщин своим цинизмом, когда мыл свой член в присутствии всего общества. (…) Я помню одну [девушку] с черными курчавыми волосами, в которые была вплетена ветка жасмина; ей, как мне показалось (из-за запахов, которые исходили от нее), было хорошо, когда я эякулировал в нее. У нее был немного вздернутый нос и глазная корка на внутренней стороне правого века. Это было утром, и она, несомненно, просто не успела умыться. Это были в полном смысле светские дамы, как говорят у нас, которые под руководством доброй сводни обслуживали клиентов для удовольствия и небольшого заработка».

Эту же гордость, к которой примешивается страх, выразил и Флобер в одном из писем, выдержанном в псевдоиздевательском тоне и отправленном из Константинополя Буиле: «Нужно, чтобы ты знал об этом, мой дорогой месье, в Бейруте я подцепил семь шанкров, которые сначала объединились в два, а затем в один. С ними я проделал дорогу от Мармориссы до Смирны на лошади. Каждые вечер и утро я перевязывал мой несчастный член. Наконец, все прошло, через два или три дня рана затянулась. Я без конца о себе забочусь. Я подозреваю, что этот подарок мне преподнесла одна миронитка, но возможно, что это была и маленькая турчанка. Так турчанка или христианка? Кто из них? Вопрос? О, мысль!!! Это одна из сторон неточного вопроса, о которой не подозревают в «Обозрении двух частей света». Сегодня утром мы выяснили, что Youvg Сасетти [их слуга] подцепил гонорею (в Смирне), а вчера вечером Максим [дю Камп] признался, что хотя он шесть недель не занимался любовью, у него есть ссадина, которая мне показалась бицефальным шанкром. Если это так, то это уже третий раз, когда он подцепил шанкр с тех пор, как мы в пути. Ничто так хорошо не сказывается на здоровье, как путешествия».

А затем, в ответ на забавные соболезнования своего друга: «Ах! Ты смеялся, старый мерзавец, коварный гость, по поводу моего злосчастного члена. Ну так вот, знай, что на данный момент он здоров. Есть небольшое затвердение, но это шрам смельчака, что только увеличивает его поэзию. Видно, что он жил, что он прошел через несчастья. Это ему придает фатальный и бывалый вид, что должно нравиться мыслителю».

Переполненный идеями, появившимися у него после путешествия, Флобер быстро почувствовал, в чем для него заключается тайна Востока. Вкус к насмешничеству, лежавший в основе его характера, в контрастах, которые давали о себе знать практически каждое мгновение, нашел прекрасную подпитку. Оборванцы перемещались по улице с достоинством, способным заставить плакать от зависти принцев крови. Словно жемчужина в куче навоза, роскошные вещи блистали посреди пыли. Девушки, спавшие на своих тростниковых циновках, давили под своими ожерельями из золотых пиастров клопов, запах которых смешивался с ароматом сандала. «До настоящего времени Восток представляли как что-то сверкающее, кричащее, страстное и противоречивое, — скажет он позже. — Там видели лишь баядерок и гнутые сабли, фанатизм, сладострастие и т. д. Одним словом, дальше Байрона никто не зашел. Я же чувствую это иначе. В Востоке я люблю это величие, которое не сознает себя, и гармонию исчезнувшего. Я помню одного банщика, на левой руке которого был золотой браслет, а на правой — нарывный пластырь. Вот настоящий и такой поэтичный Восток: мерзавцы в расшитых лохмотьях, покрытые паразитами. Оставьте паразитов, из них на солнце получаются золотые арабески (…), и хочу, чтобы во всем была горечь, вечное потрясение среди наших триумфов и скорбь в энтузиазме».

В таких экстремальных, не побоюсь этого слова, ситуациях, когда ощущения становятся такими сильными и прекрасными, Флобер проявлял талант, свойственный некоторым людям, — талант умерить свое желание, чтобы почувствовать удовольствие от впечатления, которое сохраняется во всей своей свежести. Все несчастья в жизни происходят оттого, что удовлетворение усиляет желание, как любил он говорить. Он уже пытался сформулировать эту теорию своему старому приятелю по лицею Альфреду де Пуатевену, когда поведал ему, что однажды в Арле предпочел не переспать с женщиной, чтобы не потратить понапрасну свое желание». «Я беседовал со шлюхой борделя, который находится сбоку от театра (…). Я не поднялся в апартаменты. Я не хотел лишать себя поэзии (точно так же, как в Авиньоне я на улице беседовал с этими дамами)».

Кричащие запахи и цвета Египта представляли собой прекрасное условие, чтобы еще раз повторить тот же опыт, о чем он писал своему другу Буиле: «…вывернув из-за угла, мы внезапно оказываемся в квартале, где живут шлюхи. Представь себе, мой друг, пять или шесть кривых улочек, застроенных высокими домами примерно в четыре фута из желтого высохшего ила. В дверях стоят или сидят на циновках женщины. На негритянках — одежда небесно-голубого цвета, остальные одеты в желтое, белое, красное; одежда трепещет на горячем ветру. Над всем витает запах пряностей. Шеи женщин украшают ожерелья из золотых пиастров, которые при любом их движении тарахтят, словно тележки. Они зовут вас завлекающими голосами: «Каваджа, каваджа»; их белые зубы сверкают в обрамлении черных и красных губ; оловянные глаза вращаются, словно колеса едущей повозки. Я снова и снова гулял по этим местам, даря им деньги и принуждая их таким образом звать меня и цепляться; они обменяли меня и пытались завести в свои дома (…). Я не спал с ними, в основном из предвзятости, чтобы сохранить в себе меланхоличность этой картины и сделать так, чтобы она глубоко врезалась в мою память. Я уезжал восхищенным, и это восхищение сохранилось во мне. Нет ничего более прекрасного, чем зовущая вас женщина. Если бы я спал с ними, этот образ заслонился бы другим и смягчил бы его яркость».

Эта теория разрушения через удовлетворение была проиллюстрирована Флобером в последней сцене «Воспитания чувств», где мы можем видеть двух старых разочарованных в жизни друзей, которые вспоминают тот день своей юности, когда они впервые попали в бордель, причем каждый из них пришел туда с букетом цветов в руке: «Фредерик нес свой букет, словно жених, идущий навстречу своей невесте. Но от жары, от страха перед неизведанным, от своего рода угрызений совести и, — наконец, от удовольствия увидеть сразу столько женщин, которые все будут в его распоряжении, он так разволновался, что страшно побледнел и остановился, не говоря ни слова. Все смеялись, всех забавляло его смущение; он решил, что над ним издеваются, и убежал, а так как деньги были у него, то и Делорье пришлось за ним последовать.

Когда они выходили на улицу, их заметили. Произошла целая история, которая не позабылась и три года спустя.

Они с величайшими подробностями припоминали это событие, и каждый пополнял то, что позабыл бы другой, а когда они кончили, Фредерик сказал:

— Это лучшее, что было у нас в жизни!

— Да, пожалуй, лучшее, что было у нас в жизни! — согласился Делорье».

* * *

Флобер и дю Камп быстро заметили, что в каирских борделях не было альм, а они составляли неотъемлемый элемент восточной фантасмагории. Где же были эти пресловутые танцовщицы, рассказы путешественников о которых источали столько красоты и чувственности? Искать их в Каире было бесполезно, сказал им Нерваль; нужно было ехать в Эснех, что в Верхнем Египте. Он также уточнил: «…теперь этот город, стоящий на месте древних Фив, является чем-то вроде Капуи для иностранцев, плывущих вверх по Нилу. Здесь есть свои Лаисы и Аспазии, которые ведут роскошную жизнь и богатеют главным образом за счет англичан. Им принадлежат дворцы и невольники, подобно знаменитой Родопе, они могли бы построить для себя пирамиды, чтобы прославить себя, если бы в наши дни было еще в моде нагромоздить на свое тело груду камней, но сейчас женщины предпочитают бриллианты».

Выехав из Каира на корабле, два друга добрались до Иены б марта в восемь часов утра. Они завтракали, когда одна женщина пришла предложить им танцевальный спектакль. В доме, куда она их привела, другая женщина, от которой пахло теребентином, окропила им руки розовой водой. И тогда появилась Кучук-Ханем. Предоставим слово самому Флоберу, который в заметках, на скорую руку сделанных в записной книжке, оставил следующее свидетельство о восхитительных моментах, проведенных в ее обществе: «[Она] светлее арабки, только кожа светло-кофейного цвета, тело упругое и чистое; когда она садится, на боках [образуются] бронзовые складки; крупные глаза, черные брови, черные вьющиеся волосы, собранные повязкой. (…) Ожерелье из полых крупных золотых бусин в две или три нитки; серьги в форме немного выпуклого золотого диска, по краям которого маленькие золотые бусины. Она спрашивает нас, не хотим ли мы небольшую фантазию. Макс просит сначала развлечься с ней и спускается. Я следом.

На первом этаже комната с диваном… Танец. Приходят музыканты, ребенок и старик, левый глаз повязан тряпкой, они оба бренчат на реббабехе, инструменте, напоминающем скрипку с металлическим ответвлением. (…) Кучук-Ханем и Бембех танцуют, танец Кучук груб, как фрикции; ее грудь сжата рубашкой таким образом, что каждая из них открыта и прижата к другой. Для танца она обматывает свою шею коричневой шалью с золотыми полосками, от которой ленточками опускаются три золотые кисточки. Она поднимается то на одной ноге, то на другой (одна нога остается на земле, другая поднимается в воздух; икра той, что поднимается, проходит около берцовой кости другой, и это сопровождается легким прыжком) (…) Кучу к взяла тарабук, ее манера игры восхитительна, левая рука с опущенным вниз локтем и поднятой вверх кистью, а пальцы бегают по коже тарабука. Эти дамы, и особенно старый музыкант, пьют водку в огромных количествах. Танец Кучук с моим тарабуком на голове. Мы выпиваем по чашечке кофе».

После этого знакомства Флобер и дю Камп отправляются осмотреть город и сделать фотографии храма. Возвращаются они только ночью.

«Ужин. Мы возвращаемся к Кучук. Комната освещена тремя фитилями в чашках, полных масла, сделанных из жести, какие бывают на стенах некоторых церквей. Музыканты на месте; поспешно берут маленькие стаканчики, денежный подарок и наши сабли производят свой эффект; входит Сафьях Зугерах, маленькая женщина с крупным носом и глубоко посаженными глазами, хищными и чувственными; ее ожерелье из пиастров тарахтит, как тележка; она входит и целует нам руки; четыре женщины садятся в ряд на диван и поют. Лампы отбрасывают дрожащие ромбы на стены, свет желтый. На Бембех розовое платье с широкими рукавами из светлой ткани и волосы, покрытые черной косынкой, как у Феллаха. Все поют, звенят тарабуки, а монотонные ребеки создают громкий басовый звук. Тихо. Мне показалось, что это была траурная песня. (…)

Совокупление с Сафьях Зугерах («малышка Софи»), которая замарала диван, она развращена, подвижна, восхитительна. Но лучшим было второе совокупление с Кучук. Ее орган напомнил мне бархатные валики, я чувствовал себя тигром. (…)

Мы занимались любовью, она хотела оставаться на краю кровати. Фитиль лампы находился в овальном стакане. После совокупления она засыпает, обняв мою руку, она храпит; свет лампы, который почти не доходит до нас, оставляет на ее красивом лбе треугольник цвета металла, остальная часть тела скрыта в темноте. Ее маленькая собачка спала на диване на моей шелковой рубашке. Так как она жаловалась, что кашляет, я поверх одеяла накрыл ее своим пальто. Я слышал, как Жозеф и охрана вполголоса разговаривали. Я предавался ярким мечтам, переполненным воспоминаниями. Ощущение прикосновения ее живота к яичкам, вульва, еще более теплая, чем живот, грела меня, как нагретое железо. В другой раз я заснул, запустив палец за ее ожерелье, словно хотел удержать ее, если она проснется. Я думал о том, как мы спали вместе. Без четверти три пробуждение и нежное совокупление (…).

Утром отъезд. Прощаемся очень спокойно. Два матроса приходят, чтобы отнести наши вещи на лодку. Ветер. Арабы, идущие по открытому пространству. Горы не были такими же нежно-розовыми, как утром, когда мы уезжали от Кучук (…)».

26-го они возвратились в Иену. Вторая ночь оказалась печальной. «Из-за всего этого стало грустно; как и в первый день, она натерла свои груди розовой водой. Все кончено, я ее больше никогда не увижу, и ее лицо постепенно сотрется в моей памяти!» Лжец! Удар резца был достаточно силен, чтобы оставить глубокий след на медном листе, с которого печатают гравюру. Настолько глубокий, что, затерявшись где-то недалеко от Константинополя, он писал своему другу Буиле: «Почему меня снедает грустное желание вернуться в Египет, подняться по Нилу и снова увидеть Кучук-Ханем?…Я провел там вечер, какие нечасто выпадают на нашу долю. Я это хорошо понял».

«Как болезненно было бы это для самолюбия, если бы, уезжая, можно быть уверенным, что ты оставляешь после себя воспоминание, что она будет думать о тебе больше, чем о других, и что ты останешься в ее сердце!» — писал он на следующий день после знакомства с Кучук. Неизвестно, сохранила ли Кучук в своей душе воспоминание о Флобере. Однако хорошо известно, что сам Флобер так и не смог позабыть эту очаровательную шлюху из Тропика Рака. Его всегда будет сопровождать воспоминание о ней. Вспоминая о ней, он практически заставит ревновать Луизу Коле, свою любовницу.

Луиза Коле, специальный корреспондент газеты «Сьекль», на открытии Суэцкого канала в 1863 году даже совершит путешествие в Иену, чтобы обнаружить там следы легендарной куртизанки Кучук-Ха-нем. Об этом путешествии она расскажет в книге «Яркие страны», опубликованной в 1879 году у Дентю.

При помощи нескольких фраз Флобер пытался умерить ревность своей любовницы: «Что касается Кучук-Ханем, то можешь быть уверена, что она ничего не испытала: за моральное удовлетворение я отвечаю, а в физическом удовлетворении я очень сомневаюсь. Восточная женщина — это машина, и не более; она не делает никакого различия между двумя мужчинами. Курить, ходить в баню, красить себе ресницы и пить кофе — вот круг ее занятий и сфера существования».

Ветер, гудящий в тростнике, который он услышал, выйдя из объятий Кучук, станет постоянным спутником его сладострастия и сладострастия его персонажей, в частности, Эммы Бовари. А что касается образов и ароматов Эснеха, то внимательный читатель найдет множество скрытых следов на страницах Саламбо. Прекрасная Саламбо! Крючки на тунике, поддерживающей и прижимающей ее груди друг к другу, пока она танцевала, напоминают о вечере в Эснехе, точно так же как ароматы, которыми наслаждается Мато: «Мед, перец, фимиам и еще один запах». Этот еще один запах, не запах ли это теребентина, который Флобер вдыхал вместе с запахом розовой воды?

«Я целовал женщин Нубии, которые носили колье из золотых пиастров, ниспадавшие им до самых бедер, и пояса из цветного жемчуга на животе. Как они танцевали!»

На старом Востоке все возможно, как скажет Лоти. И Флобер в своей любви к непривычным ощущениям зайдет достаточно далеко, что он не преминет объяснить своему другу Буиле. «Здесь это очень распространено. В своей склонности к содомии признаются и говорят за гостевым столом. Лишь иногда немного запираются, за что их все ругают и, в конце концов, добиваются признания. Путешествуя ради углубления наших познаний и по заданию, которое дало нам правительство, мы считали своим долгом испытать на себе такой вид плотской любви. Возможность еще не представилась, но мы все же ее ищем. Это практикуется в банях. Баню снимают (за пять франков, куда входит плата за массажистов, трубку, кофе, белье) и развлекаются с мальчиком в одной из комнат. Ты, впрочем, вряд ли знаешь, что все мальчики из бань — педерасты. Последние массажисты, которые приходят натереть вас, когда все закончено, обычно симпатичные молодые люди. Мы заметили одного такого в заведении, расположенном неподалеку от нас. Я снял баню для меня одного и отправился туда. Чудак в тот день отсутствовал! Я сидел в парильне в одиночестве, глядя, как за витражами на воде сгущалась темнота; повсюду текла горячая вода; толстый, как вол, я думал о множестве разных вещей, пока все мои поры не открылась. Это очень приятно и навевает нежную грусть, принимать вот так баню в одиночестве в этих сумрачных комнатах, где малейший шум отдается, словно пушечный залп, пока голые келлаки перекрикиваются друг с другом и когда они щупают и переворачивают тебя, как бальзамировщики, которые готовят покойника к могиле. В тот день (позавчера, в понедельник) мой келлак натирал меня нежно; дойдя до моих нежных мест, он приподнял мои яички, чтобы почистить их, и принялся правой рукой тереть мой член; когда же из меня изверглось семя во время одного из натяжений, он склонился к моему плечу, постоянно повторяя «бачи, бачи» (что значит «чаевые, чаевые»). Это был мужчина лет пятидесяти, недостойный, отвратительный. Представь себе мою реакцию, а еще эти «бачи, бачи». Я слегка оттолкнул его, говоря «лах, лах», т. е. «нет, нет». Он подумал, что я сержусь и сделал жалостливую мину. Тогда я слегка похлопал его по плечу, повторяя при этом более мягко: «лах, лах». Тогда он улыбнулся, и его улыбка говорила: «Ты все же свинья, но сегодня ты думаешь, что не хочешь». Что до меня, то я хохотал во весь голос, что тот потешный старик. Свод комнаты с бассейном резонировал в темноте. Но самое смешное началось потом, когда из моего кабинета, завернувшись в простыни и покуривая наргиле, я время от времени кричал драгоману, оставшемуся в проходной комнате: «Ну что, Жозеф, мальчик которого мы видели до этого, не пришел?» — «Нет, месье». — «Черт побери!» И так далее — монолог раздосадованного человека».

Когда некоторое время спустя чертовски заинтригованный Буиле пожелал все-таки узнать, испробовал ли Флобер банных наслаждений и какой эффект на него это произвело, тот ответил ему: «Да, и с молодым парнишкой с маленькой оспочкой в огромном белом тюрбане. Мне было смешно — и все. Но я попробую еще. Чтобы опыт был удачным, он должен быть повторен».

Впрочем, кажется, Флобер на этом остановился. Некоторое время спустя, проезжая в Константинополе мимо мужского публичного дома, он ограничился лишь тем, что посмеялся над молодыми греками с длинными волосами, которые там находились: «Я видел педерастов, которые скупали конфеты, несомненно, за деньги, заработанные задом: анус дает желудку то, что последний обычно затем возвращает анусу».

«Возможно, это извращенный вкус, — признавался Гюстав Флобер, — но я люблю проституцию ради нее самой и независимо от того, что за ней скрывается. Я никогда не мог без сердцебиения наблюдать, как при свете газовых фонарей под дождем проходит одна из этих женщин в декольте, так же как монахини с их поясами в узлах возбуждали меня в неизвестно каких тайных и аскетичных углах». Вот признание, которое не может не застать врасплох тех, кто не желает видеть ничего, кроме банального профиля великих людей, который принято гравировать на медалях.

Женитьба Дюма

Александр Дюма оказался сильным во всех отношениях: запершись в комнате с пятью женщинами, бумагой, перьями и чернильницей, написал одновременно пять актов и овладел пятью женщинами.

Так гласит запись в дневнике братьев Гонкур. Скорее всего, это анекдот, но — весьма близкий к правде.

Среди девочек, которые представляли собой украшение вечеров, виденных нами ранее, представительницы театральных профессий занимали почетное место, ибо рынок торговли телом в обилии поставлял актрис, певиц и танцовщиц. В действительности театры того времени были очень многочисленны, и знаменитым сводницам приходилось долго ломать голову, чтобы составить свой каталог. Существование публичных домов, «специально предназначенных для актрис второго и третьего плана, а также для других женщин из сферы театра», было притчей во языцех во всем мире.

Сцена также служила местом для охоты. Месье Вестри, хозяин Оперы, побуждал своих танцовщиц к поиску любовников: «Нужно, чтобы во время и после вашего па вы внушали любовь и чтобы партер и оркестр хотел переспать с вами!» Несомненно, причиной того было одно событие 1849 года, когда Алиса Ози догола разделась в роли Евы в спектакле, поставленном в театре Порт-Сен-Мартен». Виктор Гюго хотел завязать тесные отношения с этой женщиной, ставшей впоследствии любовницей его сына. Что касается Стендаля, то интерес, который испытывают мужчины по отношению к танцовщицам, с его точки зрения, поддерживался химерическим желанием. «Вот почему дурнушка, которую на улице не удостоили бы взгляда — особенно люди, потрепанные жизнью, — появляясь часто на сцене, сплошь да рядом становится содержанкой, притом дорогостоящей». Жофруа говорил, что театр — пьедестал для женщины. Чем более знаменита и истаскана танцовщица, тем выше ее цена; отсюда закулисная поговорка: «Не удалось отдаться — сумеет продаться».

Братья Гонкуры приводят слова, сказанные в 1854 году г. Хильтбрюнером, директором Театра Развлечений (Золя приведет этот анекдот в «Нана»): «Мой театр — это бордель!..»

Тому, что к сценическим профессиям принадлежали самые шикарные шлюхи, достаточно легко найти причину. Тогда как у Жюльена Сореля, героя «Красного и черного», не обладавшего ни состоянием, ни знатным происхождением, было только два выхода изменить свое положение — армия и церковь, у женщины не было и такой альтернативы. Лишь театр давал бедной девушке возможность чего-то добиться в жизни и обрести минимальное благосостояние. Сделать свою дочь актрисой, танцовщицей или певицей — такова была мечта, которую лелеяла каждая консьержка Парижа. Не столько потому, что они надеялись, что из их потомства выйдет звезда первой величины или великая трагическая актриса, сколько потому, что они думали (с полным на то основанием), что так как театры посещают состоятельные банкиры и богатые иностранцы, именно и только там можно изменить свое положение в обществе и вдобавок обеспечить старость своей матери. Красавица-дочь еще больше разжигала мечты о безбедной старости этих, как мы сказали бы сегодня, недостойных родителей. «Продается девственность девицы Лефевр, молодой певицы из певческой школы, принятой в Оперу на прошлую Пасху, обращаться по этому поводу к ее матери, Порт-Сен-Мартен», — можно было прочитать в «Пти Журналь дю Пале-Рояль». Подобных объявлений мы встретим множество и в других изданиях, они были обычным явлением.

Благодаря свидетельству одной из таких актрис, Сюзанны Лажье, Флобер в «Воспитании чувств» описал сцену, в которой мать продает девственность своей дочери толстому господину, с которым она должна была встретиться в отдельном кабинете ресторана.

Потерю невинности возмещали потерей своих предрассудков, как цинично съязвил племянник Рамо, герой одноименного произведения Дидро.

«Комедиантки так же опасны для здоровья, как и публичные девки, и даже еще опаснее из-за их бесконечной алчности, — писала мать Альфреда де Виньи своему сыну. — Я очень надеюсь, что если ты их и увидишь, то только в свой бинокль». Бедная мамаша! Она плохо знала своего отпрыска, который любил Мари Дорваль.

…1 февраля 1840 года Шатобриан встретил на улице своего друга. После нескольких ничего не значащих банальностей, друг спросил его, куда он направляется так рано.

— Я иду на свадьбу Александра Дюма. Я его свидетель.

— О, очень забавно, — сказал его собеседник. — Значит, на свадьбу месье Дюма. Любопытно, что месье Дюма женится.

— Возможно, это и смешно, но это так!

— И на ком же он женится?

— На мадемуазель Иде Феррье.

— Мадемуазель… актрисе? Но…

Известие произвело действительно сильный эффект. То, что этот известный соблазнитель, который менял любовниц чаще, чем обувь, и который в один день переходил от портнихи к известной актрисе, женился, уже было неприлично, но то, что его невеста это известная шлюха Ида Феррье, переходило все возможные границы.

Он встретил Иду семь лет назад за кулисами зала Вантадур, когда та репетировала его последнюю пьесу под названием «Тереза». Молодая актриса не оказала никакого сопротивления его ухаживаниям. «Это хрустальная статуя! — заявил Дюма. — Вы верите, что лилии белые, что снег белый, что алебастр белый? А я вот не верю. В мире не существует белого, кроме рук мадемуазель Иды Феррье». Как всегда, немного запаздывая в своем подхалимстве, Теофиль Готье поместил ее в свой список «Самые прекрасные женщины Парижа» и сочинил трогательную хвалу ее красоте.

В свои семнадцать лет Ида, которую на самом деле звали Маргаритой-Жозефиной Ферран и которая была ученицей страсбургских канонис, отправилась покорять Париж. Она дебютировала в пригородном театре и получала пятнадцать франков в месяц. Скромность ее гонораров не позволяла ей удовлетворить свою любовь к кружевам и хорошим тканям, и она стала поступать так же, как ее коллеги, то есть заниматься проституцией после спектаклей. Прелесть ее глаз, напоминавших голубой фаянс, бледность ее лица и кудри привели к ней серьезных клиентов. И среди них она нашла богатого покровителя, господина Жака Доманжа, хозяина Генерального предприятия по очистке выгребных ям и передвижных клозетов без запаха. Золото ассенизатора (а в Париже того времени, не имевшем канализации, это была крайне прибыльная профессия) позволило ей комфортно поселиться в апартаментах на улице Каде и взлететь еще выше, в гораздо более престижные круги. Уже став одной из любовниц Дюма, она не оставила совсем своей ночной активности куртизанки, как может показаться на основании их переписки, хранящейся в Исторической библиотеке Парижа.

И после семи лет «помолвки», буквально испещренных разрывами и воссоединениями, Дюма, окруженный двадцатью любовницами, женился на Иде. Почему? Вероятнее всего, потому, что она принесла ему сто двадцать тысяч франков в качестве приданого. Если верить злому языку Ораса де Вьель-Касте-лю, то дело устроил не кто иной, как Доманж. Он же, выдавая себя за опекуна красавицы, перекупил долговые обязательства, подписанные Дюма, в то время, когда под напором кредиторов он чуть было не угодил в тюрьму де Клиши. Поставленный перед альтернативой — жениться на бывшей любовнице или торчать на влажной соломе, — Дюма, особенно не раздумывая, склонился к первому. Пара поселилась во Флоренции.

Годом позже Ида, оставшись в Италии, нашла себе любовника, а Дюма, вернувшись в Париж, обзавелся несколькими любовницами.

Жизнь вернулась к своему нормальному течению.

Видения Ж.-К. Гюисманса

В зверинце любителей путан конца века Леон Блуа сверкал особенным блеском. Этот блеск был немного мрачноватым светом взбунтовавшегося крикуна, похожего на собаку, пылкого христианина, озаренного светом знания фанатика. Но за грубой робой проклинающего и кающегося грешника, за личиной парижского хвастуна, патриарха мевуазенов, странника Нотр-Дам-де-ля-Салет скрывалась живая плоть, сумасшедшее сладострастие и стесненное мычание.

«Знаете ли вы Леона Блуа? — спрашивал Гюис-манс у одного своего друга. — Леон Блуа! Вы его знаете! Это гиперболический сатир с улицы Бломе. Ну так вот, представьте себе, он совсем недавно дал себя обокрасть отвратительной путане, которая стащила у него все ценности». Он поселил эту шлюху у себя под предлогом того, чтобы спасти ее душу и вырвать из ее положения.

На этот раз их выбор пал на ресторан Трап на углу улицы Сен-Лазар. И 13 апреля 1877 года Леон Энник, Анри Сеар, Поль Алексис, Октав Мирбо и служащий министерства внутренних дел Жорис-Карл Гюисманс пригласили туда Золя, Флобера и Гонкура. Гюисманс к тому времени уже приобрел достаточную известность благодаря аресту, наложенному таможней на его книгу «Марта, или История одной девицы», которая была опубликована в Брюсселе. Оскорбление публичной морали стало причиной, выдвинутой руководством таможни, и на этом основании Гюисмансу было запрещено ввезти четыреста экземпляров своего произведения.

Этот роман повествует о грустной истории одной проститутки в духе тех жалостливых песен, которые уличные певцы смачно приправляют навязчивым аккомпанементом шарманки. Идеальная работница Марта, потеряв своего любовника и ребенка, была вынуждена пойти служанкой в привокзальный буфет, в котором работницы оказывали мужчинам сексуальные услуги. Затем она попала в театр, а после этого — в руки бесталанного и безденежного журналиста-писателя, он искал себе эротичное существо, чтобы удовлетворить свои фантазмы. Изображая перипетии, одна при этом была неправдоподобнее другой, Гюисманс провел свою героиню от грязного борделя на улице Лорсин до шикарных апартаментов в центре города, выставил напоказ все свои познания в этой области и проспрягал глагол «проституировать» во всех временах, лицах и числах.

Терзаемый гомосексуальными влечениями, женившийся на старой любовнице, которая вскоре сошла с ума, вынужденный для заработка заниматься работой переписчика, Гюисманс достаточно быстро нашел в борделе способ отвлечься от унылой повседневности. Будучи служащим, который не мог и подумать о том, чтобы изменить свое местонахождение без соответствующего разрешения, он ограничит свою карту Страны Нежности заведениями, расположенными неподалеку: «Я нашел восхитительную девицу в моем квартале. Она утомила мой язык; она совершенно милая, а ее кожа источает вульгарный запах курений сераля, росного ладана и фимиама. Это странно и очень возбуждает. Кроме того, в семье цыган-музыкантов я нашел маленькую девочку, которая играет на ксилофоне и достаточно хорошо онанирует мне. Это очень возбуждает. Я не могу больше с ней заниматься этим, так как честность семьи препятствие тому». За закрытыми ставнями он обретал некоторую защищенность. Там его уважали (по крайней мере, он сам так утверждал) и знали под кличкой «мой дядюшка». Именно там он находил убежище, скрываясь от излишне пылких поклонниц: «Представьте себе, меня посещает знатная графиня, до безумия влюбленная. И после обеда у Мери Лоран я получил от нее письмо, в котором содержалось предложение переспать с ней. Я отказался! Да. Правда, это было бы глупостью. Эта женщина обладает миллионами, и в ее доме рядом с ней я выглядел бы как сутенер. И потом, как бы это было скучно! Я просто вернулся в «Соломенный башмачок», и там я нашел мою милую Изабель, которой я вылизываю задницу. Это проще».

Это было не просто проще, но и несравнимо более сладострастно. Именно об этом мечтал Лео, персонаж «Марты», — о возбудителе ума, подобном удару гонга, который пробудил бы его уснувший талант. Воплощение мечты, которая одолевала его, он обнаружил в объятьях девушки из борделя на улице Мазарини. На доме красовалась вывеска «Соломенный башмачок». «Я нашел девушку, порочность которой была восхитительна, — напишет он позже, после того как богатый американец увезет ее с собой в Цинциннати, — и ей удалось привить мне ее, и это у нас было замечательным занятием. Ее восхитительный и страшный анус преследовал меня неотступно. Пожирая его, я не знал передышки (…). Это решительно единственное удовольствие, которое остается. Но дама! Нужно, чтобы там было маленькое лилово-розовое отверстие, а такое находишь не каждый день». Для тех же, кто, по всей видимости, не разделял его особенной страсти, он добавляет: «Вы, кажется, считаете, что прекрасна только немного терпкая и сухая сторона, после того как распробованы пенки вульвы. Розовый лепесток не следует отделять от всего остального: это лишь приправа к минету, который делается в то же самое время. Когда подходишь к этому таким образом, это становится очень пикантным».

Может быть, именно исчезновение этой девушки бросило его в лапы сатаны? Трудно сказать. Однако именно тогда несколько астрологов и беспутных священников вовлекли его в демонические ритуалы, целью которых был поиск сверхчувственного. Это путешествие по краю ночи закончилось для него на дамаскской дороге, где он повстречал Леона Блуа, который увлек его мистицизмом. Церковное пение, наконец, усмирило влечения и похоть его плоти: affectiones et concupiscentias cavnis sedat. «Добрый Бог освободил меня в целом три года назад после выхода [из монастыря траппистов] в Иньи от искушений плоти, которыми я был одержим. Теперь они очень слабы или совсем отсутствуют».

Умиротворенный, он, наконец, сможет сделать девицу из борделя «Соломенный башмачок» героиней своего романа «В дороге», в котором она была выведена под именем Флоранс: «Он презирал ее, даже ненавидел, но безумие ее обманов сводило его с ума; он покидал ее, когда он и она испытывали отвращение друг к другу, он клялся никогда не возвращаться туда и все же возвращался, поскольку знал, что после нее все женщины будут для него пресными. Он вспоминал женщин более изысканной разновидности, превосходивших Флоранс, женщин страстных и жаждущих всего, но по сравнению с ней, чья почва предназначалась для самого постыдного, они на вкус имели бедный букет и пресный аромат. Чем больше он думал об этом, тем больше он признавался себе, что ни одна из них не могла приготовить таких же восхитительных гнусностей и угостить такими же ужасными блюдами».

О тех же «блюдах» идет речь и в культовом для символистов романе «Наоборот»:

«…Одно чувство — к женщине — еще могло бы удержать его в этом ничтожном и назойливом мире, но даже и оно истерлось…Когда он водил дружбу со знатью, то посещал застолья, где пьяные красотки за десертом расстегивают блузки и падают головой на стол; бегал и за кулисы, занимался актерками и певичками — в этих вкупе с женской дурью давало о себе знать непомерное актерское тщеславие; содержал кокоток, уже известных, способствовал обогащению агентств, предлагавших за плату сомнительные утехи; наконец, однообразие роскоши и ласк ему приелось, опротивело, и он кинулся в трущобы, на дно, надеясь насытиться по контрасту, оживить чувства возбуждающей дерзостью нищеты.

Но чтобы он ни предпринимал, невыносимая скука одолевала его. Он впал в неистовство, отдался пагубным ласкам самых изощренных искусниц. Но тут не выдержало здоровье, сдали нервы…»

«Демоническая Мария»

и Арагон

«Меня достаточно охотно обвиняют в том, что я восхваляю проституцию, — пишет Луи Арагон. — И не обходится без того, чтобы не подозревали, что где-то втайне я занимаюсь любовью. Что, разве не необходимо, чтобы я испытывал по отношению к этой страсти неудержимое влечение и огромное уважение и чтобы я про себя не считал ее единственной, так что никакое отвращение не могло оттолкнуть меня от самых простых и менее всего достойных алтарей? Не является ли отрицанием природы этой страсти то, что ее считают несовместимой с этим падением, с тем абсолютным отрицанием приключения, которое тем не менее остается моим собственным приключением, приключением человека, который бросается в воду, отказываясь от всякого маскарада, который обладает пикантным вкусом для того, кто его действительно любит? Разве ваши связи, ваши приключения, столь глупые, столь банальные, течение которых вы и не думаете прерывать даже тогда, когда в вашем беспокойстве не осталось и следа головокружения, разве эти несчастные средства с их добродетельными глупостями, стыдливостью и извечным характером есть что-то другое, чем то, что я нахожу в борделе, когда, проведя добрую половину дня на улице и ощущая все более возрастающее беспокойство, я наконец толкаю дверь моей свободы? Пусть счастливые люди первыми бросят в меня камень; им нет нужды в той атмосфере, где я ощущаю себя более молодым посреди потрясений, которые без конца выталкивали из моей жизни людей, с воспоминанием о старых привязанностях, которые все еще имеют власть над моим сердцем. Но благодаря чему человек, гордящийся привычкой к одному телу, может посчитать удовольствие, которое я нахожу здесь время от времени, когда, например, я в течение нескольких дней прибываю в безденежье, а после получения денег нечто вроде простонародного чувства бросает меня к девочкам, — благодаря чему он принимает это удовольствие за мастурбацию? Если что-то и является мастурбацией, так это семья».

Кто осмелится сказать, что он неправ?

Остережемся от суждений. Это очень сложная тема. Кто посмеет назначить границы для любовной дрожи, сферы для ласки и место для сладострастия? «Следует ли говорить об этом во славу или же во стыд человечеству? — спрашивает Барби д’Арвелли, который и сам был большим грешником. — В том, что называют желанием, возможно, с излишним презрением, есть бездны, настолько же глубокие, как и в любви».

* * *

Существовала мода на Восток. Она началась во Франции с египетской кампанией Бонапарта и усилила интерес к путешествиям на Средний Восток. Свобода нравов, которая там царила, сразу же околдовывала, а потому сначала Египет, а затем Магриб стали любимыми местами для путешествий, куда отправлялись как гетеросексуалы, так и гомосексуалисты.

У Луи Арагона тоже была своя Кучук-Ханем. Правда, только в воображении, и звали ее — «Демоническая Мария»:

«Внизу, в свете неумолимого солнца этой пыльной страны, где поэзия принадлежит источникам и соловьям, он обнаружил перед собой присутствие этой черкесской дочери, приобретенной на рынке в Ширазе, ее белую кожу и черные волосы; она не говорила ни на одном из известных языков, кроме языка слез, а Шарль научил ее лишь нескольким словам, необходимым для любви, чья грубая для этих молодых нежных губ откровенность контрастирует с внешностью, которая вонует… и он называл эту рабыню своих объятий и своего удовольствия тайным именем, которое сама она понять не могла: Демоническая Мария».

Сто лет спустя парижский любитель пеших прогулок по имени Арагон также шлялся в волнующих местах, в которых так много великих теней сталкивались со столичными шлюхами.

Маленькая книжечка, которая очаровывает, подобно написанным в миноре произведениям Моцарта, описывает его ностальгию бродяги, навеянную пассажем Оперы.

Что нашел он в магическом месте, к которому уже прикоснулась кирка рабочего, занимающегося сносом старых зданий? Прежде всего это воспоминания юности, когда в этих местах происходили собрания дадаистов, которых приютили в кафе «Серта» сюрреалисты, изгнанные с Монмартра и Монпарнаса. Было там еще кафе «Ле Пти Грийон», где он проводил целые дни и где однажды, мучимый скукой, в зеркале торговца курительными трубками он заметил отражение Дизели, светловолосой ренановской шлюхи. Она потрясающе пела песни, им она научилась у отца, рейнского капитана. Мгновение спустя появилась Нана вместе с солнечным лучиком; его она прогуливала, как прогуливают собаку, прежде чем исчезнуть с ним на улице Шоша в гуле Отеля де Вант. Рука с выставленным указательным пальцем, нарисованная на белой эмалевой вывеске, загаженной мухами, указывала каждому его судьбу.

В этом рассеянном свете игра между смертью и любовью разыгрывалась ничем не хуже, чем в обществе девиц из Пале-Рояля. В переплетении сумрачных галерей, переменчивых, но всегда нежных, от полутьмы склепа в мрак сладострастия, девочки служили культу и смерти и любви одновременно, прогуливаясь с провоцирующими движениями бедер и остроугольными улыбками. Какое имеет значение, что возраст и красота не стоят на месте, какое имеет значение, что женщины подчас вульгарны и стары. В этом магическом месте им удается сохранить ту частицу загадки, что заложена еще в сексуальных переживаниях Арагона юности. Химеры, воздушные замки. Правда, где она? На чашу весов всегда немного надавливают. Без лжи воспоминание остается каким-то бледным, неосязаемым, постепенно выветривается, подобно запаху цветов. Буквально в несколько мгновений такой запах испаряется, не оставляя на коже ничего, кроме странного и немного неприятного аромата.

В галерее дю Барометр есть одна лавка, где торгуют носовыми платками. Справа и слева от двери без ручки — две витрины, витрины, в которых развешены невероятные квадраты из красного, синего и зеленого батиста, почти безвкусные, покрытые маленькими рисунками, мелкой вышивкой и с черной подшивкой. Вряд ли у кого-нибудь может возникнуть странная идея приобрести подобный товар… Но в темном коридоре напротив двери всегда можно кого-нибудь встретить; здесь нередко появляются одинокие гуляющие мужчины, и часто можно видеть, как они стоят, пытаясь принять безразличный вид.

Клиент входит. Это пожилой и весьма почтенный господин. Он оставляет за собой открытую дверь. Он, кажется, купил себе красный платочек для пиджака… но нет, это орден Почетного легиона. Продавщица снова склоняется над своей работой. Эта зрелая женщина источает достоинство торгового класса. Она в полном смысле комильфо («Comme il faut»), если бы не это беспокойство совы во взгляде, если бы не его пытливость, она вполне могла бы быть вашей матерью или домработницей.

Мужчина, стоявший неподвижно возле лавки, наконец, входит в нее. Они быстро договариваются. Цена бывает разной, в зависимости от класса, как на железной дороге. Возможно, он хочет обслуживания «по полной программе»? Загадка, но очень скоро дама исчезает с ним в комнате за лавкой. Смущенный посетитель, который только что собирался войти, останавливается и начинает ходить взад-вперед перед лавкой. Через четверть часа продавщица и клиент появляются. Все прошло быстро, он не захотел «по полной программе». Человек, ожидавший на улице, в свою очередь, входит, как только дверь лавки открывается, и все повторяется снова. Всегда эти пожилые господа. Когда стареешь, приходится часто сморкаться.

У заведения процветающий вид, так как дверь редко подолгу остается закрытой. Если хочешь войти, нужно лишь поймать подходящий момент.

Здесь также встречается множество других лавок. Парикмахерские, парфюмерные магазины, оружейные лавки, рестораны, поставщик вин его светлости герцога Орлеанского, а также ортопедист-бандажист, который владеет тремя языками и предлагает презервативы fur various enfermedados[13]. Между входом в кухню итальянского ресторана и входом в Современный театр табличка, украшенная следующей надписью: «Массаж на втором этаже». Темная лестница, это ты ведешь к счастью. На втором этаже слева читаем: «Мадам Жанна, массаж».

На звонок колокольчика приходит седая сморщенная помощница и впускает вас. Десять франков за то, что вы хотите от дамочки. Пересекая крошечную прихожую, в которой помещается всего два человека, вы слышите шум, доносящийся справа, но вас ведут налево через сумрачное парадное, осторожно, здесь ступенька, наконец, дверь, и вот вы в комнате. Дамы, проходите! В комнату входят две одетые женщины, вы выбираете одну из них, ту, что поменьше, блондинку с коротко остриженными вьющимися волосами и золотым зубом, виднеющимся сбоку. Другая испаряется. Пассия непринужденно обнимает и говорит: «Подожди, я только сниму мой кивер и тут же вернусь». Уходит. Комната грязная, ну и что из этого? Вас ведет сильное желание. Комнату почти целиком занимает широкая низкая кровать, и лишь несколько неустойчивых пыльных стульев со старой бахромой могут послужить вспомогательными средствами в предстоящем любовном сражении. (…)

Дверь открывается, и та, которую я выбрал, в одних чулках жеманно входит в комнату. Я раздет, а она смеется, так как видит, что она мне нравится. Иди, малыш, я тебя подмою. Ты не обидишься на меня за то, что вода холодная? Да, вот так, «оно» здесь. Очарование грязных пальцев, моющих мой член. У нее маленькие смешные груди, и рот ее становится очень фамильярным. Очаровательная вульгарность. (…) Женщина покорно выполняет мои желания, предвидит их и, мгновенно деперсонализовав мое желание, указывает на мой член, без обиняков прося меня, чтобы я дал ей то, что она любит.

«То, что они оставляют после себя, их чувственный кильватер, все это всегда разное сожаление, разный аромат, — признается Арагон. — Ночная иллюзия, свободный выбор, легкий и допускающий любые капризы. Первый встречный, словно настоящий багдадский торговец, может позволить себе предаться поэтической иллюзии, которая провоцирует желание, рожденное благодаря замеченной мимоходом тени трогательного силуэта. Проститутка перед общественным туалетом — и этого достаточно для Генри Миллера, этого якобы наивного человека, недавно высадившегося в Париже, чтобы произошло событие, которое начинается за пределами известного мира».

Марсель Пруст:

злая эротика

Мы не свободны перед лицом произведений искусства.

М. Пруст

Как говорил Флобер, содомия практикуется в банях. Все равно где: в Париже или Каире. Между 1834 и 1840 годами парижской полиции пришлось констатировать, что восточные нравы достигли и французской столицы, так как в то время некто С., прозванный «мамашей педерастов», открыл на улице Гре-нель-Сен-Оноре под видом бани мужской публичный дом.

Традиция была начата, и парижские бани стали известными и за границами Франции. «Что это за пресловутые бани, о которых говорят даже в Америке? Отведи меня в баню», — просил своего друга Жюльен Грин. (…) Я впервые попал в заведение подобного рода, и перед моим входом тут же автоматически предстало видение ада. Этому соответствовало все: и красноватое освещение, и пар, и тишина, и тела, которые я не сразу различил и которые бродили туда-сюда в зыбком свете, и уродство всего того, что я наконец-таки увидел, уродливые пуза и лысые черепа.

Клиентом подобного рода заведении какое-то время был и Марсель Пруст. Отель Нариньи, который находился по адресу: улица де л’Аркад, 11, был перестроен в баню неким Альбером де Кюзиа, бывшим слугой русского князя. Пруст принял участие в ее обустройстве, предоставив кое-какую мебель: кресла, канапе и ковры, которые до этого находились в квартире, унаследованной им от матери и расположенной по адресу: улица де Курсель, 45.

Марсель Жунандо рассказывал, опираясь на слова одного из парней, работавшего в этом заведении, что визиты Пруста никогда не заканчивались физическими контактами, поскольку Пруст вел себя очень странно. Когда он приходил, издалека показывал хозяину предмет своего выбора, а затем поднимался в комнату. «Через четверть часа, — рассказывал собеседник Жунандо, — я постучал, вошел и обнаружил, что Марсель уже лежал, натянув простынь до подбородка. Он мне улыбался. Я получил приказ полностью раздеться и оставаться возле закрытой двери, где я удовлетворял себя сам под страстным взглядом Марселя, который также онанировал самостоятельно. Сделав свое дело, я вышел от него, предварительно улыбнувшись, не увидев ничего, кроме его лица и даже не прикоснувшись к нему.

Если же он не мог получить оргазм, делал мне знак уходить, и Альберт приносил две клетки. В каждой из них находилось по крысе; животные не ели три дня. Клетки соединялись при помощи двух ловушек прямо на кровати. Тут же два голодных животных бросались друг на друга, издавая душераздирающие крики и разрывая друг друга когтями и зубами.

Тогда удовольствие Марселя Пруста находило свой выход».

Если верить Андре Жиду, Пруст, чтобы испытать оргазм, должен был объединить в один пучок крайне разнообразные ощущения. «Стравливание крыс, помимо прочего, должно было найти в этом свое объяснение. Во всяком случае, Пруст приглашал меня посмотреть на это, — поясняет Жид. — Я столкнулся со своего рода физиологической несостоятельностью. Чтобы довести себя до пароксизма, каких только стимуляторов ему не требовалось! Но все это служило для его книг…»

Ясность сознания никогда не мешает, предаваясь удовольствию, тешить себя иллюзиями, которые в обилии дарят бани. Все устроено так же, как в балете и опере. «Ждали только меня? Вся эта роскошь, все эти зеркала, все эти рука и лица в моем распоряжении! Сладострастие, возведенное до уровня работы, профессия ласки, обращенная в своего рода медицинский ритуал, окрещенный «массажем» или «лечением», все эти бесконечные жесты, которые накапливаются, смешиваются друг с другом, запутываются, сменяют друг друга, не повторяясь (…) и в один момент кавалер и рассыльный оказываются одним лицом».

И как не искать любви во всем этом? Это сфера чистого наслаждения, где подчиняются лишь тому, что заставляет сильнее дрожать. Каждый день приносит нового партнера, а это божественно. Так как он знает это, ибо испытал на себе, он проходит мимо лиц, как если бы это были пейзажи. Таких, которые хороши лишь раз, очень много. Вероятность того, что ты увидишься с кем-то еще раз, практически равняется нулю. А на следующий день уже забываешь и оказываешься неспособным вспомнить своего партнера. Каждому — своя дорога.

«Я один, наедине с самим собой и моей идеей, моим коньком. Больше ничего нет. Даже в наслаждении я не хочу иметь дела ни с кем, кроме меня самого и Ее, моей природы и Природы, моего конька и просто Конька. Сообщники — это случайные неизбежные пособники, сменяющие друг друга посредники. С ними я имею д£ло, и мне ничего не остается, кроме как нуждаться в них. Расскажите мне об их очаровании, оплачиваемом наличными».

Поль Моран рассказывает, что однажды вечером в одном модном месте он увидел молодого Пруста, погруженного в созерцание «принцесс любви», которых преследовали «старики-прохожие»: Марианны де Ланей, Лилиан Клифтон, «пикантной дьяволицы» с восхитительным профилем, достойным гравера Роти, которая могла бы закутаться в свои волосы. «Мили, которую я узнал, поскольку она жила напротив меня, и которую я видел с моего балкона в светлом дезабилье луны, когда она, растянувшись, лежала на ложе из монгольской козьей шерсти, Мили, чей запах иланг-иланга, смешанный с запахом навоза, перелетал через улицу Мабеф… Кто из них стал госпожой Сван?»

Повествователя «В поисках утраченного времени» в первый раз в бордель привел Блох, один из его друзей. Там он и встретил Рахиль, некрасивую брюнетку с худым длинным лицом, которая, однако, имела интеллигентный вид и которая возбуждала клиентов, беспрестанно водя кончиком языка по губам. «Рахиль-ты-мне-дана» — реминисценция на знаменитую оперу «Еврейка» (авторы — Скриб и Галеви. Этими словами начинается одна из арий…).

Тот, кто испробовал ревность и кому приходилось смаковать ее, знает, что мало женщин вызывают это чувство так же сильно, как это делают куртизанки. Это чувство, которое подпитывается ненавистью к другим людям, находит очень сильное подкрепление в многочисленности соперников. Этот острый привкус является основным элементом любой мало-мальски серьезной страсти, которую Флобер называл «главнейшей, насильственной, высокой, редкой — великой тетивой великих дней». Никто не переживал мучения ревности интенсивнее молодого Пруста в период его связи с Рейнальдо Ханом в 1894–1895 годах. «Удовольствие, которое дает любовь, не стоит счастья, которое она разрушает», — признается впоследствии музыкант.

«Это чувство, состоящее из чувственного наслаждения и неспокойной грусти, которую встречает в развлечениях с женщиной, которую он ревнует, мужчина, не любящий по-настоящему, мужчина, которому тот факт, что женщина, которой он обладает, изменяет ему с другими, примешивает к его сладострастию ностальгию, сожаление, так что возникает своего рода чувство, но какое-то неопределимое, которое глубоко задевает нервы, как происходит каждый раз, когда в глубине удовольствия есть нечто печальное, отчего оно становится более живым», — писал Марсель Пруст.

Образ Шарля Свана, этого утонченного, сверхчувствительного человека, несколько пресыщенного и неспособного любить без мучений ревности, был создан Прустом не без опоры на эту историю любви. Весьма примечательно, что Сван, уже женившись на Одетте де Креси, признался себе, что потратил зря годы своей жизни, желая умереть и любя больше всего в жизни женщину, которая ему больше не нравится и которая, в конечном счете, совсем не в его вкусе.

Когда один из его друзей представил его Одетте, она была лишь представительницей полусвета, какими был переполнен Париж того времени.

Они ехали в фиакре, и Сван попал под обаяние Одетты и ее светло-сиреневой орхидеи-каттлеи. С тех пор он позабыл об отдыхе. Перед лицом этой выскочки-кокотки, глупой и необразованной, он, художник, эрудит, специалист по голландской живописи, потерял всю свою критичность, попав под чары ее вульгарного вкуса и абсурдных убеждений. Он забросил свою работу о Вермеере, избрав путь, диаметрально противоположный тому, по которому пошел Генри Миллер. Проститутка, благодаря которой американец пережил метаморфозу и стал творцом, стала для Свана могилой его артистических амбиций. Его интересы были ограничены чувством, которое глодало его, ревностью, без которой эта противоестественная любовь не просуществовала бы и мгновения и которая питалась вопросами, которые он задавал себе относительно того, как Одетта использует свое время. Однажды вечером, когда она отказала ему и выставила его за дверь, он, пожираемый ужасным подозрением, вернулся и бродил под ее окном. Оно должно было быть темным, но светилось: свет проникал сквозь щели ставен. Тут послышался мужской шепот. Комичность ситуации не остановила его, и он постучался в ставни. Открыли. Появились два пожилых господина, очень удивленные. Оказалось, что Сван из-за своего плохого зрения ошибся окном.

Спустя некоторое время предательство Одетты стало очевидным. Любовь Свана еще больше окрепла из-за осознания того, как он несчастен. И вскоре он оказывается в смешном положении главного любовника, а иначе говоря — ручной собачки, которую ласкают или отчитывают в зависимости от настроения и выгод. Она за короткое время перессорила его со всем светом. Постепенно благодаря доверительным признаниям и анонимным письмам он понял, что Одетта вела распущенную жизнь, в которой принимало участие множество любовников и несколько лесбиянок. Но Сван по-прежнему, будучи вовлеченным в адский вихрь, упорно вырывал у Одетты признания, которые подпитывали его любовь, ослабевание которой он начинал чувствовать. Признание в собственной гомосексуальности было прекрасным топливом, которое на время усилило огонь, как усиливали его шатания по закрытым заведениям, в посещении которых он ее подозревал.

Но однажды наступил конец. Одетта совершила все, что она могла совершить. Ничего нового больше не происходило, ничто более не поддерживало внимания, и старые факты постепенно приобретали свой подлинный смысл. Не будучи постоянно возделываемым, поле его ревности стало приходить в упадок. В душе Свана установился мир, и вместе со страданием оттуда ушла и любовь. Ревность, которая поддерживала его страсть, иссякла. Иногда, при упоминании имени, которое могло бы содержаться в послужном списке Одетты, она оживала, но все равно не приносила ничего, кроме вялого возбуждения, «как мрачному парижанину, который покидает Венецию, чтобы вернуться во Францию, последний комар доказывает, что Италия и лето еще не совсем далеки».

В образе своей героини Пруст вывел свое ощущение тайной стороны этого общества, которое существовало где-то на периферии того, к которому он принадлежал. «Этот бандитский мир с его специфичными нравами кажется нам настолько же чуждым и ввергает нас в такую растерянность, как и индейцы Фенимора Купера и японцы Лоти», — говорил своему другу Дюпле, большой любитель проституток и великий грешник.

Есть ли в романе Пруста более аристократичный персонаж, чем Робер де Сен-Лу? Зачем нужно было, чтобы это был он, чей успех у женщин теперь не берут в расчет, который влюбился в «Рахиль-ты-мне-дана», с которой повествователь познакомился в борделе несколькими годами раньше? Это была девушка посредственной внешности, которая не прощала Сен-Лу его потрясающей красоты. «Сен-Лу не показал мне ее карточку: во-первых, она не красавица, а во-вторых, она не выходит на карточках, это моментальные фотографии, ее снимал я, у вас создался бы искаженный образ».

Пораженный этой безрассудной любовью, рассказчик, присмотревшись к ней внимательнее, замечает, что Сен-Лу вело в первую очередь болезненное любопытство. Беспокойство и терзания, которые вызывала у него полная загадок жизнь Рахили, придают ее образу необходимую плотность. «Я понимал, что за нее я не дал бы и двадцати франков в публичном доме… не дал бы!»

В этой невозможной любви есть тайное наслаждение, примешивающееся и тесно связанное с тем сладко-терпким удовольствием, которое некоторым мужчинам доставляет ревность.

Сименон:

поездка на Кубу

Стыд за самого себя, как Толстому, был знаком и Жоржу Сименону. В восемнадцать лет он продал часы своего горячо любимого, обожаемого отца, чтобы оплатить ночь с черной женщиной, которую он страстно желал. Но он быстро забыл об этой слабости и попал, на этот раз без угрызений совести, в мир бесчисленных постелей бесчисленных шлюх. «Чтобы как-то ответить на легенды, делающие из меня одержимого сексом, я позволю себе заметить, что у меня совершенно нормальные предпочтения и я не единственный человек, которого как в период нежной юности, так и сейчас одолевают повелительные сексуальные потребности. Я уже говорил о моей любви к хорошим тканям. Их я называю благородными материями. А что может быть великолепнее, чем кожа и плоть женщины? И бывает ли между двумя существами связь более тесная, чем та, которую дает совокупление?»

В течение всей своей жизни Сименон будет посещать публичные дома, дома свиданий и стриптизы, уменьшая свой вкус к любви до простого желания, акт удовлетворения которого должен быть легким и быстрым и не содержать в себе ни тени чувства стыда или ощущения собственной греховности. Короткое и интенсивное напряжение, которое требовалось ему для написания книги, всегда стоило нервного переутомления, и лишь половой акт был способен снять напряжение. Первая встречная, если только она оказывалась красивой, прекрасно с этим справлялась. Впрочем, красота была не единственным условием, выполнение которого было необходимо и достаточно для того, чтобы вернуть ему покой: надо было, чтобы женщина была для него новой. Во время путешествия в Гавану он, не колеблясь, берет с собой любовницу, которая — о, сюрприз! — оказалась достойной своего любовника. «Однажды после полудня мы, Д. и я, решили посетить один из домов свиданий. Мы выпили несколько «дайкири»? Не исключено. Д. непринужденно и восхищенно смотрела на крупную девушку еще более крупного негра с обнаженным совершенным телом.

— Почему бы тебе не переспать с ней?

— А почему бы и нет?

Я не знал, что Д. будет там и не удовлетворится ролью зрительницы.

Несколькими днями позже она рассказывает мне о другом доме. Его очень высоко ценили американцы, и именно это заведение нам порекомендовал директор нашего отеля. Мы отправляемся туда. Этот дом оказывается менее изящным, чем первый, но гораздо более оживленным; пары пьют и болтают во внутреннем дворике.

Мы выбираем себе двух молодых женщин, блондинку, прибывшую неизвестно откуда, и очаровательную чувственную мулатку. Мы пьем с ними в патио, затем они ведут нас в комнату, где мы проводим около двух часов. Д. получает там такое удовольствие, что мы возвращаемся туда дважды, трижды, даже больше, и блондинка, краснея, отдает нам фотографию большого формата, на которой она изображена без всего и которую она подписала для нас двоих (…).

Почти в каждый из наших визитов я нахожу одну или двух новых девушек, и именно к ним я обращаюсь. Они ничуть не похожи на тех женщин, которых встречаешь в подобных домах Парижа, даже в самых богатых, куда представительницы буржуазии приходят на час, чтобы продемонстрировать свой гардероб без ведома мужа. Здесь же ничего скрытного, никакого жеманства, никакой таинственности, ни ложного достоинства. Тем более никаких комедий. И от чего это зависит — от климата страны, от смешения рас или же от близости границы?»

Глава 8


ХУДОЖНИКИ

Из истории французских борделей

Обратимся к знатокам вопроса и послушаем Нана — героиню одноименного романа Золя:

— Значит, — говорила она в минуту серьезной беседы, — добродетель больше не существует. Начиная с верхов и кончая низами — все порочны. В таком случае любопытно, должно быть, в Париже с девяти часов вечера до трех утра!»

Нана абсолютно права. К середине XIX века Париж поистине становится эротической столицей мира. История не знала подобного всплеска страстей, подобного чувственного урагана, сконцентрированного в столь небольшой географической точке и в такой короткий отрезок времени.

В конце прошлого века проституция занимала множество умов. В Париже переизбыток полиции нравов и ее недостаточная разумность настроили против нее часть общественного мнения. Портрет продажной женщины, занимающейся проституцией из-за своего бедственного положения, стал литературной темой, к разработке которой в реалистическом жанре приложили руку Мопассан, Эдмон де Гонкур и ряд менее известных литераторов.

Булонский лес передал «эстафетную палочку» в погоне за наслаждениями другому месту для встреч.

Парижский Пале-Рояль со своими садами и крытыми галереями занимал подобное положение начиная с 1774 года. Именно тогда герцог Орлеанский, отец Луи-Филиппа, владелец этих мест, который был неравнодушен к жене владельца кафе де Фу а, разрешил мужу-рогоносцу поставить в его саду свои стулья, изобретя таким образом террасы, то есть площадки со столиками перед кафе. Эта идея, появившаяся на свет благодаря любви, моментально снискала успех. Представители искусства и их поклонники сразу же колонизировали эти места. Игроки в шахматы кафе де ля Режанс вызывали улыбку Дидро, который приходил помечтать на скамью д’Аржансона: «Какова бы ни была погода, — хороша или дурна, — я привык в пять часов вечера идти гулять в Пале-Рояль. Всегда один, я сижу там в задумчивости на скамье д’Аржансона. Я рассуждаю сам с собой о политике, о любви, о философии, о правилах вкуса; мой ум волен тогда предаваться полному разгулу; я предоставляю ему следить за течением первой пришедшей в голову мысли, правильной или безрассудной, подобно тому как наша распущенная молодежь следует по пятам за какой-нибудь куртизанкой легкомысленного вида, пленившись ее улыбкой, живым взглядом, вздернутым носиком, потом покидает ее ради другой, не пропуская ни одной девицы и ни на одной не останавливая свой выбор. Мои мысли — это для меня те же распутницы».

И — парижские фланеры давали себе волю.

Увы, в 1836 году Луи-Филипп закрыл все игорные дома и разогнал шлюх, которых чуть позже решили запереть в закрытых заведениях, где они были менее всего видны. Благопристойность от этого выиграла, но вот коммерция проиграла. Пале-Рояль так и не оправился от этого удара. Он умер от грусти, вызванной потерей своих девочек. Это магическое место, которое очаровывало всю молодежь того времени, то есть молодежь, родившуюся в начале XIX века, ровесницей которого она была, постепенно покрывалось пылью, таща за собой длинный шлейф грустных воспоминаний. Сумрачные комнаты ресторана Четырех Провансальских братьев потеряли свою клиентуру, как и загадочные будуары четвертого этажа ресторана Генневена.

В Париже в начале XIX века три поколения писателей и художников сделали сначала из Пале-Рояля, а затем и из Больших бульваров место своих встреч и безумных ночных выходок. Эта артистическая богема, которая старательно держалась в стороне от других завсегдатаев этих мест, образовала радостное и безудержное сообщество. Так как ничего подобного ему среди женщин не было, его члены были вынуждены искать себе компанию на стороне, а именно у девушек, предоставляемых известными сводницами, или же в среде моделей и актрис. И сто лет спустя Арагон почувствует слегка выветрившийся аромат той великой эпохи в пассажах Больших бульваров.

«Парижские клиторы…» Если верить братьям Гонкурам (а почему мы должны им не верить?), этот угол Больших бульваров, заключенный между Золотым домом, Оперой на улице Пелисье, Либрари Нувель, Английским кафе и рестораном Тортони, так окрестил лорд Гетфорд.

Однако природа не терпит пустоты, и центр парижских удовольствий переместился немного на север, на Итальянский бульвар и Монмартр, что между Варьете и улицей Шоссе-д’Антен. Революция 1830 года переместила центр моды с Пале-Рояля на Большие бульвары, так же как освобождение 1945 года переместит артистический центр с Монпарнаса в Сен-Жермен-де-Пре. Что поделаешь, такова жизнь.

Спустя пятнадцать лет после самой крупной резни, которую только знала Европа, новое сообщество бездельников и любителей разного рода роскошеств, о котором Байрон говорил, что он никогда в жизни не посещал его, кроме как после пятиминутных удовольствий, сделало состояние ресторана Гортони, Парижского кафе, Золотого Дома и Английского кафе. «Именно здесь расположено место свиданий самых блистательных и восхитительных женщин всей Европы», — не побоялся упомянуть «Словарь парижских памятников», увидевший свет в 1826 году.

Все сумасшедшие состоятельные люди, которые были известны в Европе, приезжали в эти магические места. Это был настоящий разгул экстравагантности и богатства. Каждый день в кафе Арди в полдень входил англичанин по имени Шмитт, выпивал там изрядное количество шато-марго, затем возвращался к себе, в отель Мерис, предварительно закусив все выпитое копченой селедкой. Верон рассказывал, что вокруг его имени на визитной карточке была гирлянда их бутылок и танцовщиц. Если у тебя не хватало ума, проще всего было изобразить из себя сумасшедшего, как поступал принц Кауниц, внук знаменитого министра Марии-Терезы, который постоянно шлялся без дела редингот с карманами, набитыми эротическими книгами. Его разорение протекало постепенно…

Эта мода повлекла за собой открытие в Париже бань, устроенных наподобие хаммамов, которые быстро стали местом встреч гомосексуалистов.

Знаменитые художники никогда — или практически никогда не отказывались от участия в декораторских работах в разного рода борделях. Среди них был и знаменитый Тоше, специалист по фрескам, которого его ученики называли «Лобком Шабанэ», поскольку он целый год провел в этом известнейшем парижском борделе, рисуя на его стенах сцены из «Тысячи и одной ночи».

Без этого декора из парижских борделей того времени улетучилось бы что-то крайне специфичное. В связи с этим будет любопытным упомянуть, что Флобер, посещая гробницу Луксора, очень смеялся, так как настенная живопись египтян напомнила ему о парижских публичных домах с их голыми шлюхами. Их прозрачные одежды, казалось, были выполнены прямо с рисунков — борделей работы Дивериа.

«Путеводитель парижских удовольствий» 1907 года предоставляет исчерпывающий (или почти исчерпывающий) перечень всех знаменитых кокоток, женщин полусвета и прочих шлюх, которые занимались проституцией в Париже. Лиана де Пужи соседствует там с Эмильеной д’Алансон, Прекрасной Отеро, Дианой де Жад, Клеменсией де Пибрак, Бланш де Невер, Агатой де Бопре и др. Кокотки попасть в такие издания считали за великую честь.

Коллекция незавершенного Энгра

В правде я люблю то, что немного выходит за пределы нормального порядка вещей, некий риск, которого избегают, так как, я это знаю, правда может не быть правдоподобной.

Энгр

«Мои мысли — это мои шлюхи», — говорил Племянник Рамо, гуляя в садах Пале-Рояля. «Мои картины — это мои радостные девочки», — мог бы сказать Энгр. Отдаваясь удовольствиям, которое он получал, рисуя картины, которые он сам называл картинами по склонности, то есть ню, Энгр часто терял из поля зрения, что выставляемая на публике картина должна не выходить за допустимые рамки. Так у него появилось обыкновение оставлять у себя некоторые из картин, что называется, «с сохранением неприличных мест», которые следовало бы выбросить.

Первой «пансионеркой» его сераля стала «Венера», которую он хотел отправить в Рим, но так и осталась висеть на стене в его дорогой мастерской. Именно там его ученику Амори-Дювалю удалось увидеть ее несколько лет спустя. «На дальней стене висела картина без рамки, его «Венера», и я признаюсь, что существует мало вещей, которые произвели бы на меня такое же живое впечатление, как вид этой картины», — писал он. Кроме того, немного позднее там появилась картина, которая впоследствии стала называться «Источник». В течение тридцати лет она была лишь «наброском», так как изображенные на ней лобковые волосы исключали всякую возможность ее показа на публике. «В углу его мастерской, — скажет еще Амори-Дюваль, — находилось изображение молодой девушки, нарисованной на желтоватой ткани, которая оставалась как бы в глубине. Ничто не в состоянии передать этого образа с натуры, который, я уверен, он сделал уже после того, как нарисовал «Венеру» (…). Впрочем, поза была та же: молодая девушка двумя руками выжимает свои волосы. Это изображение во всем напоминало этюд с натуры, так как самые интимные детали не были опущены». На ней были красные чулки чуть выше колена, как уточняет другой ученик. Лишь в семьдесят пять лет, подталкиваемый нуждой, Энгр решился продать ее. Но прежде чем расстаться с этим давно любимым образом, он зарисовал чулки и волосы на лобке, пририсовал кувшин на плече, трансформировав таким образом эротическую картину в ту почти глупую, которую мы сейчас знаем и бесстрастное совершенство которой позволит впоследствии Готье вознести до небес благочестие натурщицы. Слушая старого художника Френхофера, который говорит: «Моя живопись — это не живопись, это само чувство, сама страсть! Рожденная в моей мастерской прекрасная Нуазеза должна там оставаться… и может оттуда выйти только одетой», кажется, что слышишь голос Энгра: «Поэзия и женщина предстают обнаженными только перед своими любовниками». Так Энгр, одев двух своих Венер, то есть лишив их всего того, что было в них эмоционального и реалистичного, испортил их и превратил в очаровательную мазню, не более.

Изолировать себя в своей мастерской было для него радостью, свободой. В этом он очень похож на героев романтизма, которые, по примеру Фабрицио дель Донго, находили счастье в заточении. «Я буду жить в маленьком доме с краю сада, где я буду один и, как следствие, более свободен», — пишет он, едва успев приехать в Рим. Подобно настоящему затворнику, он наслаждается той свободой, которая так подходит для творчества. Никакой потребности в зрителях. Своему граверу Каламатте он говорил, что он, как Моцарт, поскольку творит лишь для себя и немногих своих друзей. Однако при этом его постоянно окружали натурщицы. Его вкус, его религия сводились к тому, чтобы окружить себя красивыми женщинами. «Если бы вы знали, какие крики восхищения он издает, когда работает со мной! — рассказывала одна из них. — Мне от этого становится совсем стыдно… И когда я ухожу, он провожает меня до двери, говорит мне: «Прощай, моя крошка» и целует мне руку».

«Что за жизнь я веду здесь! Она действительно восхитительна, так как это жизнь, наполненная занятиями. Я заперся в моей мастерской, каждый день я начинаю в девять часов утра и работаю до шести вечера, потом я ем, немного отдыхаю и начинаю готовить все необходимое для завтрашней работы… Я живу с природой и прекрасными моделями, которые дарят мне классическую красоту Фидия и Рафаэля и еще больше — если это только возможно — укрепляют меня в моих убеждениях, мнениях и вере, о которых мы так много говорили», — писал он своему старому другу Жилиберу.

Он действительно страстно любил Рафаэля, с которым у чего было много общего. При этом сходства не ограничивались сферой живописи. Конечно, он восхищался искусством рисунка, которое художник Кватроченто довел до высшего уровня совершенства, его тонкой техникой, его вкусом, его способностью идеализировать образы. Но еще больше, чем этими качествами, которые можно было найти и у других художников, он восхищался любовью к женщине и чувственным неистовством, которые были так свойственны Рафаэлю. И Энгр не мог не узнать этой бьющей через край сексуальности, той самой силы, которая подпитывала жизнь его глубоко любимого «отца» и под давлением которой он сам постоянно находился. Это восхищение перед свободой, которое великий итальянец всегда демонстрировал, он переведет в своего рода идеальный портрет, на котором изобразит его в компании со своей любовницей Форнариной. Он навязчиво, без устали будет в своем творчестве возвращаться к тому моменту, когда художник откладывает в сторону кисть, чтобы обнять свою модель. И по мере того как количество его картин и число его лет будет увеличиваться, на Форнарине будет все меньше и меньше одежды. Исключительный момент — художник покидает свой мольберт, чтобы с головой броситься в реальность. В восемьдесят лет он еще раз вернется к этому сюжету, воскресив из забвения своих папок рисунки, которые он сделал в Риме; моделью для некоторых из них послужила его первая жена Мадлен Шапель. «Все должно уступить любви к Форнарине, которая по-прежнему требует обильных забот», — скажет его вторая жена Дельфина в 1895 году.

Шутник Пикассо в 1968 году создаст серию гравюр, на которых Энгр будет изображен в виде похотливого старика, подсматривающего за тем, как Рафаэль занимается любовью со своей натурщицей, забросив свой мольберт, а иногда даже продолжая рисовать. И действительно, не являются ли акты любви и творчества лишь метафорами друг для друга?

* * *

Странная судьба у этого Жана-Огюста-Доминика Энгра. Он обладал огромной славой и огромными почестями (Римский Гран-при, пост директора виллы Медичи, профессор Школы изящных искусств, член Пяти академий), однако внутренне оставался диким и страдал от непонимания.

Хрупкий художник, чья дьявольская искусность в изображении тканей никогда не давала позабыть, что под шелковыми рубашками, бархатом и парчой скрывается тело с его грудями, его половыми органами, его бедрами, фактурой его кожи, его жаром и его волнующими запахами.

Странный художник, который совершенно утратил свой гений, когда вздумал рисовать то, к чему не примешивалось его желание, и тогда изображал лица из сверкающей жести.

Энгр — это художник вожделения; восхищение, которое вызывало у него женское тело, и то удовольствие, с которым он его рисовал, превратили его в исключительного творца. Если, как говорил Мондриан, Коро весь в своих пейзажах, то Энгр, несомненно, весь в своих девочках. Никто и никогда не смог так полно и с такой силой выразить желание, которое дает созерцание.

Одному человеку, который удивлялся, как он смог нарисовать настолько различные картины, как «Жанна д’Арк» и «Турецкая баня», Энгр ответил: «У меня есть несколько кистей». Этот остроумный ответ, который привел в восторг Дега, позволил Энгру сохранить в тайне свои секреты. Либо он не осмелился сообщить первому встречному о своих навязчивых идеях, либо он посчитал, что его собеседник неспособен отделить его картины, которые были написаны по вдохновению, от картин, которые он писал для заработка. «Когда загадки очень хитры, — говорил Джионо, — их не видно даже на свету; в темноте же скрываются только хитрости, рассчитанные на простачков». Ничто не подходит лучше этой фразы к нашему герою. Тем более, что его тайная природа без труда преображалась и трансформировалась под виртуозным движением кисти. Классицистичность линии даже в тех случаях, когда он позволял себе практически анархические вольности, скрывает от невнимательных глаз эмоциональную основу его приемов. Качество его картин, где нельзя заметить ни малейшего усилия, ни малейшей надуманности, предоставляло ему право совершать всевозможные дерзости, почти так же как роскошный стиль Арагона придает его «дуре Ирэн» видимость благопристойности — и в результате книгу изучают в школе. Впрочем, каждый сам волен признавать или не признавать шедевр.

Это постоянное желание он, кажется, унаследовал от своего отца; именно оно и подтолкнуло его к жанру ню. Атмосфера виллы Медичи, двери которой были открыты перед ним благодаря получению Римского Гран-при, была особенно добродетельна. Там, в окружении картин Тициана и Рафаэля, Энгр начал свой полет. И совершенно не случайно в тот период созревания он принялся копировать работы мастеров Возрождения.

Но для того чтобы показать женскую анатомию, нужен был особый предлог. Как и Буше, другой эротический художник, Энгр принялся искать такой предлог, который позволил бы ему любые вольности, как в литературе. Ему ничего не удалось найти, кроме Венеры, образа немного затертого, из-за чего он впоследствии решил заменить ее на восточную купальщицу. Чтение рассказов о путешествиях леди Монтэгю с их описанием темных дворцов, комнат, выходивших на север, как и его мастерская со стеклянными дверьми, мягко освещенных бассейнов, обнаженных женщин, которые спали, натирали себя благовониями или гримировались, — все это так заинтересовало Энгра, что он даже переписал некоторые места в свои тетради.

Энгр переписал длинный пассаж из описания бань, сделанного леди Монтэгю, который он озаглавил «Женская баня»: «Затем вошли в вестибюль с мраморным полом, рисунок которого являлся самой прекрасной мозаикой. Оттуда прошли в комнату, уставленную диванами, на которых можно отдохнуть, прежде чем войти в саму баню. Раздевшись в этой комнате, вошли в зал, где находились бани, он был украшен шестью колоннами из яшмы, которые поддерживали купол-витраж, стены украшены перламутром и жемчугом, из-за которых со стен на тех, кто купался, падали отблески света. Ванна, находившаяся посредине, была выполнена в форме раковины, поддерживаемой своего рода троном, украшенным кораллами, ракушками и самыми редкими жемчужинами… С противоположной стороны комната была украшена роскошными коврами. Под сводом, поражавшим количеством украшавших его драгоценных камней, располагалось ложе из самого мягкого пуха. Вокруг него в золотых посудинах курились самые нежные благовония Востока, и именно там несколько женщин, специально предназначенных для этого, ожидали султаншу, чтобы вытереть ее и натереть самыми нежными маслами, и именно там она должна была затем предаться сладострастному отдыху». Второй фрагмент, переписанный Энгром, был озаглавлен «Женские бани Андрианополя». «Там было около двух сотен купальщиц (я была в костюме путешественника); первые диваны были покрыты подушками и богатыми коврами, и дамы лежали на них. Рабы их причесывали; все было очень естественно, все были обнажены, однако среди них не было ни одной женщины, которая сделала бы неприличный жест или приняла бы сладострастную позу; они ходили и вставали с такой достойной грацией! Между ними было несколько очень красивых, с ослепительно белой кожей; их украшали только их волосы, разделенные на пряди, которые ниспадали на их плечи и были усыпаны жемчужинами и лентами; красивые обнаженные женщины в разнообразных позах; одни из них болтали, другие работали; некоторые пили кофе или шербет, или в обнаженном виде спали на подушках. Очаровательные девушки восемнадцати-двадцати лет занимались тем, что на разный манер причесывали свои волосы; здесь можно было услышать все городские новости и все скабрезные анекдоты, и так они проводили четыре-пять часов. Женщина, которая показалась мне наиболее замечательной среди них, посадила меня перед собой и очень хотела, чтобы я разделась для купания; я разделась с большим трудом. Они проявили так много настойчивости, что мне пришлось приоткрыть мою рубашку и показать им мой корсет; это их тут же удовлетворило. Я была очарована их вежливостью и красотой. Любому мужчине, которого там поймали бы, грозила смерть. После еды подарили кофе и духи, что является знаком большого уважения. Две рабыни на коленях обкурили благовониями мои волосы, мой платок и одежду».

Женщины в хаммаме показались ему сюжетом, более подходящим его желаниям, так как были гораздо более эротичными и позволяли его обнаженным моделям не снимать драгоценностей.

Моя дорогая была обнаженной и, зная мое сердце,

Она оставила на себе только звонкие драгоценности,

Обильность которых придавала ей вид победительницы,

Каким в их счастливые дни отличаются рабыни мавров.

Энгр никогда не бывал на Востоке. Впрочем, он и не проявлял желания попасть туда. Поскольку он был подлинным художником, его знакомство ограничилось рассматриванием гравюр в повествованиях о путешествиях и знакомством с экзотическими вещами, которые барон Грос собрал в своей мастерской, где Энгр работал после того, как приехал в Париж. Пожалуй, именно там, в этой куче хлама, он нашел красный тюрбан, опахало от мух и другие вещи, которые прослужили ему до конца жизни. Начиная с «Купальщицы», его первой картины, вплоть до «Турецкой бани», его последнего произведения, все одалиски передавали друг другу, словно факел, тюрбан с тканным узором с улицы Капуцинов.

Восток был источником вдохновения и для литераторов, и для художников. Оттуда они черпали новые темы для того, чтобы обновить затрепанный арсенал мифологических мотивов. В зависимости от силы своего таланта, они находили в этой моде на сераль, молчаливый и замкнутый в самом себе, либо повод для изображения соблазнительных обнаженных тел, которые с неискренним восхищением принимали в мещанских салонах, либо новый способ овладения женским телом.

Очарованность им просвечивает во многих его картинах. «Одна из черт, по нашему мнению, которая отличает талант г-на Энгра, — это любовь к женщине, — писал Бодлер в 1846 году. — Он никогда не бывает так счастлив и могуществен, как тогда, когда его гений находится под действием чар юной красоты». Что можно увидеть на картине «Роже, освобождающий Анжелику», если не обнаженное изящное тело юной девушки, эскизов, набросков и черновых рисунков которого Энгр оставил несчетное множество. Нужно напрячь зрение, чтобы глаз мог заметить все остальное, то есть Роже и чудовище. Единственное, для чего необходимы эти фигуры, — это уравновешивание композиции и создание обрамления для трепещущего белого тела прикованной девушки. Заметно, что художник уделил им лишь второстепенное внимание. Если это не анекдот, то вполне могло бы быть так, что их заменил бы обыкновенный пейзаж.

В шестидесятые годы он с энтузиазмом согласился сделать роспись в замке Дампьер, так как увидел там возможность свободно изобразить женские обнаженные тела, топливо своих фантазий, которых он держал в своих папках со времен своей жизни в Риме. До этого Энгр рисовал отдельные неподвижные фигурки, но теперь он решил оркестровать все мелодии, написанные им на лету, и построить из них одну огромную композицию. Конечно, без нескольких мужских фигур обойтись было никак нельзя, но тем не менее «Золотой возраст» так и остался настоящим гимном женщине. Было сделано около пятисот подготовительных рисунков, на которых Энгр перебирал все возможные положения движущихся и неподвижных тел. С головой уйдя в работу, художник никому не позволял приблизиться к своему творению вплоть по того дня, когда оно было продемонстрировано герцогу де Люин, владельцу замка. Герцог чуть было не задохнулся перед этим триумфом обнаженного тела. И действительно, этот художник, автор наборных картин, обычно не позволявший себе эксцессов, на этот раз перешел все границы. Что подумают его друзья, его набожная жена, когда они лицом к лицу столкнутся с этим «садом тайных наслаждений», скрещенным с любовной оргией? Энгр стал упаковывать свои кисти.

И тогда начали шептаться, что этот добропорядочный господин, чья жизненная энергия поражала всех без исключения, немного эротоман. Всегда в курсе всех событий, Гонкур запишет в своем дневнике, что «старик Энгр даже в своем преклонном возрасте остался сексуально сильным; так, когда он возбудился от одной танцовщицы в Опере, он крикнул ей: «Госпожа Энгр, в коляску!» — и действовал уже по пути домой».

Примерно в это же время, когда он работал над «Иисусом среди книжников, а также над несколькими портретами, от старого богатейшего развратника графа Демидова ему поступил заказ на картину в восточном духе, что в то время было исключительно модно. Затем ему заказал «гарем» другой прожигатель жизни и любитель кокоток герцог Жером Бонапарт. С завидной для мужчины восьмидесяти лет быстротой Энгр нарисовал «Турецкую баню», месяц спустя герцог отослал обратно художнику это полотно по требованию своей жены, герцогини Клотильды, которая была не в силах вынести этих откровенно голых тел. Энгр воспользовался этим, чтобы улучшить картину, которая затем была продана Калиль-Бею, другой крупной звезде светского созвездия, который каждой вечер ужинал в «Гран Сез», отдельном салоне Английского кафе, что было предметом смешков женщин, утверждавших, что если он назначен послом Турции в Париже, то только потому, что Париж — это гарем.

Эта картина, выполненная в форме круга, что уже исключительно, стало апофеозом вуайеризма. Это потайной глазок, сделанный в двери, благодаря которому нам открываются обнаженные тела двадцати пяти султанш, расслабленно лежащих в остановившемся времени и купающих свои непостижимые тела в золотом свете. Их груди, напоминающие ягодицы ангелов, окружены ореолом цвета розовых облаков на рассвете. Фактурность кожи, все цвета от самого светлого до самого темного, предстают перед нами, словно в эротическом сне. Очевидно, женщины не знают, что их видят, о чем свидетельствует свобода их поз и их ребяческие двусмысленные объятия. Зрителя почти сразу же охватывает ощущение невольно подсмотренной тайны. Если же присмотреться к этой картине повнимательнее, то уже нельзя будет отделаться от удивительного впечатления, будто ты уже где-то видел этих женщин — или, по крайней мере, некоторых из них. Но только где? В каких местах? В каких снах? В какие времена?

Но странность и волшебство этой картины заключается в другом. Дело в том, что при работе над этой картиной, ставшей для Энгра последней (ему тогда уже исполнилось восемьдесят два года), он не прибегал к помощи натурщиц, а пользовался исключительно эскизами и рисунками из своих заветных папок. Изображениями женщин, которых он желал, которыми он восхищался, которых он любил или мог бы любить, — пойдите узнайте. Моделей, с которыми он был близок, как например, Мадлен с поднятыми и скрещенными на голове руками или Дельфина с короной на голове. Знакомых моделей, как римские красавицы, имена которых он надписал на эскизах: «красавица Тереза», с которой он любил рисовать представительниц прекрасной половины человечества, «светловолосая красавица Мариучча», которая жила в доме № 116 по виа Маргутта, или Мариэтта, соблазнившая Коро, а также г-жа Муатоссье, портрет которой, законченный несколькими годами ранее, причинил ему столько страданий. А еще — это странное чувственное создание, чью правую грудь ласкает Дельфина и которую можно видеть в красной вуали у ног Богородицы на картине «Обет Людовика XIII». Можно вспомнить еще несколько десятков подготовительных рисунков, на которых сладострастно изображены обнаженное тело, груди, половой орган той вакханки, которая превратила его в ангела. Это была, если прибегнуть к выражению в духе Дидро, женщина, способная обречь на адские мучения священника во время мессы и ввергнуть в ад души всех присутствующих.

В этих рабочих набросках, где его чувственность выходила на свободу, весь Энгр. Сильнее и ярче, чем в его картинах, где хороший тон и респектабельность должны были быть соблюдены, здесь нашли свое выражение его тайные желания и желание увидеть то, что обычно скрыто. Изящество наброска, дрожь руки, нетерпеливость, вызванная их объектами желания, каковыми являются соски и половой орган (нечто подобное можно найти только в набросках Климта), делают из этих рисунков очень трогательное признание. Никогда до этого натурщица не была более обнаженной, и никогда художник не обладал настолько целостно своей моделью.

Его гений поддерживало именно это постоянно одолевающее желание. Даже работая над портретами на заказ Энгр пускался в кропотливый интимный анализ своей модели. Когда директор Школы изящных искусств заказал ему «Жанну д’Арк», Энгр в качестве модели использовал обнаженную натурщицу. Сделав несколько десятков восхитительных, совершенно потрясающих рисунков, он оденет броню, потеряет всякое желание и начнет рисовать цинковую картину, блестящую, как свинец.

Работа над портретом знатной дамы не повлияла на его манеру работать. В 1842 году графиня д’Оссонвиль, урожденная Луиза де Брогли, внучка госпожи де Сталь, которая заказала ему свой портрет, не откажется от того, чтобы на рисунках художника она была изображена обнаженной. Конечно, ее заменила натурщица, которая и позировала для эскизов, а голова графини лишь украшала тело, которое ей не принадлежало, но которое так ей шло, что без труда можно было поверить, будто это тело ее. К подобной процедуре «трансплантации» Энгр прибег с госпожой де Балай, баронессой Ротшильд и графиней де Брогли, чей портрет, находящийся сейчас в музее Метрополитен, изображает завидную фигуру и которую можно увидеть на подготовительных набросках — обнаженную, выставившую вперед бедро, с выгнутой поясницей, выпуклым задом и с руками, опертыми на спинку кресла. Благодаря этой уловке, которая не была совершенно неявной, Энгру удалось довести до конца работу над портретами, которые успели ему наскучить.

Чувственный Делакруа

Выйдя из объятий Элен, молодой натурщицы, Делакруа отметил, что она забрала часть его дневной энергии. И ему ничего не оставалось, кроме как чистить свои кисти, а затем отправиться в кафе, ожидая наступления следующего дня.

Однако желание, как и жизнь, никогда не слушает пророчеств. Что можно сделать, столкнувшись с его могуществом, если не удовлетворить его, несмотря на комок в горле, чтобы затем встревожиться из-за того, что был вынужден его смягчить? «В прошлую среду (это было 15-е) маленькая женщина восемнадцати лет по имени Мари пришла ко мне позировать. От нее я мог заразиться сифилисом», — записал Делакруа в своем дневнике.

Во время уже известного вечера, когда Мюссе провалил обещанное им представление со свечами, Делакруа, если верить словам Мериме, проявлял почти болезненное возбуждение. Девочки, утомленные своими тщетными усилиями пробудить в поэте его мужскую силу, принялись за то, что более совпадало с их талантами. Обнаженные, они со знанием дела стали изображать живые картины, устроив своего рода эротическое соревнование, суть которого сводилась к нахождению самой возбуждающей позы. Спокойный, словно опытный капитан посреди бури, Мериме наблюдал за своими спутниками, внимательно, практически с заинтересованностью энтомолога изучая их реакцию, чтобы на следующий день описать поведение каждого их них. Такова, впрочем, была цель игры, и каждый старался казаться как можно более безразличным, что еще сильнее возбуждало шестерых девиц. Будучи единственным в компании, кто был неспособен сохранить хладнокровие, Делакруа быстро впал в своего рода неистовство. Описывая на следующий день эту сцену Стендалю, Мериме представил Делакруа задыхающимся, трепещущим и одолеваемым желанием овладеть всеми девочками сразу. «Если бы бумага могла это вынести, — добавил он в конце, — я рассказал бы вам много смешного по поводу его эротического энтузиазма».

Во всем этом поражает больше всего то, что до того момента художник, не снисходивший до присоединения к попойкам веселой компании, очень расчетливо относился к сексу. Причиной тому была слабость его здоровья. «Делакруа, который немного растолстел в деревне, по возвращении в Париж стал прозрачным», — писал Мериме Саттону Шарпу, их общему другу. Сам Делакруа прекрасно знал свои возможности: «Некоторые из вечеров, куда я, как обычно, отправлялся, чтобы немного развлечься, в целом заканчивались для меня чрезмерным утомлением. (…) Женщины ничего мне не дают. Я слишком бледен и слишком тощ». Случалось, что его одолевали крайне сильные желания, но они никогда не длились достаточно долго, так как разум брал верх. А он никогда и не стремился обманывать себя. По возвращении из скотобойни Монтфокон, куда он в мае 1823 года отправился, чтобы сделать несколько набросков трупов лошадей, вместе со своим другом Шампмартеном, приятели решили закончить день в борделе в компании с Сансоном, прекрасно зная, насколько тот был охоч до подобных заведений. Прибыв к нему, они обнаружили запертую дверь. И тогда, лишившись проводника, они сдались, так и не воплотив своего желания.

Точно так же, уже поселившись в новом квартале Нотр-Дам-де-Лоретт, где были дешевые ателье, он не смог помешать себе вновь ощутить сладострастное содрогание. Тем более что умеренность платы за жилье, в этом квартале привлекало туда большое количество женщин легкого поведения. «Этот квартал создан для того, чтобы кружить голову пылким юношам вроде меня. Первое, что бросилось мне в глаза, когда я попал туда, — это восхитительная лоретка высокого полета, одетая в черный атлас и бархат, которая, выходя из кабриолета, обнажила для меня свою ногу практически до пупка, сохраняя беззаботность богини. Не буду упоминать о других встречах, которые произошли со мной и которые, возможно, уведут меня с пути добродетели».

Делакруа желал полностью направить свою энергию на служение искусству. Чувственность не покидала его ни на минуту, но выразилась она гораздо сильнее в его живописи, чем в событиях повседневной жизни. Желание всегда было в самом центре его творческой активности. Свой путь он начал с двусмысленной картины «Резня в Хиосе», колеблющейся между героизмом и сладострастием. Тела мертвых и раненых, распростертые на переливающейся ткани, совершенно не способны вызвать сострадание. Хотя, следуя примеру Жерико, он делал наброски трупов у препарационных столов амфитеатра Кламар, в изображениях обнаженных тел чувствуется вожделение их автора к своим моделям, которые часто недооценивали то, чем они были обязаны художнику, который им платил. Должны ли они были предоставлять свое тело только для созерцания, или же от них требовалось большего? По этому поводу не было никакой ясности в голове у творца, в которой работа и фантазмы сливаются воедино. Как говорит Франс Борель, между художником и его моделью стоит Эрот, вооруженный стрелами. Сеанс позирования представляет собой урок любви даже в том случае, когда художник испытывает мучения, пытаясь как можно ближе подойти к тому, что он ищет. «Не любовь (…), а нервная щекотка овладевает мной, когда я думаю, что все дело в женщине». Картина «Резня в Хиосе» представляла собой особый случай «прелестных мгновений» в обществе его моделей: юной Сидонии, которая была «хороша, обнажена и в постели! А особенно — поцелуи и восхитительная близость», или миниатюрной Эмилии Роберт, которая в обнаженном виде была привязана к хвосту лошади и которая имела очаровательную манеру разминать ноги после продолжительного сеанса позирования.

«Дамы» Лотрека

То, что он был любителем продажных девочек, не вызывает никаких сомнений. Этот человек был очень чувственным и страдал из-за своей внешности гнома. Те, кто видел его обнаженным, сохранили воспоминание о в полном смысле гигантском мужском достоинстве, контрастировавшем с почти атрофировавшимися ножками, откуда и пошло его прозвище «Членолапый». Певица Иветт Жильбер, пораженная после первой встречи с ним, так описала его: «Огромная темная голова, очень красочное лицо с черной бородой, жирная маслянистая кожа, нос, достойный любого лица, и рот! Рот, рассекающий лицо от одной щеки до другой, напоминающий широкую открытую рану. Потрясающие фиолетово-розовые губы, плоские и дряблые, обрисовывающие контур этой ужасной и неприличной прорези!»

С такой внешностью ему было достаточно трудно вызвать симпатию у кого-то, кроме как у проституток. Расположение, за которое по большей части они запрашивали значительные цены. В конце жизни, когда, валясь с ног от непомерной дозы алкоголя, он попытался снова испытать возбуждение своих безумных лет, старой служанке, которую мать приставила к нему, чтобы та его защищала, не оставалось ничего, кроме как присутствовать, будучи не в силах ничего изменить, при его ограблении Толстой Габриэллой, шлюхой, которая за одну ночь выманила у него фантастическую сумму — четыре тысячи франков.

Возвращаясь же к его так называемому загородному путешествию по борделям, кажется почти достоверным, что он поддерживал эти истории прежде всего из-за страсти к провокациям. Лотрек в домашних туфлях, обмакивающий гренок в свой утренний кофе и окруженный девицами, — все это принадлежало к области воображения. Внутренний распорядок этих заведений полностью запрещал такого рода жизнь. Более правдоподобно было бы думать, что он жил в доме свиданий, расположенном по соседству с борделем.

Можно ли в знаменитой картине с красным диваном и черным чулком по диагонали, хранящейся в музее Альби, видеть сцену, написанную с натуры, как позволяет предположить совершенство исполнения, которое придает полотну живой вид импровизации? Конечно, нет. Над этой картиной Лотрек работал долго, а выполнена она была на основании многочисленных эскизов. Невозможно представить себе Лотрека в салоне публичного дома перед мольбертом, как Моне на берегу Сены. Где была написана эта картина? Об этом ничего не известно, однако можно смело утверждать, что не в закрытом заведении. В декабре 1894 года Жюль Ренар и Тристан Бернар, которые наносили визит Лотреку, видели, что он был занят рисованием. «Вдали, на софе, я увидел двух обнаженных женщин; одна показывала свой живот, другая — своей зад (…) они ушли, я видел матовые ягодицы, обвислые части тела, рыжие волосы, желтый пушок».

С небольшой долей лукавства, которого у Лотрека было предостаточно, ему легко удавалось «эпатировать буржуа» при помощи изображения этого грязного мира. «Обрывками, занятый затачиванием своего карандаша, — рассказывает Иветт Жильбер, — он говорил мне о своей страсти жить в «закрытых заведениях», наблюдать там за проститутками, видеть, как там исчезает скромность, проникаться горестями бедных созданий, служительниц любви. Он был их другом, иногда советчиком, никогда — их судьей, всегда — их утешителем и собратом по несчастью. Когда он говорил об этих бедных женщинах, волнение его голоса выдавало такую теплую жалостливость его сердца… что я часто спрашивала себя, не считал ли Лот-рек это добровольное братское и христианское сострадание к этим женщинам, лишенным всякой стыдливой гордости, прекрасной «миссией». Такая глуповатая интерпретация, данная бывшей игривой певичкой, ставшей хозяйственной дамой, несомненно, позабавила бы Лотрека. Тем более, что оставленные им портреты этих «бедных женщин» напрочь лишены какого бы то ни было сострадания. Некоторые из них способны даже ужаснуть. При виде этих ядовитых недобрых лиц нередко испытываешь ощущение, что они мстят за себя.

Никакого сочувствия в зарисовках, на ходу сделанных в этих заведениях, и в вольных карикатурах. А на картинах, появлявшихся позже подобного изучения, часто можно столкнуться с намеренным обезображиванием своей модели, как, например, в случае с двумя версиями портрета женщины, поправляющей свой чулок. Нужно также заметить, что его проститутки всегда были покорными, тупыми, неэротичными. Бордель Лотрека — это безнадежный, лишенный всех иллюзий бордель, бордель без того ножного и одновременно горьковатого привкуса, который придавал столько поэтичности монотипам Дега. Эта рисунки волшебной жестокости и точности, как скажет один критик того времени по поводу серии литографий «Они».

В 1894 году в закрытом заведении на улице Мулен Тулуз-Лотрек, который в предыдущем году набил себе руку, украшая бордель, расположенный в доме № 8 по улице д’Амбуаз, «разбил свою палатку», как он любил говорить.

Многое рассказывали о пребывании Лотрека в закрытых заведениях. Легенда разрасталась, подпитываемая Тадеем Натансоном, главным редактором «Ревю бланш», который оставил нам портрет Лотрека-алкоголика, сходящего с ума от живописи и женщин и ищущего семейной близости и совместного стола в публичных домах. Синьяк, у которого постоянно спрашивали новостей о Лотреке, за несколько недель до его смерти сказал: «Он ушел на пенсию в клоаку в Бордо, куда выехал на отдых». Легенда начала свой полет.

Монотипии Дега

Если и был художник, который не мог испытывать сексуального неистовства, то это, конечно, был Дега. И в то же время, как это ни парадоксально, именно он оставил после себя самые прекрасные и самые соблазнительные образы шлюх и борделей.

Серия монотипий, известная под названием «Сцены в закрытых домах», состоит из пятидесяти листов. Большинство из них выполнены черными чернилами, и лишь некоторые оттенены пастелью. Практически все эти немного упрощенные;, эллиптичные, как будто незавершенные рисунки изображают девочек, развалившихся на канапе в салонах, стены которых украшены зеркалами и освещаются шарообразными светильниками. Иногда девочки одеты в короткие рубашки, так что можно видеть их груди, однако чаще всего на них нет ничего, кроме чулок, шлепанцев и ленточек в волосах или вокруг шеи. Это — униформа их профессии, описанная в литературе того времени. Заведение, в котором они находятся, кажется роскошным, о чем можно судить по толщине ковров и богатству канапе и кресел, очень искусно выписанных Дега. Все они изображены в позе ожидания. Клиент в виде человека в черном тоже появляется на монотипиях, однако это бывает редко. Чаще всего его присутствие только подразумевается, как, например, на эстампе под названием «Ожидание», на котором можно видеть четырех обнаженных улыбающихся девушек, сидящих с краю канапе; их ноги слегка раздвинуты, а одна из них пальцем подзывает кого-то, кто находится за пределами видимости. Тем не менее никогда соблазнительность, которую они источают, не выходит за пределы простого оголения их полового органа или ягодиц. Когда они лежат в кровати, непременно расположенной возле зеркала, их вид наводит скорее на мысль об инструментах любви, чем о приглашении в царство мечты, — впечатление, которое только укрепляется видом тазика, стоящего на полу. Однако более всего поражают сцены, на которых изображено то, что можно было бы назвать любовными сценами и которые могут произойти только по воле завсегдатая таких мест. На этих монотипиях никаких следов клиента нет. Девочки изображены в одиночестве, в позе отдыха, с задранными вверх ногами. Это не эротичная расслабленность, но след изнеможения, вызванного долгим стоянием на ногах. Самые же интересные монотипии, как с точки зрения эстетики, так и точки зрения истории нравов, — это сцены, представляющие праздник. «Праздник хозяйки» (шедевр, по мнению Пикассо) показывает нам с мягкой иронией, оттененной своего рода симпатией, скопление обнаженных женщин, которые ласкают матушку-сводню, черную застывшую массу, установленную, словно идол, посреди салона. Они дарят ей цветы, чем-то напоминающие букет невесты. Одна из них открывает бутылку шампанского, которую она сжимает между своих бедер.

Эта серия эстампов в том виде, в котором она нам известна сейчас, насколько она полна? Можно с большой уверенностью утверждать, что она дошла до нас не целиком. Торговец картинами Амбруаз Волар рассказывает, что после смерти художника его семья с ужасом обнаружила эти рисунки в одной из его папок.

Шокированный, его брат Рене уничтожил те из них, которые показались ему откровенно порнографическими. Волар, приобретший самые лучшие из уцелевших, взял на себя труд сделать их известными, использовав в качестве иллюстрации для издания знаменитой новеллы Мопассана «Дом Телье».

Большинство почитателей таланта Дега были сбиты с толку этими монотипами. Этот ипохондричный человек, который хлесткими выражениями бичевал общепризнанные авторитеты, этот великий почитатель Энгра и Рафаэля, этот художник с такими возвышенными, почти аристократическими взглядами на искусство, и вдруг позволил себе, словно обыкновенный буржуа, поддаться очарованию публичного дома. Все это казалось настолько неожиданным, что многие видели в данной серии с трудом переработанную и сублимированную сексуальную навязчивость. Согласно диагнозу одного из таких людей, там подспудно присутствовало притяжение, исходившее от секса, смененное со страхом.

Но как обстояло дело на самом деле?

Для всех его друзей-художников, предававшихся распутству и любви в своих мастерских с очаровательными натурщицами, отношение Дега к его плотским потребностям было полной загадкой. После того как ему исполнилось тридцать, никто не мог бы сказать, что у Дега есть любовница. В письме к Берте Моризо Эдуард Мане утверждал, что в 1869 году «он неспособен любить ни женщину, ни сказать ей об этом, ни сделать этого». Отвечая Эмилю Бернару, другой художник, Ван Гог, выразил мнение более мягкое по поводу любовных сумерек своего коллеги: «Почему ты говоришь, что он плохо с[овокупляется]? Дега живет как скромный нотариус и не любит женщин, зная, что если бы он их любил и много совокуплялся], будучи нервнобольным, он стал бы неспособным к живописи. Его живопись смела и безлична, так как он согласился быть не более чем скромным нотариусом, боясь сексуальных излишеств. Он смотрит на людей-животных не для того, чтобы в[озбуждаться] и c[овокупляться] с ними, и он потому их изображает так точно, что у него нет желания п[ереспать с ними]».

Можно быть почти уверенным, что в этом темном деле более прав был Мане. После своей сдержанной юности («Я, как и все молодые люди, страдал, но я никогда не распутничал», — признается он в конце своей жизни) Дега впал в своего рода сексуальную инерцию, из которой так и не смог выйти. Энник однажды признался Эдмону де Гонкуру, что у него и Дега были две любовницы, сестры, и что любовница Дега постоянно жаловалась на половое бессилие художника. И Рафаэли, который был в курсе дела, добавлял, что одна натурщица поведала ему о дне, проведенном в мастерской Дега, когда он отбросил свои кисти — но не для того, чтобы кинуться на нее, как поступали другие, а для того, чтобы ее причесать. Это забавное и невинное извращение было хорошо известно девочкам из закрытых домов. Так, например, юный повествователь из романа «В поисках утраченного времени» Марселя Пруста, который потребовал Рахиль у хозяйки борделя, услышал в ответ, что она сейчас обслуживает парикмахера, старого господина, который поливает головы женщин маслом и затем делает им прическу, но не более того.

В 30-е годы Сюзанна Валадон следующим образом ответила на вопрос о том, была ли она любовницей Дега: «Я — никогда! Он слишком боялся! Никогда мужчина не делал мне столько комплиментов по поводу моей кожи, моих волос, моих мускулов акробатки. Он хвалил меня так, как хвалил бы лошадь или танцовщицу… Его восхищение было исключительно духовным, оно подходило к моему телу канатоходки».

Эта любовь к женскому телу и горечь из-за того, что ему приходилось отказываться от удовольствий, которые оно дарило, словно красная нить проходят сквозь все его творчество. Так, некоторые сцены из серии монотипий воспроизводят нагромождения тел, которые он в молодости использовал при изображении войны. Обнаженную натуру он очень внимательно изучал, как и Энгр, выполняя целые серии реалистических рисунков, и они уже переступали через границы академического жанра ню. Иногда его карандаш замедлялся чуть больше, чем это было необходимо, когда он рисовал половые органы, этот королевский кусок женской анатомии. Эта очарованность смутным, загадочным и скрытым объектом его практически никогда не покидала. Однако бессилие вынуждало его воздерживаться, отдаляться и отбрасывать свое желание на значительную дистанцию. Чтобы хоть как-то освободиться от этой навязчивости, не было ли лучшим способом демистифицировать предметы своего желания, сделав из них естественный объект обыкновенной и непоэтичной деятельности? Вульгарным органом. «Ты знаешь, как позируют у Дега? — спросила одна натурщица у критика Гюстава Кокио, когда однажды встретила его в танцзале. — Так вот, женщины сидят в ваннах и моют себе задницы».

С этой точки зрения, нет никакого различия между его знаменитыми танцовщицами и этими женщинами, занятыми тем, что моют себе зад. Оба эти типа представляют собой создание одержимого, который борется с самим собой. Посмотрите на этих балерин, когда они покидают сцену. Видите, что происходит с ними на отдыхе, когда они больше не контролируют себя. Смотрите, как они роняют маску соблазнительности. Почувствуйте этот кислый запах пота. Откройте для себя, как в скульптуре «Маленькой четырнадцати летней танцовщицы» с ее порочным лицом едва созревшей девочки, уже ставшей жертвой продажной любви, отвратительную сторону Эроса. Некоторые люди говорили о глубокой развращенности Дега. Грубейшая ошибка! Это была не развращенность, а самозащита. Как успокоить себя, если оказался бессилен, а желания продолжают одолевать, кроме как доказав для себя бессмысленность и отвратительность любви? Танцовщицы, как и шлюхи, во время отдыха становятся похожими на бесформенный рогатый скот. Есть лишь волосы (а нам уже известно, как Дега их любил), и это единственное, что достойно в женщине.

В монотипах из серии о борделях Дега не ставил себе цели показать отвратительность продажной женщины, как это сможет сделать Руо; его интересовало деконструирование механизма желания, чтобы обрести покой, невозможный из-за постоянной необходимости ему противостоять. Чтобы убить очарование, а его на Дега по-прежнему оказывала женщина, нет ничего лучше желчных портретов путан в ожидании клиента. Не быть одураченным этими механическими куклами, не поддаваться их очарованию, которое есть не что иное, как применение на практике техники. Посмотрите, на что похожа женщина во время своего туалета, когда ее никто не видит, — она похожа на животное. Не напоминает ли она кошку, которая вылизывает себя, высоко задрав заднюю лапу?

Пока же, словно лиса из известной басни, которая не может достать того, чего она страстно желает, он пренебрежительно отстраняется от всего этого, ворча, что все эти штуки хороши лишь для хамов и грубиянов. Для того чтобы успокоить себя, нет ничего лучше Искусства. Наслаждение от рисования очень быстро убивает невозможные желания. И действительно, что такое его поиски тем, его рисунки, его полотна, темпера, чернила, пастель, гуашь, эти монотипии, вся остальная кухня, как не способ проявить свою чувственность, причем способ более умиротворяющий, чем женская кожа?

«Вечные любовники» Родена

Не придумано истинней мига,

чем раскрытые наугад

недочитанные, как книга, —

разметавшись, любовники спят.

Андрей Вознесенский

Мировая художественная культура весьма оскудела бы, если бы из нее изъяли эротическую живопись и отдельные произведения скульпторов — того же Родена, к примеру. Листая монографию об эротической живописи Э. Фукса, трудно не высказать одно наблюдение. Если мужские половые органы на протяжении всех веков изображали полностью — на греческих краснофигурных и чернофигурных вазах, китайских миниатюрах, то женские половые органы — как правило, лишь обозначали… До XIX века сей «предмет» как бы обожали тайно — его нельзя было потрогать, ощутить руками осязая. И только на рубеже XIX–XX веков наступает перелом.

Матисс позволял половым органам своих одалисок соскальзывать в сторону от бедер, и они становились лишь пересечением линий на рисунке, Пикассо никогда не прибегал к уверткам, изображая их во всем великолепии и величии.

Несомненно, Роден выступал не только как исследователь, но и как поэт человеческой фигуры. Он полагал, что «в человеческом теле нет ни одной мышцы, которая не реагировала бы на наши эмоции. Мышцы выражают спокойствие, гнев, счастье или отчаяние. Руки могут смеяться так же чутко, как глаза и губы. Но чтобы прочитать это, нужна необходимая подготовка».

Молодым скульпторам он советовал:

«Никогда не смотри на человеческое тело как на ровную поверхность, но всегда старайся почувствовать в каждой выпуклости мышцы или кости, которые находятся под кожей».

Ни в одной стране мира тогда не изображали обнаженное тело столь охотно, как во Франции. В сверхизобилии картин, выставляющихся в салонах, все-таки попадались правдивые пейзажи и натюрморты, реже портреты (скульптурные работы реже живописных), но почти невозможно было найти холсты и статуи, по-настоящему правдиво и значительно представлявшие обнаженное тело. Скандалы вокруг творчества Курбе и Мане разыгрывались с особенной силой, когда эти мастера посягали на жанр, где считалось недопустимым задевать общепринятые условности.

Роден и сам мог почувствовать это в истории с «Бронзовым веком» (1877 г.). Скульптуры этого мастера предоставляют в распоряжение балетмейстера обширнейший репертуар движений. Танцовщицы Дега гораздо менее «балетны». Во многом близкие к пониманию механики жеста, Роден и Дега расходятся в подходе к восприятию обнаженного тела. Пожалуй, с наибольшей очевидностью это проступает в его статуэтках, оставшихся почти неизвестными публике, — в то же время Ренуар считал его величайшим скульптором своего поколения.

Огюст Роден, как и Дюма-отец, успевал все: и любить своих бесчисленных женщин, и работать как каторжник.

Сергей Лифарь рассказывал в одной из своих книг, что уже далеко немолодого скульптора покорило совершенство искусства Вацлава Нижинского — танцора он увидел во время дягилевских «Русских сезонов» в Париже. Роден загорелся мыслью сделать его портрет, и вскоре Нижинский начал ему позировать. Но однажды во время очередного сеанса Дягилев устроил скандал.

Придя в мастерскую, он увидел, что от усталости и сам мастер, и его натурщик уснули. На столе стояла полупустая бутылка вина. Скульптор был в преклонном возрасте, и буквально от нескольких капель выпитого сразу захмелел. Нижинский был молод, зато пить совершенно не умел. Ему тоже одного глотка оказалось достаточно, чтобы опьянеть.

И этого немногого оказалось достаточно, чтобы Дягилев категорически запретил юноше позировать. Для молодого любовника Дягилев был чуть ли не Богом во плоти: он не посмел ослушаться.

Надо полагать, об этом остается горько сожалеть. Вполне возможно, мы лишились одного из лучших роденовских произведений.

Что на самом деле тогда произошло в мастерской — неизвестно. Оказался ли скульптурный набросок чрезмерно эротичным? Действительно ли Роден дал серьезный повод Дягилеву подозревать его в гомосексуальных связях? Или же вспышка ревности была вызвана излишней мнительностью Дягилева и проведена в «профилактических» целях? Об этом знали только трое. И все они хранили молчание об этом происшествии. Набросок был уничтожен.

Во всяком случае, не является тайной то, что отдельные работы Родена — как слишком смелые, музеи и поныне не решаются выставлять на всеобщее обозрение — хранятся в запасниках. Например, «Вечный идол» и другие. В 1957 г. «Поцелуй» на выставку в Канзас-Сити так и не был допущен — организаторы сочли, что работа эта может вызвать скандал…

Жером: оправдание Фрины

После успеха, который снискала ориенталистская литература, пришла очередь для живописи выходить на сцену. Энгр, Шассериу и Делакруа (если ограничиться только тремя наиболее значительными именами) много извлекли из восточных образов, чтобы затем, каждый по-своему, развить их чувственный аспект — в противоположность традиции, основанной Гереном, бароном Гросом и Жироде, уделявшей внимание в первую очередь аспекту героическому. Если Шассериу не прилагал много усилий, чтобы проявить себя, двое остальных тщательно изучали литературу, прежде чем взяться за работу над очередным полотном. И «Одалиски» Энгра своим появлением на свет были обязаны рассказам о путешествии леди Монтэгю; «Сарданапал» Делакруа был создан художником с опорой на Байрона.

Помимо этих трех великих личностей, Восток стал способом зарабатывать для многих незначительных художников; они, эксплуатируя эту тему, зарабатывали себе на пропитание, частный особняк в 17-м округе, орден Почетного легиона и место в Пяти академиях. На этой теме даже делались сказочные состояния. Как замечает Филипп Жюлиан, в 1840–1880 годах восточная тема давала замечательную возможность разбогатеть.

Рассказы путешественников только усиливали это впечатление. Казалось, что по ту сторону афинского меридиана любовь совсем другая и что она гораздо интереснее, чем любовь европейская. В частности, священные жрицы, которые, поговаривали, посвящали неофитов в секреты любви, снискали такую славу, химеричность которой не может вызывать сомнений. Во всяком случае, эти создания мечты были далеко не безопасными. Один астроном, приехавший в Индию, чтобы увидеть прохождение Венеры по солнечному диску, заметил их волнующую власть: «Достаточно редко случается, чтобы их очарование и их умения не покорили и затем не испортили тех, кто позволил себе попасться в их сети».

Жером — превосходный создатель немного фантастического мира, великий художник анекдотичного, забавного и колдовского, специалист по обнаженным рабыням, прозрачным завесам, пухленьким ручкам, упругим грудям с чувственными сосками, сверкающим украшениям и бесстыдным взглядам.

Если Бодлер чувствовал в «Алжирских женщинах» Делакруа аромат плохих мест, то в «Греческом интерьере» Жерома, выставленном на Салоне 1800 года, все гораздо проще и недвусмысленнее. Два женских тела в расслабленных позах слишком напоминают манеру Энгра, чтобы не быть провоцирующими и возбуждающими; присутствие молодого человека, беседующего со старухой, и пары, входящей в комнату, расположенную в глубине, с точностью воспроизводит один анекдот о публичном доме. «Как полиция, которая совершенно правильно уничтожает склады непристойных гравюр, терпит в Музее, дворце, доступном для всей публики, показ подобной грязи?» — спрашивал один критик тоном, одинаково подходящим для Курбе или Мане. Не обращая внимания на этих зануд-критиков, герцог Жером Бонапарт приобрел эту картину для своей коллекции «курьезного». А Теофиль Готье, который был яростным заступником этой неоклассицистской школы, не любившим реалистов за их тривиальность, поручился за значительность этого полотна (если, впрочем, не принимать в расчет его уклончивых замечаний по поводу некоторой холодности картины).

После этого скандала Жером на какое-то время прекратил писать картины эротического содержания, чтобы вернуться к этой теме несколько лет спустя, после того как совершил путешествие в Константинополь и Египет. Среди его спутников был скульптор Огюст Бартольди (автор знаменитейшей статуи Свободы в Нью-Йорке), который возил с собой все фотографические принадлежности, при помощи которых он запечатлевал памятники и пейзажи, появившиеся впоследствии на тщательно выписанных фонах его будущих картин.

Сама картина «Греческий интерьер» утеряна. Она известна только по фотогравюре 1883 года и эскизу маслом, который хранится в музее Орсе. Молодой Сезанн в качестве развлечения выполнил копию с фотогравюры. Он акцентировал эротизм картины, заменив одну из венских фигур фигурой Фринеи, взятой с одноименной картины Жерома.

На Салоне 1861 года Жером выставил два полотна: «Сократ, пришедший за Алкивиадом к Аспазии», на котором изображен афинский бордель, и более скандальное полотно «Фринея перед Ареопагом». Последнее полотно изображало кульминационный момент достаточно известной истории защиты афинской куртизанки Фринеи (которая вдохновляла Праксителя), обвиненной в кощунстве, ее адвокатом Гипереидом, который, сорвав с нее одежду, обратился к суду с вопросом, может ли такая красивая женщина быть виновной. Этот анекдот лишь послужил поводом для изображения обнаженной женщины, тонкой и изящной, спрятавшей лицо перед ассамблеей стариков, одетых в красные туники. Жест Гипереида был настолько грубым, что создавалось впечатление, будто на картине изображено изнасилование. Дега в этом полотне усмотрит порнографию: «Что можно сказать о художнике, который изобразил Фринею пристыженной перед ареопагом и прячущей свое лицо? Фринея не прятала своего лица. Она не могла этого сделать, так как ее обнажение стало причиной ее славы. Жером этого не понял и сделал из сцены порнографическую картину». Как бы там ни было, она снискала значительный успех, в частности, с нее было выполнено множество фотокопий, продававшихся по низкой цене, которыми Адольф Гупиль, торговец картинами и тесть Жерома, заполонил всю Европу и Соединенные Штаты Америки. Кроме того, на рынке появился и скульптурный вариант Фринеи, выполненный Фальгьером и размноженный в бронзе, мраморе и даже слоновой кости.

Перед лицом такого успеха Жером быстро сделал из ателье своего рода фабрику по выпуску полотен небольшого размера, выполненных в несколько небрежной манере, в которых нельзя было не заметить шаблонности и руки сдельно оплачиваемых «негров». Тема купающейся женщины была заезжена до тошноты.

Впоследствии появятся и подражатели, такие, например, как Деба-Понсан и Лекомт дю Нуи. Однако самое исключительное полотно, развивающее восточную тематику, будет выставлено на Салоне 1891 года Рошгроссом под названием «Последний день Вавилона». Эта картина, изображавшая нагромождение обнаженных тел и бородатых (на манер Третьей республики) господ, будучи синтезом всех «выделений» ориентализма, представляла собой подходящее прикрытие для изображения безумных ночей, которые тогда проходили на улице Шабанэ, под видом сцены из истории. Являясь наследником «Сарданапала» Делакруа и «Саламбо» Флобера, эта великолепная мазня стала апофеозом бордельной темы в живописи.

«Голубые шлюхи» Пикассо

Говоря, что Дега лишь смотрел, как его балерины танцевали, тогда как Пикассо сам отплясывал с ними, Элия Фор замечательно выразил животную сторону художника, который, кстати говоря, никогда не отказывался от того, чтобы потанцевать с чужими танцовщицами.

«Мы, испанцы, — это месса утром, коррида после полудня и бордель поздно вечером», — любил говорить Пикассо. Случайно ли, что проститутки сыграли значительную роль в возникновении голубого периода, и случайно ли, что именно благодаря их портретам Пикассо вошел в живопись XX века?

Он лишился девственности, тогда ему было четырнадцать лет, в борделе Барри Чино в Барселоне, куда его привел друг Палларес, который был на семь лет старше. Согласно легенде, он оплачивал услуги девочек, украшая стены заведения. Скорее всего, это неправда, однако он сохранит яркое воспоминание об этой платной инициации. Укрепилось ли из-за этого его женоненавистничество? Многие верят в это, ссылаясь при этом на его нахальство и наглость в отношениях со своими любовницами, которые нередко были шлюхами.

Так и длилась его жизнь в Барселоне, будучи разделенной между мастерской и вечеринками, которые начинались в кафе, а заканчивались в борделе в компании его друзей, среди которых был Газажемас, всегда плативший, но никогда не пользовавшийся: несколько лет спустя он покончит с собой, оставив Пикассо безутешным. В Париже, куда он приехал в день, когда ему исполнилось девятнадцать, Пикассо постоянно ошивается но местам, где торгуют удовольствиями, и рисует картины в духе Тулуз-Лотрека, изображающие шлюх и сцены праздников, которые хорошо продаются. Там он встречает Боттини, художника с Монмартра, который специализировался на портретах молодых проституток, которых Жан Лоррен описывал как «маленьких зловредных и больных животных (…), маленьких чашечек цветов с душком, оплаканных Жаном де Тинаном и прославленных Морисом Барресом». Смешивая гуашь и акварель с виноградной водкой из кафе и с йодной настойкой, используя в качестве основы мятую бумагу, он разработал развязную манеру, которая покорила Пикассо, всегда безумно заинтересованного в живописной кухне. Именно у него он позаимствовал этих синеватых проституток в огромных шляпах, выделяющихся на матовом и темном фоне.

Вольности, которым научился в Париже, он пустил в ход в Испании, куда возвратился в 1901 году. Его скитания по les casa d’amor, или, попросту говоря, по публичным домам, как, например, публичный дом Лоло ла Чата в Малаге или Карлота Вальдива в Барселоне (там он нарисует свою «Селестину», Париж, музей Пикассо), выльются в многочисленные эскизы, которые наполнят его папки и записные книжки, а также в несколько картин, одна из которых, «Женщина в голубом», хранится сейчас в музее Мадрида.

Но если слишком часто посещать этих «дам», может случиться, что Венера нанесет вам коварный удар исподтишка. Именно это, по нашему мнению, и произошло с Пикассо. Этот удар был тяжелым, и болезнь, которая подточила силы этого великого любовника, повергла его в настолько глубокую депрессию, что по возвращении в столицу он даже собирался порвать со своей Бланш, первой парижской женой. Оказалось, что доктор Жюльен, лечивший его венеролог, был в то же время врачом в женской тюрьме Сен-Лазар. Это заведение было очень широко известно в то время, что случилось во много благодаря написанной Аристидом Брюаном песне, которую пели хором во всех кабаре Монмартра, где проводил свои вечера в компании приятелей и сам Пикассо.

Это было мрачное здание, и перестройка, которую оно пережило во времена Июльской монархии, не смогла избавить его от этой мрачности. Проститутки, больные венерической болезнью или же только подозреваемые в том, что они больны, помещались туда на основании простого административного решения, равно как и женщины, пойманные за торговлю своим телом в общественных местах. Сестры Сен-Жозефа, одетые в голубое и черное, заботились о заключенных и поддерживали железную дисциплину. Заключенным разрешалось оставлять у себя ребенка только до тех пор, пока он нуждался в материнской груди.

Пикассо добился разрешения посетить эту тюрьму-больницу с целью, как он сам позже рассказывал, найти там дешевых натурщиц. Как бы там ни было, доктор Жюльен открыл перед ним двери и повел его через комнаты. Впечатление было ужасным. Кошмарное зрелище этих женщин в абсолютной тишине, как того требовал распорядок, потрясло художника. Черный дрогет, в который были одеты женщины, и белые колпаки, более или менее напоминавшие фригийские, при помощи которых указывали сифилитичек, глубоко отпечатались в его памяти, так же как матери-проститутки, пытавшиеся защитить новорожденных детей складками униформы от ледяного холода темных коридоров. Вернувшись в мастерскую, он закрепил свое впечатление об этих матерях и белых колпаках в рисунках. «Из рисунка, который я тебе посылаю, я хочу сделать картину «Две сестры». Этот рисунок, я сделал его с одной шлюхи из Сен-Лазара, а также с матери, которую я видел там», — напишет он Максу Жакобу в июле 1902 года (набросок хранится в Эрмитаже).

Так из венерического заболевания родился знаменитейший «голубой период».

Выполненные почти в одном тоне, подпитанные многочисленными заимствованиями (в частности, у Эль Греко) и нарисованные с манерностью, иногда доходящей до крайности, мизерабилистские образы проституток, превращенных в мадонн, нищих, бродяг, слепых и сумасшедших, заняли полотна Пикассо вплоть до 9 августа 1904 года, когда красавица Фернанда Оливье наткнулась на него в Бато-Лавуар и привела в цирк, немного обновив таким образом тематику его творчества. Арлекины и циркачи его розового периода вылечили от отравления голубым цветом Сен-Лазара.

Однако в 1906–1907 годах тема борделя снова возникает в его творчестве с особенной силой. Воспользовавшись в качестве предлога желанием написать закрытый дом, который он несколькими годами раньше посетил в Барселоне, Пикассо ликвидировал свое торговое дело приятного художника, чтобы устроить скандал, нарушив все условности. Начав с большой композиции, названной «Заложники греха», которая изображала двух мужчин в борделе в окружении обнаженных женщин, он закончил пятью женщинами вокруг блюда с фруктами. Но каких женщин! Великих шлюх Апокалипсиса!

Стоя перед этой картиной, так и оставшейся незаконченной после почти года работы, Апполинер и Андре Сальмон чувствовали ошеломленность и удручение. «Это введение сифилиса в живопись». Оправившись от потрясения, они приняли ломать голову, чтобы подыскать подходящее название для этого странного произведения. Сальмон предложил «Авиньонский бордель», Апполинер — «Философский бордель»; наконец они сошлись на названии, которое могло бы шокировать торговцев картинами, — «Авиньонские девушки» (находится в Нью-Йорке, в музее современного искусства).

«Это была моя первая картина-заклятие», — скажет впоследствии Пикассо. Но кого заклинал он? Кого пытался уничтожить? Живописный синтаксис его предшественников или свою неуемную страсть к борделям? Он так и не дал ответа на этот вопрос.

* * *

В 1958 году Пикассо приобрел одиннадцать монотипий, самых лучших в серии о закрытых домах. Помимо темы, которая не могла не соблазнить его, искушение представляла и поразительная алхимия жирных чернил, пастели и старой бумаги, которая только усиливала очарование этих заветных изображений. «Дега никогда не делал ничего лучше», — сказал он тогда.

Тринадцать лет спустя, чувствуя приближение смерти, он создал возвышенную серию гравюр на меди, которую назвал «Дега в борделе». В девяносто лет этот старый испанский бык потерял мужскую силу, но не утратил старых желаний. И это, несомненно, подтолкнуло его на то, чтобы возвратиться к прежней теме, но только развив ее с точки зрения бессильного в сексе человека. Тем не менее, хотя солидный возраст и сделал его похожим на Дега, сознание все равно оставалось отличным, другим, а вуайеризм, который Пикассо также пронес через свою жизнь, имел совершенно иное происхождение. В его руках резец становился заменителем пениса, а это позволяло ему вернуть себе, хотя уже и в ином качестве, казалось бы, навсегда утраченные объекты желания. Половой акт и акт творчества стали взаимозаменяемыми метафорами.

Часть IV

АВСТРИЯ И ГЕРМАНИЯ

Глава 9


ПИСАТЕЛИ И ПОЭТЫ

Из дневника Кафки

Ах, танцевать и вальс и польку

Здесь не умели до меня,

Вот я, Луизхен из народа,

Я всех мужчин свожу с ума

Т. Манн. Луизхен

Франц Кафка утверждал, что для него единственным условием, благодаря которому он смог бы вынести брак, был бы максимально возможный аскетизм, «более аскетичный, чем у холостяка». Что до остального, то проститутки прекрасно справлялись со своими обязанностями: «Я прошел мимо борделя, как если бы это был дом любимого существа», — написал он в своем дневнике.

Находясь под давлением желаний, накопленных в течение дня, скиталец пытается при помощи контакта с ними обрести власть над своими разгулявшимися чувствами. «Я намеренно выбираю улицы, где есть шлюхи, — рассказывает Кафка в своем дневнике. — Когда я прохожу мимо них, меня это возбуждает, словно отдаленная, но на самом деле не существующая возможность пойти с одной из них. Может быть, это низко? Но я не знаю ничего более прекрасного, и в глубине реализация этого желания кажется мне невинной и не вызывает у меня практически никаких угрызений совести. Я желаю лишь толстых, немного перезревших женщин в вышедшей из моды одежде, которым всевозможные финтифлюшки придают своего рода шик. Там есть одна, которая, несомненно, меня уже знает. Я встретил ее сегодня после полудня, она еще была одета обыкновенно, в белую рабочую блузу, ее волосы были собраны, шляпы на ней не было, и держала в руках пакет, который она, возможно, несла к прачке. Никто, кроме меня, не нашел бы в ней ничего соблазнительного. Мы обменялись быстрыми взглядами. А этим вечером (стало уже холодать) я заметил ее на противоположной стороне узенькой улочки, которая выходит на Цельтнергассе. Там она поджидает клиентов. Она была одета в желтоватое облегающее пальто. Я дважды обернулся, чтобы посмотреть на нее, она поймала мой взгляд…»

Обычный порядок вещей нарушается простой добродетелью сумерек.

Проституция многим обязана этой ночной составляющей, которая подпитывает мечту, облегчает сближение и в то же время маскирует участников ночной сцены. Однако сумерки пугают тех, кого они скрывают. Кафка, Тильи, Ретиф де ля Бретон, Джойс и Жюльен Грин, хотя и в разной степени, но все же испытали это колдовство и ужас ночи. Ибо в это время по улицам бродит смерть, скрывающая под полой своего пальто ужасный сифилис.

Многоточие у Гейне

Не были праведниками герои немецких средневековых фаблио, и Вольтер, путешествуя по Англии, скажет:

«…Бедная бедность! Как мучителен должен быть твой голод там, где другие утопают в роскоши, смеющейся над тобой! Если тебе и бросят равнодушной рукой корку хлеба, как горьки должны быть те слезы, которыми ты ее размачиваешь! Твои собственные слезы отравляют тебя. И ты права, когда вступаешь в союз с пороком и преступлением. В сердце отверженных преступников часто больше человечности, чем у этих холодных безупречных граждан государства добродетели, в чьих бледных сердцах угасла сила зла, как и сила добра. И даже порок твой тоже не всегда порок. Я видел женщин, на щеках у которых красной краской намалеван был порок, а в сердцах обитала небесная чистота. Я видел женщин… хотелось бы мне опять увидеть их!»

И это многозначительное многоточие говорит нам куда больше целого романа…

На склоне своих дней Гейне вспомнит первую любовь:

«Мне не хочется подробнее говорить о моей любви к Йозефе. Сознаюсь только в одном, в том, что эта любовь была все же прелюдией, предшествовавшей великим трагедиям более позднего времени зрелого моего возраста. Я, как Ромео, бредил Розалиндой до тех пор, пока не встретил свою Юлию.

…Какая ужасная болезнь — любовь и женщине! Тут, как мы, к сожалению, видели, не помогает никакая прививка. Очень разумные и опытные врачи рекомендуют перемену места и полагают, что с удалением от чародейки рассеиваются и чары…»

Место, предназначенное для любовной битвы, очень скоро занимает другая. Тристан в трагической невозможности быть рядом с Изольдой Золотоволосой, довольствовался лаской и теплом Изольды Белорукой. И даже верный супружескому дому и стойкий в любви Одиссей уступил однажды прекрасной волшебнице, нимфе Калипсо…

Часть V

РОССИЯ

Глава 10


ПИСАТЕЛИ И ПОЭТЫ

О публичных домах в России

…В России всегда слова «грязь», «беспутство», «распутство», «разврат» — являлись многозначными, объемными, потому что могли обозначать все, весь спектр прегрешений: от курения, ругани и хамства в общественных местах, от нежелания дитяти учиться и мелкого мошенничества — до игры в карты «по-крупному» и порчи девушек.

Не менее выразителен и синонимический ряд для обозначения падших женщин — «испробованные девицы», «мятые бабенки», от «Мессалины» до «лахудры» и «помыканных жизнью особ» и т. д.

В начале XIX века служба в Коллегии иностранных дел не требовала от молодых людей из знатных фамилий слишком большого напряжения и затрат времен. Будучи представителем своего поколения, подобно Пьеру Безухову толстовской «Войны и мира», — в частности Грибоедов, проводят время в безумных забавах петербургской аристократической молодежи, отдавая дань буйным пирушкам, обожанию возлюбленных актрис и разным эксцентрическим выходкам. Это было в то время своеобразной формой фрондерства передовой вольнодумной молодежи. Ей отдали дань и молодые гвардейские офицеры — Д.В. Давыдов, П.Я. Чаадаев, П.П. Каверин, и Пушкин, писавший: «Дружно можно жить и с книгой, и с бокалом, что ум высокий можно скрыть безумной шалости под легким покрывалом». («К Каверину», 1817 г.) (Потом Грибоедов придет в ужас от себя самого и постарается об этом времени забыть.)

Попытку обратиться к истории публичных домов предпринял Гиляровский в очерках «Москва и москвичи». Но он лишь только наметил тему — в главе «Ночь на Цветном бульваре»: «Самым страшным был выходящий с Грачевки на Цветной бульвар Малый Колосов переулок, сплошь занятый полтинными, последнего разбора публичными домами. Подъезды этих заведений, выходящие на улицу, освещались обязательно красным фонарем, а в глухих дворах ютились самые грязные тайные притоны проституции, где никаких фонарей не полагалось и где окна занавешивались изнутри.

Временем наибольшего расцвета такого рода заведений были восьмидесятые годы. Тогда содержательницы притонов считались самыми благонамеренными в политическом отношении и пользовались особым попустительством полиции, щедро ими оплачиваемой, а охранное отделение не считало их «опасными для государственного строя» и даже покровительствовало им, вплоть до того, что содержатели притонов и «мельниц» попадали в охрану при царских проездах (тогда полиция была занята только вылавливанием «неблагонадежных», революционно настроенных «элементов», которых арестовывали и ссылали сотнями)».

К женскому вопросу, а точнее, к идее воплотить в жизнь теорию «перевоспитания» и «образования» женщин в специальных коммунах обращался писатель Василий Слепцов вместе с другими подвижниками. От этой затеи, впрочем, пришлось очень скоро отказаться ввиду полной ее бесперспективности. Эти неудачи навевали ему грустные мысли:

«Чем ближе я схожусь с людьми, чем пристальнее вникаю в их нужды, тем я все больше и больше прихожу к заключению, что человек — самое неблагодарное животное. Серьезно. Самого алчного зверя можно насытить, самую бездонную пропасть можно засыпать — человеческие желания никогда ничем вполне удовлетвориться не могут. Это прорва какая-то, в которую вали кто сколько хочешь — все мало! И даже чем больше валишь — тем хуже, тем ненасытнее она становится, тем быстрее она поглощает и тем скорее забывает то, что в нее попало. Величайшие милости, о которых даже подумать страшно, пролетают в нее совершенно незаметно, точно устрицы, и вслед за тем сейчас же опять, как ни в чем ни бывало, разверзается пасть, и опять подавай, и еще, и еще — без конца.

Известно, что притоны мошенников, бродяг, беспаспортных и прочих подозрительных лиц строго преследуются и уничтожаются, однако такие притоны существуют повсюду: не только в глухих деревнях, но даже в Петербурге, и здесь даже гораздо больше, нежели где-нибудь…»

Как нечто неестественно-фальшивое воспринял бордель средней паршивости Всеволод Гаршин:

«Мы сели и поехали. На Фонтанке, против деревянных, закрашенных резьбою и пестро расписанных масляных краской ворот Гельфрейх остановил извозчика.

Мы прошли через грязный двор, между двумя длинными двухэтажными корпусами старинной постройки. Два сильных рефлектора кидали нам в лицо потоки яркого света; они были повешены по сторонам крыльца, старинного, но тоже обильно украшенного пестрою деревянною резьбою в так называемом русском вкусе. Впереди нас и сзади нас шли люди, направляющиеся туда же, куда и мы, — мужчины в меховых пальто, женщины в длинных дипломатах и Пальмерстонах из претендующей на роскошь материи, шелковые цвета по плиссовому полю, с боа на шеях и в белых шелковых платках на головах; все это входило в подъезд и, поднявшись на несколько ступенек лестницы, раздевалось, обнаруживая по большей части жалко-роскошные туалеты, где шелк заменяла наполовину бумага, бриллианты — шлифованное стекло, а свежесть лица и блеск глаз — цинковые белила, кармин и тердесьен.

Мы взяли в кассе билеты и вступили в целую анфиладу комнат, уставленных маленькими столиками. Душный воздух, пропитанный какими-то странными испарениями, охватил меня. Табачный дым, вместе с запахом пива и дешевой помады, носился в воздухе. Толпа шумела. Иные бесцельно бродили.

Мы пошли бродить по комнатам. В конце анфилады их широкая дверь вела в зал, назначенный для танцев. Желтые шелковые занавески на окнах и расписанный потолок, ряды венских стульев по стенам, в углу залы белая большая ниша в форме раковины, где сидел оркестр из пятнадцати человек. Женщины, по большей части обнявшись, парами ходили по зале; мужчины сидели вдоль стен и наблюдали их» («Надежда Николаевна»).

Как и эти молодые люди, о которых здесь идет речь, писатели демократического толка скорее исследовали «явление» со стороны, большей частью из-за одной весьма прозаической, но немаловажной детали: нехватки средств… Так что пользоваться предпочитали все-таки трактирами, совмещавшими, как правило, в себе и недорогой ресторан, и клуб, где обменивались новостями, читали свежие газеты, а также игорный и публичный дом, смотря по его разряду.

Карточная игра, кстати, доставляла русским литераторам не меньше, а то и больше наслаждения, чем женщины. Если Пушкин счастливо совмещал интерес и к тому, и к другому, точнее, другим, то страсть Некрасова к азартной игре поглощала его целиком. Об этом упоминают все те, кто близко его знал. Достоевский лечился от этой духовной напасти, как от тяжелой болезни, и не без труда отказался от недуга.

К концу XIX в. не осталось не то что демократически настроенного интеллигента, но даже просто здравомыслящего человека, который бы не задавался вопросом: «Почему такое положение женщин стало возможным и как быть дальше?» Проституток просто изводили досужими поползновениями «залезть в душу», и тем приходилось защищаться, пуская в ход грубость:

«Студент, получив от проститутки то, что ему было нужно, закурил папиросу и сочувственно спросил:

— Как ты дошла до этого?

Она вскочила на постели и сказала:

— А ты как до этого дошел?

Он с недоумением:

— До чего?

— Что покупаешь человека!»

Как и у Вересаева, на это же обстоятельство сетуют и обитательницы притона Анны Марковны в «Яме» Куприна.

«Изнанка» жизни притягивала к себе Вересаева как публициста, писателя и как врача. Опять-таки в его записках находим небольшой очерк о сломанной судьбе красивой молодой женщины. Повествователь намеренно устраняется из читательского поля зрения, давая возможность участникам событий, о ком он пишет. В полицейском участке Вересаев становится свидетелем того, как арестовывают за убийство мужа Татьяну-красавицу, рано поблекшую. Совершить злодеяние ее подговорил бывший ее любовник — он натешился с Татьяной, она ему прискучила, и он ее бросил ради новых приключений. В отличие от него женщина платит за мгновение счастья в своей многотрудной жизни сполна… Силой любви и цельностью характера она восхищает даже видевших виды полицейских. Что, впрочем, вряд ли скажется при вынесении приговора — он будет самым суровым, а похлопотать за нее некому…

Старик следователь, когда ее допрашивали, становился все мягче. А когда ее увели, развел руками и сказал:

— Вот не думал, чтоб на Хитровом рынке могла быть такая жемчужина!

Товарищ прокурора, уравновешенный, не старый человек в золотых очках, задумчиво улыбнулся:

— «Вечно женственное» в помойной яме…

Одаренная, и как ни парадоксально звучит, эта чистая натура, поддавшись влиянию «среды», тех негодяев, которые использовали ее в своих целях, оказывается для общества потерянной.

* * *

В России среду литераторов в меньшей степени, чем Францию, затронула потребность в дневниках. Если в Европе в качестве эпатажа и стремления скандализировать публику писатели довольно часто шли на то, чтобы опубликовать свои интимные признания, в Российской империи литераторы подобного не могли себе позволить.

Прекрасно об этом высказался пострадавший от недопонимания критики и публики Федор Шаляпин:

«Романы «публики» с личностью у нас на Руси тоже частенько принимают суконно-слободской характер. В отношениях мужчины с женщиной все-таки возможно взаимное возвышение друг друга. Хороший мужчина нередко возвышает до себя плохую женщину; хорошая женщина часто способна перевоспитать плохого мужчину. Но «публика» не в состоянии воспитать личность артиста, художника. Артист талантливее ее. И выходит как-то так, что публика невольно стремится принизить личность до себя. Чтобы не высовывалась».

Кому только на Руси не «коротили крылья» (Высоцкий)! Профессия абсолютно не имела никакого значения — будь ты прославленный трижды военачальник или философ, архитектор (Мельников) или музыкант (Шнитке), ученый (Вавилов) или же поэт (Мандельштам), актриса (Зинаида Райх, Зоя Федорова — эти убийства, заметим, не были раскрыты).

Из жизни Баркова

Вполне логично будет начать с такой фигуры, как Иван Семенович (по другим данным — Степанович) Барков. Жизнь и творчество его полны загадок и мистификаций. Родился Барков в 1732 г.; двенадцати лет отроду был отдан в Александро-Невскую семинарию. Не без помощи Ломоносова он становится студентом Академического университета, его характер выносили до поры до времени, прощая всевозможные выходки. В конце концов, чаша терпения университетского начальства переполнилась — мало того, что Барков вел неподобающий образ жизни, он попытался «вразумлять» ректора Крашенинникова. В 1751 г. протеже Ломоносова вышибли из университета. Так, собственно, и осталось непонятным — насколько успешно он учился? Если все-таки ему не раз предоставляли шанс исправиться, «возились» с ним — выходит, он подавал определенные надежды? Но тогда в чем еще, кроме определенного рода «виршей», раскрылся его талант?

Работал Барков в академической типографии, зарабатывая буквально на кусок хлеба. По его собственному утверждению, он стал заниматься переводами. Вряд ли этим его словам стоит доверять. Даже если это так, то дело скорее ограничилось пробами, причем незавершенными и неудачными.

Любопытен эпизод, связанный с появлением издания: «Переводы с латинского и шведского языков, случившиеся во времена имп. Марка Аврелия и Каролуса 12 шведского. Переведено трудами С.И. Баркова в 1758 г. СПб, 1786 г. «Конечно, автор «Девической игрушки», инициалы которого здесь, по-видимому, невольно, поменялись местами, мог в свое время заниматься переводом этого текста (его биографы допускают это), однако рассмотрение той части книги, которая касается стоика Марка Аврелия, показывает, что перед нами, если не считать множества нелепейших искажений, дословное воспроизведение двух переводов А. Вершницкого из «Доброго намерения» (1764). Не беремся судить обо всех обстоятельствах запутанного дела; примечательно лишь, что издатель, по всей видимости, нарочито датирует вымышленную им работу Баркова временем, предшествующим выходу в свет коллективного перевода «Часов государей» в «Добром намерении». Загадка так и осталась загадкой…

В 1762 году Барков, сын священнослужителя и один из учеников гордости земли русской М.В. Ломоносова, широко известный как автор скандальной поэмы «Лука Мудищев» — выпустил книжонку «Девичья игрушка».

Сочинение было столь смелым — все здесь было названо своими именами, что сам Барков испытывал некоторую неловкость и счел нужным объясниться в предисловии: «Так для чего же, ежели подъячие говорят открыто о взятках, лихоимцы о ростах (доходов. — В.О.) у пьяницы о попойках, забияки о драках, без чего обойтись можно, не говорить нам о вещах необходимо нужных… Лишность целомудрия ввело в свет ненужную вежливость, а лицемерие подтвердило оное, что мешает говорить околично о том, которое все знают и которое у всех есть».

О Баркове ходило множество легенд. К примеру, такая. Сочинил якобы Иван Семенович в своей родовой деревеньке Барковке неприличные стихи о Екатерине II и сиятельном графе Григории Орлове. Неведомо как вирши оказались у царицы. Возмущенная Екатерина распорядилась немедля доставить автора в столицу, непременно в кандалах, и повелела — иным в назидание! — предать мучительной казни.

Доставили, доложили: государственный преступник — здесь! Час был ранний, Екатерина II еще нежилась в постели. Тем не менее повелела: «А подать-ка его сюда, хочу видеть нарушителя приличий». Повеление исполнили, ввели Баркова в спальню самодержицы, откуда он вышел через три дня, держась за стену, но с графским титулом. И стал с тех пор служить при дворе.

Конечно, не было родовой деревеньки, не служил он при дворе. А подвизался на службе в типографии наборщиком и корректором, отчаянно бедствуя на мизерном денежном содержании.

О смерти Баркова тоже нет недостатка в версиях. Есть слухи, что-де умер Барков под хмельком и в объятиях женщины, или — что он умер в 1768 году от побоев в публичном доме, сказав при этом: «Жил смешно, и умер грешно».

В своих «творениях» этот поэт без срама сказал о «срамном». Пушкин, незадолго до смерти видя в своих грезах нас, потомков, уверенно пророчествовал: «Первые книги, которые выйдут в России без цензуры, будут сочинения Баркова».

К женщинам Барков относился с изрядной долей цинизма — так, жене и дочери он посвящал рифмованную матерщину.

Несостоявшаяся исповедь Толстого

Заурядный недоросль из дворянской семьи, Толстой не смог окончить даже первого курса, срезавшись на самых первых экзаменах. Он навсегда остался недоучкой, в отличие от плеяды русских поэтов и писателей, а кое-то из них имел и два высших образования. «Мне не было внушено никаких нравственных начал», — такими словами, полными боли, горечи и обиды много лет спустя оценивал Толстой влияние на него семьи.

В 1852 г. под инициалами «Л.Н.» «Современник» опубликовал первое произведение Толстого — автобиографическую трилогию «Детство. Отрочество. Юность». Завершая историю, автор (от имени Николеньки Иртеньева) обещает продолжить повествование и вернуться к периоду неудачного студенчества героя, а по сути, просто абитуриенству, учитывая слишком короткий срок учебы.

Толстой дал такое обещание, скорее всего, в очередном своем приступе самобичевания. В силу разных причин, писатель планировал сделать книгу куда более исповедальной. Обещания своего (данного в лице Николеньки) Толстой не сдержал. Не боязнь ли оказаться слишком открытым, слишком «раздетым» побудила его оставить замысел?

После неудачи с учебой Толстом пустился во все тяжкие, что называется, и впервые ощутил забытье разгула и то, насколько приятно «портить» девственниц.

Не во всех грехах он собирался каяться, в «Записках маркера» (а они построены во многом, исходя из собственной биографии писателя) мы читаем:

«…Мне сказали, что смешно жить скромником, — и я отдал без сожаления цвет своей души — невинность — продажной женщине. Да, никакой убитой части моей души мне не жалко.

Я думал прежде, что близость смерти возвысит мою душу. Я ошибался. Через четверть часа меня не будет, а взгляд мой нисколько не изменился. Я так же вижу, так же слышу, так же думаю; та же странная непоследовательность, шаткость и легкость в мыслях, столь противоположная единству и ясности, которые, Бог знает зачем, дано воображать человеку. Непостижимое создание человек!»

Неудивительно, что в самом начале творческой деятельности, в 50-х годах, Толстой подходит к теме проституции; как он, вопрос о трагическом положении женщин в обществе не обошли стороной Герцен и Чернышевский, Некрасов и Гаршин.

Толстой в неоконченном рассказе «Святочная ночь, или Как гибнет любовь», затем в черновых рукописях «Войны и мира» (уличную сцену с участием проститутки и ее портрет он введет позднее в трактат «Так что же нам делать?») вплотную подходит к мысли о чем-то большем, чем просто эскизы. И не случайно он так охотно взялся «исследовать» судебную историю — она послужит позже сюжетной канвой романа «Воскресение».

То же воображение увлекало за собой и его: «Сладострастие имеет совершенно противоположное основание: чем больше воздерживаешься, тем сильнее желание. Есть две причины этой страсти: тело и воображение. Телу легко противостоять, воображению же, которое действует и на тело, очень трудно». А в благочестивой России где еще можно удовлетворить свою тягу к разврату, кроме как у девочек? И он, несмотря на отвращение, о котором неоднократно писал, отправляется в публичные дома: «Я не мог сдержаться, я подал знак розовому существу, которое издали показалось мне милым, и открыл заднюю дверь. Она пришла. Я не хочу ее больше видеть, отвратительную, мерзкую, я ее даже ненавижу за то, что предал мои принципы. В общем, подкармливаешь чувство, очень похожее на ненависть, по отношению к людям, которым не можешь показать, что не любишь их, и которые имеют право предполагать в вас расположение по отношению к ним. Чувство долга и отвращение были против, желание и сознание были за. Последние взяли верх».

Именно вот это «взяли верх» и погубили Катюшу Маслову, и подобных ей женщин:

«Маслова курила уже давно, но в последнее время связи с приказчиком и после того, как он бросил ее, она все больше и больше приучалась пить. Вино привлекало ее не только потому, что оно казалось ей вкусным, но оно привлекало ее больше всего потому, что давало ей возможность забывать все то тяжелое, что она пережила, и давало ей развязность и уверенность в своем достоинстве, которых она не имела без вина. Без вина ей всегда было уныло и стыдно».

За годы жизни в публичном доме у нее сложился свой особый стиль общаться с людьми, особенный распорядок дня:

«Утром и днем тяжелый сон после оргии ночи. В третьем, четвертом часу усталое вставание с грязной постели, зельтерская вода с перепоя, кофе, ленивое шлянье по комнатам, в пеньюарах, кофтах, халатах… вялые перебранки друг с другом…»

Развращенность навязывало ей само общество. Как и героиня романа Золя, она так же, наверное, позволяла себе мелкие шалости:

«Одним из любимых удовольствий Нана было раздеваться перед зеркальным шкафом, где она видела себя во весь рост. Она снимала решительно все, вплоть до сорочки, и, оставшись голой, долго разглядывала себя, забывая весь мир. Она страстно любила свое тело, восторженно любовалась атласной кожей и гибкой линией стана; эта самовлюбленность делала ее серьезной, внимательной и сосредоточенной. Часто парикмахер заставал ее в таком виде, но она даже не оборачивалась».

Все для того, чтобы не останавливаться, не задумываться, иначе любой мало-мальски серьезный вопрос о жизни мог привести к умопомешательству:

«Но среди всей роскоши и поклонения Нана смертельно скучала. Ночью, в любую минуту, к ее услугам было вдоволь мужчин, а денег было столько, что они валялись в ящиках туалетного столика вперемешку с гребнями и четками. Но это ее уже не удовлетворяло: она чувствовала какую-то пустоту, какой-то пробел в своем существовании, вызывающий зевоту. Завтрашнего дня не существовало».

При всей своей непроницаемости для других, своей «увертливости» (Чуковский) иногда Горький решался на откровенность:

«Мне было особенно странно после его сектантских, наивных статеек о Толстом выслушивать сложные, многообразно окрашенные воспоминания о Льве Николаевиче. Как будто совсем другой Горький.

— Я был молодой человек, только что написал «Вареньку Олесову» и «Двадцать шесть и одну», пришел к нему, а он меня спрашивает такими простыми мужицкими словами…где и как (не на мешках ли) лишил невинности девушку герой рассказа «Двадцать шесть и одна». Я тогда был молод, не понимал, к чему это, рассердился, и теперь вижу: именно, именно об этом и надо было спрашивать. О женщинах Толстой говорил розановскими горячими словами — куда Розанову!

…Цветет в мире цветок красоты восхитительной, от которого все акафисты, и легенды, и все искусство, и все геройство, и все. Софью Андреевну он любил половой любовью, ревновал ее к Танееву (впрочем, не только к нему. — В.О.) и ненавидел, и она ненавидела его, эта гнусная антрепренерша. Понимал он нас всех, всех людей: только глянет, и готово — пожалуйте! Раскусит вот, как орешек мелкими хищными зубами, не угодно ли! Врать ему нельзя было — все равно все видит: «Вы меня не любите, Алексей Максимович?» — спрашивает меня. «Нет, не люблю, Лев Николаевич», — отвечаю. (Даже Поссе тогда испугался, говорит, как тебе не стыдно, но ему нельзя соврать.) С людьми он делал, что хотел. (Это так — sic! Современники его вспоминают — мальчики, некоторые из них писали стихи — начитавшись Толстого, уверовали в него. Но за идеалами «всепрощенчества» они не нашли ни-че-го. Юнцы, писатели и поэты начинающие, стрелялись… — В.О.). «— Ну да, смешной, все люди смешные, и вы смешной, Алексей Максимович, и я смешной — все». С каждым он умел обойтись по-своему. Сидят у него, например, Бальмонт, я, рабочий социал-демократ (такой-то), великий князь Николай Михайлович (портсигар с бриллиантами и монограммами), Танеев — со всеми он говорит по-другому, в стиле своего собеседника, с князем по-княжески, с рабочим демократически и т. д. Я помню в Крыму — иду я как-то к нему — на небе мелкие тучи, на море маленькие волночки, — иду, смотрю, сидит, глядит. И мне показалось, что и эти волны, и эти тучи — все это сделал он, что он надо всем этим командир, начальник, да так оно в сущности и было. Он — вы подумайте, в Индии о нем в эту минуту думают, в Нью-Йорке спорят, в Кинешме обожают, он самый знаменитый на весь мир человек, одних писем ежедневно получал пуда полтора — и вот должен умереть. Смерть ему была страшнее всего — она мучила его всю жизнь. Смерть — и женщина».

«Он постоянно стремится начать жизнь сызнова», — подчеркивает С.А. Толстая в своем дневнике.

Такой проницательный наблюдатель, как Горький, не верит в жизненную эффективность этих попыток для самого Толстого: он чувствует тщательно скрытое «нечто» Льва Николаевича, его «глубочайший» и злейший нигилизм, который вырос на почве бесконечного, ничем не устранимого отчаяния в возможности спасения от смерти.

О том же самом думал и Репин — он как бы вторит Горькому в его размышлениях.

О своем новом портрете Толстого Илья Ефимович Репин сказал: «Я делал всегда Толстого — слишком мягкого, кроткого, а он был злой, у него глаза были злые — вот я теперь хочу сделать правдивее».

Личная жизнь у Толстого была ужасной; он мучился сам и мучил других. Как выразился один из его биографов, в окрестностях графского дома не осталось ни одной крестьянской девушки, с которой бы он не был близок. Причем, как и распутник граф Альмавива, предпочитал оставлять за собой право первой ночи — успех считался полным только тогда, если удавалось заполучить в свои объятья девственницу.

Отсутствие четких нравственных ориентиров и ясной цели в жизни терзало его всегда. Отсюда и его метания… Перед смертью он предпринял отчаянную попытку очистить душу свою от скверны. Он бежал из семьи — конечно, не на станцию Астапово умирать, а к старцам в Оптину пустынь. Дойти до святого места Толстой так и не успел. Раскаяться — до глубины всего своего существа, о чем он мечтал еще с юности — по всей видимости, тоже. Ему очень недоставало чего-то внешнего для такого поступка — потребовались ведь стены монастыря, присутствие старцев, их просветленные лица, так похожие на лики святых… Но главное — не хватило мужества признаться в заблуждениях и ошибках. Покаяние — тяжелая ноша, и надо полагать, не такое уж легкое дело, как принято думать. Вот в чем для нас урок Толстого…

Фривольный Чехов

Еще совсем недавно подобные письма Чехова, ныне опубликованные «Комсомольской правдой» миллионными тиражами, со ссылкой на книгу «Тысяча и две ночи любви» — вызвали бы в нашем обществе бурю гневных отповедей.

Как же, как же — доктор Чехов выступает в абсолютно новой для нас роли — не только как знатока особого жаргона публичных домов, но и ценителя женщин, в том числе довольно экзотических…

Сегодня, в условиях виртуального секса, запредельных гнусностей (и глупостей) через «Интернет», посылаемых посланий любви через пейджеры и факсы, а также широкой сети специализированных магазинов — «сексуальной» направленности и более чем доступной эротической видеопродукции и бульварной литературы, уроков т. н. сексуального воспитания, зачастую с излишней поспешностью насаждаемых в школах — разумеется, скандала никакого не вышло. Тихий ропот, даже просто вздох изумления и удивления, которые издали все читатели «Комсомолки», возмущением, а тем паче дискуссией, полемикой — не назовешь.

Да, поездка на Сахалин была далеко не увеселительной прогулкой. (И она ухудшила состояние его здоровья.) Ритмы обыденщины уступили стуку колес поезда. Чехов ехал познавать прежде всего; попав в другую страну, трудно и почти невозможно избежать соблазна, хочется понять ее нутром.

Цинизм (назвать ли его «здоровым»?) по отношению к женщине был присущ Чехову всегда. Вспомним хотя бы письма к «крокодилу» Лике или же «собаке» Книппер. Все ли врачи склонны обладать этим качеством характера — это уже вопрос другой.

Очевидно, разочарованность Чехова в общепринятой морали своего времени была куда глубже, чем мы думали до сих пор, и это доставляло ему весьма серьезные, едва ли не физические страдания. Стоит ли так уж «чехвостить», обвинять его за эту фигу в кармане, за это «нате вам, скушайте!» — оставленное в назидание нам?


Письмо первое

Когда из любопытства потребляешь японку, то начинаешь понимать Скальковского, который, говорят, снялся на одной карточке с какой-то японской 6… Комнатка у японки чистенькая, азиатско-сентиментальная, уставленная мелкими вещичками, ни тазов, ни каучуков, ни генеральских портретов. Постель широкая, с одной небольшой подушкой. На подушку ложитесь вы, а японка, чтобы не испортить себе прическу, кладет под голову деревянную подставку. Затылок ложится на вогнутую часть.

Стыдливость японка понимает по-своему. Огня она не тушит и на вопрос, как по-японски называется то или другое, она отвечает прямо и при этом, плохо понимая русский язык, указывает пальцев и даже берет в руки, и при этом не ломается и не жеманится, как русские. И все это время смеется и сыплет звуком «тц». В деле выказывает Мастерство изумительное, так что вам кажется, что вы не употребляете, а участвуете в верховой езде высшей школе. Кончая, японка тащит из рукава зубами листок хлопчатобумажной бумаги, ловит вас за «мальчика» и неожиданно для вас производит обтирание, причем бумага щекочет живот. И все это кокетливо, смеясь, напевая и с «тц».

(Из письма Суворину, 27 июня 1890 г.)


Письмо второе

…Затем был Цейлон — место, где был рай. Здесь, в раю, я сделал больше 100 верст по железной дороге и по самое горло насытился пальмовыми лесами и бронзовыми женщинами. Когда у меня будут дети, то я не без гордости скажу им: «Сукины дети, на своем веку я имел сношение с черноглазой индуской… и где же? в кокосовом лесу, в лунною ночь.

(Суворину, 9 декабря 1890 г.)


Письмо третье (без даты)

Женщины, которые употребляются, или, выражаясь по-московски, тараканятся на каждом диване, не суть бешеные, это дохлые кошки, страдающие нимфоманией. Диван — очень неудобная мебель. Его обвиняют в блуде чаще, чем он того заслуживает. Я раз в жизни только пользовался диваном и проклял его.

Распутных женщин я видывал немало, и сам грешил многократно. Распутные люди и писатели любят выдавать себя гастрономами и тонкими знатоками блуда, они смелы, решительны, находчивы, употребляют по 33 способам, чуть ли не на лезвии ножа, но все это только на словах, на деле же употребляют кухарок и ходят в рублевые дома терпимости. Все писатели врут. Употребить даму в городе не так легко, как они пишут. Я не видел ни одной такой квартиры (порядочной, конечно), где бы позволяли обстоятельства повалить одетую в корсет, юбку и турнюр женщину на сундук, или на диван, или на пол и употребить ее так, чтобы не заметили домашние. Все эти термины вроде в стоячку, в сидячку и проч. — вздор. Самый легкий способ — это постель, а остальные 33 трудны и исполнимы только в отдельном номере или в сарае.

Роман с дамой из порядочного круга процедура длинная. Во-первых, нужна ночь, во-вторых, вы едете в Эрмитаж, в-третьих, вам говорят, что свободных номеров нет, и вы едете искать другое пристанище, в-четвертых, в номере ваша дама падает духом, дрожит и восклицает: «Ах, боже мой, что я делаю?! Нет! Нет!», добрый час идет на раздевание и снова, в-пятых, дама ваша на обратном пути имеет такое выражение, как будто вы ее изнасиловали, и все время бормочет: «Нет, никогда себе этого не прощу!» Все это не похоже на «хлоп — и готово!»

Конечно, бывают случаи, когда человек грешит, точно стреляет: «пиф! паф!» и готово, — но все эти случаи не так часты, чтобы о них стоило говорить.

Киевское «дно»

глазами Куприна

«Умный, даровитый, себе на уме», — такую характеристику Куприна дает в своем дневнике Корней Чуковский. Некоторое актерство, проживание чужих судеб он положил в основу своего творческого метода.

«Я толкался всюду и везде искал жизнь, чем она пахнет. Среди грузчиков в одесском порту, воров, фокусников и уличных музыкантов встречались люди с самыми неожиданными биографиями — фантазеры и мечтатели с широкой и нежной душой».

Творческие устремления Куприна сродни чеховским. В одном из интервью Куприн подчеркнул: «…писатель должен изучать жизнь, не отворачиваясь ни от чего… скверно ли пахнет, грязно ли — иди, наблюдай. Не пристанет, а живых документов не огребешь лопатой». (Из интервью «Петербургской газете», 1905 г., № 203, 4 августа).

Эта особенность купринской концепции жизни, («бесконечная благодарность сердца за радость существования», вера во «всемогущую силу красоты») — счастье ярких, полнокровных эмоций.

Куприна нередко понимали превратно. Писателя называли «певцом плотских побуждений» (а некоторые превратно понимают и теперь). Между тем сам Куприн всюду и всегда проводил глубокую грань между естественной полнотой человеческих переживаний и разными формами их опошления: нездоровым подчинением инстинктам, откровенной унизительной плотоядностью. Художник искал гармонию цельных прекрасных чувств.

Когда «Яма» вышла в свет, то сразу приобрела и своих противников. Книгу и теперь зачитывают до дыр, а где все эти критики? Их помнят разве что специалисты. Прав оказался Куприн, посвятив одно из выстраданных произведений матерям и молодежи и призвав общество открытыми глазами посмотреть на «вопрос».

В толпе среди посетителей борделя Куприн поместил и свой портрет.

«Изредка появлялся в заведении (Анны Марковны. — В. О.) цирковой атлет, производивший в невысоких помещениях странно-громоздкое впечатление, вроде лошади, введенной в комнату, китаец в синей кофте… негр в смокинге из кафешантана.

Эти редкие люди будоражили пресыщенное воображение проститутки, возбуждали их истощенную чувственность и профессиональное любопытство, и все они, почти влюбленные, ходили за иными следом, ревнуя и огрызаясь друг на друга».

Известно, чем заканчивается повесть:

«…Впрочем, и название улицы скоро заменилось другим, дабы загладить и самую память о прежних беспардонных временах.

И все эти Генриетты Лошади, Катьки Толстые, Лельки Хорьки и другие женщины, всегда наивные и глупые, часто трогательные и забавные, в большинстве случаев обманутые и исковерканные, дети, разошлись в большом городе, рассосались в нем. Из них народился новый слой общества — слой гулящих уличных проституток. И об их жизни, такой же жалкой и нелепой, но окрашенной иными интересами и обычаями (т. е. привычками. — В.О.), расскажет когда-нибудь автор этой повести, которую он все-таки посвящает юношеству и матерям».

…Но вот мы перевернули последнюю страницу и закрыли книгу, а явление-то осталось:

«Прекратится ли она [проституция] когда-нибудь? Или она умрет только со смертью всего человечества? Кто мне ответит на это? Когда она прекратится — никто тебе не скажет. Может быть, тогда, когда осуществятся прекрасные утопии социалистов и анархистов, когда земля станет общей и ничьей, когда любовь будет абсолютно свободна и подчинена только своим неограниченным желаниям, а человечество сольется в одну счастливую семью, где пропадет различие между твоим и моим, и наступит рай на земле, и человек опять станет нагим, блаженным и безгрешным. Вот разве тогда…»

Повесть складывалась трудно, и поначалу — без ручки и бумаги, из «вхождения в образ».

«Куприн в Одессе опускается все больше и больше (а пишет все лучше и лучше), дни проводит то в порту, то в самых низких кабачках и пивных, ночует в самых страшных номерах, ничего не читает и ничем не интересуется, кроме портовых рыбаков, цирковых борцов и клоунов…»

В Киеве писатель изучал жизнь ночлежек Подола — тем же методом «погружения»:

«Одно время в Киеве распространился слух, что Куприн перестал писать и жизнь ведет среди подольских босяков, пьет, опускается».

На самом же деле — не было никакого «опущения», а было преднамеренное писательское хождение по кругам Киевского Дантова ада — за материалом для новой книги о киевских трущобах.

В это же само время у Куприна вызревает и другой замысел — повести «Суламифь». В одном из своих интервью писатель говорит:

«…Я прежде всего познакомился через переводчика — «гебраиста» — с древнееврейским текстом «Песни песней» Соломона, а затем много раз перечитывал синодский перевод и славянский текст. Огромную услугу мне оказал Батюшков, предоставивший в мое распоряжение некоторые английские источники по вопросу о толковании этого замечательного памятника. Я очень жалею, что не познакомился с апокрифическими толкованиями…» (Интервью газете «Киевские вести», № 156, 14 июля 1909 г.).

Куприн видел в «Песни песней» поэтическое творение, ведущее к «освобождению любви». В его повести это понятие восходит к силе самоотвержения Соломона и Суламифи и к высшему их единению, и оно намного превосходит известные на земле союзы.

Есенинская тоска

И любовь, не забавное ль дело?

Ты целуешь, а губы как жесть.

С. Есенин. Москва кабацкая

Для Гордона Маквэя, большого поклонника творчества Есенина, 30 лет его изучавшего, смерть поэта стала одним из самых сильных потрясений в жизни. Этот английский исследователь (г. Бристоль) качал в недоумении головой: «Умер великий русский поэт, а все, что осталось — это чемодан иностранных галстуков, вот и все имущество…»

Меж тем богатство Есенин любил — он был разбалован им еще в детстве, в доме своих дедушки и бабушки, зажиточных крестьян.

В свое время были «причесаны» воспоминания Галины Бениславской о нем, и лишь сравнительно недавно купюры в них восстановили. Так, Бениславская писала:

«Надо сказать, что С.А. любил деньги, не раз говорил: «Я хочу быть богатым!» или «Буду богатым, ни от кого не буду зависеть — тогда пусть покланяются!» «Богатый» для него был синоним силы и независимости, свободы. Так понимают богатство дети — богатый все может. Так же смотрят на богатство крестьяне: он богатый, ему все можно!»

А. Мариенгоф в романе «Вез вранья» вспоминает утреннюю сцену в Бахрушинском доме. «Три комнаты, экономка Элиза, борзая… Молодые люди сыты, увлечены и благополучны. — Ничего, — говорит Есенин, — и типография своя будет, и авто пищать у подъезда…»

Но такая сцена была скорее краткой передышкой между бесконечными переездами и неурядицами, невозможностью устроить свой быт: «Возможно, и зарабатывал он больше других. Но жилось ему — сомневаюсь, что просто, легко и весело. (А он очень хотел доказать и себе, и другим, что это так. — В. О.) Жил он бездомной птицей, притыкаясь то в Пролеткульте, на Воздвиженке, с Сергеем Клычковым, то с ним же, в Крестовоздвиженском, на Знаменке, то живя и ночуя у скульптора Коненкова на Красной Пресне, то у знакомого, — у кого приходилось…»

Запомнилось современникам тем не менее другое — например, очередь за зарплатой в московском издательстве — Есенин явился здесь существом из другого мира:

«Неавантажен был вид у писателей! И вдруг, среди этой скромной толпы, неказисто и разнообразно одетых людей появляется денди, словно вышедший из романов Бальзака, мсье Рюбампре из «Утраченных иллюзий»…живая иллюстрация к романам Бальзака и Жорж Санд…»

Например, что те же самые цыгане, обожаемые Толстым, пели и ему, читаем об этом у В. Шкловского:

«Цыганская песня, созданная русскими поэтами, большими и малыми, пела о простом: о дороге, об огоньках на дороге, о бедном гусаре.

Пришлось мне услышать в доме внучки Толстого — Софьи Андреевны Толстой — старых цыган, которые пели еще Льву Николаевичу, а теперь недоверчиво показывали свои песни русоволосому бледному Сергею Есенину.

Деки гитар и грифы их были стерты руками, как будто дерево исхудало от скуки стонов».

Таким же счастливым талисманом, каким в свое время оказался для Тулуз-Лотрека «Мулен Руж», для Есенина стало кафе «Стойло Пегаса». «Немало наших дней, мыслей, смеха и огорчений связано с ним», — упоминает Есенин в одном из писем. Обстановка дружеской «вольницы» давала ему повод для шуток:


Я, правда, разбился, упав с лошади. Да! Но не очень, просто немного проехал носом. Сейчас уже все прошло. Живу тихо и скучно. Ах, если бы сюда твой Девкин переулок!

В.В. Разину, 28 июня 1924 г.


Как Орешин? Что Ворноский и распущенный имажинизм? Есть ли что в таверне и кто там?

Тифлис, 17 октября 1924 г.


Не все одобряли такой способ времяпрепровождения — например, Бунин. Но он, впрочем, остался в меньшинстве:

«Объявилась в каком-то кабаке какая-то «Музыкальная табакерка» — сидят спекулянты, шулера, публичные девки и жрут пирожки по сто целковых штука, пьют какое-то мерзкое подобие коньяка, а поэты и беллетристы (Толстой, Маяковский, Брюсов и проч.) читают им свои и чужие произведения, выбирая наиболее похабные, произнося все заборные слова полностью. Толстой осмелился предложить читать и мне, и мы поругались».

Разбирая слабости стихов Есенина, Бунин недоумевает: «Чему тут восхищаться? Этой лирикой мошенника, который свое хулиганство уже давно сделал выгодной профессией, своим вечным бахвальством, как и прочими своими качествами?»

В своей скандально известной автобиографии 1922 года к основным поклонникам поэзии имажинистов Есенин отнес проституток и бандитов. Что касается мнения Бунина и шлюх, то тут можно поспорить. Несомненно другое — пьяному разгулу всегда сопутствовала матерщина. И вот «выражаться» Есенин и любил, и умел.

Анненков описывает встречу с Есениным в ростовском ресторане, когда Есенин, после очередной попойки, читал «Малый матерный загиб»: «Виртуозной скороговоркой Сергей Александрович выругивал без запинки «Малый матерный загиб» Петра Великого (37 слов) с его диковинным «ежом косматым, против шерсти волосатым» и «Большой загиб», состоящий из 260 слов. «Малый загиб», я еще кажется могу восстановить. «Большой» знал, кроме Есенина, мой друг, «советский граф» и специалист по Петру Алексей Толстой».

Душевные излияния, открытость (а наигранность ее ощущали некоторые), слезы — все это, в общем-то, мало значит для понимания непростого характера поэта. В действительности он был скрытен. Тем более в том, что касалось непосредственно личной жизни.

Разумеется, случалось так — его привлекали женщины, кого назовем «низменными натурами». Но ненадолго.

«Одно время нравилась ему в Батуме «Мисс Оль», как он сам ее окрестил. С его легкой руки это прозвище упрочилось за ней. Это была девушка лет восемнадцати, внешним видом напоминавшая гимназистку былых времен. Девушка была начитанная, с интересом и тяготением к литературе, и Есенина встретила восторженно.

Я получил от местных людей сведения, бросавшие тень на репутацию как «Мисс Оль», так и ее родных.

Сведения эти вызывали предположения, что девушка и ее родные причастны к контрабандной торговле с Турцией, а то еще, может быть, и к худшему делу. Я об этом сказал Есенину. Он бывал у нее дома, и я ему посоветовал присмотреться. По-видимому, наблюдения его подтвердили мои опасения, и он к ней стал охладевать. Она это заметила и в разговоре со мной дала понять, что я, очевидно, повлиял на Есенина в этом отношении. Я не счел нужным особенно оправдываться. Как-то вскоре вечером я в ресторане увидел за столиком Есенина с «Мисс Оль». Я хотел пройти мимо, но Есенин меня окликнул и пригласил к столу. Девушка поднялась, и с вызовом глядя на меня, произнесла:

— Если Лев Осипович сядет, я сейчас же ухожу.

Есенин, иронически улыбаясь, прищурив глаза, медленно протянул:

— Мисс Оль, я вас не задерживаю…

«Мисс Оль» ушла, и Есенин с ней порвал окончательно».

Составной частью богемного образа жизни были капризный тон и — с женщинами — игра в «большого ребенка». Потребность выкинуть неожиданно «фортель», предложить сотворить что-нибудь «эдакое».

Одна поэтесса просила Есенина помочь устроиться ей на службу. У нее были розовые щеки, круглые бедра и пышные плечи.

(Напомним, что в жестокие холода и в голод проблема — где достать дров — тогда была жизненно важной — В. О.) Есенин преложил поэтессе жалованье советской машинистки, с тем чтобы она приходила к нам в час ночи, раздевалась под одеялом и, согрев постель («15-минутная работа!»), вылезала из нее, облекалась в свои одежды и уходила домой. Дал слово, что во время всей церемонии будем сидеть к ней спинами и носами, уткнувшись в рукописи.

Три дня, в точности соблюдая условия, мы ложились в теплую постель. На четвертый день поэтесса ушла от нас. Мы недоумевали. В чем цело? Наши спины и наши носы свято блюли условия.

— Именно! Но я не нанималась греть простыни у святых.

Некоторые «шутки», впрочем, имели некоторый провокационный оттенок, о чем упоминает Бунин в «Окаянных днях»:

«О Есенине была в свое время статья Владислава Ходасевича в «Современных записках». Ходасевич в той статье говорил, что у Есенина, в числе прочих способов обольщать девиц, был и такой: он предлагал нам намеченной им девице посмотреть расстрелы в Чека, — я, мол, для вас легко могу устроить это. Власть, Чека покровительствовали той банде, которой Есенин был окружен, говорил Ходасевич, она была полезна большевикам, как вносящая сумятицу и безобразие в русскую литературу…»

Женщины, как и поездки за границу, не принесли удовлетворения, гармонии и покоя. Вспоминая о встрече с Есениным в Берлинском Луна-парке в 1922 г., Горький замечает: «…Да и весь он был встревожен, рассеян, как человек, который забыл что-то важное и даже неясно помнит, что забыто им?…Казалось, что он попал в это сомнительно веселое место по обязанности или «из приличия», как неверующие посещают церковь. Пришел и нетерпеливо ждет, скоро ли кончится служба, ничем не задевающая его души, служба чужому богу».

Как узнаешь теперь, что на самом деле мучило его в последние годы жизни и что за сверток с бумагами, рукописями он сжег в сентябре 1925 г. в доме своей гражданской жены А. Изрядновой?

Заблуждения Блока

В полетах людей, даже неудачных, есть что-то древнее и виденное человечеству, следовательно, высокое.

А. Блок — в письме матери, 24 апреля 1910 г.

Любовь Дмитриевна с горечью вспоминала впоследствии о своей жизни после замужества: «Думаете, началось счастье! Слои подлинных чувств, подлинного упоенья молодостью для меня и слои недоговоренностей и его и моих, чужие вмешательства — словом, плацдарм, насквозь минированный подземными ходами, таящими в себе грядущие катастрофы».

И далее она объясняет причину жизненной драмы тем, что с ранней юности, в период созревания, в сознании Блока образовался «разрыв на всю жизнь» между любовью плотской, телесной, и духовной, неземной. «Не боготворимая любовница вводила его в жизнь, а случайная, безличная, купленная на несколько минут». Этот разрыв, по убеждению Л.Д. Блок, надо было побеждать:

«Я оказалась совершенно неподготовленной, безоружной. Отсюда ложная основа, легшая в фундаменте всей нашей совместной жизни с Блоком, отсюда безысходность стольких конфликтов, сбитая линия всей моей жизни». И далее: после женитьбы Блок «сейчас же принялся теоретизировать о том, что нам и не надо физической близости, что это «темное», «астартизм»[14] и бог знает еще что. Когда я ему говорила о том, что я-то люблю весь этот еще неведомый мне мир, что я хочу его — опять теории: такие отношения не могут быть длительными, все равно он неизбежно уйдет от меня к другим. А я? «И ты также». Это меня приводило в отчаяние! Отвергнута, не будучи еще женой, на корню убита основная вера всякой полюбившей впервые девушки в незыблемость, единственность. Я рыдала в эти вечера с таким бурным отчаянием, как уже не могла рыдать, когда все в самом деле произошло «как по писаному». Это уже осенью 1904 года.

С тех пор установились редкие, краткие, по-мужски эгоистические встречи. Неведение мое было прежнее, загадка не разгадана, считая свою пассивность неизбежной. К весне 1906 года и это немногое прекратилось…»

Строгое лицо и голова флорентинца эпохи Возрождения. И — чувство вины?

Горький приводит любопытный рассказ случайной знакомой: «В ресторане «Пекарь» барышня с Невского рассказывала мне:

— Это у вас книжечка того Блока, известного? Я его тоже знала, впрочем — только один раз. Как-то осенью, очень поздно и, знаете, слякоть, туман, уже на думских часах около полуночи, я страшно устала и собиралась идти домой — вдруг, на углу Итальянской, меня пригласил прилично одетый, красивый такой, очень гордое лицо, я даже подумала, иностранец. Пошли пешком — тут, недалеко, по Караванной, десять, комнаты для свиданий. Иду я, разговариваю, а он — молчит, и мне было неприятно даже, не люблю невежливых. Пришли, я попросила чаю; позвонил он, а слуга — не идет, тогда он сам пошел в коридор, а я так, знаете, устала, озябла и заснула, сидя на диване. Потом вдруг проснулась, вижу: он сидит напротив, держит голову в руках, облокотись на стол, и смотрит на меня так строго — ужасные глаза! Но мне — от стыда — даже не страшно было, только подумала: «Ах, боже мой, должно быть, музыкант!» Он — кудрявый. «Ах, извините, я сейчас разденусь».

А он улыбнулся вежливо и отвечает: «Не надо, не беспокойтесь». Пересел на диван ко мне, посадил меня на колени и говорит, гладя волосы: «Ну, подремлите еще!» И — представьте же себе! — я опять заснула, — скандал! Понимаю, конечно, что это нехорошо, но — не могу! Он так нежно покачивает меня и так уютно с ним, открою глаза, улыбнусь, и он улыбнется. Кажется, я даже и совсем спала, когда он встряхнул меня осторожно и сказал: «Ну, прощайте, мне надо идти». И кладет на стол двадцать пять рублей. «Послушайте, говорю, как же это?» Конечно, очень сконфузилась, извиняюсь — так смешно все это вышло, необыкновенно как-то. А он засмеялся тихонько, пожал мне руку и — даже поцеловал. Ушел, а когда я уходила, слуга говорит: «Знаешь, кто с тобой был? Блок, поэт — смотри!» И показал мне портрет в журнале — вижу, верно, это он самый. «Боже мой, думаю, как глупо вышло!»

И действительно, на ее курносом, задорном лице, в плутоватых глазах бездомной собачонки мелькнуло отражение сердечной печали и обиды».

Горький тоже дал ей денег — в знак уважения к Блоку.

«Санька» Пастернака

Два гимназиста, подталкивая друг друга локтями, наблюдают за дверью над вывеской «Меблированные комнаты». Входят и выходят люди — и мальчики, на их лицах то «взрослое, запретное» — что так властно притягивает их.

Борис Пастернак не воспользовался этим наброском в своей прозе. Но рукопись сохранил среди своих бумаг.

Один из этих детей — а в нем читаются автобиографические мотивы — вырастит и станет студентом позднее, в небольшой повести, а она так почему-то и названа — «Повесть», Пастернак главным героем сделает юного созерцателя, Сережу. Он здорово запутался в своих чувствах. От неясного томления — он пытается его обозначить, определить и безуспешно — Сережа попадает впервые к «страшным» дешевым проституткам. И они — та же Санька — с успехом составляют конкуренцию англичанке-аристократке Арильд — ею Сережа тайно восхищается.

«…Если бы хозяйка спросила, откуда он являлся так поздно, он, не задумываясь, назвал бы ей места своих отлучек. Она это чувствовала и, остерегаясь серьезности, какую он вложил бы в ответ и которую ей бы пришлось проглотить как обязательность, оставляла его в покое. Он приходил оттуда с тем же далеким светом в глазах, что с прогулки в Сокольники.

Одна за другой несколько женщин всплыли в разные ночи на личную поверхность, поднятые привлекательностью и случайностью из несуществования. Три новые женские повести стали рядом с историей Арильд. Неизвестно, почему изливались на Сережу эти признанья. Он не ходил их исповедовать, потому что считал это низостью. Как бы в объяснение безотчетной доверенности, которая влекла их к нему, одна из них сказала, что он словно чем-то похож на них самих.

Это сказала самая матерая и напудренная из всех, самая-рассамая, та самая, что уже до скончанья дней была со всем светом на «ты», поторапливала извозчика такими выпадами на свою знобкость, которых нельзя привести, и всеми выпадами своей хриплой красоты уравнивала все, до чего ни касалась. Ее комнатка на втором этаже пятиоконного домика, кривого и вонючего, ничем с виду не отличалась от любого мещанского жилья из беднейших. По стене ниспадали дешевые шторки, утыканные фотографиями и бумажными цветами. У простенка, крыльями захватывая оба подоконника, горбился раскладной стол. А напротив, у не доходившей доверху перегородки, стояла железная кровать. И, однако, при всем сходстве с человеческим жилищем это место было полной его противоположностью.

Половики подстилались под ноги гостя с редким холуйством и, приглашая не церемониться с квартиранткой, сами, казалось, были готовы подать пример, как ей помыкать. Чужой толк был их единственным хозяином. Все существовало настежь, проточным порядком, как в потоп. Казалось, даже окна обращены тут не изнутри наружу, а снаружи вовнутрь. Омытые уличной славой, как в наводненье, домашние вещи не чинясь и как попадется плавали по широкому званью Сашки.

Зато и она в долгу перед ними не оставалась. Все, за что она ни бралась, она делала на ходу, крупным валом, без спадов и нарастаний.

— Эх ты, Виновата Ивановна! — не слыша своих слов, тихо приговаривал Сережа. Может быть, к нему и вела, от плеча до кисти, ее полная, терявшаяся в далях рука. А может, и не к нему. Вдруг, подобно сухому сену, разом зажглась заря, и вся вдруг, как сено, сгорела. Весь в разбегающихся искрах, занялся день. Тут Сережа почувствовал, что никого еще так сильно не любил, как Сашку».

* * *

«Улицы натощак были прямы и хмуры. По их пролетному безлюдью еще носился сизый, сластолюбивый гик пустоты. Сережка шел в Самотеки и за версту от Триумфальной воображал, будто слышит, как Сашке свистнули с тротуара на тротуар. Она же замедлилась, сама игриво любопытствуя, кто кого, то есть кликнувший ли перейдет через дорогу или кликнутая».

Горький-консультант

Оставаясь непроницаемым для окружающих, Горький чрезвычайно глубоко чувствовал то, о чем он писал:

Екатерина Пешкова вспоминает:

«Он работал тогда над «Жизнью Матвея Кожемякина». И однажды вдруг как-то резко двинулось его кресло за письменным столом — значит, встал… А затем что-то тяжелое упало на пол — и мгновенно наступила мертвая тишина. Ни звука! Вскочила, взбежала по лестнице, сердце стучит так, что в ушах звенит.

На полу около письменного стола во весь рост лежит, на спине, раскинув руки в стороны, Алексей Максимович. Кинулась к нему — не дышит! Приложила ухо к груди — не бьется сердце!

Как я такого большого человека до дивана дотащила — сама не понимаю. Побежала вниз, принесла нашатырный спирт, одеколон, воду, полотенце. Расстегнула рубашку, разорвала сетчатую фуфайку на груди, чтобы компресс на сердце положить, и вижу — с правой стороны от соска вниз тянется у него на груди узкая розовая полоска. Оцарапался обо что-то?

Ушибся? А полосочка становится все ярче и ярче и багровее. Что такое?

Виски ему растираю, руки тру, нашатырный спирт даю нюхать. Задрожали веки, скрипнул зубами.

— Больно как! — шепчет. — Оказывается, ножом…

— Ты что? Что с тобой?

Он как-то разом сел, вздохнул глубоко:

— Где? Кто? Я?

Несколько дней продержалось у него это пятно. Потом побледнело и совсем исчезло… С какой силой надо было переживать описываемое!»

(Горький работал над сценой убийства в одной из глав романа. — В.О.).

Конечно, немало душевных сил вложил Горький и в другое произведение — повесть «Мои университеты», где повествует о первом своем, вполне безгрешном, посещении публичного дома.

«…Но… чаще приходилось мне испытывать бессилие, недостаток знаний, неумение ответить даже на простейшие вопросы жизни, быта. Тогда я чувствовал себя сброшенным в темную яму, где люди копошатся, как слепые черви, стремясь только забыть действительность и находя забвение в кабаках да в холодных объятьях проституток.

Посещение публичных домов было обязательно каждый месяц в день получки заработка; об этом удовольствии мечтали вслух за неделю до счастливого дня, прожив его — долго рассказывали друг другу об испытанных наслаждениях. В этих беседах цинически хвастались половой энергией, глумились над женщинами, говорили о них, брезгливо отплевываясь.

Но — странно! — за всем этим я слышал — мне казалось — печаль и стыд. Я видел, что в «домах терпимости», где за рубль можно было купить женщину на всю ночь, мои товарищи вели себя смущенно, виновато — это казалось мне естественным. А некоторые из них держались слишком развязно, с удальством, в котором я чувствовал нарочитость и фальшь. Меня жутко интересовало отношение полов, и я наблюдал за этим с особенной остротой. Сам я еще не пользовался ласками женщины, и это ставило меня в неприятную позицию: надо мною зло издевались и женщины и товарищи. Скоро меня перестали приглашать в «дома утешения», заявив откровенно:

— Ты, брат, с нами не ходи.

— Почему?

— Так уж! Нехорошо с тобой.

Я цепко ухватился за эти слова, чувствуя в них что-то важное для меня, но не получил объяснения более толкового.

— Экой ты! Сказано тебе — не ходи. Скушно с тобой…

И только Артем сказал, усмехаясь:

— Вроде как при попе али при отце.

Девицы сначала высмеивали мою сдержанность, потом стали спрашивать с обидой:

— Брезгуешь?

Сорокалетняя «девушка», пышная и красивая полька Тереза Борута, «экономка», глядя на меня умными глазами породистой собаки, сказала:

— Оставьте ж его, подруги, — у него, обязательно, невеста есть — да? — Такой силач, обязательно невестой держится, больше ничем!

Алкоголичка, она пила запоем и пьяная была неописуемо отвратительна, а в трезвом состоянии удивляла меня вдумчивым отношением к людям и спокойным исканием смысла в их деяниях».

Полное — первое слияние с женщиной, — произошло позже. И. Горький в рассказе «Однажды осенью» (1895 г.) отдал дань падшей женщине с ее трудной судьбой. Несмотря на все жизненные испытания, она не настроена платить миру — злом за несправедливость:

«Мы сидели молча и дрожали от холода…Наташа прислонилась спиной к борту лодки, скорчившись в маленький комок. Обняв руками колени и положив на них подбородок, она упорно смотрела на реку, широко раскрыв глаза — на белом пятне ее лица они казались громадными от синяков под ними. Она не двигалась, эти неподвижность и молчание — я чувствовал — постепенно родили во мне страх перед моей соседкой…Мне хотелось заговорить с ней, но я не знал, с чего начать. Она заговорила сама.

— Экая окаянная жизнь!.. — внятно, раздельно, с глубоким убеждением в тоне произнесла она. Но это не была жалоба. В этих словах было слишком много равнодушия… А она, как бы не замечая меня, продолжала сидеть неподвижно.

— Хоть бы сдохнуть, что ли… — снова проговорила Наташа, на этот раз тихо и задумчиво.

…Это были первые женские поцелуи, преподнесенные мне жизнью, это были лучшие поцелуи, ибо все последующие страшно дорого стоили и почти ничего не давали мне».

Горький бросил вскользь мысль о небесполезности заблуждений в человеческой культуре как промежуточного этапа. «Дурные примеры в литературных произведениях иногда выгоднее показа хороших», — считал он.

Горький был далеко не бедным человеком — иностранцев поражало то, как умел он не видеть, не замечать то, что творилось вокруг.

«Такой добрый и великодушный человек, как Горький, переводит за столом (хотя сам к еде едва прикасается) пропитание многих семей, ведет образ жизни сеньора, не задумываясь об этом и не испытывая от этого никакого наслаждения. Наибольшей радостью для него была работа грузчика на Волге. И все это — когда народу живется очень тяжело и приходится все еще в тяжелой борьбе добывать себе хлеб».

По возможности — писатель старался помочь тем, кто обращался к нему за помощью. Однажды он получил письмо от некой Юлии Кулигиной с просьбой помочь с литературной консультацией. Горький вступил с ней в переписку.

Анастасия Цветаева, гостившая у Горького в Сорренто в 1927 году, записала среди других рассказов Горького и историю, начало которой воспроизведено в сюжете «Сна»: «Девушка тринадцати лет, история с отчимом, дикое по фантастике бегство. Событие одно за другим, жизнь в роскоши у отечески ее полюбившего человека, ее продают в рабство, гарем. Еще и еще… Японская война, она — сестра милосердия. Кончается ее след непонятным возложением ею венка на могилу писателей на Волковом кладбище».

В этой истории содержатся некоторые события из жизни Юлии Кулигиной. Она являлась одним из прототипов героини задуманного горьким произведения.

Как вспоминал И.А. Груздев, в одну из встреч на вопрос: «Кто такая Юлия Кулигина?» — Горький ответил: «Это была замечательная женщина… проститутка с золотым сердцем… С одиннадцатью нациями жила, говорила она. А на кладбище пришла, Тургеневу на могилу цветочек принесла».

Сохранилось два письма Юлии Кулигиной к Горькому, и они позволяют уточнить общие контуры задуманного произведения.

6 (19) января 1910 г. она писала Горькому: «Обращаюсь с большой просьбой: указать, что мне читать для общего развития и также, что нужно изучить, чтобы правильно излагать свои мысли на бумаге для ведения дневника… мне уже 30 лет; кончила я лишь заводскую школу; до 26 лет ничего не читала; теперь же наоборот — жажда знания и чтения огромны, и времени потрачено так много. Больше всего меня интересует литература и все, что к ней относится. Вы, дорогой труженик, я убеждена, не скажете «поздно», как люди, меня окружающие, да я и сама не чувствую этого; вот я и спешу из боязни опоздать, т. к. мне хочется записать массу пережитого — пережито немало. Конечно, записывать пережитое, переживаемое, свои мысли, встречаемые типы я буду не для изданий своего жалкого марания, а для того, чтобы вручить кому-то из писателей, если он выберет из всей работы моей — для своей 1/1000 пригодного, то я работала небесполезно…

Обращаюсь к вам потому, что Вы один из любимых мною писателей, и еще потому — Вы пишете о типах, из среды коих я вышла и всю жизнь прожила с ними, исключая последние пять лет, а потому, если не откажете потом взять мои марания, только Вы будете в состоянии меня понять…

Родилась я в городе Перми. До сих пор не жила более трех лет на одном месте; до 20 лет жила в Пермской, Вятской и Тобольской губерниях, с 20 лет — в Средней Азии в разных городах. Жила в Москве, Сибири и теперь в Малороссии. Воспитания — никакого; отца не знаю; мать, родившаяся от наследственных алкоголиков, всю жизнь занимала профессию приказчицы питейных домов, где я и выросла в обществе Ваших типов и на коленях у пьяных мужчин, пела с ними пьяные песни, а они меня целовали, ласкали, развращали, кто как мог. Весь разврат и мошенничества я узнала и видела во всей наготе с малых лет, как помню себя… 16 лет вдали меня замуж за человека, которого я видела в первый раз за неделю до свадьбы; его мать, вдова, занималась той же профессией, и она же занималась сбытом воровских вещей. Я оказалась в кругу воров различных категорий, убийц и т. д.».

Отвечая на письмо Горького — оно, по всей видимости, не сохранилось — Ю. Кулигина продолжила рассказ о своей жизни и духовном пробуждении:

«Добрый, предобрый Горький, у меня нет слов выразить Вам чувство благодарности, скажу одно: я думала, что не способна уже радоваться и плакать от радости. Сколько раз я перечитала Ваше милое, доброе, сердечное письмо — не знаю, но знаю все его наизусть; все оно — драгоценность! Итак, с Вашего доброго пожелания, я принимаюсь за дело, и жутко, и страшно, что не сумею, а главное — очень боюсь не быть искренней, уж очень я была временами скверная и того хуже. Да поможет мне Ваш неоценимый совет и мое самосознание о себе. Я никогда не думала о себе хорошо, но часто жалко себя, может быть, это дурно.

Пока еще читаю: Историю литературы и Андреевича; как все интересно. Толстого и Тургенева только что прочла, о Герцене я не имею понятия, начала читать его «Былое и думы»; Лескова совсем не читала, Чехова и Короленко читала, но не все.

Какой ужас! Проснуться в 30 лет и ничего не знать. В знании политики я полная невежда, имею какое-то смутное представление.

Как странны и непонятны были мне события девятьсот пятого-шестого годов, многим возмущалась, не отдавая себе отчета, но эти-то события и заставили меня читать, интересоваться окружающим; в то время я была в Сибири сестрою милосердия при эвакуации раненых; все окружающие меня люди: сестры, врачи, офицеры, а иногда и солдаты, — спорили, волновались, радовались, негодовали, негодовали, и все что-то знали такое, чего я не знаю; мне было очень стыдно за себя; я стеснялась расспрашивать; теперь же нет, так как с каждым днем, с каждой прочитанной книгой прихожу все к большему и большему заключению, что я абсолютно ничего не знаю. Как жаль потерянного времени; если бы можно было вернуться назад…».

О дальнейшей судьбе этой женщины неизвестно. Очень похоже на то, что она так и не осуществила свой замысел написать воспоминания.

Глава 11


ХУДОЖНИКИ

«Мир искусства» и Дягилев

К месту ли окажутся в настоящей книге слова о мужской «странной» любви? Собственно, почему нет? Ведь у гомосексуалистов также были «свои» места встреч и свой круг общения. И точно так же наряду с истинным чувством встречалась здесь и любовь продажная. И ею пользовались великие мира сего…

Лифарь в своих воспоминаниях посвятил целую главу личной жизни Дягилева. При этом обнаружив, как нам представляется, немало такта и понимания сути проблемы. Сергей Лифарь повествует о первой любовной неудаче Дягилева, о несовпадении душ двух молодых людей. Если принять эту версию, то Сергей Петрович готов был в любую минуту отказаться от своей сексуальной ориентации, встреть он на своем пути ту единственную, которую ждал долгие годы.

Примерно те же самые объяснения найдем мы у Чайковского. Надежда Филаретовна фон Мекк ждала долго. А когда, на склоне лет, поняла, что ждать больше нечего, порвала с ним бесповоротно и навсегда. Через три года после их разрыва композитор умер. Конечно, всему виной — неожиданная ужасная болезнь. И все-таки… Отлетел ангел-хранитель — не стало и музыканта. Как известно, они ни разу в жизни не виделись.

Родные всегда верили, что Чайковский мог бы стать иным — будь на то воля провидения. Но судьба не послала ему той самой, единственной.

Если бы Дезире Арто его не покинула, если бы Надежда Филаретовна была молода и прекрасна, если бы Антонина Ивановна оказалась такой же умной и тонкой, как фон Мекк… Кто знает, быть может, Чайковский всегда томился по этому щемяще-несбыточ-ному «если бы»? Как-то в письме брату Анатолию он признался: «На меня находит иногда сумасшедшее желание быть обласканным женской рукой». И словно в продолжение этой своей мысли писал к Надежде Филаретовне: «Вы спрашиваете, знакома ли мне любовь неплатоническая? И да, и нет. Если вопрос поставить иначе, т. е. спросить, испытал ли я полноту счастья и любви, то отвечу — нет, нет, нет!!! Впрочем, в музыке моей имеется ответ на этот вопрос…»

Что-то очень похожее могли бы сказать о себе художники «Мира искусств»: «Смотрите наши картины (декорации, книги и проч.) — в них все сказано». Смелость творческих решений была сопряжена с независимым образом жизни (гомосексуализм Коровина, Сомова). Разногласия и скандалы в связи с ними вспыхивали довольно часто. Будь то иллюстрации Константина Сомова к «Книге маркизы» Ф. Блей или слишком откровенный костюм Нижинского в роли Фавна. Все вертелось вокруг Дягилева.

Он называл себя живописцем без картин, писателем без собрания сочинений, музыкантом без композиции. Нестеров писал о нем: «Дягилев — явление чисто русское, хотя и чрезвычайное. Испокон веков в Отечестве нашем не переводились Дягилевы.

Новгородский денди Серебряного века, лорнированный дядька нашего искусства, какую дьявольскую энергию таил он в себе! Обольститель, безумный игрок, сладострастник нюха, он основал «Мир искусства»; заломив цилиндр, вывел на орбиту Стравинского и Прокофьева. Он заказывал произведения не только им, но и Равелю и Дебюсси, понукал, диктовал, направлял, вылетал в трубу, отбрехивался от гнусных газетных писак, искал новое, он первый привел в театр Пикассо, не говоря уже о декорациях Бенуа и Рериха. На заре века дягилевские сезоны околдовали Париж нашей творческой энергией. Когда Нижинский сказал, что он своим танцем хочет выразить теорию кубистов, интервьюер смекнул сразу, что это дягилев-ская штучка.

Дягилева, Дягилева не хватает нам всем сейчас!

Часть VI


НОБЕЛЕВСКИЕ ЛАУРЕАТЫ:

КИПЛИНГ, КАМЮ, БУНИН

Впрочем, желая стать ангелом, легко становятся животным. Нет ли у теоретиков морали своих слабостей? Во всех философских сообществах древности всегда можно найти такого работника, который в поучении всем оглашает свои правила воздержанности и умеренности и вместе с тем придает гласности свои сочинения, воспевающие любовь и распутство (…). «Я не знаю, какие они пишут книги, — говорила куртизанка Лаиса, — в чем их мудрость, какие философские взгляды они проповедуют, но эти молодцы столь же часто стучатся ко мне, как и все остальные».

Эта высокоразрядная шлюха знала себе цену и знала, о чем говорит.

Александр Куприн в рассказе «Искушение» недоумевал: как же так?

«Генерал Скобелев. Крупная, красивая фигура. Отчаянная храбрость и какая-то преувеличенная вера в свою судьбу. Вечная насмешка над смертью. Эффектная бравада под убийственным огнем и вечное стремление к риску, какая-то неудовлетворенная жажда опасности. И вот — смерть на публичной кровати в захватанном номере гостиницы, в присутствии потаскушки».

Не только прославленные боевые генералы, но и Нобелевские лауреаты, случалось, попадали под власть «девочек». Остановимся на двоих — это Киплинг (премия 1907 г.) и Камю (премия 1957 г.).

Кто-то возразит: «Да ведь это художественные произведения!» Конечно, это все так. Но в данном случае нам важны даже не столько слова, а в большей степени — сама авторская интонация.

«…Мужчина сидел на низкой кровати из красного лака. У ног его сидела женщина шестнадцати лет, и для него в ней сосредоточился весь мир. Это было противно всем законам и обычаям, потому что он был англичанин, а она — мусульманка. Он купил ее два года назад у собственной матери, которая осталась без средств к существованию и с радостью продала бы рыдающую Амиру самому Князю тьмы, предложи он за нее хорошую цену.

Холден заключил сделку, не придав ей никакого значения, но девушка начала расцветать, и в один прекрасный день он обнаружил, что она заполнила всю его жизнь».

А вот в это — верится с трудом.

Киплинг, как и герой рассказа «Без благословения», не считал зазорным купить юную наложницу и тайно с ней встречаться. Чтобы ни говорил Холден о якобы привязанности к Амире — ты видишь совсем обратное. Больше всего его заботит то, как сохранить тайну и соблюсти приличия. И красавица, родив возлюбленному сына, словно почувствовала исчерпанность роли, которую ей надлежало выполнить, и очень вовремя (для Холдена, разумеется) умирает от разразившейся эпидемии.

Этих слов в рассказе нет. Но они, именно они находятся «за кадром» повествования. Послушаем героя «Покаяния» А. Камю — создается впечатление, что исповедь принадлежит военнослужащему Холдену, созданному воображением Киплинга:

«…Убедившись, что я любим, я вновь забывал о своей партнерше… Заметьте, кстати, что вновь завоеванная привязанность тяготила меня. В минуты досады я говорил себе тогда, что идеальным выводом была бы смерть увлекшейся мною женщины. Смерть, во-первых, окончательно скрепила бы наши узы, а во-вторых, избавила бы ее от всякого принуждения. Но ведь нельзя желать всем смерти и уничтожить в конце концов население нашей планеты для того, чтобы воспользоваться неограниченной свободой, а она иначе немыслима. Против такого метода восставали моя чувствительность и моя любовь к людям.

Единственное глубокое чувство, которое мне случалось испытывать во всех любовных интригах, была благодарность, если все шло хорошо, если меня оставляли в покое и давали полною свободу действий. Ах, как я бывал любезен и мил с женщиной, если только что побывал в постели другой, я словно распространял на всех остальных признательность, которую испытывал к одной из них. Какова бы ни была путаница в моих чувствах, суть их была ясна: я удерживал подле себя своих возлюбленных и друзей для того, чтобы пользоваться их любовью, когда вздумается.

…В общем, чтобы жить счастливо, мне надо было, чтобы мои избранницы совсем не жили. Они должны были получать частицу жизни лишь время от времени, и только по моей милости».

И одного, и другого героя — любовь ничуть не изменяет; и военный — Киплинг, и бывший адвокат Камю, что находится на «дне» Антверпена — оба они безнадежные эгоисты. Это — литература. А вот — жизнь.

В 1910 году Блез Сендрар, великий грешник, поселился в одном из грязных борделей Антверпена — «У Юлии». Это было в полном смысле заведение из ряда вон выходящее, прежде всего благодаря исключительности его содержательницы, королевы путан, женщины-слона, которая весила сто двадцать килограммов и проводила свои рабочие часы в специально для нее изготовленном кресле, которое она без устали украшала шелковыми ленточками, бантиками, золотыми и серебряными тесемками, вышивками и кружевами. И на этом подиуме она вела свою жизнь — одновременно жизнь премированной свиноматки с сельскохозяйственной выставки и жизнь индусского идола. Она никогда не поднималась в комнату, довольствуясь лишь ширмой, которой ее отгораживали от остального помещения. Ее — образно выражаясь — «работа» состояла в том, чтобы не шевелиться во время совокупления. Чтобы получить свое, мужчина должен был пристроиться к ней снизу, спереди или сзади, но обязательно став на корточки. А дальше — выкручивайся, как знаешь. «Не нужно промахиваться, — говорила она. — Я в повозке, запряженной конем. Но не все мужчины запряжены как подобает».

И в такой обстановке там жил Сендрар, в комнате, которую ему предоставила Мадам. За нее он не платил; более того, он жил там один, так как «во всех странах мира, — говорил он, — человеколюбие, доброта, чувствительность и даже влюбленность, которые какая-нибудь девчонка может к вам испытывать, или романтический интерес, который она проявляет к клиенту, не идут дальше постели. А чего вы хотите, бизнес — это уловки, и у девочек тоже есть принципы.

Нужно быть Толстым, чтобы поверить в обратное. Задаром вы можете перетрахать весь мир, но только не шлюх из борделя…» Несмотря на это, в глазах блондинки Лидии в один прекрасный день загорелось нечто подобное страсти и она не замедлила отдаться ему. «Все началось с преследований, ругни, шалостей, порывистых движений, колкостей, смешков, борьбы до потери дыхания. Она атаковала, он отбивался. Она шла напролом, он ее отбрасывал. Катались по полу вверх тормашками. Свалились на кровать… Когда я спросил ее: «Скажи мне, Лидия, ты не будешь в убытке, вот так, неизвестно с кем, а?» — она мне ответила: «Дурак. Ты не первый встречный. Я тебя презираю. Я люблю только подонков».

Романтический образ шлюхи с тонкими чувствами и чистым сердцем для проклятого художника является прекрасной метафорой для героев собственного положения нечестивца и маргинала, вынужденного для поддержания существования соглашаться на неинтересную работу. Голова склоняется, но душа — она остается прямой и несгибаемой. Посещая один алжирский бордель, Колетт в своей записной книжке описала поведение некой Улед Наиль, которая согласилась раздеться перед группой зрителей (помимо Колетт в нее входило несколько ее друзей) и проделала это с высокомерным безразличием, словно находясь где-то в ином мире, подобно дикому животному в клетке перед лицом воскресных праздных посетителей, бросающих ему собачьи котлетки. «Она танцевала те же танцы, поскольку другие были ей неизвестны. Но так как она была обнаженной, она уже не смеялась, а ее взгляд уже не снисходил до того, чтобы встретиться с нашим».

Презрительное «нет», брошенное Камю порядкам, которые прикрывают свою опустошенность ветхими лохмотьями словес и сами-то в них как следует не веря, с лихвой заслужено. Однако правда разобществления и добровольного робинзонства, чьим подвижником сделан «посторонний», выглядит небезопасным томлением не просто бледных, но и во многом заплутавших детей самодовольной охранительной добропорядочности, опьяненных и сбитых с толку своим отпадением от отчей опеки.

«Как бы то ни было, я без удержу пользовался этими средствами избавления от тоски. Меня видели даже в особой гостинице, отведенной, как говорится, для прелюбодейства, я жил одновременно с проституткой зрелых лет и с молоденькой девушкой из высшего общества. С первой я играл роль верного рыцаря, а вторую посвящал в некоторые тайны реальной жизни. К несчастью, проститутка была по природе своей крайне буржуазна: позднее она согласилась написать свои воспоминания для одного церковного журнала, широко открывавшего свои страницы современным проблемам. А молодая девушка вышла замуж, чтобы утолить свои разнузданные страсти и найти применение своим замечательным дарованиям.

Могу похвалиться также, что в это время меня как равного приняла к себе некая мужская корпорация, на которую часто клевещут».

…И как не вспомнить горькое восклицание В. Гюго: «Если бы Пьер Леру был добр, он был бы лучшим из людей!» Ни Камю, ни Киплингу — при всей их несомненной значимости для мировой культуры — недостает лишь этого. Доброты. Вторя ему, о том же самом сокрушался и Горький: «Если бы Верлен был добр!»

Вот разве Бунин — тоже Нобелевский лауреат. Сколько поистине звенящей, хрустальной чистоты в его прозе! Его творчество весомей, фактурней, глубже.

Писатели России всегда вынуждены были не просто творить, но и бороться с форс-мажорными обстоятельствами. Жизнь ставила на их пути к литературной деятельности все мыслимые и немыслимые преграды и препоны — и потому, нисколько не умаляя достоинств всех остальных, скажем кратко: они были мудрее.

Говоря о «трагичности своей судьбы», Бунин, наверное, прозревал, что был и останется — невозвращенцем. В России подлинный Бунин сегодня неизвестен. Получается, России он не нужен? До тех пор пока исследователи не обнаружат и у него что-нибудь крамольное, пикантное среди писем — и это вызовет тогда бум интереса к его личности, и его наконец-то начнут изучать и печатать? Мечты, мечты…

* * *

В проституции и тех постоянных переменах, которые благодаря ей возможны, для европейца есть что-то смутно знакомое, может быть, даже идущее из детства. Сегодня светловолосая фламандка, завтра смуглая девушка из Бенина. А затем? Возможно, какая-нибудь баядерка, тело которой прикрыто лишь сари, какие мы все видели в учебниках по географии, или же китаянка, половой орган которой такой же гладкий и раскосый, как и ее глаз. Это любопытство, кажущееся ребяческим, во многом сродни любопытству маленького мальчика, который окунает свой палец — или даже кулак — в двадцать банок с вареньем и не может потому толком распробовать ни одной из них. Здесь есть то же самое ожидание, то же самое сердцебиение, что и перед Рождеством, — Дино Буззати, автор «Одиночества Тартара», ощутил это по дороге к одной миланской сводне. «Было какое-то неясное беспокойство в те моменты, если не сказать — какая-то особенная эмоция. Что это будет за девушка? Разнести здание, в котором происходили встречи подобного рода, (…) было делом самым легким в мире. Какое удовольствие можно найти в обладании женщиной, если знаешь, что она доставляет тебе его исключительно ради денег? Какое удовлетворение может извлечь из этого мужчина?»

«Ах, кабы вместе! Увидим Неаполь, пройдемся по Риму. Чего доброго, приласкаем молодую венецианку в гондоле. Но… ничего. Молчание, как говорит в этом случае Поприщин», — писал Достоевский.

Вопреки тому, что думает по этому поводу искусственный интеллект, в Венеции, Лондоне, Японии и на Огненной земле люди занимаются любовью по-разному. Способы, практикующиеся в каждом из мест, так же различны, как и то, что нас окружает. На армиллярной сфере пересекающиеся круги долгот и широт образуют колдовской узор. Как говорил Стендаль, я путешествовал не для того, чтобы узнать Италию, — я путешествовал для удовольствия.

В начале века жила одна женщина (нужно сказать, что она была русской), достаточно безумная, чтобы полагать, что транспорт содержит в себе столько эротических прелестей, что нет совершенно никакой необходимости ждать прибытия в место назначения, чтобы начать вкушать экзотические удовольствия. Два раза в неделю шикарный и престижный «Северный экспресс» Международной кампании спальных вагонов и европейских экспрессов отправлялся из Санкт-Петербурга в Париж. Русские князья, которые отправлялись на запад, чтобы оставить целые состояния в руках кокоток, постоянно попадались в вагонах, обитых красным деревом, шелком, бархатом и медью. Простодушные верили, что подобной иллюзии было достаточно. Однако это не так. Каждую неделю можно было видеть, как она проникала в свою кабину рядом с вагоном-рестораном, в котором в час чая она появлялась с глазами, раскрашенными голубыми тенями, губами, подведенными оглушительно красной помадой; она источала сильный запах опопанакса, который она разгоняла веером перед изумленными глазами великих князей. Никто никогда не реагировал на эти атаки. Чего же ей не хватало, чтобы преуспеть? Ей нужно было попросту находиться не в Париже. Она ошиблась местом. Королева постели не могла быть дамой полусвета. Каждому свое место. Были, впрочем, благословенные времена, когда богатые европейцы путешествовали в Восточном экспрессе, не имея при себе иного удостоверения личности, кроме визитной карточки. Те, кто желал легкой смены обстановки, находили ее в роскошных гостиницах, вдали от внешнего мира, страдающего от жары и мух. Экзотические лампы, причудливые украшения из дерева, низкие диваны, темные углы за тяжелыми портьерами, витражи, напоминающие витражи соборов и ароматы восточных курений — все это способствовало забвению «местного колорита». Коренные жительницы оперетты, которые были исключительно вежливыми и имели лишь очень смутное сходство с просто коренными жителями, окружали их, даря им свою продажную заботливость. Путешественник мог быть уверенным, что эти псевдо-рабыни закидают его всевозможными ласками. Это богатство предоставляло ему все права, включая право отдаться своей развращенности без всякого риска. Вызов персонала среди ночи с целью потребовать от него какой-нибудь мелочи в обмен на банкноту и, если кто-то воспротивится, угрозу лишить работы, был одним из приятных развлечений, которые в обилии дарили роскошные отели. Вернувшись из такого путешествия, можно было долго вспоминать о нем, рассматривая наклейки, которыми был облеплен багаж, точно так же как посетитель борделя вспоминает о своих развлечениях, рассматривая карточки, которые он приобрел у госпожи хозяйки. Почтовая карточка, отправленная друзьям, в данном случае служила заменой фотографии, которую показывали знакомым, вспоминая об удачной вечеринке.

Эти негативы европейских борделей обладали очарованием двусмысленного намека. Именно двусмысленность этих мест позволяла, чтобы, как в Пера-Палас в Стамбуле, на фоне анатолийского оникса и барбадосской золоченой бронзы столкнулись Мустафа Кемаль Ататюрк, окруженный караваном куртизанок, пришедших сюда, чтобы провести полную разврата ночь, и консул Великобритании, приглашенный туда английской колонией послушать пение какой-то певички, приехавшей дать концерт в рамках своего турне.

Да, окольные пути удовольствия трудно исследовать; так же как и источники Нила, они далеки от водопадов. Ведь мы не упомянули ни о Лос-Анжелесе, ни о Мехико, ни о Таиланде. Путешествие в страну Нежности продолжается.

Краткая библиография

(Основные использованные источники)

1. Альмера. Маркиз де Сад. Ростов-на-Дону: «Феникс», 1999.

2. Робер Амбелен. Драмы и секреты истории. (1306–1643 гг.) Изд. — группа «Прогресс-Академия», 1993, гл. X.

3. Античная лирика. М., 1968.

4. Байрон Дж. Собр. поэм в 2-х т. М.: ГИХЛ, 1940.

5. Байрон Дж. Дневники. Письма. М., 1963.

6. Байрон Дж. На перепутьях бытия… / Письма. Воспоминания. Отклики / Сер. «Зарубежная художественная публицистика и документальная проза». М.: Прогресс, 1989.

7. Барков И. Девичья игрушка. С.-Пб: Изд-во «Библиотека «Звезды»», 1992.

8. Библия. М., 1990.

9. Бретон Ги. Лукавые истории из жизни великих людей. Интер-трейд, 1992.

10. Симона де Бовуар. Второй пол. М.: Изд-я фирма «Прогресс», 1997.

11. Бунин И. Окаянные дни / Сер. «Возвращение» (не завершена). Неизвестный Бунин. М.: Молодая гвардия, 1991.

12. Бунин И. Собр. соч. в 9-ти т. М.: Худ. лит., 1965–1967.

13. Вейс Д. Огюст Роден. М., 1969.

14. Вересаев В. Избранное. В 2-х т. М.: ГИХЛ, 1959.

15. Вересаев В. Живая жизнь. Собр. соч. в 2-х т., М., 1947.

16. Леонардо да Винчи. Суждения о науке и искусстве. Изд. «Азбука классики», 1998.

17. Гейне Г. Избр. произведения. М.: ГИХЛ, 1950.

18. ГюисмансЖ.-К. Поли. собр. соч. Т. 1–3. М., 1912.

19. Загадки и тайны истории. ACT, 1999. Глава «Кем бы ты был, Сирано?»

20. Зайцев Б. Далекое. М.: Сов. пис., 1991.

21. Искусственный рай. Клуб любителей гашиша. (Ш. Бодлер и другие). М.: Аграф, 1997.

22. История французской литературы. В 4-х т. М., 1959–1960.

23. Ландольфи Томмазо. Жена Гоголя / Пер. с ит. М.: Аграф, 1999.

24. Казанова Дж. История моей жизни. М.: Моск. раб., 1990.

25. Казанова Дж. Мемуары. М.: Книга. 1991.

26. Катулл Гай Валерий. Лирика. Редакция С. Апта. М., 1957.

27. Катулл. Тибулл. Проперций. Редакция Ф. Петровского. М., 1963.

28. «Комсомольская правда». 28 июля 1998 г.

29. Лифарь С. Дягилев. С.-П6.: Композитор, 1993.

30. Мариенгоф А. Роман без вранья. Л., 1927.

31. Марциал Марк Валерий. Эпиграммы. Сер. «Античная б-ка». АО «Комплекс», 1995.

32. Марциал. Эпиграммы. Сер. «Б-ка античной литературы»/М.: Изд-во худ. лит-ры. 1968.

33. Жерар де Нерваль. Путешествие на Восток. М., 1986.

34. Новый завет. «Гедеоновы братья».

35. О Есенине. М.: Правда, 1990.

36. Памяти Есенина. Сб. 1926.

37. Певец голубени. Трагедия богемы. М.: Мол. гвардия, 1966, № 5.

38. Разум сердца. Мир нравственности в высказываниях и афоризмах / Сост.: В.Н. Назаров, Г.П. Сидоров. М.: Политиздат, 1990.

39. Рембо А. Стихотворения. М., 1960.

40. В. Розанов. Среди художников. Итальянские впечатления. «Республика», 1994.

41. Русский Декамерон. «Правда», 1993.

42. Русская эротическая литература. Спецвыпуск журнала «Литературное обозрение», 1992.

43. Стихи не для дам. Научно-издательский центр «Ладомир», 1997.

44. Юшин П. Сергей Есенин. М.: МГУ, 1968.

45. Философия любви: Тексты. В 2-х т. М.: Политиздат, 1991.

46. Фукс Э. История эротического искусства. М.: Республика, 1995.

47. Чуковский К. Дневник 1901–1929 гг. М.: Сов. пис., 1991.

48. Швайгер-Ленхефельд А.Ф. Женщина, ее жизнь, нравы, общественное положение у всех народов земного шара. Издательский дом «Кураре-Н», 1999.

49. Швейцер А. Культура и этика. М., 1981.

* * *

50. Camus A. Pheatre recits, nouvelles. P., 1962.

51. Camus A. Essais, P., 1965.

52. Livigston F.V. Bibliography of the works of R. Kipling. N.-Y., 1968.

53. A. de Vigny. Correspondance, Presses universiteres de France, 1991, t. II, p. 207.



Любовные утехи богемы


Любовные утехи богемы

Примечания

1

А потом мы вышли полюбоваться звездами (ит.).

2

Банях, сералях (ит.).

3

По выбору (лат.).

4

Чтобы не прослыть слишком трусливым (ит.).

5

Падуанка (ит.).

6

Оставь женщин и займись математикой (ит.).

7

Игра слов: обыгрываются настоящее имя Стендаля, Анри Бейль, и словосочетание bel amour («прекрасная любовь»).

8

Я не могу ложиться в постель, пока вы не отдали мне мой подарок (англ.).

9

Один фунт (англ.).

10

Зд. — тщетно (англ.).

11

Вы делаете меня такой горячей! (англ.).

12

Lemaitre J. Journal des Debats. 1887.

13

От различных болезней (нем., англ., исп.).

14

Астартизм — в западносемитской мифологии олицетворение планеты Венера, богиня любви и плодородия, богиня-воительница. Известны изображения Астарты в виде нагон всадницы, стреляющей из лука. — В. О.


home | my bookshelf | | Любовные утехи богемы |     цвет текста   цвет фона