Book: Значит, ты жила



Значит, ты жила

Фредерик Дар

Значит, ты жила

Пьеру Буало в знак моего восхищения, в память об одном прекрасном дне.

Часть первая

Глава I

Продолжая свой путь, я мысленно повторял про себя: «Я осенний сад — надо закопать всю гниющую во мне растительность для того, чтобы она удобрила мое будущее».

Фраза мне казалась занятной. Она была весьма претенциозной, к ней можно было примериваться и так, и этак, прежде чем ее отшлифовать. Одна из тех фраз, которые превращаются в конце концов в мудреный набор слов, и их безупречная расстановка губит главную мысль.

— Похоже, вы чем-то сильно озабочены, старина Бернар!

Я вздрогнул. Стефан сидел в шезлонге неподалеку от теннисного корта, еще более элегантный, красивый и наглый, чем всегда.

В этот день солнце пекло вовсю после сезона дождей, размывших землю и размягчивших души. Частицы кварца на поверхности корта вспыхивали ослепительными искорками в розоватом песке.

Я был настолько поглощен своими мысленными упражнениями в изящной словесности, что не заметил Стефана, и он наслаждался моим удивлением, словно сыграл со мной отличную шутку!

Я подошел поближе. На Стефане была шелковая рубашка кремового цвета, брюки из льняного полотна, итальянские плетеные туфли и, разумеется, шарф от «Гермеса», который непонятным для меня образом подчеркивал его безразличный вид пресытившегося человека.

Он указал мне на кресло рядом с собой.

— Присаживайтесь! Что с вашей рукой? Поранились?

— Какой-то ядовитый укус, ужасно болезненный…

Как только вы попадали на территорию его огромного поместья «ле Мусо», у вас появлялось некое удивительное ощущение полной безопасности. Все здесь казалось созданным для того, чтобы существовать вечно. У Стефана, в его саду, ядовитых растений не было. Его жизнь словно проходила на всегда аккуратно подстриженном газоне! Во всем, что его окружало, угадывались большие деньги. В его жилище не было показной роскоши, но все говорило о богатстве. Я не мог не восхищаться этим молодым человеком, хотя и ненавидел его от всей души. Он был молод, силен, великолепен — такие жили во времена Людовика XIV — и необыкновенно остроумен! Последнее в особенности я прощал ему с трудом. Его колкие шутки неизменно задевали мое самолюбие.

— Надеюсь, вы выпьете что-нибудь со мной за компанию: я как раз собирался сказать Ли, чтобы он принес прохладительное.

— Охотно.

Стефан сделал то, чего меньше всего можно ожидать, находясь в саду поместья на Иль-де-Франс: он вытащил из-под сиденья сигнальный пистолет и выстрелил в воздух. Лесные голуби, шумно взмахивая крыльями, взлетели с деревьев. Спустя мгновение на пороге дома появился слуга-вьетнамец в белой куртке, застегивающейся на плече.

— Принесите нам выпить! — крикнул Стефан.

— Странный у вас способ вызывать слуг — прямо как в Техасе, — пошутил я.

— На таком расстоянии от дома — это единственный способ. Или же надо трубить в рог, — ответил мой хозяин. — Я предпочитаю современный вариант.

Его белые зубы сверкали как кварц на корте. У Стефана было красивое загорелое лицо с правильными чертами. Необычайной синевы глаза придавали ему странное выражение… Он напоминал портрет кисти Модильяни именно благодаря взгляду этих глаз, глубокому, словно небесная бездна. Хотя Стефану едва исполнилось тридцать, его виски чуть побелели, и эта преждевременная седина делала его внешность еще более изысканной. Стефан являл собой чудесное животное, на которое не надоедает смотреть.

Он зевнул, деликатно прикрыв рот ладонью. Зевнул нарочно — я хорошо это понял. Зевок ясно означал: «Мне с вами не очень скучно, но и не слишком-то весело».

Я закрыл глаза, слушая как гудят насекомые в траве. То был сказочный летний звук, который я всегда слушал с волнением, потому что он напоминал мне юность.

Определенно, Стефану очень повезло, что он может властвовать над этим великолепным миром… Здесь солнце пахло редкими растениями и воздух, которым вы дышали, казался легче, чем в любом другом месте. Я сказал ему об этом.

— Весь свой кислород я получаю из Швейцарии, — серьезно заверил он. — А солнце, отражаясь, попадает ко мне с Лазурного берега. Я плачу одному приятелю, чтобы он ловил его зеркальцем на скалах среди цветов…

Ли шел вниз по аллее, вымощенной розовыми плитами, катя перед собой бамбуковую тележку с бутылками.

— Скотч? — спросил Стефан.

— Нет, предпочитаю пиво…

— Два пива, Ли!

Когда слуга удалился, мой приятель поднял свой стакан.

— Скажите-ка, Бернар…

— Да?

— Сколько вы пришли просить у меня сегодня?

— Что за мысль!

— Как! Вы не собираетесь занимать у меня деньги?

— Никоим образом!

— Значит, дела идут?

— Поправляются! У меня есть одна стройка в Мэзон-Лафит… Школьный комплекс…

— Браво! Жирный кусок?

— Весьма.

— В таком случае вы, вероятно, сможете вернуть мне долг?

Я промолчал. Стефан отставил стакан и откинулся в кресле, закинув руки за голову.

— Мой дорогой, Бернар, вчера вечером я, забавы ради, подсчитал, сколько вы мне должны.

— В самом деле?

Дать бы ему по физиономии. Его тон звучал унизительней, чем сами слова. Я ненавидел его как никогда никого другого, исключая мою жену.

— Знаете, чему равняется в общей сложности ваш долг?

— Я не считал.

— Восьми миллионам шестистам тридцати тысячам франков, включая проценты.

Я вздрогнул.

— Черт побери!

Я действительно ни разу не подсчитывал сумму долга. Я предпочитал о ней не думать.

— Кругленькая сумма, а?

— Да уж!

— Мне бы хотелось, чтобы мы подумали о ее возвращении на мой банковский счет.

— Вам нужны деньги?

— Ваш вопрос ничего не значит, старина. Люди, которым нужны деньги — это не финансисты. Я же имею претензию считать себя таковым. Финансистом, у которого бывают минуты слабости, я вам это доказал. Ибо, видит Бог, вручая вам определенные суммы, я не располагал почти никакой гарантией. Ваше дело стоит не больше медной таблички, привинченной к двери; ваша квартира вам не принадлежит, а ваша обстановка — она, конечно, свидетельствует о прекрасном вкусе — в значительной степени утратит свою ценность, попав в лапы аукциониста.

Я глотнул пива, чтобы не поддаться соблазну и не плеснуть из стакана Стефану в лицо. Этот негодяй умел находить по-настоящему обидные слова.

Наступило тягостное молчание. По моему сердцу словно прошлись рашпилем.

— Итак? — тихо произнес Стефан.

— Я думаю, что смогу частично возвратить долг в конце месяца.

— Что вы называете «частично»?

— Я должен получить задаток за ту стройку, о которой вам говорил. Один миллион вас удовлетворил бы?

Стефан не торопился с ответом, чтобы как следует помучить меня. Владея ситуацией, он, как никто, умел извлечь из этого выгоду.

— Осталось бы семь миллионов шестьсот тысяч франков, Бернар… И по-прежнему шли бы проценты. Да что я говорю — они бы бежали! Когда берут в долг, о процентах не думают. А между тем они чудовищны! Представьте, из этих восьми миллионов около двух составляют проценты… Еще бы, вот уже четыре года, как вы впервые взяли у меня взаймы…

Подавив второй зевок, столь же притворный, сколь и первый, Стефан добавил:

— … поскольку уже четыре года, как мы знакомы!

— Мои дела шли не так, как я рассчитывал, — пытался я защищаться.

Мне было стыдно искать для себя оправданий. Если бы у меня была хоть капля достоинства, я бы встал и ушел, даже не попрощавшись. Пусть он натравит на меня свору кровожадных судебных исполнителей! Но я не должен был уступать своему самолюбию. Я должен был вынести все, чтобы достигнуть своей цели. Мой план важнее уязвленной гордости…

— Возможно, вы не все сделали, чтобы ваши дела шли как следует, — прошептал Стефан.

— То есть?

Я произнес это слишком громко, как человек, готовый взорваться. Я закрыл глаза. «Держи себя в руках, Бернар… Все это — лишь неприятные мгновения настоящего, память о котором со временем исчезнет. Ты уничтожишь все сорняки в своем саду для того, чтобы удобрить почву… И однажды…»

— То есть, вы не слишком-то стараетесь, мой милый дружище! Вы — поэт.

Я — поэт. И я — «его милый дружище».

Избегая молчания, Стефан продолжал:

— Вы вечно витаете в облаках. Вот, скажем, сейчас мы разговариваем о серьезных вещах, а вы, я чувствую, целиком погружены в какие-то свои мысли.

Я решил сразу сдаться, опасаясь, что иначе заупрямлюсь и стану на дыбы.

— Да, вы правы, Стефан, я попросту жалкий субъект!

Такая уступчивость его слегка удивила. Он повернул ко мне свое красивое покрытое горным загаром лицо. Взгляд его синих глаз был подобен чистой воде: его мысли растворялись прежде, чем всплыть на поверхность, и невозможно было угадать, что у него на уме.

— Не жалкий субъект, а мечтатель. Вместо того, чтобы строить школы, вы бы лучше писали для школьников поэмы александрийским стихом. Вы выбрали не ту профессию, мой милый Бернар…

— Ну, хорошо, мне сорок лет, и я должен вам более восьми миллионов — что бы вы сделали на моем месте?

— Что бы я сделал на вашем месте? Сейчас скажу…

Он подвинулся на самый край кресла и сел, не облокачиваясь, в неудобной позе.

— На вашем месте, Бернар, я бы пришел ко мне…

— Это я сделал!

Он кивнул.

— … и сказал бы следующее: я попал в затруднительное положение, мне необходимо найти из него выход. Поскольку я задолжал вам много денег, вы один можете мне помочь, ибо вы один заинтересованы в том, чтобы мне помочь…

Я насторожился, такое рассуждение меня удивило. Куда он, черт побери, клонит?

— Предположим, я произнес все эти милые слова, что же дальше, Стефан?

— Предположим, вы именно так повели разговор, тогда я бы сделал следующее предложение: «Мой дорогой Бернар, я вложил большие деньги в марганцевые рудники в Африке. Разработки только начались, и там нужно строить дороги, жилища… Уезжайте из Франции и отправляйтесь зарабатывать деньги! Я помогу вам там устроиться. Сумма вашего долга будет включена во вложенный мной капитал. Для вас — это способ погасить долг… а также выбраться из дерьмового положения…

Это было для меня неожиданностью. Вот только я знал историю марганцевых рудников. Они находились в жутком месте, европейцы там дохли как мухи. Поначалу человек потихоньку прикладывался к рюмке, потом вовсю глотал хинин, а в один прекрасный день оказывался в какой-нибудь захолустной больнице, которую покидал лишь ногами вперед. Недавно в прессе красноречиво писали об этой проблеме.

— Разумеется, Стефан, вы заставите меня застраховать жизнь на сумму, равную вложенным деньгам?

Он чуть нахмурился.

— Разумеется, Бернар! Как полагается!

Тут уж я не сдержался. Этот негодяй нашел поистине радикальный способ, позволяющий ему вернуть назад свои деньги.

— Послушайте, Стефан, мне наплевать на марганцевые рудники в Африке, на дороги, которые там надо строить, и на ваши восемь миллионов! Я полностью рассчитаюсь с вами в этом году. Каким образом? Пока не имею понятия, но вы сами сказали: у меня богатая фантазия… Придумаю что-нибудь! Прощайте…

Итак, я сделал то, чего опасался с самого начала — встал и устремился к выходу. План сорвался! Я не сдержался и вспылил… Все пошло насмарку.

Но он окликнул меня, поддавшись порыву, и это дорого ему обойдется.

— Эй, Берни!

Он называл меня Берни лишь в минуты особого расположения духа: когда выигрывал у меня в покер или на охоте, подстрелив фазана раньше, чем я.

Я резко обернулся. Стефан стоял возле проволочной сетки, огораживающей корт. Он прикуривал сигарету, желая избежать моего взгляда.

— Не уходите так, старина, вы не допили свое пиво.

Он хотел придать своему голосу любезную интонацию, но фраза прозвучала резко.

Я воспользовался предоставленной мне возможностью, чтобы повернуть назад.

— Вам следовало бы лучше владеть собой, Берни…

— Но…

Он в раздражении повысил голос.

— Когда вас знаешь, еще ладно — этому не придаешь значения, однако я ставлю себя на место ваших клиентов… Если вы посылаете их подальше, стоит им не согласиться с вами, то нет ничего удивительного в том, что ваше дело прогорает.

Я рискнул изобразить жалкую улыбку. Я чувствовал, что если сумею правильно себя повести, все еще можно исправить.

К тому же Стефан на мое счастье спросил:

— Кстати, если вы не хотели денег, какого же черта вы пришли?

Сам того не подозревая, он бросал мне спасательный круг.



Глава II

Теперь, когда по прошествии времени у меня сложилось четкое представление о происходивших событиях, я говорю самому себе, что именно из-за этого невинного вопроса все и случилось. Не будь его, многого удалось бы избежать…

Я вернулся назад. Солнце играло на ассиметричной поверхности бассейна, выделявшегося на светлой зелени лужайки темнозеленым пятном.

С каким-то сомнительным наслаждением, придававшим мне храбрости, я повторял про себя: «Ты — сад, в котором все гниет… Ты удобришь свое будущее тем, что отравляет тебя сейчас».

На протяжении долгих месяцев я испытывал желание покончить с жизнью, в которой было совершено столько ошибок и приходилось от многого отрекаться. На протяжении долгих месяцев мне хотелось выпрыгнуть за жалкие рамки, ограничивающие мое существование, подобно дрессированной собаке, которая впервые прорывает бумажный круг.

Я решил идти до конца, каковы бы ни были последствия.

Стефан наслаждался, глядя на меня, полагая, что мой вид выражает смущение.

— Садитесь, скандалист, и выкладывайте, в чем дело!

Я сел и помахал перевязанной рукой, резко вертя ею, словно она неживая.

— Вот из-за чего я пришел, Стефан!

— Не понимаю; я не доктор, хотя моя бедная мать мечтала увидеть меня врачом.

— Если я объясню причину своего визита, вы будете надо мной смеяться. А на сегодня это было бы уж слишком!

Он был заинтригован.

— Я не стану смеяться над вами, что бы вы ни сказали.

— Честное слово?

Я убрал запеленутую в марлю руку.

— Из-за паршивой ранки я не могу писать…

— Насколько мне известно, у вас есть секретарша?

— Да, но не пристало же мне диктовать секретарше э-э… любовное письмо!

Он нахмурил брови, затем его лицо прояснилось.

— Ох, кажется, я понимаю…

Я изобразил смущение.

— Вот что будет лить воду на вашу мельницу, Стефан, и позволит вам осудить, как и положено, мое поведение: у меня есть любовница…

— Поздравляю; хорошенькая?

— По-моему, да.

— Еще раз поздравляю! Это что — большая любовь?

— Просто любовь!

— Вот почему вы послали меня подальше с моим марганцем?

— Да, действительно. Все только началось, и по крайней мере сейчас я слишком дорожу нашими отношениями, чтобы думать о разлуке.

— Что она из себя представляет, эта ваша любовница: из мещан, подручная швеи или блестящая кокотка?

— Пугливая мещаночка.

— О, эти лучше всех! Они являются на свидание, скрывая лицо за вуалькой, до последней минуты говорят «нет», а потом учат вас таким штучкам, о которых вы даже не слыхали.

Стефана, этого бабника, страшно развеселило мое признание.

— Я вижу, вы неплохо знаете подобных женщин.

— Не только знаю, я от них без ума!

Наступило молчание. Слышно было, как жужжат пчелы, вяло, словно пошатываясь, кружащие в жарком, наполненном солнечным светом, воздухе.

— Итак, вы бы хотели, чтобы я от вашего имени написал письмо этой особе?

— Да. Я сразу же подумал о вас…

— Но она ведь увидит, что почерк другой.

— Нет, потому что я ей еще ни разу не писал.

— Знаете, о чем я думаю, глядя на вас, Берни?

Я испугался. Однако он называл меня «Верни», а это означало, что все в порядке.

— Вы пообещали, что не станете смеяться надо мной.

— Вы напоминаете мне тех малых, которые, отвечая на предложения в брачных газетах, посылают вместо своей фотографии снимки друзей.

— Вам трудно оказать мне эту услугу?

— Вовсе нет!

Он встал.

— Идемте, у меня потрясающая коллекция почтовой бумаги… На все вкусы, начиная с бледно-розовых надушенных листков для горничных и кончая белой бумагой верже для интеллектуалок!

Он смеялся. Я последовал за ним в его кабинет, обставленный старинной мебелью с обивкой из голубого тканого бархата. Он выдвинул какой-то ящичек…

— Выбирайте. Что вы думаете о квадратных листках светло-желтого цвета с зубчиками? Выглядит красиво… Есть еще вот эта японская бумага, очень изящная. Нечто во вкусе богатого буржуа. Но нет, получив письмо, написанное на такой бумаге, она будет рассчитывать на соответствующие подарки!

Стефан развлекался вовсю. Он находил мою просьбу забавной.

— Вам виднее, вы можете судить объективно, — сказал я в ответ. — Решайте сами, что в данном случае подойдет лучше.

Тогда он взял совсем обычный листок ничем не примечательной бумаги, которая, признаться, вполне соответствовала моему социальному положению и моей личности.

— Что ж, слушаю вас… Будем писать пером, не так ли? У написанного шариковой ручкой слишком небрежный вид…

— Как вам угодно.

Он уселся в кресло с внушительного вида спинкой, как какой-нибудь царек на своем троне.

— Начинайте. Прежде всего, ее имя…

— Я предпочитаю обращаться к ней «дорогая»…

— Это более интимно, однако не слишком оригинально. Итак, пишем: «Моя дорогая»… Дальше?

То была настоящая пытка. Я сжал за спиной кулаки.

— Вы меня смущаете, Стефан…

— Я очень бы хотел отвлечься от ситуации, чтобы вы почувствовали себя непринужденно. Но не могу же я превратиться просто в руку, которая водит пером по бумаге. Не стесняйтесь, старина Берни. Ну, смелее! Если вы ее любите, надо написать ей об этом прямо, маленькой грешнице! А если хотите заняться с ней чем-нибудь эдаким, можете сообщить ей это иносказательно. Я знаю, писать о таком затруднительно, но французский язык создан для того, чтобы писать о любви, равно как французы — для того, чтобы ею заниматься!

— Кажется, я сожалею, что пришел, Стефан.

— Отчего же?

— Вы и так держали меня в руках, благодаря деньгам, теперь же я завишу от вас и когда речь идет… о моих чувствах!

— Очень смешно! Вы остроумны, Берни, следует дать возможность и даме оценить это ваше качество.

После множества плоских шуток, «мы» разрешились следующим письмом.

«Моя дорогая,

вот уже два дня я не держал тебя в своих объятиях и понимаю теперь, что это истинное несчастье! Как только твой муж уедет, позвони мне. Начиная с этой минуты я стану дежурить у телефона в ожидании твоего звонка, который будет означать, что счастье вернулось».

Стефан отложил перо и потер руки.

— Отлично! — Он был в восторге. — Коротко, но пылко! Подобно крику! Женщины обожают короткие письма. Если же послание длинное, то оно должно быть написано кровью, чтоб вызвать у них интерес. Так, а подпись?

— Напишите: «Тот, кто тебя ждет».

— И только?

— Да.

— А представьте себе, что ее ждет не один мужчина?

В его лице, выражающем насмешку, было что-то демоническое.

— В этом случае, — тихо произнес я, — письмо вызовет у нее особый интерес, поскольку поставит ее перед проблемой.

Он написал то, что я хотел, затем взял конверт.

— Ни к чему, — прошептал я, забирая письмо. — В известной степени я джентльмен.

— Как же вы поступите?

— Возьму на себя смелость напечатать адрес на машинке, она воспримет это как стремление сохранить тайну и одобрит.

— Как пожелаете…

Он явно сожалел, что не узнал имени моей лже-любовницы.

Стефан проводил меня до машины.

— Странный вы тип, Берни! — задумчиво произнес он.

— Почему вы так говорите?

— Потому что я думаю… Вы — парень непредсказуемый!

Не возникли ли у него какие-то подозрения? Возможно, я совершил ошибку, не позволив ему надписать конверт. Теперь я говорил себе, что вполне мог выдумать какое-нибудь имя и адрес. Это бы его успокоило.

Отъезжая от дома, я следил за Стефаном в смотровое зеркало. Он стоял у ограды, окружающей его именье, в небрежной позе, полной изящества…

Он тоже странный тип. Конечно, но такая сложная личность, как я, но гораздо более сильная.

Да, гораздо более сильная.

Он принадлежал к сорнякам моей жизни, тем, которые я должен был закопать, чтобы…

Глава III

Я вернулся домой раньше, чем обычно. Как правило, мне с трудом удавалось заставить себя переступить порог своей квартиры.

Я таскался по барам — не для того, чтобы пить, а чтобы впитать в себя немного той интимной атмосферы, которую так любят французы. Она была мне необходима. С тех пор, как я разлюбил Андре, я невзлюбил свой дом. Большие комнаты с облицованными деревянными панелями стенами казались мне мрачными, а старинная стильная мебель наводила тоску.

Я осознал свои новые чувства к Андре однажды вечером с месяц назад — мы как раз возвращались домой после ужина у Стефана. Было поздно, и я на большой скорости вел машину по шоссе Карант-Су. Ближе к бензоколонке дорога резко идет на подъем. Достигнув его верхней точки, я вдруг с ужасом увидел в двадцати метрах перед собой стоящий поперек дороги грузовик. Это была одна из тех машин, которые служат для транспортировки продукции заводов «Рено». В прицепе стояли один над другим дюжина маленьких автомобильчиков — со своими светящимися фарами они напоминали некий диковинный ярмарочный праздник.

Я успел мысленно сделать это сравнение, прежде чем нажать на тормоз. Удивительное свойство мысли — ее мгновенность. Я испытал непреодолимый ужас, и в то же время мой рассудок сохранял ясность; более того — я словно наблюдал все происходящее со стороны. Андре не произнесла ни слова, но ее испуг был столь же велик, сколь и мой. Я вдавил педаль тормоза в пол, моя нога будто слилась с ним. Но машина, казалось, не подчинялась этому отчаянному нажиму. А затем стала двигаться чудовищными зигзагами. Она остановилась на дороге параллельно грузовику, легонько ударившись о него боком.

И только тогда Андре, которую швырнуло на меня, испустила страшный душивший ее крик.

В ту секунду я подумал, что она погибла, и всем моим существом овладела огромная дикая радость, радость, которой я стыдился и которая вместе с тем делала меня счастливым. Я был счастлив от того, что еще жив, и от того, что уже нет в живых Андре.

Я смотрел на неподвижный луч света от моих фар, направленных на засеянное люцерной поле. Их белесый свет растворялся у линии подернутого дымкой горизонта, выхватывая из мрака какие-то неясные силуэты…

А потом снова была жизнь, жизнь, нарушившая сомнительное очарование момента. К нам бросились водители грузовика.

— Вы ранены?

Автомобильные фары едва освещали их взволнованные лица. От водителей пахло смазочным маслом и потом — крепкие запахи работяг. Живые запахи, которые было бесконечно приятно вдыхать.

Андре выпрямилась на сиденье. У нее была огромная шишка на лбу — жутко смешная — и царапина на переносице.

— Нет, кажется, все в порядке…

— У нас протекло масло… На подъеме колеса прицепа забуксовали…

Но я не слушал их объяснений. Я смотрел на Андре, потирающую лоб. Она была жива! Отчего я ощутил эту огромную радость, подумав, что она мертва? Уже очень давно я не испытывал к ней других чувств, кроме той скучной привязанности, с которой относятся к людям, на протяжении долгих лет разделяющих с тобой твою жизнь… Однако я только что осознал, до какой степени я ее ненавижу.

Снова трогаясь в путь, я представлял себе ее труп на носилках «скорой помощи»… Мне было тоскливо, и я не испытывал ни малейшей жалости…

«Но что же со мной не в порядке? — размышлял я. — Что не так?»

Почему я такой?


Мы с Андре были женаты уже пятнадцать лет. Я полагал, что столь длительный период совместной жизни нас прочно соединил… Напротив — он нас разделил. Мы охладели друг к другу. Только это происходило незаметно. Мы продолжали изображать дружную пару, однако были лишь ласковыми врагами, которых связывало прошлое…

И у нас не хватало мужества разорвать эту нить. Господи! В какое же отчаяние меня повергало наше смирение! Наша молодость, как невидимая стена, держала нас в заточении. Мы не могли вырваться на свободу, мы не осмеливались…

Когда я вернулся домой, Андре читала в гостиной, слушая радио. Я постарался не шуметь, и она не слышала как я вошел. Остановившись на минутку у приоткрытой двери, я смотрел на Андре в надежде, что ее тонкая красота хоть немного оживит во мне умершую любовь. Но мое сердце и мой взгляд были холодны. Меня оставляло равнодушным ее нежное лицо, ее глаза орехового цвета, взгляд которых приобретал иногда странную неподвижность. У нее были очень темные, коротко подстриженные волосы. Когда-то мне нравился ее рот, ибо поистине то был идеальный женский рот: ярко очерченные, чуть пухлые губы со слегка опущенными уголками, словно сложенные в ироническую улыбку.

Мой взгляд ее потревожил. Она подняла голову и вздрогнула. Глядя на нее, я вспомнил тот отчаянный крик, который она испустила в машине, когда мы столкнулись с грузовиком.

— Уже! — вздохнула Андре.

— Ты не рада?

— Зачем ты так говоришь? Наоборот…

Она поцеловала меня. От нее исходил нежный запах, который прежде меня волновал, но теперь я умудрялся больше его не чувствовать. Ее губы были по-прежнему упругими и теплыми… И они вызывали у меня раньше нежность! Почему эти ощущения, эти чувства угасли во мне? Привычка?

Андре была чересчур «постоянная» женщина. С ней никогда ничего не происходило. Она была слишком покорна, она всегда была рядом. Ее жизнь состояла в том, чтобы ждать меня и отвечать «да» на мои все более редкие вопросы…

— Ты устал, Бернар?

— Нет, с чего ты взяла?

— Такое впечатление… Ты неважно выглядишь.

Я сделал тот нелепый жест, который всегда непроизвольно делают в ответ на подобное замечание — провел рукой по лицу.

— Переутомление…

Я тяжело опустился на диван.

Когда-то на этом диване мы занимались любовью, что придавало пикантности нашим объятиям. Теперь, когда я выполнял свои супружеские обязанности, то проделывал это и впрямь по обязанности и только в кровати.

— Чем ты занимался во второй половине дня?

Вопрос показался мне странным. Я взял за правило никогда не говорить о своих делах.

— Почему ты спрашиваешь?

— Я звонила тебе на работу — тебя не было на месте!

— А зачем ты звонила мне на работу? По-моему, это смешно, можно подумать, что ты следишь за мной!

— Да нет же, Бернар, зачем ты так? Я хотела сегодня вечером пойти в театр… Я звонила тебе…

— Мне не хочется выходить.

— Теперь и мне не хочется.

Я не ответил на ее первый вопрос. Она ждала, не решаясь его повторить.

— Я был у Стефана!

Ее брови сошлись в горизонтальную линию, чудно пересекающую лоб.

— У Стефана?

— Да.

— Ты снова занимал у него деньги?

— О нет! Наоборот, я хотел поговорить с ним о возвращении долга…

— Но, но…

— Ну, что ты мямлишь?

— Неужели ты собираешься вернуть ему долг, ведь у нас довольно затруднительное положение…

Я усмехнулся.

— Слова ни к чему не обязывают. Надо же как-то заставить его набраться терпения!

— Стефан не такой уж нетерпеливый кредитор!

— Вот тут ты ошибаешься; он наговорил мне кучу гадостей, а я не собирался глотать его оскорбления…

— В самом деле?

— Да, но не будем больше о нем. Ненавижу этого типа.

— Бернар! Как ты можешь говорить такое! Молодой человек, который тебя…

— Замолчи, Андре…


Она не стала настаивать. Настоящая супруга поступила бы иначе. Она бы проявила себя! Затеяла бы спор… Помогла бы мне во всем разобраться… Тогда как Андре немедленно спряталась в свою скорлупу. Она дорожила своей нейтральной позицией ко всему безразличной жены. Она была как те домашние кошки, что всю свою жизнь проводят, мурлыкая на подушках. Я так больше не мог. «Все уничтожить…» И возродиться потом из этого удобрившего почву праха! И жить снова иначе! Жить снова — no-настоящему! С таким капиталом, как накопленный огромный опыт и точное знание о том, что же есть истинная мудрость.

В моей будущей жизни вещи предстанут в ином свете.

Например, деньги уже не будут столь важны; во всяком случае, не будут иметь прежнюю ценность…

Я уеду в горы, буду жить в маленьком домике, потрачу на его покупку все свое состояние… Я буду жить здоровой деревенской жизнью. Буду часами смотреть как горит огонь в очаге. Это зрелище приводило меня в восторг и никогда не надоедало.

Там, наверху, я встречу девушек… И реальность будет просто реальностью повседневной жизни.

— О чем ты думаешь, Бернар?

— О тебе.

Отчасти то была правда. Каким буду я, когда не станет моей жены? Не окажусь ли во власти мучительных воспоминаний? Лишь они могли испортить картину. Мне следовало их опасаться, избавиться от них, прежде чем они завладеют мной…

— Господи, какой у тебя сегодня несчастный вид!

— Несчастный? У меня?

И это в тот самый момент, когда я уже наслаждался будущим… Дурочка!

Нет, воспоминаний не будет! И их я уничтожу. Уничтожу! Из моего нынешнего существования я возьму с собой лишь самую его суть, то есть себя. Подобно тому, как берут луковицу растения, чтобы посадить ее снова в новом сезоне.

— Я очень счастлив, Андре…

— Не верю!

— Потому что ты не можешь понять…

— Я хотела бы, чтоб ты мне объяснил. Ты все время погружен в свои мечты…

— Это не мечты, Андре.

— А что же тогда?



— Планы; видишь, есть существенная разница…

— Ты не хочешь мне о них рассказать?

— Не теперь.

— Но расскажешь?

— Да.

— Когда?

— Скоро.

Я был искренен. Вот именно, я расскажу ей… Все, абсолютно все! Но когда уже будет слишком поздно, чтобы повернуть назад.

Глава IV

Я еще дважды заходил к Стефану и просил его написать послания моей мнимой любовнице.

Он находил в этом удовольствие, давал мне советы и беззастенчиво расспрашивал о ней. Я выдумал некую женщину, которая отвечала скорее его вкусам, нежели моим, и он писал ей чуть ли не с радостью. Случалось даже, он настаивал на сочиненной им самим фразе.

— Когда-то я проверил ее на одной очаровательной брюнетке, — уверял он меня, — и она произвела почти мгновенный эффект…

Он больше не заговаривал со мной о наших денежных делах, однако, когда третье письмо лежало у меня в кармане, я сам завел об этом речь.

— Стефан, у меня для вас приятная новость.

— А именно?

— Через несколько дней я смогу вернуть вам весь долг целиком.

В этот момент он был занят тем, что пытался превратить промокашку в конфетти. Он посмотрел на меня. Трудно было определить, что выражает взгляд его синих глаз.

— Вы говорите серьезно, Берни?

— Неужели вы думаете, мне хочется шутить с восемью миллионами!

— Каким образом, черт побери, вы собираетесь это сделать?

— Ох, попросту достану из бумажника чековую книжку и выпишу чек!

— Вы выиграли в лотерею?

— Ну, нет, мое везение в игре не заходит столь далеко.

— Тогда как же?

— Не задавайте нескромных вопросов, Стефан…

— Но не школьный же комплекс Мэзон-Лафит…

— Не все ли вам равно… Главное, что вам вернут ваши деньги. Вы свободны послезавтра?

— Да.

— В таком случае я позабочусь о том, чтобы в этот день расплатиться с вами; утром я позвоню, чтобы договориться окончательно.

Уходя от Стефана, я испытывал чувство радости. То, что время начала действий неотвратимо приближалось, меня не пугало, а напротив, успокаивало нервы.

Наконец я приведу в исполнение план, который был равносилен для меня некой высокой миссии.

Похоже, все складывалось наилучшим образом: придя на работу, я обнаружил у себя на столе письмо из префектуры Анже, в котором меня приглашали на обсуждение представленного мною проекта ремонтных работ.

В своем последнем письме я просил назначить встречу на 24 мая, и начальник канцелярии префекта дал свое согласие. А 24 мая было как раз послезавтра.

Вернувшись домой, я попросил Андре приготовить мне небольшой чемоданчик, поскольку предполагал задержаться в Анже на несколько дней, чтобы закончить дела.

— Ты не хочешь взять меня с собой? — спросила она.

— Нет. Дело непростое, мне необходимо как следует сосредоточиться.

Как всегда, она, конечно, остереглась проявить настойчивость.

* * *

Я уезжал ранним утром. Андре еще была в постели. Без всякого волнения я подошел ее поцеловать. Я пытался, так сказать, примериться к своим будущим действиям. Я хотел отдать себе отчет: способен ли я их предпринять. Склонившись над кроватью, чтобы попрощаться с Андре, я задал себе полный трагизма вопрос: «Ты по-прежнему согласен, Берни?»

Внутренний голос ответил: «Согласен по-прежнему».

А мой реальный голос в то же мгновенье абсолютно хладнокровно говорил:

— Будь добра, Андре, останься сегодня дома; я жду важного звонка из Мэзон-Лафит. Они должны меня проинформировать о начале работ.

— Почему они не могут позвонить твоей секретарше? — спросила она, зевая.

— Потому что я дал ей сегодня выходной и просил позвонить мне домой!

— Хорошо.

— Ты собиралась выходить?

— Я хотела отправиться за покупками в «Пронтан», но не имеет значения; пойду завтра…

Тут мне в самом деле захотелось ее расцеловать. Просто, чтобы поблагодарить за то облегчение, которое мне принесли ее слова.

Я зашел в свой кабинет и достал из ящика письменного стола в стиле «ампир» револьвер. Вот уже три недели, как я его смазал и вставил новую обойму. Я мог на него положиться: он был готов!

— До завтра, Бернар! — крикнула мне Андре.

— До завтра!

В прихожей я взглянул на себя в трюмо. Я улыбался, не отдавая себе в этом отчета.

* * *

Когда я, размахивая чемоданчиком, сошел вниз, консьержка против обыкновения подметала лестницу.

— Все убираете, мадам Бонвен, все наводите чистоту!

— А как же иначе! А вы отправляетесь в путешествие, мосье Сомме?

— Если это можно так назвать — на пару дней в Анже.

— Ах, и все же это путешествие! Я бы охотно съездила, ведь я никуда отсюда не выезжала.

— Что ж, если вам угодно, в моей машине хватит места!

Мы посмеялись… Очень кстати этот маленький разговор. Впоследствии консьержка засвидетельствует, что я был весел, спокоен…

Я направился в гараж за машиной. Накануне я попросил, чтобы ее полностью смазали.

— Хороший денек, мосье Сомме! — сказал мне сторож в гараже.

— Замечательный! — подтвердил я, бросая чемодан на заднее сиденье.

— Налить полный бак?

— Обязательно! Я уеду в Анже…

— Надо же! Моя жена оттуда родом… Красивый город!

— Очень. Типично наша провинция!

— И не говорите!.. Вы вернетесь вечером?

— Нет завтра.

Я отправился в путь вполне довольный собой. Недалеко от Орлеанских ворот я остановил машину, зашел на почту и позвонил Стефану. Трубку снял Ли, его камердинер, вьетнамец. Своим невыразительным, тягучим, лишенным модуляций голосом, он сообщил мне, что его хозяин еще спит.

— Разбудите его!

Мой тон, не допускающий возражений, вероятно произвел впечатление: Ли попросил меня подождать у телефона. Спустя минуту я услышал совсем близко, у самого уха громкий зевок.

— Ах, это вы, торговец камнями! Что это вам взбрело в голову будить меня в такую рань!

— Можно позволить себе разбудить и такую важную персону, как вы, если хочешь сообщить ей, что предоставишь в ее распоряжение восемь миллионов шестьсот тридцать тысяч монет…

— Да ну! Значит, ваши надежды оправдались?

— Вы получите доказательство! Итак, я спешу с вами расплатиться. Как говорится: кто платит долг[1]

— Эту пословицу придумали кредиторы. Ладно, так когда вы придете?

Меня бросило в дрожь.

— Скажите-ка, лентяй вы эдакий, вы не могли бы хоть раз сами сдвинуться с места? Меня бы это чертовски устроило. Я хотел пригласить вас к себе на аперитив… Потом мы вместе где-нибудь пообедали бы. Мне хочется устроить хорошую пирушку, чтобы отметить это событие!

Он задумался. А я страстно, от всей души молился. Но можно ли было с этой моей молитвой обращаться к Богу?

— Хорошо, я согласен.

— В таком случае, жду вас, скажем, в половине двенадцатого у себя. Нет возражений?

— Никаких.

— Захватите бумаги. Быстренько покончим с делом, а затем предадимся веселью.

— Разумеется.

— Знаете, Стефан, я очень рад. Из-за этой истории с деньгами у меня появились комплексы…

Он промолчал. Я поспешил распрощаться с ним и повесил трубку.

Лишь бы в последнюю минуту какая-нибудь неожиданность не заставила его отложить свидание! Если вдруг он позвонит мне домой и поговорит с Андре, у него появятся подозрения. Я опасался Стефана. Это был умный человек, человек, у которого могла возникнуть та же гениальная идея, что и у меня!

* * *

Я, не спеша, снова тронулся в путь. Погода была великолепная. Совершенно идеальная для поездки в Анже. Машин было мало. Я взглянул на часы. Они показывали двадцать минут девятого… Я опережал график, который сам себе наметил, но на всякий случай лучше было иметь небольшой запас времени.

Я потихоньку доехал до Этампа. Он являлся для меня неким стратегическим пунктом… Медленно проехав через весь город и очутившись на окраине, я решил, что совершенно ни к чему двигаться дальше. В моем замечательном графике имелось, так сказать, белое пятно — отрезок времени, который трудно было рассчитать по минутам, поскольку многое здесь зависело от случая.

Я начал испытывать легкое беспокойство. С этого момента каждый километр, пройденный моей машиной, осложнял ситуацию.

К счастью, удача сопутствовала мне. Обходя остановившуюся машину, я увидел идущий мне навстречу рефрижератор. У меня было достаточно места для маневра, но я нарочно повернул руль так, чтобы резко взять в сторону. Заднее крыло моей машины задело переднее крыло стоящего автомобиля. Я начал двигаться зигзагами, как будто после столкновения потерял управление. У проходивших мимо людей вырвался крик.

Бросив взгляд на дорогу и убедившись в том, что путь свободен, я переехал через шоссе и с грохотом врезался в высокую заводскую стену, на которой гигантскими буквами было выведено: «Запрещается вывешивать объявления». Впрочем, надпись выглядела куда уродливей, чем сами объявления.

Помятое железо обойдется мне в сто тысяч франков, но наплевать. Это являлось частью того, что мне предстояло закопать…

Зеваки, позеленев от страха, кинулись ко мне.

Дверцы заклинило, и мне с трудом удалось выбраться из машины.

Я предусмотрел, что на составление протокола уйдет один час. Но все было сделано по-быстрому, за тридцать пять минут, поскольку полицейский оказался поблизости; он регулировал движение у школы. Когда он произвел все замеры, исписал несколько листочков и раз пятнадцать взглянул на мое водительское удостоверение, чтобы записать его номер, я попросил владельца ближайшего гаража заняться моей машиной. А затем отправился на вокзал.

Здесь я позаботился о том, чтобы не остаться незамеченным: обращаясь к служащим, я спрашивал у них, нет ли в ближайшее время поезда на Анже. Мне объяснили, что я нахожусь вовсе не на той линии и что мне придется сделать пересадку. Все это я и сам знал.

Несколькими днями раньше я потратил не один час, штудируя железнодорожное расписание… Я притворился огорченным.

— А до Парижа я смогу добраться?

— Поезд отправляется через пятнадцать минут.

— Ах так! А нет ли поблизости почтового отделения?

Мне показали дорогу. Я побежал на почту и отправил в префектуру Анже телеграмму, в которой сообщал, что в связи с дорожной аварией не смогу приехать в назначенное время.

Затем сел в поезд и прибыл в Париж в одиннадцать часов двадцать минут.

Глава V

Подъехав к дому, я увидел спортивный автомобиль Стефана, оставленный им прямо на пешеходной дорожке. У этого парня повсюду были связи, и никаких штрафов для него не существовало.

Я быстро взбежал вверх по лестнице, опустив голову, торопясь поскорей покончить со всем этим.

— Вот тебе и на, мосье Сомме, значит, вы не уехали! — окликнула меня консьержка.

Она появилась совсем некстати. Если я скажу ей, что попал в аварию, она захочет узнать подробности, и есть риск, что Стефан тем временем надумает уйти. Хорошо же я буду выглядеть, столкнувшись с ним на лестнице. В настоящий момент он и Андре, вероятно, объясняются, очевидно сбитые с толку этим странным свиданием. Моя жена скорее всего ничего не может понять, а Стефан должен почуять что-то неладное.

Еще во время телефонного разговора я почувствовал, что он не верит в это сказочное возвращение восьми миллионов.

— Нет, я попал в небольшую аварию в Этампе… Извините, мне надо срочно позвонить.

Я поднялся по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

У меня были с собой ключи. Я поспешно отпер дверь. Рука дрожала, выдавая мое смятение, и это меня злило. Сейчас не время для сомнений. Я должен сохранять хладнокровие. Кто же это написал, что при любых обстоятельствах следует действовать обдуманно!

«Тихо, Бернар, — говорил я себе, — без паники. Ты — хозяин положения. Твой план удался. Ты почти достиг цели».

Я испытывал необходимость все время повторять про себя эти слова. Они были как допинг.

Проникнув в прихожую, я услышал доносящийся из гостиной спокойный голос моей жены.

— Кажется, это он!

Она открыла дверь и взглянула на меня с любопытством и тревогой.

— Да, это он! — бросила она, обернувшись.

Затем обратилась ко мне со строгим выражением лица, которого я у нее никогда прежде не видел.

— Что это значит, Бернар?

Не отвечая, я прошел в комнату. Стефан сидел в гостиной, положив ногу на ногу. Он улыбался. Однако я чувствовал, что он раздосадован и зол. Все это ему абсолютно не нравилось. Стефану было не по себе, и вызывающая поза помогала ему справиться со смущением.

— Вот и наш сфинкс! — сказал он. — У вас, что, ранний склероз, Бернар? Говорите жене, что уезжаете по делам и…

Андре стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на меня пронизывающим взглядом, который вызывал у меня тягостное чувство.

— Бред какой-то, — отрывисто произнес я.

Меня удивил прозвучавший в моем голосе металл. Я ощущал невероятную тяжесть в груди.

— Сейчас мы уладим наши дела, Стефан. Бумаги у вас с собой?

— С собой, Бернар, но, извините, похоже, вы выпили!

— Ошибаетесь! Идите оба сюда…

Я открыл дверь, ведущую в спальню.

— Бернар! — вздохнула Андре.

Она тоже говорила с трудом. Она чувствовала, что происходит что-то очень серьезное. Ей было страшно. И Стефану было страшно, как мне. Боже, какая странная ситуация. Нам было страшно всем троим, мы боялись друг друга… Боялись того несчастья, которого я приготовил, подстроил — один мой жест, и оно обрушится на наши головы.

И мне необходимо сделать этот жест. Я с трудом вытащил из кармана пистолет. И тогда, словно освободившись, вновь обрел ясность и легкость мысли.

— Заходите в эту комнату! Оба!

— Но в конце концов, Бер… — начала Андре.

Стефан встал.

— Послушайте, старина, я сыт по горло вашими дурацкими шутками. Я…

— Заходите, или я пристрелю вас как последнего негодяя, Стефан!

Загар не мог скрыть его внезапной бледности. Взгляд синих глаз потемнел.

Я вошел в спальню вслед за ними. Мне нравилась эта комната — светлая, обставленная с большим вкусом, в которой постоянно витал какой-то неуловимый аромат…

— А теперь? — Стефан постарался произнести свой вопрос язвительным тоном.

Он был жалок, подобно клоуну, чей номер не вызывает смеха.

— Теперь раздевайтесь!

— Ну, знаете!

— Я прошу вас снять пиджак!

— Пиджак!

— О, Господи, вы что, мой дорогой, от страха поглупели?

Мне было хорошо, я даже чувствовал себя счастливым! Наконец-то превосходство было на моей стороне. Жалкого пистолетика оказалось достаточно, чтобы одержать над Стефаном верх. В конечном счете он был ничтожным трусом, несмотря на свою красивую физиономию, все свои деньги и свое нахальство!

Он снял пиджак.

— Положите его на стул.

Он подчинился.

— Ну-ка, развяжите галстук!

Андре шагнула ко мне. В некотором смысле она была куда смелей, чем он…

— Бернар, ты сошел с ума!

— А ты расстегни блузку!

— Ни за что!

— Расстегни блузку, Андре, ты же прекрасно понимаешь, что еще немного — и я выстрелю. Разве по мне не видно?

Наверное выражение моего лица было достаточно красноречиво, ибо она расстегнулась.

Без комбинации, в одном белом, отделанном кружевами лифчике Андре выглядела соблазнительно.

— Что, наслаждаетесь зрелищем? — сказал я Стефану.

— Вы — гнусный тип!

Я промолчал. Черт побери, я и сам так думал. Андре этого не заслуживала. Она была примерной женой, единственный недостаток которой заключался в том, что она была слишком хороша для такого сумасбродного мужа как я.

— Сядьте рядом на кровать!

Лишь в эту минуту Стефан понял все.

— Я знаю, что вы задумали, Бернар…

— Остроумно, не правда ли?

— Вы не пойдете на такое…

Андре уже сидела. Он стоял перед ней. Мне подумалось, что в крайнем случае сойдет и так. В конце концов он вполне мог встать при моем появлении.

Я шагнул к тумбочке, поскольку по идее я должен был взять оружие в ящичке… Затем выстрелил спокойно, не спеша, «обдумав» каждую пулю… Я знал, что в обойме их восемь. По четыре на каждого. И эти пули должны непременно убить. Я не смогу добивать…

Я начал с моей жены, потому что она была рядом. Прицелился в висок. На расстоянии менее одного метра я не мог промахнуться…

Словно во сне, где действие происходит замедленно, увидел, как раскололась голова Андре… Брызнула алая кровь. Хватило двух пуль. Я снова поднял оружие. Стефан кинулся к двери. В мгновенье ока я сообразил, что эта деталь позднее подтвердит мою версию. Я выпустил шесть пуль ему в спину. Он сделал еще шаг и рухнул на пол у самой двери.

«Ну вот, Бернар, дело сделано, — сказал я себе. — Сад перекопан, все сорняки уничтожены…»

Не горячиться. Думать, как следует думать. Все произошло так, как я хотел, и почти так, как я задумал. Теперь нужно заняться деталями. Во-первых, найти в карманах у Стефана долговые расписки. Я бросил револьвер на ковер и присел на колени возле стула, на который Стефан положил свой пиджак. Все три бумажки, соединенные большой металлической скрепкой, находились в одном из карманов.

Я взял их и положил бумажник покойного на место.

Что я еще должен сделать? Я чувствовал как бегут секунды. Судя по доносившимся до меня звукам, в доме уже поднялась суматоха! Восемь выстрелов — трудно было поверить, что это шум выхлопов.

Я чуть выдвинул ящик тумбочки… Так, что же теперь? Ах, да, письма…

Я подошел к туалетному столику моей жены. В одном из ящичков она держала коробку с косметикой. Под эту коробочку я сунул все три любовные письма, написанные Стефаном.

Я замер на месте. Привычный тонкий аромат в спальне постепенно исчезал, уступая место затхлому запаху смерти, тошнотворному и навязчивому. Оба трупа в самом деле были трупами… Они лежали в странных позах — только унесшая их смерть могла придать такое положение их телам.

Мой внутренний голос по-прежнему призывал меня к спокойствию.

«Не торопись, Бернар. Соседи пока лишь пытаются понять, что произошло… Они еще не позвонили в дверь. И даже когда позвонят, в твоем распоряжении останется немного времени. Что еще надо сделать? Любовные письма на месте… Расписки — у тебя… Ох, расписки! Возможно, тебя будут обыскивать… Избавься от них!»

Не могло быть и речи о том, чтобы их сжечь, ибо после огня остается пепел. Я направился в туалет, разорвал бумажки, бросил в унитаз и спустил в воду. Я следил за тем, как клокочет в фарфоровой раковине с шумом сливающийся поток. Когда вода ушла, в унитазе не оставалось ни одного клочка бумаги.

«Тебе везет, Бернар. Видишь, как все гладко идет!»

Звонок в дверь заставил меня вздрогнуть. Мне не следовало сразу открывать. Вода, наполняя бачок, производила характерный шум. Людям покажется странным, как я мог, совершив двойное убийство, подумать о том, чтоб спустить в туалете воду.

Тем временем я взял на туалетном столике в спальне губную помаду Андре и приложил к лицу Стефана, оставляя следы на его губах и щеках. Губы постепенно приобретали фиолетовый оттенок. Взгляд был тусклый и неподвижный. А глаза теперь казались черными.

Звонки в дверь возобновились, чередуясь с громким стуком; наверно стучали ногами… Настало время смело шагнуть навстречу будущему.

И я пошел открывать дверь!

Глава VI

Передо мной стояла целая группа людей, которых чудесным образом свел вместе случай. Я видел лишь одни лица, искаженные любопытством и тревогой. На первом плане, разумеется, — консьержка с видом человека, который считает своим долгом оповещать своих ближних обо всех несчастьях. Уж эту я обеспечил пищей для сплетен до конца дней!

— Мосье Сомме, мы вроде бы слышали…

По моему лицу они поняли, что их беспокойство оправдано.

Я посторонился, впуская их в квартиру. Они имели право увидеть… К тому же я был заинтересован в том, чтобы они внесли во все происходящее некоторую сумятицу!

Они застыли на месте, не решаясь войти, косясь на спальню. Сквозь приоткрытую дверь виднелись ноги Стефана. Наконец вся группа шагнула вперед, но не как люди, которым любопытно увидеть происшествие вблизи, а подобно ударному отряду, вступающему в деревню, еще не покинутую неприятелем. Ко мне подошел мой сосед снизу, бывший офицер, воевавший в Индокитае, страдающий раком печени.

— Зачем вы это сделали?

— Разве не ясно?

— Она вам изменяла?

— Я вернулся домой неожиданно… Слышу из спальни доносится хихиканье… Они валялись на кровати… И тогда…

Он с сочувственным видом кивнул… Он понимал. Такие вещи во Франции понимают все. Именно поэтому я выбрал убийство из ревности, чтобы избавиться от этих двух существ, которые мешали мне жить! Поистине я совершил безупречное преступление, которое не удастся раскрыть! Я предстану перед судом, пусть, но меня оправдают! В сущности, все оказалось несложно… А потом — кончено, никаких больше тайных умыслов, ни малейшего страха перед полицией.

Это была гениальная идея!

* * *

Полицейские взглянули на меня с тем же сочувствием, что и старый полковник. Они тоже понимали. В глазах правосудия я буду не заурядный убийца, а в некотором роде герой, хоть и сомнительный. Обманутый мужчина, который сам вершит свой суд, всегда вызывает восхищение. Они увели меня, не надев наручников, а когда меня посадили под стражу, надзиратели — сначала в полицейском участке, а потом в «Санте»[2] — были со мной очень вежливы. У меня было впечатление, будто я попал в пансион, где персонал теплым приемом старается смягчить неприглядность обстановки.

Свою первую ночь в тюрьме я провел прекрасно. Впервые за всю жизнь я испытывал внушающее покой ощущение оттого, что находился как бы далеко от действительности и не должен был принимать никаких решений… В сущности, именно это сделало из меня жалкую личность: постоянная необходимость личного участия, выбора… Я был рожден для молчаливого созерцания, для размышлений… Всякая деятельность была мне ненавистна. Единственная, к которой я проявил интерес и которой занялся — это та, что позволила мне избавиться от тяжкого рабства!

При синеватом свете лампочки, освещающей камеру, я долго вспоминал ужасную картину — два трупа, распростершиеся в моей спальне. Эта картина меня не пугала; страшной она казалась другим… А мне наоборот — помогала ощутить сладостное чувство избавления. И вдруг — этих двух людей словно никогда и не существовало. Я прожил бок о бок с Андре годы, и весь тот долгий период, который мы провели, так сказать, в одной упряжке, не оставил во мне следа, не запечатлелся в памяти. Думая о Стефане, я испытывал гордость оттого, что устранил, уничтожил этого блестящего красавца и насмешника. Странно, но мне казалось, будто я оказал миру услугу, избавив его от этого наглеца.

Неприятные формальности, которые должны были затем последовать, не имели большого значения. Я был готов. Пусть я предстану перед судом присяжных, пусть моя фотография красуется на первых страницах газет, пусть отберут все, что у меня осталось — я свободен… свободен. И совсем скоро я начну все с нуля… Эти две смерти дарили мне новую жизнь. Жизнь, о которой мечтают все люди: та, которую они могут наконец выбрать сами! Та, которую они могут построить по-настоящему! От этого, думается, я испытывал определенную признательность к моей жене и Стефану. Умирая, они дали мне свободу.

* * *

Назавтра мне предложили выбрать адвоката. Я был знаком с некоторыми лично. А с одним даже довольно близко. Но мне не хотелось обращаться за помощью, чтобы подготовить мою будущую жизнь, ни к кому из прошлой жизни. Я бы расценил это как предательство по отношению к самому себе!

Я попросил, чтобы мне назначили адвоката.

Им оказалась молодая женщина с грустным лицом, которой по всей видимости приходилось выступать в суде далеко не каждый день. Она была невысокая, темноволосая, с желтоватой кожей и таким постным выражением лица, что хотелось сделать ей больно. Ходила она прихрамывая и, судя по всему, вряд ли питала какие-либо надежды на будущее.

Я был для нее находкой, но находкой в сущности весьма банальной. Обстоятельства, толкнувшие меня на преступление, сами говорили в мою защиту вместо нее.

Ей достаточно будет просто их изложить, чтобы растрогать присяжных и добиться оправдательного приговора. Адвоката звали Сильви Фуко.

В тот день, когда мы предстали перед судебным следователем, она сделала себе перманент, и с этой прической стала похожа на официантку. Ее жесткие волосы напоминали два черных птичьих крыла. Острый нос с розовато-желтым кончиком, скорбный взгляд, утиная походка — она выглядела просто смешно.

Следователь Лешуар, напротив, был очень импозантен — высокий, сутуловатый мужчина пятидесяти лет, с седыми волосами, в очках с золотой оправой, одетый хоть и в поношенный, но отличного покроя костюм.

Он взглянул на меня и сухо поздоровался.

— Садитесь…

С тех пор, как я совершил преступление, это был первый человек, который не проявлял по отношению ко мне никакой симпатии. Он занимал нейтральную позицию, был строг и в высшей степени, даже пугающе объективен.

Я взял стул, дождался, пока сядет мой адвокат, и последовал ее примеру. Вся процедура слегка меня смущала. Внезапно я почувствовал, что не так уж доволен собой. Появилось смутное предчувствие опасности, характер которой мне не удавалось определить. Этот следователь с породистой внешностью внушал мне страх. Его взгляд был холоден. Его-то вряд ли удовлетворят объяснения, которые заставляют плакать горничных! Убийство остается убийством, каковы бы ни были побудившие к нему причины…

В глубине комнаты сидел секретарь — толстяк с красной физиономией — и шумно дышал. Перед ним лежали стопкой листы лощеной бумаги.

Следователь повернулся к секретарю. Тот взялся за ручку.

— Мосье Сомме, прошу вас кратко изложить факты… — обратился ко мне следователь.

Он положил свои руки с ярко проступающими синими жилами на бювар с чистенькой промокашкой.

Я закрыл глаза… Теперь мне следует тщательно подбирать слова. Хорошенько обдумывать фразы. Ведь каждая из них могла стать пагубной для меня.

Я начал со своей поездки в Анже. Я сохранил относящиеся к ней официальные письма, и они фигурировали в деле.

Тут проблемы не было: в префектуре Анже меня ожидали. Никаких проблем и что касалось аварии в Этампе. Полицейский протокол был достаточно красноречив. Я рассказал о том, как отправился на вокзал и пытался сесть в поезд, чтобы явиться на назначенную мне встречу… Моя история звучала вполне связно; я сам отдавал себе в этом отчет, излагая события вслух.

Рассказывая, я имел возможность взглянуть на мою затею как бы со стороны: так я лучше понимал, насколько основательно она была продумана.

— Тогда я послал телеграмму в префектуру Анже начальнику канцелярии.

Время от времени следователь делал какие-то пометки на листке бумаги. Так было и после этого моего заявления. Он собирался проверить затем достоверность моих слов.

Перо секретаря скрипело, бегая по лощеной бумаге. Этот чертов тип умудрялся писать ровным каллиграфическим почерком, поспевая за моим рассказом. Случалось даже, он останавливался в тот самый момент, когда я умолкал.

— Я вернулся домой…

— Консьержка, которая видела, как вы вернулись, — следователь впервые меня прервал, — утверждает, что у вас был озабоченный вид.

Первая шпилька. Мне следовало остерегаться.

— Господин следователь, не очень-то это приятно — разбить машину и пропустить важную в профессиональном плане встречу!

Он кивнул.

— Действительно. Вы, кажется, говорили ей о каком-то срочном телефонном звонке…

— Я хотел позвонить в префектуру Анже до полудня и объяснить все подробно. Телеграмма всегда лаконична…

— Продолжайте.

Преимущество на моей стороне. Все сказанное мной выдержит любую проверку! Чисто сработано! Ни одного слабого места! Я построил здание, которое не рухнет, каким бы мощным ударам со стороны следствия оно не подвергалось.

— Я подошел к двери… Достал ключи…

— Почему?

— Господи, да потому что они были у меня с собой! Тем более, что в это время моя жена обычно ходит за покупками…

Пользуясь короткими паузами, секретарь успевал достать из коробочки леденец, а потом громко сдувал упавшие на бумагу крупинки сахара.

— Что было дальше?

— Я вошел и собирался закрыть дверь, когда услышал смех, доносившийся из спальни…

Я закрыл глаза. Наступал критический момент… Я должен был не только не совершить промаха, но и притвориться глубоко опечаленным! Ведь не рассказывают о двойном убийстве, будто о загородной прогулке!

— Это меня удивило, — тихо проговорил я изменившимся голосом. — Сразу мне и в голову не пришло, что жена меня обманывает, но все же, кажется, я почувствовал словно укол в сердце…

Я делал вид, будто пытаюсь отыскать истину этого кульминационного момента в неразберихе моих воспоминаний.

— Я направился к спальне, открыл…

Тут следовало помолчать. Долгое молчание перед тем, как сделать следующий шаг. То, что я сейчас скажу, будет зафиксировано на этих длинных листочках и не сотрется никогда. Стоит слову слететь с моих губ, мне его уже не поймать…

Моему бедному адвокату было не по себе. Не из-за моих показаний, просто следователь нагонял на нее страх. Она, видно, чувствовала себя как на экзамене.

— И я увидел их… Они лежали на кровати… Они не занимались любовью… Нет… Хуже… Они смеялись, им было весело, они выглядели счастливыми… Ах, господин следователь… Я…

Я закрыл лицо руками. Сейчас не помешало бы пустить слезу, но мои глаза были сухи.

— Продолжайте, пожалуйста, мосье Сомме.

— Ну вот… Ох, какой-то сумбур в голове…

Он поднял на меня взгляд. Только что я сморозил глупость. Все убийцы ссылаются на этот сумбур, когда наступает момент описать свое преступление.

Я поспешил исправить оплошность.

— Мои воспоминания отчетливы, но беспорядочны, понимаете…

— Постараемся привести их в порядок, — безучастно произнес следователь своим строгим голосом.

— Кажется, Стефан встал… Посмотрел на меня… Он сказал что-то вроде: «А, Берни… Мы тут с Андре шутили…» Или нет… не знаю… Да что там! Он сказал что-то, чтобы отрицать очевидное! Какая низость… Думаю, не ошибусь, если скажу вам, что это подстегнуло мой гнев. Я бросился к тумбочке… Схватил револьвер… Выстрелил… Я выпустил всю обойму… В ту секунду мне хотелось уничтожить все и вся!

— Всех, кроме себя самого, — тихо заметил следователь.

Что он хотел этим сказать? Всех, кроме себя самого? Не станет же он однако упрекать меня в том, что я не покончил с собой! Вообще-то я мог изобразить попытку самоубийства, чтобы доказать этим господам как велико мое отчаяние. Самоубийство — основное мерило горя. Многие еще попадаются на эту удочку. Но, чтобы промахнуться, стреляя в себя, когда только что убил двух человек, надо действительно постараться!

Я размышлял об этом, и на несколько секунд мне почти удалось от всего отключиться. Мой адвокат кашлянул, чтобы вернуть меня к действительности. Наверное у меня было лицо человека, столкнувшегося с очевидностью, о которой он и не подумал. Однако, по мнению следователя, человек в моем положении обязательно «должен был» подумать об «этом».

— Я мог бы сказать вам, господин следователь, что в моем револьвере не осталось патронов; но буду искренен: нет, мне не пришла в голову мысль совершить самоубийство. Я был слишком вне себя… вне пределов собственной досягаемости, — если можно так выразиться, — чтобы покончить с собой в ту минуту…

Он сделал едва уловимый жест, как бы говоря «в конце концов, это ваше дело», а потом провел пальцем между воротничком своей слегка поношенной рубашки и морщинистой шеей. Последний жест он повторял беспрестанно.

— Вернемся к нашим баранам, — объявил следователь Лешуар.

Секретарь улыбнулся. Вот уж впрямь подходящее выражение! Стефан и Андре, подобно двум несчастным барашкам, послушно идущим на бойню, позволили себя казнить, блея от страха.

— В кого вы выстрелили вначале, мосье Сомме?

Он не знал? Это было ясно написано в полицейских протоколах… Но разве его работенка не строится на повторах одного и того же?

— В жену!

— Почему в жену?

Я мог бы ответить ему замечательным образом: «А почему нет?»

— Вы требуете от меня как бы редукции моей мысли, господин следователь!

— Я требую от вас правды!

— Я сказал ее!

— Правдивого изложения фактов в их истинной последовательности! — подчеркнул он, вытягивая из рукавов накрахмаленные манжеты.

Наблюдая за его жестом, я обратил внимание, что рукава его рубашки уж чересчур длинны. То были рукава со старомодными отложными застегивающимися манжетами, которые уже не отгибали, потому что они протерлись на сгибе. Жена следователя зашила верхние петельки и утопила всю эту ветхость и штопку в огромном количестве крахмала. Теперь конец рукава доходил ему почти до кончиков ногтей. Я не улыбнулся, ибо у меня хватило присутствия духа не показать, насколько мне это показалось забавным. Почему в столь ответственный момент подобные детали действовали на меня благотворно? Я чувствовал себя причастным к жизни других людей… К новой заманчивой жизни, в пользу которой я сделал выбор.

Мой адвокат устремил взгляд в узкое серое окно… За окном виднелась цинковая крыша и голубь на ней, — сидящий высоко над улицей, словно над пропастью; казалось, он вслушивается в доносящийся снизу шум, стараясь различить в нем некий тайный голос. А еще там было небо, главное — небо, подернутое зеленью, будто старая серебряная монетка… О чем думал мой адвокат? О моем деле? О любви, которую ей вряд ли придется испытать?

— Продолжайте, Сомме!

— Господи, мне кажется, я все сказал… Я выстрелил в жену… Почему в нее? Несомненно потому, что именно на ней сосредоточилась моя ненависть. Наверное я разрядил бы всю обойму в нее, но тут Стефан бросился к двери… Тогда я направил оружие на него, продолжая стрелять, ну и…

— Что было потом?

— Потом?

— Да. Между тем моментом, когда вы закончили стрелять, и тем — когда вы открыли соседям дверь?

— Не знаю… Я выронил оружие… Опустился на колени возле жены…

— Хотели проверить, не дышит ли она?

— Возможно…

— Если бы она была еще жива, вы бы ее добили?

— Наверняка нет. Но к чему эти предположения, господин следователь?

Я не смог удержаться от этой реплики. Он действовал мне на нервы своим видом разорившегося буржуа и залатанными рубашками…

Секретарь вытер перо о тряпочку, предназначенную для этой цели. Когда наступало молчание, он, похоже, думал о своем и даже не смотрел на меня. У меня было впечатление, что моя история нисколько его не интересует. Ему наверное приходилось записывать гораздо более увлекательные рассказы, чем мой. Рогоносец, стреляющий в виновников своего позора — это так банально, так заурядно… Ни тайны, ни величия.

— Дальше? — снова заговорил следователь.

Адвокат прокашлялась.

— Господин следователь… Я думаю, нервы моего клиента натянуты до предела. Прошу вас отметить, что он честно постарался изложить вам всю правду и что…

Я прервал ее.

— Вовсе нет, мэтр, я целиком в распоряжении господина следователя!

Она замолчала. Она боялась следователя, боялась и меня тоже, но не как убийцу, а как мужчину. Должно быть, она жила вместе со старенькой мамой в маленькой квартирке, где из столовой устроили, наверное, для нее кабинет.

Не знаю почему, но мысленно я видел ее обедающей на кухне рядом со старой дамой…

— В таком случае…

— Итак, вы смотрели на свою жену. Но с момента, как раздались выстрелы, и до прихода соседей прошло несколько минут. Вы смотрели на тело мадам Сомме на протяжении нескольких минут?

Я покачал головой.

— Вы теперь говорите о минутах, господин следователь! Но, клянусь вам, тогда время уже не имело значения… Я был в каком-то отупении… Подавлен! В дверь звонили, стучали ногами! Мне понадобилось время, чтобы… осознать…

— Хорошо, не будем настаивать!

Он сделал знак секретарю. Тот отложил ручку и промокнул последние строчки толстым зеленым бюваром, с благоговением орудуя им, высунув от усердия обложенный как у печеночного больного язык.

Следователь прочел показания вслух.

— Вы со всем согласны, мэтр? — спросил он у дурнушки — моего адвоката.

— Безусловно.

— Подпишите.

Он интересовался, согласна ли она, а подпись требовал у меня. Я подписался под черными ровными строчками, выведенными рукой краснолицого секретаря.

— Это все… на сегодня…

Следователь поклонился маленькому адвокату. Она мялась, не зная, протянуть ли ему руку, но так и не решилась. Затем мы вышли в коридор, где ожидавшие меня охранники беседовали со своими коллегами…

Глава VII

На следующий день мэтр Сильви Фуко пришла ко мне в камеру.

Мне моя камера нравилась. Она являла собой чистилище и одновременно преддверие моей новой жизни. Здесь я наконец остался наедине с самим собой, со своим удовлетворенным самолюбием. Наедине со своими мечтами… Заветными мечтами, не дающими мне покоя.

Отодвинув задвижку, надзиратель негромко сказал:

— Ваш адвокат.

Она вошла, прихрамывая. У нее был еще более несчастный вид, чем обычно, несмотря на новую черную мантию с чистеньким жабо. Но при всем этом — жалкая желтоватая физиономия старой девы, отдавшейся во власть благопристойной удобной бедности.

Она присела на кровать, поскольку ей тяжело было стоять. Я не смог удержаться от вопроса.

— Скажите, вы живете вместе с матерью, не так ли?

Эта девица являлась моим защитником, то есть, ее миссия заключалась в оказании мне помощи и поддержки, но, странная вещь, у меня было чувство, будто помочь ей должен я.

— Да. Почему вы спрашиваете?

— Ваша мать — вдова?

— Да…

— Отец был чиновником?

Она улыбнулась, а ее глаза странно сверкнули, выражая одновременно нерешительность и страх.

— Вы знаете множество вещей.

— Я их не знаю.

— Как же так?

— Я их угадываю. Мне думается, я отличный психолог, вам не кажется?

— Несомненно!

Я мог бы еще долго рассказывать ей про ее жизнь, подобно тому, как производят опыт; но к чему ее удивлять?

— Что нового, мэтр?

— Ничего, если не считать того, что сегодня днем нас вызывает следователь.

— Опять!

— Да…

— Но что он хочет, чтоб я ему сказал?

Она отвела глаза. Втянув голову в плечи, она стала похожа на больную черную курицу.

— Мне кажется, он считает вас виновным, — пролепетала она.

У меня защемило сердце.

— Считает меня виновным! Разумеется, я виновен, я и не пытался это отрицать…

— Да нет, виновным по-настоящему.

— Говорите яснее!

Она словно поддалась некоему тайному порыву. В это мгновенье я почувствовал, что она действительно желает мне помочь не только для того, чтобы как следует выполнить свой профессиональный долг, но и чтобы уберечь меня от опасности.

— Скажите, мосье Сомме…

— Да, мэтр?

Я изо всех сил старался не утратить хладнокровия, сохранить спокойный и безразличный вид, что было относительно легко из-за холода, пробегавшего у меня по спине и леденящего сердце.

— События происходили именно так, как вы описали?

— Конечно!

— Ну хорошо, хорошо. Видите ли, полицейских и следователя в особенности удивила одна вещь…

— Какая?

— Поведение вашей жены. Ей никогда не наносили никаких подозрительных визитов… Выходила она мало…

— Она приняла Стефана, потому что я уехал из Парижа…

— Бывало, вы уезжали и раньше, но к ней никто не приходил.

— Откуда вы можете это знать?

— Ваша консьержка…

— К черту консьержку! Она ведь не дежурила у моих дверей постоянно! И даже если Андре принимала Стефана в моей собственной спальне впервые, что же здесь подозрительного? Все когда-то бывает в первый раз! Допустим, что по воле случая я и застал этот первый раз!

Бедняжка не стала настаивать.

— Следователь Лешуар человек добросовестный, он всегда старается вникнуть в сущность дела.

Черт! Надо же было мне нарваться на педанта! Многообещающее начало!

— Но, Боже мой, мэтр, какую же иную версию можно выдвинуть вместо моей? Я же не виноват, что случилась авария и мне пришлось вернуться домой…

— Разумеется!

— Я хотел добраться до Анже на поезде. Но поезда не было!

Она встала.

— Ну конечно, мосье Сомме, что касается меня, я не сомневаюсь…

— Вы не сомневаетесь, а сами спрашиваете меня сейчас, в самом ли деле все произошло так, как я описал!

Она опустила голову.

— Я… я должна была задать вам этот вопрос: моя профессия…

Бедная малышка! Ее профессия… Эта профессия так же мало подходила ей, как мне — моя. Она была создана для другого, для жизни на свежем воздухе рядом с мужчиной… Она была создана для жизни, которой ей никогда не придется познать, ибо у нее-то не хватит сил завоевать такую жизнь…

— Вы счастливы, мэтр?

Она залилась румянцем.

— Странный вопрос.

— Сколько вам лет?

— Однако, мосье Сомме!..

— Ох, я не должен бы, но мы же с вами не на светском приеме; в конце концов — я убийца и могу себе позволить не считаться с приличиями.

Она покачала головой.

— Вы не убийца, мосье Сомме… Вернее, не обычный убийца.

Она сама не подозревала, насколько была права.

— Так сколько же вам лет?

— Двадцать восемь!

— Не замужем, это я понял… У вас есть жених?

— Нет.

— Итак: мама, плохо идущие дела и старая квартирка с трофеями, которые остались от прошлых поколений и от которых вас тошнит?

— Почему вы мне все это говорите?

— Потому что вы мне симпатичны, моя крошка…

Подследственный, разговаривающий покровительственным тоном со своим адвокатом, называющий ее «моя крошка», дающий ей советы, расспрашивающий о ее личной жизни — такую уморительную сцену наверняка не часто можно наблюдать в государственных тюрьмах.

— Видите ли, мэтр…

— Да?

— Вам не хватает свежего воздуха!

Она нахмурилась.

— Вас связывает старенькая мама? Надо срочно перерезать путы… Для начала пойти к хорошему парикмахеру — у вас прическа как у служаночки, отправившейся на гулянку!

Еще и это сорвалось у меня с языка. Я пожалел о своих словах, увидев в ее глазах слезы.

— Извините, но это правда.

— Я… Не так давно со мной произошел несчастный случай, нога еще не совсем зажила и…

— Ах, значит, вы хромаете не от рожденья?

— Нет, я упала у нас в доме на лестнице.

И оттого, что она упала в своем доме на лестнице, она сожгла себе волосы в какой-то захудалой парикмахерской своего квартала! Как адвокату ей недоставало логики… Мне явно стоило опасаться за свою защиту.

— Вы насмехаетесь надо мной, — вздохнула она. — Я знаю, я смешна. Знаете, если вы хотите взять… другого адвоката, это еще возможно. По закону вы имеете право.

Она хотела принять гордый вид, но вместо того, чтобы сказать «другого адвоката», она чуть было не сказала «настоящего»! Я чувствовал это. И она знала, что я каким-то таинственным образом интуитивно читаю в ее сердце, понимаю ее тоску… Она не умела держаться с достоинством, равно как и не умела быть адвокатом!

— Я не желаю другого адвоката, кроме вас, мадмуазель… Я уверен, что вы сумеете добиться моего оправдания!

Она смущенно улыбнулась. Потом ее лицо омрачилось.

— Не слишком-то тешьте себя иллюзиями. Все-таки вы убили двух человек, мосье Сомме. Вы единственный, кто забывает об этом!

Вот так-то!

Довольная, она вышла из камеры, не добавив ни слова. Только что она заткнула мне рот, а это являлось для нее своего рода важной победой.

* * *

Мы встретились снова во второй половине дня в кабинете следователя Лешуара. На этот раз на нем была рубашка с нормальными рукавами. Однако ее нежно-сиреневый цвет, учитывая серьезную должность Лешуара, казался неуместным. Он постарался исправить впечатление белым целлулоидным воротничком и черным галстуком.

Все это не мешало ему походить в этот день на рисунок Пейне, на слегка наводящего тоску Пейне.

Секретарь по-прежнему напоминал толстую сытую жабу, и по-прежнему перед ним лежала стопка белой бумаги. В этот раз он взглянул на меня с интересом — один только взгляд из-под тяжелых век, лениво скользнувший по мне. Затем он взял ручку и заточил кончик пера о неровный край чернильницы.

— Добрый день, мэтр Фуко; добрый день, Сомме!

Я выбрал стул, Сильви Фуко села в жалкое кресло под «ампир», из которого торчал конский волос. Воцарилось тягостное молчание. Перед следователем лежало несколько листочков разного формата, и он занимался тем, что накладывал их один на другой, начиная с большего, так, чтоб совпал один из уголков. Господи, до чего эта операция меня раздражала! Мне хотелось кричать! Я нервничал! Я злился на всех этих людей за то, что они нарушили мой покой. Почему они не оставят меня в тишине моей камеры? Мне нравился ее тусклый, какой-то потусторонний свет. При этом свете так хорошо мечталось. Он не отпугивал мои мечты. Мне нравился вделанный в стену деревянный стол, жесткая кровать, на которой я отдыхал куда лучше, чем на нашем «прежнем» ложе. Я спал на ней один! Вот почему это была настоящая постель!

Разумеется, мэтр Сильви Фуко после всего, что я наговорил ей сегодня утром, сочла нужным изменить прическу. Она сделала сбоку пробор. Пробор, который решительно ничего к лучшему не изменил.

— Сомме, сегодня я хотел бы, чтобы вы рассказали мне о своей поездке в Анже…

— Я уже рассказывал о ней, господин следователь.

— В таком случае повторите свой рассказ!

Он чуточку повысил тон, желая поставить вещи на свои места и показать мне, что допрос ведет он… Он, и никто другой!

— С чего начинать?

— Что вы имеете в виду, Сомме?

— Вы хотите, чтобы я начал с самого начала, то есть, с того момента, когда я принял участие в сдаче подряда с торгов, или же, чтобы я рассказал вам о самой поездке, то есть, о поездке, которую я предпринял в то утро, когда… когда случилась трагедия?

— Да, расскажите мне только о своей поездке, которую вам пришлось сократить.

— Не сократить, господин следователь, а прервать!

— Если хотите.

— Не если я хочу — просто мне показалось, вы придаете значение нюансам.

Никогда еще мой бедный адвокат не чувствовала себя такой несчастной. Она ерзала в кресле и в конце концов уронила свой портфель. Я нагнулся, чтобы его поднять.

— Прошу вас! — быстро прошептала она, когда мое ухо оказалось на уровне ее губ.

Мой резкий тон привел ее в ужас.

Выпрямляясь, я встретился глазами со следователем. Лешуар хранил невозмутимость, но его неподвижный взгляд не предвещал ничего хорошего. Этого человека не впечатляли ни упрямцы, ни краснобаи.

— Итак?

— Ну вот, значит, я вышел из дома около семи утра…

— Ваша жена спала?

— Я разбудил ее, чтобы попрощаться…

— Дальше?

— Взял чемодан и отправился в гараж… за машиной. И тронулся в путь.

— И вы не останавливались по дороге?

Что-то чертовски похожее на сигнал тревоги сработало у меня в мозгу. ОПАСНОСТЬ! Я вспомнил о телефонном звонке Стефану… Не на него ли намекает следователь?

Однако меня бы это удивило. Откуда ему знать?

— Я остановился, когда случилась авария, господин следователь.

— А до этого? Не останавливались?

Точно. Он знал. Напрасно он старался придать своей физиономии служаки безразличное выражение — я читал его мысли. Он знал!

— Ах да! Я позвонил Стефану, верно!

Он был по-прежнему невозмутим. Зато мой адвокат вздрогнула от неожиданности и посмотрела на меня с упреком.

— Совершенно вылетело из головы, — сказал я мрачно, как человек, не рассчитывающий, что ему поверят.

— Однако, однако! — проворчал следователь. — Если бы еще речь шла о каком-нибудь другом звонке, но о звонке вашей жертве, Сомме! Вашей жертве!

— С тех пор столько всего произошло, господин следователь.

— Зачем вы звонили вашему… э-э… другу?

Необходимо было найти правдоподобное объяснение, найти срочно.

— Так… по пустяку…

— Тем не менее вы потребовали от слуги Стефана, чтобы тот его разбудил!

Он знал все! Мерзавец Ли! Я воспринимал его как бессловесную статую, а он был обычный холуй, готовый, как все другие, рассказать что угодно, лишь бы выглядеть поинтересней и поразить воображение какой-нибудь кухарки.

— Ну так вот, несколько дней назад я между прочим упомянул Стефану, что собираюсь по делам в Анже. Стефан был большим гурманом…

Я говорил едко, даже чуть злобно, именно так, как следовало в данной ситуации.

— … жуиром, так сказать, в полном смысле этого слова. Он попросил меня привезти ему оттуда паштет.

Я с недоверием прислушивался к собственным словам. То, что я говорил, звучало явно плохо, и я это чувствовал. История с паштетом выглядела смешно, к тому же я вообще не знал, делают ли в Анже паштет.

— И дальше? — поторопил меня следователь.

Его лицо было непроницаемым как у театральных критиков на неудавшейся премьере. Тщетно искать на их лицах выражение неудовольствия — они словно каменные. Но это не означает, что впоследствии реакция будет менее бурной. Когда Лешуар расстанется со своим чопорным и сосредоточенным видом, его гнев будет неукротим.

— А я забыл название паштета!

Слово казалось мне все более смешным.

— Я… я позвонил Стефану, чтобы он мне его напомнил.

— И что же это за название?

— Я… ну вот, я снова забыл. Однако, очень простое название…

Я сделал вид, будто пытаюсь вспомнить, и воспользовался паузой, чтобы прикинуть, как же обстоят мои дела. Сильви Фуко казалась подавленной. Следователь больше на меня не смотрел, он принялся чинить карандаш.

Деревянные лепесточки с красной каемкой сыпались на документы. Грифель стал острым как иголка. Наконец Лешуар стряхнул мусор с документов в корзину для бумаг.

— Вы полагаете, это название имеет какое-либо значение, господин следователь? — пробормотал мой адвокат.

Он улыбнулся ей краешками губ, всем своим видом как бы говоря: «Ну куда ты лезешь?»

— Конечно, мэтр, раз я спрашиваю об этом у Сомме. Удивительно, что обвиняемый остановился по дороге для того, чтобы позвонить своей жертве. Но в особенности удивительно, что он разбудил ее ради того, чтобы выяснить название какого-то паштета!

— В тот день и в ту минуту жертва являлась моим другом, по крайней мере я так думал, господин следователь.

Он одобрительно кивнул.

— Пусть будет так! Откуда вы звонили, Сомме?

— С почты…

— Значит, вы ехали по важному делу и все же подумали о…

— Я выехал раньше времени; и потом, господин следователь, Я не понимаю, почему, направляясь в Анже по важному делу, я не мог вместе с тем проявить внимание к другу! Я всегда привозил из поездок — деловых или нет — какие-нибудь подарки жене и друзьям. Мне кажется, все тут просто зависит от взглядов на жизнь…

Следователь рассердился.

— Вы лжете, Сомме!

— Господин следователь!

Наверное я побледнел. Руки стали ледяными. Я ненавидел этого упрямого чинушу сильнее, чем кого бы то ни было в жизни, сильнее, чем ненавидел Стефана.

Лешуар со спокойствием, которое сводило меня с ума, копался в бумагах. Его руки не дрожали. Он действовал по праву. ЗАКОН был на его стороне! И даже время!

За что он так терзал меня? Словно дело касалось его лично! Какое он имел право?

Найдя в своей писанине нужный абзац, он внимательно его прочитал. После чего встал и подошел к находившейся позади него обитой кожей двери.

— Я бы сам сходил, господин следователь, — проблеял вечно мерзнущий секретарь.

Открыв дверь, Лешуар заглянул в соседнюю комнату.

— Прошу, заходите, пожалуйста.

Он посторонился, пропуская в кабинет Ли. В костюме синего цвета тот напоминал студентика и казался совсем крошечным. Взгляд его раскосых глаз на секунду задержался на мне. Поскольку ему негде было сесть, следователь принес стул из соседней комнаты. Затем, сложив руки, обратился к Ли.

— Мосье Н'Гуэн, прошу вас еще раз дать показания касательно телефонного звонка мосье Сомме.

Своим бесстрастным невыразительным голосом Ли начал свой рассказ, словно отвечал заученный урок.

— Было чуть больше восьми часов утра, мосье Сомме попросил к телефону моего хозяина. Я ответил ему, что мосье еще спит; он велел мне его разбудить.

Я взял аппарат и отнес его в спальню хозяина, после того как сказал ему о звонке. Пока я открывал ставни и отдергивал шторы, мосье взял трубку. Потом я услышал, как он спрашивает: «В котором часу вы придете?»..

— Берете на заметку, Сомме? — вмешался следователь.

Мой адвокат приблизился ко мне и прошептал:

— Почему вы не сказали мне об этом телефонном звонке?

Только ее не хватало!

Разумеется, она тут же стушевалась, чувствуя себя при этом слегка задетой, но прежде всего униженной.

— Продолжайте, мосье Н'Гуэн.

— Господа разговаривали… Конечно, я не слышал, что говорил мосье Сомме… Мой хозяин отвечал «хорошо», «ладно», «договорились». Потом повесил трубку. Он как будто был удивлен…

Следователь подался вперед, склонившись к письменному столу, словно врач, выслушивающий больного.

— Удивлен, мосье Н'Гуэн?

— Да, — ответил вьетнамец. — Какое-то время он смотрел на телефон, потом вздохнул и сказал: «Надо же, а мне так не хотелось выходить сегодня!»

Ли замолчал. Он держался все так же сдержанно, подобно вежливому студенту. Он ждал.

— Не произнес ли ваш хозяин во время этого разговора названия паштета?

— Название чего? — запинаясь, переспросил Ли.

— Паштета… Мосье Сомме утверждает, что спрашивал у своего друга название фирменного паштета, который как будто производят в Анже…

Вьетнамец, похоже, удивился. Он покачал головой.

— Я слышал не все.

— Очень хорошо, благодарю вас, мосье Н'Гуэн. Это все на сегодня.

Ли встал, церемонно поклонился, и следователь проводил его до двери, ведущей в коридор.

Когда он снова сел за свой стол, вид у него был усталый, но удовлетворенный.

— Мосье Сомме, — произнес он официальным тоном, — предпочитаю играть с вами в открытую. Я абсолютно убежден, что вы, застрелив свою жену и своего друга, совершили преднамеренное убийство, и я собираюсь это доказать!

Часть вторая

Глава VIII

Все это напомнило мне самые страшные мгновенья моего детства, когда наш сосед-пьяница гонялся за мной, размахивая вилами. Я бежал, как сумасшедший, не в силах кричать, с замирающим от ужаса сердцем, не смея оглянуться… Я знал, что бегу быстрее, чем этот пьяный человек; я смутно понимал к тому же, что даже если он меня догонит, он не причинит мне зла, что он понарошку пугает меня, а на самом деле он добрый малый… И тем не менее мой ужас был беспределен. Толкнув деревянную калитку нашего дома, я одним прыжком оказывался возле матери на кухне, где она готовила еду для мужчин. Увидев мое бледное лицо и заострившийся нос, она сразу понимала в чем дело.

— Опять Тейон безобразничает!

Она выходила на порог и, подбоченясь, осыпала бранью этого дурака, который размахивал своими вилами за воротами, не осмеливаясь войти во двор…

Да, чувство, которое я испытывал в настоящий момент, было похоже на тот детский ужас. Только не было больше спасительной калитки… И не было моей матери; в облике пара, поднимающегося от обданной кипятком капусты, ее фигура казалась такой крепкой…

И тогда я повернулся к Сильви. Я был счастлив, что она — женщина. Ее маленькие глазки заглянули в мои глаза. Она почувствовала, она поняла…

Внезапно в ней произошла какая-то перемена.

— Господин следователь!

Я не узнал ее голос, он прозвучал твердо и уверенно.

— Да, мэтр?

— Позволю себе принять к сведению ваши слова…

— То есть?

— Я полагаю, вы выходите за рамки ваших служебных обязанностей, ибо ваши слова являются своего рода угрозой…

Он не мог опомниться от изумления. Он-то думал, что ее вообще не следует принимать в расчет, а она вдруг стала на дыбы. И я сразу почувствовал себя не таким одиноким. Я больше не был маленьким мальчиком, который, спотыкаясь, со всех ног удирает от пьяной скотины.

— Что вы хотите этим сказать, мэтр? Мне кажется, вы сгущаете краски!

— Никоим образом. Просто я воспринимаю ваши слова буквально. В деле, которое вы расследуете, все совершенно ясно. Мосье Сомме, неожиданно вернувшись домой… Я настаиваю на этой формулировке, и вы не можете ее оспаривать! Неожиданно вернувшись домой, как я уже сказала, — застал свою жену в объятиях своего друга да еще в собственной спальне… Он рассвирепел, он выстрелил! Как и при каких обстоятельствах — вот, что вам надлежит установить. А вы стараетесь состряпать дело о преднамеренном убийстве, тогда как в данном случае такое может прийти в голову в последнюю очередь!

— Я стряпаю дело о преднамеренном убийстве, мэтр?

Ледяной тон следователя испортил ей весь эффект.

— Только что вы так и сказали Сомме!

— Я высказал ему свое убеждение в том, что в этом деле не так все ясно, как казалось с первого взгляда. Мне платят, мадмуазель, за убеждения такого рода и за то, чтобы я мог их обосновать!

На этот раз она промолчала.

— Почему Сомме не упомянул о телефонном звонке? Немыслимо, чтобы он о нем забыл!

— И тем не менее речь идет о простой забывчивости с моей стороны, — заверил я.

— Как же получается, что слуга не слышал названия этого так называемого паштета?

Сильви пожала плечами.

— Этот человек — вьетнамец, вероятно, он не обратил внимания на слово, которого не знал. Не забывайте, что у него не было параллельного аппарата. Он сам нам сказал, что во время телефонного разговора занимался своими делами…

— Да, навострив уши, как все слуги! Почему погибший спросил: «В котором часу вы придете?», Сомме?

Теперь я вновь обрел все свое хладнокровие. Выпад Сильви Фуко против судьи восстановил равновесие, что пошло мне на пользу.

— На самом деле он спросил у меня: «В котором часу вы приедете?». Он думал, что я вернусь в тот же день.

— И что вы ему ответили?

— Что я заночую в Анже…

Лешуар легонько погладил свои впалые щеки, словно проверяя, хорошо ли они выбриты.

— А те слова, которые он прошептал, разговаривая сам с собой, после того как повесил трубку: «А мне так не хотелось выходить сегодня!». Вы назначили ему встречу у себя дома, Сомме, я просто чувствую это!

— Нет! Это нелепо: я уезжал…

— Почему же он так сказал?!

Сильви вмешалась и теперь.

— Но мне кажется это совершенно очевидным, господин следователь…

— В самом деле?

— Ну да. Позвонив своему другу, мосье Сомме сообщил о своем отъезде. Это означало для того, что путь свободен и он сможет навестить свою любовницу…

— И он не скрывал досады! — усмехнулся следователь. — Не слишком-то лестно для покойной мадам Сомме!

— Кто вам сказал, что это замечание, произнесенное им вслух, свидетельствует о чувстве досады? Простая констатация факта — то же самое мог бы сказать любой человек при любых обстоятельствах.

На этот раз Лешуар не стал настаивать. Он встал, делая знак секретарю. Тот промокнул свой труд, написанный каллиграфическим, точно в школьных прописях, каким-то старомодным почерком… Я подписал, не читая, и вышел, не простившись со следователем.

Ожидавшие в коридоре охранники приготовили наручники.

— Минутку! — бросил им мой адвокат, увлекая меня за собой в другой конец коридора.

Она была хрупка и совсем не так уродлива, как мне показалось при наших первых встречах. Ее глаза блестели, во взгляде было что-то трогательное.

— Послушайте, мосье Сомме, дело осложняется, вы понимаете и сами!

— Похоже на то…

— Совершенно очевидно, что вы мне не все сказали. Завтра я приду к вам в тюрьму. Подумайте хорошенько: вам придется рассказать мне ВСЕ.

Я рассматривал ее рот: тонкие губы с опущенными уголками делали ее лицо каким-то безвольным.

— Я в самом деле забыл об этом телефонном звонке.

Но она мне уже не верила. К недоверию примешивалось чувство бесконечной грусти.

— Я должна вам помочь, мосье Сомме! Но моя помощь не будет эффективной, если…

Один из конвоиров, младший капрал, приблизился к нам, поигрывая наручниками.

— Извините, мэтр, но…

Я положил ладонь на руку Сильви Фуко, постаравшись, чтобы охранники не увидели мой жест.

— Сильви, послушайте…

Она залилась краской. Быть может, впервые мужчина называл ее по имени… Ее смутил мой низкий, чуть хрипловатый голос, мой лихорадочный жест, мой взгляд, прикованный к ее лицу…

— Сильви, я…

В действительности мне нечего было ей сказать. Все сводилось к этому порыву благодарности, к этому легкому прикосновению, которое было знаком признательности. Я благодарил ее за поддержку, которую она мне сейчас оказала. Только что в кабинете следователя я перенесся на двадцать пять лет назад… Сосед с вилами, пьяные крики, глубокие рытвины на дороге, на дне которых всегда, даже в самую жару, застаивалась вода…

У Сильви в ту минуту был успокаивающий взгляд, как у моей матери, точно такой же покровительственный взгляд; она так же восставала против пугающей меня опасности, истинное значение которой она понимала.

Я повернулся к охраннику и протянул ему руки.

* * *

Остаток дня и большую часть ночи я провел во власти так и не покинувшего меня страха.

Я спрашивал себя: «Почему следователь почувствовал, что ты виновен? Что же не клеится в твоей истории?»

Я пытался найти ответ, но тщетно. Все мне казалось настолько хорошо задуманным и точно выполненным… Словно часовой механизм! И тем не менее этот пообносившийся верзила догадался. Кажущиеся очевидными факты его не обманули. Подобных случаев у него была тысяча, и он на них долго не задерживался; однако сразу почуял, что мой случай — особый.

В полумраке камеры при синеватом свете ночника я долго предавался своим печальным мыслям. Единственное, чего я не выносил в моей одиночке — это высокий потолок. Он терялся где-то в темноте, очень далеко от моего лица, вне досягаемости света ночника и квадрата окна…

Следователь считал меня виновным… В преднамеренном убийстве… Если ему удастся понять всю механику, я погиб. Суд не проявит ни малейшего снисхождения к человеку, способному на такую махинацию. Я совершил ужаснейшее из убийств. И однажды на рассвете все будет кончено для меня… Я пока не хотел об этом думать. Главное — не привыкнуть к этой гнусной мысли, ибо мысленно допуская что-то, в конце концов смиряешься! Ну нет! Ни в коем случае! Во всей моей истории — лишь одно уязвимое место: телефонный звонок Стефану. Да, я должен был серьезней обдумать, как назначить с ним встречу. Но в остальном, несмотря на неубедительность моих объяснений, все держится по-прежнему!

Я убил свою жену — она была в лифчике; убил Стефана — он был в рубашке без пиджака! И все это — в моей собственной спальне, где я неожиданно появился! К тому же обнаружены письма, написанные рукой Стефана и адресованные моей жене. Любовные письма!

Нет, с моей стороны просто глупо волноваться. Этому придире-следователю никогда не доказать, что я преступник! Возможно, ему удастся посеять сомнение — не больше, — но ни один суд присяжных не придаст этому значения. Я сумею найти для присяжных нужные, простые, человеческие слова… Я уже видел их, сидящих в зале суда напротив меня… Я обращусь к ним с взволнованной и печальной речью. То будет речь рогоносца! Любой присяжный может оказаться рогоносцем, и когда дело касается самолюбия, они относятся с пониманием… Да, я опишу им бешенство, овладевающее вами перед лицом чудовищного открытия… Уязвленную гордость, заслоняющую от вас истину… Помутившийся рассудок… Кровавая пелена… Жажда убийства…

Обессилев от этих размышлений, я наконец забылся тяжелым сном, словно провалился в бездонную, как моя камера, вязкую глубину.

* * *

Впервые я видел Сильви Фуко не в адвокатской мантии. Должен сказать, что без нее она выглядела куда лучше. Обычно она надевала свою мантию перед тем, как навестить меня, поскольку, видимо, нуждалась во всех атрибутах своей должности, чтобы придать себе хоть немного уверенности.

На ней был серый в узкую синюю полоску костюм, синяя блузка и соломенная шляпка, не более дурацкая, чем любая другая.

Я не сразу ее узнал и продолжал сидеть за маленьким столиком у стены, листая книгу. Она слегка накрасила губы и привела в порядок прическу; в придачу от нее хорошо пахло. Это был аромат, состоящий из тысячи других ароматов, тот, который витает в лифтах шикарных парижских домов. Когда я приехал из моего городка на учебу в столицу, я очень скоро заметил, как на лестницах некоторых парижских домов прекрасно пахнет Парижанкой… И в целом этот аромат в конечном счете составляет единственный запах, запах Парижа!

— Вы пахнете Парижем! — прошептал я, вставая. — Отличная идея — появиться хоть ненадолго в цивильной одежде.

Она не решалась заговорить. Я подвинул ей табурет, но, учитывая ее новый красивый костюм, она не спешила садиться.

— Боже, до чего отвратительна эта камера! Только теперь я понимаю это, — сказал я, улыбаясь. — Вы очень хорошенькая, вы такая…

— Не смейтесь надо мной!

— Оставьте ваши комплексы! Я не смеюсь, Сильви. Вы — прелестны, стоит вам захотеть и потрудиться не быть похожей на ворону в трауре!

Она пожала плечами.

— Мосье Сомме, я думаю, это ненормально, что вы называете меня по имени!

Ну вот, теперь она изображала из себя мещаночку.

— Простите меня, я полагал, что разговариваю с другом…

Господи, достаточно было пустяка, чтобы ее испугать, озадачить. Любая мелочь выбивала ее из колеи. Она не очень-то знала, как вести себя в этой жизни… Мне был знаком этот недуг! Я убил двух человек, чтобы избавиться от него!

— Но я как раз и хочу быть вашим другом!

— Я поддаюсь порыву, мэтр… Я и не подумал о том, что теперь не слишком гожусь в друзья!

— Не говорите так… Вы не думаете, что и я тоже поняла вас?

Я неуверенно взглянул на нее.

— Поняли? Ну и сильно сказано! Так что же вы поняли?

— Вы страдали всю свою жизнь, не знаю уж от чего, быть может, от самой жизни?

Неизвестно почему, но ее слова меня задели. Они пробудили мою боль, от которой, как я верил, я избавился, совершив два убийства. Она по-прежнему жила во мне, в моем мозгу, в моей плоти! Такая же мучительная и тошнотворная… Смутная и неотвязная… Наверное, это было неискоренимое зло… Зло, которое прорастало заново в моем саду, после того как я его там зарыл. Да, из-под земли пробивались новые ростки.

Лежа ничком на узкой постели, я наблюдал как они растут во мраке моей души… Они меня душили!

— Сильви, я несчастен, ужасно несчастен…

Она поднялась и села в изножье постели.

— Мужайтесь…

— Ах нет! Эту фразу вы произнесете, когда наступит последний день.

— Вы говорите глупости, мосье Сомме!

— Ведь это ваше первое уголовное дело?

— Да!

— И, разумеется, вы боитесь еще больше, чем я?

— Пожалуй!

— Почему вы выбрали эту профессию, Сильви?

— Мне хотелось помогать ближнему, а медицина меня не привлекала.

— Теперь вы видите, что это не та профессия, которая позволит оказывать помощь ближнему, разве не так? Скорее, это ремесло спорщика…

— Да, это так, но я сделаю все возможное… Доверьтесь мне!

— Моя история вас потрясла, не правда ли?

— Да.

— Поскольку это первое ваше дело, — добавил я, стараясь придать своему голосу беспечную интонацию.

Она решительно тряхнула головой.

— Нет, оно интересует меня само по себе… Оно раскрывает всю степень вашего отчаяния…

— Отчаяния?

— Да. Видите ли, мосье Сомме…

— Не называйте меня «мосье Сомме», умоляю вас!

— Как же по-вашему я должна вас называть?

Она была права. Как? Не могла же она называть меня по имени, как это невольно делал я, обращаясь к ней.

— Так что вы говорили?

— Я говорила, что разделяю мнение следователя, уж не сердитесь.

— То есть?

— Вы убили свою жену и своего друга иначе.

— Что вы хотите сказать?

— Не могу объяснить. Я это чувствую, я догадываюсь об этом, глядя на вас, потому что вы не тот человек, который хватается за револьвер, застав свою жену в объятиях другого мужчины…

— Вы полагаете?

— Да. В вас чувствуется какая-то рассудительность, которая, вероятно, заставляет вас действовать иначе, чем большинство людей.

— Вы сами до этого додумались?

— Да, и не я одна. Следователь — отличный психолог, у него создалось такое же впечатление еще в первый день. Должно быть, он поручил тщательнейшим образом проверить ваши показания… И мне кажется, он что-то обнаружил. Нечто очень важное, что, возможно, поставит под сомнение вашу версию.

— Почему же в таком случае он не предъявит это «нечто»?

— Он предпочитает пока придержать свою информацию. Разве вы не поняли, что он хочет поколебать вашу уверенность в себе, придираясь к спорным моментам, вроде этого утреннего телефонного звонка? Но когда он сочтет, что вы созрели, он сделает неожиданный и коварный ход: выложит некий веский аргумент, который вы не сможете опровергнуть и который вас уничтожит!

— Это бы меня удивило…

Наступило молчание. Она сняла белую нитку с рукава своего нового костюма.

— Вы ничего не хотите мне сказать?

— Ничего, моя крошка… Разве что — вы очень милы, и я благодарю правосудие, назначившего мне такого адвоката!

Глава IX

Нет, мне в самом деле нечего было ей сказать… Как бы она себя повела, если б узнала правду? Волнение, которое она испытывала в моем присутствии, тотчас бы превратилось в страх. Она бы уже не осмелилась приходить ко мне в камеру. «Никто не должен узнать! Даже мой защитник!»

Я не мог бы жить с мыслью, что хоть одно человеческое существо знает правду. Даже если бы от него не исходила никакая опасность! Это мой и только мой сад! Вместе с его навозом, новыми ростками и необычным сорняком… Когда я выпутаюсь из судебных передряг, когда меня оправдают или я отсижу какой-то небольшой срок, я уеду далеко от всего этого… Учитывая мое крестьянское происхождение, я испытывал некоторую ностальгию по широким просторам и уединенной жизни. Быть может, моя жизнь не удалась, оттого что я был слишком прилежен в учебе? Быть может, я был создан для того, чтобы пахать по-настоящему на настоящих полях, а не ковыряться в грязной земле моего замечательного садика?


Я всегда ощущал себя словно пересаженным на чужую почву, а я так и остался мужланом! По сути дела Стефан презирал меня прежде всего за это. В нем-то чувствовалась порода… Я же, как ни старался, не смог преодолеть барьер. К моим подметкам навсегда прилип навоз… Даже в том, как я разговаривал, сказывалось мое происхождение. От меня всегда будет пахнуть коровником… Что бы я ни делал!


Днем, войдя в кабинет следователя, я понял, что «все произойдет сегодня». Он сидел, неподвижный и торжественный, как мраморный бюст. Секретарь подтянул свое вязаное кашне до самых ушей и словно притаился за ним, как в засаде. Этот человек жил скучной жизнью чиновника, варясь в собственном соку. У него был свой мир привычных занятий и несложных обязанностей, которые всегда спасут его от него самого и от других людей…

Сильви уже была здесь, осунувшаяся как после бессонной ночи. Когда я вошел, она не взглянула на меня. Следователь только что ввел ее в курс дела. Она знала! Но что именно знала она?

— Садитесь, Сомме!

— Спасибо…

Мне было уже хорошо знакомо шершавое прикосновение потертой кожи на подлокотниках кресла. Я «обжился» в маленьком кабинете. Здесь были предметы, за которые я мог уцепиться… Простые обыденные предметы — они действовали на меня успокаивающе, подобно тому, как успокаивал доносящийся с улицы шум Парижа. Особенно мне нравилась мраморная пепельница, украшенная бронзовой ланью, стоящей на вершине скалы. Она нравилась мне именно из-за фигурки животного, которая вызывала в моей памяти горы с их напряженной тишиной и совсем близким небесным простором.

— Сомме, сегодня я хотел бы задать вам два конкретных вопроса.

— Слушаю вас, господин следователь.

— Вы сказали, что, войдя в спальню, вы увидели, как ваша жена и ваш друг целуются.

— И могу это повторить, господин следователь… Кстати, кажется, я заметил, что Стефан испачкан губной помадой…

— Именно это нас и смущает, Сомме…

И снова у меня внутри словно прозвучал сигнал тревоги. Я мысленно увидел, как мажу губной помадой Андре мертвое лицо Стефана. Не совершил ли я какую-нибудь оплошность? Может быть, удалось определить, что следы оставлены не губами, а помадой прямо из тюбика?

Вместо того, чтобы продолжать, следователь пристально смотрел мне в глаза, будто мог прочесть в моем взгляде охватившую меня панику.

Я старался сохранить невозмутимый вид, но внутренне похолодел. Все вокруг меня дрожало: застывшее лицо следователя и неподвижные предметы, которые казались мне теперь враждебными, включая мраморную пепельницу!

Толстый секретарь вертел в пальцах ручку и, казалось, думал о другом.

— Сомме, экспертизой установлено, что помада, обнаруженная на лице вашего друга Стефана, не та, что была на губах вашей жены в момент ее смерти!

Любопытная вещь — это сообщение меня не удручило. Чувство, которое я испытал, было скорее похоже на злость. Страшную злость на себя самого. За то, что я допустил такую оплошность. Ну да, конечно! У Андре, как у большинства женщин, было несколько разных помад! Та, которую я подхватил с ее тумбочки, отличалась от той, которой она утром намазала губы!

— Забавно, — вздохнул я.

— Господин следователь, — вмешалась Сильви. — В своих показаниях мой клиент утверждает, что, войдя в дом, услышал доносившийся из спальни смех… Почему же не предположить, что в этот момент мадам Сомме забавляясь, мазала помадой лицо своего любовника. Обычные игры влюбленных…

Высказанное ею предположение прозвучало столь жалко, что она замолчала. Следователь вообще не удостоил вниманием ее слова. Сложив руки, он произнес:

— Второй вопрос, Сомме.

Он чуть было не сказал, «мосье Сомме», но в последний момент спохватился.

Он весьма искусно вел допрос. Наносил удар и, не дожидаясь реакции, тут же переходил к другому…

— Мосье Сомме…

На этот раз слово было произнесено: оно вырвалось у него помимо воли. Я понимал, почему с этих пор следователь испытывал потребность обращаться ко мне «мосье». Он внезапно проникся ко мне уважением, ибо получил доказательство, что я — настоящий преступник, а не какой-нибудь там несчастный обманутый муж, ставший жертвой собственного приступа гнева.

— Мосье Сомме, вы не знали об этой, так называемой связи вашей жены?

— Разумеется, нет!

— Значит, вы никогда не держали в руках полученные ею любовные письма?

«Отпечатки пальцев! — сказал я себе. — На письмах есть мои отпечатки пальцев!»

— Нет, никогда!

Я сам копал себе могилу! Да, теперь в саду зарывали в землю меня самого.

— Никогда?

— Никогда, господин следователь!

— Однако, на этих письмах есть следы пороха… А также частично отпечаток большого пальца вашей правой руки… Он остался, потому что на палец попала револьверная смазка… Вам известно, что, когда человек производит выстрел голой рукой, на пальцах в течение длительного времени сохраняются частицы пороха? Вы забыли об этом, мосье Сомме?

В самом деле, я совершенно об этом забыл.

— Я жду от вас ответа!

— Мне нечего сказать… Я решительно отвергаю ваши намеки, господин следователь!

— Вы называете это намеками! Однако это доказательства, Сомме! ДОКАЗАТЕЛЬСТВА!

Он пригладил ладонями виски.

— Вы все подстроили?..

— Что именно?

— Смерть вашего друга и вашей жены. Вы хотели заставить всех поверить, что они — любовники, попытались организовать все так, будто вы застали их на месте преступления — такова истина!

— Нет! — выкрикнул я.

Внезапно я ощутил на своей шее холод ножа гильотины. Последние слова следователя означали, что я разоблачен и меня накажут. А за столь ужасное преступление могло быть лишь одно наказание!

— Да, Сомме. Вы пригласили своего друга к себе перед тем, как уехать из Парижа, ибо вы запланировали неожиданное возвращение домой!

— Неправда!

Он раскрыл папку.

— Вот, что мы обнаружили в корзине для бумаг в вашем офисе!

Это было расписание поездов западного направления. На страничке, где значился Этамп, я отметил галочкой время…

Я не смог ответить. Так все сразу — это было слишком. Сильви оказалась права: следователь Лешуар знал, как взяться за дело, чтобы сломить обвиняемого.

— Итак, — вновь заговорил он в то время, как секретарь скрипел пером по бумаге, — вы назначили ему свидание у себя дома. Вы спровоцировали дорожную аварию, вернулись домой…

— Все это выдумки, — пробормотал я.

— … вы вернулись домой. Жена и друг потребовали от вас объяснений. Тогда под угрозой оружия вы заставили их раздеться… И убили!

Следователь на мгновенье замолчал. Своими тонкими пальцами он рисовал на лежащей перед ним папке странные узоры, казалось, полные для него значимости — он снова видел в них некие вещие знаки.

— Затем вы измазали лицо друга губной помадой… И спрятали эти письма, которые уже находились у вас.

Говоря это, он сам того не подозревая, вновь возвращал мне надежду.

Письма Стефана были моим последним шансом. Написанные его рукой, — этого никто не мог отрицать! — они являлись доказательством его связи с моей женой.

Их связь! Теперь только с помощью этой связи моя голова могла удержаться у меня на плечах!

Я быстро разрабатывал план защиты. Отрицать! Я должен все отрицать, в том числе — и даже в особенности — очевидное. Да, отрицать истину, откопанную в моем саду, ни в коем случае не признавать ее. Вот цена спасения!

— Я отрицаю, господин следователь!

— Это нелепо! Доказательства…

— Вы называете это доказательствами, а я — нет, ибо я знаю, что невиновен!

— Звучит странно!

— Во всяком случае я невиновен, когда речь идет о преднамеренности, которую вы с такой настойчивостью стремитесь доказать!

Наступило молчание. Секретарь воспользовался паузой, чтобы вытереть перо о какую-то безобразную тряпку, служившую для этой цели годами.

— Мосье Сомме… — отрывисто произнес следователь.

У него был резкий голос, словно созданный для того, чтобы допрашивать и на полуслове обрывать отвечающего. Голос, умеющий только задавать нескромные вопросы… В общем его ремесло суть бестактность, бесстыдство…

Я лишь невозмутимо взглянул на него как человек, которому нечего опасаться и который с совершеннейшим спокойствием воспринимает происходящее.

— Мосье Сомме, в последнее время вы часто навещали своего друга?

— Ну и что же? Разве друг не есть прежде всего человек, с которым видишься регулярно?

— Только вот одна деталь нас удивляет… Новая, видите ли, деталь…

— Какая?

— Когда вы приходили к своему другу, у вас, по словам слуги, была перевязана правая рука.

— Возможно.

— Как же получается, что вне «Мусо» у вас этой повязки не было? Люди из вашего окружения категорически утверждают: ее не было.

— Ничего не понимаю…

— А я понимаю!

— Вам повезло, господин следователь!

— Вы притворились перед другом Стефаном, будто повредили руку, и попросили его написать для вас любовные письма…

— Господин следователь, позвольте вам сказать, что вы придумываете небылицы!

— Я лишь повторяю ваши! Стефан писал эти письма для вас: каждый из ваших визитов заканчивался в его кабинете.

— И это тоже по словам слуги?

— Зачем ему врать?

— Вот и я думаю, зачем… Но почему он не мог ошибиться?

— Нет, он говорит правду. Это те самые письма, которые были найдены в тумбочке вашей жены и на которых обнаружены ваши отпечатки пальцев. К тому же они подписаны словами: «тот, кто тебя любит» или «тот, кто тебя ждет», а не каким-нибудь именем.

— Мне нечего добавить к тому, что я уже сказал, опровергая ваши слова, господин следователь. Все это чистый вымысел.

— Вы неправы, Сомме!

Нет, я не был неправ. Отрицать! Отрицать, стоять на своем насмерть!

Это мой последний шанс. Пусть они восстанавливают истину, но я буду настаивать на своей невиновности. Достаточно будет таким образом поколебать нескольких присяжных, и мне удастся спасти свою шкуру.

— Я совершил эти убийства непреднамеренно! Я сказал правду! И не добавлю больше ни слова…

— Даже если я сообщу вам об установленном следствием факте: в свое время на ваш счет в банке были переведены большие деньги? Стефан одалживал вам крупные суммы… Очень крупные суммы… Явившись к вам, чтобы дать себя прикончить, он принес расписки с собой!

От этих слов у меня перехватило дыхание. Великий Боже, до чего этот человек был силен! Разве имели значение его ужасные рубашки и лоснящиеся от постоянной глажки костюмы, его чопорный вид и резкий голос — он знал все… Он восстанавливал истину!

— Сомме, вы убили своего друга, чтобы забрать у него расписки!

— Нелепое предположение!

— Нет, правдоподобное! Вы хотели заставить поверить в убийство из ревности, но то было корыстное преступление!

— Нет!

— Да! Вы не сожгли расписки… Быть может, вы их проглотили? Тогда мне не удастся доказать правильность моих предположений… Но вполне возможно также, что вы выбросили их в унитаз. Соседи вспоминают, что после выстрелов как-будто слышали шум спускаемой в туалете воды…

На всякий случай я приказал тщательно обследовать выгребную яму.

Итак, я вас предупредил…

Он положил ладони на бювар, словно желая опереться, и встал.

— Мэтр…

Сильви поднялась как во сне… Поклонилась судье и вышла, не взглянув на меня. Когда я оказался в коридоре, ее уже не было.

Как обычно, я протянул руки охраннику. Мне было все безразлично, я чувствовал себя опустошенным.

И уже немножко неживым!

Глава X

Прошло несколько дней. Я не видел ни следователя, ни Сильви. Казалось, обо мне забыли. Словно зверь в клетке, я кружил по камере, освещенной неверным и каким-то вязким светом.

Я чувствовал, что каждая минута каждого прожитого дня работает против меня, потихоньку содействуя моей смерти… Весь мир объединился против меня и ткал ткань мне на саван.

Я вообразил, что очень силен… Но, как обычно, оказался всего-навсего жалким субъектом. Всю жизнь я добивался лишь полу-успехов, которые подталкивали меня вперед, не обеспечивая однако достаточно мощными средствами для борьбы.

В университете я сдавал каждый экзамен по два раза… Всюду поспевал в последнюю очередь, как говорится, перед самым закрытием дверей. Долгое время я полагал, будто это в конце концов тоже своего рода удача, но в итоге понял, что ничуть не бывало. Удача выглядит по-другому. Вот Стефану повезло… по крайней мере до того дня, когда он встретил на своем пути меня… Меня — замухрышку, почти неудачника… Слабака, предающегося несбыточным мечтам…

Да, так прошло несколько дней, проведенных в пассивном ожидании. Я жил день за днем, не замечая, как идет время. Я погружался в серую тюремную жизнь с ее своеобразным покоем. Она состояла из множества маленьких ритуалов, деливших дни на части и придававших им, как бы то ни было, смысл и упорядоченность. Утренний туалет. Прогулка во дворе вместе с другими заключенными. Завтрак, обед, ужин. Книги, которые я брал в библиотеке и пытался читать, но без всякого интереса, ибо меня не оставляла одна подспудная мысль: «Берни, ты пропал! Отрубят тебе голову, Берни…»

Все будет происходить долго и вместе с тем быстро; долго — по времени, быстро — если говорить о смене событий. Процесс, приговор… И однажды утром: пробуждение и смерть!

На протяжении своей жизни я не раз был на грани смерти. В том числе в тот самый день, когда случилась авария, после которой у меня возникла мысль убить Андре… Я тогда испугался, очень испугался. Но в то же время почувствовал, что, должно быть, это терпимо! Вероятно, испытав предельный ужас, человек оказывается в состоянии примириться с собственной смертью, принять ее… Жаль! Я хотел бы попытать счастья во второй раз… Никогда мне не жить в горах и не попробовать начать все сначала! Второго шанса людям не дано. Они добиваются успеха или терпят поражение, а утешительного выигрыша не бывает! Никогда!

Как-то днем дверь в камеру открылась.

— Ваш адвокат!

Вошла Сильви. Она больше не хромала: лодыжка наконец зажила. У нее была совершенно новая прическа — очень короткая стрижка, открывающая лицо, — как оказалось, с правильными чертами… Сильви нанесла на него крем-пудру цвета загара, что очень ей шло. Она была почти хорошенькой. Подобное превращение казалось мне просто невероятным. Она выглядела прямо-таки экстравагантно, если сравнить с тем, какой она предстала передо мной в первый день — хилое существо, напоминающее больную ворону.

Сделав над собой усилие, я улыбнулся.

— Добрый день!

— Здравствуйте…

Она держалась прямо, зажав подмышкой старый черный портфель. Этот портфель наверное служил ей, когда она еще училась, и теперь стал своего рода талисманом…

— В последние дни я чувствовал себя заброшенным…

— Я чуть было не бросила вас совсем…

— В самом деле?

Поддерживая портфель левой рукой, она открыла его, достала газету и бросила мне. Разворачивать ее было ни к чему: на первой же странице я увидел напечатанный в три колонки заголовок:


НОВЫЙ ПОВОРОТ В ДЕЛЕ СОММЕ

Гнусная инсценировка убийцы. Убийство из ревности — исключено! Убийца совершил преступление, чтобы избавиться от долга в восемь миллионов!


Буквы плясали у меня перед глазами — черные, жирные, блестящие, подобные тем, что гравируют на надгробных камнях.

Я попытался прочитать статью. Мне хватило первых десяти строчек; в них излагалось все дело так, как оно произошло. В выгребной яме были найдены обрывки расписок… Я был разоблачен!

Я не смог читать дальше. Все туманилось вокруг. Так бывает летом, когда звенящий от зноя воздух словно стелется над самой землей. Я отшвырнул газету.

— Ну что ж, полагаю, меня можно считать покойником, — прошептал я, глядя на моего адвоката.

Сильви кусала нижнюю губу. Похоже, она пребывала в растерянности.

— Почему вы мне ничего не сказали?

— Ох, сейчас не время для обид!

— Я могла бы по крайней мере предвидеть ход расследования.

— И что дальше?

Сильви промолчала. Она казалась воплощением бессилия. Нет, она бы ничего не смогла сделать… Ничего. Ни одному адвокату, даже самому искусному, не удалось бы наверное вытащить меня из этой скверной истории. И она обиделась не потому, что была задета ее профессиональная гордость. Сильви сердилась на меня за то, что напрасно отнеслась ко мне с симпатией. Она сердилась за то, что я обманул друга, которым она незаметно становилась для меня.

— Вы совершили чудовищное преступление, мосье Сомме.

— Кто вы, мэтр, мой адвокат или мой судья?

— Даже адвокат может высказать суждение о своем клиенте.

— Я совершил чудовищное преступление, да! Только не рассчитывайте, что я дам какие-то объяснения, моя крошка! Отныне я буду просто-напросто все отрицать или молчать…

— В самом деле, это единственная правильная линия поведения, которую следует избрать.

Ее высказывание меня поразило. Похоже, мое заявление доставило ей удовольствие.

Я уселся верхом на табуретку. Сильви пахла Парижем. Этот запах утрачен для меня вместе со всем остальным… Никогда уже не будет этого тонкого аромата на лестницах Пасси или на улице де ла Пэ. Никогда не будет Парижа и причудливой прелести его проспектов, тонущих весной в зеленой тени… НИКОГДА!

При мысли об этом я задыхался. Какой же безрассудный поступок я совершил! Это раньше я мог бы начать все сначала, вместе с Андре или без нее! Да, раньше, когда я еще был свободным человеком…

— Безумие! — вздохнул я.

Вскапывая свой сад, я вырыл собственную могилу.

Сильви приблизилась и положила руки мне на плечи. Не знаю почему, но она напоминала мне мою мать. Ее лицо выражало ту же растерянность и сочувствие. В ней было то же скрытое бесстрашие, заставлявшее меня искать защиты у матери, когда буянил, напиваясь, наш сосед.

— Послушайте меня, — пролепетала Сильви со слезами в голосе, ее глаза увлажнились. — Несмотря ни на что, мне кажется, я понимаю… Вы попытались совершить нечто невероятное, чудовищное, стремясь уйти от себя самого, ведь так?

Мне мог бы попасться ловкий, изворотливый адвокат, хитрец, способный вызволить меня из безвыходного положения. Она же в зале суда ничем не сможет мне помочь… Но она меня понимала. В Париже не нашлось бы и сотни человек, способных понять мое поведение, и вот мне попался один из таких.

— Да, Сильви, это так. Как вы узнали?

— Я уже сказала, что угадываю вас. Я тоже ни на секунду не поверила в вашу полу-невиновность… Я знала, что все тут намного сложнее… Я знала, вы пошли до конца, потому что…

Почему? Знал ли я толком сам? Я уже не мог разобраться в истинных мотивах моего поступка. Теперь я не понимал, что же толкнуло меня на подобные действия.

— Я поплачусь за это, — глухо произнес я.

— Наверное! Но одно может послужить вам утешением…

— Что же?

— Память о ваших жертвах. Ведь вы умрете, расплачиваясь за страшный опыт, а их смерть была напрасной. Она даже оказалась бесполезной для вас. Вы принесли их в жертву, и это ничему не послужило.

Довод был веский, но для меня он не имел значения. Я не испытывал ни малейших угрызений совести. Напротив, я чувствовал по отношению к Андре и Стефану что-то вроде ненависти — мне смутно казалось, что они объединились против меня, чтобы меня погубить. Да, как если бы они действительно были любовниками.

Я ненадолго задумался. Объятая гнетущей тишиной тюрьма погрузилась в какую-то подозрительную апатию. Я в самом деле пребывал в преддверии смерти.

— Значит, вы полагаете, мне не на что надеяться?

— Никогда не надо терять надежду, — вздохнула Сильви.

— У вас есть идея?

— Надо отрицать…

— Хорошо, но что это даст?

— Вам удастся заронить сомнение в души некоторых присяжных.

— Гм, вы сами-то в это верите? Суд меня изобличит…

— Но это единственная возможность.

Я с отвращением смотрел на белесые стены моей камеры, испещренные надписями — дурацкими, как и все надписи на стенах.

Как мне могло казаться, будто это помещение действует на меня успокаивающе? Оно внушало мне ужас. Оно напоминало гроб без крышки! Большой гроб, в котором я начинал знакомиться со смертью.

Здесь, в камере, не было ничего реального и живого, кроме этой маленькой черноволосой женщины, застенчивой и безвкусно одетой… Да, только ее взгляд, напряженный и грустный…

— Сильви!

Я упал перед ней на колени. Прижался мокрым от пота лбом к ее юбке. Ткань пахла новым сукном. Сильви вздрогнула, сделала движение, чтобы меня оттолкнуть… Но не оттолкнула. И я вдруг осознал, кем являюсь для нее. Я был больше, чем ее первый «крупный» клиент. Я был, если можно сказать, ее первый мужчина.

Огромная надежда переполнила мое сердце. Я вновь услышал коварный голосок, месяцами нашептывавший мне пагубные советы.

«Берни, если ты с умом возьмешься за дело, эта девушка может помочь тебе спастись».

Я должен показать все свои возможности, поставить все на карту.

— Послушайте, Сильви…

— Встаньте, если кто-нибудь войдет…

— Если кто-нибудь войдет, мы услышим… Послушайте, в последнее время я лелеял безумную мечту. Я надеялся, что меня оправдают… И тогда я предложил бы вам уехать вместе со мной далеко отсюда, чтобы помочь мне искупить свою вину.

Может, это было чересчур? Все-таки она не ребенок; наверное в студенческие годы ее учили не верить красивым словам некоторых субъектов. К тому же я — опасный убийца! Да что там — «чудовище», во всех газетах так и напечатано жирным шрифтом!

Но разум бессилен перед любовью дикарки. Эта меня любила! И уже не видела меня. Я мог бы уничтожить половину человечества, а она продолжала бы видеть во мне лишь мужчину, который волновал ее чувства…

— Замолчите! — взмолилась она.

То была настоящая мольба, высказанная отчаявшимся сердцем, которое больше не ручается за себя.

— Нет, вы должны знать, Сильви… Встретившись с вами, я стал другим, совсем другим. Таким, каким и мечтал в сущности быть. Моя жена мне ничего не дала, я лишь ощущал ее постоянное и скучное присутствие. И я возненавидел ее, потому что не мог больше терпеть ее рядом! А к тому, другому, я испытывал ненависть за то, что он меня унижал… Я — человек простой, неотесанный… Из села… Неприспособленный к жизни… я так и не сумел приспособиться; эмигрант — вот, что я такое, Сильви… Человек ниоткуда. Вы могли бы меня спасти, потому что вы благородны и способны понять!

В конце концов я и сам поверил в то, о чем говорил. Я был оглушен собственными словами. Они меня подогревали.

Сильви сидела на жалком табурете у самой стены в напряженной позе, нескладная, немного смешная в своем волнении. Глядя на нее снизу вверх, я уловил в ней довольно сильное сходство с неоперившимся птенцом.

Я выпрямился. Прильнул губами к ее губам, твердым и холодным. Прикоснувшись к ним, я не ощутил ни вкуса, ни страсти. Она не разжала губ. Я обхватил ладонями ее лицо.

— Сильви, я — человек обреченный, и потому позвольте мне сказать, что я люблю вас! И простите меня!

Внезапно, словно уступая напору изнутри, из ее глаз брызнули слезы. Я смотрел, как они, оставляя неровные дорожки на щеках, катятся по ее искаженному волнением личику.

— Я не дам вам умереть, — проговорила она вдруг, стиснув зубы.

Большего я от нее и не требовал.

Она вышла из камеры, держась очень прямо, ни разу не обернувшись… И, разумеется, не вытерев слез!

Глава XI

Прошло еще два дня. Сильви не появлялась. Я пребывал в неизвестности. Что означало это молчание? Возможно, ее испугала невероятная авантюра, которую я ей предлагал? А может, замучила совесть? Очутившись в старенькой квартирке возле вечно ноющей мамаши она наверное спохватилась, осознала последствия моего поведения. Любить и быть любимой убийцей, которого тебе поручено защищать — не слишком-то заманчивая перспектива. Вероятно, она попросила, чтобы ее заменили, и вскоре ко мне придет кто-нибудь из ее коллег… Настоящий адвокат, который начнет все с нуля и приведет меня прямиком на эшафот!

Я был в полной растерянности. К тому же меня постоянно мучила непонятная печаль. Так ли уж мне было тяжело заставить себя сделать ей признание? Нет! Не будучи действительно влюбленным в Сильви, я все же испытывал к ней довольно сложное чувство. Какую-то нежность, не столь уж далекую от любви. Сильви была такой хрупкой, она внушала симпатию.

Мысль о том, что я, быть может, никогда больше не увижу ее, печалила меня почти так же сильно, как мысль о собственной смерти.

Открываясь, дверь моей камеры как всегда слегка скрипнула — нижняя петля.

— Ваш адвокат!

Меня охватил ужасный страх. Я не решался взглянуть на входящего. Я закрыл глаза. Но знакомый аромат подсказал мне: то в самом деле была она. Все в том же костюме, который выглядел уже не таким новым…

Она подождала, пока закроется дверь, и буквально бегом устремилась к постели, где я развалился.

— Добрый день!

Точно молоденькая девушка, прибежавшая на свое первое свидание. Она выглядела радостной и взволнованной. Она улыбалась.

— Почему вы не приходили ко мне, Сильви?

— Есть новости…

Я был готов ко всему, но только не к подобному сообщению. Ошалев от удивления, я смог лишь повторить, не отводя от нее взгляда:

— Новости!

— Да… Я должна рассказать вам подробно…

Она не знала с чего начать. Я слышал как громко стучит ее сердце. Я протянул к ней руку. Она несла мне надежду… Она несла мне жизнь. Беспорядочное биение ее сердца заставляло сильнее биться мое. Мне кажется, в эту минуту я по-настоящему любил Сильви.

Я обхватил рукой ее хрупкий затылок и привлек к себе. Она слегка сопротивлялась вначале, но потом прильнула к моей груди, забыв о «глазке», куда в любую минуту мог заглянуть надзиратель. Она не умела целоваться. Она задыхалась, и все же я знал, что в глубине души она трепещет от невысказанного желания…

Я несколько раз поцеловал ее крепко сомкнутые холодные губы. Этот поцелуй меня отрезвил.

— Рассказывайте!

— Позавчера у меня был гость…

— Кто?

— Слуга вашего друга, вьетнамец.

— Ли Н'Гуэн?

— Да, он…

Я нахмурился.

— Что он хотел?

— Сейчас скажу.

Она отстранилась и оправила костюм. Портниха, которая его шила, должно быть, позаимствовала выкройку из журнала «Эхо моды» или еще какого-нибудь журнала вроде этого… Он выглядел трогательно старомодным.

— Похоже, он был слегка смущен… Короче, он прощупывал почву…

— На какой предмет?

— Этот молодой человек любит деньги. Он хочет кое-что нам продать. Кое-что, что может нас спасти!

Я отметил это «нас», столь любимое адвокатами. Однако Сильви думала так в действительности и говорила от души.

«Нас спасти»! Она добровольно делила со мной мою судьбу. Она дрожала от того же страха, что и я. Это меня утешало!

— Что же он хочет нам продать?

— Письма!

— Чьи письма?

Сильви помолчала, растерянно моргая, затем снова взглянула на меня.

— Вашей жены!

— Письма моей жены? — я не мог понять.

— Да.

— Объясните ясно!

— Ваша жена в самом деле была любовницей Стефана!

На миг моя жизнь оборвалась, будто я врезался в стену на скорости сто километров в час… Я перестал думать. Сознание помрачилось. Но постепенно мозг снова заработал. Возникло множество противоречивых мыслей. Андре — любовница Стефана! Смешно! Я знал, что это ложь!

Андре не была ничьей любовницей! Почему же Ли пытался уверить в обратном? Может быть, он обнаружил у своего хозяина письма от женщины, подписанные «Андре»? И сделал из этого вывод… Да, наверняка речь шла о такого рода недоразумении.

Наверняка!

— Послушайте, Сильви, тут безусловно какое-то Недоразумение!

— Да нет же, уверяю вас…

— Почему же он не передаст эти письма следователю?

— Он предпочитает превратить их в деньги.

— Вы не пригрозили ему обо всем рассказать?

— Пригрозила.

— И что он ответил?

— Он улыбнулся. Никогда не знаешь, что у этих людей на уме. Он заверил, что станет все отрицать, и скажет, будто, напротив, я сама попросила его выдумать это, чтобы вас спасти. Письма в надежном месте. Он отдаст их за двести тысяч франков. В некотором смысле это недорого!

— Но он просто хочет выманить у нас деньги! За письма — это недорого, но дорого — за вранье! Липа — вот все, что он может продать, Сильви! Сплошная липа!

Я был страшно разочарован. Я сердился на нее за ту напрасную надежду, которую она в меня вселила.

Она открыла на этот раз не портфель, а ужасную безвкусную сумочку.

— Он дал мне в качестве доказательства часть письма. Вы узнаете почерк вашей жены?

Дрожа, я взял прямоугольный обрывок бумаги. У меня возникло ощущение, будто через мою руку пропустили электрический ток. Да, это был действительно почерк моей жены. Ровный почерк, с наклоном, с огромными завитушками. Пол-страницы…

Я прочел текст.

«Если мы не видимся несколько дней, я чувствую себя совершенно потерянной. Милый, моя жизнь без тебя делается такой серой… И потому умоляю, приходи скорей».

Отрывок из письма Андре!

Все поплыло перед моими глазами. Задыхаясь я прислонился к стене. Мне было больно.

— Это в самом деле почерк вашей жены? — настаивала Сильви.

— Да.

— Вы уверены?

— Абсолютно!

Я еще раз внимательно изучил обрывок письма. Несомненно, то был почерк Андре.

— Она написала это Стефану?

— Видимо, да. Слуга утверждает, что обнаружил несколько писем, весьма красноречивых. Если мы сможем их заполучить, связь вашей жены со Стефаном будет таким образом доказана…

Ей ни к чему было ставить точки над Я так же, как и она, понимал, какую пользу можно извлечь из этих посланий. Они, попросту говоря, спасали мне жизнь.

— Сильви, нам необходимы эти письма! Срочно!

— Разумеется, но он потребовал двести тысяч франков и…

Она покраснела и замолчала.

Конечно, она не располагала такой суммой. Проблема заключалась в том, что я не мог дать ей денег, поскольку все мои счета были блокированы, а на мое имущество наложен арест.

— У вас нет друга, который мог бы…

У меня был только один друг, способный мне помочь, но я выпустил в него несколько пуль.

— Нет, Сильви, ни одного!

— И никаких родственников?

— Только дальние, где-то в провинции. Они и раньше не дали бы мне ни гроша, а тем более в нынешней ситуации!

— Однако необходимо что-то придумать… Ли спешит. Он нашел себе работу на Лазурном Берегу и завтра уезжает… Он хочет получить деньги до отъезда.

Я пытался найти выход. Двести тысяч франков, это не так уж много… Но когда вы сидите в тюремной камере по обвинению в двойном убийстве — нелегко их достать.

— Подумайте… А что, если я пойду в ваш банк?

— У меня там один пассив.

— Что же делать, Господи! Что делать?

Она нервно ходила по узкой камере, заложив руки за спину, сплетая пальцы.

— Хорошо, я справлюсь сама.

— Но, Сильви…

— У меня есть фамильные драгоценности, доставшиеся мне после отца. Я заложу их в ломбард без ведома матери!

— Нет!

— Почему?

— Я не хочу, чтобы вы делали это ради меня, Сильви. Я не достоин этого.

Если б у нее было побольше опыта, она бы заметила, что мои слова звучат так же фальшиво, как текст из какой-нибудь дешевой пьесы. Но она переживала свое приключение со всей страстью.

— Вы поможете мне их выкупить позднее, Бернар, когда все трудности будут позади.

— Вы сказали «Бернар»!

У нее на губах появилась и тут же исчезла робкая неуверенная улыбка. Я протянул к ней руки. Наверное она устремилась бы в мои объятия, но в дверь постучал надзиратель.

— Время истекло, мэтр…

Слегка пошевелив пальцами, она сделала знак рукой, как бы благославляя меня. Многообещающий знак спасителя.

Когда дверь за ней закрылась, я заметил на полу небольшой прямоугольный обрывок зеленой бумаги… Андре всегда писала на зеленой бумаге. Бледно-зеленой, цвета морской волны, очень скромной. Это соответствовало ее эстетическим принципам… Изменила ли она мне? Да. Если верить этим нескольким строчкам у меня перед глазами.

В общем, осуществив свою махинацию, я лишь реконструировал истину!

Какую же шутку сыграла судьба!

Часть третья

Глава XII

Опасность отступала. Благодаря этому обнаружившемуся факту мне удастся убедить присяжных… Меня переполняла какая-то совсем новая надежда, и я вновь обрел веру. Напрасно меня повергли в уныние блестящие аргументы следователя Лешуара. Для того, кто отказывается признать свое поражение, еще не все потеряно.

Теперь, узнав эту новость, я буду сражаться до конца. Я всех стану уверять в своей невиновности. Буду кричать во все горло, пока мне не поверят. Я придумаю свою правду, я сам поверю в нее. Прежде всего я должен забыть о том, как все произошло, и думать только о своей версии. Для того, чтобы убедить других, надо как следует убедить самого себя! Преисполненный решимости и уверенности в себе, я сразу уснул…

Но ночью внезапно проснулся. Открыл глаза и взглянул на синеватый свет ночника, черный прямоугольник окна, расположенного столь высоко, что оно почти походило на слуховое. В фиолетовой темноте скудная обстановка камеры выглядела особенно безобразно. Умывальник, унитаз светились мертвенно-белым светом, напоминая больницу. С бьющимся сердцем я приподнялся на локте. Внутри меня зародилась новая боль. Мне не удавалось определить ее происхождение; я не мог разобрать, страдаю я физически или морально. Так или иначе я был сражен силой этого ощущения.

Я сполз с кровати и, добравшись до крана, стал пить медленными глотками безвкусную и ржавую воду тюрьмы. Кран, когда его открывали, издавал звук, подобный шуму старого мотора, натужно работающего на подъеме. Он разбудил обитателей соседней камеры, и те принялись стучать в стену… Я закрутил кран, утер тыльной стороной руки мокрые губы. Я не понимал, что со мной. Меня бросало в жар, я был на грани обморока.

Сев у деревянного стола, я заплакал. Я испытывал не горе, а настоящее отчаяние. Необъяснимое, огромное отчаяние, которое полностью меня опустошало. Я думал об Андре. Она обманула меня… Я прожил рядом с ней годы, ее пассивность, ее спокойная любовь меня тяготили. А она в действительности меня не любила… Она предпочитала мне другого мужчину… Как же она сумела меня провести!

В общем, она умерла, потому что слишком хорошо притворялась. Вызови она во мне ревность, она пробудила бы во мне и интерес, вместо того, чтобы стать для меня обременительным грузом, который мне было все тяжелее тащить по мере того, как увеличивалась моя усталость! Я вновь видел ее в нашем доме, спокойную, внешне счастливую, встречающую меня улыбкой и подставляющую щеку для поцелуя…

Перед моим внутренним взором возникало множество картин. Мирные картины, которые я прежде считал невыносимыми! Какими они казались мне сладостными теперь…

Я подобрал обрывок бумаги и приблизился к ночнику.

Если мы не видимся несколько дней, я чувствую себя совершенно потерянной. Милый, моя жизнь без тебя делается такой серой…

У меня по лицу все текли слезы, обжигая его, словно едкая кислота.

— Андре… — пробормотал я, — Ах, Андре… Я не только тебя убил, но и отучил любить меня…

«Я мог бы сделать тебя счастливой, но вместо того, едва женившись на тебе, я начал медленно тебя убивать. Я задушил тебя скукой…»

Как же этому негодяю Стефану удалось добиться ее расположения? А я, дурак, ничего не заметил… Теперь я понимал, почему он стремился отправить меня на свои марганцевые рудники. Он хотел, чтобы я исчез, но добивался этого осторожно, по-своему. Если говорить о преступлении, не оставляющем улик, то в некотором смысле он сумел бы совершить его лучше, чем я. Еще я понимал теперь его готовность оказать мне помощь… Он это делал не ради меня, а ради Андре…

Определенно у него было немало причин меня презирать…

Я задыхался. Подтащив табуретку как можно ближе к окошку, я взгромоздился на нее, чтобы вдохнуть свежий ночной воздух. Но и здесь он был насыщен миазмами. То был воздух, проникавший сквозь железную решетку.

— Андре! Дорогая, послушай меня…

Как бы я хотел поговорить с ней несколько минут. Объяснение облегчило бы мне душу. Только это было невозможно. Даже свобода не приблизила бы меня к Андре. Я еще не осознал бесповоротность смерти. Кончено! Кончено навсегда, навеки…

— Андре!

Я бормотал ее имя, как бы посылая его в беззвездное небо за окном, но оно возвращалось, камнем падая мне на сердце, будто было слишком тяжелым, чтобы преодолеть темный прямоугольник, зияющий наверху.

— Какой же ты была, Андре? Почему на протяжении многих лет ты заставляла меня верить, что ты — покорная терпеливая супруга? Почему не взбунтовалась, раз и ты не могла вынести бремя нашего совместного существования?

Я вздрогнул от скрипа дверей. На пороге, засунув большие пальцы за ремень, стоял ночной надзиратель и хмурил брови.

Он смотрел на меня, а я все стоял на табуретке, не зная, что ему сказать. Меня душили рыданья.

— Эй, Сомме, вы что, спятили!

Я спрыгнул на пол, подошел к кровати и бросился ничком на постель.

— Что с вами? — спросил надзиратель равнодушным тоном.

За годы службы ему наверное не раз приходилось наблюдать заключенных, которые вели себя необычным образом…

Я промолчал. Надзиратель закрыл дверь, проворчав:

— Не мешайте по крайней мере дрыхнуть остальным!

Я весь горел, и этот жар вызывал в моей памяти воспоминание о нашем с Андре прежнем совместном тепле. Подушка словно отражала мое дыхание, я ощущал его на своем лице. Мне почудилось, будто я различаю дыхание Андре.

* * *

Когда назавтра пришла Сильви, я как раз вернулся с прогулки. В этот день мне посчастливилось увидеть солнце, взобравшееся на край тюремной стены. После кошмарного пробуждения посреди ночи я больше не сомкнул глаз, и постепенно печаль у меня в душе становилась все сильнее.

Сильви, напротив, выглядела взвинченной, даже веселой!

Ее оживление составляло контраст с моим подавленным настроением.

— Похоже, вы не в лучше форме, Бернар? Она понижала голос, произнося мое имя.

Для нее это было нечто вроде запретного плода, который она вкушала с ужимками примерной девочки, изображающей свободную от предрассудков девицу…

Она знала, что я убил свою жену, и она меня любила! Я никак не мог поверить в такое. Это было настолько неожиданно, настолько невероятно! В детстве она была прилежной ученицей. Выросла в семье, придерживающейся строгой буржуазной морали, и вот ее угораздило втюриться в первого же преступника, которого она должна была защищать.

— Я… Я плохо спал.

— Мой бедный друг…

Она мило улыбнулась мне.

— Скоро этот кошмар кончится, вот увидите… Я знаю, что мы победим…

В этот день она снова превратилась в дурнушку из-за своего остренького с красным кончиком носа. И еще нечто, куда более серьезное — любовь не шла ей. Она принадлежала к тем женщинам, которые не выдерживают огня страсти. Самые пылкие чувства угасают в их глазах… То, что возвеличивает множество других, их делает смешными…

— Вы так считаете, Сильви?

— Да. Я снова видела Ли. Письма будут у меня завтра.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно… И знаете, Бернар, мне удалось устроиться с деньгами. Один мой коллега дал мне в долг…

— Мне крайне неприятно, что я доставляю вам столько хлопот…

Она взяла меня за руку. В этом движении могло быть столько чистоты, благородства, но у нее оно вышло лишь очень неловким.

— Не говорите так… Я сделаю все ради вас…

— Хотел бы я знать, почему — прошептал я, избегая ее взгляда.

— Но вы прекрасно знаете!

К чему продолжать эту смешную сцену!

— А что, писем много?

— Два.

— Из чего, пожалуй, можно сделать вывод, что любовные отношения между моей женой и Стефаном возникли недавно?

В моем голосе прозвучала горечь, не ускользнувшая от нее.

— Вы страдаете, Бернар?

Я притворился, будто не понимаю.

— Страдаю?

Ее взгляд мгновенно омрачился. Женский инстинкт позволил ей наконец догадаться о терзающей меня боли.

— Вы ведь думаете о своей жене?

— Что за мысль!

— Вам мучительно думать, что она…

— Давайте не будем говорить об этом, — прервал я ее.

Она вздохнула.

— Быть может, вы любили ее, сами о том не подозревая.

— Умоляю вас!

— Ну да, конечно: письма помогли вам понять, что она была вам дорога.

Я бы охотно дал ей пощечину. Эта слепая ярость так же не шла ей, как и ее умилительная любовь. Она побелела, только на щеках горели два красных пятна… У нее было горестное удрученное лицо разгневанного пьеро.

— Вы слабак, Бернар. Преступление, которое вы совершили, — преступление слабака.

Ну а ее любовь разве не была любовью слабого человека? Разве эта любовь не родилась и не расцвела в убогой тюремной камере оттого, что Сильви встретила существо более слабое, более жалкое, чем она сама?

Я опустил голову. Главное, не оскорбить ее. Эта девица способна все бросить… Она была склонна к крайностям, и самый сильный душевный подъем мог смениться глубочайшей депрессией.

— Послушайте, Сильви, открытие меня ошеломило, что вполне естественно. Моя жена была созданием столь скучным, столь угрюмым…

Она вновь преисполнилась надеждой. Все, что она хотела — это верить в меня.

— Я потихоньку готовлю ход, который произведет настоящую сенсацию, Бернар…

— Каким образом?

— Я не буду приобщать письма к делу до процесса. Подожду, пока вас не изобличат… Когда помощник генерального прокурора изложит свои аргументы и убедит присяжных в Вашей виновности, вот тогда я вытащу письма. Это несомненно окажет психологическое воздействие… Благодаря таким неожиданным эффектам спасено немало жизней!

Спасти жизнь! Я думал, как сохранить свою. Я уже видел как моя окровавленная голова отделяется от тела…

Сильви права, надо поступить именно так. На этот раз она оказалась хорошим политиком.

— Отлично, Сильви… Действуйте, как вы считаете нужным… Я полагаюсь на вас.

Похоже, она была довольна. Напряжение исчезло, она расслабилась. Пригладила лацканы своего костюма. На ней была довольно нелепая соломенная шляпка, напоминающая уменьшенную модель головного убора членов Армии спасения. В сущности, Сильви походила на члена этой Армии. У нее был свойственный им цвет лица, манеры и робкая отвага… Она была мистиком. Она испытывала потребность посвятить себя своей вере, ибо являлась потенциальной мученицей.

Наступило продолжительное молчание, изредка нарушаемое гулкими звуками тюрьмы, напоминающими тот шум, которым обычно полны большие провинциальные отели. Далекие приглушенные звуки… За дверью моей камеры какой-то заключенный мыл шваброй коридор и напевал песенку, перевирая мотив…

Я протянул Сильви руку.

— Сам Бог послал мне вас, Сильви!

Ее рука, тонкая, сухая и холодная, тяжело, будто камень, упала на мою ладонь. Она разжала пальцы, и мне представился паук, расправивший свои лапки. Это прикосновение было мне противно.

Я вспомнил теплую кожу Андре… Ее пыл, ее нежную томность счастливой женщины. Сколько в ней было жизни, в Андре! Как приятно было ее ласкать, как легко — любить!

Я закрыл глаза. И Сильви решила, что ее ледяное прикосновение дарит мне блаженство. Она приблизилась ко мне в ожидании поцелуя, но я почувствовал, что не в состоянии ее поцеловать.

Потихоньку в глубине души, в самых сокровенных своих мыслях я снова обратился к Андре.

«О, Андре, значит, ты жила, а я об этом не знал. Я думал, что, убивая тебя, я лишь оправдываю твое молчание… Но я в самом деле тебя убил…»

Я познакомился с ней в студенческой столовой, где мы обедали, недалеко от Люксембургского сада… У нас там была своя салфетка в шкафчике под определенным номером, и когда мы не допивали до конца наш графинчик дешевого вина, мы находили его нетронутым, обедая в следующий раз… Мы передавали друг другу солонку и обменивались улыбками… Однажды днем, гуляя в саду около кукольного театра, я увидел ее; она сидела на скамейке и зубрила физику…

Я присоединился к ней, а потом вместе с детьми мы вошли в кукольный театр…

Из-за одного только этого дня, наполненного простодушной нежностью, я не имел права сомневаться в ней. Сильви права: преступление слабого человека! Слабак! Что сделал я для того, чтобы завоевать ее вновь? Ничего! Я прожил жизнь с ней рядом, закрыв глаза, чтобы не видеть ее больше. Но она существовала! Ты жила, Андре! Ты жила, любовь моя!..

— О чем вы думаете, Бернар?

— О вас! — нагло соврал я.

— И что же вы думаете обо мне?

— Я уже говорил вам об этом: вы — мое благословение, мое прощение!

— Да, — вздохнула она. — Да, да!

Она подставила мне свой дряблый рот для поцелуя. И я прикоснулся губами к ее безжизненным губам.

— Мне надо идти, у меня в конце дня назначена встреча по поводу писем…

И она в очередной раз ушла. Ее визиты длились недолго, но сегодняшний, как мне показалось, затянулся.

Глава XIII

Преступление слабака!

Зачем в приступе глупой ревности она бросила мне эту правду в лицо? Преступление слабака!

Я размышлял об этом непрерывно, часами. Этот было настолько очевидно. Я всегда был слабаком. И убил я из слабости, верно, ибо у меня не хватило мужества дать отпор, стать тверже духом… Но хватило сил взглянуть и понять.

Так же было и с моими экзаменами, уже тогда… Если я не знал, я закрывал глаза, а потом со злостью перечеркивал листок. Уничтожить то, что я не мог одолеть! То была защитная реакция труса! Уничтожить все…

Андре в конце концов изменила мне, когда поняла, что я неизлечим. В объятиях другого черпала она силы, чтобы выносить меня…

Когда я выйду из тюрьмы…

Ну что ж, я отправлюсь на кладбище, я встану у ее могилы, словно у края колодца, откуда до меня донесутся потусторонние голоса.

Где ее похоронили? Весь последний период биографии Андре ускользнул от меня. Мне придется отправиться на поиски ее могилы. А отыскав могилу, я постараюсь осознать, что лежащая здесь покойница — моя. Ведь ее смерть — мое творение… Быть может, я превращу свое преступление в акт любви? Силой воли, силой внушения. Эта могила представляла собой мое последнее земное благо!

Я любил Андре сильней, чем когда-то прежде, совершенно новой любовью. Любовью, которую возвысило мое горе.

* * *

И снова Сильви! Опять она!

Меня мутило от ее костюма. И от ее запаха. Она пахла уже не Парижем, а смертью. И странной какой-то смертью, несимпатичной…

В отличие от меня она становилась все более уверенной в себе. Роль Спасителя заставляла ее меняться. Теперь она жила с мыслью о той миссии, которую ей предстоит выполнить; она несла свет!

Психология крестоносца! А в сущности, дело в гормонах. Вместо того, чтобы завести любовника, она жалким образом изображала Жанну Д'Арк.

— Они у меня, Бернар! У меня!

— Покажите!

Она нахмурилась.

— Нет! Вам будет слишком тяжело!

— Что за глупости… Давайте их сюда!

Она упрямо качала головой.

В моей груди пылал костер. Дыхание было жарким, кровь кипела…

— Я хочу прочесть эти письма!

— Зачем, Бернар? В них столько… столько… страсти!

— Неважно!

Я перехватил косой взгляд Сильви и внезапно до меня дошло, что ей хочется, чтобы я их прочел, эти проклятые письма. Она продлевала удовольствие. Она разжигала мое нездоровое желание узнать все.

Не добавив больше ни слова, я вытянулся на постели, закинув руки за голову.

Прошло, наверно, целых две минуты, прежде чем Сильви шевельнулась. Она раскрыла свой портфель, вытащила оттуда два письма и протянула мне. Мгновенье я колебался, а затем быстрым вороватым движением схватил их.

Я их прочел.

Это было не слишком приятно. Письма, написанные бесстыжей сукой! Потрясающие в своей откровенности. Мне таких писем Андре не писала никогда! В них она буквально предавалась любви. Слова, которыми она выражала свою страсть, будоражили кровь. Уж этой любовницей Стефан наверняка дорожил! Время, которое он проводил в ее обществе, было незабываемо!

В одном из писем Андре говорила обо мне. Она писала Стефану о презрении, которое ко мне испытывает, и о том, как от меня устала! Она не питала ко мне ненависти, хуже — она глубоко, всей душой презирала меня.

Эти листки были подобны острому ножу, который я постепенно, толчками вонзал себе в утробу. И, подобно ножу, они перерезали нити, привязывающие меня к жизни, одну за другой. Покончив с этим страшным чтением, я уронил письма на пол. Сильви поспешила их поднять и убрала в портфель.

— Вот видите, вам не следовало их читать, — запинаясь возбужденно проговорила она.

Она дрожала от мерзкого чувства удовлетворения, испытываемого ревнивой самкой.

— Мне прежде всего стыдно, что вы их прочли, Сильви!

— Ох, меня они, напротив, успокаивают, Бернар. Я вижу кого вы убили и…

И что? Она видела, кого я убил! Ей повезло больше, чем мне, ибо лично для меня все становилось менее и менее ясным. Андре, которую я открыл для себя, читая эти безумные письма, так мало походила на ту Андре, которая дожидалась меня дома, подшивая занавески…

— Вы страдаете?

Она спрашивала меня тоном, каким врач обращается к пациенту. Если бы я ответил ей «да», она была бы и огорчена, и довольна одновременно. Разве не хотела она причинить мне немалую боль, давая прочесть письма моей жены? Разве не рассчитывала сломить меня окончательно, ослабить до крайности, чтобы легче справиться со мной?

— Немножко…

— Это ревность?

— Нет, стыд! Я стыжусь этих писем более, чем своего поступка, Сильви! Не правда ли, гнусная реакция уязвленного самолюбия?

— Неважно, я вас понимаю… Вот посмотрите, какое впечатление они произведут на присяжных… Несмотря на то, что из-за долговой расписки вы окажетесь в затруднительном положении, вас почти наверняка оправдают, Бернар…

— Серьезно?

— Да.

Оправдают, потому что каким-то людям, которые должны меня судить, станет жаль рогоносца! Для них моя драма будет ничем иным, как драмой мужа, выставленного на посмешище бесстыжей потаскухой.

— Мы занимаем отличные позиции, — добавила Сильви.

Она в основном думала о будущем; о том будущем, которое я однажды нарисовал для нее.

Я был ее убийцей, ее дорогим, слишком слабеньким убийцей. Она увезет меня в тихое местечко, далеко от соблазнов… Подвергнет заточению и будет лелеять… Наконец-то она нашла мужчину-ребенка; мужчину, отвергнутого людьми, на которого у нее были все права. Я буду ее исключительной собственностью, ее вещью!

А что же старая сварливая мамочка, какова ее роль во всем этом?

Я задал вопрос прямо, без церемоний.

— Сильви, что скажет ваша мать, когда узнает?

— Я все предусмотрела…

— Так расскажите же!

— У нас есть домик в деревне. Мама бы очень хотела там поселиться, но из-за моей работы…

— Ну и что?

— Вот мы и поселимся там все втроем…

— Все втроем?

— Она ничего не будет знать!

— Как это?

Она, что, сумасшедшая? Я испугался.

— Мама передвигается с большим трудом. Я поселю ее на первом этаже, а ваша комната будет на втором…

— Полно, Сильви!

Она сделала повелительный жест.

— Молчите, вы же не знаете дом: он прекрасно подходит для моего плана. Комната, о которой я говорю — это бывший перестроенный чердак..! Туда ведет отдельная лестница, и дверь запирается на ключ… Ни один человек, кроме меня…

Ни один человек, кроме нее! Заточение, именно так я и думал.

С притворной грустью в голосе она добавила:

— И потом мама старенькая… А дальше… Дальше она бы меня укротила, приручила…

Дальше я превратился бы в марионетку, которой бы она управляла как хотела.

Слово «марионетка» заставило меня вернуться мыслями в тот бесхитростный кукольный театр в Люксембургском саду, где мы с Андре впервые смеялись вместе. Нас веселил не спектакль, а звонкий смех детей… И в тот же вечер мы ужинали вместе за одним столом в маленьком ресторанчике, хозяйка которого сама готовила еду, а хозяин подавал.

Я услышал, как захлопнулась дверь моей камеры. Сильви только что ушла, не сказав ни слова, оставив меня наедине с моими грезами, догадавшись, что ей в них не было места!

Я вскочил и забарабанил в дверь кулаком.

— Сильви! Сильви!

Мой голос странно отдавался в камере. Надзиратель приоткрыл дверь. Я увидел сквозь щель заключенного, который мыл коридор — звероподобного толстяка.

— Что за крик, Сомме?

— Адвоката!

— Она только что ушла… Это ее вы называете Сильви?

Я не знал, что сказать. Только что я совершил большую оплошность. Все надзиратели на этаже узнают об этом, и я был уверен, что отныне во время визитов Сильви за нами будут подглядывать через «глазок».

Надзиратель захлопнул дверь. Не знаю, сохраняют ли заключенные для тюремщиков свое лицо. Во всяком случае для меня все служащие тюрьмы представляли собой безликую массу в униформе…

Я упорно продолжал воображать себя в отеле…

Глава XIV

На следующий день меня привели в кабинет к следователю Лешуару. Давно уже я не видел его… Этот выход внес некоторое разнообразие в мою тюремную жизнь. По дороге во дворец правосудия я на секунду испытал ощущение свободы. Сквозь зарешеченные окошечки фургона я не мог видеть городского пейзажа, но уличный шум был достаточно красноречив. Я узнавал эти звуки с волнением и наслаждением.

Следователь умышленно оставил меня на несколько дней в покое. Он хотел, чтобы я на досуге поразмыслил о своем деле, и рассчитывал, что я приму решение во всем признаться, а это бы означало его несомненную победу.

— Итак, Сомме, как обстоят наши дела?

— Если позволите, господин следователь, скорее я мог бы задать вам этот вопрос.

Сильви, разумеется, тоже была здесь и выглядела в своей черной адвокатской мантии уныло, как никогда напоминая своим видом больную ворону.

— Ох, что касается меня, — сказал следователь, делая знак секретарю ничего не записывать, — как обстоят у меня дела, вы знаете… Следствие близится к завершению. Полагаю, вы как следует подумали и поняли, сколь тщетны…

Его голос превращался в молитвенный шепот, звучал в моих ушах монотонным гулом, а я и не пытался вслушаться в смысл сказанного. Я рассеянно наблюдал как шевелятся тонкие губы следователя… Слова уже не достигали моего слуха.

Он замолчал. Его губы неподвижно застыли, произнеся последний вопрос, которого я не понял.

— Простите, господин следователь, что вы сказали?

Секретарь в изумлении издал какой-то хрюкающий звук. Он никогда еще не видел, чтоб подследственный с таким равнодушием относился к собственному делу.

— Я просил вас сознаться и честно рассказать об истинных мотивах вашего преступления, Сомме!

— Эти мотивы вам прекрасно известны, господин следователь: ревность!

Лешуар схватил металлическую линейку и принялся постукивать ею по крышке чернильницы.

— Считаю необходимым предупредить вас, Сомме, что ваше упрямство может привести вас прямо на эшафот.

— Спасибо. Но кроме правды мне нечего сказать!

— Значит, вы продолжаете отрицать, несмотря на неопровержимые доказательства, которые…

Несмотря на «неопровержимые доказательства, которые…» я продолжал отрицать. Я стал бы отрицать и любую другую более доказательную истину… Если бы потребовалось, я отрицал бы, что сейчас день, что мы находимся в Париже и что у рубашки следователя подштопан воротничок. В этот день я все отрицал из-за усталости, а не из упрямства.

Все эти люди, занимающиеся моим делом, меня раздражали… То было наше личное дело, мое и Андре. Почему они этого не понимали? Во что они вмешивались, эти людишки?

— В таком случае, Сомме, я думаю, нам нечего больше сказать друг другу… Если вы, как я надеюсь, измените свою позицию, дайте мне знать.

— Мне незачем ее менять, господин следователь…

Ни на кого не глядя, я встал и пошел к двери. Сильви последовала за мной. Когда мы оказались в коридоре, я шепнул ей, пока мои ангелы-хранители надевали на меня наручники.

— Мне надо с вами поговорить…

Она была в нерешительности. Она дулась на меня, во время беседы у следователя нарочно отводила глаза, как только встречалась со мной взглядом. Но все же она обратилась к охраннику:

— Вы позволите?

И взяв меня за руку, потащила в конец коридора к застекленным дверям.

— Что вы хотите мне сказать?

— Что время без вас тянется для меня ужасно долго.

Ее глаза сверкнули.

— Вы говорите правду?

— Послушайте, Сильви… Вы как будто больше не верите мне!

— Да, в самом деле. Вчера я почувствовала, что вы так далеки от меня. Я говорила вам о нас, о том, как все будет потом, а в это время ваши мысли блуждали в прошлом…

— Поставьте себя на мое место!

Она покачала головой.

— Ладно, я приду завтра. Однако мои визиты слишком часты и…

— И что ж? Я хочу вас видеть…

— Хорошо…

Она понизила голос.

— И я, Бернар, тоже нуждаюсь в вас.

К нам приближался охранник.

— Главное, принесите завтра письма, — быстро сказал я Сильви.

Она вздрогнула.

— Зачем?

— Я хочу кое-что проверить.

— Что?

— Кое-что, что могло бы быть очень важно для… для моей защиты… Я объясню вам потом.

Невзирая на это туманное объяснение, в ее душе зародилось сомнение. Удаляясь в сопровождении двух охранников, я чувствовал на себе ее задумчивый и недовольный взгляд.

* * *

И несмотря на свое обещание она не пришла. Не догадалась ли она о моих планах? От этой мысли меня бросило в дрожь. Если так, она не принесет мне письма и я не смогу контролировать ход событий, А ведь я решил, что отныне я возьму инициативу в свои руки. У меня оставалось не так уж много времени для того, чтобы не быть больше слабаком!

Я отказался от прогулки. Это бесцельное хождение по кругу во дворе выводило меня из себя. Я не желал становиться частью стада. Достаточно я терпел других людей в моей предыдущей жизни.

— Вы больны? — спросил меня надзиратель.

Ему было на это наплевать, просто он должен был доложить кому следует.

— Слегка.

— Может, пойдете в санчасть?

— Не стоит.

Я хотел одного — чтобы меня оставили в покое и дали мне сгнить в моей одиночке! Я испытывал потребность погрузиться в свои мрачные размышления и упиваться ими. Во мне звучали голоса, к которым я никогда раньше не прислушивался, но теперь они становились все настойчивей.

Надзиратель закрыл дверь. Я растянулся на постели, в последнее время я почти не покидал ее, чувствуя себя в ней словно в корзине аэростата: далеко от действительности и уютно.

Из-за жары в камере стоял неприятный запах, но я к нему привык. Я мечтал о могиле Андре. Я пытался вообразить ее себе. Напрасно думают, что все могилы похожи друг на друга. Каждой присуща своя «атмосфера». Мне представлялось, что могила моей жены должна выглядеть строго. Камень с выгравированными на нем буквами… И, может быть, несколько цветков?

Все сильнее меня мучило желание отправиться туда. Мне казалось, что только присев на этот камень, я смогу по-настоящему вкусить покой.

Но мысль о письмах неотступно преследовала меня. Возможно, Сильви положила их в сейф в каком-нибудь банке? Они были бесценны, ибо могли спасти человеческую жизнь.

Наконец, спустя день, Сильви все-таки пришла. Больная лодыжка снова давала о себе знать, и Сильви опять начала хромать. На этот раз она сменила костюм на серое платье, сшитое той же самой портнихой, — это было сразу видно — и слегка напоминавшее сутану. Спереди сверху донизу застегивающееся на пуговицы, с чересчур широким поясом, чересчур маленьким воротником и недостаточно глубокими складками. Что-то подсказало мне, что именно из-за этого уродливого платья, которое еще не было готово накануне, она не пришла, как обещала, ко мне. Сильви вела себя как невинная девочка. Она хотела покорить меня окончательно и воображала, что в этой тряпке будет неотразима. Она еще не знала, что все, до чего она дотрагивалась, обращалось в прах. Она обладала ужасным даром: все, с чем она соприкасалась, делалось смешным. Иногда ей удавалось произвести обманчивое впечатление. Было у нее то, что артисты называют «интересный ракурс». То есть, если взглянуть на нее под определенным углом, она могла бы ввести в заблуждение. Но в том то и дело, что только углы в ней и были: в итоге они только подчеркивали ее уродство, ее удручающую нескладность.

Я не потрудился выразить неудовольствия по поводу ее отсутствия накануне. И не удостоил взглядом платье, а одному Богу известно, как она ждала этого оценивающего взгляда мужчины!

— Добрый день! Вы принесли письма?

— Нет!

— Но я ведь вам сказал…

— Послушайте, Бернар, эти письма являются документами, которые имеют жизненную важность.

— Метко сказано, — усмехнулся я.

— Я не могу позволить себе носить их с собой… И потом к чему вам себя мучить?

— Если вы не принесли их из-за меня, то напрасно: я знаю их наизусть!

Говоря это, я словно бросал ей вызов. Она нахмурилась. А когда она хмурилась, ее лицо темнело как небо перед грозой. Оно мрачнело, все черты его заострялись.

— Значит, вы так сильно любили ее?

— Кто говорит о любви? Все дело просто в самолюбии.

— Нет, Бернар… Письма помогли вам что-то понять. Или, скорее, вы сами в глубине души решили, будто это открытие… В действительности же это плоды вашей фантазии. Теперь вы разыгрываете преступника, получившего прощение!

— Вовсе нет!

— Да! Вот почему я не принесла вам писем. Ваша жена изменяла вам! Вам надо бы радоваться. Вы можете тешить свое самолюбие, говоря себе, что отомстили ей!

Вот тут она уже не понимала. Я убил Андре не из чувства мести, ведь в момент убийства я не знал о ее измене!

Тот факт, что я убил ее, не имел ни малейшей связи с тем фактом, что она на самом деле была любовницей Стефана!

Но этого тонкого нюанса никто, кроме меня, не мог понять.

Впрочем, я не испытывал никакой жажды мщения. Все, что я хотел…

Но кто бы в это поверил? Все, что я хотел — это присесть на могильный камень и объясниться с кладбищенской тишиной… ОБЪЯСНИТЬСЯ!

Мне хотелось кричать Сильви о своем горе и о своей ярости; но мысль о письмах и желание завладеть ими помогли мне сдержаться.

Я должен был продолжать игру… Еще совсем немного — чтобы добиться своей цели. Я не имел права потерпеть неудачу и в этом!

— Дорогая Сильви, вы не можете знать, как губительно влияет тюремное заключение на моральное состояние человека. Тем более — человека слабого! Ах, как бы я хотел очутиться в домике, о котором вы мне рассказывали…

То был верный ход. Сильви сразу засияла. Я сказал именно то, что требовалось. Ее лицо просветлело.

— Правда, Бернар?

— Я мечтаю об этом домике с тех пор, как вы мне о нем рассказали… Мне кажется, я уже слышу пение петухов по утрам.

Она схватила меня за руку.

— Это будет просто сказочно! В вашей комнате есть такие декоративные балки…

«Моя» комната! Я закрыл глаза. Я не желал ее, этой комнаты! Несмотря на балки, яркий свет, кретоновые занавески, до блеска начищенную мебель, она представлялась мне более мрачной, чем моя одиночка! Меня влекла не комната в деревянном доме, а неизвестная могила.

— Знаете, Бернар, такие толстые, кривые, потрескавшиеся балки?

У меня уже была однажды комната, похожая на ту, что описала Сильви — во время свадебного путешествия с Андре… В захолустном местечке в Савойе… И были петухи по утрам…

Я просыпался раньше Андре и каждое утро от нечего делать считал балки. Их было четырнадцать… Считал каждый день, как будто не знал, сколько их было, как будто их количество могло измениться… Потом просыпалась Андре. Я говорил ей:

— Загадай какую-нибудь из балок.

Она устремляла сонные глаза на потолок. Я следил за ее взглядом. И угадывал, какая именно балка выбрана ею! Ее это всегда ужасно удивляло. Милая Андре! Я убил ее, несмотря на воспоминание об этих утрах!

— Вы увидите, Бернар!..

Нет, я не увижу! Что бы ни случилось, я ни за что не последую за этой девицей. Ни за что!

Однако, мы отклонились от темы.

— Сильви, дорогая, обещайте, что принесете письма завтра.

— Но для чего в конце концов?

— Я хочу хорошенько изучить текст, понимаете? Возможно, мы обнаружим нечто, что поможет сделать мои показания более убедительными.

— Вы же сказали, что знаете их наизусть!

Опять эта дикая ревность, вызывающая у меня лишь чувство жалости!

— Послушайте, Сильви, не надо понимать буквально; я помню в общих чертах…

— Я как следует изучила письма, поверьте — кроме психологического эффекта, они ничего не могут дать.

Я пожал плечами.

— Это с вашей точки зрения, любовь моя! Но ум хорошо, я два лучше. Согласитесь: ведь я знал этих людей, а вы — нет!

Она размышляла; мои слова не убедили ее.

— Вам не кажется, что было бы глупо упустить шанс, как бы он ни был мал? Быть на волосок от счастья и…

— Я принесу их завтра, но поклянитесь, что это не причинит вам боли.

— Клянусь!

Она покраснела, не решаясь продолжать. Как всегда, когда она волновалась, у нее на скулах выступили алые пятна.

— Бернар, вы ведь не любите ее больше, правда?

Вот где бесстыдство! Вот настоящая преступница — она, ревнующая к женщине, которую я убил!

Я сжал руки так, что ногти впились в ладони.

— Нет, Сильви, я не люблю ее больше!

Я испытывал к Сильви ненависть. Никогда ни один мужчина не полюбит ее, даже если он будет глух и слеп!

Ее маленькие змеиные глазки внимательно меня изучали. Она пыталась понять, насколько я искренен.

Я старался не утратить спокойствия под этим настойчивым взглядом.

— До завтра, Бернар. Вы меня не поцелуете?

Я различил сопение надзирателя за дверью и указал на нее пальцем, предупреждая Сильви. Она удалилась слегка прихрамывающей походкой. В общем, я спасся в последнюю минуту!

Глава XV

У старшего надзирателя, дежурившего днем, была красная физиономия пьяницы, будто перечеркнутая большими черными усами, какие носили в прошлом веке; судя по всему, он придавал им большое значение.

После того, как Сильви ушла, надзиратель задержался на минуту в моей камере, весело поглядывая на меня.

— Эй, Сомме, с адвокатом у вас, похоже, идет все гладко?

— Простите?

— Уж вы, по крайней мере, времени не теряете! Красоткой ее, конечно, не назовешь, но если выбирать не приходится… а?

Я пожал плечами.

— Не понимаю, на что вы намекаете?

— Я не намекаю; просто у меня есть уши! Послушайте, малышка прямо пылает! Ведь она сама лезла целоваться, честное слово!

Я повернулся к нему спиной. Уперся ладонями в стену и, подняв голову, поделился своим отчаянием с солнечным лучом, заглянувшим в окно.

Я был потрясен. Этот человек обо всем доложит директору тюрьмы. Тот вызовет Сильви, возможно, запретит ей посещать меня в моей камере. Если же наша встреча произойдет в комнате для свиданий, я пропал.

Нужно было…

Я обернулся. Надзиратель по-прежнему наблюдал за мной с глупым и насмешливым видом.

— Вы ведь не станете поднимать шум, — прошептал я.

Нужно было выиграть время. Одни сутки, не больше…

Он молчал, ожидая продолжения. Он был в выгодном положении и понимал это.

Я сбавил тон.

— Мэтр Фуко — подруга детства…

— Ну да, и вы вместе играли в прятки!

Почему люди так омерзительны? В конечном счете, я не был редким явлением, а представлял собой лишь гниющий элемент гниющего целого.

— Завтра я попрошу ее оставить мне немного денег, чтобы купить сигареты.

— А по сути дела — меня, да?

Он ушел. И когда за ним захлопнулась дверь, я все никак не мог унять дрожь.

* * *

В ту ночь я много думал о моем первом визите к Стефану. То есть, о первом визите, связанном с ложными письмами. Как он, должно быть, наслаждался, когда писал под мою диктовку эти глупости! Наверное, он рассказал все Андре… И она умерла, воображая, что у меня есть любовница… Однако, одно должно было ее немного утешить: мысль о том, что я не отважился сам писать письма, ибо Андре прекрасно знала, что рука у меня была в полном порядке!

Да, я будто снова видел Стефана у теннисного корта, элегантного, загорелого…

Почему он вдруг заговорил со мной о моих долгах? Для того, чтобы нацелить меня на марганцевые рудники? Этот замысел созрел в его красивой головке, и он сыграл партию с большим мастерством, как человек, привыкший выигрывать! Только я не уступил…

Я пытался представить его и Андре в объятиях друг друга… Мне трудно было это понять. Множество вещей мне еще придется понять, прежде чем я закончу свой путь. Множество! Даже страшно подумать!

Несмотря ни на что, спал я хорошо, и мне не снились кошмары.

Проснувшись, я пребывал в состоянии почти полной расслабленности, разве что легкая тревога, скорее беспокойство, затаилось где-то в душе. Однако я испытывал тайную уверенность, что все пройдет как надо.

* * *

Серое платье на пуговицах! А у самого воротника она приколола брошь. Старое украшение из золота, усыпанное тусклыми бриллиантами, лишь придавало ее туалету совсем старомодный вид.

Прежде чем она заговорила, я успел быстро шепнуть ей:

— Осторожно: надзиратель шпионит за нами…

Я сказал это, чтобы избежать пошлых кривляний. Однако знал, что усач не подслушивает за дверью. Теперь он не осмеливался, поскольку наверняка догадывался, что я обо всем расскажу Сильви.

Она нахмурила брови.

— Вы полагаете?

— Да. Вчера после вашего ухода он осыпал меня насмешками!

— О, Боже!

Она боялась за свою карьеру, репутацию, свое положение. И еще она испытывала разочарование.

Тайные поцелуи, пожатия руки, нежные слова были для нее как наркотик. Отныне ей будет нелегко обходиться без них.

— Письма у вас?

Она открыла свой черный, потертый, безобразного вида портфель. Оба письма лежали в папке из желтого картона, на которой она каллиграфическим круглым почерком старательно вывела: «Письма мадам А.С.»…

— Это у вас такой красивый почерк, Сильви?

— Нет, у мамы. Она обожает надписывать мои папки.

Я не мог дождаться, когда она передаст мне письма. Изображал безразличие, а сам сгорал от нетерпения. Она раскрыла металлическую застежку и протянула мне оба документа. Я схватил их слегка дрожащей рукой и отступил назад — что выглядело вполне естественно, — чтобы сесть на кровать. Сильви следила за каждым моим движением, как будто смутно догадывалась о моих намерениях…

Желая выиграть время, я перечитал письма. Но мне не удавалось вникнуть в текст. Буквы, написанные наклонным почерком Андре, вызывали в памяти склонившиеся под порывами ветра колосья.

Я сложил оба письма вместе. Сильви немного расслабилась. Прислонившись к стене рядом со мной, она ждала, проявляя некоторые признаки нетерпения.

— Вы нашли что-нибудь интересное?

— Погодите…

Она вздохнула. Эта сцена ее раздражала. Она воспринимала письма как вмешательство прошлого, как разделяющую нас преграду.

Я украдкой наблюдал за ней… Наконец она совсем успокоилась. Подошла к столу, где лежала книга, которую я не успел дочитать.

И тогда я порвал письма.

Сначала рвал страницы вдоль, потом — поперек! Звук рвущейся бумаги заставил Сильви вздрогнуть. Молча, с ошеломляющим проворством она бросилась на меня. К счастью я предвидел ее реакцию. Повернувшись к кровати, я продолжал быстро рвать письма на клочки, в то время как она царапала мне руку ногтями, задыхаясь от ярости. Моя мысль лихорадочно работала.

«Берегись, Бернар, этого еще недостаточно! Разорванные письма можно восстановить…»

Сильви тянула меня назад. Вырвавшись от нее, я сунул в рот горсть бумажных клочков…

Я проявил невиданную прожорливость. Письма заполнили мой рот. Они превратились в огромный тампон, прилипающий к небу… Боже, я не смогу проглотить такое количество бумаги… Я задохнусь. Решив, что я разделался с письмами, Сильви наконец отпустила меня. Я подскочил к крану и с трудом влил в рот струйку воды. Бумага разбухала, душила меня…

Во рту у меня был вкус чернил. Мне все никак не удавалось проглотить огромный бумажный тампон. Как это все наверное было смешно!

Я выплюнул бумагу в руку. Затем быстро выбросил в унитаз. Сильви, сраженная, рухнула на табуретку. Неторопливым движением я спустил воду. Во второй раз избавлялся я от компрометирующих документов таким не слишком изысканным способом.

Когда письма исчезли, я вытер ладонью губы. Мои пальцы были слегка испачканы зелеными чернилами. Со лба стекал пот и собирался в ямке на подбородке.

Я взглянул на Сильви. Ее лицо приобрело зеленоватый оттенок, глаза сверкали от бешенства, напоминая два черных язычка пламени.

— Я прошу у вас прощения, — холодно произнес я тихим голосом.

— Вы — презренный негодяй!

— Согласен!

— Почему вы уничтожили письма?

Теперь я мог ей сказать. Я не только имел на это право, более того — я чувствовал, что обязан так поступить. С этого момента начнется мой долгий путь к Андре.

— Мы были не в праве предъявлять их в суде, Сильви. Эти письма никого не касались! Даже нас!

— Несчастный! Разве вы не отдаете себе отчета в том, что натворили?

— Напротив, отдаю полностью! И испытываю чувство гордости. Это был единственный способ хоть как-то искупить мою вину перед женой!

— Потому что вы ее любите, а? Признайтесь!

— Да, Сильви, я люблю ее!

— Несмотря на то, что она повела себя как последняя дрянь?

— Возможно, именно поэтому. Ведь она действительно жила, а я убил ее, потому что не знал этого. Какая чудовищная ошибка, Сильви!

Она обхватила голову руками. Я подумал, что с ней случится истерика, она закричит… Но заговорившее в ней вдруг чувство собственного достоинства заставило ее в последнюю минуту сдержаться.

— Господи, я больше не понимаю, что происходит, не понимаю, не понимаю, — простонала она.

Я не испытывал к ней жалости. Ее отчаяние выглядело, конечно, так же смехотворно, как и все, что она делала или говорила!

— Не горюйте, так оно лучше!

Встав, она подошла ко мне, разъяренная и такая уродливая, что мне стало страшно.

Она замолотила меня кулачками по груди. Мне было больно, как от ударов козлиных копытц.

— Какой же мерзавец! — тихо бормотала она. — Какой подлец! Ничтожество! Самолюбие, а? Вам не хотелось, чтобы присяжные узнали, что вы есть жалкий рогоносец… Вы бы не вынесли, если б о похождениях вашей жены заявили во всеуслышание на суде! Признайтесь! Вы согласны были прослыть обманутым мужем, когда все подстроили сами! Когда думали, что это неправда! Но теперь вы не желаете! Вы столь же дорожите своей честью, сколь и ее памятью! Гнусный слабак! Неисправимый слабак! Тряпка! У вас не хватило мужества пережить эту минуту унижения…

Я задумчиво слушал, терпя удары… Может, она права? Что заставило меня так поступить — самолюбие или моя любовь к Андре, родившаяся после ее смерти?

Сильви с трудом переводила дыхание и вновь осыпала меня ругательствами, сопровождая их градом ударов.

— Нет, — произнес я, — любовь… Я в этом совершенно уверен!

Ее ярость достигла предела.

— Ну что ж, не спешите радоваться! О том, что вы были жалким рогоносцем, все-таки узнают! Узнают! Самое лучшее письмо я вам не показала! Оно у меня дома, в моем секретере! Попробуйте-ка, достаньте его! Слава Богу, я вас знаю… Я знала, что вы способны на это! Вы слышите, Бернар Сомме! У меня есть третье письмо! И какое пикантное, если бы вы знали! Его прочтут на суде! Вы были женаты на дряни! И это станет известно! И вы будете выглядеть настолько смешно, что вас даже не оправдают!

Ее голос прервался. Руки опустились. Она была на грани обморока.

Я закрыл глаза, стараясь сосредоточиться… Понять! Опять эта великая проблема: понять! Понять все, чтобы суметь предпринять эффективные действия. Третье письмо! У нее в секретере! Третье письмо… Кто же может взять его там? Ни я, ни кто-либо другой. Только она знает! Только она может!

Я вскинул руки к ее шее, уколов мимоходом ладонь острым кончиком старомодной броши… Но я не обратил внимания на эту боль. Мне надо было действовать быстро, прежде чем она закричит, а главное — до того, как прибежит надзиратель. Быстро!

Она схватила меня за запястье. Слишком поздно. Я сдавил пальцами ее худую шею. Она была не в силах заставить меня разжать руки. Она стонала, мерзко хрипела, и от этих звуков у меня мутилось в голове. Я смотрел, как она умирает, с какой-то безумной напряженностью во взгляде; так смотрят на подыхающую гадюку, душа ее и думая при этом, что если не прикончишь ее, она убьет тебя.

Только тут все было несколько иначе. Ибо, если я не прикончу Сильви, я буду спасен! Спасен, благодаря этому гадкому письму, которое она хранила у себя!

Она широко открыла рот и — удивительная вещь! — хрипы прекратились. Закатились глаза, и стали видны одни белки.

Наверное, она уже была мертва, но я продолжал сжимать ее шею. Я хотел быть совершенно уверенным. Запас прочности, так сказать! Деловым людям это знакомо. Запас…

Теперь она была действительно мертва.

Я отбросил ее на кровать. Ее голова ударилась о стену.

Наступила полная тишина, нарушаемая лишь беспорядочным биением моего сердца и шумом воды, по-прежнему струйкой текущей из открытого крана.

Я выпил немного воды. Смочил горящее лицо… Затем проверил, не осталось ли в унитазе бумажных клочков… Не осталось. И тогда я направился к двери.

В этот момент усач появился сам.

— Визит закончен, — сказал он игривым голоском.

В ту же секунду он заметил на постели скрюченное тело Сильви.

Его взгляд затуманился, словно ему внезапно ужасно захотелось спать.

Глава XVI

На этот раз секретарь следователя Лешуара явно считал, что я заслуживаю интереса, и не мог отвести от меня глаз.

Что касается следователя, он тоже держался иначе. Теперь я был вполне серьезный клиент для него…

— Итак, вы не желаете объяснить мотивы, побудившие вас совершить новое преступление?

— Мне нечего сказать, господин следователь…

— В таком случае мне придется прибегнуть к методу дедукции!

Он был непрочь, этот славный следователь, в очередной раз продемонстрировать свои маленькие таланты, полезные в компании. Публика, которую он мог поразить, была весьма немногочисленна, но ему этого было достаточно. То был человек скромный и честный. Он не стремился к рекламе.

— Сомме, здесь у меня (и он принялся похлопывать по одной из своих бесчисленных зеленых папок) показания мадам Фуко-матери…

Что же могла сказать эта старая ворчунья?

— Несчастная женщина, — продолжал следователь, который любил общепринятые формулировки, — рассказала нам о существовании неких писем, написанных вашей женой… Писем, которые ее дочь якобы смогла раздобыть.

Я словно получил удар в печень; меня замутило и все внутри оборвалось. Неужели волею судьбы и смерть Сильви окажется также бесполезной?

Лешуар потирал свои ухоженные руки с ярко проступающими венами.

— По словам мадам Фуко, писем было три. Позавчера мадмуазель Фуко принесла в тюрьму два. Впрочем, в вашей камере обнаружена папка с надписью: «Письма мадам А.С.». Она пуста… Стало быть, вы эти письма уничтожили. Ваш адвокат Сильви Фуко хотела вам помешать, и вы ее задушили, не так ли?

Я ничего не ответил. Он подождал мгновенье, уставившись на меня, подобно индюку. Секретарь перестал записывать. Видя, что я упорствую в своем молчании, следователь заговорил снова.

— Ладно! Считаю нужным кое-что сообщить вам. Мадам Фуко передала нам третье письмо, которое ее дочь положила в свой секретер…

Я устремил взгляд на окно с белыми в желтоватую полоску занавесками, засиженными мухами. За этими лоскутами шумел бульвар дю Пале со своими многочисленными прохожими, продавцами газет, со своими автобусами и пивными… Целый мир, навсегда утраченный для меня…

— Я раздобыл образец почерка вашей жены. Передал письмо на экспертизу графологу. Он категорически утверждает, что речь идет о фальшивке. О бесспорной фальшивке, хотя и прекрасно изготовленной. Мне неизвестно, где мадмуазель Фуко достала эти письма… Возможно, вы согласитесь меня проинформировать?

Я встал со стула. В глазах следователя мелькнул страх. Быть может, он подумал, что я собираюсь совершить новое преступление. А мне просто захотелось размять ноги.

Фальшивка! Фальшивка! Андре не была любовницей Стефана! Андре до самой смерти осталась любящей и верной супругой… Я все же убил свою жену, а не чужую любовницу!

Значит, этому желтому дьяволу Ли пришла в голову мысль подделать письма и таким образом подзаработать?

Да нет же! Ли! Что за идея! Сильви — да! То была ее находка! Деньги, которые она раздобыла, предназначались фальсификатору, а не шантажисту! Моя интуиция подсказывала мне, что я не ошибаюсь. Ибо я знал Сильви так же хорошо, как она успела узнать меня! А может, даже лучше!

Она любила меня до такой степени, что ради меня готова была навлечь на себя позор! Она сама придумала проникнутые страстью, потрясшие меня слова.

Она сказала, что получила письма от слуги, поскольку это было наиболее правдоподобное объяснение.

Как же она могла пойти на такое?

Нет, все мы решительно на грани полного упадка! Все люди: будь то заключенные или тюремщики, судьи или адвокаты, убийцы или палачи! Все мы, с нашими страстями и страхами, с нашими обманутыми мечтами и нашими иллюзиями, живучими как сорняк! Все, все! С грузом лжи и несовершенных преступлений на душе!

Я обратил внимание, что кабинет следователя совсем невелик, и мне достаточно трех шагов, чтобы его пересечь. Я вернулся на место. Уселся, положив ногу на ногу, и взглянул на своего собеседника, будто видел его впервые.

— Что вы можете сказать, Сомме?

Я уставился на его черный потертый галстук, в котором он был похож на вдовца.

— Что я могу сказать, господин следователь?

Боже, какой же это был трудный вопрос! Что мог я сказать?

Я подумал о могиле Андре, которую так никогда и не увижу… О могиле, где покоился прах порядочной женщины.

Не это ли — знаменитый сад, удобренный моими преступлениями?

Теперь у меня было право целиком предаться собственному малодушию. Другие все решат за меня.

— Я могу сказать, господин следователь, что наконец я счастлив…


Примечания

1

Кто платит долг, становится богаче (посл.).

2

Тюрьма в Париже.


home | my bookshelf | | Значит, ты жила |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 4
Средний рейтинг 3.5 из 5



Оцените эту книгу