Book: Лимонка в тюрьму (сборник)



Лимонка в тюрьму (сборник)

Лимонка в тюрьму

Купить книгу "Лимонка в тюрьму (сборник)" Прилепин Захар

Дмитрий Бахур

Бутырка

Всё начинается с КПЗ. Хотя нет. Всё начинается ещё в обезьяннике. Голова трещит, всё тело ломит – последствия задержания. Какие-то пьяные девки, бомжи, набыченный гопник вязко перемещаются, разговаривают. Тошнит, мозги отказываются работать, воспринимать действительность. Наблюдаешь, как менты за стеклом курят твои сигареты. Ненавидишь. Раз в обезьяннике, а не в камере, значит, всё ещё не так плохо, скоро отпустят. Последняя надежда.

Задержали какую-то банду. Раскидали по камерам. На всех не хватило. Один попал в обезьянник. Высокий, в стильном чёрном пальто, чёрной шляпе а-ля ковбой, казаках. Пронес с собой сигареты. Закурили.

– Опять весна – опять грачи, опять тюрьма – опять дрочи, – продекламировал он с грустным задором.

Поусмехались…


КПЗ. На нарах вырезана шахматная доска. Надо полагать – дело рук суточников. Шесть голых деревянных нар. Нас двое. Стены одеты в цементную шубу. Решка высоко под потолком. Заделана оргстеклом. Не сквозит. Но и дороги не сделаешь. Неизвестно, что важнее? Второе…

Сигареты есть, нет огня. Просишь прикурить у коридорного. Тому лень подходить, и спичек он не даёт: «Распорядок таков!» – и закрывает кормушку. Цвет и запах тюремных стен, свет тусклой вечной лампочки сквозь дерьмо мух и грохот железа. Вот таким создали мир тюремные боги. Хотя это не мир, а чистилище перед раем. Бутыркой. Но пока всё ещё КПЗ. ИВС – как его сейчас называют. Хорошо, что дали возможность забрать свою куртку. Есть на что прилечь и чем укрыться. Даже сотрясённые мозги, в которых медленно проворачивается мысль, отказываются признавать образовавшуюся пустотность. Выброшенный из объятий клокочущего мегаполиса, бьёшься, как рыба на асфальте. Отключили кислород. Где все звуки, запахи, краски?! Где?!!

Лязг ключей в двери. Грохот железа. Начальник ИВС и молодая прокурор по надзору. «Жалобы есть?» По их понятиям, жалоб нет. Дверь закрыли. Куришь. Время от времени приезжает баланда. Снова лязг ключей. Радуешься. Не кормёжке. Нет. Просто даже эти звуки и эти лица взбадривают. Понимаешь, что время не встало. Жизнь где-то течёт. Дальняк и умывальник в конце коридора. Умываешься, тянешь время, начинаешь ценить маленькие радости. На последнем допросе следователь сказал, что будет подписка о невыезде. Ещё одна, последняя, надежда.

Лязг ключей. «С вещами на выход». Автозак – и вперёд. В распростёртые объятия рая. Дубовые врата Бутырки.


Стоим с подельником у разных косяков одного и того же дверного проёма. «Уважаемые москвичи и гости столицы, Бутырский замок приветствует вас!» – улыбнулись, перемигнулись: «Ну что ж, бывает и так».

«Фамилия. Имя. Отчество. Статья. Дата, место рождения. Место жительства (прописка!). Паспортные данные». (Паспортные данные помню наизусть. Разбуди хоть ночью, хоть вусмерть пьяным, как от зубов отскочит.) Бутырка прям как Нью-Йорк, начинается с карантина. Таможню прошёл, и покатилось: врачи, дактилоскопия, врачи – раздвинь ягодицы, закатай плоть; шрамы, татуировки, трусы, носки, куртки, носовые платки. Снова по сборкам и пеналам.

Перед кабинетом врача:

– Вещи оставить в коридоре!

– Какого?!

– Я тебе поспрашиваю, – и заталкивают в кабинет.

Мусора остались в коридоре. Пытаешься выйти обратно. Держат двери. Плюёшь в сердцах: «Конвоиры – крысы!» Одна палка колбасы, кусок сыра, пачка чая, три пачки сигарет с фильтром – как корова языком. А глаза у них такие честные-честные. В пенал максимум помещаются двое. Нас было трое. Хотели запихнуть четвёртого. Передумали. На флюорографию и на СПИД нас не повели. Забыли. На дактилоскопию и фотоальбом гостей Бутырки попали только потому, что припёрло поссать и стали ломиться в двери. (Ночь близится к утру. Коридорные устали гонять целую хату-сборку на время. Утомились и пошли бухать.)

Утро. Загрохотали повозки баландёров. Ключи не подходят к кормушке. Баланда проехала дальше. Объехали всех. Возвращаются, по дороге нашлись ключи. Кормушка узкая, миска широкая. Ложек нет. А пустая сечка так благоухает… Пришлось отказаться, взяли только хлеб. Точим… Пересменка прошла. Шум раскрывающихся камер. Все на коридор. Последний бутырский призыв повели распределять по хатам. Подельник стоит на один пролёт выше. Кивнули друг другу. В следующий раз увидимся через месяц на ознакомке.

Новый мир, новая жизнь. Мир Бутырки. Хата 96. «Привет, мужики!» Нас, вновь прибывших, человек 10. Полхаты на прогулке, поэтому переполненность бросается в глаза не сразу. В дальнейшем ситуация будет напоминать метро в час пик: на одного выбывшего – 5–10 прибывших. Матрасов, подушек, белья, посуды – нет. «И не будет», – как скажет потом на обходе начальник. Призывов в Бутырку всё больше, а мест столько же. Надо ждать этапа. А нового ничего нет. Всё уже украдено до нас. И не нами. Единственное, что есть в Бутырке, кроме зэков, – вода. Свой источник. Вкусная. С бельём и посудой помог общак. Зэки – не чиновники, знают, что людям нужно.

Спать. Лёг спать впервые за три дня. Проспал обед и ужин. Спим в две смены. На 37 коек – 70 человек. Сплю ночью. Меньше людей и суеты. Еду мне берут, а на прогулку встаю сам. Прогулку пропустить нельзя. Можно не ходить, но как же без глоточка неба?

На прогулку ходит человек 20–25. И это хорошо. На дворике посвободней. Прогулочный дворик – та же камера, только вместо потолка – решка. И сверху прогуливаются конвоиры с собаками. Среди них иногда попадаются женщины. Далеко не красавицы, но, когда целыми днями видишь вокруг себя только 70 мужских рыл, получается, что они просто Синди Кроуфорд. Прогулка – это физкультура, разговоры, сигареты. 40 минут радости в день. Досуг подследственного не слишком разнообразен: телевизор, кроссворды, нарды, карты, книги, прогулка, встречи с адвокатом.

Открываются тормоза. «На выход!» Пришёл адвокат. Ведут по коридору. Красивая, добрая женщина. Умный адвокат. Татьяна. «Как я несказанно рад вас видеть!» Поговорить о деле, а больше о пустяках. Передать приветы друзьям. Посмотреть в нормальное окно, хотя бы на внутренний двор тюрьмы. Газеты и обязательная плитка шоколада. (Татьяна, как были тяжелы для меня Ваши слёзы в день, когда суд перенесли на месяц. Я чувствовал себя виновным в них, потому что ничего не мог сделать, чтобы их не было. А государственная машина – бездушна. Татьяна, как я Вам благодарен, с Вами в мой новый мир врывалась жизнь. Вы были посланцем из другой Вселенной.)

Адвокаты приносили нам свежие газеты, и мы ими зачитывались. Мы впитывали новости. Сказать, что газет у нас не было, – значит покривить душой. Официально к нам заходило без счету старых «Аргументов и фактов». Читать там было нечего. Сплошной мусор. Обклеивали ими потолки и стены. Я вообще очень сильно невзлюбил в Бутырке «АиФ» и «МузТВ» – очень много и очень пусто. А пустоты там и так хватало.

Из всей камеры лишь 10–15 человек сидели за реальные дела, а все остальные – так: ст. 222, ст. 228 – для статистики. 90% Бутырки заполнено ментовскими отчётами по борьбе с наркомафией и торговцами оружием. Слишком много пустоты. Были и достойные люди. Василий – 4,5 года по тюрьмам, всё никак не закончится суд. Перевели в Лефортово. Или его друг, Михаил, который получил на зоне высшее образование. Закончил заочно университет по специальности религиоведение. Разговоры с такими людьми придавали проведённому дню наполненность.

Был ещё один 53-летний хулиган, Олег. Пришли с ним к выводу, что хулиганка – статья для ментов: когда хочешь посадить человека, а не можешь – пиши статья 213. Вообще у нас очень репрессивный УК. Признак того, что во власти слишком много пустоты.

Два раза в день были проверки. Окна коридора выходили во внутренний дворик тюрьмы. Рядом с «нашим» окном росло дерево. Мы неотрывно следили за его судьбой. Как набухали почки, как распускались листочки. За окнами начиналась весна…

А потом наступило лето. Все постоянно грязные и потные. Не помогает даже баня. Баня, куда загоняет конвой с собаками. Полумрак одной лампочки. Из труб льётся вода, а ведь могли бы пустить и газ. Но у власти гуманисты. Кран холодной воды из стены. Очередь у крана. Аттракцион – контрастный душ – не пропускает никто. Вытираешься. Надеваешь прошедшую жаровню одежду. Снова в хату. Предпоследний выезд на суд был в пятницу – я пропустил баню. Но это ничего, дело стало попахивать свободой. Сидишь возле тормозов у открытой кормушки. Сквозняк. Дышишь воздухом посвежее. Количество народа растёт. Растёт и температура воздуха. Металлические нары становятся горячими. Мысль: «Пора валить отсюда».

Совершил омовение во время прогулки, взяв с собой двухлитровые баклажки воды. Поотжимался, пообливался. Немного счастья и витамина D на халяву. Возвращаемся с прогулки. К хате как раз подъехал баландёр. Можно сказать, повезло. На обед сегодня куриный суп. Хата, правда, отказывается его есть, баландёры сказали, что окорочка просрочены и повара всю ночь вытаскивали из них опарышей. Кухня в Бутырке – отдельная тема. Сечка пустая – утром, суп из кильки и какие-то слипшиеся макароны – обед и пшёнка – на ужин. Дальше всё это в произвольном порядке. Плюс полбуханки хлеба и спичечный коробок сахара. Чай, «быстрорастворимые» макароны, сало, сахар загоняет Партия. Спасибо, друзья. Можно поставить бражку и выпить за их здоровье.

Бражка – тайная радость зэка. Во время шмона ищут карты, заточки, срывают дороги и никогда не могут найти бражку. Правда, однажды начали гнать самогон до того, как привезли судовых. И когда выгонялись последние капли, раскрылись тормоза… Немая сцена. Цербер профессиональным носом учуял самогон и на глазах у всей хаты вылил самогон и остатки бражки в унитаз.

Судовых всегда ждут с нетерпением. Ждут, что они не вернутся. Если возвращаются, с интересом набрасываются на них и узнают об изменении в судьбе. У некоторых дела длятся годами – Российская Фемида ой как нетороплива. Каждый мечтает выйти из зала суда и не возвращаться сюда. Мечтал и я. И однажды не вернулся. Друзья приняли меня в свои объятия. Спасибо, Партия.

Вышел на улицу хмельной от воли и водки. Библиотека имени Ленина. Вижу звёзды Кремля. «Какой широкий продол!» Первая мысль на свободе. Свобода в России ограничивается шириной продола. Всегда и везде…

ОБ ОБЪЯВЛЕНИИ ДНЯ РАБОТНИКОВ СЛЕДСТВЕННЫХ ИЗОЛЯТОРОВ И ТЮРЕМ

ПРИКАЗ

ФЕДЕРАЛЬНАЯ СЛУЖБА ИСПОЛНЕНИЯ НАКАЗАНИЙ

14 сентября 2006 г.

№ 617


В начале 60-х годов XX века организационное построение учреждений тюремного типа подверглось значительным преобразованиям. Решением Коллегии Министерства охраны общественного порядка РСФСР от 31 октября 1963 года был образован новый вид учреждения – следственный изолятор.

Кроме этого, установлен порядок изолированного содержания лиц, осуждённых к тюремному заключению и переведённых в тюрьмы из исправительно-трудовых лагерей и колоний за злостные нарушения режима, в отдельных, приспособленных для этого, тюрьмах.

В целях сохранения и укрепления кадрового потенциала, а также повышения морально-психологического климата в коллективах следственных изоляторов и тюрем приказываю:

Объявить 31 октября Днём работников следственных изоляторов и тюрем.


Директор,

государственный советник юстиции 1-го класса

Ю. И. КАЛИНИН



В. Ш.

День тюремщика

Тюрьма есть ремесло окаянное, и для скорбного дела сего зело истребны люди твёрдые, добрые и весёлые.

Пётр I

30 октября некоторые в России отмечают день политзаключенного, «день памяти жертв политических репрессий», если совсем по-либеральному…

Но оказывается, 31 октября работники следственных изоляторов и тюрем теперь отмечают свой профессиональный праздник…

Странно, почему этот праздник прошёл столь незаметно. Ведь по численности граждан России, имеющих к нему отношение, «День Тюремщика» должен быть на третьем месте после праздников 8-е Марта и 23-е Февраля…

В настоящее время в учреждениях УИС содержалось 886,4 тыс. человек, в том числе в 766 исправительных колониях – 720,5 тыс., в 216 следственных изоляторах, 7 тюрьмах и 160 помещениях, функционирующих в режиме следственных изоляторов, – 154,6 тыс. человек, в 62 воспитательных колониях для несовершеннолетних – 11 тыс. человек. В учреждениях содержится 63,9 тыс. осужденных женщин, при женских колониях имеется 11 домов ребенка, в которых проживает 714 детей.

Медицинское обслуживание осужденных и подследственных обеспечивают 131 больница различного профиля, а также медицинские части или здравпункты в каждом учреждении, 57 лечебных исправительных учреждений для больных туберкулёзом, 9 лечебных исправительных учреждений для больных наркоманией.

В состав УИС входят также 2445 уголовно-исполнительных инспекций, в которых состоят на учете 597,1 тыс. человек, осужденных к наказаниям, не связанным с лишением свободы.

Производственный потенциал УИС составляют 602 предприятия исправительных учреждений (в настоящее время 532 предприятия находятся в стадии ликвидации, на их базе создаются центры трудовой адаптации, производственные мастерские), 243 центра трудовой адаптации осужденных, 19 лечебно-, 17 учебно-производственных мастерских. При исправительных и воспитательных колониях функционирует 300 вечерних общеобразовательных школ и 364 учебно-консультационных пункта, 338 профессионально-технических училищ, действуют 436 церквей, 741 молитвенная комната. Штатная численность персонала УИС составляет 355,3 тыс. человек, в том числе аттестованных сотрудников – 253,9 тыс. человек. Медицинское обслуживание личного состава осуществляют 47 учреждений здравоохранения, в том числе 25 центров медицинской и социальной реабилитации, 13 больниц, 6 военно-врачебных комиссий и 3 санатория.

Постоянно в архипелаге ФСИНа в той или иной роли сегодня «занят» 1 миллион 518 тысяч человек – каждый сотый житель России. За прошлый год через тюрьмы и следственные изоляторы России прошло 3 миллиона 100 тысяч человек. Общее количество граждан России, хоть раз осужденных судом, составляет более 15 миллионов человек. То есть каждый десятый.

Воистину, в России от тюрьмы не стоит зарекаться…

Руслан Хубаев

Быть готовым ко всему!

Одно из первых открытий, сделанных мной в тюрьме, меня поначалу поразило: едва ли не половина из 1000 зэков Мурманского централа обвиняется по ст. 228. Притом, что почти все заключённые, реальные наркоманы, сидят за кражи и грабежи.

Секрет столь высокой продуктивности Госнаркоконтроля и ОБНОНа объясняется просто: для того чтобы обвинить человека в сбыте наркотиков, нужны наркотики и человек, который заявит, что приобрёл эти наркотики у имярека. В моём случае этим человеком был капитан ФСБ Болов А.А., чей непосредственный начальник, майор Щербинин (в девичестве Кузовенко) допрашивал мурманских нацболов в 2001 г. по делу 171.

Этой доказательной базы обычно хватает, чтобы осудить человека на 5–9 лет строгого режима. Иногда наркотики подбрасывают и находят, чтобы убедить человека дать признательные показания по другой делюге. Поскольку ст. 228 предусматривает до 20 лет, тяжесть этой статьи сопоставима с терроризмом и умышленным убийством с отягчающими обстоятельствами, то, разумеется, зэк предпочтёт взять на себя даже тяжкое преступление.

Вспоминается диалог с ментом при поступлении в ИВС 17 марта:

– Ломать будет?

– Нет. С какого перепуга?

– Дежурные 10 грамм? (С сочувствием.)

– Дежурные полкило! (С гордостью.)

У мента от удивления падает сигарета изо рта. Его более просвещённый коллега со знанием дела разъясняет: мол, это же Хубаев. НБП. Я тогда подумал, что фраза про «дежурные 10 грамм» насмешка. Сейчас думаю иначе.

После задержания обычно (не только со мной) происходит следующее: ставят на колени к стене и дуплят в голову и по спине, чередуя побои криком, матом, угрозами. Цель этого – деморализовать, унизить, убедить в беспомощности. После этого ставят на ноги, и добрый мусор задушевно говорит, что лучше дать признательные показания и уйти домой на подписку о невыезде с перспективой минимального или условного срока, чем отпираться и сесть в тюрьму надолго. Давит на жалость к родным. Лучше не посылать его на х… сразу. Узнай, в чём тебе надо сознаться, пусть выложит всё, что знает. Попроси время на размышление, сигарету, воды. Выигранное время позволит телу восстановиться после побоев, голове собраться с мыслями. Кроме того, разница во времени между задержанием и началом досмотра будет плюсом на суде. Когда тянуть время дальше не представляется возможным, можно отважно послать мусора, куда он заслуживает, – чем больше следов рукоприкладства на твоём лице увидят понятые, тем лучше.

В начале досмотра предлагают добровольно выдать вещества, запрещённые к гражданскому обороту. Отвечай, что таковых при себе нет, но полагаешь, что их могли подбросить тебе мусора, что при задержании у тебя извлекали вещи из карманов. Также заявляй понятым о побоях и времени, прошедшем после задержания. В моём случае между задержанием и досмотром прошёл 1 ч. 20 мин., что помогло соскочить с одного из предъявленных обвинений. Поэтому в начале досмотра не постесняйся спросить время у понятых и обрати внимание на время, указанное в протоколе.

Согласно статье 14 УПК РФ, обвиняемый не должен доказывать свою невиновность. Однако если её не доказать, то вопреки всем законам премудрый судья выписывает срок, основав своё решение на показаниях мусоров.

Одним из доказательств моей невиновности стало донорство. В день задержания я сдавал кровь, а судебно-наркологическая экспертная комиссия выдала заключение о том, что я злоупотребляю всем и вся: от клея «Момент» и алкогольных суррогатов до психостимуляторов, каннабиноидов и всякой труднопроизносимой пое…ни. Разумеется, никакая экспертиза не проводилась, заключение сфабриковано, и мне удалось доказать это в суде, предъявив удостоверение донора.

Мусора привыкли к безнаказанности и косячат на каждом шагу. Твоей задачей будет обратить внимание суда на противоречия в их показаниях и нарушения УПК. В моём случае дошло до того, что понятые в суде опровергли протоколы своих же допросов. Мусор, написавший рапорт об оказании мной сопротивления, заявил, под давлением доказательств, что сопротивления я не оказывал. И т. д. и т. п., шаг за шагом, рвались белые нитки, разваливалось дело.

Во время предварительных слушаний я дважды безуспешно заявлял ходатайство о смене меры пресечения под залог. Но тогда не только судьи и прокурор, но и я с адвокатом были уверены, что в первой инстанции обвинительный приговор неизбежен. 10 августа, с началом судебных слушаний и допросов свидетелей обвинения, эти вредные иллюзии начали рушиться. Больше всех порадовал Болов. Офицер ФСБ, с высшим образованием, как оказалось, не умеет считать до ста и не владеет простейшей арифметикой. В результате суд так и не смог установить, куда же ушла часть денег, выданных для контрольной закупки. Но нам-то с вами ясно, что здесь имеет место банальное мошенничество, ст. 159 УК РФ.

Кульминация наступила на следующий день. В материалах дела имеется запись оперативной видеосъёмки, на которой я полтора часа сижу в а/м с Боловым, веду повседневно-бытовые разговоры, рассказываю политические анекдоты о вступлении первых лиц РФ в нетрадиционные половые отношения друг с другом и представителями международной общественности (судьи скромно прятали улыбку, конвой откровенно скалился). Далее я выхожу из машины на 10 минут и возвращаюсь обратно с целлофановым пакетом в руках.

По версии обвинения, в пакете, конечно, наркотики. Но, предвосхитив моё ходатайство, суд ознакомился с материалом, отснятым журналистами ТВ-21, которых убоповцы пригласили снимать моё задержание. В частности, там отражена выдача Боловым наркотиков, якобы приобретённых у меня. Этим идиотам даже в голову не пришло переложить марихуану в мой пакет. Пакет другого цвета!!!

С этого момента стало ясно, что моё освобождение – вопрос времени, причём времени небольшого. Поэтому решение суда на освобождение под залог 60 т. р. для меня сенсацией не стало.

От представителя прокуратуры через адвоката ко мне поступило деловое предложение: я признаю хранение, они отказываются от сбыта. Василий Михалыч, адвокат, человек интеллигентный, постарался объяснить отказ от предложения без мата. То есть для них теперь проблема не в том, чтобы признать меня виновным, а в том, чтобы обосновать моё содержание под стражей.

Конечно, нельзя недооценивать врага, но, по-моему, всесилие и компетентность органов сильно преувеличены. После моего ареста мусора ещё дважды пытались подбросить наркотики: юристу НБП Мурманской области и в помещение для собраний активистов отделения. Оба раза безуспешно.

Моя разработка началась не позднее лета 2005 г., но назвать работу ФСБ успешной и в этом случае нельзя – я на воле, а они в очередной раз публично, с невозмутимым видом, сели в лужу.

Я не призываю никого расслабляться. Не только мы учимся на своих и чужих ошибках. Вспоминаю, как 10.02, за сутки до обыска, нашел в квартире патроны. На следующий день, глядя на расстроенные мусорские рожи, дико радовался своему везению, несмотря на боль в рёбрах. А спустя чуть более месяца, сидя в ИВС, проклинал себя за то, что эти патроны выкинул – по статье 222 наказание в два раза меньшее, чем по 228-й. Вполне возможно, через месяц я буду мечтать о десятке строгого режима и с нежной тоской вспоминать обвинения в сбыте наркотиков в крупном размере аж четыре раза офицеру ФСБ. Надо быть готовым ко всему!

Отелло

Скорчившись за неудобным скобарём в свете тусклой лампы, я вывожу на форматном листе въевшиеся за последний год слова: «…поскольку отсутствуют основания для продления срока содержания под стражей, предусмотренные статьёй 97 УПК РФ».

– А знаешь что, Руслан… – обращается ко мне сидящий на шконке мужик средних лет, ничуть не похожий на знаменитого мавра, своего тёзку.

– Отстань, – раздражённо отвечаю ему, и он послушно замолкает.

Ещё бы, ведь ходатайство в суд о смене меры пресечения я пишу именно ему. Дело практически безнадёжное, ибо суд при решении этого вопроса интересует лишь мнение следствия и прокуратуры. Суду плевать на человека, я познал это на себе и тех, с кем довелось сидеть за этот год. Сколько таких форматных листов испачкано мною – не сосчитать. Однако надежда умирает последней. А лишать человека надежды, особенно такого, я считаю неприемлемым. Даже мне, попавшему за решётку относительно молодым (по меркам тюрьмы – старым), пришлось довольно долго адаптироваться к новой для себя реальности. Каково же ему, разменявшему пятый десяток лет и прозванному здесь Отелло, открывать для себя тюремный мир?! Удивление и непонимание стоят в его глазах почётным караулом.

«…в соответствии со ст. 99 УПК РФ прошу при принятии решения учесть состояние моего здоровья». Его правая рука в гипсе – открытый перелом в нескольких местах. Его спина и правая нога не гнутся. После многочасового допроса, не выдержав физического и психологического давления, он выпрыгнул с четвёртого этажа Первомайского РОВД. Упал на джип одного из бивших его оперов, чем причинил последнему ущерб на 30 тыс. рублей. Помимо ущерба ему вменяют попытку побега.

Я не поверил бы в эту историю, если б сам не имел «красную полосу» в личной карточке за попытку выехать в Москву, имея на руках разрешение на эту поездку.

– Пошли в побег, «полосатики»! – весело кричит нам мальчишка-галёрный, когда выводят нас с этажа на прогулку.

В прогулочном дворике Отелло с тоской и завистью смотрит, прислонившись к стене, как я прыгаю-разминаюсь, подтягиваюсь на решке, сдирая иногда кожу с ладоней.

– Работай корпусом, удар идёт от корпуса! – поправляет он меня, учит. На воле он был тренером по боксу, и я рад этому обстоятельству.

«…доводы органов следствия о том, что я могу продолжить заниматься преступной деятельностью, необоснованны». Все свои доводы органы следствия пишут под одну копирку. Чтобы «продолжить заниматься преступной деятельностью», Отелло придётся как минимум ещё раз жениться.

– Сначала эсэмэска в её телефоне, а потом фотография в бумажнике. – Его глаза заволакивает туман, скулы напрягаются. – Я поговорить хотел. Она кричать начала, рванула к выходу. Я остановить пытался, загородил дверь. Она угрожать стала, потом бить, а у меня реакция профессиональная. Ну, в общем, ты понимаешь…

– Я-то понимаю. А судья-баба не поймёт, – киваю ему сочувственно.

…Врачей и ментов он вызвал сам, но двух хорошо поставленных ударов хватило: его жена скончалась в больнице спустя сутки. Сейчас его обвинение звучит как «нанесение побоев со смертельным исходом». Это ст. 111 ч. 4, но следствие намерено перебить её на ст. 105 – «умышленное убийство». Отелло надеется на ст. 107 – «убийство в состоянии аффекта». Всё решит психиатрическая экспертиза в Питере, куда он поедет после суда по мере пресечения.

«…прошу суд принять во внимание наличие у меня на иждивении малолетнего ребёнка». Его двенадцатилетний сын, ставший свидетелем убийства своей мамы, сейчас находится в детдоме. Следак, который периодически вызывает его на допрос, собирается провести очную ставку между отцом и сыном. У государства очень своеобразные взгляды на воспитание детей…

– А что на это сказал твой адвокат?

– Последний раз я его видел при заключении договора. Взял аванс и пропал куда-то.

Я знаю, куда пропал его адвокат: он сейчас разводит на бабло очередного неудачника, который, возможно, сидит в соседней хате. Очень, знаете ли, распространённая адвокатская практика.

Где ж тот Шекспир, что нарисует эту драму?

«Учитывая изложенное и руководствуясь…» – старательно вывожу последние строки и закуриваю сигарету. Заметив это, он снова обращается ко мне:

– А знаешь что, Руслан!

Повернувшись к нему, впервые за месяц знакомства вижу улыбку на его губах.

– Я ведь тоже немножко политический!

Немой вопрос на моём лице и театрально выдержанная пауза – всё в рамках жанра.

– Она работала в Первомайском РОВД!

– Кем?!

– Инспектором по делам несовершеннолетних!

– Так это ж наш клиент!

И мы весело ржём на удивление всей хаты.


ЗАНАВЕС.

Сергей Соловей

День первый

Вас привезли в тюрьму. От нескольких часов до нескольких суток вас могут продержать в карантине. Если в течение этого времени вас не обеспечат сигаретами и чаем, значит, вам сильно не повезло: тюрьма, в которую вы попали, режимная («красная»). В любом случае не тратьте времени на анекдоты и мечты об освобождении, а расспросите обитателей карантина о данной тюрьме и жизни в тюрьме вообще. Учтите, что не каждый расскажет вам правду, как бы убедительно ни звучали его слова.

Карантин – своего рода вокзал тюрьмы, здесь в прямом и переносном смыслах сидят на баулах. Настоящий первый день начинается с момента перевода в камеру. Входя в открытую перед вами дверь, громко скажите приветливым тоном: «Здорово, пацаны!» Матрас, который у вас под мышкой, можно бросить на пол, только не около параши. Руку для рукопожатия не тяните – вы ещё не знаете, кому ее протягивать не следует. Не пытайтесь казаться крутым и матёрым – ваша неопытность гораздо заметнее, чем вы полагаете. Скажите, что вы в тюрьме первый раз, поинтересуйтесь, с кем вам лучше пообщаться, чтобы узнать правила поведения в камере. Вас направят к смотрящему или другому опытному человеку. Смотрящий обычно спит на нижней шконке около окна, другие уважаемые в хате люди – где-то около смотрящего.

В разговоре с серьёзным человеком тем более не врите и не рисуйтесь. Не думайте, что наивные вопросы выставят вас в невыгодном свете. Наоборот, чем больше вопросов вы зададите, тем больше покажете свой интерес к тюремной жизни и расположите к себе. Интересуйтесь даже вещами, которые вам достоверно известны. Если в ответ на ваши вопросы вам говорят нечто не соответствующее действительности, вы можете обратиться к более авторитетному человеку (смотрящему за корпусом или тюрьмой). Навравший (тем более под маской авторитета) должен быть наказан по всей строгости арестантского закона.



Вам также зададут вопросы о вашей жизни. Если вы не служили в МВД и не изощрялись в постели, отвечайте совершенно искренне. Служба в войсках не приветствуется, но не считается в настоящее время «косяком». Об оральном сексе вы знаете от проститутки, которая ублажала вас за деньги, или не знаете вообще. Никто не может упрекнуть вас за ваши взгляды в области политики, искусства и любых других вопросах, не касающихся тюремной жизни. В тюремную традицию входит интернационализм, если у вас спросят, что значит «национал-» в названии партии, объясните, что нацию вы понимаете как духовную общность жителей страны. Идея притеснения по расовому признаку в тюрьме и, кстати говоря, в НБП неприемлема.

Скажите, что на воле вы почти не общались с сидевшими людьми, не знаете, как вести себя правильно, но теперь, оказавшись в тюрьме, стремитесь во всём следовать арестантскому закону. Если вас посадили за участие в политической акции, на вопрос типа «Ты кто по жизни?» отвечайте: «Политический».

Если политики в ваших действиях не было, скажите, что за несколько часов (дней), проведённых в тюрьме, не успели решить для себя этот вопрос, но будете стараться быть во всех отношениях достойным человеком.

Не трудитесь отвечать на вопросы, не касающиеся лично вас. В этом случае вы можете сказать «Не знаю», а если вопрос касается знакомого вам человека, скажите, что отвечаете за себя и вопрос надо задать самому вашему знакомому. На неудобный для вас вопрос можно ответить шуткой – остроумие в тюрьме ценится.

Не думайте, что с вами разговаривают, чтобы убить время. «Холодная война» между зэками и ментами ведётся постоянно, время от времени переходя в открытый конфликт, поэтому неправильное мнение о вас, сделанное в процессе общения, может нанести серьёзный вред всей камере. Любое слово, сказанное в тюрьме, приравнивается к поступку и не имеет ничего общего с болтовнёй в дружеском кругу на воле.

Самые общие правила, которые неплохо знать заранее, просты. Следите за личной гигиеной, не справляйте нужду, когда за столом едят или пьют чай, благодарите за любую мелочь, сделанную вашим сокамерником для вас. С любой разумной просьбой можно обращаться без стеснения, слово «пожалуйста» в тюрьме не обязательно, обычно его заменяют выражением «по возможности». Вежливость и доброжелательность по отношению к сокамерникам ценится очень высоко. Вы можете обращаться на «ты» к людям намного старше и авторитетнее вас, в тюрьме также употребимы уменьшительные формы имён и прозвища.

Отказывайтесь от игры в карты и от других игр «на интерес», даже если на воле все считали вас виртуозным игроком. Шансов не проиграть у вас никаких, кроме первых партий, когда вам дадут выиграть специально. Обман в ходе игры разрешён арестантским законом, аннулировать результат нечестной игры можно, только показав обманувшему приём, которым он воспользовался, а для этого надо знать шулерские приёмы лучше своего соперника по игре.

Не берите с общака камеры больше, чем вы можете туда внести. Не звоните по мобильному телефону без крайней необходимости – придётся оплатить не только свой разговор, но и внести деньги на общее. Ни в коем случае не пробуйте предлагаемые вам наркотики. Спиртное в тюрьме дорого и не даёт возможности расслабиться. (Расслабляться, кстати, там вообще весьма опасно, хотя и излишнее напряжение неэффективно и сильно изматывает.) Ничего не берите в долг – чревато последствиями и противоречит арестантскому закону, по которому единственный допустимый долг – долг по игре. Не обещайте внести в общак конкретные вещи и суммы, а из того, что у вас есть в наличии, уделяйте по совести. Вообще, не обещайте ничего, кроме стопроцентно выполнимого.

Учитесь разбираться в людях. Говорите с сокамерниками как можно больше, даже на неинтересные вам темы. В тюрьме не столько слушают, сколько смотрят, то есть замечают мельчайшие движения людей. Нет более эффективного способа составить непредвзятое мнение о человеке. Под маской порядочного арестанта может скрываться стукач и гад, такие даже бывают смотрящими за маломестными камерами. В этом случае думайте, как избавиться от ментовских ушей рядом с вами, просто так уйти из хаты вам не дадут, кроме того, это не допускается арестантским законом без железного обоснования.

Закончу небольшим лирическим отступлением. Как показал мой личный опыт и опыт хорошо знакомых мне людей, первый год человек живёт в тюрьме воспоминаниями о воле и надеждой на скорое освобождение. Особой мечтательностью отличаются подследственные, все как один рассчитывающие быть отпущенными из зала суда. Второй год проходит в пристальном изучении тюремно-лагерной жизни, при этом в глаза бросаются её негативные моменты. На третий же год приходит понимание того, что вовсе не «сидишь», а продолжаешь свою жизнь, хотя здесь она и связана с массой неудобств и ограничений.

Помните, что «лишение свободы» не более чем два слова из приговора суда. Человек рождён свободным, и, если в сознании нет решёток и железных дверей, ни один суд не лишит вас того, что у вас действительно есть. «Дух дышит где хочет».

* * *

В разгаре короткого лета

Восходит солнце в зенит.

Нет тени в лучах его света,

Весь мир сияньем залит.

Легко на равнине без края

В незримую вечность смотреть.

Россия – страна самураев,

Путь каждого русского – Смерть.

Саратов

Не дай бог попасть вам в Саратов,

Город плахи и топора.

Там, на долгие годы упрятав,

В лагерях вас сгноят мусора.

Приведёт вас в мусарню Саратов,

Мусора на централ приведут.

Там поставят к стене враскоряку,

Будут бить, пока всех не забьют.

Кто там был, никогда не забудет

Голод, холод и карцера.

На заказ мусорской судьи судят,

И свидетели все – мусора.

Там битком набитые хаты,

Что ни день – то побои и шмон.

А за решкой – всё тот же Саратов,

Ночь за ночью снящийся сон.

Не дай бог попасть вам в Саратов,

Там играет в тюрьму детвора.

Весь Саратов – сплошной Мусоратов,

Город плахи и топора…

г. Новокуйбышевск, колония УР 65/3

Голодовка

Мой голод! В просветах дымных

Лазурный бред.

О, как грызёшь ты кишки мне,

Спасения нет!

Артюр Рэмбо

Голодовка – одна из самых распространённых и эффективных форм протеста заключённых против беспредела со стороны работников ГУИН. Если в тюрьме или лагере объявляется общая голодовка, каждый человек, считающий себя порядочным (хоть в арестантском, хоть в общечеловеческом понимании слова), обязан участвовать в акции протеста. Решение о начале такой акции принимают авторитетные люди, с которых в случае негативных последствий ещё более авторитетные спросят по всей строгости арестантского закона. Любые разногласия между заключёнными используются в своих интересах ментами, а лучшее оружие для отстаивания своих прав – арестантская солидарность.

Иногда голодовку объявляют в индивидуальном порядке. Прежде чем это сделать, следует тщательно продумать принципиальные моменты:

1. Что написать в заявлении на имя начальника учреждения?

Заявление о начале голодовки – необходимая формальность. Выдвигаемые требования могут быть фантастическими и невыполнимыми – бумага всё вытерпит. Можно прибегнуть к хитрости: адресовать требования к прокуратуре или суду и закончить заявление словами «К администрации учреждения претензий не имею». Это защитит от ментовских дубин, а претензии к ментам можно высказать потом устно.

2. Как обосновать свою голодовку смотрящему?

Со смотрящим нужно посоветоваться обязательно, так как личная инициатива может причинить вред всем заключённым. Обычно возражений со стороны авторитетов не бывает, а если личная голодовка объявляется на фоне общих волнений заключённых, её даже очень одобрят. Смотрящему надо показать написанное заявление и объяснить, чего хотите добиться реально.

3. Что говорить в «беседах» с ментами?

Ментам, пришедшим вас отговаривать от голодовки, надо демонстрировать непоколебимость своего решения. Им можно высказывать претензии к администрации, а в случае реальной угрозы насилия с их стороны ссылаться на письменное «претензий не имею». Вообще в отношениях с ментами надо писать одно, говорить – другое, а думать – третье. Силой их не испугаешь, но, если сбить ментов с толку, они становятся беспомощными.

4. Чего добиваться по максимуму?

Максимальные требования могут также быть фантастическими. Это не более чем пыль в глаза ментов.

5. На какой минимум согласиться, прекращая голодовку?

Самый сложный вопрос. С одной стороны, задача – добиться своего, а не подорвать себе здоровье. С другой – если не добиться ничего, это вызовет насмешки ментов и иронию со стороны заключённых. Поэтому задача минимум должна быть выполнимой, а уступки администрации, которых вы ждёте, не должны выходить за рамки законодательства. Реально менты могут сообщить о вашем протесте в соответствующие инстанции, вызвать их представителя на встречу с вами, улучшить условия вашего содержания в тюрьме. Лучше, чтобы менты сами это предложили, а вы, якобы нехотя, согласились прекратить голодовку в обмен на уступки. На случай неуступчивости ментов продумайте, сколько дней голода вы сможете выдержать и решитесь ли перейти к более радикальным формам протеста («сухой» голодовке, вскрытию вен, живота и т. д.).

6. Как обеспечить поддержку с воли?

Если о голодовке не знают «за забором», эффект протеста близок к нулю. Администрация по закону обязана в трёхдневный срок уведомить о голодовке прокуратуру и те инстанции, к которым обращены требования, но, как правило, менты замалчивают неудобные для них факты. Необходимо самому заранее известить надёжных людей на воле, чтобы те пошли в инстанции, подключили СМИ и правозащитников. Письмо надо отправить в обход тюремной (лагерной) цензуры, узнайте, как это сделать с максимальной надёжностью и минимальным риском.

7. Что необходимо голодающему?

«Экипировка» голодовщика проста. Необходимы кипятильник и любая кружка (если кипятильник самодельный, кружка должна быть пластмассовой или хорошей эмалированной), тёплая одежда. Желательно ручка и писчая бумага (туалетная бумага нужна на целую неделю), книги и журналы. Запаситесь сигаретами, если курите. Если чего-то нет, обратитесь в «котловую хату», к просьбам голодающих относятся с особым вниманием. Что-то вам могут передать и в одиночку.

Когда ответы на указанные вопросы найдены, отдавайте заявление о голодовке ментам и требуйте немедленного перевода в одиночку. Вас должны перевести в одиночный изолятор или маломестную камеру/ изолятор, где сидят голодающие, – тогда пассивно сопротивляйтесь и настаивайте на изоляции. Пусть, услышав ваши крики, вас поддержат другие заключённые.

В камере постарайтесь устроиться с максимально возможным комфортом. Если голодовка по времени совпадает с дисциплинарным взысканием, вещи у вас отберут и будут выдавать матрас только на ночь. В этом случае требуйте врача, он обязан прописать вам постельный режим, и матрас будет в камере круглые сутки. Тёплые вещи надо надеть на себя заранее, так как 90% энергии человек тратит на поддержание постоянной температуры тела, а в изоляторе обычно холодно. Почаще пейте горячую кипячёную воду, даже если жажды нет. Старайтесь почти всегда лежать и спать как можно больше – это необходимо для экономии сил, которые понадобятся для длительной голодовки.

Начинающих голодовщиков иногда посещают воображаемые кушанья. Не гоните их из головы, а попытайтесь убедить себя, что любая еда – не более чем несуществующее в реальности видение. Горячая вода поможет вам перетерпеть дискомфорт в желудке, как правило, терпеть не более трёх суток. Потом обычно наступает необычайная ясность мыслей. Используйте это редкое состояние для укрепления духа молитвой, придумыванием сложных юридических вопросов или планированием будущей борьбы с врагами. Вынесенный с голодовок внутренний опыт, как убедился на себе автор, бесценен.

Закончив голодовку, позаботьтесь о восстановлении сил и здоровья. Они пригодятся вам для новых акций протеста.

Эдуард Лимонов

«Страшно проснуться: пустая тюрьма...»

* * *

Страшно проснуться: пустая тюрьма.

Утром проснулся рано,

А под ногами, с крутого холма

…Бактрия и Согдиана…

Жёлтые обе. Милые две

Родины у султана.

Бактрия – словно бы грива на льве,

Дождь золотой – Согдиана.

Я не доставлю вам… я не умру,

Как лепестки из фонтана

Нежно стучат о земную кору

…Бактрия… Согдиана.

Ты пишешь письмо мне?

А адрес прост: каракули крупного плана,

Азия – где небеса – купорос,

Бактрия… Согдиана…

Будет полёт золотых орлов,

Но соль будут лить на рану,

Пока не увижу с высоких холмов

Бактрию и Согдиану.

СИЗО «Лефортово»

Сергей Фомченков, Александр Аронов

Е…ла жаба гадюку

Эта присказка, привезённая нами из Симферопольского централа, пользуется там чрезвычайной популярностью. Она настолько поразила наше воображение, что мы решили возвести её в ранг общего заголовка. Во-первых, нам импонирует радикализм насильственного действия, совершаемого жабой. Во-вторых, сама конструкция фразы позволяет выражать вслух удивление, восхищение или возмущение (по ситуации), стоит лишь вложить в эти три волшебных слова необходимую эмоцию.

Находясь за решёткой, по сути в роли статистов, мы наблюдали всю мерзость фарса под названием «выборы президента Украины», а следом – клоунаду выборов в Госдуму РФ. Ах, как часто эта неразлучная парочка – жаба и гадюка – помогала выплеснуть вербально всю накопившуюся желчь и злобу.

Внешне превратившись в нормальных зэков, мы так и остались инородным телом в организме тюрьмы, но с первого и до последнего дня менты и сокамерники называли нас «политические».

Из всей этой истории мы вышли без потерь. Ни один из нас ни на секунду не усомнился в правоте нашего дела. И каждый по отдельности смог отстоять себя.

О тюрьме всё равно не получится рассказать подробно. Просто не хватит никакого газетного объёма. Страшно – начинать, важно – не сломаться. Необходимо научиться быть хитрым. Можно спрашивать, но нельзя просить. И вот тогда, с особой арестантской интонацией и характерным выражением физиономии можно залихватски произнести: «Ты шо жара! Е…ла жаба гадюку…»

Сергей Фомченков (г. Смоленск)

Тюрьма

Когда «заезжаешь» в «хату», обязательно следуют расспросы, кто ты и за что арестован. Наш статус политических заключённых неизменно вызывал со стороны «зэков» явный интерес.

В камере в течение нескольких дней к человеку присматриваются, оценивают. Ему как бы дают испытательный срок. Расспрашивают, что и как. Соврать нельзя. Рано или поздно враньё выплывет наружу. Тюрьма учит говорить честно. Там не имеет особого значения, кем ты был до ареста и по какой статье сидишь. Можно сказать, что голый человек входит в новую жизнь. Ценятся чисто человеческие качества. Начиная с самых примитивных. Чистоплотность, например. Уживчивость в коллективе. Есть, конечно, беспредельные камеры, где играет роль исключительно сила. Есть «пресс-камеры». Обычно туда помещают заключённого, если хотят его сломать, заставить дать на следствии нужные показания. В тюрьме человек как бы проверяется на гнилость. Ничего страшного в тюрьме нет. Сидят обычные люди. Зэков со стажем мало, у них больше порядка, они живут по «понятиям». Сейчас же в тюрьмах большей частью сидят первоходки, и, как правило, это молодёжь. Перенасыщены в основном центральные тюрьмы – Бутырка, Кресты… Я сидел в небольшой камере, и максимум неудобств, которые пришлось пережить мне, и то в течение короткого времени, – это когда одни нары были на двух человек. Спали по очереди. Трудно первое время, пока не втянешься в тюремную жизнь. Однако все в итоге вписались в эту систему.

В большинстве камер, как правило, существует распределение обязанностей. Кто-то убирает, кто-то чистит туалет, кто-то стирает на крутых или за деньги. Дежурят по очереди. Это не касается блатных, но это и не в «падлу». Просто у каждого своё место.

Среди арестованных существуют определённые законы («понятия»), которые все обязаны соблюдать. По тюремным «понятиям» бить руками нельзя, а только специально предназначенной металлической кружкой, называемой «тромбон», и то если человек «запорол бочину» (совершил нарушение правил).

Режим содержания в Симферопольском централе в общем-то не очень жёсткий. «Маски-шоу» загуливают редко.

Существует, конечно, неофициальная межкамерная связь – «дорога», по которой заключённые передают записки (малявы), а также чай и сигареты (это своего рода «валюта»). Связь осуществляется либо через окна (решки) при помощи сложной системы верёвок и вспомогательных средств, либо через канализацию. «Дорогами» занимаются специалисты («коногоны»). Есть и «конокрады» – это перехватчики почты со стороны охраны. Часто связь осуществляется через мусоров (охранников). Это называется «загнать ноги». За деньги мусора могут пронести в тюрьму водку и любой другой «запрет». Деньги в тюрьмах хоть и редкость, но есть. Для выявления наличия «запрета» в камерах охрана постоянно устраивает шмон. Ищут заточки, карты, лезвия. Например, перед новым годом мусора шмонали мою куртку. За подкладкой нащупали деньги, о чём я даже не подозревал. Долго бегали, суетились, искали, чем вскрыть подкладку. Когда вскрыли, то обнаружили замусоленный рубль советских времён.

В общем, тюрьма – это хорошая школа жизни. Нас она не сломила, а только укрепила в уверенности нашей победы.

Александр Аронов (г. Москва)

«И всё ни за что»[1]

Не могу сказать, что тюрьма стала самым сильным событием в моей жизни, коренным образом повлиявшим на моё мировоззрение. Всё-таки сильнейшим внутренним переживанием для меня остаётся случай, связанный с употреблением «питерских грибов», посещение под их воздействием Ленинградского зоопарка, а также моё выступление в клубе «Полигон», прошедшее при ещё продолжающемся влиянии на мозг этих прекрасных представителей северной флоры. Хотя, конечно, жизнь разделилась на «до» и «после». Постоянно ловлю себя на мысли, что мне с трудом удаётся сохранить в себе те положительные качества и привычки, которые приобрёл в тюрьме. К таким качествам относится ответственность за свои слова, обещания и поступки, полная самостоятельность и самообслуживание в бытовой сфере. Свобода расслабляет, разлагает и дезориентирует кажущимся многообразием возможностей и вариантов. В тюрьме всё конкретно, наглядно и определённо. Ты один на один со своими проблемами. Никто не станет оказывать тебе какую-либо помощь, так как у всех хватает своих забот. Но это в общем-то не значит, что со временем у вас не появятся «товарищи».

Как правило, человека, на которого заведено уголовное дело, сначала помещают в ИВС (изолятор временного содержания, по-старому КПЗ). Сие заведение тюрьмой не является, и его можно охарактеризовать как тюрьмочка. Нравы на ИВС не такие суровые, как в тюрьме, что обусловлено постоянно сменяющимся контингентом и другими особенностями.

Скажу честно, я попал на ИВС в предельно оп…дошенном состоянии. Меня поместили в маленькую хату, рассчитанную на четырёх человек. Войдя в камеру, я встретил там одного, первого из тех, с кем мне пришлось столкнуться, представителя преступного мира. Им оказался житель Херсона Алексей З. Общительный молодой (32 года) человек. Это его вторая ходка. Огромное количество тюремных наколок. Бандит, гастролёр. Его группировка занималась вымоганием денег с коммерсантов. Одного из них они долго держали в подвале, избивали, после чего коммерсант умер. Почуяв неладное, они решили уехать на автомобиле в Севастополь, где их и повязали, изъяв целый багажник оружия и массу различных наркотиков. Чувствовал себя Алексей совершенно нормально и волновался только о том, что могут конфисковать квартиру, которая была недавно приобретена его семьёй на деньги, добытые криминальными методами. Однако, как впоследствии выяснилось, этот вопрос можно уладить с помощью нескольких вполне законных юридических процедур. У Алексея были сигареты, и я наконец-то утолил никотиновый голод, возникший за время пребывания на «сутках». Через какое-то время в хату завели ещё одного арестованного. Алексей С. арестован по подозрению в убийстве, вторая ходка. Все, кто имел счастье общаться с ним на этапе, в хате, или при иных обстоятельствах, имеют о нём только положительные отзывы, к которым я с радостью присоединяюсь. С первых часов нашего знакомства он взвалил на себя нелёгкую задачу подготовить меня к суровой тюремной жизни. А как пригодились его советы! Ему я очень благодарен за поддержку.

Затем в камеру накидали ещё несколько менее интересных персонажей, которые тоже заехали вторично. Спал я днём, а ночью мы беседовали, играли в нарды, шашки, которые слепили из хлеба, и в игру «крокодил», которая прекрасно развивает артистические способности.

Затем меня вместе с Алексеем С. перевели в другую, большую хату. Там, к моей радости, находился Олег Агафонов, лидер севастопольских нацболов. С ним мы частенько проводили время в спорах и размышлениях о будущем и настоящем нашего движения. В хате было двое нар и так называемая «сцена», на которой одновременно могли спать 7–8 человек. Народу в камере было в два раза больше, чем то, на сколько она рассчитана, в основном молодёжь. Некоторые попали со свободы, иных привезли из Симферопольской тюрьмы для производства каких-либо следственных действий или на суд. На мои вопросы, что собой представляет тюремная жизнь и какие там «понятия», никто вразумительного ответа не дал. Кормили хорошо, из ментовской столовой, но маловато. На ИВС я пробыл три недели, после чего меня и часть моих «подельников» этапом отправили в тюрьму Симферополя.

Хата, в которую меня поместили, была рассчитана на 18 человек, находилось в ней на тот момент человек 25. В принципе это немного, и при таком раскладе перенаселённость чувствуется не очень сильно. Смотрящий – здоровенный детина психопатического склада характера, 29 лет от роду. Впоследствии ему дали 6 лет, хотя он уверенно рассчитывал на три. У него были шестёрки – Макс и Олег. Макс перед тем, как попал сюда, побывал уже в трёх хатах, и везде его нещадно п…дили, подозреваю, что не без повода. Теперь он выслуживался перед добрым покровителем. В «семью» смотрящего входили те, кому заходили хорошие передачи, и те, кто был ему лично симпатичен. Принадлежность к уголовному миру для него решающего значения не имела. Он просто любил вкусно и питательно поесть. Были в хате также персонажи, которые в «семью» смотрящего не входили, но пользовались его покровительством в плане того, что им разрешалось ничего не делать. Оставшуюся публику можно охарактеризовать как «мужики». Я относился как раз к этой группе, хотя такого определения на тюрьме ни от кого не слышал. Смотрящий Дима постоянно строил из себя крутого уголовного авторитета, хотя попал за хулиганство и хранение наркотиков, имел в прошлом дисбат и по сути являлся обыкновенной шпаной.

Надо отметить, что в Крыму (не знаю, как в России) в тюрьму в основном попадает какой-то сброд, парни, которым, в связи с местными особенностями отношения к жизни, даже не пришло в голову как-то спланировать или продумать преступление. Характерным примером этого может служить сидевший со мной солдат украинской армии, который, напившись с такими же, как он, солдатами, взломал квартиру и похитил оттуда пакет семечек, начатую упаковку стирального порошка и несколько кусков мыла, попутно опустошив на месте преступления содержимое холодильника. Потом, как оказалось, хозяйка находилась дома, и теперь его действия квалифицированы как групповой грабёж. В тюрьме он уже больше девяти месяцев, а суда над ним так и не состоялось. Несколько молодых людей сидели за убийства, совершённые по каким-то нелепым мотивам. Были, конечно, и преступники более высокого уровня. Например, настоящий наркобарон Рома, который занимал в хате не очень высокое положение благодаря недальновидности смотрящего и врождённой тупости его окружения. Рома, а также ещё несколько зэков мечтали попасть в один лагерь с Максом и Олегом, дабы отомстить за причинённые ими унижения.

Мало кто умел грамотно писать, а знающих украинский язык я в Крыму не встречал. Был у нас художник, россиянин. Собственно, рисовать он не умел, только перерисовывал. Его «произведения» были очень низкого качества. Однажды он нарисовал на теле одного зэка взятое из газеты «Детектив» изображение, которое впоследствии должно было стать наколкой. Сюжет и качество исполнения этого рисунка заставили меня (хотя по большому счёту мне всё равно, что там кто-то собирается накалывать) отговорить его это делать, прилюдно его пристыдив.

Был один странный эпизод, когда Роме запретили изготавливать чётки (а они у него получались всё лучше и лучше), мотивируя это тем, что «не х… здесь устраивать артель».

В тюрьме находился вор в законе Азиат. Он рассылал по хатам послания, направленные на искоренение беспредела. Если кто-нибудь считал, что с ним поступили неправильно, то он мог отписать Азиату, а тот, в свою очередь, должен был разобраться и принять меры. При мне вору никто не отписывал, но одну разборку, связанную с обнаружившимся беспределом в отдельной хате, я наблюдал.

Надо отметить, что тюремные понятия Симферополя и Харькова сильно, а в некоторых моментах даже принципиально отличаются. Харьковская тюрьма и её обитатели произвели на меня впечатление какого-то молодёжного стройотряда. Там же я столкнулся с таким понятием, как «дючник» (моющий и убирающий парашу). В Симферополе такого не было. О ситуации в российских тюрьмах судить не могу, так как с заключёнными мы не общались, и вообще тюремное начальство старалось создать нам как можно лучшие условия. Какие-то окончательные выводы из моего пребывания в тюрьме я ещё не сделал, тем более не собираюсь давать какие-либо советы на тему «как себя вести в тюрьме» и т. д. Психологическая обстановка, наблюдаемая в местах лишения свободы, в научной литературе именуется «психологией замкнутого мужского (однополого) коллектива». Существуют публикации исследований на эту тему. Моё повествование ни в коей мере не претендует на полноту и объективность, что, надеюсь, будет в полной мере восполнено моими партийными товарищами, тоже сидевшими.

Анна Петренко


Эстакада

Не стоишь, но всё же – надо…

Смрад.

Передо мною упрямо

Вырастает она – эстакада.

Белгородский изолятор

Наверное, следует начать с Белгородского централа, точнее, с последних дней в нём. До этого было не так много интересного.

Так вот. Конечно, суд по касатке – это было тяжело. Не потому, что приговор оставили без изменения, я знала, что так будет. Тяжело было видеть мать. И подельников. (Теперь терпи, пожалуйста, осколок, неприятный для тебя, но из песни слова ни фига не выкинешь.) После суда нас развели по боксам. Я была в боксе одна. Мишка – через стенку. Алексей, наверное, в следующем. Нет, пройдя всё это, я имею право судить. С ними ещё всё случилось хорошо, блин, по-божески.

Они ни хрена не знают о тюрьме. И зоны у них санаторно-курортные, а не наркоманские, как у меня. Но мне легко, я знаю, что обо мне помнят на воле и ждут. И даже если бы не помнили и не ждали, всё равно было бы легко. Я знаю, что я права. Я определилась уже в этой жизни и расставила все акценты. Я знаю цену своим поступкам и готова её платить. Лёха-то пофигист, он нормально это переживёт, как очередное приключение, путешествие автостопом, блин. А Мишку сломали. Ему и поговорить-то теперь не с кем по-человечески… Как бы там ни было – жалко таких людей, тяжело это видеть. Как объяснить? Как объяснить, что остаться человеком надо при любых обстоятельствах, это вопрос чести, в конце концов… Да и надо ли вообще объяснять что-то? Надо, наверное, просто жить. Жить правильно – в кайф. Так, чтобы никто, никакая мразь не в силах была этому помешать.

«Чёрный ворон, я – не твой…» После этого они все офигели. Какие песни? Приговор без изменения, тёмный бокс, душно, на душе, наверное, муторно – все ведь всё знают… на самом деле – легко. Петь, смеяться, препираться с конвоем, посылать подельников… Легко.

…Через несколько дней у нас в тюрьме появился новый оперативник. И сразу вызвал меня. Спросил, буду ли я с ним разговаривать. Буду, говорю. Он сказал, что раньше работал с моими подельниками и теперь хочет пообщаться со мной. Пообщались. О жизни поговорили, о том, зачем мне всё это надо… Закончили разговор на оптимистической ноте: «Ты думаешь, тебя никак нельзя сломать?» – «Думаю, нет». Пробовали в принципе и до этого – из камеры в камеру постоянно бросали, рассчитывали, что хоть где-то нарвусь на конфликт; слухи разные пускали о нарушениях с моей стороны…

За два дня до этапа, вечером, после шести, меня перевели в другую камеру. Девочкам, видимо, было «дано задание». И понеслось…

Не знаю уж, по чистой случайности или нет, но в камере к тому же оказался нож (нож в тюрьме выдавали «по требованию»). Драться и выяснять отношения там не с кем. Никто ничего не поймёт – мозги отбиты наглухо. Тем более опер именно конфликта и добивался. «Чтоб мне было не так весело сидеть». Ни фига у него не вышло. Рядовых дежурных ментов никто ни о чём не предупредил. Из камеры меня вывели сразу, перевели спать «к своим». Все – и зэки, и менты – поняли, в чём дело. Вся тюрьма к тому времени уже обо мне была наслышана – слишком необычное дело. Понимание и сочувствие посторонних людей, симпатия с их стороны многое значат в таких ситуациях.

На следующий день опер вызвал Светку из нашей камеры. Интересовался, сука, как я. А что я? У нас с утра в камере веселье, песни и смех. Светка вернулась сама не своя. Она до вечера была такой нервной. Потом уже, когда меня на этап заказали, расслабилась. Говорю: «Что случилось-то, Свет?» Она и сказала, что ждала сегодня целый день, что меня опять переведут, так как опер пообещал: «Я её в покое всё равно не оставлю». Но видимо, он понял, что ничего не добьется… После этого конечно же первый этап – мой.

К сожалению, мои личные записи безвозвратно ушли во время очередного шмона… Хотелось бы написать о том же, но по-другому. Но получается именно это…

Казанская пересылка

Приехали мы в Казань 27 ноября около 23 часов. Стандартные, в общем-то нормальные, первые впечатления: здание старой постройки, высокие потолки, свежий воздух, что для тюрьмы – редкость, непринуждённое обращение администрации к заключённым. Первый шок – это туалет. Описаниям он не поддаётся, но сразу скажу – такого нет нигде. Затем повели в камеру.

Как выяснилось, камера для транзита у них одна. Человек на 30–35. Когда зашли мы, там было 100. «Добро пожаловать в ад». Люди везде: на шконках, под шконками, за столом, под столом, на любом свободном участке вечно мокрого пола. Здесь нет никакого дня или ночи. Спят посменно. Очереди к умывальнику, к розетке. Первые двадцать минут я так и стояла – в куртке, с дурацкими пожитками в руках (самое необходимое – с собой, остальные вещи – на склад). Просто беспомощно стояла. Хрен с ним – куда идти. Чем дышать?! В камере не воздух, а пар, пропитанный никотином, запахом параши, пота, еды. Два маленьких окошка под потолком большую часть времени закрыты.

Кое-как освоившись, я «облюбовала» себе уголок на полу. Тут подошла девочка, представилась «старшей камеры». Она освободила вновь прибывшим места, чтобы мы могли поспать. На двух шконках, составленных вместе, разместилось пять человек. Проснувшись утром, мы обнаружили, что карманы наши тщательно «проверены». Сначала я не сообразила, что там, собственно, можно найти? Оказалось – квиток от сумки, которая на складе. Осмыслив ситуацию, я решила, что надо что-то менять, блин. На поверке записалась к режимнице. Разговаривали мы с переменным успехом очень долго, часа полтора. Вернулась в камеру и в тот же вечер из-за своего слабого сердца отправилась в больничку…

Надо как-то работать, хотя бы в плане информации, так ведь нельзя, зэки тоже люди!

И про это отдельно. Про то, какие зэки люди. Из 100 человек не нашлось ни одного, кто… Слабые, запуганные, каждый сам за себя. Воруют друг у друга. Может быть, они и стоят такого обращения, только жалко всё равно. Вот скажите, до чего должна опуститься женщина, чтобы воровать трусы и бритвенный станок б/у? Нет, не украденных вещей жалко, тем более что всё по мелочи – белье, перчатки, чай, носовые платки… Грустно, что всё это происходит. Ну, нашли, конечно, её, наказали (здесь без этого нельзя, иначе все с тобой так будут поступать). Но ведь она ничего не поняла, ей уже всё равно. Молодая симпатичная девочка…

Естественно, если что-то случается, то всё сразу. В этот же день у меня сгорел кипятильник.

Ну ладно, теперь в основном все неприятности позади… В общем-то Казань и последняя неделя в Белгороде были пока что самыми трудными. В остальном у меня все действительно нормально.


г. Цивильск, ЮЛ-34/7

Этапная песня

Я после суда не увидела мать —

Свиданки не дали.

Вот, еду в Чувашию снег убирать —

Забрали, забрали…

Шмонайка пакет разорвала, и чай

Рассыпан, рассыпан.

Прокуренный, душный, меня ты встречай,

«Столыпин», «столыпин».

По тюрьмам: Воронеж, Саратов, Казань —

По чёрным, по красным…

Без писем в дороге – не думай, не рань

Напрасно, напрасно.

Запретка, собаки, по пять человек —

Все строем, все строем…

Три года со мной, будто прожитый век,

Конвоем, конвоем.

г. Белгород, городская тюрьма

* * *

У вичёвых я кровь брала

И чесоточным спины тёрла,

Но судьба меня берегла,

Цепкой лапкой держа за горло.

г. Цивильск, колония ЮЛ-34/7

Евгений Николаев

Сломанный ключ

Ду ю спик инглиш?

Это было в начале декабря в хате-маломестке на спецу Бутырского централа города Москвы, РФ. Стёкол в хате нет, и температура уличная и довольно-таки минусовая. Днем спать теплее, поэтому ночью мы изнывали от скуки. Четыре человека, рассказавшие друг другу все анекдоты, без книг, газет, Интернета и телевидения, начали дичать. Вообще-то процесс одичания очень скоротечен и часто необратим, но сейчас не об этом.

Когда я не смог умножить семь на девять, стало понятно, что нужен способ бороться со скукой и отупением.

Взяв двойной листок в клетку, я за полчаса нарисовал «монопольку» – игру для маленьких американских детишек, развивающую бизнес-таланты. Из хлебного мякиша сделал два зарика (кубика) для выброса счёта и предъявил обществу. Игра была принята на ура, и целую ночь мы рубились в неё, покупая и прогорая в хлам.

Наутро было принято решение апгрейта «монопольки» в Монополию с большой буквы. Это заняло почти четыре дня и ночи по бутырскому календарю. Огромная – на весь стол – игра была вся исклеена логотипами, вырезанными из журналов: «Ашан», «Икея», «Манхэттен», «Хотел уес», ЮКОС, Нефтегаз, Газпром, «Апач» и др. Игра была аляповата, но красива, как наряженная на Новый год ёлка.

Около семи вечера (что, впрочем, условно, так как часов у нас в хате не было) мы, накинув на себя имеющиеся в наличии вещи, принялись играть в «барыжную игру».

Застучал запор, и в тормоза ввалились человек пять ментов с огромными звёздами на погонах и дохлый тип, похожий на лорда Джада, с горбоносенькой девчушкой. Главмент сказал, что это проверка каких-то западных фондов положения зэка в России. Он продолжал ещё что-то чесать, когда «лорд Джад», указав на «монополию», спросил:

– What is this?

Девчушка «перевела»:

– Чё это у вас на столе?

– This is monopoly game, – ответил я с варварским выговором. Меня понесло, и я продолжил: – This is a traditional prisoners game in Russia. We now speak English very bad, but we want to do big business in the future. («Это игра «монополия». Это традиционная игра заключённых в России. Мы в данный момент говорим по-английски очень плохо, но в будущем будем заниматься большими делами».)

Лорд Джад, находясь в ступоре, рассматривая фишки ЛУКойла и ЮКОСа, горкой лежавшие на столе перед Рифатом, спросил у ментов:

– What are they blamed for? («По каким статьям они сидят?»)

Два рэкетира, один наркодилер и я – политический, «ментобоец», улыбались смущённо и ласково.

До ареста Ходорковского было совсем рукой подать.

Сталь и Книга

За два куска сала и пачку «Пётр I» я выменял у хозбандиста, который разносил хлеб поутряне, стальную заготовку для ножа. Незаменимая вещь, но и очень проблематичная для зэка, так как за такой нож можно было себе добавить срока или погостить в ШИЗО. Но во мне уже проснулся дикий азарт отрицалова. «Эти недоноски не разрешают мне иметь нож – так он у меня будет обязательно. И не какой-нибудь, а отличный нож, с которым мне не стыдно будет выйти на улицу любого города средней полосы России».

В течение недели я отшлифовывал и затачивал заготовку, вплавлял в ручку из бывшей зажигалки, оплетал ручку для крепости кожей и нитками, переделывал и доводил до кондиции… Это был мой первый нож и, наверное, мой лучший нож. Я гордился им, я любовался им, я переживал за него. Он блестел в лучах вечносветящего «солнца», висящего на потолке, легко и удобно расположившись на моей ладони, красивый, острый, мой…

«Наверняка скоро будет шмон, и мой нож окажется в грязных ментовских лапах. Да ещё и п…ей всей хате вломят за хранение холодного оружия», – думал я. Что делать? Осторожность и жадность боролись друг с другом.

Когда я сидел ещё «на Петрах» (Петровка, 38, Москва, РФ), мне мой батя загнал толстый томик «Вокруг света» за 87-й год. На любом книжном развале есть подобная литература. Наверное, это одно из самых позитивных явлений советского издательского дела. Фантастика, приключения, научные статьи, отчёты о командировках по миру и т. д. собирались в один том и издавались в конце каждого года. Как закоренелый маньяк-библиофил, я обожал эти выпуски, собирал их, читал и перечитывал. Я назойливо рекомендовал их всем, кому это было совсем не интересно. Я был воспитан на любви к книгам, я был воспитан книгами, я был воспитан во имя Книги.

И вот буквально через два месяца, после того как меня «взял дядя на поруки», я уложил нож в раскрытую книгу и обвёл контуры ножа чернильной границей. Затем медленно и вдумчиво начал вырезать в книге тайник. Страницу за страницей, чтобы вместить двенадцать сантиметров длины и три сантиметра ширины. Я не чувствовал никаких угрызений совести, не было даже чувства упоения от перешагивания табу – «делать Книге больно». Я просто знал, что теперь мой нож будет в безопасности, никто его не найдёт.

…Через две недели, во время четвёртого за последние дни шмона, нож отмели мусора. Они не нашли тайник, я просто забыл его спрятать. Нож был настолько хорош, что один из вертухаев забрал его в подарок на восемнадцатилетие своему сыну, и благодаря этому хата избежала неприятностей, связанных с находкой «кинжала».

А в тайничке я ещё долго хранил переписку и всяческие запреты…

Дружба народов

Случилось это в один из мартовских дней, когда воздух ещё дышит февралём, но солнце уже припекает. Я лежал на подоконнике, подстелив одеяло, и грел под солнечными лучами свежевыбритую а-ля Котовский голову.

Чей-то голос с верхних камер третьего корпуса Бутырки надрывался с ядрёным кавказским акцентом: «Одын, Нол, Нол…»

– Одын, Нол, Нол, – звал кавказец камеру № 100.

Я был знаком с дорожником из сотки, поэтому не удивился, что Юра Хохол не отвечает.

– Одын, Нол, Нол, – уже с некоторым надрывом и безнадёгой в голосе кричал «гость с юга».

Ответа не было. Хохол сидел в сотке уже давно, как многие дерзкие зэки перешёл на ночной образ жизни и днём спал, чтобы ночью ловить движуху, стоя на «дороге». Этим он убивал скуку.

– Одын, Нол, Нол, – уже хрипел голос.

Наконец Хохла растолкали, и он, ещё не отойдя ото сна, просипел:

– Сотая хата слухает, говоры.

– На х… мнэ сотая! Одын, Нол, Нол! Одын, Нол, Нол!!!

Я скатился с подоконника и заржал.

Чудо

Наверное, в феврале это было. После очередной поездки в суд на предварительные слушания возвращались мы «домой». «Домой» значило для нас тогда – в Бутырку, на родные нары. Экономя бензин, конвоиры набили в автозак народу с Тверского, Хамовнического и ещё какого-то из судов Первопрестольной и повезли по всем московским централам разгружаться. По дороге они закупили на сэкономленные на бензине деньги пиво и начали жадно заливать его в себя, демонстративно не угощая нас, сидящих в темноте и духоте зарешечённых боксов.

«Мы» – это бритоголовая гоп-компания немытых, замученных судом, но весело-нервных отморозков.

На Пресне случилось чудо, все двадцать с гаком человек из моего бокса оказались пресненской прописки, и все сошли на этой остановке. После духоты и тесноты я оказался в абсолютно пустом и прохладном боксе один. Я сразу же развалился на скамье и, лёжа в темноте, даже начал слегка кемарить…

Застучали замки, и в темноту бокса пьяный ментяра втолкнул тонкую фигурку девушки в коротенькой курточке и кепочке набок. Конвойный ушёл, а я от неожиданности замер. О «таком» я даже не слышал, не мечтал… Чудо!.. Я уже полгода не был с женщиной, и только от её вида мое сердце щемило, а дыхание стало сладко-сладко сбиваться.

– Привет, – прошептал я, не потому что боялся, что меня услышат, а просто не хватало воздуха.

Она вздрогнула, на ощупь рукой нашла меня, мое колено, мое лицо, шею и, ни слова не говоря, прильнула ко мне всем телом. Ее рука змеёй залезла в мои спортивные штаны и сразу же нашла то, что искала. От неё пахло даже не духами, а дешёвым цветочным дезодорантом, блёкло-блёкло так пахло. Но этот запах был сильнее тяжёлого запаха тюрьмы в десятки и сотни раз…

Она заплакала. Я не увидел, а почувствовал её горячие слёзы на своих щеках…

Примчался вздрюченный начальством мент, начал орать, нашел её, вывел из бокса и погнал в другой автозак, стоявший неподалеку. Стоя в проходе, она улыбнулась и сказала одними губами: «Помни…» – и что-то ещё, я не разобрал.

Ей дали пятнадцать лет строгача. Она торговала коксом на Юго-Западной.

Я помню Её цветочный запах. Помню.

Путь самурая

Я сидел на «вокзале» одной из общих хат первого корпуса Бутырки и затачивал супинатор своих свежеразобранных ботинок. Супинатор был дрянной, сырой стали и невероятно толстый. Но времени у меня было очень много, а дел очень мало, поэтому супинатору просто суждено было стать ножом-пёрышком для моих гастрономических нужд по разделке «всего, что с витамином ЦЕ» (мясце, сальце, масляце, цебульки).

Рядом маячил парень с немецкой фамилией и дикой для этих мест прической. С полувзгляда было видно, что он – первоход, никогда не сидел в тюрьме. Он умно говорил об относительности времени: «Время не относительно. В тюрьме оно безотносительно к окружающему космосу… Только вновь прибывшие «с воли» ещё несут на себе заряд «относительновременности», но постепенно он стирается и становится почти равен нулю».

…Маски-шоу ворвались в хату под прикрытием раздачи баланды. Здоровенные парни в камуфляже и чёрных масках, с дубинками и электрошокерами. С дикими завываниями и кряхтеньем ударов они пронеслись по продолу в сторону решётки и рассредоточились по камере. Опытные зэки кинулись на пол, закрывая голову руками, я попытался зарыться в матрасы, валяющиеся кругом, и тут же получил по «башне» дубинкой, успокоился и начал созерцать…

– Все на выход, – зарычала маска. – Бегом, не подымаясь. Марш!

Быстрее и доступнее объяснить, что требовалось, никто не смог бы лучше. Народ скоренько, как ручеёк, потянулся к расщелине выхода. Каждого выбегающего провожал вдогонку удар дубинкой крупногабаритного омоновца, прикрывавшего тормоза.

Старый Ефрем, бомж и алкоголик, пробегая мимо омоновца, споткнулся и упал. Кувыркнувшись в полёте, он разлегся на спине прямо возле его ног, обутых в крепкие казённые берцы, и время будто замерло… Замах дубинкой, дикий взгляд вертухая… Вот сейчас он ударит, голова треснет, как дыня, и потечёт квас, который, как известно, вместо крови у таких, как старый Ефрем.

– Ы-ы-ы! – зарычал вертухай-убийца.

– Добей меня, сынок, – смиренно, с улыбкой дзенбуддиста и просветлением в голосе пробурчал Ефрем. Было заметно, что он испытал сатори, сравнимое для него только с портвейном «три топора» в тёплом подвале.

Мент от неожиданности даже икнул. Через секунду смеялась вся хата, смеялись безликие маски, смеялся дед Ефрем…

Обыск отменили, маски ушли, а деда долго ещё угощали сигаретами, чаем и тем, в чём есть витамин ЦЕ.

Дорогая пропажа

Неожиданно пропал Мавроди. Он сидел через две камеры от меня и на один этаж выше…

Который из братьев Мавроди это был, я не знаю, скорее всего – Владимир. Возвращаясь от адвоката к себе, я заглянул в глазок его камеры и увидел неряшливого человека в адидасовском костюме, держащего на коленях ноутбук. Некоторые продвинутые зэки фантазировали и утверждали, что у Мавроди даже беспроводной Интернет есть. Думаю, что это был перебор. Даже наши продажные мусора не решились бы на такое. Да и сам бизнесмен наверняка понимал, что его доступ в Интернет был бы просто подарком для следствия.

В камере, где он сидел, был холодильник, два телевизора и всё остальное, что снится малолетним зэкам в их нехитрых снах. В холодильнике стояла водочка, которую друг Лёни Голубкова очень уважал. Мавроди отстёгивал кумовскому собранию во главе с хозяином централа за неперевод в дурные хаты и просто за покой, в конце концов. Когда следаки по его делу во внеочередной раз начинали копать – платил больше, переставали – меньше.

Он отстёгивал на воровской общак, как всякий «барыга»: на поддержание хода воровского.

Он отстёгивал блаткомитету спецкорпуса, на котором сидел.

Сидеть с ним было нелегко, но харчёво. Человек, сидевший с ним, рассказывал мне, поклявшись мамой, что в хате установлена видеокамера, которая всё пишет, один из сокамерников даже не скрывает, что является ссученным осведомителем, менты постоянно рядом, и вообще обстановка морально угнетающая. Зато – хорошая еда, чистая, как слеза, водка, баня в любое время (а не раз в неделю, как у остальных), девочки для сокамерников (сам он не был замечен за этим делом в камере).

…Весь день на нашем квадрате была непривычная суета. Дорога тусовала во все стороны срочные малявы, старые зэки перемахивались платками на давно забытой тюремной азбуке, слышались крики на решках. Смотрящий за квадратом кричал кому-то: «Малява дошла?» – «Да, Серёга, дошла». – «Каков ответ?» – «Нет у нас такого. Если что – отпишемся».

Наконец в нашу хату пришел прогон от вора, в котором сообщалось, что Маврод засухарился от братвы, лаванду на общак не даёт и что найти этого сукиного сына нужно в краткие сроки. К тем, кто будет покрывать урода, применят соответствующую кару, а кто проявит сознательность – тому почёт и уважение. Дальше, как обычно, шли пожелания всех благ, воли, удачи во всех начинаниях и подпись смотряги.

Все прояснилось: надоело МММ-щику платить всем кому ни попадя за огрехи в своей биографии, и решил он платить только хозяину Бутырки. Нашёл тот ему тихую маломестную камеру, подсадил к нему людей посговорчивей, которые никому ничего не скажут, а за это получат материально-гастрономический оазис в серых стенах Бутырского замка. В каком-то роде этих зэков можно было назвать штрейкбрехерами уголовных ценностей. Всё! Пропал богатенький Буратино…

Нашли его через неделю: отследили, куда вертухай по вечерам зачастил, относя голубоголовые бутылки «Гжелки». Мавроди заплатил штрафные, добавил не выплаченные в срок взносы на Благо Общее и накрыл поляну для смотрящего. В общем, всё стало на свои места: вновь зашелестело бабло кумовьям, ворам и блаткомитету.

Его сокамерников поймали на подходе к прогулочному дворику и долго били ногами. Мент, что их конвоировал, стоял в сторонке и молился, чтобы их не забили до смерти.

Мне не было их жалко и не было жалко Мавроди. Наверное, это врождённая классовая ненависть.

Понаехали…

В октябре меня впервые «заказали слегка», то есть повели на свиданку. Провели по длинным коридорам четвёртого и первого корпусов и затолкнули в длинный зарешечённый «отстойник», где уже стояли другие зэки. Они ждали своей порции радости от встречи с родными. Большинство – мечтательно молчали, привставали на цыпочки и выглядывали вновь входящих, стремясь разглядеть за спинами охранников своих близких (матерей и отцов, жён с маленькими детьми и подростков-сыновей). В эти самые минуты я впервые услышал про «Норд-Ост»… Вообще-то прислушиваться к чужому разговору тюремная мораль (как и любая другая) запрещает. Поэтому я, как вежливый человек, сначала дождался, когда обронивший это слово замолчит, и после обратился к нему.

– Братело, слушай, – вежливо начал я, – хату нашу мусора заморозили, дороги рвут, на весь корпус карантин недельный повесили. Что происходит-то в мире, какие слухи, а то телика нема…

Он пересказал всё, что знал про «Норд-Ост», все новости. Затем сказал, что особорежимникам на централе объявили усиление (во время усиления «особиков» можно отстреливать без судебных проволочек, если что не так), сказал, что у «барыги-азербота» с его хаты «там» грохнули жену и тот только ждёт, когда увидит поблизости чеченца. Несколько человек присоединились к беседе и сказали, что настроения погромные. Старый Якуб, стоявший рядом и в нычку от конвоя куривший свою «Приму», харкающим голосом изрек: «Сейчас на воле чеченам не сладко, братва. Увидите: нас ждёт большой завоз и уплотнение наших рядов».

«Большой завоз» начался через неделю. Грохотали открывающиеся и закрывающиеся тормоза камер, конвоиры водили за собой толпы патлатых людей. И пришли «чехи», и пришли они почти в каждую хату. Были здесь чеченцы высокие и низкие, чёрные, как угольная пыль, и светловолосые, горбоносые и не очень, «чехи»-москвичи из первой волны 91-го года и «чехи» из горных аулов, толстые и доходяги, педерасты и приблатнённые. Вообще, тот октябрь принес на Бутырку новую диаспору, и процесс чеченизации России начался именно с московских тюрем. Большинство из них сели за один-два патрона (ст. 222 УК РФ) или десять грамм травы (ст. 228 УК РФ), случайно найденных в их карманах заботливой московской милицией.

По моим прикидкам, на Бутырский централ после «Норд-Оста» заехало более восьмисот чеченцев. Я не думаю, что наша тюрьмушка была одинока тогда в своём гостеприимстве.

Один из чеченцев рассказал мне тогда их национальный анекдот:

– Стоят трое горцев: сван, дагестанец и чеченец. Все трое на одно лицо, все трое в одинаковых чёрных пальто и меховых шапках, ничем не отличаются друг от друга. Как узнать, кто из них чеченец? А?

Я не знал.

– Тот чеченец, кто заправил пальто в носки. – Мой собеседник заливисто, от души, засмеялся.

Заправлять штаны в носки – это опознавательный знак «ваххабитов». Таких людей за время отсидки приходилось встречать не раз.

Если хочешь знать, кто перед тобой, – смотри на носки.

Наливай!

Кид проигрался и пил уже четвёртый фаныч воды.

Кид – молодой рыжий москвич, автоугонщик. Погремуху свою он получил за особенности дикции. Он не говорил, а прямо-таки блеял: «нн-е-е-т, да-а-а, коне-е-ечно» и т. п. Но называть его «козлом» было не по понятиям, поэтому окрестили его Кидом (так же, как пиратского капитана).

Он проиграл партию в русский покер. В отсутствие у нас денег игра шла всё же «на интерес», а именно – «на воду». Проигравший выпивал, а точнее – вливал в себя оговоренное число полулитровых кружек-фанычей, выданных нам заботливой администрацией.

Первые два фаныча он выпил, третий влил в себя, четвёртым давился, страшно при этом кривляясь. Оставалось ещё два. Пятый фаныч растянулся в потреблении на сорок минут (это ничего, срок «возврата долга» у него до утренней проверки, а не то объявят фуфлогоном и отправят в сторону санузла).

Шестая кружка на удивление легко вползла в Кида двумя глотками, и он затих, как штангист, фиксирующий поднятый вес. Он хотел что-то победно прокричать, но не смог. При попытке сделать шаг его пробило, и в раковину отправилось изрядное количество только что выпитой воды. Он улыбнулся и, азартно блестя глазами, предложил сыграть на девять кругалей. «Законное право отыгрыша», – верещал он, заплетающимся языком перестав даже блеять…

На этот раз проигрался я. Девять кругалей воды – не шутка, тут с лёту не возьмёшь. Накипятив воды, остудив до тёплой температуры и слегка подсолив, я начал вливать её в себя. Пять кружек выпито вполне благополучно, разве что по жопе побежали холодные мурашки (хорошо, хоть вода тёплая, а то…). После шестого сходил на дальняк, отлил абсолютно прозрачную, без намёка на желтизну, мочу. После седьмого и восьмого фаныча голова кружилась, глаза слегка подводили в оценке расстояния между мной и кружкой.

Девятый фаныч вызывал рвоту после каждого глотка. Брюхо было набекрень, в глазах двоилось. Допив наконец воду, я блеванул в последний раз (наверное, около литра) и тут вдруг понял, что мертвецки пьян. Все симптомы были налицо: тяжелая эйфория, нарушение координации, несвязная речь.

Так что вот так вот, ребята: пять литров воды замещают пол-литра водки. Вставляет так же, и практически за бесплатно. В Москве, на централах столичных, 0,5 водки стоит от 800 рублей и выше (в провинции конечно же дешевле). Рецепт этот я не патентую и дарю всему человечеству.

№ 90

Это была моя первая хата. Меня с подельником Лёхой Голубовичем привезли с Петровки, ночь я провел в «стакане», наутро прошел флюорографию, подписался, что не являюсь вичёвым, и получил матрас (ложек-чашек не было, выдали пластмассовый одноразовый набор). Толпу невыспавшихся новичков похмельные охранники повели раскидывать по камерам. Возле хаты № 90 (не хаты № девяносто, а хаты № девять – ноль, и только так) выкрикнули мою фамилию и фамилию молоденького маньяка Пашки Югова. С грохотом открылись тормоза, я вошёл в камеру и… сразу же замер. Это было действительно неслабое зрелище. Все свободное пространство передо мной занимали бритоголовые и лохматые головы, небритые рожи, стеклянные глаза (особенно много было глаз). На тридцать шесть шконок, как я впоследствии узнал, было девяносто человек, мы с Юговым здесь были явно лишние.

Поговорил со смотрящим. Объяснял долго и вдумчиво, что, мол, не скинхед, а нацбол, что политический и прочее. Думаю, он не понял. Но его заметно подламывало, а тут как раз прислали дозу, поэтому было ему не до меня. Пошёл устраиваться, брезгливо морщась. Я ещё не знал, что эти страшные и измождённые морды надолго станут для меня привычными и даже в чём-то родными, поэтому, как у любого новичка, у меня начался гон. Я чувствовал себя как бойцовская рыбка, брошенная в переполненный аквариум с такими же рыбками. Моим первым неприятным открытием стало понимание того, что я не круче всех. Это было странное чувство, так как я у себя на районе был достаточно отвязанным парнем. Я совершал ошибку за ошибкой: умудрился посраться с азербайджанской диаспорой и близкими смотрящего, немного взбудоражил мужиков несогласием с телевизионными пристрастиями братвы (до сих пор ненавижу «МузТВ»). В общем, меня ждали серьёзные проблемы в будущем, и, хотя я неплохо говорил на местном арго, я чувствовал, что ещё немного, и меня уроют.

Самое поганое, что слезть с «блатной педали», как мне советовал смотрящий, я уже не мог: было бы ещё хуже. Я сел на скрученный матрас и стал думать о сложившемся положении. Ничего мне в голову не лезло. Рядом присел Учитель – абсолютно белокожий таджик лет за сорок, похожий на татарина. Он действительно был учителем русского языка до 91-го года (поэтому говорил без акцента), а в хате № 90 он выполнял роль неформального лидера среднеазиатов и, пользуясь своим педагогическим опытом, слегка смягчал дикость нравов своих соплеменников. Помолчав немного, Учитель вдруг произнес: «В мир я пришёл, и не было солнце встревожено». Я поднял на него глаза и удивлённо ответил: «Умер я, и сияние светил не умножено». Он вздрогнул и продолжил: «Так скажите мне, люди, зачем я пришёл». Дальше мы проговорили вместе, одновременно: «И зачем моя жизнь второпях уничтожена?»

Рубаи Омара Хайяма. Мы читали их друг другу почти всю ночь, а потом, таясь от взглядов таджикских и узбекских братьев, пили чифирь и закусывали копчёным салом. Он ловко закидывал в рот кусочки свинины и делал вид, что ест хлеб, когда на него глядели стражи исламской морали.

Эта ночь дала мне возможность успокоиться и найти решение своих проблем. Спасибо двум таджикам.

НГ

Выходные и праздничные дни в тюрьме не любят. В эти дни не хлопают кормушки, через которые среднестатистические зэки общаются с внешним миром (ну, конечно, в смысле – легально общаются). Добродушные тётки в камуфляже, похожие на сельских учительниц, не разносят почту; не подзывают к «кормяку» за «объебоном» и приговором мусора из спецчасти; вертухаи не выкрикивают «слегка», выводя на допросы и свиданки. Не возят на суды, не водят к врачу, пустуют прогулочные дворики… Вся привычная тюремная жизнь, так называемая «движуха», замирает. Наступает пауза, томительная и очень неприятная, с привкусом какой-то ржавчины. Замирает отлаженный механизм общения и имитации бурной, жизненно необходимой деятельности, которой зэки замещают отсутствие реальной жизни, и обнажается вся бессмысленность и искусственность этого механизма. Небольшая ржавая пауза – суббота и воскресенье всегда полны ссор между сокамерниками. Но, к счастью, коррозийный уик-энд проходит относительно быстро.

Гораздо хуже дело обстоит с «общенародными праздниками». По привычке арестант отмеряет время ещё по вольным лекалам «от праздника до Рождества», поэтому праздников ждут с нетерпением, а когда они приходят, наступает дикое разочарование и опять всё тот же запах ржавчины в воздухе.

Новый год – самый ненавистный праздник. Он навязчиво как бы напоминает о том, о чём не хочется думать: о ещё одном годе, проведённом в неволе. Поэтому в тюрьме поздравления с наступающим НГ и с НГ наступившим звучат как лёгкое издевательство, с налётом чёрного юморка. К тому же новогодние праздники ужасно длинные, и кормушки не клацают очень долго.

Свой тюремный НГ я встретил спокойно. Ровно в полночь мы пустили по кругу банку с чифирём, закусывая солёной рыбой (кто пьёт чифирь со сладким, тот ничего в этой отраве не понимает). Потом наступила скукотища. Ни разговаривать, ни читать, ни курить мне почему-то не хотелось.

Вдруг за тормозами послышался звон колокольчиков, ржание и крики нетрезвых глоток. Заглянув в шнифт, я увидел на продоле, как тройка гнедых баландёров, увешанная колокольчиками, таскала за собой тележку, на которой обычно развозят по хатам еду. На тележке сидели два вертухая и, по-купечески развалясь, правили вожжами из простыней. Вертухаи орали пьяный блатняк, а баландёры периодически ржали по-лошадиному, вскидывая голову и тряся гривой.

«Каждому – своё», – подумал я и лёг спать.

Тюремный транслейт

После Нового года я неслыханно разбогател. Я умудрился затянуть в хату телевизор. Мой земляк уходил на волю из хаты, в которой не нашёл взаимопонимания с обществом. Он предпочёл отдать свой телик мне, человеку, которого никогда не видел и с которым он только переписывался по тюремным «дорогам».

Подарок был поистине царским, если не принимать во внимание тот факт, что телевизор работал как радио наоборот. То есть он только показывал изображение, но звука у него не было. В этом раскладе имелись свои плюсы. Например, я со своим изголодавшимся либидо смог наконец смотреть обожаемое тюремными жителями «МузТВ», не травмируя своих эстетических чувств. Выпуски новостей удавалось посмотреть с бегущей строкой, а если таковая отсутствовала, то я читал текст по губам диктора. Кстати, это очень утончённое и эротичное занятие, как-нибудь попробуйте сами. Да здравствует сурдоперевод всех программ телевещания на всех каналах! Сплошной либерализм и политкорректность…

Телевизор без звука воспринимался несколько сюрреалистично, но зато замечательно развивал фантазию, порождая среди населения нашей хаты толерантное отношение к глухонемым. Хит Бутырского централа – клип группы «Мумий Тролль» на песню «Медведица» – без звука воспринимался намного интереснее, чем со звуком. Политические деятели без звукового фона выглядели гораздо естественнее в своём жлобстве и уродстве. Престарелые примадонны сцены и кино вызывали искреннее беспокойство за их здоровье.

Художественные фильмы в нашем глухонемом телевизоре можно было оценивать не по работе режиссёра или сценариста, а исключительно по игре артистов: сразу замечалась халтура и недоработки в актёрском мастерстве. Давний тезис о том, что немое кино несравненно выше современного, со всеми его стереоэффектами, был подтверждён на практике. Видимо, отсутствие у человека одного из органов чувств обостряет мозговую деятельность. Даже находившиеся на невысокой ступени развития зэки не отрывались от кинофильмов без звука.

В процессе очередного немого просмотра мне открылся богатый внутренний мир одного из моих сокамерников. Показывали до ужаса урезанный цензурой «Бойцовский клуб». Вот тут-то и выяснилось, что Серёга по кличке Баклан знает произведение Чака Паланика практически наизусть. Он начал «озвучивать» и настолько разошёлся в своём переводе любимого фильма, что впал в какой-то транс и даже стал неосознанно модулировать голосом эмоции актёров. Затем Серёга освоился, вошёл во вкус и выдал нам «перевод по ролям». Действие фильма перенеслось куда-то в Ростов и Краснодар, где Серёга жил до посадки и где его ждали пацаны с южнорусским акцентом. Такого произношения, таких междометий для связки слов однозначно не могло быть в мегаполисах США, где Баклан никогда не был и где он вряд ли стремился побывать.

«Бакланский клуб» оказался ничем не хуже «Бойцовского клуба», и даже драматизма в нём было, наверное, поболее. Вопреки прилепившейся кличке, Серёга был идейным хулиганом, а не обычным гопником из подворотни. Свой арест и предстоящий срок он явно воспринимал как часть операции «Разгром».

Серёга был побрит, как «обезьяна-космонавт». Впрочем, так были побриты и все мы.

Через пару дней мы смотрели фильм «С широко раскрытыми глазами», с титрами и без бакланского перевода. После бурной дискуссии мы пришли к выводу, что фильм – говно, так как ни в Ростове, ни в Краснодаре такого случиться не могло.

Attacca fortissimo

Сёма Авербух заехал в хату с бело-голубым полотенцем на плечах, длинными пейсами и маленькой чёрной шапочкой на проплешенной голове. По его словам, взяли его прямо возле синагоги, проведя «чумовую спецоперацию со стрельбой и собаками». Выговорить его настоящую фамилию почти никто в хате не мог, и поэтому как только его не называли: и Кельвин-кляйн, и Шлюпенбах, и Эйнштейн. Мало-помалу за ним закрепилась фамилия Авербух.

Некоторые исследователи утверждают, что 100% населения планеты Земля страдает психическими расстройствами. Авербух явно выделялся на этом фоне немощных землян экзотичностью и размахом своего заболевания: он страдал музыкальной шизофренией в законченной стадии. Каждое его утро начиналось с небольшой распевки: «Ах, зухен вей, к чему всё это горе, / Ах, зухен вей, всемирная тоска, / Но мне не жить в томительной разлуке, / Револьвером махаю у виска». Потом он плавно переходил к классике и исполнял арию Мистера Х из одноимённой оперетты «Принцесса цирка» (так он объявлял нам – невольным слушателям) или что-нибудь из «Летучей мыши». Дальше следовали: «Кармен», «Аида», «Фигаро» и «Евгений Онегин» («Я люблю вас, Ольга-а-а…»). Затем шёл дворовый шансон 70-х годов и закос под блатняк: «Ведут меня лягавые мимо кабака, / Стоит моя халявая, ручки под бока: / Сиди ты, мой голубчик, сиди и не горюй, / А вместо передачки сосать ты будешь х…»

Следом, без какой-либо паузы, Сёма делал неожиданный и резкий переход к белогвардейской тематике. Всевозможные корнеты Оболенские и поручики Ржевские в его исполнении пели с несмываемым акцентом восточноевропейского еврейства и при этом умудрялись акать, как косящие под коренных москвичей жители Луганска.

Но его коронные номера начинались под вечер. Стирая в тазике у тормозов свои манатки, он выдавал все перлы из многосерийного фильма про мушкетёров короля и д’Артаньяна. Бургундия, Нормандия, Прованс и Шампань в очередной раз не шли ни в какое сравнение с Гасконью, Париж вновь узнавал Де Тревиля, а Арамис пел песню на слова Франсуа Вийона. Не пропустив ни одного музыкального номера, он перемежал их высказываниями героев этого незамысловатого сериала: «Pourquoi pas, pourquoi pas – почему бы нет…»; «Я дерусь, потому что я дерусь!»; «Есть в графском парке чёрный пруд, там лилии цветут…»; «Мадлен, чёрт побери!»; «Кардинал был влюблён в госпожу Д’Эгильон…»; «Вторая часть марлезонского балета!» и т. д…

«Опять скрепит потёртое седло, и ветер холодит былую рану», – без тени смущения пел он стрёмную по тюремным меркам песню, забираясь на свой шконарь. И перед сном, завывая: «Констанция, Констанция…» – он даже сам умилялся собственному творчеству. Скоро его увезли «на Серпы», признали невменяемым и отправили в подмосковный санаторий усиленного режима содержания.

Он был безобидный чудак. Таких мало.

Образ Жизни

После допросов чувствуешь себя отвратительно. Нет, бьют и пытают только первые три-четыре дня, и, если не сломался, дальше идёт сплошной интеллигентный пресс. Но даже спокойный допрос очень неприятен. Выворачивать свою душу наизнанку перед незнакомым и малосимпатичным человеком, копаться в своей памяти, вспоминать малейшие детали, которые якобы смогут сыграть роль оправдательных материалов на суде, притом что тебе заранее известно, что суд пройдёт с обвинительным уклоном и в любом случае тебе намотают срок… Переливание из пустого в порожнее. Очень утомительно.

Меня вели с допроса в камеру. Я вспоминал прожитый день…

…В три часа ночи вертухай звенькнул ключами в дверь и выдал информацию скороговоркой: «Николаев, через час, слегка». Это значило, что через час мне надо быть готовым к выходу из камеры для перемещения по централу. Если же говорят «по сезону», то это означает путешествие за пределы тюрьмы, например – на суд.

Каждый мой выход из хаты обставлялся так же строго, как выход в открытый космос или декомпрессия в барокамере. В четыре меня вывели, обшмонали, сравнили с фотографией на личной карточке, задали контрольные вопросы (фамилия, статья, адрес, год рождения, группа крови), ещё раз обшмонали и вывели через спящий и тихий второй корпус на третий, а оттуда, забирая по дороге очередных конвоируемых каторжан, на первый корпус. Затем нас всех снова обыскали, пересчитали, провели перекличку, дали по башне тем, кто попытался закурить, и отвели на «Кошкин Дом», где, снова обыскав, закрыли в бетонном ящике «сборки» с маленьким окошком и полным отсутствием света. Мы, человек двадцать, стояли в темноте и ждали.

Ждали: очной ставки, встречи с адвокатом, допроса, ознакомления с делом и прочих процессуальных прибамбасов (ППП). Скоро бокс приблизительно до пояса наполнился сигаретным дымом так, что в нём можно было плавать. К десяти часам вывели на ознакомление с делом семь человек из татарской преступной группировки, и в «сборке» сразу похолодало. К двенадцати часам забрали ещё трёх человек на очную ставку. К часу дня выкрикнули мою фамилию. Я вышел из бокса, назвал свои ФИО, статью, фамилию судьи. Меня опять обыскали и отвели на допрос. Допрос, как я уже отметил, – это очень утомительное переливание из пустого в порожнее…

После допроса меня обшмонали и вернули на «сборку», где, сидя на кортах, раскумаривалась татарская преступная группировка. Около семи вечера, после очередного обыска, переклички, сверки с личными карточками, меня повели домой. Я уже почти сутки не спал, с трёх часов ночи ничего не ел, я раскумарился с братьями-татарами и очень устал…

На четвёртом корпусе, где была моя хата, меня опять обшмонали и потребовали устную автобиографию. «Да что за день такой, сколько можно? – думал я, находясь уже в некотором мистическом ужасе от внимания к своей персоне. – Слава Всевышнему: вот и моя хата. О, как я счастлив видеть эти цифры! Да, 218. Да закройте меня поскорее, там рожи уголовные, такие родные!»

Но чей-то глаз смотрел на меня очень пристально, поэтому вместо хаты меня закрыли в корпусном «стакане» и пошли искать продольного вертухая, у которого были ключи от моей камеры. Минут через сорок его нашли, но он был пьян. Когда продольный вертухай пришёл за мной и начал открывать дверь «стакана», что-то дзвенькнуло, и в замочной скважине сломался ключ.

Услышав стальной дзвеньк, я изнеможённо сел на лавку, закурил последнюю сигарету и, пока никто не видит, пустил слезу. Я спросил у кого-то: «Ну почему я?» Я докурил и вдруг почувствовал себя очень хорошо, осознав, что впервые за последние несколько месяцев оказался абсолютно один. От этого-то и стало хорошо. Человек должен время от времени оставаться один. Одиночество и теснота – образ жизни. Никто не отвлекал, мысли текли спокойно и гладко, было тихо-тихо. Только где-то в далеке продола пьяный вертухай орал на слесарей из хозобслуги.

В камеру я вернулся около часу ночи.

О Сострадании и Милосердии

Болеть всегда неприятно. Болеть в тюрьме – совсем нехорошо. На Пресне нашу хату в целях профилактики и уплотнения перекинули в абсолютно нежилую камеру второго корпуса. Пришлось нам её обживать и делать пригодной для существования достойного человека, – чистота, порядок, эстетика… Сам по себе этот процесс трудоёмкий и нервный, а тут ещё – как специально! – у меня на венах рук и ног периодически начали вздуваться огромные, с голубиное яйцо, красные бугры, которые дико чесались.

Недели две я ежедневно и безрезультатно писал заявления на вызов к «лепиле». Наконец-то меня вывели в медчасть, но врача там не было, а был фельдшер из заключённых. Он посмотрел мои язвы и дал две таблетки: аспирин (1 шт.) и бисептол (1 шт.).

– Извини, – говорит, – другое лекарство мне выдавать запрещено.

Я говорю:

– Ничего, родимый, дай ещё пару штук таблеток и бинт. И зелёнки… В общем, давай всё, что не жалко, всё сгодится в лечении моих смертельно опасных болезней и для облегчения моих страданий.

– Мне тоже нужно на что-то жить: курить сигареты и пить чай, – затянул он знакомую песню.

Я назвал его коррупционером и оборотнем в телогрейке, начал давить на сознательность. В конечном счёте после всех препирательств я получил облатку аспирина, три таблетки бисептола, два бинта, пузырёк зелёнки, пакетик тетрациклиновой мази и проклятия в спину.

Лекарства я разделил на две части. Половину отправил ближайшим «почтовым дилижансом» на корпусной общак, а половину отдал нуждающимся в камере. Эта процедура мне, несомненно, помогла больше, чем если бы я выпил аспирин и бисептол. Интуитивно я понимал, что эти лекарства всё равно мне не помогут. Поэтому продолжил писать заявки в медчасть.

Ещё через неделю я попал наконец к врачу. Добродушного вида близорукая тётка в зелёном, как у ветеринара, халате взглянула на меня из-под очков, когда толстомордый вертухай завёл меня в её кабинет. Спросила у фельдшера:

– Этот, что ли, вымогатель?

Тот кивнул.

– Ну-с, молодой человек, какой раз сидим? – спросила она.

Я несколько прифигел, так как ждал вопроса: «На что жалуемся?»

Проигнорировав её вопрос, начал бормотать, типа: вот на руках, на ногах – бугры, вены лопаются. Она, фельдшер и охранник с интересом разглядывали мои конечности. Наконец «лепила» задала следующий вопрос, на этот раз почему-то конвоиру:

– Как он себя ведёт-то?

– Да по-разному ведёт, – ответил тот. – Вообще, конечно, непослушный пациент. На больничке нам такие не нужны…

Меня эта комедия начала поднапрягать, и я задвинул телегу про клятву Гиппократа, сострадание и милосердие…

– Ладно, – сказала врачиха, – короче, у тебя аллергия. Чем мучился на воле?

Я вежливо ответил, что не было у меня никогда аллергии. Медичка подумала и сказала:

– Хорошо. Но это раздражение вызвано аллергической реакцией. Ты сам как думаешь, на что у тебя аллергия? Может, на грязь, или на баланду, или на клопов, а?

Я посмотрел на её ветеринарский халат, на красную морду вертухая, на горку сигарет около фельдшерского стола и всё понял.

– У меня аллергия на тюрьму. Дайте мне от этого лекарства.

Врачиха улыбнулась:

– Вот аспирин и бисептол. И зелёнку возьми. А такую аллергию, как у тебя, лечит только время и ГУИН.

И я пошёл назад в камеру…

Адам и Валька

Знал его я ещё по Пресне. На тюрьму он заехал с воли, забакланив кого-то на дискотеке, и попал в хату, где сидел я. Несмотря на юный возраст – чуть больше двадцати, – у Адама уже вполне сложилось феодальное сознание и психика, которые, как я заметил, очень характерны для чеченского народа. Довольно скоро он получил год колонии и уехал по этапу. Адама я догнал уже в колонии…

Его распределили ко мне в напарники. Вызвал меня отрядник и спросил: не западло ли «фашне» с «чехом» работать? Говорю, нет, не западло.

– Всё ли будет мирно? – спрашивает отрядник.

– Будет так же, как и с остальными, – отвечаю я, – так как различий, в моём понимании, нет. Все люди из одного говна сделаны. Просто некоторые – пожиже, другие – покрепче.

…Мы сидели в каптёрке на коровьей ферме и грелись возле самодельной спирали. Коровы жалобно и нудно мычали, требуя хаванины. Дядя Саша, вольный мужичок из местных, который, типа, должен был нас охранять и ферму сторожить, был уже «на рогах» и спал на бетонной лежанке. Скотница Валька, которая была нашим официальным начальником, сидела за столом и заполняла «Журнал приплода поголовья». Она до ужаса боялась молоденького чечена, наслушавшись всякого бреда по телику. Где находится Чечня, она представляла довольно смутно и не верила тому, что это – официальный субъект РФ.

Наступила ночь, мусора ушли бухать, и Адам начал куражиться над Валькой. Поначалу мне было всё равно, и пошёл я в столярку, построгать маленько древки для мотыг и грабель (люблю возиться с деревом, люблю запах стружки). Вернулся через полчаса и застал в каптёрке Адама одного. Выяснилось: он выгнал скотницу на свой участок фермы и заставил убирать навоз, то есть выполнять работу за него. Мне это очень не понравилось, и я спросил:

– Адам, ты кто по национальности?

– Ты же знаешь, что чеченец. Зачем спрашиваешь?

– А ведь у горцев принято уважать старость. Валюха тебе в матери годится, у неё уже внуку десять лет.

– Так это людей уважают, а не быдло из деревни. Этих можно, – ответил он с некоторым даже удивлением (вроде бы объяснил мне прописную истину).

– А она, значит, не человек?

– Нет, она свинья…

И тут что-то во мне щёлкнуло. Я повернулся на негнущихся ногах и подошёл к стене, где жёсткой петлёй висел пятиметровый пастушеский хлыст…

Я гонял его по всей ферме, стегая кнутом, и не мог остановиться. Кнут резко щёлкал, а Адам взвизгивал и пытался на бегу схватить вилы. Он смешно подпрыгивал и ругался на своём родном гортанном языке.

Когда меня попустило, я пошёл в каптёрку и сел за чтение книги «Советская цивилизация» Сергея Кары-Мурзы. «Ближайшие пятнадцать суток почитать мне уже не придётся», – думал я, пребывая в абсолютной уверенности, что утром меня ожидает заезд в ШИЗО. Но Адам меня не заложил.

Он ушёл через неделю, освободившись условно-досрочно. Первым делом, после получения «портянки» – справки об освобождении, он написал «куму» на меня заявочку об избиении и нарушении режима содержания. Потом уехал, и больше я его не видел.

Всё сначала

Я вышел за ворота, повернулся к конвоиру и сказал, улыбнувшись: «Гражданин начальник, иди в сраку!» Он заржал и ответил, что всегда будет рад моему возвращению. Кстати, говорит, сколько отсидел? Я посмотрел на весеннее небо с холодными облаками, шумно вдохнул снежный воздух: «Один год, шесть месяцев и семь дней». Повернулся и потопал в сторону станции.

Купил билет до Москвы на автобус, шедший через Владимир. Проезжая мимо Золотых Ворот, с удовлетворением отметил, что эстетическое чувство меня не покинуло: кургузое историческое сооружение вызывало исключительно положительные эмоции.

Во Владимире ко мне подсела тётка лет сорока, с тугим рыжим хвостом волос на голове. Опытным взглядом оценила меня и моё положение, спросила: «Что, только откинулся? А у меня мужик вот уже два года как помер». Затем предложила отсосать. После долгого и мучительного колебания я всё же отказался. Это её ещё больше воодушевило (типа – надо же! – он ещё и человеком оказался…), и она пригласила к себе на недельку пожить. Начала рассказывать: есть у неё банька, хозяйство своё, сама она женщина приветливая, «недельку погостишь, а там посмотрим»… Живу я, говорит, недалеко – в Петушках.

Это решило всё. В город с таким названием мне ехать никак не светило, чисто по понятиям. Насилу распрощавшись с ней в Петушках, где она сошла (и долго махала в след автобусу), я почему-то с грустцой подумал, что Венедикт Ерофеев, наверное, сильно бы обиделся за то, что я отшил его состарившийся идеал, отверг его город и еду из Петушков в Москву, а не наоборот.

В Москву, на Щёлковскую, прибыли после десяти вечера. Я сразу пересел на маршрутку, идущую по кольцу, а затем – за город. Оглядев попутчиков, заметил, как отшатываются от меня добропорядочные московские бюргеры и украинские лимитчики. Сначала это мне польстило, я подумал, что их пугает моя наглая зэковская морда, но затем догадался: я привёз с собой, в этот мегаполис звука и света, запах русской деревни – навоз, пот, соляра. Запах провинциальной нищеты.

Я ухмыльнулся и, расстегнув телогрейку, начал обмахиваться воротом. Я морщил нос от запаха их духов… и улыбался. У них были несчастные лица. А мне было весело.

Здравствуй, Москва!

Раймонд Крумголд

Экспертиза

Помнится, при вступлении в Партию мне обещали нескучную жизнь и красивую смерть.

Не знаю, как насчёт второго, но скучать мне явно не приходится. В феврале прокуратура Латвии решила продолжить мою с Будулаем экскурсию по интересным местам Риги. В центральной тюрьме мы уже побывали, теперь нас отправили на месяц в не менее легендарную рижскую центральную психиатрическую больницу на Твайке. Прокуратура попросила врачей-психиатров выяснить, понимали ли мы значение наших действий, когда решили спрятать в тайнике тротил и убить президентшу.

Так и началась наша комплексная, стационарная, психолого-психиатрическая судмедэкспертиза. Учитывая возвращение в нашу жизнь карательной психиатрии, наш опыт может быть полезен остальным партийцам.

Как попасть

Экспертизу просто так не назначают, должен быть формальный повод. Для этого сойдёт даже мнение следователя, прокурора или судьи о том, что ваше поведение неадекватно: скажем, революцией занимаетесь вместо зарабатывания денег. И любые предыдущие встречи с психиатрами тоже могут привести к экспертизе. Даже удачный закос от армии.

Я, например, когда в армию забирали, был признан психически здоровым, но с нарушениями характера, то есть обычным психопатом, слишком гордым и неуправляемым для службы в латвийской армии. Вот про это прокуратура и вспомнила.

Сразу на стационар не отправляют, сперва должна быть амбулаторная экспертиза. Сидит пара грымз, беседуют с тобой, задают тесты, а потом пишут своё мнение. Я не знаю прошлое тех врачей, что проводили нашу амбулаторную экспертизу, но подозреваю, что на их счету немало «заколотых» диссидентов. В их решении было сказано, что я «одеваюсь в чёрную одежду, излишне увлекаюсь философией французского экзистенциализма, у меня бред реформаторства, излишний критицизм и отрицание очевидных, всеми признанных истин».

Исходя из всего этого, эксперты не могут ответить на вопрос о моей вменяемости и просят суд назначить мне стационарную экспертизу, так как подозревают у меня вялопротекающую шизофрению. Будулаю же, среди всего прочего, записали увлечение панк-роком и антисоциальное поведение.

Для полноты картины добавлю, что вялопротекающая шизофрения – это открытие советских психиатров, которое было сделано в 70-х годах прошлого века, как считают правозащитники, специально под диссидентов. Это когда симптомов никаких нет, а «лечить» надо. Приказано. Совок крепчал, деревья гнулись…

Затем суд, являющийся простой формальностью, и – привет, психушка!

Что делать

Стационарная экспертиза – это месяц в закрытом помещении в окружении психов. Большую часть времени за нами просто наблюдали, как мы поведём себя в незнакомой обстановке. Ещё делали всякие электроэнцефалограммы и проводили всевозможные беседы.

Самое полезное – заранее разобраться, что именно они делают и ищут. С этой целью я прочитал замечательный учебник для средних специальных учебных заведений МВД СССР «Судебная психиатрия» под редакцией профессора Морозова. Хотя книга старая (некоторые термины, например, изменили значение), однако вся наша экспертиза проходила точно по ней. Думаю, в России можно достать и более современные учебники. Самое главное: экспертиза решает вопрос не болезни, а вменяемости. Способен ли ты понимать значение своих действий или нет. Поэтому нужно убедить психиатров, что ваши взгляды – это идеология, а не болезнь.

Во-первых, необходимо вести себя спокойно. Это может оказаться непривычным, мы привыкли эпатировать окружающих. Но в психушке эпатировать некого. Психов – бесполезно, они и сами кого угодно шокируют, санитаров – чревато аминазином. Так что вспомните «Дисциплинарный Санаторий» и постарайтесь забыть, что вы возбуждаемы. Нам с Будулаем повезло, мы держались вместе, к тому же я прихватил кучу литературы, и мы всё время тихо читали Достоевского, Паланика, Хаким-бея, Хлебникова и т. д.

Во-вторых, в беседах с психиатром обязательно будет поднят вопрос про идеологию Партии, нужно доказать рациональность наших идей, так что стоит сразу забыть про метафизическую революцию, сверхчеловечество, поклонение смерти и прочий дугинизм. Лучше пересказать статьи Абеля.

В-третьих, люди у нас собрались яркие и оригинальные, и многое из того, что для нас норма, для обывателей в халатах является симптомом. При изучении учебника я часто находил то, что есть и во мне, и в моих товарищах. Это не признак болезни, но это могут объявить признаком. Поэтому сразу решите, что говорить врачам, а про что стоит промолчать. Учтите, психологические тесты как раз должны выявить вашу ложь, поэтому строить из себя полного обывателя не стоит.

В-четвёртых, как ни банально звучит, но сейчас не эпоха застоя. Система не монолитна. Так что, если вас отправляют на экспертизу, это не означает, что всё уже решено. Нельзя заранее сдаваться. Нас отправили на стационар потому, что на амбулаторной экспертизе врачи просто испугались объективно отвечать на вопросы прокуратуры. А в стационаре наш эксперт оказалась нормальным, вполне независимым профессионалом. Даже если вам не так повезёт, сдаваться не стоит. В крайнем случае впоследствии можно добиться назначения ещё одной независимой экспертизы.

Косить или не косить

Вот в чём вопрос. Те же учебники по судебной психиатрии можно успешно использовать для симуляции. И в дурке объективно легче, чем в тюрьме, – дадут колёс, уколют чем-нибудь, и дрыхнешь сутками. Но мы-то вроде не уголовники, мы – революционеры.

Трудно себе представить лучший подарок Системе, чем повод объявить наши идеи эндогенными нарушениями головного мозга. Посмотрите, в какую дурацкую ситуацию время от времени попадают радикальные комсомольцы: ребята вполне героические, но зачастую кого-то из них признают шизиками и направляют на принудительное лечение. Я лично не собирался косить, даже когда мне пятнадцать лет светило, к большому удивлению окружающих зэков. Лучше потерять часть жизни, чем честь.

К тому же в тюремных психушках тяжелее, чем в обычных. Вспомните «Пролетая над гнездом кукушки»: из тюрьмы можно выйти, когда срок закончился, а в дурке придётся лежать, пока врачи не передумают. Скажу уверенно: в тюремные психушки лучше не попадать.

Угар, угар

Думаю, не стоит забивать печатную площадь историями про встреченных психов, скажу только, что мы с Будулаем насмотрелись на всякое – от дедушки с фиксационной амнезией до замечательного шизофреника, наследного принца Советского Союза, племянника Раймонда Паулса и Вайры Вики Фрейберге и спасителя Риги от атомной войны. Угара хватало. И многие стереотипы оказались разрушены. Скажем, лучшим санитаром, самым умным и человечным оказался цыган, а лучшим однопалатником – латышский националист, лежавший, как и мы, на экспертизе. Он дезертировал из армии из-за принципиального конфликта с начальством. И наши оценки правительства, НАТО и Евросоюза полностью совпадали.

Если честно, мне этот месяц пошёл на пользу, я получил новый опыт и стал лучше понимать себя. Хотя, наверное, я бы и без этого опыта спокойно обошёлся.

Огромное спасибо всем товарищам, кто нас поддерживал. Особенно Насте, Оле Морозовой и Алине Лебедевой.

Тюрьмы и дурки сровняем с землёй.

Несуществующее животное

На 24-й день комплексной

психиатрической судмедэкспертизы,

когда я начал замечать в своих снах следы

безумия окружающих,

психолог попросила меня нарисовать

несуществующее животное.

Я нарисовал глаз, пририсовал две руки

(примитивная стилизация

под два древнеегипетских символа)

и написал прописью – бог

– Где он живёт, на суше или в море?

– Он парит в стратосфере.

– Чем он питается?

– Светом. Впитывает энергию телом.

– Зачем ему щупальца – чтобы отбиваться?

– Нет. Он там один.

– И как давно он там?

– Вечность.

– А что он чувствует?

– Ничего. Ему незачем что-то чувствовать.

– А что изменится, если появятся чувства?

– Ничего…

Я вышел из кабинета. Посидел в коридоре.

Почитал в палате Гийома Аполлинера…

Сходил на прогулку вместе со стадом безумцев,

погоняемых пастушком-санитаром, мимо

статуи Гиппократа и памятника Погибшему Разуму…

И думал о том, что безумие —

это неконтролируемое творчество,

и о том, что в этой беседе я

случайно сказал себе правду о себе.

А в стратосфере моего подсознания

шевелило щупальцами

Несуществующее Животное…

г. Рига, центральная тюрьма

Стикс

В два часа ночи мы подъехали к центральному участку. Полицейская машина застыла на пороге. Ворота долго не открывались. Хотелось спать.

Стены КПЗ желтели полузатопленным куском янтаря, лежащим на берегу мёртвой реки. Или реки мёртвых… Границы. Границы между двумя состояниями одной системы. Наконец-то открыли. Я выпрыгнул на блестящий асфальт. Окинул взглядом пустую улицу, канал, торговый центр Stocman, кольцо 6-го трамвая. И пошёл внутрь, не удержавшись от глупой бравады сказать: «Вот моя деревня, вот мой дом родной». Охранявшие полицейские никак не отреагировали, видимо, привыкли к дешёвым понтам. Двери закрылись. Насекомое нырнуло в каплю смолы.

На первый взгляд за два года ничего не изменилось. Те же грязные коридоры, те же сонные дежурные. Удивил обыск. Раньше раздевали догола и заставляли приседать, чтобы никто не пронёс в заднице запрещённые препараты, сокращающие время… На этот же раз ограничились поверхностным осмотром одежды. Одевшись, привычно пошёл в сторону подвала, но дежурный вдруг остановил со словами: «Подожди, сперва возьми матрас и одеяло». Я резко остановился. Моя челюсть стремительно устремилась к обшарпанному полу. Ошеломление усилилось, когда я увидел вполне новые туристические матрасы и почти домашние одеяла в чёрно-белую клетку. Всё-таки не зря заключённые дружно голосовали за вступление в ЕС, при независимости я спал в переполненной камере, на деревянном возвышении, накрывшись собственным пальто.

Нырнули в подвал. 101-я камера, несколько шагов по грязному полу, затем на половине камеры резкое возвышение. Тот же пол, но на нём спят три человека. Отлично, камера рассчитана на четверых. Кинул матрас рядом с ними и погрузился в нервный сон. Знакомство отложим на завтра, впереди целые выходные. Пять часов назад мне подписали постановление о трёхдневном аресте. Есть время обдумать, подготовиться и вспомнить…

В кабинете, куда меня привели, уже сидели два отдалённо похожих на меня молодых человека. На мой вопрос: «Кого опознают, меня или вас?» – они ответили невнятным бормотанием по-латышски. Значит, меня. Кроме них в кабинете я увидел симпатичную, но очень серьёзную девушку-следователя, представившуюся Оксаной. Единственными знакомыми лицами были арестовывавшие меня опера. Весьма весёлые и непосредственные ребята, по-ковбойски ворвавшиеся в квартиру моих друзей. Размахивая оружием во все стороны.

В глазах Оксаны и оперативников читалось нескрываемое торжество удачливого охотника. Возникло неприятное предчувствие. Кто же будет меня опознавать? Наверное, какой-нибудь излишне бдительный житель улицы Дудаева, увидевший в окно подозрительные силуэты. Или…

Реальность оправдала самые худшие предчувствия. Открылась дверь, и ввели Павлика. Так я впервые его увидел. Формально мы были давно знакомы, но человек, которого я знал до этого, был совсем другим. Высокий, громогласный, самоуверенный мажор. Белокурая бестия. Мы не были с ним друзьями, слишком разные характеры. Но я очень ценил его болезненное самолюбие, желание состояться, желание быть. Были моменты, когда я действительно был очарован его наглой, молодой энергией. Но в том существе, что ввели в кабинет, не было энергии. В нём не было почти ничего, лишь медленно сдувающаяся оболочка. В первый раз я увидел действительно сломавшегося человека, и это было страшно. Я много чего страшного видел в своей жизни, но это был финиш.

– Кого из присутствующих вы узнаёте? – жёстко спросила Оксана.

– Его, – прошептал Павлик и показал на меня.

В первый раз я услышал, чтобы он так тихо шептал. Он всегда был очень громким…

– Как вы его узнали?

Вопрос явно поставил его в тупик. Он помолчал и неуверенно произнёс:

– По лицу.

– И что вы с ним делали?

– Я же вам уже сказал! – с нескрываемым отчаянием прошептал Павлик.

Было видно, что ему больно. Что он не ожидал увидеть меня и не хочет повторяться в моём присутствии. В этот момент его стало жалко. Но Оксана твёрдо повторила вопрос, и он ответил. Казалось, вместе с произносимыми словами ему в кости впрыскивают сильнодействующую кислоту, растворяющую весь скелет. Слова «улицу Дудаева» он выговорил буквально стекая в обшарпанный стул. Сливаясь со стулом, растекаясь по нему. Взгляд, устремившийся куда-то вбок, тихо затухающая улыбка…

Я сказал:

– Теперь я действительно вижу, что Аллах создал человека из глины.

Павлик никак не отреагировал, возможно, он даже не услышал этих слов. Но Оксана услышала и потребовала разъяснить. Я ответил, что это литературная аллюзия на одну книгу, которую он точно читал.

– Ну что, теперь-то настроение ухудшилось? – ухмыльнулся полицейский в чёрной кожаной бандане, чем-то похожий на карикатурного пирата.

– Ни капли! – Я как-то ухитрился усмехнуться в ответ и расписался на постановлении об аресте…


Утро. Наверное, ничто не может сравниться с пробуждением в неволе. Вернее, с тем коротким моментом, когда ты понимаешь: кто ты, где ты и кто вокруг тебя.

Странно, но тот факт, что рядом со мной воры и грабители, вызывал только спокойствие и умиротворение.

Их было трое. Я почти не запомнил их лиц и забыл их имена. Остались только ощущения, исходившие от них. Думаю, если я встречу кого-то из них в толпе, то узнаю по ауре.


Первый был сильным. Уверенным. Было неясно, кто он и чем занимался. Хотя он и был вполне откровенен, но ухитрился не сказать ничего. Когда его прошлый раз сажали, он победил. Остался на свободе. Но потерял жену. И ушёл в долгий амфетаминовый загул. У него появилась другая женщина, да и денег, судя по всему, хватало. По крайней мере, на наркотики; «витамин» не очень мешает активной жизни, скорее даже ускоряет. Но я с трудом верю, что он мог годами постоянно быть на «белом», причём пускать по вене. Никакого здоровья не хватит. Одним словом, медленная смерть. Хотя… Амфетамин – самый популярный наркотик в нашем регионе, как трава в Средней Азии или кокаин в Колумбии. Вроде бы и лаборатории, в которых его синтезируют, находятся где-то здесь. И мне встречались люди, которые были на нём очень долго. Они привыкали есть и спать, несмотря на то что этого совсем не хочется. Привыкали жить на волне искусственной пассионарности…

Сейчас этого человека вновь сажали за хранение оружия. Он отлежался в КПЗ, пока не закончились заплёты, и, придя в себя, понял, что любит ту, с которой сейчас живёт. Вроде бы он даже признался для того, чтобы её защитить. И всерьёз собирался просидеть весь предстоящий срок и вернуться к ней. В это я могу поверить, «витамин» – очень циничный наркотик. Под ним любви не чувствуешь, всё перебивает азарт и бешеная энергия. Зато на заплётах начинаются моральные терзания. Как было написано на стене обшарпанной остановки трамвая, далеко на окраине Риги: «Кто заплёта не чувствовал – тот жизни не видел…»


Второй был спокойным. Молодой, здоровый латыш, сидевший по зонам с четырнадцати лет. Коренной обитатель тюрьмы. Не в первый раз встречаю таких людей, их личность сформировалась за решёткой, и другой жизни они просто не понимают. Выходы на свободу подобных персонажей больше похожи на кратковременные набеги варваров. Очень кратковременные, этот погулял не больше месяца. Взяли на ларьке, но моментально раскрыли, что это он устроил ограбление школы. Вырубил охранника и вынес технику. Ни малейшего волнения в связи с неизбежным возвращением домой он не испытывал.

Какие-то эмоции вызывало только то, что его арестовали в старой и грязной одежде и её нужно чем-то заменить. Парень очень надеялся на следственный эксперимент. Ведь можно договориться, чтобы ему разрешили зайти за вещами.

Среди его татуировок что-то делал знак инь-янь. Когда на утренней проверке у него спросили значение – ответил, что «добро и зло». У меня это тату вызывало ностальгические ассоциации с похожей наколкой у Микки Нокса, я как раз незадолго до ареста пересматривал с родными «Прирождённых убийц». Но вряд ли деревенский грабитель даже слышал о подобном фильме…


Третий был нервным. Тоже бывший зэк, но прошлая отсидка сделала его убеждённым христианином. И было видно, что он всерьёз готов вести праведную жизнь. Правда, не очень удачно. Сейчас его задержали за компанию с другом, который пытался что-то вынести из магазина. Он всё время был напуган. Паника от возможности вернуться обратно на зону плюс не меньшая паника от возможного заражения энцефалитом. Его за неделю до задержания клещ укусил. Он часами расспрашивал о симптомах заражения… В результате он для меня стал самым мутным и тяжёлым в общении жителем камеры. Но одновременно и самым светлым. Другое дело, что я не очень доверяю светлым людям…


И четвёртым персонажем выступил ваш покорный слуга, задержанный по обвинению в хулиганстве на политической почве. Никто из присутствующих не стал меня расспрашивать о подробностях, и я влился в этот маленький, сложившийся на два дня коллектив. Предстояли выходные, самое скучное время в этих краях…

На самом деле мне повезло, меня задержали в пятницу вечером. Поэтому до понедельника никаких следственных действий проходить не могло, нельзя ни судить, ни допрашивать. Здесь ты сам становишься чужой работой, и обрабатывать тебя не позволяет трудовое законодательство. Так что есть время всё обдумать и подготовиться. Зато в понедельник будет интересно, санкция трёхдневная, а значит, до вечера мне должны будут либо предъявить что-то конкретное, либо выпустить под подписку. А пока будни. Заходящие утром охранники, раздевающие всех до трусов и обыскивающие помещение. Три пластиковые бутылки, заполняемые утром водой. Попытки стрельнуть у охранников спички (сигарет, как ни странно, хватало). И разговоры.

Разговоры вращались в основном вокруг трёх тем. Это были женщины, разные виды наркотиков и еда. Нетрудно догадаться, что самыми страстными были рассуждения о последнем. Казалось, что самым тяжёлым в ситуации ареста фактом является невозможность выйти и купить сгущёнку или грецкие орехи. Мы придумывали рецепты самых фантастических блюд и давали громкие обещания рано или поздно выйти и испробовать все гастрономические фантазии на практике. Прекрасно зная, что никто из присутствующих на воле и не вспомнит об этом. Я больше слушал, хоть это мне не свойственно. Впрочем, я всё равно получил кличку Журналист и был вынужден отвечать на долгие расспросы «третьего» об энцефалите. И еле удержался от идеи рассказать бедняге про опасность слегка свихнуться, приведя в пример историю с Летовым, писавшим в подобном состоянии альбом «Прыг-скок». Знаю, что он бы не понял, кто такой Егор, но это всё могло бы ещё больше снести ему крышу.

В одну из двух ночей я проснулся оттого, что третий молился. Он лежал с закрытыми глазами и нервно шептал «Отче наш». Было почему-то противно, словно ты застал человека за мастурбацией. И я никак не показал, что слышу его…

Камера невелика. Я несколько часов хожу по одному маршруту, стараясь не шуметь. Люди спят, мы вообще стараемся спать как можно дольше. Мне же необходимо движение, это успокаивает. Вроде бы в Тибете есть похожая медитация. Это как условный рефлекс, который проявляется каждый раз, когда я попадаю в камеру. Круг за кругом. Душит злость на себя.

Совершенно неожиданно меня выдернули наверх. Следователи знали, что нельзя проводить никаких официальных действий, но им явно хотелось поговорить. Разговор не заладился. Они немного ошиблись с подходом, попытавшись взять меня на жалость. Я выслушал трагическую историю о мрачных перспективах, ожидающих пару молодых проходящих по этому делу парней, которые себе обязательно сломают жизнь. Но я могу их спасти, взяв всю вину на себя. Причём ясно, что дело туфта и меня точно выпустят после признания, Павлик-то на свободе ходит. Но если я продолжу упрямиться, то придётся передавать дело в суд, а там всё зависит от степени подлости судьи. Поэтому они предложили мне ещё чуток подумать и подписать в понедельник все нужные бумаги. Я вежливо сказал, что подумаю. Как-то не хотелось высказывать своё реальное отношение к тому, что случится с молодыми, хотя меня самого удивил мой цинизм. Мне не было их жаль: выдержат – молодцы, не выдержат… Значит, так надо. Однако, спустившись в камеру, я начал ходить кругами, пытаясь скрыть бешенство. Или стыд. Я действительно думал.

Даже сейчас я не хочу объяснять причины, по которым я задумался о правоте своей картины мира. Скажу одно: на минуту я решил теоретически представить другую жизнь и другие решения. Я представил себе, как даю показания и выхожу на улицу. Но я не смог представить эту улицу: за дверью была пустота. Эта пустота успокоила меня. Выбора не было. Всё идет как надо.

Вечер. Не помню, какой из двух. Арестованный за оружие стоит на голове, он занимается гимнастикой. Грабитель пытается дышать через узкую дырку, ведущую во двор. Кажется, там идёт дождь. Не помню, почему в тот момент мы заговорили о воде… Да и самого разговора почти не помню. Осталось лишь удивление, возникшее при монологе первого из трёх. Он с восхищением говорил о воде как некоем первоэлементе, практически как о начале всех начал. На самом деле он просто посмотрел когда-то некую псевдонаучную передачу по Discovery и поверил в сказанное.

Но я не стал ни вступать в спор, ни рассказывать о Фалесе Милетском или о «режиме воды». Я просто молчал, полулёжа в тёплой камере, и вспоминал про прочитанную в раннем детстве брошюру с концепцией Фалеса, после которой меня прозвали Философом. Про поэтический бред Штенберга из шестых «Элементов» и о сходстве всего этого с шаманской болезнью, брошюру о которой я также прочёл в детстве. И о холодной воде в реке мёртвых. На самом деле не хотелось ни о чём думать. Этот момент был настолько архаичным, что казалось, будто не было построено никаких империй и что до Античности остались тысячи лет. Что ничего не изменилось и что современности нет.

Последний раз я подобное чувствовал в тюрьме, в момент, когда вся камера собралась и жгла так называемые «факела» – длинные полоски ткани, вырезанные из простыни, с огнём на краю, к которому приставили кружку с чифирём. Люди сидели на корточках и ловко перебирали руками, не давая огню приблизиться к пальцам. И стояла тишина, словно вокруг продолжался неолит и племя поддерживало огонь. Вот и сейчас речь этого простого бандита-амфетаминщика казалась не глупой, а древней, намного древнее всех моих отвлечённых концепций. И намного более подлинной…

Утром нас раскидали. Один пошёл на допрос, второго отвезли на следственный эксперимент. Причём шансы собраться потом в одной камере минимальны, в КПЗ зэков тасуют, словно колоду карт. Я тоже собирался, настраиваясь на тяжёлый, но интересный день. До вечера должно было стать ясно, остаюсь ли я в этом мире или возвращаюсь туда. До шести меня либо закрывают, либо… Открылась дверь. Я шагнул в пустоту, оставив за собой третьего, лежащего в пустой хате. И услышал в спину тихое пожелание удачи…

Когда я вышел из суда, то в глаза бросился мокрый асфальт. Ливень закончился…

Первое, что я сделал на воле, – купил банку сгущёнки. Она оказалась неожиданно невкусной.


г. Рига

«Время застряло в прутьях решётки...»

Время застряло в прутьях решётки.

Время застыло, замёрзло, завяло.

Вязкою лужицей тёмной смолы

Оно каменеет внутри формы-камеры,

Под пристальным взором

Двери-циклопа.

Многотонное давление

Наступившей судьбы

Превращает отчаяние моего молчания

В чистый, прозрачный янтарь тишины.

г. Рига, центральная тюрьма

Возможно…

Может быть, где-то

В хаосе вселенных

Скрывается мир

С другим прошлым…

Там в циклопическом мавзолее

Лежат Ленин и Савинков.

Там Будённый и Унгерн взяли Варшаву

Под красным знаменем

С золотой свастикой

И поскакали дальше, на помощь

Восставшей Северной Германии.

Там Маяковский стал послом

В футуристической Римской Республике,

Построенной из огня и стали

Д’Аннунцио и Маринетти.

Там биографии Никиша, Троцкого,

Геббельса, Блюмкина, Штрассера, Мао,

Запутавшись в лабиринте столетия,

Породили неведомую нам историю.

Кому-то покажется адом тот мир,

Смеющийся

В ядерной лихорадке восстаний,

Но для меня – это мечта

О месте, где я бы не был чужим.

Снежная боярыня

Ольге Морозовой

Нужно быть Суриковым, чтобы описать,

Как величаво, спокойно и гордо,

В изящных браслетах-наручниках,

Ты садилась в телегу-микроавтобус,

Окружённая весёлыми жандармами.

Я же могу только шептать…

Ольга!

Твоё имя рисует иней

На зарешечённых окнах…

Ольга!

Твоё имя скрипит под ногами

Во время прогулок…

Ольга.

Твоё имя кричат валькирии

В небесах, над Гипербореей.

Ольга…

Вспоминая тебя, хочется

Выложить льдинками слово

«ВЕЧНОСТЬ».

Ведь из глубин твоей Веры

Веет космическим холодом.

Я знаю!

После победы

Мы построим посреди тундры

Огромную статую ангела

С твоим лицом,

Освещённую северным сиянием.

И ты тоже увидишь это.

Живая и свободная —

Ведь люди не смогут

Навек запереть

Русскую Зиму…

Ольга Морозова

Портрет современницы

Вот уже две недели я сижу в камере. После официальной отмены голодовки меня подняли из карцера. Нас шестеро. Личности колоритные, представлены все слои населения и все основные национальности, населяющие Латвию. Сегодня расскажу об Инессе.

Инесса родилась в маленьком украинском городке, утопающем в садах, цветах и провинциальной скуке. Мать девушки, учительница средней школы, дала дочери добротное домашнее образование. Девочка освоила английский, рукоделие, фортепиано. Мама мечтала об одном – чтобы Инесса вышла замуж, родила внуков. Но девушке было тесно в родном городе. От своих разношёрстных предков – русских, украинцев, поляков (и, может быть, евреев) – она унаследовала горячий темперамент и твёрдую уверенность в том, что рождена для идеальной любви, а не для прозябания. Поиски идеала привели Инессу в Ригу.

В Риге Инессе встречались разные мужчины – хорошие, не очень хорошие, а один оказался настоящим подлецом. Она так ему и сказала, прямо в лицо. К несчастью, лицо высокопоставленное. И вот Инесса делит с нами скудный тюремный быт. «Мадам Арманд» хороша собой – матово-белая кожа, яркие глаза, стройная фигура. Не удивлюсь, если лет через пять она украсит своей фигурой какой-нибудь западноевропейский монарший двор. Упорная баба, но речь не об этом. Инесса некоронованная королева камеры. По вечерам на неё накатывает, она становится мрачной, ложится в постель, но заснуть не может. Могильный холод, исходящий из самой глубины сердца, сковывает её тело. Она наваливает на себя одеяла, но они не помогают. Мелкая дрожь на губах – Инессе плохо. «Это не зараза, не наркота – это нервы. В такой момент её лучше не трогать и не шуметь», – поясняет сокамерница Елена Георгиевна. Елена Георгиевна дипломированный врач. В «отеле Илгуциемс» за интеллектуальное преступление. Она этого не скрывает.

Скоро мы уснём, а Инесса уснёт только под утро. О чём она думает ночью? Мне кажется, что о подлеце.

Днём Инесса оживает, достаёт из своих многочисленных коробок печенюшки, конфетки, угощает всех скромными, но справедливыми порциями. Я предвкушаю, сейчас начнётся самое интересное! Предчувствия меня не обманули. Инесса начинает говорить: «Девушки, а кто из вас читал работу Гегеля «Женщина и социализм»?» Гробовая тишина. «Ольга, а ты?» – «А чё я? Чё я? Я, кроме «Логики» Гегеля, ничего не читала! – и продолжаю бубнить: – Сущность есть погруженное внутрь себя бытиё…» – «Кошмар! – отвечает Инесса. – Ну, начнём учение о понятии».

Мне кажется, что это тоже из Гегеля, но я не уверена. Поэтому (чтобы не попасть впросак) делаю многозначительную улыбку на морде лица. Кажется, угадала.

Лекция «Женщина и социализм».

Конспектирую.

Первоисточник: Г. Гегель, немецкий филолог-классик.

Лектор: «Инесса Арманд».

Гегель пишет, что в Африке есть такие племена, где девочек перед вступлением в брак лишают девственности. Собирается всё племя – мужчины, женщины. Зажигают костры, скачут, поют. В центре праздника – идол. Идол сделан из дерева, и у него большой стоячий член (тоже из дерева). Во время танца девушка должна сесть на член и лишить себя девственности. После этого ее отдают мужу – примите и распишитесь! (Возглас из аудитории: «Какой ужас!»)

О, это ещё что! Есть и другой обычай – всех девочек трахает жрец. Сколько ему приведут – столько и трахает. А потом их тоже отдают мужьям.

Вопрос аудитории: «А как ихние мужчины это терпят?»

Их (да и не только) мужчины заслуживают подобного отношения. В некоторых племенах есть ещё более варварский обычай: девочкам ещё в младенчестве отрезают клитор, чтобы не о сексе думала, а о работе. Они считают, что, если удалить эрогенный орган, женщина станет послушной рабыней. Вступит несколько раз в жизни в интимные отношения, а остальное время: работать, работать, работать. Кстати, клитор отрезают каменным ножом. Нагреют на костре – и чик! Иногда промахиваются. Резанут не то место – девочка умирает.

Аудитория: «А, лучше смерть, чем всю жизнь без любви!»

Что?! Умирать?! Ни фига! Один профессор из Европы заинтересовался этим варварским обычаем и приехал в Африку. Долго жил среди племени, наблюдал. Он выяснил поразительную вещь: природа переносит эрогенную точку с удаленного клитора в самые необычные места женского тела – руки, ноги, спину. Главное, девушки, знать, где эта точка!

Все? Чё-то я не въехала! В коридоре гремят замки, лязгают кормушки – это баландёры раздают ужин. Лекция завершена. Совсем скоро праздник закончится, Инесса погрузится в свой мир, отгородится от нас коконом вонючих одеял. «Спокойной ночи, дорогая Инесса. Пусть грядущий день принесет тебе свободу». – Мы не произносим слов вслух, только мысленно, мысленно, а то не сбудется.


Тюрьма «Илгуциемс», Рига

Алексей Голубович

Из писем на волю

«Здесь логики нет…»

Здравствуй. Последнее время вроде всем уже написал письма. Решил и тебе черкнуть… О быте – расстраивать не хочется, да и не пропустит цензура (сейчас я эту проблему решил). Мысли на бумагу не ложатся. Сидишь и тупишь над листком. Сейчас вроде нормально. И обстановка менее нервная (а может, это меня уже так просто не проймёшь). А может, это связано с отсутствием возможности общаться другими способами, как раньше. Вот и пишу в один конец. Сам-то ничего не получаю. Твое прошлое письмо было последним. От начала ноября. Не выдают, гады. Недавно, правда, получил одно письмецо из Магнитки. Там была строчка, в которой говорилось, что меня часто показывают по TВ. Зачеркнули-зарисовали. Видать, поддержка с воли мне не положена. Строчку ту еле разобрал. Я от души повеселился над такой непосредственностью и детской предприимчивостью. Следят, суки, краем глаза. А работают грубо…

Толя тут на свиданке говорил о желательности и даже необходимости статьи по поводу путешествия в Саратов. Было бы неплохо. Мысли и впечатления есть. А вот возможности изложить их на бумагу пока почти нет. Одно дело написать письмо, совсем другое дело статью. Надо сесть, сосредоточиться, чайку поставить, вспомнить всё и писать от начала до конца.

Именно от начала до конца, а не кусками. И чтоб никто не мешал. Лимонова в пустую камеру водили (и, может, водят) работать. Меня бы кто водил в пустую камеру, я бы такой «Один день Алексея Владимировича» написал, все бы ох…ли! Может, соберусь.

А условия такие. В камере площадью не более 70 кв. м. народу 80–90 человек. Рекорд 102. Спать – в две-три смены. Во время обеда на столе не хватает места, чтобы поставить тарелку. Есть за столом одновременно может 6–8 человек. Четыре розетки для кипятильников. Из них две доступны. Очереди: в туалет, к умывальнику, к кипятильникам, к столу. Порой не то что сесть, встать негде. Пройти по камере можно только боком с возгласами «Пропустите!» или «Осторожно, кипяток!». Работают четыре телевизора одновременно. Для того чтобы залезть в сумку, расположенную под нарами, надо разбудить кого-нибудь спящего на корточках возле нар на полу, выдвинуть два чужих баула и вытащить свой за привязанную к нему верёвку.

В камере есть две кошки, вши и чесотка. Лично я владею чесоткой. Вши, конечно, заползают, но не приживаются. Постирать и высушить белье – большая проблема. Воду надо греть (читай выше). Врача на корпусе нет. Можно хоть каждый день писать заявления. У людей гниют пальцы, ноги, укусы – врачу все по х… Лекарств очень мало. В основном с воли. Выдают (если выдадут что) просроченные. В баню – раз в неделю, бывает в две. Мой личный рекорд – четыре недели без бани. А сокамерники шесть недель не могли помыться. Баня – рассадник заразы. Восемь леек – 30 человек. Одежду повесить некуда. Ну и т. д. и т. п. Что-то чрезмерно я увлекся описанием быта…

Здесь сейчас сидят ребята по делу «Портоса». Шеф их точно «признанный серповой» (после освидетельствования в институте им. Сербского). У него один и тот же адвокат с Женей Николаевым. Общаемся. Сейчас ещё «бомбист» из АКМ (леворадикальная организация «Авангард коммунистической молодёжи». – Ред.) заехал. Нашли его уже. Поддержим. Пытаюсь читать. Напираю на классику. Библиотечное дело поставлено здесь из рук вон плохо. Читаю «Что делать?». На очереди «Тихий Дон». Хожу на прогулку – занимаюсь физкультурой…

О результатах суда устал загадывать. Просчитать что-нибудь по законам логики не удаётся. Здесь логики нет…

«Интеллектуальный голод огромный…»

Здравствуй, тёзка… Тупеешь здесь невероятно. Чердак не варит совершенно. Читать – большая проблема. 50 человек в хате. Плюс телевизоры. Так что литературу приходится подбирать по принципу «идёт – не идёт». Как ни странно, «идёт» Достоевский, «Братья Карамазовы». «Мастер и Маргарита» Булгакова – особого впечатления не произвела. Цель существования нашей партии вижу в том, чтобы люди, которые описаны в данном произведении, исчезли как биологический вид. Теперь я понимаю, за что его (Б.) запрещали. Слишком много «человеческого, слишком человеческого».

…Продолжаю своё письмо со спеца. Здесь (на спеце) громадное количество плюсов и некоторое кол-во минусов. Жизнь здесь поспокойнее. Меньше народу, меньше нервов тратится. В конце концов, есть куда прислонить жопу практически в любой момент времени. Прислонить жопу, поверь мне, Алексей, значит очень много, так как находиться по меньшей мере 12 часов в сутки на ногах, на холодном каменном полу в тапочках, в камере, где температура воздуха по ночам около +15-ти, не очень уютно и удобно. Вообще, если Пелевин писал о «девальвации счастья», то здесь происходит процесс обратный. Парадоксальным образом возможно получать значительную долю положительных эмоций от самых незначительных причин. Например, тебя угостили двумя сухарями (магазинными) к чаю, или удалось обнаружить обрывок «Собеседника» вместо е…ей «Комсомольской правды».

Интеллектуальный голод огромный. В основном образование сокамерников ограничивается 3–5–8 годами школы. Куча неграмотных таджиков, кавказцев, молдаван. Здесь впервые увидел людей, которые не умеют читать и писать. А те, которые умеют писать, лучше бы не писали… Ильф и Петров создали образ Эллочки-людоедки, удачно общавшейся с внешним миром при помощи 32-х слов. Могу смело сказать – они не были на Бутырке. На любое слово, выпадающее из данного лексикона, в ответ часто можно услышать: «Чё ты сказал? Кто гандон?» (шутка, конечно). Помнишь, как ты рассказывал о чтении устава в армии? О том, как после этого тебя посчитали за «особо опасного идиота»? У меня картина примерно такая же. Вообще, человек, который вместо MTV хочет посмотреть новости, вызывает подозрения. Музыкальными каналами, американскими шоу по «Дарьял-TV», передачами «Криминал», «Человек и закон» и т. п. просто затрахали! Раз в 1–2 недели приходит так называемый библиотекарь и просовывает в кормушку «каталог», в котором значится около 50 «книг». Вся информация – это автор и название. Об аннотации («Чё ты сказал? Кто гандон?») не может быть и речи. Заполняешь заявку. Правда, можешь заказать что-нибудь не содержащееся в данном каталоге, но только конкретного автора и произведение. О тематическом подборе не может быть и речи. Я раз попробовал попросить (обещал сигареты) и, увидев результат, зарёкся. У меня такое впечатление, что у них вообще нет библиографа («Кто гандон?») и все несистематизировано. Библиотекарь так называемый, потому что не знает, кто написал «Что делать?». А ведь это женщина с воли. В связи с этим прошу взять надо мной шефство в плане интеллектуального и идеологического воспитания (даже вот с такой формулировкой!).

С НБ-Приветом.

Этап большого пути

Этапа из Бутырки в Саратов я ждал давно. Но время шло, а я всё оставался на месте. Я вспоминал кадры спецэтапирования наших политзаключенных из Лефортова в Саратов. Жизнеутверждающая и дерзкая улыбка Нины Силиной: «Они за всё ответят!» – «Кто? Лимонов?» – с надеждой спрашивает корреспондент. «ФСБ!» – отвечает Нина. Помню, эта улыбка меня поразила. Такая сила шла от этой хрупкой девушки. Восхищение, огромное уважение возникло в один миг. Я, тогда ещё на воле, будто подзарядился огромным количеством энергии от неё, сидящей в тюрьме…

«Не повезут, – утверждали сокамерники. – Кому надо возить свидетеля защиты под конвоем через полРоссии?» Я знал, что адвокат Сергей Беляк особо настойчиво пробивал мою доставку, так как считал мои показания достаточно важными для благополучного исхода суда. Я думаю, что того же мнения придерживалась и сторона обвинения. Кроме того, у меня были серьёзные подозрения, что моё явно заказное дело было заведено с целью дискредитации моей личности перед предстоящей дачей показаний. По принципу: «Ну что вы его слушаете, посмотрите, сам-то он кто!» Кроме того, мое явно зависимое положение открывало широкие перспективы для оказания на меня давления. Я всё ожидал, что меня вызовут «слегка» и некий «компетентный товарищ» с горячим сердцем и холодными руками будет пытаться вести со мной разговоры «за жизнь», торговаться и обещать «всяческих благ» в случае отсутствия «сознательности».

Однако «компетентный товарищ» не появлялся. Вскоре меня перевели из общей хаты (количество арестантов от 50 до 100 на 42 расчетных места) на спец (3–8 человек). Здесь были свои минусы. Если воздух в общей хате по приходе с прогулки напоминал горящую помойку, то здесь он напоминал овощной погреб. Площадь, равная 2–3 железнодорожным купе, капающая с потолка вода, плесень на стенах, разбитый унитаз – всё это мне достаточно надоело.

Но вот однажды привычно забрякала кормушка у двери камеры: «Голубович! Есть такой? Через час с вещами, одежда, по сезону». – «Куда? Куда его? На этап?» – подсачил к кормушке смотрящий за хатой. «Там узнает», – для порядка пробурчал «старшой». «Ну скажи! Будем знать, куда его собирать», – допытывался смотрящий. «На этап», – буркнул старшой и захлопнул кормушку.

Через час, одетый во всё «вольное» (в чём «принимали»), вооружённый продуктовым пайком от сокамерников и тёплой курткой с чужого плеча, чифирнув на прощание, я был готов. Забренчал ключ в тормозах – «По сезону!», и я вышел на продол. Обнаружил, что меня внимательно изучают продольные, собравшиеся на разных этажах. Вглядываясь, пытаются что-то для себя понять, возможно. Вникнуть в чужую для себя мотивацию. Я для них – существо с другой планеты. Непознаваемый, экстремист, может, террорист международный в будущем. Так и стояли они молча, провожая меня взглядами.

Пройдя знакомую процедуру пребывания на «сборке», я оказался в «стакане» автозака. После месяцев наблюдения в окне вместо дневного света кусков грязной ваты и порванного картона, затыкавших щели «намордника», было любопытно взглянуть на вечерний город. Через вентиляционное отверстие в двери «стакана» и грязное, поцарапанное оргстекло двери автозака я увидел витрины, машины, здания, светофоры, людей… Всё это было из другого мира, пролетало перед глазами, как галлюциногенное видение, как обрывки иллюзий. Прерывистое рычание зиловского мотора оказалось намного реальней.

Наконец машина подъехала к какому-то «режимному объекту» и, пройдя систему пропусков, встала во внутреннем дворе. Водитель с конвоирами без слов вышли, и я остался один. Одиночество продолжалось долго. Машина стояла напротив двери здания. Было слышно, как обитатели здания внутри закусывают и выпивают. Морозец стоял градусов 15. В тесноте «стакана» я умудрился постепенно вытащить из баула и надеть на себя оставшиеся тёплые вещи. Постепенно возникла догадка, что я, очевидно, нахожусь во дворе Пресненской пересыльной тюрьмы и жду, когда соберут других этапируемых, после чего всех повезут на запасные пути вокзала грузить в «столыпин».

Часа через три моя догадка подтвердилась. Набив автозак народом и запихнув ко мне в «стакан» ещё одного долговязого зэка, конвоиры расселись по местам, и мы двинулись в путь. Постепенно удаляясь от многолюдных улиц, попетляв по каким-то ухабам, машина остановилась. «Сейчас будем ждать, пока подгонят «столыпин» на запасные пути», – сказали бывалые зэки. Ожидание было длительным и молчаливым. Все уже порядком задубели.

Наконец снаружи послышался шум подъезжающих машин, хлопанье дверей, голоса. Дверь открылась и в проёме, на фоне света ртутных фонарей, освещавших пути, на фоне пара, исходившего от людей, появился темный силуэт: «Я начальник конвоя. Тех, кто не знаком с правилами конвоирования, ставлю в курс, остальным напоминаю. При выкрике фамилии отвечаете: «Я», по команде выпрыгиваете с вещами на улицу, сразу приседаете на корточки. Вещи возле себя, руки на затылок. Смотреть только вниз! Называете свое имя-отчество, год рождения, статью. При передвижении смотреть только под ноги! В случае попытки к бегству конвой стреляет без предупреждения!»

И понеслось: фамилия – отклик «Я!» – открывание соответствующего отделения в автозаке – шум приземляющегося тела и вещей – скороговоркой остальные данные – крики и мат конвойных – глухие удары «демократизаторов» по спинам, очевидно для придания большей бодрости. Постепенно всех по парам пристегнули наручниками к длинному металлическому тросу, связавшему всех цепочкой. Второго зэка в моей паре страшно трясло то ли от холода, то ли от страха, то ли от нервного напряжения. Через натянутый металлический трос я чувствовал его дрожь. «Что же его так колбасит?» – подумал я. И, не обнаружив за собой подобного, не без удовлетворения отметил: «Значит, я крепче его, морально сильнее».

Впереди меня оказался парень с огромнейшим баулом. Он его еле поднимал. И теперь, во время прыжков по рельсам, не в силах его нести, он волок его за собой. Ручки трещали и рвались, баул болтался у меня под ногами. Отчаянно запинаясь за проклятый баул, матеря его хозяина, я тем временем получал сзади чувствительные удары «демократизатором». Пара наша была последней. «Не растягиваться! Не растягиваться!»

Прокляв все на свете, мы наконец-то добрались до «столыпина». Таким же порядком бодро заскочили в вагон и забились в два купе-отсека, человек по 15–20 в каждое. Все оттирали щеки, «оттаивали», дышали на руки. Через некоторое время последовала сортировка по режимам: «общему», «строгому» и «особому». Являясь единственным не осужденным, я, соответственно, и был помещён отдельно в «половинный» отсек с двумя полками.

Немного отдышавшись, приготовился к шмону. Про шмоны на этапах я был наслышан. Конвоиры, как правило, пользуются полной зависимостью этапируемых и при желании имеют множество возможностей ущемить их интересы даже в мелочах. Зэки, как правило, стараются как-то «подмаслить» конвой. Обычно отдают им сигареты. С моей стороны «жертвой» шмона стал тюбик зубной пасты «Колгейт», который приглянулся одному конвоиру – здоровенному башкиру. Воодушевив себя мыслью, что это приобретение приобщит его к проведению более частых гигиенических процедур, я не стал огорчаться. Пощипав буханку хлеба, выданного в качестве дорожного пайка на Бутырке, съев всухую пакет макарон быстрого приготовления, я улёгся на верхнюю полку. Наученный арестантским опытом спать в любом положении, при первом удобном случае и в любых условиях, долго я не ворочался.

Наутро я оценил, какое наслаждение может вызвать возможность смотреть в окно! (Следует сказать, что и тут «окном» высокопарно я называю фрамугу, открытую в моменты проветривания вагона от табачного дыма.) Понять это может только тот, кто три месяца провёл в помещении без окон. Назвать окнами зарешечённые проемы, закрываемые подобием металлических горизонтальных жалюзи, заткнутые всяким хламом, не поворачивается язык. Выходя в коридор на утреннюю проверку, все подследственные как по команде обращают свой взгляд во внутренний двор. Ведь там растут деревья! А тут вдруг – целая лесополоса, снег, какие-то дали, чахлые полустанки, люди. Забытый, призрачный мир.

Затем решил перечитать полученные письма. Но вдруг, внезапно и очень сильно разболелась голова. Любое резкое движение или перемена положения начали вызывать чудовищные болевые приступы. И тут я призадумался… Саратовские тюрьмы и зоны вообще-то пользуются дурной славой. Поэтому возможная встреча этапа в Саратове позволяла оценить московские проводы как доброе напутствие. В таком состоянии, с головной болью, скакать по рельсам и пулей залетать в автозак представлялось абсолютно невозможным. Болеутоляющих таблеток нет. Оставалось только старое арестантское средство – чифирь. Кофеин, который в нем содержится, уменьшает просвет периферийной капиллярной сети, повышая артериальное давление, но зато расширяет сосуды головного мозга, снимая спазмы, являющиеся причиной головной боли. Чай у меня был в избытке, однако допроситься у конвойных кружки кипятка оказалось невозможным. Оставался единственный способ – съесть чай сухим. Да, именно так.

Насыпав полную горсть крупнолистового чая, я ещё пару секунд посомневался, что важнее сохранить: желудок или рёбра? Желудок был принесён в жертву. По вкусу чай был похож на пыльное прошлогоднее сено. Стоически умяв всё и запив водой, я стал ждать результатов. И оказалось – не зря! От головной боли остались лишь воспоминания.

Приближался вечер, а с ним и цель путешествия. Морально приготовился к суровой гостеприёмке. Однако всё произошло на удивление просто. Автозак подогнали вплотную к вагону, и через несколько секунд я уже сидел в знакомой и умиротворяющей темноте его утробы…

Из автозака выводили последним. В абсолютно спокойном и расслабленном темпе я прогулялся по двору до указанной двери. В освещённых коридорах Саратовского СИЗО – тишина и подобие ремонта. Снова процедура сверки анкетных данных. Затем конфузная, но необходимая процедура проверки у врача. Она даже обрадовала, поскольку позволяла надеяться, что у соседей по нарам не будет гниющих язв, чесотки и вшей.

После медицинского осмотра закономерно последовал шмон. В отдельном помещении старший лейтенант попросил сначала снять все вещи для досмотра. Я привычно хамлю: «Старшой, ну ты что, хочешь, чтоб я простыл? Сначала врач, потом ты… Холодно же!» Удивительно, но он не реагирует на немыслимую вольность в обращении. К сотрудникам милиции полагается обращаться либо «гражданин начальник», либо по званию опять же с приставкой «гражданин». (Как я потом убедился, в Саратове это строго выполняется.)

За одеждой последовали вещи. Внимание привлекли мои ботинки: «Не положено. В них металлические носки и супинаторы». – «У меня нет другой обуви. В чём мне на прогулку и в суд появляться? В тапочках, что ли?» – «Тогда давай вытащим супинаторы из подошв. И шурупы выкрутим». – «Да прекрати, старшой! Эти ботинки Петровку прошли, Бутырку прошли, и сейчас будем разбирать, да?» В конце концов договорились, что ботинки в нетронутом виде я сдам на склад и получу их оттуда при поездке в суд. Пришёл кладовщик из заключённых. Оформил квитанцию.

Но, видать, старлей решил отыграться. Достав пакет с сухим молоком, он пробурчал своё привычное: «Не положено!» – «Старшой, почему?» – «Откуда я знаю, что там, может, кокаин?» – «А ты попробуй». – «Не хочу». – «Тогда давай я попробую». – «На свободе попробуешь».

Поняв, что в этот раз я проиграю, и не желая показывать свою заинтересованность, я поставил точку, сказав ему: «Ну, приятного аппетита!»

Сейчас поражаюсь, как мне сошло с рук такое хамство.


СИЗО Бутырка

Сергей Аксёнов

Как я стриг друга Березовского

О Николае Глушкове я услышал в первые же дни пребывания в Лефортове. Бывший директор «Аэрофлота», друг и партнёр Березовского, был задержан при попытке побега из тюремной больницы, сообщило радио камеры 66. Далее диктор объяснил, что на днях заканчивался срок ареста опального директора и задержание при попытке побега пришлось как нельзя кстати. Теперь Глушкова ждёт новое обвинение. Я улыбнулся. Я уже знал кое-что о методах работы конторы и понимал, что такой ход вполне в духе лубянского преступного сообщества. Однако поделиться своими мыслями было не с кем: одетый в синюю казённую робу, я был на карантине один. У меня отобрали всю тёплую одежду, и я в надежде хоть как-то согреться мерил шагами камеру, ругал чекистов и ожидал дальнейшего развития событий.

Конечно, я хотел встретиться с ним. Познакомиться, поговорить за БАБа… Понять их, того и другого, их мотивы. Сотни миллионов долларов, по версии следствия, увёл г-н Глушков из милейшей компании «Аэрофлот». Якобы на эти деньги Берёза и осуществлял свои многочисленные политические авантюры: вторжение Басаева в Дагестан, проект ПРЕЕМНИК…

Однажды я едва не настиг его. Заехав в хату к лихому тверскому разбойнику Димке, я обнаружил лишь пачку журналов «Коммерсант». Самого же мэтра, вместе с многочисленными бытовыми приборами, только что перевели в другую камеру. Шконка, на которой он спал, была ещё тёплая. Тогда мне пришлось ограничиться информацией, сообщённой моим новым соседом. О личной встрече мечтать не приходилось. Чекисты не допустят. Так я думал. И всё-таки это случилось. Правда, не скоро, через год. В мае 2002 года в камере 30 СИЗО ФСБ России представители радикальной и либеральной оппозиции, Сергей Аксёнов и Николай Глушков, встретились и пожали друг другу руку. Чем думали тюремщики – не знаю, но косяк целиком на их совести. Спасибо им за это.

Николай оказался немолодым уже усатым мужиком с изрядной лысиной и повадками интеллигента-технаря. Обилие умных слов в его речи нередко ставило в тупик нашего третьего – Виктора. В прошлом Виктор служил в армейском спецназе, воевал в Афганистане, в новом времени он уголовный преступник, вымогатель и бандит.

Несмотря на бьющую в глаза интеллигентность, Николай типичный self-made man. Сделал себя сам. Его политические суждения интересовали меня. Я же снабжал его «Лимонкой». Он читал, смеялся. Ему нравилось. Думаю, общение со мной убедило его, что никаких принципиальных различий в подходах либеральной и радикальной оппозиции не существует. Самоценная идея Свободы одинаково дорога и иудейскому олигарху Березовскому, и красно-коричневому «террористу» Лимонову, ибо отсутствие свободы погубит обоих. Но если это так, то почему бы нам не объединить усилия? – думал я.

Но это потом, а пока перед нами стояли проблемы более прозаические. Например, неожиданно возникла проблема стрижки. Единственный в Лефортове стригаль, старый капитан, весь в наколках, похоже, объявил забастовку, и зэки вот уже пару месяцев ходили лохматые, будто и не зэки вовсе. Посему новенькая машинка Fhilishave, наконец-то затянутая Николаем, оказалась как нельзя кстати. Усадив короля авиации верхом на дальняк, предварительно застеленный газетами, я приступил к экзекуции. Это был мой первый опыт, и я не ударил в грязь лицом. Не ударить в грязь мне помог рассказ самого постригаемого о его походах в салон Зверева. Знаменитый стилист брал за свои услуги бешеные сотни долларов. Я же старался от души.

Не подумайте, что это была примитивная стрижка под ноль. Ничего подобного. Через неделю у Николая начинался суд, и ему было важно, каким его увидят родные: дочка и сын. Я же помнил, что из далёкого Лондона за процессом будет следить его кореш, Борис Абрамович, наш будущий политический союзник, и потому старался вовсю. Надеюсь, БАБу понравилось.


СИЗО Лефортово, камера 30

Максим Громов

Отрывки из ненаписанной книги

Большой спец на Матроске

Примерно через полторы недели моего пребывания во второй общей хате меня перекинули на Большой спец Матросского централа.

Постоянные переводы из камеры в камеру очень утомляют и действуют угнетающе. Только привыкнешь к камере, к койке и к своему месту, которые делишь с тремя-четырьмя сокамерниками, к соседям, к заковыристым характерам которых нужно притереться, к камерным сумасшедшим с неадекватным поведением и истеричным смехом, к клопам, наконец, которые становятся ближе всех и роднее в камере, в них течёт ваша кровь всё-таки… Мне иногда было смешно и весело смотреть на них, как они дружно улепётывают по постели или по телу в стороны. И злобное раздражение иногда как-то сразу исчезало само собой.

И вот опять рваный и неуклюжий переезд, равный, как говорят в народе, двум пожарам. Всегда есть опасность забыть в камере что-то нужное, книгу, одежду, тёплую куртку или ещё что-то не менее ценное, что скрашивает или упрощает жизнь в заключении. Попросить надзирателя принести «вдогонку» из камеры в камеру стоит пачки-двух сигарет или чего-то ещё не менее ценного, но это если на одном этаже, а если на другом корпусе или тем более в другом здании, то вообще беда. Куртку или ботинки свои ты уже более не увидишь.

Потом на некоторое время тюремщики останавливаются и дают обжиться, ждут, пока привыкнешь. Через неделю-две или месяц-другой опять начинается всё по новой. Но то, как меня потом будут швырять по камерам уже в лагере, с этими «переездами», разумеется, не сравнится. Здесь, как принято давно и везде говорить, было действительно просто, как в пионерлагере…

Меня подняли с матрасом и вещами, кажется на третий или четвертый этаж Большого спеца (БС). Мы с надзирателем поднялись по лестнице вверх на четвёртый этаж к камере, почти сразу напротив лестничной клетки, только чуть правее. Камера, кажется, 146, или нет, скорее 148.

Надзиратель открыл тормоза и втолкнул меня… в совершенно пустую жилую хату. Никого в ней не было. Я оторопел, глядя на наполовину расправленные две шконки, молчащий телевизор и ещё тёплый недопитый на дубке чифирь. Такого со мной никогда не было и не будет, пока меня не переведут в одиночные камеры. Полностью пустая жилая хата. Наверное, такое бывает не со всяким видавшим виды заключённым.

Я себя чувствовал персонажем фантастического романа. Впервые почти за всё время своего заключения оказаться так вот вдруг, в одиночестве. Это было из области очевидного, но невероятного. Ну, была, конечно, сборка на Матроске, где вроде как один в этой ремонтной хате, но в то же время я не был один, общаясь с хозбандитами.

…Постояв немного, я поставил матрас у крайнего шконаря и стал умываться.

До этого в камерах, где я содержался, было трудно протолкнуться к умывальнику. Особенно долго там мылись мусульмане. Долго, трижды медленно и тщательно намывая лицо, натирая уши, ноздри, трижды полоща рот водой. С самого начала мне это напомнило ритуал. И только потом я понял, что это и есть неотъемлемый ритуал. Ведь прежде чем преступить к молитве, которая должна проводиться пять раз в день, нужно тщательно вымыться, чем они и занимались. Медленно, после каждого ополаскивания посматривая на меня через зеркала, видимо ожидая какой-то реакции. Объективно некоторые вели себя по-арестантски не солидарно. Но это было не только у мусульман. Например, Олег Беспалов рассказывал о своём сокамернике: «…тоже один странный был, он заходил в умывальник и, может, час, может, больше там сидеть мог, точно не скажу, просто было очень заметно, что долго не выходит, значительно дольше кого-либо. Многим, конечно, не нравилось, это, насколько помню, обычно было в банный день, когда воду горячую давали. Просто он закрывался там надолго, гораздо дольше, чем это было бы необходимо. А что он там делал, не знаю.

Душ, раковина и дальняк за одной дверью были. Кстати, помнишь старого зэка, с которым ты постоянно общался? (Серёга Старый, Екатеринбуржский.) Так вот он из моей прежней хаты был, когда он к нам заехал, рассказывал, что у того большие проблемы в итоге начались. Достал, наверное…»

Помывшись, я сел за дубок и стал рассматривать камеру.

Камера была небольшая, на восемь мест. Шконки стояли вдоль стен. Между ними почти вплотную дубок со скамейками, протянувшийся почти по всей длине двух стоящих вдоль шконок. Между скамейками и шконками расстояние было максимум сантиметров двадцать, и протиснуться можно было только боком. В конце дубка замер непривычно выключённый и молчаливый телевизор. Справа от входа был огороженный занавеской дальняк, за ним умывальник и тумбочка, выполнявшая роль буфета, на которой стояли кругали с кипятильниками и чайными ложками, пакетиками с чаем, барабульками (конфетами) и большой банкой кофе, в которой, как потом оказалось, был сахарный песок.

Всё выглядело как обычно, чистенько и опрятно. Тем более после недавней общей хаты, которая, видимо, действительно пережила пожар в прямом смысле слова.

Не камера, а жилая общежитская комната. Занавески только вместо решёток осталось повесить.

Минут через двадцать загремели тормоза, и вошли семь человек. Увидев меня, они тоже, видимо, удивились мне, но сдержанно разошлись по хате. Худощавый, с жилистым лицом парень подошел к железной эмалированной раковине и, умываясь, не глядя на меня, стал расспрашивать, кто я и откуда.

Объяснив, откуда меня перевели, я в общих чертах пояснил суть «делюги», чему он особо не удивился. Видимо, его «курсовали» о политических. Поговорив немного, он сказал мне располагаться и показал койку, которую я буду делить с другим пареньком.

Смотрящего, с кем я разговаривал, звали Дима. Молодой, сидевший с малолетки бандит. Весёлый и одновременно постоянно серьёзный, он к своим двадцати семи уже отсидел с перерывами восемь с лишнем лет.

Осмотревшись и обосновавшись, я пару дней отсыпался. После общих хат было особенно приятно выспаться на тихом и немноголюдном спецу.

Химик

Со временем я перезнакомился со всеми, но сошёлся с одним более чем неординарным пареньком. Его непосредственность я до конца оценю только спустя пару лет после знакомства, а вообще о нём я ещё не разу услышу даже после освобождения. Рыжий, немного с проседью, по-тюремному молчаливый и наблюдательный. Его все звали Химик, так он мне и представился.

Полноватый и слегка грузный, он умел и любил хорошо готовить. Розетка для «мамки» была около шнифтов, где я дежурил. Рядом со мной, готовя, он провёл много часов.

Он был достаточно начитан, и нам не было скучно. Мы о многом беседовали, но разговоры неизбежно сводились к разным видам оружия, преимущественно периода Второй мировой войны.

К оружию я всегда относился с уважением и немного разбирался сам в стрелковом, наверное, чуть лучше, чем солдат-срочник. Он же во всех видах, но, в отличие от меня, меньше в стрелковом и больше в танках, самоходных и обычных артиллерийских установках, миномётах разных калибров, как того времени, так и современных. Чуть позднее выяснилось – разбирался он не столько в артиллерийских установках и орудиях, сколько в мощности снарядов, взрывных и технических качествах – где, в чём, чего и сколько содержится, например тротила или динамита. Каков радиус осколочного или площадного поражения. Пробивная мощь бетона или брони, ну и подобного характера вещи.

Постепенно я стал понимать, что он если не профессионал, то практик. И практик очень высокого уровня. И я оказался прав, он был опытным взрывотехником, в чем я впоследствии и убедился…

Он не унимался и неустанно объяснял мне, как устроены те или иные взрывные устройства, как происходят различные выстрелы из гранатомётов или миномётов. Самые примитивные миномёты, сделанные из трубы и гвоздя, лёгкие пехотные установки, катюши времён Второй мировой, потом «грады», «ураганы», полковые «буратино», ПТУРСы и ПЗРКа. Основные принципы их действия.

Несмотря на то что иногда голова распухала от потока этой информации, мне не было скучно слушать. И рассказывал он всё это не сухим армейским языком вчерашнего курсанта, как, к примеру, нам объяснял в армии на КМБ простой сержант, пришедший только что после учебки, толкая сухие, уставные термины, нечто вроде «предназначенный для поражения живой силы противника» или «для уничтожения авто– и мотомеханизированных, лёгких и тяжёлых бронетехнических единиц…».

У него, наоборот, был очень доступный язык, не заходящий дальше примитивных терминов вроде «детонация» или «запал», ну и подобных им. В общем, терминов, которые мы слышим каждый день по телевизору. Говорил он ясно, как и мыслил в этой области. Такая привычка у него, как он признался, выработалась только в тюрьме. Вообще, на мой взгляд, это вырабатывается со временем у всех замкнутых людей, которые бывали неоднократно у следователей. Химик, как потом выяснилось, прошел серьёзную школу в этом отношении…

Постепенно мы добрались до различных химических реактивов. Здесь я ещё больший ноль, чем в оружии. Но он объяснял не столько с точки зрения понимания и познания взрывного дела, сколько давал общую картину. Как действуют кумулятивные снаряды, что это вообще такое за «кумулятивный эффект» и подобное. Сейчас я ничего не смогу вспомнить, даже приблизительно, из того, что он говорил.

О разных интернет-сайтах на эту тему, как и про все интернетовские «поваренные книги анархиста», у Химика было однозначное мнение, что всё это пишется фээсбэшниками. Для того чтобы «начинающие мудаки» лезли не в библиотеку за нормальной литературой, а пытались что-то сделать не выходя из дома, колдуя у плиты. И слегка подорвались, опалив рожу, чтобы не насмерть, а так, чтобы себя обнаружили, а вреда не принесли особо никому.

«Таких баранов много. Они думают, что конструктор детский собирают-разбирают. А на самом деле химия – это Наука с большой буквы. Дилетант тут, как человек, проживший всю жизнь в выгребной яме, вдруг дворец увидел на картинке. Дивится и думает, что вот куда надо идти жить, где можно жить припеваючи и развернуться. Не понимая того, что никогда не окажется даже в окрестностях этих дворцов. Там ведь со смертью на «ты» общаешься, а они, е…тые критины, думают, что кино снимают и «как в кино и получится всё…»

Он был по-своему прав, конечно.

Лет десять он был чёрным копателем, именно там он поднаторел во всём и прошёл практику, если так можно выразиться.

Но сидел он за другое…

Некоторые москвичи, возможно, помнят нашумевшее в своё время преступление. Это было году в 2001–2002-м, по-моему, на севере Москвы. Мужчина, возвращаясь домой, нашёл где-то возле дома сотовый телефон. Принёс домой. Через несколько минут телефон вдруг зазвонил. Трубку взяла жена и поднесла трубку к уху. Ей в ту же секунду оторвало взрывом голову…

Эту историю я знал ещё до того, как меня посадили. Но только незадолго до моего освобождения, на просмотре передачи «Криминал», я увидел, кто является изготовителем мины и, соответственно, автором взрыва. В главном герое передачи я тогда с трудом узнал Химика! На экране сидел маленький, худой и сутулый юноша и тихим испуганным голосом давал показания. Светлые рыжеватые волосы были взъерошены и торчали, как у невыспавшегося двоечника Перестукина из советского мультфильма. Из-под них торчал нос; глаза на худом лице выделялись особо отчётливо.

То, как он поправился, сидя в Лефортове с компаньоном Березовского (с которым примерно в то же время сидел мой друг, Сергей Аксёнов, шедший по делу Лимонова), Химик мне рассказывал несколько раз лично. Я тогда ему верил с трудом, набрать более двадцати килограммов за несколько месяцев мне казалось несколько фантастичным.

«А он мне с утра: «Давай, Юра, севрюжечки, вот тут уже три салатика я сделал…» И дальше начинался перечень ещё каких-то деликатесных блюд, не считая ягод и фруктов, которые они принимались поглощать, и так ежедневно…

Тогда, в апреле седьмого года, я чуть не подпрыгнул от неожиданности и удивления, когда в этом худеньком пареньке с экрана узнал своего сокамерника.

Но поймали его опять-таки за другое. По-моему, в 2002 году один скинхед на юго-западе Москвы взорвал «Макдоналдс», который держали какие-то кавказцы. Но не ушёл с места взрыва, а остался смотреть на происходящее. Опера переписали его с толпой свидетелей. Пробив по базе и сопоставив этих два известных факта, опера его взяли. Тот сразу раскололся, и Химика, изготовившего и продавшего скину взрывчатку, арестовали.

«Смеющийся дом» и «смеющаяся квартира», рассказывал мне Химик, – так охарактеризовали содержимое комнаты фээсбэшники, задерживавшие его. Те же термины я слышал с экрана телевизора спустя два с половиной года. Сомнений не было, это Химик. Так же его называли и менты.

В документальном двухсерийном фильме комментатор рассказывал, как у Химика в лобненском гараже был найден арсенал взрывчатки, который, если бы рванул, мог разрушить несколько стоящих вблизи домов полностью и повредить многие окрестные. Чтобы разминировать этот подвал в марте 2003 года, пришлось под видом учений эвакуировать весь микрорайон.

Помимо того, что там десятками лежали заряды для разных видов гранатомётов и миномётных мин, он хранил в гараже одиннадцать литров нитроглицерина. О таких мелочах, как стрелковое оружие в единичных экземплярах и патроны, комментатору упоминать, видимо, было просто стыдно. Химик сказал, что о таких мелочах не упомянули, потому что они были ничтожны по сравнению со всем найденным.

В общем, согласно экспертизе, там взрывчатки было что-то вроде около трёхсот килограммов в тротиловом эквиваленте.

Друга и подельника Химика, которого он называл Доцент, звали Алексей Диденко. С ним они сделали очень серьёзную конспиративную систему безопасности. Блокировки прослушек, размывающие переговоры. Когда кто-то посторонний подключается к сети, на мониторе сразу высвечивается перепад напряжения. На более хорошие сканеры всё равно шёл искажённый звук.

В фильме его представили как Алексея Чудакова, хотя, насколько я помню, звали его все-таки Юрой.

Химик с Доцентом серьёзно занимались конспирацией, используя различные приставки для искажения звука. Об этом говорили как следователи, так и он мне рассказывал лично.

«Мы общаемся между собой, а там у них идёт размытый звук: буль-буль-буль…» Делали они всё грамотно и на очень высоком уровне, были свои кодовые слова на случай обнаружения слежки… Но сколько веревочкё ни виться…

Далее история была ещё более увлекательной. Это был сюжет готового детективного, полумистического романа о влюблённом маньяке.

Оказывается, Алексей Чудаков в школе был забитым парнем, интересующимся только химией. Он читал только научную литературу, и ничего, кроме нее.

Сверстники его постоянно задвигали, а девушки не желали с ним дружить. По крайней мере, те, которые ему нравились. Наверное, по причине того, что парнем он был неуверенным в себе. Созерцательно живущий в мире химии, он не мог найти себе подругу, и ему приходилось честно любить на расстоянии, не рассчитывая на взаимность.

Спустя несколько лет после окончания школы все его обидчики попадали в какие-то неожиданные дворовые переделки, после чего едва оставались в живых. Их избивали неизвестные гопники настолько сильно и профессионально, что видно было, это не пьяная драка и не банальный гоп-стоп. В маленьком областном городке, где все друг друга знали, происходящее выглядело не совсем понятно. Когда Юра признался, что мотивом в истории с телефоном была месть за неразделённую любовь, стали копать дальше. И докопались, если верить убедительно-агрессивному голосу комментатора. Только не девушку он хотел убить, а её мужа.

Один из следователей упоминал, что, когда во время многочисленных бесед кто-то из следственной группы начинал упоминать о погибшей девушке, он сразу «выключался» и переставал разговаривать. «Как забрало падало, он явно сильно переживал из-за её смерти».

Дальше – больше. Постепенно следователи раскрутили и другой клубок, связанный с одноклассниками. Это Юра им мстил. Видимо, за поруганную свою честь, которую в детстве он не мог защитить самостоятельно, ежедневно поднимая и держа перед глазами не гантели, а книжки. В итоге он и доказал обидчикам и себе, что далеко не всё могут кулаки.

«Зло и добро возвращаются, сынок, – говорила мне в детстве мама, – и чем позже они вернутся, тем большим злом обрастут по пути, как снежный ком».

Я всегда в это верил и постоянно в этом убеждаюсь, оглядываясь на окружающий мир. Однако Юрина история меня потрясла.

Я на подобное просто не способен, но понимаю, что он мстил не за синяки. А именно за раненую честь. Поучительная, конечно, хоть и очень жестокая история.

За любимую девушку тоже не могу его осудить. Даже если это было честное обвинение – он ещё и наказал сам себя. По-моему, он любил её со школы и продолжал любить. Но эта история мне во всех деталях неизвестна.

А пока мы болтали о том о сём.

Химик неплохо рисовал и иногда рисовал «марки» – иконы на носовых платках, а потом бил с них татуировки. В общем, развит он был достаточно разносторонне по тюремным понятиям, то есть полезный человек.

Последнее, что я слышал о Химике, уже выйдя на волю, – что в итоге он стал невменяемым и сейчас лечится в психиатрической больнице. Дали ему сначала семь с половиной лет, потом его опять привозили, он мне писал в осуждёнку, что идёт опять по какому-то делу, или за скелеты в шкафу, или как свидетель.

Его подельнику Доценту дали девятнадцать, кажется, лет. Но основной срок он получил за неудачную попытку побега с прогулочного дворика. Конвойный не обратил внимания на количество вышедших, и не стали осматривать дворик. Доцент начал спускаться из дворика по сплетённой им верёвке, его увидели через видеокамеру и приняли…

Баня на Матроске

Вообще это была не баня, а душ.

В банный день, который полагался через пару дней, как я оказался в новой камере, нас повели в душевую в другом конце коридора. Сначала небольшой предбанник, что-то вроде раздевалки, с одной раковиной, как в школьных туалетах. Далее вместо унитазов три или четыре душевые кабинки. Синий кафель, открытое окошко в стене напротив входа, только зарешётчатое. Ну точно как в школе.

Едва я вошёл в душ, сразу заметил, что порог поставлен достаточно высоко. Не знаю, может, это было специально, но водосток в душе работал очень плохо, и вода уходила медленно. А разойдясь по всему полу, включая предбанник, поднималась выше щиколотки, но тем не менее не уходила в коридор.

Вода, конечно, радость большая, тем более после жаркой камеры. Кабинок было в два раза меньше, чем требовалось, и мы по очереди менялись. Сначала мылились, потом подходили под душ, всё как в обычной бане без парилки.

Наша камера была первая в коридоре, мы шли обычно в душ первыми, и душ был сухим и ещё не запаренный. Если, конечно, конвойные не начинали с того конца коридора, что как-то раз случилось. Тогда мы заходили уже в запаренный сырой душ. Мыло и полотенце с мочалкой, сменное бельё в пакете, бритвенные. Брился я всегда, несмотря на небольшую бороду, которая очень удобна в тюремных условиях. Но правку всё равно надо было делать. Шею и немного щёки надо постоянно брить. Всё это делать лучше на распаренное лицо. Зеркала вот не помню, было ли вообще, все обычно брились на ощупь. Что там в клубах пара разберёшь.

Старые зэки в бане всегда сразу начинают шутить: «Раньше заходили в баню, и, если не прикроешь задницу ногой, можно запросто девственность потерять. И не вздумай за мылом нагнуться, если уронишь, также можешь «отъехать», быстро кто-то может пристроиться сзади».

«Молодой зэк-первоход заходит в баню, мыло выскользнуло. Сразу с разных углов раздаётся: «О, отъехало!»

Старые зэки, кто был поближе, кидались к мылу – а мне не взападло, мне пригодится, я не гордый», – шутили старые мужики.

Разумеется, тёрли друг другу спины, делились мылом и станками.

В конце помывки заходил конвойный и кричал, что пора заканчивать помывку. Все начинали вдвое быстрее намыливаться и отмываться. Время всегда давали впритык, и помыться должны были все камеры, которых пара десятков на продоле.

Все начинают одеваться во всё чистое, кто-то уже постирал и приготовил сменное белье, кто-то ещё будет стирать.

Помывшись, мы также под конвоем шли в хату.

В первый раз, придя из бани в камеру, Володя меня спросил:

– У тебя как со вшами? Ты не подумай, здесь ничего нет зазорного, надо просто курсануть что и как.

– Да вроде удавил, а так бывает, но вот мылом дегтярным помылся…

Ко мне подошёл Химик и, смеясь, показал на моей свежей футболке прямо на груди ползущую вошь. Это из-за мыла, загнанного мне ребятами первой же передачей, его запах вытеснил вошь наружу.

Тут же Химик стал объяснять, как выводить вшей. Для этого надо было вскипятить полный тазик воды, если стирка, можно покрошить мыла, тем более если дегтярное – это вообще отлично. Мыло обеспечивало быстрое намокание одежды, и вши погибали сразу. Потом закрыть тазик на полчаса, тогда гниды успеют созреть и выведутся и тут же, разумеется, погибнут.

Это была первая ночь, которую я проспал хорошо, гнид не осталось, и сон был очень спокойный.

Так благодаря Химику я стал спать крепко, стирая таким образом почти ежедневно свою одежду и простыни до декабря, пока нас не перевели в осуждёнку. Хата была старая, и на меня накинулась целая армия клопов, но вши уже более не беспокоили. И всегда я вспоминал Химика с удовольствием и с признательностью. Ещё не скоро, только в конце зимы, я встречу зэка, который тоже ловко знал, как с ними бороться.

Это будет один древнейший зэк из Екатеринбурга. Он добавит к моим знаниям мудрость, что на одежде швы после стирки надо смазывать хозяйственным мылом. Точнее, промазывать. Тогда вши не могут зацепиться за швы. Так надо делать перед этапом, чтоб в «столыпиных» и автозаках не мучиться.

Хакер

В конце августа к нам в камеру втолкнули новенького, худощавого, отчего он казался высоким, совсем молодого парня. Всех немного удивили его длинные вьющиеся русые волосы, достающие до поясницы. Он с порога представился Константином, фамилия его была Василевский. Константин смотрел на нас, как и все первоходы, слегка испуганными, широко раскрытыми глазами. Сразу было видно, что наша камера была первой в его жизни. Только с Петровки.

– Ну, что встал? Заходи, – приветствовал его Саид.

Он неуверенно прошёл, ему показали на крайней шконке второго яруса единственное свободное место. Положил на место матрас, положил на дубок кругаль и шлемку и тихо присел за стол рядом.

Я заварил ему двойной бомж-пакет, вытряхнул туда из банки остатки тушёнки. Кто-то заварил чифирь. Его накормили, он попробовал глотнуть чифирь и сморщился с непривычки. Но продолжил пить.

Ощутив тепло и слегка захмелев с чифиря, он явно отошёл от первого шока и испуга перед неизвестностью. Щёки у него порозовели. Стали знакомиться.

Он рассказал немного о себе. Что закрыли его по ошибке и обвиняют в каких-то компьютерных махинациях. Что-то где-то он взломал или кто-то взломал, а на него свалил.

Правду он не говорил, видимо не доверяя нам. А может, сам верил в свою невиновность искренне, как и основная часть арестантов, тем более первоходов.

Пообщавшись с ним немного, я сделал вывод, что если он не ребёнок по развитию, то подросток точно. Многие зэки страдают инфантильностью, но у Константина это было очень сильно выражено.

В камере его прозвали Хакер.

То, что он не говорил сначала правды, я списал на осторожность и некоторое опасение, что в камере может быть стукач, который впоследствии сдаст его следствию. Но он не только не говорил правду о своей делюге, о которой его спросили только при заезде. Он не говорил правду вообще или открывал её настолько мало, что невозможно было понять, где его маленькая правда, а где её нет. Это было плохим признаком.

Хотя я более склоняюсь к тому, что говорил он неправду скорее как ребёнок-сочинитель. Он просто рассказывал фантазии свои и фантазии, вычитанные им из Интернета. Просто ему веселее было в этом выдуманном им мире. По-моему, Корней Чуковский писал, что, если детям не читать сказок, они будут их выдумывать сами. Так и было с Костей Хакером.

Его «несло», и он во многом перебарщивал. Но арестанты этого не любят и воспринимают обычно как угрозу. Но его, видно было, не боялся никто, ну, живёт он в своём, придуманном мире и пусть живёт. У каждого есть свой мир.

И Хакера никто из арестантов не останавливал. Тюремный закон – пусть делает что хочет, если это не во вред общему. Да и вообще в камере развлечений всегда мало, и подобные рассказы развеивали скуку, считали, видимо, арестанты. И ему самому нравилось, что его слушают.

Вот он, развлекая всех, и рассказывал о компьютерах, Интернете, как он раз работал на спецслужбы или на Министерство обороны в каком-то подмосковном секретном бункере в течение года безвылазно. Выходить оттуда было запрещено. Связь с внешним миром также была закрыта, соответственно никакой почты по Интернету, только письма на а/я №***** в конверте без марки. Под конец года основные вольные продукты были съедены. И ему с коллегами пришлось есть тушёнку пятидесятых годов выпуска и курить сигареты «Друг», популярную в СССР марку.

Все посмеивались над его длинными волосами, советуя побриться наголо, как все. Но он был уверен, что со дня на день его выпустят под подписку и он никогда не вернётся в тюрьму. Поэтому с волосами, которые растил много лет, расставаться не собирался.

Никто, в общем, не настаивал, философски наблюдая за молодым сокамерником. Зэки судят не по тому, что говорит сокамерник о себе. А по тому, как говорит. По характеру мышления и выводов. По взглядам и оценкам на различные темы. Это, наверное, скажет любой психолог-студент. Но тюрьмы и лагеря кишат психологами-практиками. Хотя в большинстве своём они не смогут как-то сформулировать и упорядоченно рассказать об этом. Как и не каждый, наверное, дворник, десятилетия проработавший на своём участке, сможет написать ясную книгу о своих знаниях.

Пытаясь отфильтровать что-то из сбивчивых рассказов Хакера, я составил для себя некоторое представление о его жизни.

Как я понял, он был единственным сыном у одинокой матери. Об отце он не упомянул за всё время ни разу. Не знаю, кто была у него мама, но делала она для него многое. Например, компьютер у него появился, когда ему было одиннадцать. Прикинув, я подсчитал, что это было в середине девяностых, в разгар кризиса, когда о компьютере среднестатистический школьник не мог даже мечтать. До этого он был уже знаком с компьютерами, могу предположить, что бегал по компьютерным салонам, тогда они уже были. Может, мама работала в этой сфере.

С тех пор как у него появился компьютер, он, видимо, окунулся в него с головой. Засыпал и просыпался за ним. Мама помогала сыну развиваться в этой сфере, видимо не жалея денег.

Мать его явно любила и всё прощала, он был разбалован, о чём косвенно свидетельствовало, как он разговаривал с ней по «трубе», которую нелегально затянули зэки. Говорил он резко и грубо, иногда переходя на жалобный голос, каким дети просят что-то вкусное у родителей.

Звонил он только ей. Из чего было видно, что друзей и подруг у него не было. Я знал таких ребят, у которых жизнь в виртуальном пространстве полностью вытесняла обычную жизнь, куда они иногда вынужденно заглядывали, брезгливо озираясь, как в вокзальном нужнике. Все друзья у них там, любимые девушки, с которыми они там же и видятся, там же и недоброжелатели, там же и враги. Там у них всё.

В итоге, когда к нему пришел УБЭП, он остался один. И не было возможности позвонить кому-то и попросить, чтобы кто-то мог подсобить через маму, на плечи которой упало всё бремя помощи попавшему в беду сыну.

Неприятно, конечно, было наблюдать, как он звонил по полуразвалившемуся сотовому телефону и жаловался, а иногда начинал, краснея, кричать:

– Деньги?!! Х… ему, а не деньги!!! Гони его в шею, он меня сдал и теперь ещё деньги просит…

Мы о чем-то тихо говорили с Юрой Химиком, я стоял на шнифтах, он, по обыкновению, что-то готовил на «мамке». Кажется, какое-то безумное варево, которое Юра называл «тюремным пловом». Соя из баланды, обжаренная на сале из передачи, с морковью, с луком и чесноком. Потом туда Юра досыпал мелко покрошенную вермишель из бомж-пакетов. Перемешать всё – и «тюремный плов» готов.

Юра готовить умел даже из столь скромных продуктов, половину из которых продуктами можно было назвать лишь условно. Получалось на удивление вкусно, хотя во время готовки меня терзали смутные сомнения, что из этой игры в помойку ничего дельного не выйдет.

Хакер слонялся по хате неприкаянный и потерянный. На него никто не обращал внимания, все были заняты, и было не до него. Я поговорил с ним о чём-то и ни о чём, предложил попить чаю. Но он явно был каким-то потерянным.

Он что-то бубнил себе под нос и смотрел вокруг блуждающим взглядом. Мне показалось, что он заболел. Ведь, наверное, он впервые за много лет, точнее, за всю свою сознательную жизнь был лишен матери и компьютера более чем на несколько часов. Подобно ребёнку, оторванному от материнской груди, он не плакал лишь потому, что уже начал кое-что понимать в жизни.

Мне по-человечески стало его немного жаль. Осознавая, что попал он, как некогда и я, в чуждый ему мир, я захотел его немного ободрить. Немного пошутил, он засмеялся и действительно ожил. Но ненадолго.

Потухая окончательно, он обратился ко всей нашей немногочисленной хате из восьми человек:

– Ребята, если я чего-нибудь завтра не то скажу, не обращайте внимания.

Все вопросительно на него посмотрели.

– А почему именно завтра? – не удержался Саня.

– А завтра у меня день моего рождения, – печально сказал он.

Немногословный Эдуард не выдержал и усмехнулся.

– Ну ты прямо как ослик Иа из мультфильма.

Все засмеялись.

– Ложись спать, утро вечера мудренее.

Хакер полез к себе на шконку. А камера начинала жить своей жизнью. Потекли дороги, началась точковка, в общем, обычная жизнь тюрьмы. Подлинная жизнь тюрьмы, которая начинается после двадцати часов. Когда администрация тюрьмы уходит домой и остаются только простые надзиратели.

Протусовавшись ночь, парни рано утром, пока Хакер ещё спал, достали с общака сгущёнки и ещё чего-то. Печенья, сухарей, у кого-то были орехи, у меня лимон, пара яблок и плитка шоколада. Из этого сделали хитроумный тюремный торт. Не помню, что там было, я даже вкус не особо понял. Помню только, что он мне показался несколько приторно сладким. Но я тогда вообще сладкое не очень ел. Сделали примитивные из печенья и хлеба коржи. Как-то скрепили всё тюремным маргарином, сверху посыпали крошкой от печенья и шоколада. И убрали торт до вечера.

День рождения

– С днём рождения, Константин! – поздравил я его после кого-то из ранее проснувшихся. Я лёг позже других, смотрел новости, но проснулся поздравить. И мне ещё по очереди оставалось два часа спать, потом заступать на шнифты.

Он сонно разулыбался.

– Спасибо, Макс! – сказал он и повернулся по-детски на другой бок, продолжал лежать, не желая подниматься, хотя и явно выспался.

Время было уже часа четыре, когда все стали просыпаться и по очереди поздравлять Хакера. Умывшись и приведя себя в порядок, мы заварили чифирь. Достали конфет, печенье, и ещё что-то было вкусное.

Поздравляли, желали, как всегда, воли. И того, что сам себе пожелает. В общем-то, чего принято желать заключёнными заключённым в тюрьмах и лагерях на территории всего бывшего СССР. А может, и в тюрьмах всего мира.

Я пытался чифирём не злоупотреблять и, немного посидев для приличия, пошёл досыпать.

Проснулся я уже вечером, часов в девять или около того, мне нужно было уже заступать на тормоза. И меня почему-то против обыкновения никто не разбудил. На улице было уже сумрачно. Но проснулся я не оттого, что выспался. Просто в камере было какое-то напряжение. Которое ощущается сразу всеми, даже спящими. При этом никто не шумит, не ругается. Просто в камере обстановка накаляется до такой степени, будто сейчас начнется бомбардировка. Пахнет если не смертью, то её холодом.

– Смотри, политический, что Хакер рассказал только что.

Я вопросительно на него глянул. Он как-то растерянно улыбался, но глаза его безумно горели.

– Так что? – ничего не понимая, спросонок спросил я.

– Он сейчас нам рассказывал, как его две девки изнасиловали, – продолжал Саня.

– Что за бред? Как изнасиловали, чего вы болтаете?

Я действительно не понимал, что происходит. Просто разыгрывали меня? Или… Но нет, слишком серьёзные заточки хоть и молодых относительно, но сидевших с малых лет блатных пацанов. Несмотря на ухмылки, видно было, что тут не до шуток.

– Как он их изнасиловал? – переспросил я.

– Да не он их, а они его, – сказал, усмехаясь, Саня.

– Такое бывает? – спросил я.

– Теперь да. Он говорит, что они его чем-то напоили, а потом он проснулся связанный. И они обе сели на него. Одна на член, а другая на нос.

Я с недоумением посмотрел на самоубийцу:

– Так и сказал?

– Ну да. Он до этого начал говорить, что с двумя бабами спал. Я вижу, что он с чифиря немного не в себе. Ну и говорю ему, мол, стоп, не наговаривай на себя, приляг, отдохни. Он сначала замолчал, а потом опять начал. Мол, две бабы изнасиловали раз. Я его тут переспрашиваю. Стоп, стоп, стоп, ну-ка, с этого места поподробнее, пожалуйста. Ну, он и рассказал. Когда мы стали угорать над ним и он понял, что что-то не то сболтнул, начал отмазки лепить. Мол, это рассказ, и он его написал и вывесил в Интернете.

По виду Хакера было видно и понятно, что он не то что двух, он и одной-то женщины не видел живьём обнажённой. Но что тут скажешь, человек назвался сам…

– Вот и отметили день рождения, – заключил Саид. – Очень весело, так я ещё никогда и ни у кого не отмечал дни рождения. Очень зашибись. Сколько тебе исполнилось-то сегодня?

– Девятнадцать, – ответил Костя.

– Ну все, давай, Хакер, снимай матрас и ложись спать. Отдохни, ты сегодня больше никому не понадобишься.

Димка с Саней и Юркой цинично, по-зэковски, заржали. Мне, правда, было не до смеха. Я впервые был свидетелем того, как человек внезапно из личности превращался в ничто. Не в моих, конечно, глазах, а в глазах навязанного ему коллектива. К которому его насильно посадило государство. Посчитав это худое, нескладное создание опасным. Впрочем, как и меня.

Только меня оно сажало с целью умышленно раздавить. Что от него-то оно хотело? Президенты говорят в новогодних и других обращениях о «великой России» и что это «Родина», которую мы обязаны в их лицах непременно «любить»… Да вот попробуй любить всё это, глядя на потухшие глаза Константина.

Дальше Хакер покатился по наклонной. Матрас ему пришлось постелить на пол. Но не возле параши, в окоп, куда обычно ложатся «отъехавшие» и «пидоры», а с противоположной стороны.

Менты первое время, усмехаясь, спрашивали на проверках: а что он не на шконке?

– А, гражданин начальник, он падает.

– Ну, постелите ему на нижнем ярусе…

– Он и оттуда падает… постоянно падает… каждый день всё ниже ложится.

– Понятно, – доходило до инспекторов.

Саид

Саид был коренной москвич. Блондинистый татарин. Таких я видел множество среди офицеров, но в Башкирии. Не знаю, как его родители, но он родился и вырос в Москве. Мой ровесник. Судя по складу ума, родители – какие-то инженеры или технические специалисты. В нём было заметно советское воспитание. В детстве ему читали те же книжки, что и мне. Всесторонне развитой парень. Но лихие девяностые с преступной романтикой сделали своё чёрное дело, он пошел по «воровской теме».

Жил он придерживаясь общих «воровских» понятий, его этапировали на пересмотр дела. Саид отсидел уже почти два года, оставалось ещё где-то год, и он рассчитывал, что его «нагонят» прямо в зале суда.

Приехал он дико обозлённый. А мы, в свою очередь, зная, какое там положение, относились с пониманием к его раздражительности по пустякам. Хотя если быть объективным, то он ещё был в порядке. Гораздо более обозлённых мне довелось видеть впоследствии уже в Уфе. Да и на централах таких немало. Все, кто был в таких зонах, выходят одичавшими, готовыми сорваться на кого угодно, за любой поступок или даже неосторожно сказанное слово. Тем не менее он был на коррумпированной зоне, где за деньги можно купить спокойную жизнь, чем он и пользовался. По его рассказам, он просто в основном занимался «железками».

Ел с утра мюсли с молоком – и сразу на спортугол. «За меня проплачено было, и никто особо меня не беспокоил, – рассказывал он. – Но были разные уроды-провокаторы, которые очень любили кровь попить. Сядут рядом и начинают провоцировать, на драку или ещё как…»

Впоследствии я сравнивал его рассказы с тем, что увидел уже в Уфе, и Саид стал мне очень понятен. Ненависть к ближнему для многих преступников была единственной отдушиной в заключении. Администрация поощряла конфликты между осуждёнными, и, как правило, наказывали вместо провокатора его жертву.

Познакомившись поближе, я заметил, что Саид постоянно жаловался всем на неволю. Что нет его любимой машины, которой не видел почти два года, что давно не играл в бильярд, который любил, что нет его любимой подруги, которая его ждёт. В общем, сплошной дискомфорт. Разумеется, он не перебарщивал, но стоило заговорить на эту тему, как он сразу подхватывал разговор. Он просто тосковал. Эту болезнь у многих я наблюдал, как и за собой в не самые лучшие моменты. В православии это называется «уныние».

Интересно, что его зона располагалась вплотную к «тринашке», где сидел Лимонов. Он, смеясь, рассказывал, что видел с какого-то пригорка, со своей «двойки», где отбывал сам срок, как «Эдик откидывался. Вся зона сбежалась смотреть».

Раз кто-то опять упомянул легкомысленных женщин, увиденных по телевидению. Девчонки в коротеньких шортиках танцевали в заставках какой-то викторины.

– Такие бабы моментально ноги раздвигают, – сказал убеждённо Саид, – стоит только руку протянуть. Если они так рогатки задирают перед всеми, значит, и в жизни себя так ведут. Так ведь, революция?

Я пожал плечами:

– Не знаю, никогда не обращал на такие вещи внимания, – наверное, дело не в танцовщицах, а в том, что у них в голове творится, и уровне нравов.

– Ну, если не все до одной, то почти все. Да, у них с нравами совсем плохо. Вышел бы, стольких баб перетаскал. Только, конечно, вот подруга… Если бы, конечно, сюда хоть одну, – мечтательно протянул Саид.

– Да, бабу, разумеется, все бы попользовали, кроме политического, – сказал Саня смеясь.

– А что, политический разве не человек? Согласись, если тебе пригнать сюда красивую корову, то тоже не отказался бы.

Я ответил на шутку шуткой, потому что не люблю подобные разговоры, – сказал, что берегу свою девственность для жены, тоже девственницы, чтобы все плотские радости познавать вместе.

Обычно зэки смакуют такие разговоры и затягивают надолго. Они выглядят немного сумасшедшими, плавно переходя на такие вопросы, есть ли под мышками у твоих подруг волосы или бреют ли они между ногами. Тяжёлый юмор, неотъемлемая сторона камерных разговоров.

Но в разговор влез Саня и в шутку и всерьёз сказал тихонько:

– А ты попробуй Хакера крутануть, вон лежит и мечтает о чём-то. Может, Саид, о тебе…

Все тихо засмеялись, потому что Константин лежал, глядя в потолок.

Саид тяжко сказал:

– Блин, я Ленку люблю, даже не знаю…

– Да ладно, Саид, что ты как в первый раз прямо, – не отставал Саня, сразу поняв, что Саида надо просто уговорить, только надо поднажать немного.

Все невольно обернулись от телевизора и глянули на ничего не подозревавшего, спящего у себя на матрасе Константина. Он, став изгоем, постоянно пребывал всё в том же созданном в своем сознании мире и, как обычно, ничего не замечал вокруг.

– Давай, давай, Саид, – подключился Дима, – смотри, какой у него рот рабочий, грех его оставлять без дела. Всё равно он этим кончит.

Саид в нерешительности и сомнении стал поглядывать в сторону Хакера. Но затем отворачивался.

За Саидом и Хакером, посмеиваясь, наблюдала вся хата. Правда, я отнёсся к этому негативно и ещё надеялся, что Саид не начнёт заниматься подобной ерундой.

Саид долго ещё сомневался, но через пару часов Саниных уговоров похоть взяла верх, и он принялся за дело.

Телефон Хакеру перестали давать ещё тогда. Он не мог понять почему. И пытался спрашивать об этом блатных. Сначала они просто говорили, чтобы отстал, мол, занят пока или ждут звонка. Потом начали просто игнорировать. Вот за эту нитку Саид и взялся тянуть.

– Слушай. Вот смотри, в хате тут от всех есть польза. Этот на дороге стоит, мы малявы разгребаем, Митя дороги плетёт. Юрка татухи бьёт и рисует «марки» отлично. Политический и тот на шнифтах стоит. Один, кто ничего не делает, – это только ты. Лежишь балластом, и все.

– Но я оплачу звонок…

– С оплатой пока нужды, как видишь, нет. Что ты можешь предложить, в чём есть необходимость? Налички у тебя нет, у тебя вообще ничего нет.

– А что я могу сделать, чтобы тоже польза была? – спросил наивно Костя.

Вот этого вопроса Саид как раз и ждал, всячески к нему подводя.

– Ну, например… ну, пойдём, я тебе объясню, например. Саид вылез из-за стола. И подошёл к Хакеру. Мы с Юркой находились рядом. Юрка, как всегда, что-то готовил, а я, как всегда, стоял рядом на шнифтах. И диалог их мы слышали полностью. Остальные зэки, хоть и отвлеченно о чём-то болтали, всё равно с любопытством искоса посматривали в их сторону. Зная заранее, о чём идёт речь.

Я, отсидевший всего месяц и не понимающий всего, услышав, что ему предлагает Саид, начал объяснять Юре, что не надо парню ломать жизнь и надо Саида урезонить: зачем это ему, ради пяти минут удовольствия портить человеку жизнь.

Саид не грубо, но настойчиво предлагал Хакеру, чтобы тот удовлетворил Саида, взяв член в рот. Хакер отказывался, но отказывался как-то невнятно и жидковато.

Я шепнул Химику:

– Юрик, это что такое, он же не понимает ни фига. И так у плинтуса лежит. Он же больной на всю голову.

– Макс, что ты, успокойся. Эти люди живут в другом измерении. У них, в отличие от тебя, другие жизненные ценности, как и восприятие. Для него что в рот взять, что чай попить – одно и то же. Он ещё жить во многом лучше тебя будет, в несколько раз. Это другое поколение, другая порода, другие во всём. Ты просто не сталкивался с ними никогда и поэтому не понимаешь. Главное – его никто неволить не собирается, подожди немного, он сам согласится. Он скоро от этого сам кайф будет ловить, а ты что-то переживаешь за него. Его что, насилует кто-то? Просто подводят к тому, чего он сам, может быть, хочет. Согласится – хорошо, нет – ещё лучше. Поверь, я за несколько лет видел таких, как он, работающих механически «каской»… Повторяю, не захочет – не возьмёт. Здесь же не беспредельщики какие собрались.

Минут через двадцать Саид с Хакером удалились за ширму дальняка.

Для меня это всё равно был шок. Одно дело слышать о таких вещах от других зэков, другое дело – быть свидетелем подобного. И, как ни странно, это часть бытовухи, часть той жизни, которая происходит в тюрьме каждый день. Принимая разные формы, но по сути являющаяся нормой, противной для восприятия обычного человека, далёкого от этой юдоли. Как, наверное, далека жизнь офисного секретаря от жизни шахтёра.

Я, потрясённый, попросил Юрку подменить меня на шнифтах. Заварил себе кружку, насыпал сахар и сел, задумавшись, ждать, пока он слегка остынет. Совсем горячий я не пью.

Дима, выросший на малолетке и видя, как я впечатлился происходящим, как-то вдруг по-дружески сказал:

– Политический, ты не принимай так близко к сердцу увиденное. И вообще, пусть это в твоей жизни будет самое страшное, что придётся перенести. Спасай тех, кто по крайней тебя просит, это первый признак, что действительно человеку нужна помощь. Вот, например, помоги мне, мне столько всего надо.

– Я ведь не скорая помощь, – сказал я уже более смягчённо, смирившись и в чем-то согласившись с парнями.

Допив чай, я вернулся к шнифтам. Те двое всё не выходили из-за ширмы. Оттуда периодически доносились звуки, полушёпотная и нетерпеливая ругань Саида: «Не так! не так!»

Я попросил включить телевизор погромче.

Вдруг раздался грохот тормозов. Открылась кормушка, и я встретился глазами с инспектором. Тут же подошёл Юра, инспектор назвал фамилию Саида. Саид откликнулся из-за ширмы. Надзиратель сказал, что он завтра «судовой» и ему на суд ехать в семь. И исчез. Многие загоготали.

Из-за ширмы вывалился вспотевший Саид:

– Хорош ржать, весь кайф ломаете, я уже полчаса из-за вас кончить не могу! Базарьте потише!

Все опять ухмыльнулись. Саид исчез за ширмой…

На мой взгляд, тот мальчик не осознал, что живёт не в виртуальном мире. Что жизнь и всё, что к ней прилагается, это не навечно. Жизнь нельзя вернуть, перезагрузив как игру, и в жизни нет, как на клавиатуре компьютера, кнопок Сtrl-Z.

Разумеется, Хакеру телефона не дали. Через несколько дней его дёрнули с вещами, и я его больше никогда не видел. Впоследствии я был свидетелем многих других ошеломляющих сцен. Ужасных и кровавых, но меня уже ничто не напрягало так, как эта, для меня нелепая и нелогичная, история, увиденная собственными глазами.

И на всё я уже реагировал более спокойно.

Да и потом, проанализировав натуру Кости Хакера и его поведение, я подумал, что, по-моему, он совершенно вне тела своего был, как вот ты пользуешься прихваткой или обувью когда надо, вот у него и тело как спецкостюм или скафандр, необходимый в этой среде.

Люди, которых по беспределу насилуют, переживают очень сильно, а многие сразу кончают жизнь самоубийством. А этот нормально. Отряхнулся и пошел…

Уже в лагере у нас был дневальный из другого отряда, «пинч» (обиженный), который занимался уборкой в туалете отряда. Так вот, его ещё на централе чурки изнасиловали в тюрьме, он был дорожник и спалил маляву. Так вот, этот дневальный впоследствии уже не стал заниматься подобными вещами. Хакер, наверняка потом получив срок или пока был под следствием, стал жить этим ремеслом.

А разница в том, что один согласился добровольно, второй был подвергнут изнасилованию.

Так что со временем равновесие по отношению к этому случаю у меня восстановилось, и я особо не переживал.

У меня закончилось ознакомление с материалами уголовного дела. И нужно было готовиться к процессу.

20 сентября, в понедельник, когда меня привели от адвоката, я присел на шконку и стал анализировать беседу. Но вскоре открылась дверь, и продольный крикнул: «Громов, через полчаса с вещами».

Я стал собираться. Так как в хате жили общаком, я тогда ещё стеснялся немного показаться наглым и забрать свои продукты, полученные накануне с передачей от Наташи Черновой. Ограничился только вещами. Саня подошёл к кормушке и подозвал ждущего меня надзирателя:

– Начальник, куда его?

– Этап. На БеЦе.

Собрав вещи, я, попрощавшись с сокамерниками, вышел.

Конвойный повёл меня по лестнице вниз, по кишкам коридоров централа, в последний раз. На пустой сборке я просидел немного. Досмотрев мои небольшие пожитки, меня повели на выход и загрузили в автозак.

Меня ждала Бутырка.

Этап в Уфу

Уже почти совсем стемнело. Мы по очереди сыпали под краткие команды из «столыпина» на край перрона. И сразу садились на кортки, ставя перед собой баулы, опуская руки на голову. Так, сидя друг за другом гуськом, мы ждали, пока нас пересчитают. Конвойные вели себя очень сдержанно и непривычно тихо, почти шёпотом, отдавали прерывистые, редкие и короткие, но привычные приказы: «Руки за голову, баулы перед собой!», «Друг за другом!», «Смотреть только вниз!».

Я ещё сотни тысяч раз буду слышать эти и подобные им приказы, но никогда и никто так тихо их не произносил. Паузы были какие-то продолжительные и многозначительные. Ощущение – будто нас привезли на место казни… Хотя в итоге так оно и было, только казнь растянута на годы. Обычная казнь – это отделение души от тела. Здесь несколько иное – длительное отделение души от тела. Затем ритуальное её убийство, потом такие же ритуальные, но очень длительные похороны души или части её на протяжении всего срока. Правда, этого я пока не знал, только чувствовал.

Менее чем в десяти метрах правее со стороны вокзала к нам повернулась пара молодых и красивых супругов. Он одет в строгий костюм с белой сорочкой, а она в какое-то праздничное яркое, кажется розовое с красным, платье. По всей видимости, встречали или провожали кого-то. Наверное, встречали.

Им было на вид лет двадцать пять – тридцать. Они молча наблюдали за нами, не разговаривая. Любопытство и в то же время полное понимание происходящего не вызвало у них, видимо, никакого комментария. По крайней мере, пока я посматривал на них исподлобья. У неё в руках были цветы. Цветам я, помню, невольно улыбнулся.

Встречают цветами, усмехнулся я, – ну что, здравствуй, Уфа!

Город, с жителями которого я буду разговаривать каждый день. Небо, осколки которого я буду видеть каждый день сквозь щели щитов на окнах или вглядываясь через дыры шифера прогулочных двориков ШИЗО/ПКТ. Город, запахом промзоны которого я буду дышать каждый день. Лагерные стены, находящиеся в объятиях этого города, в которых я буду находиться круглые сутки. И город, которого я так и не увижу до самого своего освобождения.

И спустя ровно два года, два месяца и две недели меня встретят у ворот лагеря Гриша с Колей. Отвезут меня в аэропорт. Откуда самолёт меня поднимет и, сделав круг, даст возможность бегло осмотреть город. Место, где я оставлю часть себя и своего сердца. Город, наверняка не заметивший моего исчезновения…

Я сидел и смотрел на молодых и счастливых людей, а они смотрели на меня. Это были последние живые вольные люди и вместе с ними – осколки воли, вольного ландшафта, которые я успел приметить, глядя сквозь них на здание вокзала с экзотической над крышей надписью – ЭФЭ.

Конвойные без суеты продолжали разгрузку зэков, не обращая внимания на единственных зрителей этого печального представления.

Судя по выражению их лиц, они явно не были простыми обывателями. Изучающий взгляд, ни веселья, ни любопытства. Подобные лица у людей бывают, когда они сталкиваются со случайной смертью на улице. ДТП с трагическим концом или что-то подобное. Но уже вторично. Первый испуг остался при первой встрече со смертью, а это второй раз.

Самих лиц я не помню, но хорошо помню их глаза, с нахмуренными слегка бровями. В такие моменты люди, наверное, ощущают некоторую личную уязвимость и, становясь суровее, пытаются подтянуться. Но в то же время возникает ощущение чего-то большего, что над нами и сильнее всех нас в тысячи, а может, в миллионы раз. Что не обманешь и не обведёшь.

Нас повели к воронку. И я пошёл своим путём, а молодая пара, наверняка проводив нас взглядом до люка – двери автозака – и подождав, пока мы все не утонем в этом автомонстре, отправилась по своему, счастливому пути.

Через полчаса автозак нас привёз на Уфимский централ.

Уфимский централ

Уфимский централ находился на улице Достоевского. Имени моего любимого писателя, сидельца, с которого я и начал увлекаться классической литературой, будучи подростком. И возможно, именно это увлечение меня и привело в итоге сюда, на улицу Достоевского.

Через час мы выгрузились из автозака и встали внутри сумрачного внутреннего дворика, лицом к стене. Нас по очереди уводили через утопленные в асфальт низенькие двери с промежутком в десять – пятнадцать минут. Наконец дошла очередь до меня.

Сначала привели на склад, где два прапорщика сказали взять только сменное белье, если имеется в наличии. Ложку, кружку, шлёмку и кипятильник, если есть. Мыльно-рыльное, до двух полотенец, одну пасту и щетку, если, опять же, есть. Сланцы.

– До двух консерв и другие неиспорченные продукты ограниченно, если имеются. Если нужны – судебные документы, если имеются.

– А где норма ограничения? – поинтересовался я.

– На усмотрение администрации, то есть нас, – сказал, весело улыбаясь, один из надзирателей явно не зло и, скорей, дружелюбно.

Что-то из продуктов разрешили взять, что-то оставили, сказав, что потом напишу заявление, если захочу их получить.

Я стал просить ещё и книги, которых было у меня более десятка на руках. Ведь я не знал, сколько мне придётся сидеть там. И сам почитаю, и другим могу дать.

Мне разрешили сначала одну. Но потом, увидев мое обвинительное заключение, разрешили взять… ещё одну. Это были стихи Емелина и Лимонов «В плену у мертвецов».

Затем меня ввели в комнату, где сидел человек в белом халате. Я по его приказу разделся, он осмотрел меня. После просьбы показать член и надавить на головку спокойно отправил меня. Дальше.

Дальше был душ. С традиционной едва тёплой водой.

Напарившись в вагонах, я с удовольствием наконец помылся, смывая дорожную пыль и грязь. Особо не торопили, точнее, торопили, но не грубо, а так, нехотя будто. Но я знал, что уже вечер, а за мной ещё прилично оставалось народу. Последних и так за полночь мыть будут. А им ещё спать.

До утра меня продержали в нежилой камере, куда потом привели ещё двух парней. Их доставили сюда из Уфимского КПЗ. Мы заварили чифирь, но у парней ничего ещё не было на руках, а у меня и чай с конфетами, и кипятильник, так что я и приготовил всё.

Я уже полгода не пил чифирь, поэтому провёл с ними за разговорами всю ночь и утро.

Один за какой-то угон попал, это была его вторая ходка. Дмитрий.

Второй был татарин. Как зовут, не запомнил. Сказал, что за гоп-стоп, но, в отличие от Дмитрия, был слишком разговорчив и вызывал своим многословием какое-то недоверие.

Днём меня повели по коридорам, по складам, получать матрасы и подписывать какие-то бумаги. Через пару часов волокиты, оформления и переоформления меня втолкнули в одну из камер их пятого корпуса. Здание было поздней постройки, но окнами выходило на «корабль», которому было лет двести. Ещё одно, более старое здание не было видно. Но и про него мне много рассказывали. Что там камеры маленькие и что там строение принципиально другое, наподобие Крестов и Бутырки, с большими пролётами. И что на корабле политические и особо опасные содержались, а потом малолетки.

По описанию, где-то именно там содержалась и эсерка Ирина Константиновна Каховская.

Утром меня повели получать матрас с подушкой. Ложек, кружек и шлёмок, как на Бутырке, не выдавали. Потом отвели в хату.

Хата встретила меня с любопытством. С Москвы, да ещё с такой странной делюгой. Блатных, какие были по большому счёту на других централах, я не встретил. В хате были в основном мужики.

Тут появился с верхнего яруса ближних к параше нар глупо улыбающийся мальчишка. Выглядел он как-то странновато и не совсем типично для тюрьмы. Я видел много разных людей, сидевших и сидящих. Разных мастей, понятий и взглядов. Все они были разные, но этот выглядел как-то особо глупо и нелепо.

Мне о нём рассказал смотрящий за нашей хатой, такой же, как он, молодой татарин. Ему недавно исполнилось восемнадцать.

– Он обиженный, пассажир – заехал сюда на несколько месяцев. Суд дал ему пять месяцев, тут досиживает, в июне нагоняют.

– А за что от общака отъехал?

– Он «пилоточник», сам сознался. Говорит, что жена предложила ему на нос пилотку натянуть. Он её спросил – а потом у меня в рот возьмёшь? Ну и нае…ла, сука. Правильно я говорю?

Парень кивнул, так же глупо улыбаясь.

– Он ещё не сразу понял, кто он. Сначала удивлённо спросил – а что тут такого? Пришлось объяснять на пальцах: «Ты её трахал? Потом п…у лизал? Значит, ты у себя в рот брал, да ещё у всех, кто её до тебя имел. Иди парашу оближи, если не понимаешь». Хотя жалко его мне, – продолжал смотрящий. – Дурак глупый, не понимает, что творит, а тут блядь попалась и жизнь испортила. Но что с ним сделаешь? Хоть тонну мыла съест, не отмоется. Но живёт вон на верхнем ярусе, не охота его в «окоп» отправлять, пусть спит нормально… – Смотрящий взглянул на меня с некоторым напряжением.

Но я отнёсся к этому нормально:

– Ну вот… каждому своё – пусть спит, где указали.

– На стирке сидит, круче «Ариеля» стирает. Есть что простирнуть, давай, дашь пару «Примы» и удивляйся только стой.

Во-первых, я привык делать подобные вещи сам и не допускал, чтобы мои вещи кто-то стирал.

Во-вторых, даже если бы я захотел полюбопытствовать, «Примы» у меня не было. Потому что я не курил, фильтровых у меня было немного, на этап я взял только блок «Союза-Аполлона» лёгкий и успел раздать его по дороге почти весь зэкам, кроме пачки, которую отдал на этапе надзирателю, чтоб он не переворачивал у меня баул. Оставалась пара пачек, но ещё могло пригодиться, так как до зоны неизвестно сколько, а мало ли что может случиться.

Но татарин не унимался и стал настаивать:

– Ему тоже надо курить, доставай этапную футболку, «Приму» я с общака ему дам.

– Ну, будь по-вашему, – сказал я и дал парню футболку с Че Геварой, подаренную мне Максом Севером.

Все зэки, наблюдавшие за этой сценой, почему-то одобрительно заулыбались. Наверное, ощутив во мне не интеллигентишку, а нормального арестанта, который сам всё понимает и истерик не катает по продолу из-за…

Постепенно я познакомился со всеми. Интересно, но в камере я не встретил ни одного отрицательного персонажа. Ребята попались с юморком, и все были молодые, кроме одного татарина лет за пятьдесят, по имени Али.

Всем нравилось моё огромное и солидное «Обвинительное заключение». По всей видимости, никогда они подобной «отжимки» не видели.

Был там один Саша, он себя тоже назвал «политическим». У него было экономическое дело, но он тем не менее считал, что закрыли его из-за того, что он «перешёл дорогу нынешнему президенту Башкирии». Саша имел совместный бизнес, но его компаньон поругался несколько лет назад с президентом Башкирии. И в итоге тот забрал у них бизнес. А всех, кто руководил, отправил по этапу. Саша сказал, что сам он работал с московскими партнёрами, в столице и жил. Все его предупреждали, мол, не надо ехать в Уфу. Но, говорит, я уже думал, что забыли всё, пять лет прошло, и я не участвовал в конфликте. Но президент всё помнит, оказалось. Пять лет, в общем, не много.

Впоследствии я его видел дважды в клубе, куда меня водили к священнику Николаю на беседу. Там, в клубе, была молельная комната, но я мог общаться со священником только раз в месяц. Там Саша и был кем-то вроде послушника. Мы обменялись кивками.

А второй раз на свидании с моими родителями. К Саше тогда приехал на сутки длительного свидания сын. Жены у него не было, почему – не знаю, но было трое или четверо детей. Старший девятнадцатилетний сын работал и кормил всех братьев и сестёр.

Встретившись в коридоре помещения, где комнаты для свиданий, мы удивлённо поздоровались и обрадованно обнялись. Он выглядел положительно смирившимся человеком, говорил негромко и смотря исподлобья, улыбался, как монах или послушник. И улыбка у него была чистая и какая-то ясная, что ли.

Таких мало я видел в Башлаге, да и в Рослаге вообще. Чаще сломавшиеся смотрят хоть также и исподлобья, но всё-таки заискивающе. Не редко, например, пытаясь перебить вас лестным выводом. Или говорят вам грубые комплименты, приписывая качества, которыми вы никогда не обладали.

Саша, напротив, обратил моё внимание на некоторую резкость и неустойчивость в мыслях и изложении, которыми я всегда страдал.

– Правда, по сравнению с тюремными разговорами ты был полегче и поспокойнее. Говорил тише и медленнее. А сейчас как с цепи сорвался, обезумел будто… Про лагерь не скажу, хоть здесь отдохнём от него, о тебе наслышан в принципе и так.

И мы разошлись. Но вечером я познакомился в курилке с его сыном. Там мы разговорились, и я даже дал ему почитать книгу «Лимонов против Путина», привезённую мне родителями. Чтению он посвятил всю ночь свидания, пока сам Саша отсыпался.

Вовкина ложка

Ложку, которой я потом ел в лагере, мне подарил парень по имени Володя. Он настоял, чтобы я взял её, так как он знал, что в лагере ложки не выдают. Достают за сигареты, потом ложки «крысят», и по новой приходится договариваться, отдавать сигареты, и так постоянно. Деревянную ложку «скрысить» сложнее, это не алюминиевые штамповки. У каждой своё лицо. Я потом ещё долго вспоминал его с благодарностью, видя, как этапники первое время сидели в столовой и ждали, когда кто-то им даст свою ложку. Но время еды было всегда ограничено, сами дневальные питались в своих столовых, вместе со старшинами в бараке. И ждать, пока кто-то нормально поест, не давали.

Про отряды мне часто рассказывали, что только сели есть, через минут пять шла команда: «Заканчиваем приём пищи!» Все, давясь, скорее начинали заливать в себя кипяток супа. Ещё через минуту: «Дежурные, приступить к уборке посуды, всем встать…» Но об этом я ещё расскажу. В этапе все было терпимее, чтобы никто не стал выказывать недовольство ещё там.

Володя был вичёвый, сидел за наркоту. Тихий, из интеллектуальной, инженерской семьи, понемногу разбирался во всем.

Когда я что-нибудь рассказывал, Володя всегда слушал, видимо, с любопытством, но внешне у него постоянно было по-восточному равнодушное лицо. Первое время я даже как-то сомневался, мне казалось, что ему не интересно. Но несколько раз, когда кто-то пытался влезть в разговор или обратиться к нему, отвлёкшись на секунду, он их обрывал и просил продолжить.

Он был типичный бывший наркоман, который уже переболел и отошёл достаточно давно. Говорил он всегда немного тоскливо – один из признаков этой породы, на мой взгляд.

Кум

Через четыре дня меня вызвали к куму. Провели по коридорам странным, извилистым образом. Ощущение было такое, что просто перевели на соседний «продол», только через подвал соседнего корпуса.

Надзиратель привычно скомандовал: «Лицом к стене!» Я привычно повернулся. Надзиратель открыл дверь и громко сказал: «Осужденный Громов!» Потом уже мне: «Заходи!»

Опер оказался коротко стриженный брюнет, с острыми, такими же короткими бакенбардами. Он сидел в полевой пятнистой форме за столом. Кабинет казался на первый взгляд странным, узким коридорчиком без окон. Привлекал внимание шкаф, и, по-моему, за ним были стеллажи за занавеской, но, может, просто комната разделена этими тёмными занавесками. Наверное, в этом кабинете ломали заключённых, ведь частенько заключённые выбрасываются из кабинетов, не выдерживая пыток, кричат дико. А здесь глухие стены, окружённые камерами. В кабинете было ещё два стула рядом у противоположной от меня стены, и всё. Сейчас ведь не XVII век. Дыбы не нужны для пыток. Есть наручники и резиновые палки, которые не ломаются. Всё цивилизованно.

Из-за стола опер кинул беглый взгляд и, выслушав, кто я, по каким статьям и на сколько осуждён, предложил мне сесть на стоящий боком к нему стул, а потом уткнулся снова в журнал, делая записи.

Это старый, доисторический прием. Он постоянно смотрит на вас и пишет что-то, вам приходится постоянно поворачивать голову, когда он спрашивает. Неудобство побуждает поддержать голову рукой, опёршись локтём на стол. Что располагает вас на доверительную беседу, «по-соседски», «по-дружески». Но рука не избавит вас от невольного поворота головы в сторону от следователя. Тем более когда он записывает сказанное. Невнимательный человек при прочтении протокола допроса может многое пропустить и подписать его таким, каким опер подсунет его под нос.

Параллельно он за вами наблюдает, делая из вашего непроизвольного поведения свои выводы. То есть вы перед ним как под стеклом, только вы его не видите толком, а он-то вас рассматривает, как в микроскоп.

Для несговорчивых начинаются уже допросы «с пристрастием», где после определённой фазы следователь или один из группы дознавателей резко вдруг заорёт: «Смотри, сука! В глаза смотри! И отвечай, что я спрашиваю!..» – и далее идёт, разумеется, отборный русский мат и разные ругательства, унижения и запугивания.

Следующей фазой для несговорчивых будет только боль, много боли, потом только боль…

Но всё начинается традиционно с неудобного положения потенциальной жертвы.

Стулья, куда вам предложат «сесть» или «присесть», обычно прикручены, и переставить стул лицом к следователю или оперу и вообще к любому силовику, к которому вы попали, фактически невозможно. А допрос стоя – это уже пытка.

На таком, кстати, стуле даже Фокс сидел в известном фильме и брезгливо вытирал свою кровь о стол Шарапова.

Мрачную картину я, наверное, нарисовал, но оперу нужно было от меня, конечно, другое. Ему нужно было только изучить меня и записать в личное дело характеристику. Кто и что я, на его взгляд. И отправить дальше.

Поговорив немного о моём отношении к окружающему миру, он спросил, как я отношусь к заключённым вообще. Я ответил честно, что, разумеется, как и в вольной жизни, люди попадаются разные. Но в целом удовлетворительно.

Спустя ещё некоторое непродолжительное время он предложил мне остаться работать на централе в хозбанде. Тут же я ответил, что понимаю – тут без доносов на других не обойдёшься, а на это мне не позволяют пойти некоторые проблемы личного плана. Дополнив для убедительности, что вообще я мог остаться с таким же успехом работать на Бутырках. На тех же условиях, что ваши, только с большим комфортом. При друзьях и родственниках под боком. Но вот против совести не попрёшь.

Последнее утверждение его, по-моему, убедило больше первого. Он на секунду оторвал свой пытливый взгляд от журнала и посмотрел с прищуром на меня. Потом кивнул и сказал: «Ну хорошо, дело, Максим Александрович, ваше». Через минуту я уже шёл по коридору так же долго, но явно другим путем.

Когда я вернулся, Володя, подождав, пока меня расспросят о разговоре, подошёл ко мне.

– Ну, и что дальше? – спросил он.

– В смысле? – не понял я.

– Их схватили с Муссолини, и что?

– Да ничего. Командир партизанского отряда до рассвета посадил их вместе. А наутро повёл его расстреливать. Дал им попрощаться…

– И его расстреляли?

– Не совсем только его. Клара вдруг пожелала быть расстрелянной вместе с ним. И встала рядом. Их расстреляли обоих.

– Как? И её не оттащили?

Я отрицательно замотал головой.

– Вот это женщина! Как, ещё раз, её звали?

– Клара. Клара Петаччи… Мало того, очевидцы утверждают, что, когда их расстреливали, Клара обняла Муссолини, закрыв его. Первые пули попали в неё.

– Крутая подруга. Я слышал, что Муссолини там уважают, много всего сделал и евреев у себя особо не трогал?

– Да, похоже на правду. Он много стадионов у себя построил, промышленность опять же. И многие его ближайшие соратники были женаты на еврейках. А что?

– Да не, ничего…

Смерть быстро проверяет людей на вшивость. Я верю смерти, и, по большому счёту, только ей и верю. По-моему, это самое яркое в жизни событие после рождения. Это чудо из чудес. Гораздо более глубокое по смыслу, чем рождение, потому что рождение не вызывает много вопросов, а смерть оставляет только неразрешённые вопросы.

Чувство смерти – очень холодное и завораживающее чувство, такое… напряжённо сладкое, если попробовать его проанализировать…

Этап в зону

Из тюремной камеры меня вывели в каптерку, где вручили изъятые у меня при поступлении на Уфимский централ вещи. Получив баул, я положил туда пакет со сменным бельем и кое-какими мелочами, который мне позволили взять с собой в камеру. И пошёл перед конвойным, по путаным лестницам и коридорам, на сборку, где ожидают этапа заключённые.

Сборка представляла собой холодное и сырое помещение, многократно виденное в штампованных советских фильмах про царя и революционеров. С усмешкой я вспомнил, как мечтал быть похожим на этих героев, вроде Камо или Баумана. Вот и сбылась мечта идиота, хожу руки за спину с личной охраной, которая открывает и закрывает передо мной двери. Езжу с эскортом и на машине с мигалками.

На сборке я был первым, кого привели. Я сразу достал тетрадку и стал переписывать туда стихи из полученного Емелина, опасаясь, что в лагере у меня эти книги отнимут опять. Я оказался прав: так всё впоследствии и вышло.

Раздался скрежет тормозов, и в мой холод вошел пожилой заключённый. Познакомились, я достал кругаль, и мы, вскипятив воды, заварили чифирь. Его звали Пятак. Это была у него не первая ходка. Он был наркоман с большим стажем, колоться начал ещё в восьмидесятые. Срок – пять лет за торговлю. Мать у него тоже старая зэчка, по-моему, занималась профессионально кражами и была авторитетной уголовницей. Впоследствии Пятак, ссучившись ещё в этапке, придя на свидание с матерью, услышит от неё: «Лучше не выходи из зоны, сама тебя закажу. Постыдился бы кровь пить у мужиков с таким остервенением!»

Постепенно сборка стала заполняться. Пятак стал общаться со старыми зэками. Рассказывал, помню, историю, как где-то в Мордовии, лет двадцать назад, за червонец уговорил конвойных, чтоб его закрыли в один «стакан» с женщиной-этапницей.

Там же я разговорился с пареньком, моим тёзкой Максимом. Он был в лагерной робе, головной убор у него был в виде чёрной «жириновки» с кожаным околышем. Видимо, кто-то подогнал на этап. Впоследствии я видел такую же у нас в отряде, но её никто не носил. За неё сразу можно было получить ШИЗО суток тридцать.

Он ехал с больнички на тринашку. Коротко рассказал, что их ОСУОН греется, откусали собственную библиотеку. И вообще положение нормализовалось, и жить можно.

Через несколько часов нас вывели и стали грузить в автозаки.

Утро выдалось солнечное, в затенённом дворике было ещё свежо. Часа через два нас вмяли в переполненный автозак. В стальном ящике было уже, наверное, за тридцать градусов. Потому что, когда меня подвели к нему, из открытых дверей в лицо пахнуло глухой парилкой. Запахом пота и горячего железа встретил нас автозак. Умявшись и примостившись кто на деревянных лавках-сидушках, кто стоя, как в автобусе в час пик, двинулись. Нас повезла судьба каждого в свою ячейку жизни. Каждого в свою камеру и каждого на своё место, в мощнейшей машине по перемалыванию людских душ под названием Башлаг…

Приезд в лагерь

Автозак медленно въехал в ворота. Нам в кузове слышно было, как тяжело, массивно они закрываются, с гулом и скрипом. Вот двери замкнулись. Теперь замыкаются с тяжёлым скулением засовы. Кашель собак, мат и редкий гогот конвойных. Будто в фильме про фашистов: сейчас откроются двери и с засученными рукавами солдаты вермахта будут выбрасывать нас, пленных, и потом отправят таскать камни, как в «Судьбе человека».

«Всё, дома, приехал, – подумал я, – ну теперь держись!»

За этими воротами мне предстояло просидеть два года, два месяца и неделю.

Конвойный открыл дверь и стал выкрикивать фамилии. Я сказал пареньку:

– Всё, прощай. Дай бог тебе.

– Удачи тебе, брат. Крепись, – ответил паренёк с тринашки.

Мы попрыгали с автозака, нас посадили на кортки, руки за голову. По очереди стали заводить с вещами в какую-то деревянную будку. Там мне приказали вытащить содержимое баула на стол. Гришкин спортивный костюм мне позволили оставить, как и зимнее нательное бельё. А вот также подаренную мне Гришкой джинсовку, потом футболку с Че Геварой, подаренную мне бандитом Максом Севером, и ещё некоторые вещи приказали выбросить или порвать. Так как в зону их нельзя, «цвет не тот». Я попросил всё сдать на склад. Мне вежливо отказали. Я особо и не настаивал.

– Рви лучше, – посоветовал рыжий прапор, – а то потом себе заберёт кто.

Футболки и рубашки я порвал быстро. Когда дело дошло до Гришкиной джинсовки, я подёргал-подёргал, не рвётся.

– Качество, – бросил толстый.

Да, наверное. И плюс я, высохший почти за год тюрьмы, уже сил не имел рвать что-то прочное.

Дело дошло до книг.

– Книги все передаются безвозмездно в библиотеку учреждения, – сообщил мне старший лейтенант, – откуда вы сможете взять их почитать на равных правах с другими осуждёнными.

– Меня это не устраивает, мало того что это книги достаточно редкие, некоторые из них ещё и с автографами авторов, – не согласился я.

Старлей нагло, по-бандитски, ухмыльнулся:

– Тут больше никто не будет спрашивать, устраивает вас что-то или нет. Не забывайте, что вы осуждённый и приехали сюда отбывать наказание.

– Я всё отлично помню, в том числе и то, что пока ещё существует закон, согласно которому моей собственности меня может лишить только суд. Так соблюдайте ваш закон, пожалуйста.

Лейтенант расплылся в злой улыбке:

– Здесь всё будет так, как было до вас, и наводить свои порядки вам тут никто не позволит.

Я попытался сказать, что у меня нет своих порядков, что есть закон. Но мои слова утонули в гоготе нескольких пехотинцев и одного из двух зэков.

Этого прыщавого зэка я не сразу заметил. Прапор со вторым молчаливым зэком повёл меня в сторону склада за матрасом. А прыщавый, как оказалось, местный библиотекарь, крикнул мне вдогонку, приподняв книги на уровне груди, как бы показывая мне – «Больше своих книг ты никогда в жизни не увидишь!» – и наигранно, натужно загоготал.

– Посмотрим, – сказал я, слегка обернувшись, через плечо.

– Шагай, шагай, – толкнул меня надзиратель в спину. – Наговоритесь ещё. Сидеть до х… ещё обоим…

Он ошибался. Спустя почти пятнадцать месяцев постоянных жалоб и заявлений, счёт которым я потерял, и в конце концов после полумесячной голодовки мне вернули все эти книги. Все до одной.

Правда, у Штирнера не хватало обложки и нескольких первых страниц. Но тем не менее вернули. А вот этого прыщавого библиотекаря я так никогда и не встретил более.

Второй молчаливый зэк был армянин. Имя у него, кажется, было Самвэл. Жил он в этапке, видимо, диаспора за него исправно платила, или же у него были богатые родственники. Интеллигентно опрятен, на гражданке занимался боксом. Вероятно, дело у него было типично «бытовое», на профессионального преступника он не был похож.

Он меня и повёл на склад. После получения робы, матраса, постельного белья пошли в комнату этапа.

Лагерь

Внешне лагерь был стандартный, ничего особенного. Такие показывали в фильмах, особенно позднесоветских и сразу после исчезновения СССР, когда уголовная романтика была на пике популярности. Ничего удивительного и нового я там не заметил.

По периметру, где он был мне виден, разумеется, распаханная полоса, потом белый, метра три-четыре забор со страшной колючкой наверху, натянутой огромными кольцами, белыми кругами, из тонких полосок, выштампованными маленькими, бесконечными и острыми, как у змеи, стоящими друг напротив друга клыками. Далее шли вышки и вроде ещё один забор, более высокий.

Судя по баракам и заводу, все постройки примерно шестидесятых годов. Белый силикатный кирпич в два-три этажа, видимо, чтобы было видно с часовых вышек крыши зданий. Первое здание после склада, куда меня повели, был штаб, где и находилась комната этапа.

Этапка была на втором этаже, напротив кабинетов штабных офицеров. В центре этого спаренного с одним из жилых бараков корпуса располагалась сквозная проходная, отделившая жилую зону (жилку) от промышленной. Таких проходных, разумеется, было несколько. Промзона (промка) была раза в три больше жилой. Войдя с одной стороны, например с промзоны, и не заходя в жилку, надо было подняться по железной, сварной из листов с грубыми швами лестнице. На каждой ступеньке дополнительно были наварены зигзаги швов. Видимо, чтобы не поскользнуться зимой. Ступени были высотой сантиметров двадцать пять каждая, длиной примерно на четверть меньше. Ширина ступенек слева направо примерно метр, но точно меньше на треть ширины лестниц в подъезде брежневки или хрущёвки. Вдвоём во фронт нельзя было ни подняться, ни спуститься. Такая же лестница была и на подъёме в прогулочный дворик ШИЗО/ПКТ.

В конце подъёма – стена, направо коротенький участочек коридора, а слева была дверь в кабинет, видимо, фээсбэшного опера, курирующего эту зону. Он всегда гулял в штатском, и никогда я его не видел пьяным. Он не ходил в компаниях с другими офицерами, редкий случай только вдвоём, максимум втроём с каким-нибудь начальством не ниже среднего звена. Никогда не смеялся и не улыбался, и рядом стоящие не смеялись и не улыбались. Ни один работник не был на него похож, и все себя пытались вести одинаково серьёзно, как себя вел он. На глаза он мне попадался нечасто, от силы раз пятнадцать. На оперов я ещё на воле научился обращать внимание, но после года общения только с операми я стал различать их по мастям и званиям. И никто меня так не заинтересовал, как именно этот.

К этому молчаливому гражданину меня вызывали только дважды. Он долго допытывался, кто такой Лёша Голубович, привёзший мне из Магнитогорска передачу. В первый раз, в июне, у него не приняли её. Но потом, спустя месяца полтора, когда, видимо, появились публикации в прессе, всё-таки приняли. И в середине августа я её получил, чему был рад, несмотря на наполовину сгнившие лимоны, испорченный майонез, заботливо перелитый в прозрачный пакетик, и ещё что-то, всего не вспомнишь сейчас. Но мне хватило наесться за сутки и угостить этапников. Помню, что колбаса замерзла в морозилке и оттаяла только к полудню следующего дня. Выпускали из ШИЗО вечером, как и закрывали. И до ужина я её таки поел с ребятами.

Второй раз меня к нему водили в ноябре, перед переводом в БУР, или, как сейчас называют, ПКТ. Он меня просил подписать бумагу, о том, что меня содержат в лагере удовлетворительно…

Входя и выходя из штаба, все неизбежно проходили мимо этого кабинета. Включая хозяина и его зама по Безопасности и Оперативной Работе (зам по БОР) Прохорова, «серого кардинала» колонии. Простые зэки не подозревали, что это за табличка с инициалами и фамилией, без должности и звания. А вот офицеры – все эти люди были зубастые карьеристы, девятка была лучшая колония в Башлаге, именно сюда при мне привозили всяческие комиссии и много ещё кого – все они понимали, что никогда им не достичь такого уровня, чтобы сесть в кресло за этой дверью. Им только и оставалось срывать свои неудовлетворённые амбиции на зэках, а при случае и друг на друге. Прав был Достоевский – солдат дело испорченное.

Такое вот начало коридора, где располагался штаб.

Справа был то ли учётный стол, то ли архив, где работали какие-то зэки писарями. Точно знаю, что именно туда передавали заявления зэков и именно там отмечались все их движения за сутки: куда пошёл, что сделал и что сказал.

Налево длинный коридор. Здесь и был весь штаб как таковой. Не нужно путать с канцелярией, которая находилась в административном здании, где бегают на каблуках секретарши и бухгалтерши. Все цензоры и им подобные женщины работали в здании, где находилась проходная – КПП. Для них вход даже был, по-моему, отдельный, и в зоне они бывали редко, если вообще бывали.

Штаб тут был именно армейский, где занимались стратегией по дальнейшим ежедневным военным опытам над заключёнными пациентами. Людьми которых они, разумеется, не считали и не считают. Разве что глубоко душевнобольными. Некоторые врачи считают же, что людей с отклонениями надо убивать сразу. Гуманисты. Нет человека – нет проблемы, считают они. В общем, на что только не идут, чтоб себя освободить от работы.

Ладно, Всевышний нам всем судия, оставлю эту тему.

Это был относительно длинный коридор. Вот первая дверь направо. Тут располагался кабинет зама хозяина по БОР Прохорова Николая Сергеевича, того самого «серого кардинала».

Напротив Прохорова, но чуточку наискосок вглубь по коридору налево была маленькая фотолаборатория, где мне и сделали мою первую в лагере фотокарточку на личное дело. От лаборатории шли сплошные кабинеты оперов, обычно не ниже капитана. Основные, кто со мной работал, – это были капитан Полулихов, «добрый» и «душевный» следователь, который на меня сорвался лишь раз. Такой же был по отношению ко мне и майор Минибаев Руфат Ульфатович, он был правая рука Прохорова. Его, я знаю, зэки не любили, видимо, бивал он ребят серьёзно. Но со мной он себя вёл очень тактично, и сорвался на меня тогда же, когда и Полулихов, в феврале 2006 года…

Разумеется, кабинетов там было больше. Один из кабинетов сразу после фотолаборатории занимал какой-то толстый майор. К нему меня таскали осенью 2005 года, пряча от комиссии огромного главы всего Башлага генерала ФСИН РБ Шалыгина. Кабинеты все были смежные, с боковыми дверями, которые иногда были единственным сообщением с коридором. То есть только через соседний кабинет можно было выйти наружу. Они некоторые двери маскировали, заставляя шкафами, зачем-то наивно прятали.

Кабинет Минибаева смотрел прямо на этапку. В этапную комнату, из кабинета направо, был дверной проём и небольшой предбанничек. Там слева стояла клетка – обезьянник без посадочных мест. Туда закрывали обычно тех, кого приговаривала специальная комиссия к ШИЗО из комнаты этапа или с лагеря. Шизошных и буровских приводили и уводили те же инспекторы, дежурившие по ШИЗО.

В завершение длинного коридора располагался кабинет хозяина, Хижова Михаила Николаевича. Простоват и с виду и внутри, видимо, исполнителен, как и положено быть производственнику, а производственником он и был. Похоже, особо не злоупотреблял спиртным, не упивался. Мне он очень напоминал депутата Госдумы Геннадия Гудкова. Такие на большую мерзость не пойдут. Закроют глаза на чужую, но сами приказывать или намекать убить не станут. Типаж приличного чиновника – не упыря-убийцы. Надеюсь, поймёте мою туманную характеристику, но выразился как смог.

Проходя по коридорчику от Минибаева, мимо решетки, упираемся прямо в железную дверь. Стоп. Приехали. Это дверь в «Комнату этапа».

Этапка (Карантин)

Нас человек десять. Вскарабкались с баулами по лестнице. Гурьбой нас ведут по коридору.

Навстречу попадались другие зэки, все в солидных чёрных кителях-френчах, гражданских ботинках, с запахами дорогих одеколонов, которые я теперь долго буду воспринимать с отвращением, чувствуя в магазинах, вагонах метро или у кого-нибудь в гостях. Все зэки, глядя на нас, тихо улыбались. Но их улыбки явно не предвещали ничего хорошего. С такими улыбками новобранцев встречали, помню, дембеля, когда нас привезли с КМБ в батальон.

Мы прошли через длинный коридор, свернули направо и вошли в железную дверь. И все остановились возле стены, с противоположной стороны от окна. Относительно длинная и узкая барачная комната уходила вправо от двери. В два яруса кровати, от окон и до поста дневального. За дверным проёмом были ещё три двуярусника, но эти были для пидоров. Койко-мест в два яруса всего было, по-моему, около пятидесяти. Пидорских я не считаю, конечно. Просто точно помню, как мелом на доске дежурные царапали и стирали, что всего сорок три, один в ШИЗО, фактически сорок два…

В этапке постоянно жили ещё несколько человек, дежурили дневальные.

Рослый дневальный заговорил надменным, вечно недовольным голосом, какие бывали у советских продавщиц и у сержантов в армии:

– Так! Всё положили здесь на пол, и заходим сюда в секцию. Там по очереди диктуете мне свои данные и подписываете бумаги. Потом возвращаемся обратно и готовимся к отбою.

Нас завели в отдельную комнату рядом с каптеркой, построили и стали по очереди подзывать к столу, где всем давали подписать две бумаги, с распечатанными на них стандартными текстами.

Я спросил у рядом стоящего со мною Пятака, что это за бумаги. Он тихо и коротко ответил: «Не спеши подписывать».

Две бумаги, которые мне предложено было подписать, были следующего характера.

Одна из них о согласии со 106-й статьей Уголовно-исполнительного кодекса (УИК), что ознакомлен и обязуюсь исполнять. Гласила она о том, что я обязуюсь отработать на благоустройство лагеря не менее двух часов в неделю без оплаты труда. Если бы у нас законы не были дышлом, которое, как всем известно, «как повернёшь, так и вышло», то можно было бы подписать. Но в таком лагере, как этот, «не менее двух часов» автоматически трактовалось всеми как сколько угодно.

Впоследствии мне зэки рассказывали, как в бараке производят уборку седьмой или восьмой раз подряд, и подходят дневальные, а именно они обязаны не столько следить за чистотой, сколько её постоянно поддерживать. За это они получают хоть и небольшой, но оклад. Так вот эти дневальные подходили очередной раз и говорили: «Пыль, убирайтесь по новой!» И стоит дежурному возмутиться, сказав что-то вроде «Да сколько можно» или «Да чисто всё, я там раз двадцать протёр», так сразу дневальный шёл составлять докладную на имя начальника колонии по факту отказа от дежурства и отказа от выполнения 106-й статьи… Тогда уже на меня была по этому поводу составлена масса актов в ШИЗО надзирателями, и я этому уже не удивлялся. В этом лагере все законы по отношению к осуждённым искажались до неузнаваемости. Я это предполагал изначально, поэтому отказывался от всего, что мне совали.

Вторая бумага была о вступлении в СДиП. Секция дисциплины и порядка, в обязанности члена которой входит сразу доводить до администрации колонии любое замеченное им правонарушение, совершённое другим осуждённым. Проще говоря, стучать друг на друга, отправляя в ШИЗО, где их ждали ещё большие лишения и унижения. В этом лагере вступление в СДиП было обязательным для всех, а стучать или нет – дело, конечно, личное. Но недонесение тоже грозит закрытием в ШИЗО, так что у всех есть выбор… Мне было просто неприлично, будучи политическим, подписывать подобные бумаги.

Переоделся в робу. Зэкам чёрные х/б робы выдавали новые, на год. Петли для пуговиц были, как и на всех рабочих спецовках и армейских хэбэшках, сшиты. Их необходимо было разрезать, чтобы элементарно застегнуться. Мы с несколькими молодыми парнями, поддерживая штаны, подошли к рослому дневальному. Услышав про пуговичные петли, он с безразличным видом пообещал, что ножницы сейчас освободятся у той группы, которая пришла с робами раньше нас со склада, и передадут нам. Каким-то чудным образом я смог расшатать петлю и протиснуть верхнюю пуговицу ширинки в петлю. На робе тоже получилось протиснуть три пуговицы в свои петли. Но очередь не убывала, и, ожидая, я все вещи стал аккуратно упаковывать в баул, оставив себе только умывальные принадлежности, деревянную ложку и самодельную пластиковую кружку, сделанную мною ещё на Бутырке из упаковок-стаканчиков из-под разовых бомж-пакетов картофельного пюре.

Мне показали спальное место на нижнем ярусе. Мы все столпились возле дневального, который показывал, как заправлять кровать. Заправка называлась «лыжи».

На нижнюю простыню кровати накладывалось в восемь раз свернутое прямоугольником одеяло почти по всей длине кровати, оставляя 15–20 см до краёв по всему периметру. Вторая, сложенная, простыня слегка по диагонали пересекала одеяло в центре, деля его на два неправильных, равных четырёхугольника. Так нас в казарме, когда я служил, тоже заставляли заправлять, и это в учебке называлось аналогично «лыжами», а в части – «по-белому». «По-чёрному» называлось, когда кровать просто полностью покрывалась одеялом сверху. Так заправляли и в лагере, и в нашей части в банный день.

Но самое весёлое совпадение, связанное с этими заправками, было в следующем. В начале девяностых в казармах под Архангельском, через год службы, после большой проверки, нас всех подорвали и заставили переправлять кровати «по-чёрному». Произошёл какой-то сдвиг в частях, и от «лыж» решили отказаться. Незадолго до моего освобождения произошла такая же ситуация и у нас в лагере. Во время какой-то очередной проверки к нам вломился старшина отряда и закричал: срочно все перестилаем по-чёрному! Вот такой курьёзный смех сквозь слёзы.

Но тогда было не смеха, и я, напротив, вспомнил старика Лимонова и его «Торжество метафизики», где он пишет о подобной заправке. Только там этой заправкой мучили зэков, отказавшихся мыть сортир.

…Все разошлись по местам, предварительно указанным им невысоким чёрненьким славянином, дневальным Володей. Каждый принялся заправлять кровать. Я заправил и стал ждать обещанные ножницы. Тут ко мне подошёл тот самый рослый дневальный. Я наивно полагал, что он мне протянет сейчас ножницы. И даже ринулся к нему. Нет, ножниц он не собирался мне подносить. Он меня подвёл к двери, которая располагалась напротив входа в бытовую комнату.

Бармуда («Комната психологической разгрузки»)

Россия безнадёжно и отчаянно

сложилась в откровенную тюрьму,

где бродят тени Авеля и Каина

и каждый сторож брату своему.

И. Губерман

Я зашёл. В комнатке площадью примерно два с половиной – три на пять метров стоял мягкий диван и два больших кресла. На журнальном столике – книжечки дешёвых романов, глянцевые журналы, конфеты, фантики и недопитый чай. Плоскоэкранный телевизор с СD-видеомагнитофоном, встроенным в стенной шкафчик слева при входе. Цветы, новые обои.

Тогда я немного был удивлён комнатой отдыха, где старшина комнаты этапа, как я потом узнал, не просто жил, но ел и спал. Бывало, уединялся там со своими друзьями, старшинами из других отрядов. Там же, мне сказали, с этапным пидором Володей и с офицерами, которые для общения проходили к нему прямо туда, когда не вызывали к себе. Но формально это не была его спальня или кабинет. И официально называлось это помещение «Комнатой психологической разгрузки», которая, согласно подписанным Россией международным и европейским нормам, обязательна в любом отряде всех лагерей без исключения. Но психологически расслаблялись в этой комнате только старшина этапки и его близкие друзья. В других отрядах, не сомневаюсь, было то же самое. Простой зэк мог туда зайти только в качестве жертвы для допросов, давления и наездов. Или для рассказа о его финансовой поддержке с воли, его возможностях, чтобы договариваться об освоении капитала его друзей, родственников или диаспоры, «за спокойную жизнь».

Позже в ШИЗО мне рассказывал один из редких сокамерников, что до этого старшины, сидевшего сейчас напротив меня, там был другой, тоже рэкетир-убийца, со сроком как у Бармуды, но ещё и «злой бандит». Тот просто после первого отказа подписывать бумаги тупо начинал избивать. Помогал ему один освободившийся недавно дневальный, бывший омоновец. Но сейчас «Комната психологической разгрузки» предстала перед моими глазами с нынешним её хозяином немного иной.

Прозвище у этого нынешнего хозяина этапки было Бармен, от его фамилии – Бармуда. Имя, кажется, Андрей, боюсь ошибиться только. У меня всегда была плохая память на имена. Но это не важно. Если этой книге суждено выйти в свет, этот парень себя узнает.

У самого Бармена было всё отлично. Какой психологический стресс в «Комнате психологической разгрузки», где за стенкой была расположена его собственная кухня с личным поваром? А в той комнате, где был шкаф, где хранились вещи этапников, стояли тренажёры, турник, штанга, боксёрская макивара и постель дневального Вовы-пидора.

На вид Бармену 35–36 лет. В блестящей, мокрого шёлка чёрной рубашке. Таких же чёрных хороших брюках. Твёрдый и матёрый, самоуверенный взгляд на слегка скуластом лице. Чувствовалась, что, если он ударит меня, я сознание потеряю мгновенно.

С ходу он стал наезжать:

– Ты что зашёл в комнату в незастёгнутых брюках? Тебе что, по х… на людей? Ходишь, как будто у себя дома. Тебя что, родители не учили?..

И понёс безостановочно, не давая вставить слова… Как директор интерната для трудных подростков в плохих фильмах.

– Выйди, застегни ширинку и зайди опять.

Я вышел и отправился искать дневального. Попросил ножницы, он выдал. Я привёл, наконец, себя в порядок. Стукнул в дверь несколько раз и, выждав паузу, вошёл.

– А тебя не учили стучаться?

– Я стучал.

– А не нужно было дождаться разрешения войти? Ты вообще тупой? Из леса к нам в Уфу приехал? Ах ты…

И понёс опять… При этом он не кричал, говорил на автомате, как бы вроде насмехаясь, но не смеясь, а скорей причитая.

Тут я его прервал и сказал негромко:

– Вам что, нахамить некому? Что вы материтесь?

Он остановился, медленно соображая, что ответить.

Автомат, знающий ряд операций, столкнулся с нестандартной деталью, и его на время заклинило.

Я рисую забавную картину, но на самом деле нам обоим было не до смеха. Директор интерната, наверное, влепил бы вновь прибывшему воспитаннику мощную оплеуху. Но это был не тот случай, перед Бармудой стоял чужой ученик, который вырос не здесь и которого могут в любой момент забрать влиятельные родители. Привычное поведение с бессловесными и безродными рабами не помогло.

Не думаю, что он разглядел всю партию за моей спиной, с многочисленными друзьями. Но что-то он определенно понял своим чутьём зэка, отсидевшего уже лет семь и отгрызшего такое тёплое место, как старшина комнаты этапа. Людей, кто метит на это место, достаточно, но он оказался круче и проворнее всех. Лучше места только в столовой и на промышленных складах. Ну, может, ещё «на кресте», то есть в больничке. Но не факт, там больше мороки…

– А ты что, вообще не материшься?

– Нет.

– И никогда не матерился?

– Да матерился когда-то, но сейчас-то я уже не подросток.

– А что, только подростки матерятся? – заулыбался он, видимо раскачивая тему, думая, что сейчас меня таки просто «разведёт» на противоречиях.

– Конечно, не только подростки, но и взрослые все матерятся, как подростки. Только редкие люди могут правильно и по-взрослому материться. Даже подростки такие иногда попадаются. Но вы меня разве о мате позвали расспросить?

Видно было, что Бармуда стал играть на своём поле, но по мной уже навязанным правилам. Конечно, я не просчитывал стратегию, делал это всё спонтанно. Просто изначально знал, что бояться нечего, всё равно убьют. Если смерти не избежать, то приму её без позора.

Просто мне терять было нечего, а он этого не знал. Я был уверен, что меня везут убивать, слишком ощутимую пощёчину я нанёс царю всея Руси. Но система решила иначе, им нужно было меня сломать, а потом показать по всем телеканалам моё раскаяние.

Старшина этапки без какого-либо энтузиазма, с кисловатым выражением лица вернулся в свою шкуру. Откуда он вернулся? Не знаю, он напоминал мне мою пятилетнюю дочь, пытавшуюся осмыслить моё поведение, когда я впервые взял её с собой на прорубь. Она не могла поверить в то, чего быть не могло ни с кем. Папа купается, когда нельзя ходить даже в курточке, а только в пальтишке или шубке. Купается, как летом на Волге, да ещё с дядями.

Он слышал, может, о чём-то подобном, но не думал встретить, общаясь с меркантильными сильными и слабыми, но нормальными людьми или меркантильными тоже сильными и слабыми сумасшедшими столько лет. Он впервые видел не меркантильного сумасшедшего. Я приехал из Бутырки худощавым, с камерно-белым лицом, невысоким и нестарым человеком.

Сейчас, спустя столько времени, я могу уже осмыслить его чувства. Но тогда я его всё ещё всё-таки опасался, помня слова старого зэка:

– Все, кого ты встретишь на своём пути, будут пытаться сделать только одно: плохо тебе и лучше себе. В людскую зону тебя не посадят. Улыбаться будут все, чтобы не больно зарезать, чик – а ты уже на небесах. Только на самом деле у них не ножички, а звериные клыки. И надо им от тебя только крови, да не так, чтоб сразу всё выпить. А чтоб ты долго мучился. Может, подкормят хлебушком, чтоб ещё крови нагулял, и так весь срок. Только кровь им твоя нужна, а лучше автомат, производящий кровь регулярно. Упыри они все и подлюки. Пока это помнишь, ни сладкие речи, ни п…ли не позволят им вгрызться в твою шею. А мёртвой кровью они не питаются, умрёшь без дьявола на шее. Не ссы, Бог примет достойно.

Может, эти заклинания старого Серёги из Екатеринбурга, выпаленные мне хрипящим тяжёлым шёпотом на выдохе с дымом сигарет, и приметил он в моих глазах.

И Бармен остановился в своём механическом галопе.

– Ну, что случилось? Почему не подписываем заявления? Блатной, что ли?

– Да нет, я политический. Просто я никогда не буду подписывать того, чего не желаю подписывать.

Поговорив со мной минут десять, он незаметно уже перешёл на более дружеский тон. А расчувствовавшись, даже достал пожелтевшую газету, которой было лет десять, или сколько он уже там сидел, где писали о его преступлении. Заголовок был примерно следующий: «Бандиты зверски убили бизнесмена за четыре банки пива».

Но здесь нужно оговориться, Бармуда был бизнесменом из дворовой шпаны. Дал в долг какому-то дельцу, только близкому к властям, бывшему управленцу. Причём дал какую-то приличную сумму, что-то сопоставимое со стоимостью дорогой машины. Очень дорогой.

Бармуда с подельниками пришли взимать долг. Мужик заартачился, сказал, мол, не знает, с кем связались. Ребята, выросшие в девяностых, поняли, что и денег не отдаст, и гадости будет делать дальше, надсмехаясь над ними. Убили, забрали из холодильника четыре банки пива, ну а потом попались…

Так я, не умея ругаться, отбил первую попытку сломать меня нахрапом, с первого раза. Выйдя из «Комнаты психологической разгрузки», ощутил, как дрожат руки. Дыхание заходится, и хочется курить. Пошёл попить воды. За мной потянулись несколько знакомых с автозака и ещё какие-то с ними мне незнакомые. Среди них был один рослый и близорукий парень, Артём Большой. Он ещё полгода меня будет регулярно встречать из ШИЗО, когда меня будут выпускать из тюрьмы в этапку.

Бармуда впоследствии долго меня пытался обрабатывать, приводил подобных, только более напористых монстров-старшин с других отрядов. Но никто на меня уже серьёзно не наезжал, так, по мелочи: припугнуть, напоминая, как умер генерал Карбышев, или описавая перспективу оказаться среди обиженных. Но ближе к зиме они всё больше становились настроены добродушно, желая мне выдержки и оставаться собой.

Однако однажды Бармен меня всё-таки шокировал. Тогда ещё не сделали этот большой шкаф, где хранились баулы-сумки и вещмешки этапников. И вещи складывали в локалке, где были спортивные тренажеры. Перед отправкой меня в ШИЗО мы зашли в эту комнату, и я стал собирать трусы, носки, полотенце и т. д. Потом спросил Бармена: «А куда отнесут мою сумку? Ничего не пропадет?» Он меня заверил, что за сумкой следить будет лично.

Меня после первых тридцати суток ШИЗО подняли в этап получить бандероль с книгами от Ольги. На следующий день утром меня вызвал к себе Минибаев. Вошёл я к нему в кабинет как-то неловко быстро. Постучал раз, потом ещё раз и, не дождавшись ответа, открыл дверь. На столе и в руках у офицера были мои макеты газеты «Лимонка» (на листах формата А4 были распечатаны вчетверо меньшие копии номеров специально для меня, такие макеты мы делали перед выпуском номера, просмотреть ещё раз, нет ли ошибок или опечаток), переданные мне в тюрьму ребятами с воли, в обход цензуры. Майор заталкивал макеты к себе в стол. Я, сразу поняв, в чём дело, спросил – читали? Это очень интересные номера, рекомендую статьи такие-то и такие-то. Он замедлил движения, но всё-таки положил макеты в стол:

– Я посмотрю, если вы не возражаете?

– Ради бога, читайте, конечно, для широкого читателя и делается газета.

Чтобы достать эти номера, Бармуде (не думаю, что Минибаев самостоятельно выуживал макеты из сумки) пришлось залезть в сумку, выудить фактически со дна папку с разными бумагами, тетрадкой, прессой, вырезками из газет. И извлечь эти номера. После продолжительной беседы с майором я, зайдя в этапку, ничего не сказал Бармену. Но когда Бармен опять меня потащил на беседу и чаепитие к себе, он сам же что-то ляпнул насчет чести. Что ему нечего бояться, так как совесть у него чиста. Тут-то я его и спросил, а как называется, когда роются в чужих вещах без ведома хозяев? Он сразу понял, о чём я говорю, и тут же, запнувшись – о, чудо! – покраснел. Не дав ему опомниться, я сказал, что понимаю его, что он никогда бы этого не сделал, просто его заставил Минибаев. Что с подневольного взять, в общем. Бармуда опомнился и стал что-то говорить, мол, я не могу быть уверен… Я тактично перевёл беседу на другую тему. Прав был Дон Хуан, что не нужно доказывать лжецу, что он лжёт. Достаточно это знать ему и мне. Мне его оправдания были не интересны. Конечно, это нигде не поощряется, рыться в чужих вещах, и он готов был бы отказаться от особого пайка и, наверное, даже личного повара, но душа-то уже продана. Мне всегда искренне жалко было таких людей.

И ещё такая деталь. У Бармуды была ещё одна обязанность. Он носил чай Минибаеву и Полулихову. Возможно, он носил чай всем штабным офицерам, которых было едва ли с десяток. У него в кабинете был прямой телефон, ему звонили, и тогда он спешил с чаем. При этом каждый пил какой-то свой чай. Кто-то с лимоном, кто-то, быть может, с чабрецом.

А Бармуда только менял стаканы и блюдечки с вареньем. В кабинетах он был напряжённо сдержан и вежлив. Но это при мне, наверное. По-моему, наедине с офицерами он был несколько иным.

А вообще Бармуда не был кровопийцей, он был бизнесменом и с этапки изучал ребят. Отбирая ребят из богатых семей и направляя их в те отряды, где из них проще будет вытягивать деньги на «гуманитарку» (то есть в виде гуманитарной помощи различные стройматериалы или что-то подобное).

Вышел он по УДО примерно за год до моего освобождения, оставив года четыре срока.

Лагерная баня

Вечером меня одного отвели в общую баню, где мылась вся зона. Банщиком был добродушный и весёлый старый зэк. Отсидел он много, очень много лет. Когда узнал, что я не пишусь (то есть не подписываю лагерные бумаги), сразу отвёл меня мыться, а сам пошёл делать мне чифирь.

Был уже вечер, и в бане сидели и мылись одни «козлы», днём работавшие на администрацию. Все они были истатуированы. Синие от наколок, видимо, раньше они были блатными. Теперь, «переобувшись», они по-прежнему тянули свои длинные сроки с комфортом: служили администрации. У этого типа преступников была чаще всего одинаковая судьба. После освобождения они опять занимались преступным ремеслом, грабежами или убийствами, по-прежнему не боясь попасть в лагерь, где администрацией колонии им снова было уготовано тёплое место с хорошими должностями.

Пока они на меня посматривали со скрытым интересом, зная, кто я и почему меня привели мыться прямо сейчас. Слухи в лагере за пару часов расходятся. С некоторыми из «козлов» мне потом даже пришлось познакомиться, приходили в этапку меня покошмарить. А пока они ни слова не говоря мылись и парились.

Общее моечное отделение в бане было большое, человек на пятьдесят. Но самих душевых там было семь. Согласно УИК, на помывку осуждённого давалось не менее получаса. Подобная формулировка расценивалась администрацией как не больше получаса. Меньше бывает, больше никогда. Соответственно, человек сорок из отряда физически не успевали все постоять под душем. Но там было ещё несколько кранов под шайки. Парилка как в стандартной бане, человек на десять, но ею простые зэки не пользовались. Один парень, Али, мне рассказал, что «…какой там, все бегают, стоят в очереди с шайками к кранам. Мест мало, поначалу с непривычки хрен помоешься. Только через пару месяцев приноровишься. А так пожар сплошной!».

В лагере, если я не ошибаюсь, восемнадцать отрядов – в каждом тысячи полторы человек. График достаточно сжатый, после помывки – сдача и получение белья на стирку и прожарку. Всё находилось в одном месте, и поток был как в муравейнике.

Впрочем, баня и душевые были ещё на промке. Правда, рабочих мест хватало только на треть, максимум на половину всех осуждённых. Работа давалась как поощрение, а платили крохи. Например, в литейке осуждённые получали максимум восемьсот рублей в месяц. Тогда как на воле рабочий аналогичной профессии получал 15–20 тысяч. После рабского труда работающий зэк мог сходить в душ вне банного дня. Привилегия, в общем.

Я мылся вечером, когда в баню уже не водят арестантов. Было это в начале седьмого. Зэков, как сейчас помню, было шесть человек, лениво бродивших то в парилку, то в моечную. Помылся я достаточно быстро, привычка с Бутырки. И пошёл к банщику.

Мы сели с ним пить приготовленный им чифирь. Он рассказал, что лагерь этот всегда считался красным, сколько он себя помнит. Просто мерки были разные. И на крыши бараков загорать в семидесятых лазили, и бухали, а всё равно красный. Также «козлы» бегали и стояли на вышках, также мужиков сдавали. Мусора многое позволяли, конечно, но такого, как сейчас, не было. Рассказал:

– Раз на этапе меня молодой пацан стал дубасить, и ненависть такая в детских ещё глазах. И думаю, откуда уже в таком молодом столько ненависти…

Впоследствии я уже сам лично неоднократно видел подобные глаза, почти детские, полные ненависти. Вроде на работу недавно устроились и первую неделю детским стеснительным голосом говорили, и во что они превращались всего через месяц… Молодые офицеры, моложе меня лет на пять – семь, после пыток и истязаний возвращались к своим семьям, брали на руки детей. Как они уходили от ежедневной крови, погружаясь в мирную жизнь жён и матерей?

Ночной дневальный (Вова-петух)

Не знаю, чем он занимался с другими постоянными жителями этапки, вроде Бармуды или Артёма Большого, но вообще он числился там ночным дневальным.

Когда я только приехал, он был в большой комнате, как раз там, куда нас привели коллективно подписывать бумаги. Позже эту комнату переоборудовали, разделив на две части. Одна, большая, метров десять длиной, стала одновременно каптёркой, вдоль трёхметровой боковой стены, вплотную к окну, шёл стенной шкаф со стеллажами под баулы зэков. Остальная часть комнаты была свободна, но у противоположной стены в конце комнаты стояли два тренажера, турник и боксерская макивара.

Вторая, маленькая, три метра на четыре, находившаяся ближе к выходу и комнате Бармена, досталась Володе. Там не было двери, как и стены, это была проходная комната, почти как локалка в бараке, но спальное место там было одно, как раз Володино. Наверное, это один-единственный на всю зону, а может, и на весь Башлаг пидор, который пользовался такими привилегиями.

Я ему по привычке, из жалости, скидывал сигареты. Он мне рассказывал бесполезные вещи, о себе и о жителях этапки, которых он, по-моему, ненавидел.

Вообще он был своеобразным человеком и смотрел на всех как-то свысока. Что нередко бывает с людьми, которым последнее что остаётся – это смотреть на окружающий мир дерзко и сверху, выдавая свой возможный недостаток в традиционном обществе за достоинство. Такое можно наблюдать среди проституток. Напористо-наглые женщины лёгкого поведения вызывающе себя ведут, показывая всем видом – да, я такая, и все вы меня недостойны, потому что я честная, а вы все лицемеры, строите из себя добродетельных господ и все ко мне же и идете. Он не был столь же дерзок, но симптомы схожие.

Вообще, Володя был просто дневальным. Только согласно графику каждое дежурство у него выпадало в ночь. Он спал до ужина, то есть примерно часов до пяти. Как раз к этому времени приезжал очередной этап. После умывания и принятия душа он получал расчёт на бумаге, с точно вписанным именем на каждое спальное место. И вёл всех вновь прибывших к спальным секциям, и указывал каждому спальное место. Поначалу создавалось ощущение, что это он решает, где и кому спать. Для сидевшего человека всё сразу станет понятно – потому что всё это было серьёзным унижением для всех заключённых. Администрация умышленно подобное делала, чтобы сразу показать, куда попали заключённые, если обиженный указывает нормальному мужику, где ему спать. Намекая на то, что потом, в лагере, будет ещё хуже.

Кстати, самое интересное, что тех же понятий придерживаются и сами работники администрации. Они в жизни не станут сидеть за одним столом с человеком нетрадиционной сексуальной ориентации. Не протянут ему руку при встрече. Не сядут с ним за один стол.

Были случаи, когда зэка, отказавшегося подписать бумаги о сотрудничестве с администрацией, опускали. То есть, предварительно зверски избив его, заставляли пришедшего «дежурного пидора» изнасиловать его. Или оправиться на него (обоссать). При этом его держали несколько уголовников, сотрудничающих с администрацией лагеря, или же сотрудники лагеря лично. В разных лагерях и тюрьмах по-разному. Администрации предпочтительнее конечно же, чтобы делали это сами заключённые. Но не все преступники на подобное способны. Боязнь мести и всякое такое. Хотя сейчас, в период всё большей популяризации меркантильных интересов, ссученных становится всё больше. И занимаются этим всё больше заключённые. Доподлинно известно, что одного из моих сокамерников по отряду строгих условий, куда я попал позже, обоссали после моего освобождения.

Жил этот Володя очень хорошо, он курил хорошие сигареты и питался с кухни, расположенной в этапке, где готовили Бармуде и другим постоянным жителям, то есть дневальным. У них там был свой повар, худой, интеллигентного молчаливого вида парень, аккуратный, напоминавший официанта дорогого ресторана.

А вообще в лагере ели по-другому. Еда была, но съесть её не позволяли старшины, выгоняя отряды из столовой примерно через 10, в обед максимум через 15 минут, вместо 20–30 положенных на «приём пищи». Зэки, давясь и обжигаясь кипятком, успевали только немного горячей юшки влить и положить несколько ложек второго. Когда дежурные начинали убирать посуду, зэки допивали что было налито в стаканы. Это могло быть подобие чая, хуже, если кисель, который долго остывал, и, соответственно, более двух или трёх обжигающих глотков сделать тоже нельзя. Оставалась краюха хлеба, которую зэки ныкали по карманам и потом в отряде ели уже в личное время.

Но вернёмся к ночному дневальному. Его распорядок всегда был один и тот же. Перед ужином или во время ужина он вставал, умывался, ужинал или завтракал, не знаю, как правильно сказать. Потом показывал, где спать вновь прибывшим. Забирал из почтового ящика этапа письма и относил их цензору или кидал в общий ящик, не знаю. Перед отбоем возвращался и готовился, наверное, заступить на ночной пост. Потом все отходили ко сну и, поскрипев минут пятнадцать кроватями, засыпали. Он же опять куда-то уходил и, вернувшись через час или полтора, включал телевизор, занавесив окно одеялом. Смотрел его до утра. Потом завтракал-ужинал, умывался и часов в девять утра ложился спать.

Одет он был тоже хорошо: костюм, шелковая рубашка, лакированные ботинки. В общем, явно не бедствовал.

За ним ещё водился такой серьёзный грех. Вновь прибывшие могли не знать, что он неприкасаемый, и, когда после обеда он курил в туалете, у него мог кто-то стрельнуть сигарету. По идее, он обязан курсовать, что на «особом» положении. Но он этого не делал.

Раз один парень спросил у него сигарету, парня тут же кто-то предупредил, что сигарету даёт ему пидор и брать нельзя. Не знаю почему, но парень не поверил и раскурил эту сигарету. Сразу этапники стали сторониться его и требовать, чтоб в столовой ему накрывали отдельно и спать ему стелили в дальнем углу. Чем кончилась эта история, не знаю, знаю только то, что он отказывался спать отдельно и принимать пищу в дальнем углу, говоря, что всё внесознанку было…

Подобно ночному дневальному Володе вести себя нельзя, конечно, потому что он портит жизнь и ломает судьбу человеку сознательно. После этого я максимально ограничил своё общение с Володей. Хотя мне любопытно было, чем и для чего он живёт, хочет ли, например, иметь детей и обыкновенную семью, или его поведение – это патология. В общем, интерес с точки зрения наблюдателя всех сторон этой жизни. Для меня основная часть преступников всегда понятна была. А вот стукачи и обиженные вызывали особое любопытство. Это самые опасные люди в заключении после оперов, и, чтобы сразу распознавать их, нужно иметь соответствующий опыт.

Минибаев Руфат Ульфатович

Он оказался первым офицером, к которому меня привели после Бармена на беседу, – почему я не подписываю 106-ю статью и заявление в СДиП. Это было на третий день после моего поступления в лагерь, уже после обеда и ближе к вечеру. Меня вызвал Бармен и, в свою очередь, сказал, что меня вызывают. Куда и зачем, никогда не говорят. Ваша растерянность всегда должна играть против вас.

Бармен, провожавший меня, постучал и спросил, можно ли войти. После утвердительного ответа он пропустил меня и удалился. У окна ко мне спиной стоял майор, слегка за тридцать. Светло-русый татарин. Из магнитофона на подоконнике пел Шевчук.

Я весь скрученный нерв,

Моя глотка бикфордов шнур,

Которая рвётся натиском сфер,

Которые я развернул…

Сквозь голодную толпу,

Стоящую за искусством,

Лезу, раскинув всех,

Без очереди я…

Мы поздоровались, я, между прочим, поинтересовался, что за альбом стоит в магнитофоне: или альбом «Время» 1985 года, или альбом «Я получил эту роль» 1987 года. Он тут же не поленился вернуться к магнитофону и посмотреть название. Творчество Шевчука, который как раз вырос в Уфе и создал там первый состав «ДДТ», я мало-мальски знаю. И через минуту я уже точно сказал, что это запись 1987 года. Она отличалась значительно по качеству. Там уже сидел на ударных Доценко, а у самого Юрия развитие тогда шло семимильными шагами. Но это история далеко не про лагерь.

Минибаев удивился моему знанию музыки своего земляка. И, коротко поговорив о творчестве рок-легенды, которого тогда слушали даже во всех захолустных деревнях, он плавно перешёл к сути вопроса:

– Так что же вы не подписываете бумаг, вы же не глупый человек, вы не типичный уголовник, просто, видимо, оказались не там, где надо, и не в том месте…

– Простите, нет. Я оказался там, где обязан был быть, и тогда, когда обязан был быть.

Он наверняка знал мою историю в подробностях, но ему интересно услышать всё от меня лично.

Я продолжил:

– Вообще я льгот по этому закону не терял, против которого выступил с товарищами, – эти льготы вы теряете, но бог с вами, руки-ноги есть. Окупите на службе. А вот что делать инвалидам и ветеранам войн и труда?

Минибаев стал расшаркиваться, что мне тут никто не желает зла и если захочу – я буду в клубе работать – в газете.

– Ты, я вижу, не преступник, так что будешь сидеть и писать статьи.

– Тут, – отвечаю, – ещё одна проблема. Меня не зря сюда погнали за тысячу километров. И наверняка тут масса несправедливости происходит. Я не слепой и, к примеру, вижу, как тут подобно рабам осуждённый снимает кепку, кланяется и после этого здоровается. Очень показательный момент. Уверен, что после пощёчины царю мне долго выбирали место. Мне вы житья не дадите, факт. Вы-то, может, и благодушно ко мне настроены, но меня перемалывать система собирается здесь серьёзно. И вы тут ничегошеньки поделать не сможете, даже если захотите.

По-моему, я был убедителен, и он, ещё немного поговорив со мной, порекомендовав мне «подумать серьёзно» и «перестать дурить», вызвал Бармена и отправил меня в этапку. Сделал он это как-то неуклюже, будто спихивал меня скорее. Так прошло наше знакомство.

Минибаев был одной из самых серьёзных фигур среди офицеров среднего звена. Но он привык воевать с преступниками классическими, движимыми меркантильными интересами. У меня мотивы и цели были совершенно иные, что ломало все привычные схемы. На мой взгляд, ему нужно было от меня только одно: подписать бумаги. А дальше будет проще.

«Никогда не делай того, чего они от тебя хотят и требуют, это первый ориентир. Не общайся с теми, кого они хвалят, не верь в то, на чём они клянутся. Не жди того, чего они обещают. Потому что им нужно от тебя только одно, что держит тебя и привело сюда, в автозак твоей души. Её продажа…» – чётко и точно определил и расставил всё по своим местам старый зэк в «столыпине», и это теперь постоянно стучит в голове. У них зарплаты, а у тебя вера святая, Бог не оставит, примет как полагается.

«Крест»

На следующий день меня с подозрением на чесотку отправили в тюремную больницу, «на крест». После осмотра диагноз подтвердился. Мне повезло, что болезнь ещё не особо распространилась, только несколько пятен. Видимо, где-то перед самой отправкой я подцепил-таки чесотку, которой болела добрая треть тюрьмы.

«На кресте» меня поселили в изолятор, куда сажают заключенных с БУРа и ЕПКТ. Там всё было сделано как в камерах ШИЗО. Каменная параша, над унитазом железный кран для умывания – если сидишь на унитазе, кран упирается в спину. Из камеры не было выхода в другие палаты. На окнах – светонепроницаемые реснички. Разница только в том, что здесь шконка не пристёгивалась и на ней сидеть можно было сколько угодно. Ещё тумбочка с умывальными и другими принадлежностями была тут же в камере. Я мог попросить кипяток и заварить себе чай, который держал здесь же. Короче, рай по сравнению с камерами ШИЗО/ПКТ.

Нормальный изолятор на четыре места тоже был, только там обычно жил старшина больнички. Спокойный и интеллигентного вида высокий парень. Там стоял телевизор, и туда ложились или косяковые, или дети состоятельных родителей. Я успел пообщаться с некоторыми, когда выходил курить на улицу. Там я познакомился с Дельфином, тоже неписаным. Бармуда был именно его подельник.

Подозреваю, что меня вообще туда поместили немного припугнуть одиночной камерой. Дельфин мне сказал, что будет очень тяжело и что он отнесётся с пониманием, если я не выдержу.

Другие арестанты, узнав, что я не пишусь, говорили, что через пятнашку или максимум месяц ждут меня в пятом отряде. Там был старшиной Слон. Бывший блатной, которого в своё время Прохоров перетянул в «козлы» и который издевался над осуждёнными, гоняя их часами по плацу в тридцатиградусный мороз и тридцатиградусную жару, в метель и ливень под песню: «У солдата выходной».

Пятый отряд назывался ещё «спецназ девятки». Ни в каком отряде не было таких жестоких условий, как в пятом. Оттуда часто попадали в ШИЗО, и именно там и был настоящий ад для непокорных.

Башкирёнок

Башкирёнок всегда хитро и глуповато улыбался, подобно восточному визирю, отвечающему за хорошее настроение государя и более чем сведущему в дворцовых интригах.

Сидел он за групповое изнасилование и убийство жертвы. Жертва оказалась ещё и бабушкой. Со слов зэков дело обстояло следующим образом. Он, по-моему, был самым младшим и это преступление совершил в 16 лет с двоими своими братьями, изнасиловав и убив свою собственную бабушку. Башкирёнок состоял на очень хорошем счету у администрации и занимал постоянно самые лучшие посты, которые доверяют зэкам. Например, когда меня только этапировали в лагерь, он был старшиной самого крупного в лагере заводского склада.

Курил он исключительно «Парламент», самые дорогие сигареты в ларьке, такие же курил, помнится, Прохоров. В общем, ни в чём никогда не нуждался. Влияние у него было огромное. Его и ещё нескольких подобных мерзавцев ненавидели даже офицеры. Не говоря уже о рядовых и сержантах, на которых он равно составлял акты, как и на осуждённых. Только осуждённых по поводу и без повода сажали в ШИЗО, а солдат лишали их нищенских премий.

Впервые я встретился с ним на «кресте». Туда меня перевели из штрафного изолятора во время какой-то проверки – чтоб я был подальше от лишних глаз.

Мне полагалась прогулка, но так как на «кресте» надзирателей не было и приходили они только для проверки два раза в сутки, то и режим был послабее. На прогулку водил меня косяковый по прозвищу Мышь. Прогулка производилась на месте для курения – площадке 1 × 1,5 м на стыке пролётов с первого на второй этаж пожарной цельнометаллической лестницы, которая начиналась снаружи корпуса и выходила во двор.

Мы стояли на площадке вдвоём с каким-то арестантом. Он курил, я просто смотрел на желтеющую листву, которой не видел год.

Башкирёнок вышел, посмотрел на нас и тут же удалился. Через минуту выскочил на улицу тот самый санитар, Мышь.

– Ты что тут стоишь столько времени? – зло зашипел он вдруг на меня. – Давай в изолятор пошли, пока никто не видел, что ты гуляешь…

Башкирёнок, улыбаясь, проводил нас взглядом и пошёл спокойно курить на зачищенную территорию.

В следующий раз я его увидел уже только зимой, в январе. Тогда попал он в ШИЗО за вымогательство. Не знаю, как и кому он дорогу перешёл, но факт остается фактом, закрыли его именно за то, что он вымогал сигареты и чай у нескольких других осуждённых.

Стояли жуткие морозы. И обычно надзиратели развлекали себя так: заставив осуждённого раздеться догола, ставили на растяжку у раскрытой настежь уличной двери. Надзиратель периодически подходил и бил стоящих враскорячку осуждённых. Вот так издевались и над Башкирёнком, потому что его ненавидели даже надзиратели. Били ремнем по голой заднице. Я это видел, когда мы возвращались с прогулки.

Мы – это Евгений Ч. и я. Евгения временно поместили ко мне.

С конца декабря по начало января у меня были явные признаки потепления отношений с надзирателями, которые продлились, с некоторым перерывом, почти до середины февраля.

Скорее всего, тогда обо мне стали много писать более или менее тогда ещё свободные СМИ, так как на воле узнали, что я не вылезаю из штрафного изолятора. Это зэки, запоминая номера телефонов, вый дя на волю, долгом считали позвонить и рассказать, что творится со мной и что творится вообще в лагере. Поклон им земной.

Евгений давно уже сидел в этом лагере, и срок у него был уже, кажется, третий. Он уже много лет профессионально занимался угонами мотоциклов и автомобилей. Он-то мне и рассказал о Башкирёнке многое, что творил тот в лагере и как измывался над отдельными осуждёнными.

После вечерней проверки Башкирёнка снова вывели на продол и продолжили экзекуцию.

Как раз нам понадобилась новая авторучка. Мы стали стучать в коридор. Взбешённый оттого, что его оторвали от дела, прапорщик по прозвищу Моча с криком подбежал к двери:

– Что, … …… … …надо?!

Женя вдруг сообразил.

– Это он Башкирёнка пиз…т! – выпалил он мне с вытаращенными глазами и радостно прокричал в дверь: – Работайте, работайте, гражданин начальник, мы подождём, нам не срочно!

Разодранные штаны

Это было в феврале 2006 года, когда за голодовку по поводу матрасов я находился в ШИЗО, досиживая десяточку, выписанную мне хозяином.

Камера моя в самом конце коридора. В маленьком тупике-продоле, за душевой, где располагались самые холодные камеры.

Обиталище огромное, рассчитанное шконок на 12 или даже 14. Батарея в виде слегка тёплой, примерно как парное молоко, метровой трубы. Эта батарея сама по себе не грела совершенно. От кошки, если её держать на руках, тепла будет несоизмеримо больше.

В маленькой камере, позанимавшись, получалось надышать и слегка согреть воздух. Здесь, где можно спокойно играть в мини-футбол, это было бесполезно. Но она оказалась не самой худшей. Напротив неё было ещё три камеры. Крайняя слева такая же холодная, как и моя, только чуть меньше, на восемь мест. Напротив была камера холоднее, там батарея была замурована и заштукатурена в стене. Так как камеры были тупиковые, то тепло, обошедшее все камеры по порядку, еле дотягивало до этого маленького коридорчика. Эта камера была предпоследняя, куда подходило тепло. В ней я на второй день голодовки просидел всего несколько часов. Февраль, минус 35. Впечатлений на всю жизнь. Через час инспектор меня спросил сквозь дверь: «Как, Громов, не жарко?» Я неожиданно для себя ответил истеричным полубезумным смехом. Мне действительно было очень смешно, а вопрос показался остроумнейшим. Через полчаса я понял, что ещё чуть-чуть, и я замерзну, меня явно клонило в сон.

Я вспомнил советский фильм, как одному солдату, до войны руководителю детского танцевального коллектива из Ленинградского дворца пионеров, приказали ехать в блокадный Ленинград. Ему было поручено собрать своих бывших воспитанников для выступления на передовой перед солдатами, оборонявшими город. В процессе поисков, придя по старому адресу одного из воспитанников, он находит в промерзлой квартире высохшее тело ещё живого мальчика, крутящего ручку патефона. На вопрос, что он делает, мальчик, глядя в сторону пустыми глазами, механически сказал, что мама сказала крутить ручку, чтоб не замерзнуть. Мужчина быстро достал из мешка сухарь и стал его раскалывать об угол стола, приговаривая: потерпи, потерпи, сейчас, сейчас согреемся. Но парень через минуту умер, так же пусто глядя в сторону или на окно, я не помню.

Я взял сухую, замёрзшую тряпку и стал протирать шконку. Менее чем через полчаса, я даже не успел протереть вторую шконку, открылась дверь, и меня перевели обратно в двенадцатиместную камеру, где через час я ощутил, что даже ноги у меня согрелись, что была редкость и весной в мае, а для февраля – небылица.

И последняя, крайняя камера справа. Это вообще было нечто. Две стены и потолок выходили на улицу. Но стена с входной дверью стояла рядышком с пожарным, эвакуационным выходом, который старшина ШИЗО/ПКТ осуждённый Яродский частенько открывал. Метр от открытой двери в мороз за тридцать превращал камеру в морозильник. Четвёртая стена была вплотную к предпоследней камере.

Для полноты картины осталось добавить, что туда тепло доходило в последнюю очередь, скорее всего только для того, чтоб система не рванула, хотя не факт – имелась там батарея вообще или нет. Ночь в этом морозильнике делала сговорчивыми почти всех. При мне туда на ночь только один раз закрывали парня. Он параллельно со мной объявил голодовку, за что-то своё. Ночью я слышал, как его выводили на продол и ставили на растяжку. Но полагаю, что в итоге он выходил туда погреться. На продоле было намного теплее.

Единственное, что мне скрашивало одиночество, – это случайно попавшая ко мне «История» Карамзина в сокращениях, видимо изданная для учащихся техникумов, для общего ознакомления. Тем не менее именно там я заметил, насколько жизнь Сталина схожа с жизнью Ивана Грозного. Совпадения иногда просто разительны. Особенно меня поразило именно то, как Грозный изменился после смерти своей первой жены, став тираном. Сталин также на могиле своей первой жены сказал, что всё самое доброе и святое он хоронит вместе с ней. Или убийство сына Грозным и отказ Сталина менять сына Якова на Паулюса, что фактически обрекло его на смерть. Это очень маленькая часть той череды сходств, которые я для себя тогда открыл. И если верить в реинкарнацию и перевоплощение душ, то Иван Грозный наверняка воплотился в Иосифа Сталина. Очень близки по духу и по судьбе. Кажется, Эдвард Радзинский говорил о Сталине, что у него была привычка писать карандашом в книгах на полях – напротив понравившихся ему мест о поступках или мыслях – слово «учитель». И биография Грозного у него была исписана вся этим словом. «Учитель», «учитель», «учитель»…

В этой просторной камере одна из шконок не пристёгивалась к стене, так как заходила глубоко под большой деревянный стол. Сидеть на ней было удобнее, чем на другой лавке с противоположной стороны стола, которая была низкая и тонкая, стол получался почти на уровне горла. Но с другой стороны, долго на железе шконки сидеть было холодно, и в любом случае приходилось вставать и заниматься гимнастикой. Все швы на шконках, батареях и уголках, сваренные по периметру столов и лавок, были не обработаны напильниками. Как и полоски на всех шконках ШИЗО/ПКТ и ЕПКТ. Сплошные толстые заусенцы, оставшиеся ещё от заводской гиль отины, где они резались, или, может, от полутупой фрезы, умышленно не удалялись. И первое время я по неосторожности постоянно резал пальцы. Места стыков полосок с рамой кровати также изобиловали заусенцами и острыми крючками от капель сварки.

Был уже вечер, примерно за час или полтора до отбоя. Я стал выбираться из-за стола на вечерний променаж. И тут случайно зацепился за один из наиболее торчащих крючков. Самое обидное, что я знал этот крючок и уже неделю осмотрительно и благополучно перелезал через него. Но сейчас поспешил немного и таки зацепился, не отойдя ещё от Карамзина. Крючок тут же напомнил о себе треском ткани с обратной стороны коленки.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. Видимо, случилось страшное. Да, я порвал штаны, и порвал прилично. Самое противное, что штопать одежду можно только с семи до восьми утра и только раз в сутки. Сегодня не получится. А это значит пятнадцать дополнительных суток карцера за умышленную порчу казённого имущества мне сейчас выпишут прямо на отбое. То есть составят акт, по которому мне дополнительно здесь «потеть» минимум две недели.

Это ещё минимум полмесяца не будет под рукой некоторых книг и пришедших писем, пропущенных цензурой и оперативным отделом. Не будет журналов и газет, единственных источников информации полутора-двухмесячной давности. Но опять-таки и это не предел, потом, может быть, ещё пятнашка, и ещё пятнашка, и ещё…

После того как я откусал для всего ПКТ и ЕПКТ матрасы, им нужен был лишь мелкий повод. Так что трудно и представить, когда теперь я доберусь до своих книг, газет и журналов и так двухмесячной давности, без которых мозги просто ссыхаются, превращаясь в какой-то безобразный гербарий…

Дыра зияла: примерно четыре сантиметра по горизонтали и под углом 90 градусов, сантиметра три вниз по структуре волокна. Сначала я опешил и, не зная, что делать, просто застыл на некоторое время. Через минуту меня будто обдало каким-то ветром. И далее всё произошло быстро и само собой, совершенно неосознанно.

В это время суток в ШИЗО по распорядку дня я имею право получить письменные принадлежности и в течение получаса написать письмо домой. Как правило, надзиратели не давали заключённым письменных принадлежностей. Но сегодня в ночь дежурил Юра. Спокойный и уравновешенный прапор, который ни одной гадости за всё время, что выходил на дежурства в ШИЗО/ПКТ, мне не сделал. А дежурил он регулярно, и о нём вообще никто из осуждённых не мог сказать ничего плохого. Такой же нормальный из постоянных и, можно сказать, коренных надзирателей ШИЗО/ПКТ был ещё такой дядя Миша. Его зэки здесь так и звали. Так вот эти Юра и дядя Миша иногда даже позволяли оставлять письменные принадлежности до самого отбоя, чтобы сдавали их, выбегая уже за матрасом. А это ещё лишние полчаса или страничка письма дополнительно. Просто они меня, видимо, не считали преступником – узнав суть моей делюги, заметно лучше стали относиться ко мне. Хотя на моей памяти они никогда не относились к кому-то плохо вообще.

Я рванул к тормозам и начал барабанить по ним. Минуты через три пришёл Юра и спросил: «Что, Громов, случилось?» – «Письменные принадлежности нужны, гражданин начальник». Через минуту я, получив ручку с тетрадкой, скинул штаны и сел за стол. Так же, на автомате, из казенного белого вафельного полотенца я вытянул несколько ниток и скрутил их в канатик по три жилки, нитки были ветхие. Из полотенца нитки тянуть я научился ранее, ещё в декабре, на первом месяце бура. Из этих ниток я плёл для того же полотенца петельки, чтоб его вешать нормально на крючки. И чтоб оно не падало на пол при малейшем задевании.

Шариковой ручкой я проделал дырочки в ткани. И проталкивал в них ручкой же нитку. Так, петелька за петелькой, я проталкивал ниточку, стягивая дырку. Раз за разом я накладывал стежки, как если бы я это делал на швейной машинке, чтоб белых ниток не было потом видно. Нитка, проталкиваемая железным пером стержня, послушно входила в расширенные предварительно той же шариковой ручкой дырки.

Буквально через минуту, как я закончил эту операцию и надел штаны, в матюгальник монотонный голос сообщил всем камерным заключенным: «ШИЗО/ ПКТ/ЕПКТ, объявляется отбой!» В коридоре забегали с матрасами осуждённые, и я облегчённо вздохнул.

Утром я попросился у напарника Юры заштопаться – Юра выводил осуждённых на прогулку, и его не было на продоле. Напарник Юры, выдав мне иголку с чёрными нитками, стал наблюдать, что я буду делать. Я молча снял штаны и начал разрывать вчерашнюю штопку. Молодой надзиратель с удивлением увидел небывалое – белые нитки, которых никогда не было в ШИЗО. И тут же спросил, где я нашёл их? Он долго допытывался, но я так и оставил его в неведении, ответив коротко – Бог послал. Что, в общем, наверное, отчасти было правдой.

Муська

После освобождения я, наконец, добрался до дочери. Мы с Сонькой и её матерью Татьяной сидели и пили чай. Я молчал и слушал, как мать нахваливает дочку, и тихо улыбался, радуясь их совместным успехам.

Тем временем из комнаты выбрался котёнок.

– Мусечка, кисонька, проснулась маленькая, – запричитали два женских голоса. Взрослый и детский.

– У нас в лагерном бараке тоже была Муська, – сказал я.

Дочь, не видевшая меня столько лет и ловящая каждое мое слово, моментально подхватила:

– А красивая?

– Да, – сказал я.

– Пап, расскажи!

– Не стоит, дочь.

– Ты мне сто лет ничего не рассказывал! – скривила она губки.

– Ну, расскажи, пап, – поддержала Татьяна.

Я не дал им себя долго уговаривать.

– Хорошо, слушайте.

Она ещё была совсем котенком, когда я впервые увидел ее. Меня тогда только что перевели в барак отряда строгих условий содержания (СУС), или, как сейчас это называется, ОСУОН – Отряд строгих условий отбывания наказаний. ОСУОН занимал весь первый этаж третьей части трёхэтажного корпуса. На втором этаже располагался штаб администрации.

Жилой барак камерной системы – это где уже подъём на час позже, в шесть утра, телевизор (полтора часа в сутки по расписанию) и койки к стене не пристёгиваются. Но также запрещено общение между секциями отряда, прогулка столько же по времени и много других камерных «благ», которые благополучно перекочевали из ШИЗО/ПКТ лагеря в строгий барак.

Но там есть живые люди, арестанты, с кем можно поговорить и обсудить прочитанное или увиденное по ТВ.

Котенок был удивительный, хотя внешне банально серый, полосатый. Таких кошек в одной России миллионы, наверное, живут.

Муська была всегда в центре внимания. Когда все собирались в кружок – обсудить последние новости или ещё что-нибудь, она садилась обязательно в центре круга. Это действительно было комично: сидят урки, кто на табуретке, кто на кортках, и выходит Муська своей мягонькой, действительно кошачьей походкой. Усаживается в центре и ждёт, когда кто-нибудь начнёт с ней играть.

Играла она неутомимо, со всеми, часами подряд. Потом, наигравшись и облизавшись, падала на первую попавшуюся шконку и засыпала крепким детским, своим кошачьим сном. Причём спала она непременно на спине, раньше я никогда не видел, чтобы кошки так спали. И всегда так, что если голова немного была повернута в одну сторону, то задние лапки – непременно в другую. Но бывало, что лежала ровно, как по струнке, так люди не все спят, ровненько-ровненько. И все четыре лапки обязательно поджаты в кулачки. Зрелище, в общем, было уникальное.

Больше всего с ней возился зэк по имени Тимур. Молодой парень, осуждённый за убийство ещё в 16 лет. И из девяти лет приговора он отсидел к тому времени уже более трети срока. Тимур называл её «кошечка».

Когда Муська просыпалась и начинала вылизывать свои лапки и тельце, Тимур отходил за шесть-семь шконок и начинал её звать, стуча пальцами по краю койки второго яруса. Муська сразу прерывала свой туалет и после короткой охотничьей изготовки делала рывок, перепрыгивая с койки на койку. Добежав до Тимура, она вставала на дыбы. И пыталась передними лапами, не выпуская коготочки, по-охотничьи азартно ловить его бритую голову. Тимур тихонечко уклонялся, но она, играя, задевала его. Все зэки, видевшие эту сцену многие десятки раз, замирали. И в финале дружно гоготали, будто видели все впервые.

Наверное, так оно и было: каждый раз Муська проделывала свой фокус по-разному. Смотрела, готовилась, прыгала, махала лапами, задирчиво поджимая ушки и скаля рот. Как маленькая тигра.

Так прошли остаток лета и осень. Муська, оставаясь котёнком, была счастлива, обожаемая зэками и окружённая заботой Тимура. Наблюдать за ней было удивительно и приятно всегда.

Но в первой половине декабря, после того как уехал на этап один очень серьёзный фрязинский бандит Олег, не допускавший своим авторитетом беспредела со стороны администрации по отношению к сусовским, обстановка сильно накалилась. Администрация стала нас прощупывать, чтобы ужесточить режим. И, следя за реакцией, стала по очереди закрывать в ШИЗО наших парней.

Первым закрыли Вовку Боксёра. Он обладал из всех наибольшим авторитетом, и сломать его было для администрации очень важно. За шестнадцать дней до освобождения ему дали пятнашку. Прессовали серьезно, но не сломали, Володя крепкий парень был. Но и в лагерь не выпустили, и он освобождался прямо из ШИЗО.

За Володей сразу закрыли Молдавана. Он во время прогулки снял шапку, чтобы поправить на ней что-то. Вывод офицера – нарушение формы одежды – пятнадцать суток. Потом закрыли Тимура. Как и Молдавана – под каким-то явно надуманным предлогом. Дали пятнадцать суток, потом добавили ещё. Не знаю, что именно и какие пытки послужили тому причиной, но Тимур, не сломавшись, загнал под сердце штырь. Его еле спасли, отвезя в вольную операционную. Потом, после всего, он, смеясь, рассказывал, как слышал, что врач сказал о нём: «Я всегда был уверен, что сумасшедших не бывает. Теперь знаю, сам видел».

Штырь прошёл очень удачно, слабо повредив тонкую кровеносную систему, расположенную под сердцем, не задев само сердце. Потом, после операции, из вольной городской больнички его отправили на 17-ю зону, где лежат тяжелобольные заключённые. Там он пролежал ещё месяц, после чего его вернули в ШИЗО – досиживать сутки.

Буквально через пару дней, после того как Тимура увезли, Муська стала тосковать и чахнуть. Из весёлой, игривой кошки она стала какой-то вялой и сонной. Будто не просыпаясь ходила в туалет и на кухню покушать.

Мы сначала решили, что это из-за её беременности. Первой в её совсем крохотной жизни. Почти сразу после Нового года она родила. Все четыре новорождённых котёнка были мертвы.

Конец января и начало февраля Муська фактически ничего не ела. Тарас пытался кормить её каким-то бульоном из пипетки, взятой в аптечке. Но это не помогало. Каждую утреннюю и вечернюю проверку я выносил её в прогулочный дворик, где эти проверки и проходили. Самостоятельно выйти для оправки на улицу у неё уже не было сил. Она не могла уже самостоятельно забраться на ступеньку лестницы, ведущую на крыльцо. А тельце у неё стало напоминать мешочек с костями.

Терпеть она уже не могла, и все по очереди подтирали за ней лужицы, которые она делала и когда спала, и когда бодрствовала.

У меня сомнений уже не было, что она умрёт, но я упорно, аккуратно брал этот маленький трупик, в котором ещё теплились остатки котёночьей души, и выносил на относительно свежий воздух.

13 февраля у меня было очередное длительное свидание. Моя Мама, больная сахарным диабетом в последней стадии, опасаясь, что может не дождаться сына, приехала более чем за 800 километров ко мне в гости в Уфу.

Накануне ночью я вдруг обнаружил спящую у меня в ногах Муську. Как эти косточки умудрились забраться ко мне на кровать, ума не приложу. Согнать я её не смог, рука не поднялась. Утром при подъёме я обнаружил, что она описалась во сне на мою кровать, продолжая мирно спать. Зэки это тоже заметили, но все отнеслись с пониманием. Я застирал после зарядки простыню, матрас перевернул и стал готовиться к встрече с Мамой.

Сутки свидания пролетели как один час. Старенькая Мама выглядела, как всегда, опрятно. Только, стесняясь, всё спрашивала, сильно ли она постарела, неловко отворачивая от смущения голову. Пили чай, разговаривали. Прерывались только на время, когда ей нужно было делать уколы инсулина, благодаря которым она ещё жила.

Когда я вернулся в барак и вошёл в секцию, ребята стали расспрашивать меня о матери и о других новостях из дома и с воли.

Когда я поинтересовался, какие новости здесь, мне Денис сказал:

– Макс, нас на одного стало меньше.

Так говорят, когда кого-нибудь отправили на этап или в другую колонию. Я так и спросил:

– Кого забрали?

Денис замотал отрицательно головой и тихо сказал, коротко:

– Муська умерла.

Тимур вышел из ШИЗО в начале марта. Ему, так же как и мне, тихо сказали о Муськиной смерти. Но несколько лет, проведённых на малолетке, не дали Тимуру выпустить свои чувства наружу. Он стал ходить со мной по секции, пытаясь говорить о чем-то. Мол, в принципе она ещё при нем хворать стала и ещё что-то… Но его всегда горящие глаза вдруг потускнели. И видно было, что говорит он механически, как и ходит. А мысли где-то в другом месте бродят.

Только дойдя до конца рассказа, я заметил, что жена и дочка на пару утирали слёзы.

Нормально, значит, неплохой рассказ может получиться, подумал я.

Приложение

ХАРАКТЕРИСТИКА

на осуждённого Громова Максима Александровича, 1973 года рождения, уроженца г. Липецка, РФ, проживает г. Чебоксары, ул. Пролетарская, д. 5, кв. 245, образование среднее, женатого, военнообязанного, ранее несудимого. По настоящему делу осуждённого 20.12.04 года Тверским районным судом г. Москвы по ст. 213 ч. 2, ст. 167 ч. 2, ст. 69 ч. 3 УК РФ, приговорённого к 5 годам лишения свободы с содержанием в колонии общего режима, по определению Судебной коллегии по уголовным делам Московского городского суда от 29.03.05 года приговор Тверского районного суда изменён – наказание снижено до 3 лет лишения свободы в ИК общего режима.

Начало срока: 02.08.04 г.

Конец срока: 01.08.07 г.

Осуждённый Громов Максим Александрович прибыл в ФГУ ИК-9 ГУФСИН РФ по РБ 26.05.05 г.

За время отбывания наказания осуждённый Громов Максим Александрович имеет 16 взысканий за нарушение установленного порядка отбывания наказания:

1. Водворение в штрафной изолятор сроком на 15 суток – объявленное постановлением начальника ФГУ ИК-9 от 02.06.05 г. за нарушение ст. 106 УИК РФ – выразившееся в категорическом отказе от дежурства в комнате этапа согласно установленному графику.

2. «Выговор» объявлен начальником отряда 05.06. 05 г. – за нарушение § 3 п. 2, § 4 ПВР ИУ – выразившееся в том, что отказался произвести доклад старшего по камере в ШИЗО установленного образца, вступил в пререкания с сотрудниками администрации учреждения.

3. Водворение в штрафной изолятор сроком на 15 суток – объявленное постановлением начальника ФГУ ИК-9 от 15.06.05 г. за нарушение § 3 п. 2 ПВР ИУ – выразившееся в том, что нарушил распорядок дня в ШИЗО.

4. «Выговор» объявлен постановлением начальника ФГУ ИК-9 от 06.07.05 г. – за нарушение § 3 п. 2 ПВР ИУ – выразившееся в том, что не произвёл влажную уборку в камере ШИЗО.

5. Водворение в штрафной изолятор сроком на 15 суток – объявленное постановлением начальника ФГУ ИК-9 от 05.07.05 г. – за нарушение § 3 п. 2 ПВР ИУ, ст. 106 УИК РФ – выразившееся в том, что в категорической форме отказался от дежурства согласно установленного графика по благоустройству территории учреждения.

6. Водворение в штрафной изолятор сроком на 15 суток – объявленное постановлением начальника ФГУ ИК-9 от 18.07.05 г. – за нарушение § 3 п. 2 ПВР ИУ – выразившееся в том, что не произвёл влажную уборку в камере ШИЗО.

7. Водворение в штрафной изолятор сроком на 5 суток – объявленное постановлением начальника ФГУ ИК-9 от 04.08.05 г. за нарушение § 3 п. 2 ПВР ИУ – выразившееся в том, что отказался произвести доклад старшего по камере в ШИЗО установленного образца, вступил в пререкания с сотрудниками администрации учреждения.

8. Водворение в штрафной изолятор сроком на 10 суток – объявленное постановлением начальника ФГУ ИК-9 от 10.08.05 г. – за нарушение § 3 п. 2 ПВР ИУ, ст. 106 УИК РФ – выразившееся в том, что в категорической форме отказался от дежурства согласно установленного графика по благоустройству территории учреждения.

9. «Выговор» объявлен начальником отряда от 25.08. 05 г. – за нарушение § 3 п. 3 (приложение 1) ПВР ИУ – выразившееся в том, что во время проведения планового обыска в камере ШИЗО был изъят фрагмент лезвия от опасного станка для бритья, который был спрятан ухищрённым способом.

10. «Выговор» объявлен начальником отряда от 25.08. 05 г. – за нарушения § 3 п. 2 ПВР ИУ – выразившееся в том, что нарушил форму одежды установленного образца.

11. Водворение в штрафной изолятор сроком на 15 суток – объявленное постановлением начальника ФГУ ИК-9 от 22.08.05 г. – за нарушение § 3 п. 2 ПВР ИУ, ст. 106 УИК РФ – выразившееся в том, что в категорической форме отказался от дежурства согласно установленного графика по благоустройству территории учреждения.

12. Водворение в штрафной изолятор сроком на 15 суток – объявленное постановлением начальника ФГУ ИК-9 от 07.09.05 г. – за нарушение § 3 п. 2 ПВР ИУ, ст. 106 УИК РФ – выразившееся в том, что в категорической форме отказался от дежурства согласно установленного графика по благоустройству территории учреждения.

13. Водворение в штрафной изолятор сроком на 7 суток – объявленное постановлением начальника ФГУ ИК-9 от 17.09.05 г. – за нарушение § 3 п. 2, § 4 ПВР ИУ – выразившееся в том, что отказался произвести доклад старшего по камере в ШИЗО установленного образца, вступил в пререкания с сотрудниками администрации учреждения.

14. Водворение в штрафной изолятор сроком на 15 суток – объявленное постановлением начальника ФГУ ИК-9 от 07.09.05 г. – за нарушение § 3 п. 2 ПВР ИУ, ст. 106 УИК РФ – выразившееся в том, что в категорической форме отказался от дежурства согласно установленного графика по благоустройству территории учреждения.

15. «Выговор» объявлен постановлением начальника ФГУ ИК-9 от 18.10.05 г. – за нарушение § 3 п. 3 ПВР ИУ – выразившееся в том, что в камере ШИЗО допустил межкамерную связь с другими осуждёнными, употреблял жаргонные слова.

16. Водворение в штрафной изолятор сроком на 10 суток – объявленное постановлением начальника ФГУ ИК-9 от 18.10.05 г. – за нарушение § 3 п. 2 ПВР ИУ – выразившееся в том, что не произвёл влажную уборку в камере ШИЗО.

Поощрений не имеет.

Осуждённый Громов М.А. зарекомендовал себя с отрицательной стороны. На мероприятия воспитательного характера не реагирует, относится к ним негативно, чем отрицательно влияет на осуждённых, пытающихся встать на путь исправления. Категорически отказывается от участия в общественной жизни учреждения. Среди осуждённых не уживчив. Систематически допускает грубые нарушения установленного порядка отбывания наказания. Не проявляет желания трудиться.

В совершённом преступлении вину не признаёт, в содеянном не раскаивается.

ВЫВОД: осуждённый Громов М.А. на путь исправления не встал, характеризуется отрицательно.


Начальник ОВРО

капитан внутренней службы В.П. Никитин


СОГЛАСОВАНО:

заместитель начальника по К и ВР майор внутренней службы А.А. Чернышёв


УТВЕРЖДАЮ:

начальник ФГУ ИК-9 ГУФСИН России

по Республики Башкортостан

подполковник внутренней службы М.Н. Хижов

Марина Курасова

Вендетта

А цыганская дочь за любимым в ночь…

Редьярд Киплинг

В сущности, мелодрамы – фигня. Мелодрамы мы не любили. Забившись в самый дальний угол курилки, почти у зелёной стены запретки, мы отчаянно лаялись на предмет стихов. Потому что я люблю Хлебникова и Маяковского, а она – группу «Ария», но я не была поэтом. Поэтом была она.

То есть – она писала стихи. Я эти стихи разносила в пух и прах, а её цыганские глаза вспыхивали яростным (столь странным для этих мест) огнём. В такие минуты я вполне реально допускала, что она может всадить мне под рёбра перо. Причём перо далеко не в поэтическом смысле.

Моя критика казалась мне крайне конструктивной, но вся эта конструктивность вдребезги разбивалась о дьявольскую самоуверенность цыганского подростка. Хотя… цыганкой она была лишь наполовину. Соответственно, другая половина была русской, но вопреки политкорректным тенденциям это смешение кровей вылилось в убийственную самоидентификацию Ксюхи: «Я – интерменш». Моё ухо напряглось. На мой вопросительный взгляд она полоснула из-под ресниц карими очами: «Я дружила со скинами!» Стало ясно: дело принимает интересный оборот.

Кружка чифиря помогла поддержать затянувшуюся беседу о прекрасном. Прокачав горлом второй глоток, Ксюха повела плечами и поведала мне свою историю. Разумеется, за три моих с половиной года всяких историй было предостаточно, но прерывать Ксюху было уже поздно.

Итак, в полумёртвом шахтёрском посёлке, на последнем своем издыхании прижавшемся к мёртвой шахте, жила дочь цыгана и русской тётки. Так как цыган совсем не был цыганским бароном, а тётка была простой тёткой, торговавшей на местном убогом рынке, жила дочь их не особо богато и красиво. Она закончила школу и по зову горячей крови вышла замуж в семнадцать лет от роду. Родился сын. Но сердце позвало прочь. В общем – развелась…

Вскоре Ксюха встретила пацана с бритой башкой и в тяжёлых ботинках, но, вопреки логике, вместо дежурного избиения под крики «Россия для русских!» случилась у них любовь. Такая сильная, насколько она могла быть в полумёртвом посёлке, прижавшемся к боку мёртвой шахты. Парень Коля не получил особых укоров от соратников по расовой борьбе – то ли по причине верного применения термина «интерменш», то ли в силу крепости кулаков (и опять же – ботинок).

Но, как выяснилось вскоре, экзотическая Ксюхина красота волновала не только суровое арийское сердце. Однажды, июльской тёмной ночью, случилось нечто вполне банальное, иллюстрирующее университетскую лекцию по виктимологии и мамины страшилки для беспечных красавиц. Ксюха припозднилась, медленно шагала по тёмному шоссе, и тут в спину ударил ближний свет. Это был некий сосед из полумёртвого поселка. Предложил подвезти… Ясно, что далее был внезапный поворот в лесополосу и простое изнасилование. Впрочем, сосед решил вести себя по-соседски: он не оставил Ксюху голышом на травке, а милостиво довёз до дому. Ксюха не сопротивлялась. «Не знаю – почему», – дёрнула худым плечом. Пока ехали до города, она уже достоверно, до малейшей детали, знала, что будет после.

Влюблённый Коля был поставлен в курс спустя полчаса. Порыв «убить гада» был остановлен. О желательности вкушать месть в охлаждённом виде Ксюха откуда-то знала.

На следующий день, на пустыре за Ксюхиной пятиэтажкой, при участии ещё двоих лысых друзей, была спланирована месть насильнику. Любителя юных цыганок нисколько не удивило, что ещё через пару дней Ксюха возникла перед ним с предложением встретиться во всё той же лесополосе и с авансом полового акта в тиши южной ночи без всяких обязательств. Можно себе представить удивление счастливчика, когда фары выхватили из темноты три пацанячьих силуэта. В руках у пацанов – арматура и ножи. Ксюха натянула мини на коленки и обожгла: «Слезай, козёл, приехали!»

Били недолго… Убили почти сразу. Молча. Ксюха не прикоснулась к нему. Она смотрела. Это был её праздник. Труп затолкали в машину, по подростковой дури захватили с собой магнитолу. Машину подожгли. Ксюха смотрела на огонь, в конце концов на огонь человек может смотреть бесконечно…

Они не особо прятались. В течение двух суток взяли всех. Ксюху арестовали на исходе вторых суток самой последней – она укладывала сына спать. И Коля, и двое других, после недолгих колебаний, подписали длинные протоколы допроса. На очной ставке Коля отворачивал от неё своё лицо.

Судила область: толпы журналистов и любопытных, родня жертвы… Местная пресса раздиралась заголовками типа «Палачи» и «Отморозки». Ксюхе было всё равно. На Колю и смотреть-то ей было не интересно. Кажется, даже в тот момент, когда прокурор, напыживаясь, запросил ей семнадцать лет, она не подняла головы. Она писала стихи в тетрадку.

Ей дали двенадцать. Коле – одиннадцать. Подельникам – девять и десять. Публика жаждала смерти и ждала жареного. Но жареным не пахло: над городом висли дожди.

Ксюха криво усмехнулась: «Ну, как тебе?» Кружка была пуста, отчаянно пахло липовым цветом и «Примой», на запретке выла собака. Мне оставалось сидеть восемь дней. Ксюхе – восемь лет.

Максим Фёдоровых 

Узницам 6-го централа

И я стану смертен, исчезнув с talk-show и news,

И ты, с пролетающим снегом, махнув рукавом, улизнув,

Слеза в перекрестье стальном и луна, красный флаг,

удушающий газ.

Низложен орнамент судьбы,

И останутся быть только малоизвестные фильмы про нас.

Аркадий Гайдар, Тарантино и Мэрилин Мэнсон

Присели к столу, по стаканам разлили эссенцию,

Шутили, толкались, военную тайну придумали,

И дочки презрели долги, и остались без дочек мамули.

Вкушает секиру садовника свежий побег тополиный.

Откуда всё это? Декабрь, разбитый на две половины…

После имени ставь ПЗК. Эта зыбкая Gloria Mundi.

Просто был Габриэль, просто парень из Виллиджа, что

надоумил.

Горластые крошки и чудо-монашки едва ли

Простою водицей герани в горшках поливают.

«На скромных ладонях бальзам и амброзия светится» —

Последняя запись в дневник заключенья девятого месяца.

СИЗО Бутырка

Бутырское утро

Огромный двор. Бутырская тюрьма.

За чаем сигарета. Баня в среду.

Печальный эпизод немого синема.

Один сплошной сезон во льдах,

Одна зима

В кают-компаниях тюремного ковчега.

Из камня и железа повара

Готовят тесто. Выпекают хлеба.

Душистый брус передают с утра

Ладони баландёра полусонно.

А им суют отходы из ведра,

Стальную крошку и пыльцу бетона.

И слышно: птицей-выпью, трубачом

У врат зари, как в повести английской,

Гудят и воют тормоза.

Большим ключом

Таджик ерошит ус кавалерийский,

Вполголоса куплеты из «Лесбийской»

Фальшивит, поспевая за врачом.

Бликует унтер лаком козырька,

К порядку приучая спозаранку,

Заходит в хату с деревянною киянкой

И останавливает медленные волны.

Под звон осколков просыпаются зэка

Разбитой вдребезги невидимой короны.

Пугает сроком призрак-приговор,

Царёвой каторгой, этапом и темницей.

В плену у мертвецов-орангутангов

Недремлющий и всенощный дозор,

Подёрнув решкой чёрные глазницы,

Вокруг позорного столба зовёт, кружится…

Не остановится поганый хоровод,

В часы без стрелок только тычет и бабачет

Дурное эхо.

Сивый сучий рот

Свой разевает. Плачет и орёт.

Кусая трубы, просится с ума

Бутырский двор. Огромная тюрьма.

Андрей Гребнев

Кресты

В современной России на смену старому доброму hard-насилию советских времён приходит западная модель тотального контроля. Менее заметная для «замыленного» глаза обывателя, но жёсткая и беспощадная по форме. Либеральная диктатура стремится построить такую модель общества, при которой у личности не останется ни малейшего шанса на свободу, при кажущейся свободе физической. Людей не гонят строем на работу плетьми, но загоняют в кабалу жёсткой материальной зависимостью, не расстреливают, но гноят пожизненно в «комфортных» тюрьмах со всеми удобствами. Но это идеальная модель – американский продукт. У нас же в России стараниями мудаков, стоящих у власти, существенно уступающих своим западным коллегам – кудесникам массового сознания, был рождён монстр. Чудовищный голем, вышедший из-под контроля доморощенных полупьяных вивисекторов, судорожно мчится по стране, оставляя за собой трупы, лужи крови и кучи дерьма. И напрасны старания горе-кукловодов замаскировать черты его хари и забить его запах – безнадёжно с него ссыпается пепел пудры и в секунду выветривается сладковатый парфюм. Остаются лишь мерзости.

Одна из мерзостей либерального общества – всем известные питерские Кресты (ИЗ 45/1). Тюрьма, построенная ещё Екатериной, но в наши дни ставшая эталоном концлагеря и беспредела. Следуя за своими западными подельниками, кремлёвские демократы объявили мораторий на смертные казни, но создали в следственных изоляторах России такие условия, что люди, в них содержащиеся, не доживают до суда или выходят на волю инвалидами. А ведь в СИЗО сидят в большинстве люди не осуждённые, то есть вина их даже по этим законам не доказана и не признана судом, то есть юридически они не виноваты. А картавые радзинские тем временем со сладострастными придыханиями пугают обывателя ужасами сталинских репрессий. Зачастую человек, попадая даже по ложному (как потом оказывается) обвинению за решётку, теряет всё: работу, прописку, здоровье. Таким образом, система фактически выбрасывает его на обочину жизни – сначала на помойки и в подвалы, а позже опять в тюрягу за мелкую кражу, совершённую от безысходности. А холёные «правозащитники» вещают тем временем по ТВ что-то о духовных свободах, равных возможностях и правах человека.

Но вернёмся к Крестам. В «учреждении» сейчас томятся около 15 тысяч человек. В камерах, рассчитанных изначально на 1–2, позже на 4, далее на 6, сейчас содержится до 16 человек. Мне довелось сидеть в камере размером 2 × 5 кв. метров, где сидело 13 человек. Люди спят в 2 смены, температура летом постоянно 40оС. Прогулка 40 минут в день, баня один раз в неделю (иногда реже). Если добавить сюда нервозность обстановки и отвратительного качества воду – становится понятной причина психических, лёгочных и кожных заболеваний, так распространённых среди зэков. Помогают этому и насекомые-паразиты, которых в тюрьме предостаточно.

Питание в Крестах опасно для пищеварения и отвратительно на вкус, а порции микроскопически малы. Интересно было бы посадить чиновников на крестовскую баланду и посмотреть, как поскучнели бы их лоснящиеся физиономии и опали сдобно-пышные туши под дорогими костюмами. Практически питаться нормально и сохранить здоровье в тюрьме можно, только получая передачи от родственников, то есть государство делает из здоровых и зачастую работящих мужчин – кормильцев семей иждивенцев и семьям же на шею и сажает.

Вообще в Крестах всё приходится добывать себе самому. Как только меня закрыли, надзиратель сказал: «У нас хорошо живёт тот, кто получает передачи с воли, кто не получает – живёт плохо». И это действительно так. Администрация не даёт ни мисок, ни одеял, ни матрасов, ни одежды. Я видел арестанта, который ел баланду самодельной бумажной ложкой из полиэтиленового пакета. А обывателя пугают «ужасами» Бухенвальда и ГУЛАГа.

Ещё раз хочу напомнить, что сидят в Крестах люди зачастую невиновные, которых отпускают из зала суда за недоказанностью. Вообще многие сидят за «преступления», совершённые лишь для того, чтобы выжить в этом государстве, – мелкие кражи, драки и т. п. Я встретил в тюрьме 18-летнего парнишку-имбецила, который сидит за то, что украл у соседа макароны, хлеб, сахар… Парень хотел есть.

Много сидит наркоманов. Обычно это молодые парни, потребляющие (но не продававшие) героин, пойманные с очередной дозой доблестными ментами, иногда, впрочем, наркотики подкидывают в отделениях милиции.

Эти «преступники» и невиновные люди и составляют большинство арестантов. Сидят, конечно, люди и за серьёзные преступления, но это те, кто не успел вовремя откупиться, прикрыться связями или депутатской неприкосновенностью. Милиция из словосочетания «ловить преступников» вычеркнула слово «преступник». Они теперь просто «ловят». Ловят, забивают в тюряги и залы и рапортуют в массмедиа: «Раскрыто столько-то преступлений, поймано ещё больше! Ещё больше! Ещё!..» У обывателя прокатывает.

Внутри Крестов множество карикатурных «поблажек». Можно, например, иметь телевизоры в камерах, но их разбирают на каждом шмоне. Активно действует в тюрьме евангелистская секта американского разлива. Эти ловят души, давая взамен дешёвые брошюрки сектантского толка, стержни для ручек и турецкое мыло. Зэки халяву берут, но души продают неохотно. Арестант имеет право «избирать и быть избранным». Насчёт «быть избранным» – ложь, вспомним попытки двинуть в Думу нацболов, сидевших на Украине. А избирать – это пожалуйста. Все Кресты принимали участие в голосовании выборов в ГД. По округу Крестов шли Юрий Шутов, сидящий сейчас в Новгородском централе, и Собчак – человек, который должен сидеть в тюрьме, но выборы признаны несостоявшимися: наверное, в Думу проходил Юрий Титыч.

Об ужасах тюрьмы можно писать бесконечно долго, но статья не о тюрьме, а о тюрьме – как порождении античеловеческой системы «общечеловеческих ценностей». Жестокая и разная, стоит тюрьма над Россией, мрачно перебирают ключи от камер кремлёвские контролёры. И наш выбор – выбор свободных людей – свобода. И никто не даст нам её, амнистия – это миф, выдуманный администрацией. Мы сами решительно и энергично должны разрушить тюрьму, в которой мы оказались. А Кресты мы оставим для настоящих преступников.


СИЗО Кресты

Юрий Шутов

Подвал смерти

Отрывок из книги «Тюрьма»

Сравнительно долго в Крестах палачествовали трое прапорщиков, которые сами дьявольски гадко ушли из жизни. Говорят, что равнодушно-благодушный хлопотун-бормотун Якубович испустил дух в жутких раковых муках; безудержно-скотское хамло и рукосуй Александр Невзоров (не тот) благополучно повесился с первого же захода; ну а третий без возвратно-пьяным махом выпал из окна своей же девятиэтажки. В общем, как тут не поверить в кару Всевышнего за подённые убийства беззащитных, пусть хоть даже и законно приговорённых. Может, поэтому-то и помалкивали палачи, незримо предчувствуя гнев Владыки.

Однако от любого более-менее внимательного взора не могло ускользнуть, как обычно накануне расстрела расхлябанный тюремный телетайп бодренько отстукивал кратенькое сообщение из столицы, что чьё-то обязательное по закону ходатайство о помиловании равнодушно отклонено, а после его перепроверки наступала готовность приведения приговора в исполнение. То бишь осуждённому оставалось дышать не более суток, пока все участники этого «мероприятия» (именно так строго предписывалось именовать казнь при внутритюремном общении) не исполнят свои приготовительные обязанности: два аттестованных острожных шофёра проверяли автофургон для перевозки трупа, искали лопаты, получали со склада брезент и на хоздворе заместо могильного креста приваривали к куску уголка металлическую пластинку, на которой писали учётный номер подрасстрельного; хозяйственник звонил директору «Северного» кладбища и сообщал ему, что завтра в Крестах планируется «мероприятие», поэтому нужно будет успеть вдоль задворков кладбищенской ограды откопать трактором «Беларусь» небольшую траншейку, в продолжение уже длиннющего частокола предыдущих захоронений.

Утром следующего дня дежурный палач (один из троих) получал в оружейке табельный «макар» и два патрона (по инструкции: первый – в голову, контрольный – в сердце), а также большую бутылку водки. На складе всегда хранилось несколько ящиков «Пшеничной», коя полагалась экзекуторам для нервной расслабухи, но только после расстрела, а не до него. Обычно на сие правило особого внимания не обращали, поэтому «расстрельщики» заблаговременно бывали уже навеселе. А у Невзорова и полстакана «пшенички» воспламеняло внутри детонатор жгучего желания враз пострелять всех подряд, и без всякого суда, для чего имеющейся парочки патронов было явно в обрез, поэтому собутыльники-подельники обычно тихонько увещевали его унять прыть, спуститься в подвал и убить там уже загодя приготовленного.

Действительно, в небольшом безоконном подвальном склепе, отгороженном глухой стеной от соседнего склада узилищной канцелярии, нервно томился в тесной клетке приговорённый. Его туда доставил усиленный наряд тюремных стражников, которые сразу после обеда вломились к нему в камеру на отделение ВМН (высшая мера наказания), что находится прямёхонько над этим подвалом, и как ни в чём не бывало, даже не дав ему допить чай, спровадили по внутренней лестнице этажом ниже, якобы «для беседы», где наглухо заперли в стальную клетку из толстых арматурных прутьев и вышли вон.

Оглядевшись в мрачноватом подвале, обречённый мог заметить посреди него небольшой стол, три стула да ещё один угловой выход, похоже, во двор, а также резиновый шланг, из которого по бетонному полу тихо струилась под крышку люка вода.

Вероятно, не всем суждено было догадаться, что это за послеобеденная «беседа» их тут ожидает, потому как на перемычке клетки лишь только один успел нацарапать: «До встречи на Северном». Остальных же финишное в их жизни озарение, наверное, настигло лишь за миг до выстрела. Человек, каким бы он ни был, так уж устроен: надежда последней покидает даже уже хладный труп.

По расстрельным правилам при казни, наряду с палачом, обязаны были присутствовать: начальник Крестов, соответствующий помощник городского прокурора да тюремный врач, основная задача которого заключалась в констатации смерти после контрольного выстрела. Именно для этой компашки и предназначались стол со стульями, восседая на коих «комиссионеры» сперва доподлинно устанавливали, кого конкретно они тут собираются казнить и тот ли заключённый находится в клетке, а затем должны были огласить меру наказания с отказом в удовлетворении ходатайства о помиловании и объявить приведение приговора суда в исполнение, разумеется, без всякого пресловутого «последнего желания». Далее наступал черёд палача с его двумя патронами, первый из коих каждый «расстрельщик» использовал по-своему. Например, улыбчивый Якубович наловчился убивать сразу и, надо полагать, безболезненно. А после невзоровского угрюмо-злобного выстрела в упор человек-де жутко орал, пока он его добивал…

Всё это с завидной регулярностью происходило буквально в нескольких шагах от тюремной ограды, за которой во дворе жилого дома на улице Михайлова плескалась размеренная человеческая жизнь, резвились дети, мужики играли в домино, соседи выгуливали собак и белой черёмухой трепыхалось на верёвках сохнущее бельё.

Вслед за совместным подписанием акта о смерти к подвалу со стороны 9-го корпуса подгоняли автофургон. Двое шофёров заворачивали казнённого в брезент, грузили в машину и водой смывали из шланга кровь. Ну а после выезжали в ворота прямо на улицу Комсомола и катили в сторону Парголова, сопровождаемые «Волгой» с обычно довольно уже пьяненькими «комиссионерами», успевшими добавить к положняковой водке свои личные припасы.

На кладбище, а точнее подле него, брезент с казнённым сбрасывали в приготовленную могилями траншейку и в две лопаты шустро засыпали землёй. Напоследок втыкали штырь с нумерованной табличкой, которая могла подсказать сведущему, что кто-то когда-то был жив…

Бельгоп[2]

Рассказывает Олег Н., бывший заключённый

По молодости я, как многие пацаны, в поисках «романтики» тусовался в одной из известных криминальных группировок Сыктывкара. Ничего «страшного» не делал. Мы с приятелем тогда занимались частным извозом по ночам. В машине на всякий случай лежал газовый револьвер. Однажды нас остановили менты и нашли явно подброшенный боевой ствол. Нам инкриминировали попытку покушения на жизнь одного из ведущих политиков республики. Об этом деле писали почти все местные газеты. Кстати, я в то время состоял в ЛДПР, которую в те времена правительство очень сильно не любило. Меня осудили за незаконное приобретение и хранение огнестрельного оружия. Я получил три года и отправился в Бельгоп.

Начинается всё с карантина. Там администрация старается выделить людей, склонных к стукачеству, и настолько активно их поощряет, что они бегут закладывать сотоварищей, буквально ставя друг другу подножки, кто быстрее успеет! Большинство из них потом имеют от администрации поблажки. Они могут получать дополнительные посылки, в первую очередь попадают под амнистию, переходят на условно-досрочное освобождение или поселение. Для меня всегда в жизни существовало понятие «честь», поэтому таких я за людей не считаю. Именно такие становились во время войны полицаями. В лагерях их уже давно называют «суками».

В карантине с самого начала стараются «сломать» человека. Избиения – обычное дело. Находятся несколько бугаёв-«активистов». С ведома и при поощрении администрации они избивают зэков, отказывающихся, например, выходить с метёлкой на уборку территории. Одному парню в первый же день выбили зубы.

Внутри любой зоны существуют свои законы, которых никогда не истребит даже самая жестокая администрация. О каждом из вновь прибывших мгновенно становится известно абсолютно всё: есть «внутреннее радио», сообщающее и о его «послужном списке», и об образе жизни, и даже сведения о семье. Поэтому, какие бы «песни» ни пел новосёл, обмануть сидящий народ невозможно.

Раньше насильников на зоне «опускали», переводя в разряд «обиженных» («опущенных», «петухов» и пр.). А сейчас многие из тех, кто попадает на зону по этой статье, абсолютно невиновны. Просто мамаши разгульных малолеток, узнав о «грехах» дочек, подают в суд. Немало и настоящих насильников, большинство из которых стремится попасть в актив и с которыми администрация поддерживает тёплые отношения. Но не об этом речь.

Закон не делит осуждённых на «опущенных», мужиков, воров и т. д. Но внутренние законы существуют давным-давно, и с ними нельзя не считаться. Заместитель начальника колонии сознательно дважды провоцировал нас, назначая на должность «баландёра», раздающего пайку, именно «опущенного». Любой на зоне знает, что взять хлеб из таких рук – «в падлу». По этому поводу у нас с администрацией и случился главный конфликт. Мы просто объявили голодовку, которая, правда, достаточно быстро закончилась, потому что в первый раз «хозяин» распорядился снять «опущенного» с раздачи.

Зато во второй раз конфликт затянулся. Мы не раз предупреждали администрацию, что новый «баландёр» постоянно «крысятничает», то есть ворует у нас и без того скудную пайку. Поскольку замначальника никак на это не отреагировал, мы пошли на крайние меры: опять объявили голодовку.

Этот шаг повлёк за собой жёсткие репрессии со стороны администрации. Ко всем взбунтовавшимся был применён приём «маски-шоу». Человек 50 из охраны и контролёров, работающих в зоне, в полной амуниции и при собаках, выстроились по двум сторонам в коридор, по которому прогоняли из барака «голодающих». При этом постоянно кричали: «Бегом!» Бежал ты или нет, всё равно били всех и всем – дубинами и ногами. После избиения посадили всю группу на плацу на корточки, «руки за голову, смотреть вниз», и избиение продолжалось.

Собаки тоже без работы не остались: тебя толкают ногой и дают псу команду «фас!», по которой он начинает рвать на тебе одежду и всё, что попадётся «под зубы». Я лично видел у одного сотоварища прокушенную руку. Впрочем, и толкать-то особой нужды не было, потому что через 20 минут сидения, да ещё на морозе, многие падают сами. А нас продержали так полтора часа! Обратно в барак заводили таким же способом – через дубинки. Когда я потом снял рубашку, увидел в зеркале вместо спины два синих горба. Но я ещё получил по-божески, многим досталось покруче. Несколько человек перед побоищем, не видя другой возможности обратить внимание властей на беспредел, «вскрылись», то есть перерезали себе вены. Мой лучший друг в знак протеста порезал себе горло. Вызванный врач тут же при нас в полутёмном бараке без всякого обезболивания принялся зашивать рану. Делал это так, как будто он зашивает штаны. Мы воспротивились такому отношению к человеку, и он свою «штопку» не завершил. Только через час друга отвели в санчасть, где поставили на горло железные скобы. После этих событий любой зэк, пришедший на медосмотр к начальнику медсанчасти со следами побоев или с собачьими укусами, получал ответ типа: «Да у тебя же просто бытовой синяк».

Санчасть в Бельгопе – отдельный разговор. Где вы в медицинском учреждении встретите на дверях такую табличку: «Заходи тихо, проси мало, уходи быстро»?

В Бельгопе создан специальный шестой отряд, где содержатся только больные туберкулёзом, причём многие из них харкают кровью, то есть имеют открытую форму. По документам они числятся больными на начальной стадии. Но после того, как кто-нибудь из них посидит в спецкамере для туберкулёзников, в то же помещение селят здоровых людей, не проведя даже элементарной дезинфекции. Да и этапников, только что прибывших в зону, частенько помещают в туберкулёзные камеры.

Ещё один момент. Человек хочет курить. Он курит уже двадцать лет, но ни денег, ни сигарет у него в данный момент нет. Обыкновенное человеческое сочувствие – дать ему хотя бы пачку в долг – расценивается администрацией как «отчуждение собственности», что автоматически влечёт за собой наказание.

Кроме этого, на зоне официально и откровенно грабят людей (вернее, их родственников, обычно престарелых родителей). Делается это на вполне законных основаниях. Всё просто: если человек сидит в «строгом бараке», он не имеет права на общение с внешним миром, а деньги, которые ему присылает семья, поступают на его «личный счёт». С этого счёта и берётся некий «штраф», которому подвергается нарушивший правила содержания. Зато отовариться в ларьке он на эти деньги права не имеет – только на те, что он заработал именно в зоне.

Когда при задержании человека составляется акт об изъятии личных вещей, часто делается хитрость. О золотой цепочке пишут: «Цепочка из жёлтого металла». То же происходит с одеждой. Кожаная куртка, обувь, записанные в акт, пропадают, а вместо них дают старьё, которое надеть стыдно. Мотивируется это тем, что вещи потеряли вид во время хранения, например, «их крысы прогрызли». Часто выдаётся акт об уничтожении «попорченных вещей».

Контролёрами в зоне работают в основном контрактники. Многие из них, побывав в шкуре безработного, приходят в обносках, но уже через пару дней щеголяют в кожанках, джинсах и стильных башмаках. Нетрудно догадаться, откуда это. Администрация им таких подъёмных не даёт.

Человек, попавший в зону, если видит, что есть на свете и закон, и порядок, если чувствует человеческое к себе отношение, он сам начинает относиться к государству, в котором живёт, с уважением. Но такая зона, как в Бельгопе, начисто лишит чувства патриотизма любого «радикала»! Я понял одно: в этом «исправительном» учреждении администрация имеет одну конкретную цель: унизить и растоптать человека. Бельгоп – это школа для преступников.


Подготовил М. ЭЙР

Игорь Гарковенко


На украинской зоне

В июне 2000 года я нелегально выслал в редакцию газеты «Лимонка» мотивацию своего отказа от гражданства государства Украина. Анализ внутренней и внешней политики Украины самостийного периода имел ярко негативный характер. Последствия, о которых меня предупреждали мои сторонники на свободе и друзья на зоне, не заставили себя долго ждать.

«За цю статтю СБУ тобi сплете лаптi, ось побачишь – сплете» – эти слова сказал через два дня после получения в зоне газеты с этой самой статьёй подполковник Демьяненко П.В., заместитель начальника учреждения. Наказание – 10 суток штрафного изолятора (подвал, постоянный холод, отжимаешься и приседаешь все десять суток, даже ночью, так как не можешь уснуть от холода). Наказание дано за нелегальную отправку из лагеря письма. На мои слова о том, что цензура запрещена Конституцией Украины, реакции не последовало – поехал на подвал.

По истечении срока наказания поднялся на свой отряд. В течение недели был трудоустроен на работу по отсеиванию алюминия из массы других металлов. Специфическая профессия. Откуда привозят эти горы металла, никто не знает. Сотрудники администрации на месте именно этой работы не показываются. Во время дождя или незадолго после – работать запрещено. Однако зэков в это время на работу выводят. Симптомы – частые головные боли, слабость, вялость, иногда частичная потеря зрения. В течение нескольких суток после дождя от этих гор исходит очень сильный запах аммиака. Проходя рядом с ними, слышишь странное постукивание, потрескивание. Это при влажном состоянии идёт реакция. Единственно верный вывод – уровень радиации выше допустимой нормы.

Результатом моих изысканий был отказ от данной работы. В объяснительной мотивировал отказ условиями, губящими человеческое здоровье, а также отсутствием у меня иска. Ранее трудоустройство для меня мотивировали имеющимся у меня иском. После того как он был выплачен, меня трудоустроили те же люди без наличия иска. Конституция Украины, запрещающая любую форму принудительного труда, за исключением конкретно указанной судом, здесь снова была проигнорирована. Глядя на мои объяснительные, подполковник Руднев В.И. сказал: «Игорь, мы ведь тебя вывезем на психбольницу. Там тебя заколют так, что будешь языком спину доставать полгода».

Беседы такого плана со мной велись тогда каждый день.

Руднев: «Отсюда мы тебя вывезем на ТЗ (тюремное заключение, вменяется нарушителям на зоне – до трёх лет), а там всякое случается, перепутают камеру, закроют тебя не в ту. А до этого пидорам там дадут 300 грамм чая. Ты ведь после повесишься, правда, повесишься?» Я ответил: «На тюрьме со мной уже проводили эксперименты». Руднев: «Это ты, Игорь, ещё не видел настоящих экспериментов».

Подполковник проработал двадцать лет в системе. Я ему, конечно, поверил.

Руднев: «Был вот у нас такой, тоже боролся. Умер от туберкулёза».

Я: «Нестор Иванович Махно отсидел 10 лет и освободился без одного лёгкого, но здоровья у него вполне хватило на воплощение своей идеи».

Вот такие диалоги велись каждый день. Результат – 10 суток штрафного изолятора. Поднялся на отряд – был поставлен на работу по изготовлению колючей проволоки. Отказался. В объяснительных мотивировал: «Работа по изготовлению колючей проволоки является для меня актом предательства моих взглядов, так как Украина ныне – полицейское государство».

Тогда администрация начала готовить меня на ПКТ (помещение камерного типа – от 2 до 6 месяцев). Вовремя выгнанная нелегально жалоба Корпачевой Н.И., уполномоченной по правам человека, тогда решила дело. Прибывшие на зону начальники из Управления выслушали меня. Решить всё в мою пользу они, конечно, не могли. Такого не может быть, чтобы заключённый был прав, но меня просто потеряли. Потеряли на год. Весь год был под плотным колпаком. Национал-патриотическая пресса из России у меня отбиралась сразу после распечатывания заказных писем, которые приходили из Москвы, тогда как, опять же по Конституции, это запрещено. Получал я далеко не всё, что мне отправлялось. Так же мало удавалось и выслать отсюда.

Осенью 2001 года мне необходимо было выслать два политически важных письма-заявления:

1. В комиссию Президента Украины по вопросам гражданства.

2. В посольство Белоруссии.

Отправлял легально. Письма мне возвращались три раза. Исаев Н.В., начальник учреждения, говорил, что имеет законное право их не отправлять. Я ответил, что он таких прав не имеет. Только тогда, когда принёс их в четвёртый раз, они были отправлены.

За свою настойчивость я был наказан. Два месяца подвала. Причину знал я. Знали они. Это политическая активность после года тишины. Год не писал, всё было в порядке. Решил выслать – закрыли. Если ты засветился перед администрацией, нарушения у тебя находятся очень легко.

Теперь будет либо отправка на ТЗ года на два, либо добавка в сроке и перемена лагеря, режима с усиленного на строгий, с воспитательного на карательный.

Несмотря на постоянные обращения на санчасть с жалобами на сердечную боль и аритмию, меня отказываются госпитализировать. Ограничиваются таблетками.

В том случае, если я буду снова закрыт в подвал, всё может закончиться трагично.

О постоянных нарушениях в зоне:

1. Форма одежды не выдаётся, тогда как одежда, привезённая родными, нагло отбирается.

2. Питание не соответствует положенной норме – ни качественно, ни количественно.

3. Смехотворная плата за труд. Плата зачастую производится пропавшими продуктами питания, просроченными на два-три года.

4. На свидание ко мне никого не допускают, кроме старенькой бабушки и больной матери. Ездить часто они не в силах, и я против этого. Приезжать на зону я им запретил полтора года назад. Но всё равно едут. И ничего с ними не сделаешь. Друзьям же доступ ко мне закрыт. Свидания запрещают, передать что-либо также.

Законы Украины нарушаются снова.

Когда поднялся из подвала, подполковник Демьяненко А.В. спросил меня: «Ти Стус чи не Стус?» Я понял, что имеется в виду поэт, который умер в подвале в советской зоне. Он боролся за Незалежну Украiну.

Россия всё – остальное ничто!

Да, Смерть!


Колония под Полтавой

Днепропетровская и/к № 89

Это происходит сейчас, в Украине, начало XXI века. Демократия, либерализм, рыночная экономика, права человека. Мы претендуем на вступление в ЕС, СЕ, ВТО и т. д. Дружно отмечаем тринадцатилетие завершения эпохи так называемого тоталитаризма. Снимаем и смотрим красочные фильмы о Холокосте, продразвёрстке, рисовых плантациях Пол Пота и т. д. Часто можно услышать слова: мол, время сейчас уже не то, иное, да и люди другие. ЦАР Бокассы, Чили эпохи Августо, Куба Батисты. Нет, не теневую экономику, не финансовые операции, пирамиды, не разорение десятков миллионов на пропаганде чудес приватизации, а именно кровавый режим мы можем представить как частую крайность, непреходящую реальность Южного полушария. Не тешьте себя, это не так далеко, как вы думаете. Это может методично и хладнокровно повторяться по выверенному сценарию годами, совсем недалеко от вашего дома. Итак – ДИК № 89.

27.12.03, находясь на тюремном заключении в Замковой исправительной колонии № 58 города Изяслава, я совершенно неожиданно для себя был заказан со всеми вещами на этап за пределы области. Внешне признаков приближающегося переезда не было. Внезапность сопровождает слишком многие решения администрации. Только интуиция осталась мне верна. Последние месяца полтора у меня было предчувствие того, что приближается нечто. Причина, приведшая к этому, актуальна всегда – я политический заключённый. Постоянная связь между мной и представителями законодательной власти опасна любой администрации, более чем что-либо. Не сумев препятствовать выходу моих статей в оппозиционной прессе, меня вывезли в 2002 году с ПИК № 64. Не сумев этого добиться на ЗИК № 58, не нашли ничего иного, как прибегнуть к прежнему выходу.

Конечный пункт узнал в дороге. ДИК № 89, тюремное заключение (ТЗ). Из всей массы окружающих меня в пути осуждённых никто практически ничего не знал о данном учреждении. Было ясно, что появилось оно совсем недавно.

08.01.04, прибыл на СИЗО города Днепропетровска. Понимая, что данное СИЗО принадлежит управлению, в котором мне суждено пробыть год, я готовился к знакомству. Оно не заставило себя ждать долго. На спецчасть СИЗО мною, на законных основаниях, было передано заявление с просьбой отправить мое письмо депутату Лагоде С.В. Оно было проигнорировано. Спустя пару дней я повторил свой шаг. Однако он снова остался без внимания.

Зная, что никто не имеет права задерживать письмо, идущее представителю власти, в следующий раз передал вместе с заявлением и само письмо, потребовав его немедленной отправки. Реакция администрации СИЗО была достаточно быстрой.

23 января этого года якобы за плохо проведённую уборку я был помещён в карцер сроком на 8 суток. 23 января в 12.00 в коридоре раздались взрывы. Было приказано всем лечь на пол. Затем заключённых вывели из камер, поставили на растяжки. Всем стало ясно – в СИЗО введён ОМОН. Бойцы спецназа, обыскав камеры и заключённых, никого не трогали, прежде чем замначальника СИЗО Гаподченко не провёл со всеми предварительную беседу. Со мной разговаривал не он. На знакомство прибыл замначальника ТЗ ДИК № 89 Кокотеев А.А. Узнав мою статью, срок, время пребывания в ТЗ, приказал повернуться лицом к стене. Прошло минут 15. Последовал приказ зайти в камеру, стать лицом к окну.

Повернув голову, я боковым зрением увидел троих бойцов спецназа в масках. Меня одного избивали в камере, а не в коридоре. Удары наносились с целью причинить возможно больший ущерб и при этом не оставить явных следов. Били по почкам, печени, несмотря на предупреждение об аритмии, били целенаправленно под сердце. За спинами омоновцев стоял Кокотеев. Раскуривая сигарету, задавал мне вопросы. «Так ты, значит, терроризируешь администрацию СИЗО, пишешь своему депутату о каком-то холокосте на ЗВК № 58?», «Как мы с тобой будем сидеть этот год?», «Ты понял, куда ты попал, или нет?». Синхронно задаваемым вопросам наносили удары. Позже я узнал, что человек, идущий вместе со мной в одном направлении, в этот же день также был помещён в карцер и подвергся подобному знакомству.

Более двух недель мы ещё находились в СИЗО. Благодаря наличию компетентных людей появилась информация об условиях и характере конечного пункта моего этапа. «Достижения» данного учреждения позволили ему, единственному на Украине, претендовать на имя сурового и печально известного учреждения в СССР. Я имею в виду «Белый лебедь». Для того чтобы наиболее адекватно отразить всю реальность этого заведения, знающие люди безошибочно воскресили это имя советских времён.

4 февраля 2004 года я, после 38 дней этапа, имел честь лично ознакомиться со всеми гранями цивилизованного и ухоженного ада.

Перечислю всю массу того, что тотально противоречит всем нашим представлениям о правах человека.

Плюс-минус убывшие-прибывшие, на ТЗ постоянно присутствует около сорока человек. Вмешательство в личную жизнь осуждённых настолько интенсивно, что можно говорить о её (личной жизни) полном отсутствии. Скрытая видеосъёмка ведётся везде – в камере, в бане, в коридоре круглосуточно. Одежда гражданского образца, разрешённая законами последних лет, отбирается и ложится на склад. Та, которая выдаётся, оказывается часто непригодной для эксплуатации. Особенно зимняя. Тумбочки, необходимые в камерах для письменных принадлежностей, отсутствуют. Телевизоры запрещены. В таких случаях в других колониях и ТЗ проводится массовый вывод осуждённых на просмотр кинофильма раз в неделю. За год существования ТЗ на ДИК № 89 этого не было ни разу. Заказные письма вскрываются без присутствия осуждённых. В результате чего часто пропадают открытки, газеты и т. д. Положенная каждый день прогулка продолжительностью в один час, как правило, не производится вообще. С 1 января 2004 года заключённым ТЗ положено раз в три месяца длительное свидание сроком до трёх суток. Прошло 8 месяцев после вступления в силу данной нормы, однако длительных свиданий на ТЗ нет до сих пор.

3.03.04 на территорию ТЗ был введён ОМОН. Поочерёдно осуждённых заводили в прогулочные дворики и там избивали. Били достаточно жестоко. У многих сломаны рёбра. Как предполагается, причиной ввода спецназа были жалобы на нарушение прав человека, переданные в руки администрации. Жалобы были адресованы и в соответствующие инстанции, однако администрацией ТЗ они отправлены не были, и о дальнейшей их судьбе можно только догадываться. Четверо заключённых, писавших эти жалобы, были помещены в изолятор. При вводе ОМОНа их избивали с особой жестокостью.

Каждая вновь прибывшая партия заключённых на ТЗ подвергается так называемому «приёму». Специально для этого мероприятия вызываются бойцы спецназа. В избиениях принимают участие сотрудники оперчасти и лично замначальника ТЗ Кокотеев А.А. Бьют до такой степени, что люди не выдерживают и теряют сознание. Их приводят в себя, обливая холодной водой. Если не помогает, то применяют нашатырный спирт и снова продолжают избивать. Обессиливших, их окунают головой в парашу, тем самым уничтожая всякое человеческое достоинство. Точнее, стремясь его уничтожить, свести личность до уровня животного.

Самым трагичным побудительным фактором написания этой статьи явились две смерти. Две смерти на сорок человек, произошедшие в интервале немногим более месяца. Читадзе Заза умер во второй половине июня. Он был болен туберкулёзом. По мере ухудшения своего здоровья не переставал обращаться за помощью к сотрудникам медсанчасти. Их пассивное отношение, игнорирование всей серьезности состояния его здоровья завершилось его смертью. В ночь с 11 на 12 августа умер Карапетян А.Г. Есть одно сходство, оба – лица кавказской национальности. Человек, страдающий болезнями в области сердца и желудка, также часто обращался за помощью, и столь же равнодушное отношение санчасти привело к ещё одной смерти. Подобное игнорирование тяжёлого состояния человека я склонен расценивать как пассивное убийство. Последний вопрос: ТЗ на ДИК № 89 – что это, «Белый лебедь» или Бухенвальд?

Стас Михайлов

Стерилизатор

Каких персонажей здесь только нет! Зона собирает в себе самых разных людей. Конечно, основная масса – банальные уголовники: ворьё, грабители, мошенники, наркоманы и наркоторговцы и прочие, «до чужого добра охочие». Но сейчас речь не о них.

Живёт рядом со мной человек, на вид ему лет 30, росту среднего, худой, тихий такой, скромный. Слова грубого от него не услышишь. Появился он как-то вдруг и обратил внимание на себя именно своей тихой непохожестью на остальных. Общаясь с ним, я заинтересовался: за что же его закрыли? И вот какой диалог у меня с ним состоялся:

– Здравствуй, Дима! Как дела?

– Нормально. Только зона эта достала. Домой бы надо.

– Сколько сроку ещё?

– … (называет).

– А что за статья у тебя?

– Сто пятая через тридцатую.

– Не добил, что ли?

– Да, дверь толстая оказалась… да и чурбан живучий.

– Дверь-то при чём?..

– Я через дверь стрелял, наугад.

– Погоди, погоди. Давай сначала.

– А что сначала-то? Чурка поселился в квартире напротив. То ли он наркотой барыжил, то ли что, только кодлы к нему ходили регулярно, по десять раз на дню. Да беспокойные такие, шуму от них… И всё чурбаньё. Встанут толпой на лестнице и орут по-тарабарски. А у меня дочка маленькая не спит… Раз их заткнуться попросил, другой. Не понимают, скоты, ещё и отпи…ть грозятся.

– И что, пострелял их?

– Да нет, и не хотел вообще-то. Долго спускал им на тормозах, думал, уймутся. Так они, суки, доброту за слабость приняли, видать. Обнаглели донельзя, подъезд оккупировали плотно, не выкурить; детишки, бабы ходить боятся. Я раз иду, смотрю, стоит этот барбос – сосед. Говорю ему: «Ты гостей своих уйми…» Он же, гнида, быка включил, орёт, прёт на меня… Взбесился, короче. Захожу домой, заряжаю дробовик картечью. Выхожу обратно в подъезд, его уже нет. Звоню, слышу – подходит, спрашивает: «Кто там?» (Акцент их ненавижу.) Сыпанул ему через дверь картечью с обоих стволов. Выжил, подлец, в реанимации, правда, полежал.

– И куда ты ему попал?

– В пузу и в яйца.

– Так он теперь стерилен, не наплодит теперь зверят?

– Не наплодит. – Смеётся.

– Ну, дай бог ему здоровья. – Смеёмся оба.


ИК-4 Ленобласть

Наталья Чернова

«Пронзительность жизни...»

Пронзительность жизни.

Шестой централ.

В одиночестве,

на десятый день голодовки,

где-нибудь на промёрзшей «больничке»,

петь,

перекрывая своим голосом радио,

про глаза человека,

которого я никогда не смогу убить

и который десятки раз

убивал меня.

Вспоминать ощущения умирания

и видеть,

как сквозь туман проступают силуэты домов

и откуда-то издали

раздаётся смех…

Ещё бы! У них – Новый год,

а у нас

холодное лето две тысячи пятого.

В боксе все стены заляпаны:

здесь всюду тушили окурки…

Мы все маньяки!

Мы все придурки!

Мне нравится в этом боксе.

Я бы осталась здесь жить.

«Россенант – банальная боевая лошадь…» 

Россенант – банальная боевая лошадь…

Живёт в СИЗО безумный художник,

Негласно уже осуждённый

На вечный суд.

А по утрам здесь включают попсу,

И подъём!

И каждое утро кончается

Всего лишь ещё одним днём.

Хороводы мёртвых деревьев,

Зима и лёд.

На каждом клочке бумаги —

Безумный акын что помнит, то и поёт…

А Россенант пытался спастись

Из горящей конюшни,

Но повредил левую икру

И стал всем ненужным.

С тех пор он снова и снова

Просит огня:

Никто не любит меня!

Никто не любит меня!

Никто не любит меня!

– А за что вас любить, банальная лошадь?

Которой станет, прорвав кордоны,

Безумный художник.

И тысячи новых «я»

Будут снова и снова просить огня:

Убейте меня!

Заройте меня!

Забудьте меня!

«Моя вера и моё неверие...»

Моя вера и моё неверие

Разрушат эти стены и построят новые.

Я выйду отсюда молодой и прекрасной,

Чтобы умереть на свободе

Старой и безобразной.

Чтобы вернуться в разрушенный город,

Отгонять вороньё от трупов друзей

И знать, что не стоило возвращаться…

Моя вера и моё неверие

Полностью контролируют

Любую ситуацию!

г. Москва, ИЗ 77/6

Дембельский альбом Натальи Черновой

100 дней до приказа

(вы когда-нибудь пробовали мастурбировать на числа?)

4 сентября 2007 г. Мне осталось сидеть ровно 100 дней. 100 дней до приказа!


Итак! Почти месяц я с азартом задумывала этот альбом, придумывала, вспоминала разные приколы… В оконцовке всё, что было придумано и упомнено до сего дня, уже написано и далее, видимо, пойдут записи дневникового характера + желающим будет предоставлена возможность вписаться сюда тоже.

Честь вписаться в мой альбом первой выпадает женщине, с которой я провела на одном шконаре 8(!) месяцев.

Встречайте: Аська!


Вот подстава так подстава!..

Я почему-то рассчитывала, что я буду последней. И смогу собрать всё-всё, что у меня накопилось на это маленькое чудовище («Высшее существо, до которых нам, жалким людишкам, низшим существам, ещё… хм-хм! не буду продолжать, скажу культурно: как до Эйфелевой башни»).

Но я всё-таки собралась писать, как всегда (если уж что-то делать, то делать это надо хорошо, обстоятельно либо не делать вообще), составив текст на черновике, я открываю этот «дневник безумного зэка» на отведённой мне странице и понимаю, что мой «черновой текст» Черновой (Хм!.. каламбур получился!) не уместится – «Мыслям здесь тесно».

Засим пока заканчиваю.

Ась.


5 сентября: 99 дней

Весь день (после работы) писала сценарий – можно считать, что этого дня не было. И вообще ни на что сил сейчас нет. И отбой уже был. И просчёт сейчас будет – свет погасят…


6 сентября: 98 дней


7 сентября: 97 дней

Низкорослый город Можайск

Туманный, дымный, белёсый…

Я полюбила здесь белый цвет —

Цвет белых санрейдных простынь.

Это, видимо, относится к прошедшему вчера санрейду. Вот ещё 6 таких – и по домам.

Цвет твоих глаз и твоих волос,

Белый дым сигарет,

Белый саван надежд и снов —

В них ничего нет.

Эту тему я, возможно, раскрою позже.

Хотя – чего уж там, а то так не заметно. Хожу каждый день на работу как дура: причёсочка, макияж, пиджачок отглаженный… И если в разнарядки, то со щенячьим восторгом! Слава богу, хоть никто не думает, что я такой фанат производства. Так бывает, когда после двух лет пустоты (и мыслей о том, что пустота-то уж теперь точно моя) появляется человек, которого хочется видеть. По возможности – всегда. Ну и угораздило меня! Мысли в башке, как будто мне 16. Хотя нет – что-то мне трудно себе представить, чтобы в 16 лет я думала подобным образом: «Мне осталось 3 месяца, а ей…» Стоишь за своей гладильной доской, Наташенька, и стой, и смотри, а приближаться не смей! Тебе легко – выйдешь на свободу, там не захочешь, а по-любому всё забудешь, а она?

Господи! – впервые в жизни думаю не только о себе. Ну слава богу!


8 сентября: 96 дней

Вообще не хотела сегодня ничего писать – у меня сегодня культурный шок (я услышала по радио песню с названием «Прошлогодние глаза» – моё воображение заклинило), но писать придётся: надо представить Настю, просто Настю. Она рвётся и вырывает у меня чудо-книжицу, уже окрещённую в народе «Дневник безумного зэка». Итак: «Здрасте, я – Настя. Где мне лечь?» (по преданию, именно с этими словами Настя впервые пришла на фабрику).


Ну что ж, приветствуйте меня, а вот и я. Я рада, что мне выпала честь заполнить этот дневник. Я хочу пожелать Наталье только хорошего, потому что она замечательный человек. И как бы я себя ни вела, она мне очень дорога. Я хочу поблагодарить её за поддержку, понимание и за её общение со мной. А самое главное, что она не строит из себя невесть кого, она естественна. Таких людей уважают, не уважают только те, кто сам из себя ничего не представляет. Сейчас я не буду прощаться, но я к этому готовлюсь. Потому что знаю, что этого не миновать. Но я верю в то, что она меня не забудет и будет мне писать, т. к. она меня ни разу не обманывала. И я ей полностью доверяю.

Ну что ж, мой дружочек, Наталья – пусть в твоей жизни будут только светлые и радостные, наполненные любовью дни, месяца и года. Оставайся всегда сама собой. Я буду по тебе скучать. И ждать твоих писем – я уже жду!


Р. S. Спасибо тебе за то, что ты есть.

Твой друг Настёна.


Да… Даже как-то неудобно. Надо будет до кого-нибудь из СКО достучаться, чтоб тоже написали – там-то всё будет не так лестно.


9 сентября: 95 дней

Да, конечно, я понимаю, что люди, если это просто люди, не нацболы, не совершенны. Им можно многое простить. И долгое время мне казалось, что я научилась. Я научилась смотреть с долей сарказма на закидоны отдельных, в общем-то неплохих, людей. Не обращать внимания. Цена терпимости, которую мы платим за возможность иногда поделиться с кем-нибудь очередной придумкой, пожаловаться на очередную болячку (фиг с ним, что не оценят). Тяжко это – быть совсем одиночкой (давеча у Губермана вычитала пару старых зоновских определений, кажется, именно такого явления – по-моему, очень наглядно – «один на льдине» и «ломом подпоясанный»). Но всё равно что-то мне стукнуло только сегодня, что цена всё же высоковата. Мелкая бытовая трусость, невыносимая тяжесть быта у иных – такие всё не стоящие внимания мелочи, но попробуйте в течение двух лет общаться ТОЛЬКО с такими людьми (да ещё сознавать, что это лучшие из тех, что тебя окружают), и у вас возникнут сомнения в желании жить в этом мире и причислять себя к этому человечеству.

Да, я глупа как пробка и сама изрядно склонна к унынию, но моя тупость, по крайней мере, прямолинейна, а уныние всегда глобально. Так что это не мешает мне причислять себя к сверхчеловекам. И в данной местности всё это воспитывает высокомерие.

В большинстве гороскопов сказано, что за общей доброжелательностью Раки скрывают своё жалкое мнение об окружающих. Знали бы вы, друзья-знакомые, до какой степени это соответствует действительности…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . .


11 сентября: 93 дня

И как же это меня таки угораздило встать на путь исправления? Причём, учитывая мой выговор нач. отр., а также то, что бумаг на поощрение за красный мой диплом ещё нет, степень эту мне присобачили исключительно за артистизм. Нач. отр. так и сказала: «Чернова такая артистичная, что если у неё где и есть сбивы, то она всегда выкрутится и никогда ничего не заметно». Речь идёт, конечно, о сцене, по жизни-то я – лох, мечта подобных нач. отр.

Смешно – я только сейчас подсчитала, что, чтобы пройти здесь УДО своими силами, не стуча и никому ничего не подлизывая, нужно всего два с половиной года…

Аттестации, на которых присваивают степень, проходят два раза в год. На своей первой аттестации ты автоматически «не встал», а на УДО рекомендуют с «подтвердил». Ни при каком идеальном поведении, не сотрудничая, ни через одну ступень не перепрыгнуть. Короче: для абсолютного исправления мне не хватает всего года. Что ж, придётся через 93 дня выходить неисправленной.


12 сентября: 92 дня

Это старый армейский прикол – к приезду высоких гостей красить газон. Здесь не армия, это зона. Здесь по приколу к приезду высоких (в нашем случае это были китайцы – так что не такие уж высокие) гостей решили замаскировать ободранную и незаштукатуренную стену под газон. Они просто натянули во всю стену зелёную масксетку. Мы даже подумали сначала – готовятся к учениям (или на свободе там что-то творится, а мы не знаем?). Вечером прошёл дождик, и к утру чудо-сетка источала ни с чем не сравнимый запах и комаров… В общем, это уже не газон получился. Вертикальные болота made in Можайск, встречайте! Но было это не сегодня и даже не вчера, а вспомнила я это по аналогии с той замечательной работой, которую мне сегодня поручили. Дело в том, что в промере накопился рубашечный лоскут (полоски ткани 5–50 см шириной, остатки). И накопился он там в связках и на вес, а надо, чтобы он был в рулонах и на метраж. Он, конечно, никому не нужен, но это единственный способ списать эти чёртовы остатки. А уж если эти, будь они неладны, остатки найдёт какая-нибудь комиссия… Вот работу по преобразованию мне и поручили. Мне нужно всего лишь сшить эти куски между собой и смотать в рулон. Для начала вывезли 100 кг. И всё было бы ничего, если бы была у меня хоть тень подозрения, что их на самом деле будут списывать, ведь опять же руки не дойдут. Просто раньше прятали от всех комиссий связки лоскута, а теперь будут прятать рулоны. Думаю, к концу недели я эти 100 кг сошью. А ещё я шью мешки для мусора из камуфляжа. Слабо?


13 сентября: 91 день

Прикол: менты начали вычислять этот вот альбомчик! Я знала, что никто на зоне таких записей ещё не вёл, да и вообще – дневник в этих местах… Конечно, им станет любопытно! Скрывать-то мне особо нечего – зазнобу мою они по этим записям всё равно не вычислят, а больше здесь для них ничего интересного и не будет. Но ведь наверняка, падлы, если изымут, то потом не отдадут. Просто так, из вредности.

Сегодня, по дороге с работы, в моём рабочем пакетике был произведён шмон. Ладно – бывает. Прихожу домой – тоже шмон, даже не скрывались, что ищут: во всей каптёрке только мои вещи перевёрнуты, во всей секции – только моя тумбочка… И когда моя Асенька с работы шла, её тоже обыскали. Подхожу к нач. отр.: что искали-то? Говорит: дошли сведения, что у меня зажигалка есть. Страна непуганых идиотов! Интересно, что бы они стали делать, если бы она у меня действительно была? Замять совесть бы не позволила, а серьёзные санкции вводить – так они сами меня боятся, вдруг массовые беспорядки опять устрою? Есть, конечно, стандартная мера для таких умных, как я, такая, что из-за неё бузить даже стрёмно, – переселить на верхний шконарь. Только это мы уже проходили – я просто в таких случаях сдаю свои полномочия в местной самодеятельности, и в течение 2–3 дней меня возвращают на старое место.

Интересно – что я сделаю, если они всё-таки найдут мой альбом?


14 сентября: 90 дней

Сегодня наш дурдомик посетила, видимо, ещё какая-то комиссия. Ну есть, однако же, и нам, зэкам, какой-то прок от этих комиссий. Как-то перед одной такой вот комиссией в столовой оборудовали раковины, перед другой – пустили в них горячую воду. А сегодня в обед на этих раковинах было замечено мыло, а рядом, на крючках, – полотенца. Воду, правда, по такому поводу отключили всякую (чтобы мы реквизит не портили). Но зэки-то тоже не дураки – они ложки свои прямо так об полотенца вытирали…


Тут поступило два замечания от неблагодарных читателей. Спешу обосновать:

1. Выражения! Перед смертью, как говорится, не надышишься. Но! Кроме шуток. Мне, видимо, надо выговориться, выплеснуть скопившееся, чтобы на свободе уже к этому не возвращаться (во всяком случае, в той мере, что здесь). Скажу вам больше: перечитав, пришла к выводу, что в уже написанном вольностей слишком мало, боюсь, в таких количествах может не сработать. Усугубим.

2. Некоторых смущает слово «мастурбировать» на первой странице. Простите, а как ещё называется это занятие (ведение подобного альбома)?

К слову: в дневнике, который я вела сидючи в Литве, я, помнится, что-то такое говорила, мол, думала, что, если придётся сидеть в тюрьме, только и буду делать, что мастурбировать и вспоминать боевые подвиги (кроме шуток – действительно думала), а тут, мол, обломись – не прёт в реальности. В общем, в Литве я просто мало сидела, прочухала, но не полностью. Прёт, только в особо извращённой форме.


15 сентября: 89 дней

Так получается, что суббота в этом журнальчике – гостевой день. Сегодня изъявила желание наследить здесь Анна Мозгова, как представить её полнее, придумаю позже (если понадобится), а то у меня нынче что-то голова не работает. Встречайте!


Hi-Fi, Наташка и все, все, все!

На самом деле прикольно, что мне выпала честь «наследить» в этом месте.

Я вообще, как человек «грязный» и «неопрятный», люблю следить. И конечно, читала альбомчик. Короче: НЕ ДРЕЙФЬ, ПОДРУГА! ПРОРВЁМСЯ! Осталось каких-то 89 дней, а это почти ничто по сравнению с… (мировой революцией).

Ну наверное, говорить тебе, что ты самая-самая, не стоит (ты об этом сама прекрасно знаешь!).

Мои чувства к Наташке Черновой самые светлые, пожелания – самые добрые, а мечты – ЗАВЕТНЫЕ!

Будь весёлой всегда!

Не грусти никогда!

Будет трудно – крепись,

Будет ветер – не гнись,

Будет страшно – не плачь,

Глаз в ладони не прячь.

Если грозы – иди,

Если слёзы – сотри,

Если больно – держись!

Помни: жизнь – это жизнь!


16 сентября: 88 дней

Перечитала Анькины откровения. Вот это вот: «грязный», «неопрятный» – это тема! Аньку на самом деле задалбывают подобными замечаниями, а когда я только заехала, задалбывали и меня. Я, наверное, смалодушничила, поддавшись на этот местный з…б, Анька вот оказалась принципиальней (уважуха). Уважуха за неопрятность? Просто к неопрятности этот гон отношения не имеет вовсе. Просто во всех женских СИЗО, зонах и прочих местах лишения свободы с личной гигиеной вопрос совершенно особенный. Аська, как психолог-самоучка, в своё время нашла обоснование этому явлению: всем же известно, что после какой-то совершённой гадости или когда станешь свидетелем какого-то особенно мерзкого скандала возникает желание помыть руки. Наше сознание переносит грязь душевную на уровень физиологического восприятия. Так вот – если у человека в душе такое, что уже ничем не отмыть, ни временем, ни расстоянием, ему будет мерещиться грязь абсолютно везде. А если этот человек точно знает, что сегодня он мылся уже три раза и дважды менял бельё – стало быть, от него самого вонять не может, – он будет искать источник грязи в окружающих и пренепременно его найдёт. Таких здесь, слава богу, не так уж много, но администрация предпочитает вершить закон и всеобщее «исправление» руками именно таких людей. Им, соответственно, и доверия больше, и моду диктуют именно они, а остальным остаётся просто бездумное участие в ежедневном спектакле: носиться по отряду в полотенце, с мокрыми волосами и в обнимку с шампунями-мочалками так, чтобы каждая сука видела и запомнила, что ты сегодня мылся, и вчера мылся, и завтра будешь, и если где-то от кого-то чем-то воняет, так это не от тебя! Мерзость.


17 сентября: 87 дней

Туман. Гуляю. Может быть, её лишний раз увижу. Она тоже иногда гуляет в это время. В это время иногда ползоны гуляет…

Аллея. Слева от аллеи цепочка жилых корпусов, за ними только забор. Из окон верхних этажей отличный вид на Можайск. Справа от аллеи – вся собственно зона. Начинается аллея воротами на территорию административных строений (комната свиданий, передач, опера и пр.), туда проход свободный, но лишний раз лучше не соваться. Заканчивается аллея воротами на территорию ДМР (Дом матери и ребёнка), вот туда просто так не пускают (а жаль – там отличный парк).

Наш корпус в самом начале аллеи, напротив – здание школы и училища, за ним – ворота на плац и в столовую, вход на фабрику там же. Дальше – клуб и библиотека. За библиотекой дорога к помойке, санчасти и бане. Потом – корпус 8-го отряда (хозработнички) и карантина. Вот я и дошла до конца аллеи, здесь есть дорожка направо, так называемые «трубы» (там вдоль забора ДМР теплотрасса). Самое укромное местечко. Здесь на верёвках сушится бельё, зимой сидеть на трубах вообще одно удовольствие (хотя сидеть на трубах строго запрещено). Менты здесь появляются редко, а если и появляются, обязательно кто-то крикнет «Внимание!». Зона отдыха, короче. Но мы туда не пойдём, обычно там сидят бомжи – те, кто не смог с удобством устроиться в отряде (довольно часто это и есть самые настоящие бомжи). С париями сидеть вредно для авторитета.

Разворачиваюсь – иду обратно. Вдоль аллеи клумбы, красиво! Так челноком и гуляю, 3–5 кругов за вечер. На сон грядущий. Спокойной ночи.


18 сентября: 86 дней

Звери в клетке. У них большие испуганные глаза и новенькие синие костюмчики. Это свежеприбывшие. Карантин. Я сегодня пёрлась в санчасть за Аськой, а они зырили на меня из своей локалки. Впрочем, не будем слишком строги – это на них все зырят. Обычно, как прибывает новый этап, вся зона, дружными рядами, идёт на экскурсию…

Их не выпускают в зону, им не позволяют ни с кем в зоне общаться, но один раз в день их выводят на прогулку. Их локалка – огороженный сетчатым забором крохотный участок посреди зоны. В натуре клетка. Необходимая степень унижения. Все здесь в своё время имели возможность почувствовать себя зверем в зоопарке. Но по крайней мере, этим выдали клёвые синие костюмчики!

Когда я сюда заехала, нам выдали костюмы из чёрной мешковины. Меня даже с комиссии по УДО выгнали «за неуважение к администрации», когда я туда в этом чудо-костюме припёрлась.


19 сентября: 85 дней

Однако надо и сегодня что-нибудь написать. Морду мне больше не били, комиссий никаких не замечено. Работаю, репетирую, читаю, Аська на свидании, что писать-то? Но жизнь неизменно что-то да подкинет. Вот смутные вопли в коридоре навели меня на мысли о блатных мира сего, и вспомнила я одно своё старое рассуждение. Получите.

Ну так вот… Зэки – мошенники, гоп-стоп, нарики… Вроде бы специальности, в основном не располагающие к наивности. И действительно – очень ведь хитрожопые (верха, по крайней мере), но доверчивые… Очень уж верят всем не на слово даже, а… не знаю, как сказать. Ну смотрите: они верят, что, если человек очень сильно любит себя, значит, его есть за что любить. И наоборот. Вот, например, бывают же люди с встроенной презумпцией собственной невиновности в голове, только ведь их тоже сажают, и вообще – на свободе как-то иначе с этим. А здесь если ты уверен в своей правоте – ты прав! То есть, строго говоря, твоя цена в этой жизни прямо пропорциональна твоей любви к себе. А теперь взгляните на меня – представителя исчезающего вида загнивающей отечественной интеллигенции, с моими вечными «извините» да «пожалуйста». Ведь если возникает спор, я всегда в первую очередь думаю: а права ли я? А эти суки (суки – собаки) носом они чуют, что ли, химические изменения в крови? Лишь на какую-то толику допустил мысль, что можешь быть не прав, – всё! Ты уже ничего не докажешь. Ну это меня уже куда-то заносить стало. Наверное, в любой стае так. Просто давно мне не доводилось попадать в стаю…


20 сентября: 84 дня

Сегодня я дошила весовой лоскут. Я очень обрадовалась, но мне сказали, что на складе его ещё много и завтра его поднимут. И вообще будут поднимать по мере пошива, то есть шить я его (лоскут) буду до конца срока. Есть здесь такая поговорка: видно, он мне судом приписан… Но! Не всё так беспросветно – завтра (помимо лоскута) я буду осваивать оверлок. Лена сказала, что срок у меня большой – надо учиться. И вообще состоялся примерно такой диалог:

– А умеешь ли ты пользоваться оверлоком?

– Не знаю – не пробовала. Куда здесь дуть?

Да! И ещё – сегодня нас инспектировала очередная комиссия. Мы это выяснили по тому, что в столовой появились шторы!


21 сентября: 83 дня

Сегодня посетила баню. Напоследок. Всего каких-то 15–20 минут ждала свободную лейку, а когда дождалась, напор упал… Всё равно помылась отлично. Хорошо всё-таки, что при моих регалиях я имею возможность посещать баню исключительно в сентиментальных целях.

Душ есть в каждом отряде, но душ один, а нас в каждом отряде за сотню (да ещё некоторые имеют обыкновение мыться по 3 раза в день ☺). Соответственно, на душ имеют право либо те, кто сидит реально до хрена, либо те, кто реально много делают для отряда, например – выслуживаются перед нач. отр. (я реально много делаю для отрядной самодеятельности). Остальным – баня. В баню у нас ходят отрядами – один раз в неделю для одного отряда. С прачечной, кстати, всё то же самое…


22 сентября: 82 дня

Продолжаем прощание с местными радостями. Пили с девками чиф. Как положено: с леденцами, за корпусом, на кортах… Даже муж мой и тот пил чиф на зоне (даром что не сидел никогда)…

Обидно, когда тебе никто не верит, но я реально первый раз делаю это здесь. Здесь, видите ли, чиф вообще напиток нищих: у кого есть возможность – чтобы взбодриться или отпраздновать, пьют кофе, он ценен, а вот чая только из моих передач хватает на половину отрядной нищеты, а люди не любят то, что дёшево.

Впрочем, на централе отношение к чифу было такое же, но там я его пила. По приколу. Самое смешное, что люди от него действительно бодрятся. Но то люди, а я ж мутант… На меня чиф действует как сочетание афродизиака и снотворного. Хорошо, что уже отбой…


23 сентября: 81 день

С утра перед подъездом трутся двое. Зелёненьких. Из-за этих гадов хрен выйдешь покуришь нормально.

Вспоминается Асина любимая фраза из «Москва – Петушки». За точность текста не ручаюсь, но как-то приблизительно так: «Было в этих двоих какое-то удивительное сходство: он в телогрейке, и она в телогрейке, он с усами, и она с усами…» Вот интересно (просто с географией у меня туго, и произведение я это не читала), ЖД-пути Москва – Петушки через Можайск не проходят?

Вообще ментовки явление интересное. Года четыре назад забрали нас как-то в милицию. Видимо, в честь выходного дня или нестандартности нашего проступка (премьера яйцами закидали) держали нас не в обезьяннике, а на третьем этаже, где кабинеты оперов, в коридоре. Подельничков нас было пятеро, и, чтобы мы не общались, нас расставили вдоль коридора по одному между дверями, а в конце коридора, перед лестницей, поставили двух ментовок – за нами следить. Мне повезло – я оказалась к ним ближе всех, и они весь день развлекали меня своими разговорами. Росту в них обеих было что-то около 150–160 см. И ещё были они какие-то со всех сторон квадратные (даже лица строились по принципу прямого угла). Отличались они между собой, помимо черт лиц (которые хоть и квадратные, однако не оставляли сомнений в том, что эти двое не родственники), галстуками: у одной был обычный, а у другой тоже явно форменный, но… даже и не знаю, как такие называются: вроде обычного, только не завязанного, а концы которого просто скрещиваются под острым углом и закалываются булавкой. Не то чтобы очень красиво, но для форменной одежды нестандартно. Так вот: весь день вторая объясняла первой, как и на каком складе такой можно получить. Я до сих пор о них вспоминаю с нежностью и называю «тумбочки коридорные».


24 сентября: 80 дней


25 сентября: 79 дней

И снова Ася!

Долго же мне пришлось здесь, на зоне, ждать такого человека, как ты, Черр-р-р-ноф! Когда я приехала в декабре 2005 г., посмотрела на эту «публику», «быдло, сбивающееся в кодлу», и ужаснулась: нормальных людей здесь нет. Разговаривают только о работе, о еде. Любимое занятие – собирать сплётки и обсасывать их. Нет такого человека, с которым можно свободно разговаривать и не бояться, что твой собеседник разболтает другим, при этом всё переврёт и перевернёт с ног на голову, тем самым испортит и без того испорченную жизнь. Нет человека, который меня чувствует и понимает иногда даже без слов. Я почти год просила: «Господи, пошли мне того, с кем мне будет легко и хорошо, кому можно доверять и не ждать предательства» И дождалась. Для этого бог вернул меня в 10-й отряд, да ещё и положил на один шконарь, чтобы уж точно не промахнуться.

Вот тут-то и состоялось моё знакомство с Черновой Натальей Юрьевной, впоследствии ставшей для меня Мурёнкой (а как ещё её назвать, если она, к примеру, лежит наверху, читает книжку, что-то хомячит, похрустывая, и вдруг я слышу: «Мур-р-р!..» На вопрос «Чего муркаешь?» отвечает, жмурясь: «Мне очень хор-р-рошо! Мур-р-р!..»), Черрррнофым, а иногда и саблезубой белкой из «Ледникового пери ода» (но это отдельная история), как оказалось ещё и живущей на воле просто через дом от меня. С этим странным, худым, длинным существом, со взглядом «в никуда», периодически, задумавшись, застывающим на входе в проход (с тем же взглядом «в никуда»), которое очень трудно, практически невозможно усадить (нет, лучше это существо будет, например, одеваться, раскачиваясь на одной ноге, сопя и кряхтя (шутка: она не кряхтит и не сопит. Это я глумлюсь), наотрез отказываясь присесть на шконарь). А ещё если ему задать какой-нибудь безобидный маленький вопрос, оно встаёт в позу то ли экскурсовода, то ли лектора, то ли, может быть, какого-то древнегреческого мыслителя (не знаю, почему древнегреческого, почему-то нарисовался в голове именно такой образ), скрестит ножки и прочитает тебе маленькую познавательную лекцию с углублением в историю, литературу и искусство… М-м-м… Восхитительно! До конца дней своих не забуду: Черрр-р-рноф был дома, а я по 2-й смене до 23 ч. на работе. Я погавкалась с кем-то на работе, причём осталась глубоко обиженной и рассерженной. Прихожу домой, хочу «поплакаться», но для этого надо вытащить Черррнофа на улицу, под предлогом покурить. Черррноф упирается всеми четырьмя лапами, ворчит и фыркает, топорща возмущённо усы, но, бросив на меня недовольный взгляд зелёных глаз, понимает, что лучше пойти. Выслушивает меня, комментирует мой «рассказ бессвязный» и, сейчас уже не помню как, но, помню, логично переходит к рассказу об истории возникновения импрессионизма. А я, как ребёнок на яркую игрушку, «ведусь» на эту интересную и незнакомую мне историю. Я практически забываю о том, что случилось на работе, т. к. зачем помнить о таком мелком и не стоящем внимания (история гораздо интереснее), и успокаиваюсь. Вот такая неординарная «колыбельная» на ночь.

Хм… После прочтения вышенаписанного почему-то напрашивается тост: «Так выпьем же за понимание!»

Пока откланиваюсь.

Я ещё появлюсь.


26 сентября: 78 дней


27 сентября: 77 дней

Столько мата, сколько пришлось на сегодня, я не слышала никогда в жизни. Очень жалела, что ничего пишущего с собой не захватила.

У лаборатории новый заказ – костюмы для кинологов. Ну вчера их целый день кроили (так что материлась только Наталья, наш закройщик). Сегодня дошло до шитья. Оказалось, что 6 слоёв ватина и 4 слоя брезентухи в сумме образуют стопку ткани высотой 4 см, если утоптать (как они, кинологи, в них двигаются вообще), а у наших машин швейных лапа поднимается только на 3 см. Пытались шить слоями. После этого матерился только дядя Вася (вольный механик), когда выдавал третью упаковку игл. Ещё дюже материлась уборщица, когда выметала все эти иглы пополам с ватиновой пылью. Ленка (бригадир лаборатории), будучи лицом ответственным, узнав сроки сего заказа… лучше этого вообще не знать.

Хороший вышел день, познавательный. Век живи, век учись (только не рехнись в разнарядках ☺, хотя куда ещё-то?)!

. . . . . . . . . . . . . . . .


29 сентября: 75 дней

У некоторых людей очень странные понятия о жизни. Например: если так делаю я, значит, так поступать и положено. Сегодня одна из молодых да уже оперившихся случайно заглянула ко мне в душ, а потом, когда я вышла, докопалась до меня со странным вопросом: а почему я не выбриваю лобок полностью? А надо? Я сказала, что санитарное состояние отечественных зон несколько улучшилось за последнее столетие и массового нашествия мондавошек у нас вроде бы не наблюдается. Оказывается, имелся в виду чисто эстетический аспект вопроса. Эта шмакозявка начала меня стыдить: как же я в таком виде хожу на длительные свидания с мужем? Неужели я и на свободе так делала или только здесь «опустилась»? ☺

Даже как-то стрёмно об этом писать, но тоже ведь неотъемлемый местный з…б, требующий увековечения. Короче, я сказала, что мой муж не страдает педофилией, а потому мне нет нужды косить под пупсика. В душе кто-то уронил бритву.


День сегодня был короткий, весь отряд дома, все расслабляются. Сижу на своём шконаре, неспешно расчёсываю волосы, натираюсь поочерёдно дезодорантом, кремом для лица, рук, ног… Почти все присутствующие занимаются чем-то подобным. Внутреннее пространство сужается до полной незаметности, внешнее же, наоборот, расширяется до невероятности. Весь мир заставлен шконарями. Шконари завалены девками. Они растирают кремами всевозможные части тела, рассматривают, тщательно ли выбриты ноги, выщипывают друг другу брови, делают маникюр и педикюр, массаж, маски и бог знает что ещё. Местный вариант медитации. Жирная черта, подчёркивающая в нашем мозгу слова «Я ОТДЫХАЮ».


30 сентября: 74 дня

Завтра – октябрь…

«Всё будет хорошо», фото: октябрь, белёсая хмурь, Ровиль и памятник перебитым всем до одного комиссарам, на памятнике граффити соответствующего текста. Но как-то уже не трогает. И ностальгии больше нет – ушла, как Ровиль и Оренбург, в какие-то недоступные области жизни. Последняя осень – прижилось это словосочетание, и, наверное, надо сделать так, чтобы действительно последняя, надоело до чёртиков.

Такое вот состояние. И ещё: работать! работать! и рехнуться…

На «Ура! Ура! Ура!» прошёл спектакль «Ах, водевиль, водевиль!» – ещё одна веха: теперь я и станцевала на сцене (спела я ещё раньше – спектакль «Проснись и пой!», одноимённая песня). Станцевала, правда, с тем же успехом, что и спела (тут надо упомянуть, что вообще-то медведь мне на ухо наступил и развернулся) – в народе этот танец прошёл как «танец богомола», ибо платье на мне было зелёное, сама я – дохлая и выпрямить плечи перед танцем конечно же забыла.

А больше и писать ничего не хочется – устала от работы, от «досуга» и, больше, от себя. Фраза в тему: – Не ной, а то продам!

Умолкаю.

P. S. А ещё я нарисовала на нашу отрядную газету «Надежда» фиолетовую ворону. Глумёж прошёл.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .


2 октября: 72 дня

Голод. Такой голод, что мозги сводит. Безумие. Ни о чём думать просто невозможно – лежать и грезить.

Помнится, ещё на централе случился со мной такой именно голод по поводу мяса. Дичь. С мясом, именно тупо мясом, во всех отечественных тюрьмах всегда не фонтан, но не голодаем, и ладно… А тут вот переклинило, и ни о чём больше думать не могла, и насытиться не могла. Неделю с ума сходила, пока муж на свиданку не пришёл. Я на этом свидании ни о чём, кроме мяса, говорить не могла. Он мне после свидания через магазин кусок какой-то ветчины загнал – вот оно было счастье!

Голод физиологический, потребности тела и мозга, и никакие поколения цивилизованных предков тут не помогут. Ах, если бы и на этот раз это было какое-нибудь мясо…

Эмоциональный голод. А эмоции я понимаю только как проявления любви, всё остальное – повод для шутки. Я никого не люблю, и отсюда никого полюбить не получится. Но мозг, не способный сосредоточиться на другой задаче, день и ночь перебирает всевозможные варианты (хрен с ним, что вхолостую). Вспоминаются все когда-либо известные мне мужчины, с кем что было и не было, вообще все! Даже Ровиль – братуха(!) – и тот, грешным делом, был упомянут. И что характерно, ведь не секс мне нужен (как выяснилось, длительных свиданий с мужем раз в три месяца для моего темперамента в этом отношении вполне достаточно), нужны чувства, переживания… Интересно: чем меня в этом отношении женщины не устраивают? То, что я в постели с женщиной себя не представляю, так, может, потому, что не пробовала ни разу, но ведь и любить и переживать получается, причём прямо сейчас. Но это женщина, это что-то другое. Не получится из меня нормальной лесбиянки ☺ !

А чувства – не колбасятина: с воли не закажешь!

Идиотская ситуация!


3 октября: 71 день


4 октября: 70 дней


5 октября: 69 дней

Атас! И все попрятались (просьба страусов не пугать – пол зацементирован).

Вчера сдали грешные костюмы для кинологов. В общем-то это наше счастье, что сначала их решили испытать на нашей местной собаке Линде (Линда у нас вообще душка – максимум зализать до смерти может). Радостная вниманием Линда прыгнула на кинолога в костюме, и передняя часть костюма осталась у неё в лапах. Линда удивилась.

Весь этот ватин, брезентуха и камуфляж, специальная машина для сверхтолстых тканей… А нитки-то обычные! Хорошо – под весом самого костюма не порвались.

В определённый момент было подозрение, что лаборатория в полном составе в ШИЗО отправится. Правда – если бы испытывали костюм на другой собаке, могло быть смертоубийство, новые уголовные дела (и я даже знаю, на кого – на Ленку, бригадира). Просто начальник лаборатории была на больничном, а кроме неё, мы на хрен никому не нужны: шили бы, а из чего – наши проблемы. Для подобных костюмов существуют специальные нитки, и на складе они есть, и Ленка за ними ходила, только ей не дали. Не потому, что жалко, просто, как всегда здесь, чтоб не расслаблялись. Завскладом-то вольная, подружка Моти, может себе позволить… Ленка всё-таки попробовала соломки подстелить: состряпала бумажку о невыдаче нужных ниток, заставила завскладом подписать. А толку-то? Случись что серь ёзное – бумажку бы в два счёта порвали, и была бы Ленке преступная халатность (если не злой умысел). А то ей тринадцати лет мало.

Вернули костюмы на перешив, выдали всё-таки нитки… За костюмами в понедельник уже приедут. А их полностью пороть и перешивать теперь надо. Ай девки обрадовались – им на все выходные разнарядку подписали (хорошо – только тем, кто шил, не мне; плохо – что сук этих (вольных, не зэчек) не поубивали, пока они маленькие были)…

. . . . . . . . . . . . . .


7 октября: 67 дней

Всё-таки я вернусь ещё к теме исключительности. Исключительность мою мне, даже на швейке, гарантирует мой оставшийся срок…

С таким сроком весьма сомнительно, чтобы меня кто-нибудь стал всерьёз заставлять работать. Есть маза сесть за мой старый, до сих пор привычный мотор. Возьмусь шить какие-нибудь «штрипки по первому» – процентов на 30–50, а больше мне и не надо, в остальное время буду ходить курить, показательно писать какую-нибудь хрень в этот самый альбомчик… А если мне кто-нибудь что-нибудь скажет… Вот с этим у меня и связаны те глубоко положительные эмоции, о которых я писала ещё вчера. Надо! Надо! Буду хамить и картинно лезть в залупу. Веселуха начнётся!

Мне рисуются такие картины веселухи: за плохую работу (ну что они могут сделать?) поднимут меня наверх. Я не могу на это не отреагировать. Отказаться опять от работы в «Досуге»? Было! Не интересно! Надо сразу в ШИЗО. Не так это сложно – обматерить кого-нибудь из вольных (благо достойных достаточно), и вперёд! Будет галочка напротив очередной вехи – давно я сокрушалась, что есть на зоне ещё некоторое количество штук, мной не испробованных. Это ШИЗО, ПКТ и полоса какая-нибудь, например – «склонность к сожительству». Да и вообще порамсить – люблю движуху – соскучилась.

В общем, закругляюсь. Пора девок вести выгуливать. Мы тут с Анькой пытаемся научить Аську курить на аллее. Пока впустую. Трудно, но надо выдавливать из себя и «своих близких» привычку покорности запретам. Вот я завернула!


8 октября: 66 дней

Что-то я тут какую-то философию развела, а прикол рассказать забыла. Короче.

Вчера, воскресенье как раз было, после проверки приходит ко мне Ольга и говорит: «Не грусти», вручает банку с вкусняшками и уходит. Тут я и охренела.

В общем, пришлось потом заново выцеплять её и устраивать допрос с пристрастием. Оказалось, что в некоторых кругах заметили мою негативную реакцию на перевод и решили, что я нуждаюсь в утешении. И натравили на меня Ольгу. Ну, то есть Ольга-то уверена, что действовала по собственному почину, но понять, откуда ветер на самом деле дует, несложно.

Ощущения двоякие. С одной стороны, конечно, приятно, с другой – нет. Жалость унижает. Б…

Завидую Аське – она не забивает себе голову подобной чушью, ей было бы просто приятно.


9 октября: 65 дней

Каждый день жду перевода, а его всё нет…

Подсела ко мне сегодня одна малолетка и устроила допрос с пристрастием, а в оконцовке предложила-таки сожительство. Нет, чисто теоретически – почему нет? Новая веха опять же…

Но не люблю я наглых малолеток!

Ну почему все люди получают нормальные письма, а я от Чернядьевой?

Даже и не знаю, как к этому относиться. Как обе художницы, мы вместе пашем на поприще газет и прочей наглядки, у нас неплохие отношения. Но! Она сидит без передач, а вчера, на день рождения, я ей подарила довольно приличный шампунь. Все остальные вообще забыли про её днюху. Вообще-то я считаю её человеком достаточно злым, но, может быть, она действительно просто благодарна? Или это попытка расплатиться? Чую, пора мне валить отсюда. Нельзя так плохо думать о людях!..


10 октября: 64 дня


11 октября: 63 дня

– Да, я шибанутая, и мне отвратно от этого! – вопль с соседнего шконаря.

И я ушла в культик. Я вытряхнула в чашку с кипятком последний кофе и намерена получить от него удовольствие. Я только что мылась под душем. Вода такая, что те части тела, которые находятся под водой непосредственно, не мёрзнут и где-то как-то даже приятно. Я уже домылась, за мной очередь, а я всё никак не могу выковырнуть себя из-под струи – нашла такое положение, что вода охватывает максимальную поверхность моего тельца и… Ну, это как ночью – проснулся оттого, что холодно и надо только встать, достать дополнительное одеяло, но ведь хрен заставишь себя вылезти и из-под этого, под которым холодно. Беречь тепло…

Комитет Охраны Тепла (эссе)

Внутри моей старой чёрной телаги

Я берегу тепло.

На кончике палочки никотина

Тлеет огонь любви мой к жизни —

Я берегу тепло.

Дышу на ладони и засыпаю,

Пристроившись в тамбуре,

Как? – я не знаю,

Но я берегу тепло.

Я берегу тепло мировой энтропии,

Чтобы быстрее закончился срок заточения в жизнь…

Потому что тепло – это миг перехода между мирами.

Тепло – это химия, физика, но это всегда переход. И

ещё у него есть начало и есть конец – это выгодно

отличает его от нашей жизни.

При воздействии тепла вещество перестаёт быть собой.

Я источаю тепло, потому что я перехожу из «смерти ещё» в «смерть уже». И я очень хочу, чтобы «смерть уже», но тут как с тем тонким одеялом…

Так уж случилось, что одеяло совсем тонкое.

Давно известно, что неволя как заморозка – прекращение всяких процессов. Таким образом, здесь тепло не вырабатывается, с тобой будет только то, что успел захватить с воли. Так уж вышло, что на этот раз я захватила его слишком мало. В настоящий момент я его, тепла, почти уже и не помню, знаю только, что оно где-то есть или когда-то было… Впрочем, что мы можем сказать о существовании того, чего нет здесь и сейчас?


12 октября: 62 дня


13 октября: 61 день

Мороз дикий! Треники мои с говнодавами сочетаются так, что аж самой приятно – хожу по аллее и ржу над собой…

Не важно, что вокруг, важно – восприятие (очень глобальная мысль, а главное, свежая!). Вот хожу я сейчас как капуста, холодно мне, серо, тюрьма, безысходность… А летом?!

Шлёпанцы на босу ногу, спортивные штаны, закатанные до колен, в руке – ведёрко с бельём свежестираным, книжкой, чаем, вкусняшками. Шлёп-шлёп по аллее да за баню: бельё посушу – посторожу, сама почитаю – позагораю, кайф! Полное впечатление какого-то пионерлагеря (только там бельё сторожить не надо было – …).


14 октября: 60 дней


15 октября: 59 дней

Ночью выпал снег. Сегодня упало дерево. Зашибло двух зэчек. Не насмерть – обе в санчасти.

Всё продолжаю ждать перевода, но уже не факт (тьфу-тьфу-тьфу-чтоб-не-сглазить).

Всё вспоминаю Литву. Придумалась отличная формулировка: мне осталось меньше, чем в два раза больше. Здорово, правда?


16 октября: 58 дней

Hi-Fi! Так прикольно, мне опять выпала честь подержать в руках эту чудненькую книжечку…

Конечно, к Наташке за это время мои чувства не изменились, но какая роскошь появилась в её глазах… Очень давно не разговаривала с ней, да и некогда… Мой косяк!

В прошлый раз не успела, вернее, забыла рассказать о своём знакомстве с этой особой. Дело было осенью 2006 года, мы учились в одной группе некоего чудесного учебного заведения в самом сердце Можайска. Я очень нагло приставала к ней, причём она совсем не хотела со мной разговаривать. Но я добилась своего, как вы думаете чем?! Своей наглостью и беспардонностью!!!

И теперь я просто не могу жить без этой знойной женщины!

На этом пока

Всё!

P. S. Не забывай обо мне на воле и…

Не забудь выслать хотя бы конверт!

Целую, Мозг.


17 октября: 57 дней


18 октября: 56 дней


19 октября: 55 дней

Ещё вчера задумала слегка описать основной свой круг общения здесь. Итак:

Анька нам с Аськой как мама – она о нас заботится и вводит хоть какой-то порядок в сумбур нашего хозяйства. Она у нас самая младшенькая, но! Несмотря на то что сидит она за наркоту, 159-я (мошенничество) у неё на лбу написана. Короче: если нужно без очереди пробиться в столовую или в прачку, договориться о чём-то с зелёными или с хозблоком – это к ней!

Аська! Если Анька мама наша общая, то Аська – моя личная. Просто она очень похожа на мою маму: такая же зануда, у неё такие же отношения со временем (то есть – никаких), и она так же в состоянии упаковать полное собрание сочинений Дюма в обычную коробку из-под ботинок (не проверяла – просто Дюма под руку как-то не попадался, – но я в неё верю). А ещё она всегда умеет подкатить в самый неподходящий момент с самым неподходящим вопросом, из-за чего и нарывается периодически на всяческие лекции.

Собственно, у меня есть ещё третья мама, мама-на-работе. Ольга. Её задача (как и задача всех остальных моих мам, включая настоящую) – проследить, чтобы я не забыла вовремя поесть.

Ещё у меня есть бывший муж, во всяком случае, ведёт оно себя именно так: приходит не каждую неделю, говорит комплименты, пишет что-нибудь в этой книжице, беседует о чём-то с какой-нибудь из моих мам и уходит. Интересно – о чём они там беседуют?.. А вот как меня угораздило обзавестись бывшим мужем, так ни разу и не побывав замужем, – этого я сама не понимаю.

А ещё у меня есть любовь, но она в круг людей, с которыми я постоянно общаюсь, не входит.


20 октября: 54 дня

3.33/1.50 м.

Ну меня сегодня в натуре потряхивает. И завтра ситуация не изменится. И деть-то всё это некуда, только сюда. Вот эти цифры в начале записей – это мне некуда было записать размеры наскальной живописи на фабрике, которая (живопись) должна быть готова к комиссии, ожидаемой 8-го. Хорошенький подарочек с утра: Чернова! К Мотвеевской! (Начальник фабрики.) Оказалось – заказ. Меня переглючило, что я на воле беседую с заказчиком. А заказчика нужно разводить. Вот я и стала её крутить-вертеть, цену набивать… Набила. Теперь к понедельнику вынь да положь эскиз. А ещё надо на этих выходных дописать сценарий, а эти черти смотрят телик, а он мне нужен! И дела стоят. А суббота уже заканчивается. И ручка, падла, не пишет. Сука. И в столовую надо идти, ибо дома жрать нечего, а в столовке сегодня яйца дают. Меня всё бесит! А на самом деле просто опять поднялся вопрос о моём переводе, и я поняла, что переводиться не буду. Так что эта чудо-книжечка рискует остаться недописанной, ибо в ШИЗО мне её не пропустят. Я не позволю себя больше никуда переводить! Пошли все в жопу! Всё надоело. Адью!


21 октября: 53 дня

Хроника боевых действий.

В субботу, вчера, уже после всех записей, в столовой столкнулась с Леной (бригадир лаборатории). И пока Ася с Анной ужинали, произошли следующие события.

Лена сказала мне, что переводная на меня уже есть, в понедельник я выхожу на работу вместе со швейкой, во вторую смену. Есть мне расхотелось. Стою, значит, я в тамбуре, прикидываю, как лучше к этому делу подступиться, покрасивее так, танцующей походкой и в ШИЗО… Идут с ужина строители:

– Наташ, ну ты приготовь к понедельнику эскизы, не забудь…

– Какие эскизы?! Власть переменилась! Красные в городе! Я иду в ШИЗО!

– … (Непереводимая игра слов на местном диалекте.) В общем, всё уже решено – со вторника меня переводят в художники, они (строители) за меня ручались, не делай глупостей и т. д. и т. п.

Ладно! Хорошо! Прусь к Ленке:

– Можно мне под каким-нибудь предлогом выйти на работу в понедельник с вами, с утра?

– Зачем?

– Поговорить с Мотей! (Мотвеевской.)

– ……. (дубль 2) и опять же не делай глупостей.

– Здесь мало кто знает мой дурной характер – на швейку не пойду ни на один день!

А Ася с Аней всё кушали…

Всё-таки приготовила я им сегодня эти чёртовы эскизы.


22 октября: 52 дня

Продолжение боевых действий.

В 8 утра я на ДПНК с сумочкой, типа на работу… Лена:

– Куда? На… тебе это нужно?..

В это время от картотеки:

– Чернова!

Просто пока все на меня ругались, нарядчики забыли переставить мою карточку из бригады лаборатории. И вот я совершенно официально захожу на фабрику.

Весело. Но безрезультативно. Разговор с Мотей не дал ничего (пыл-то уже остыл, жаль). В 10 часов с фабрики меня всё-таки выгнали, переводная всё-таки состоялась.

Сейчас уже дело к ночи. Сижу на швейке (пришлось выйти на фабрику второй раз за день). Берлад (местный бригадир) периодически пытается заставить меня работать. Ну это уж слишком! Я. Пишу. Дневник.

Плохо то, что я не знаю, подписан ли рапорт на завтра, на перевод в художники. Я уж не говорю о том, что, как я ни сопротивлялась, слово нарушить пришлось – все-таки я на швейке. Однако денёк вышел хардроковый. Сегодня я успела: поработать на двух работах и обговорить заказ на третью, за несколько часов между работами; получить диплом за ПУ, передачу и отоваровку. Уже здесь, на швейке, дописать сценарий. Один бой проиграть, один – выиграть, остаться с надеждой на победу в войне. А ещё за эти дни я успела узнать, сколько людей, оказывается, за меня переживают, чтобы я не наделала глупостей, не испортила себе чего-нибудь (чего?), ибо «…….» на самом деле мне говорили все встреченные мной в тот субботний вечер, пока Ася и Аня кушали.

А Аська в оконцовке на меня даже кинулась, и в течение получаса мы развлекали первую секцию вознёй хомячков и нечленораздельными звуками.

. . . . . . . . . . . . . .


24 октября: 50 дней


25 октября: 49 дней

Всё-таки это случилось!

Перевод, который делается за один день, был завершён всего за какие-то три дня. И вот, когда Берлад была уже на грани взрыва, а я – истерики…

И вот сижу я в некоем… помещении, потолок местами отсутствует, в центре свалены мешки с обрезками синтепона, на всём толстенный слой пыли, холодно – классическая строительская каптёрка. Строительская потому, что рапорт на меня подписали «для проведения строительных работ». Сегодня, пока не подвезли мою краску, буду малярить на общих основаниях. От меня этого, правда, никто не требует, но сидеть без дела что-то поднадоело.


26 октября: 48 дней

Вчера, зайдя в вечернюю смену на фабрику, наши девки из закройного увидели меня с побелкой в волосах, в понтовой стёганой жилетке, в краске и с кистью, стоящей на каком-то допотопном шатающемся столике…

А они-то думали, я художник… Я и сама думала…

Краску-то вчера привезли, а вот краскопульт, чтобы подготовить поверхность, так и не наладили. Я снова малярю! Но! Может быть, сегодня, может быть, завтра мне таки удастся поработать по специальности…

После вчерашнего ноет колено, а ведь, когда начну рисовать, по лесам лазить в три раза больше придётся. Будет хуже. Чёрт их знает…

Размышления по мотивам вчерашнего дня. Всякая шавка мечтает командовать. Умного человека здесь как раз выделяет отсутствие такого желания (вот я – умный человек ☺). А ещё меня радует, что эти же люди, о коих речь, может быть, как-нибудь возьмут почитать этот вот альбомчик и будут говорить: «Да, это так. Я тоже так думала».

Стругацкие, «Град обречённый»: «…с их упрощённой до непонятности психологией…»


27 октября: 47 дней

Вчера ограбила Михайловну на карандаши и всё-таки начала.

Сегодня с утра уже приготовила краски, сижу – жду конца проверки.

РАБОТАТЬ НЕ ХОЧУ! Вообще ничего не хочу.

Вчера посмотрела астрологический прогноз на почти прошедший октябрь. По ходу – это был лучший месяц в этом году.

Е… их в рот, такие года с такими лучшими месяцами!..

Голова моя тряслась, тряслась, да всё-таки отвалилась. Вон она: медленно катится по аллее… Прям так и катится с сигаретой в зубах, нарушая все возможные установки.


Вот что меня радует – это местные пацаны: бабья сучность пополам с мужской непосредственностью. И через раз: «Ну, я пошла… в смысле – пошёл!»

Уже закрасила почти четверть картины. Стою, значит, – любуюсь. Сзади подходит Аладов (преемник Моти), я его не вижу – не слышу. Какое-то время любуемся вместе, а потом вдруг синхронно как заорём:

Я: Я не хочу это рисовать!!!

Он: Красота-то какая!!!

Вот так и живём.

Завтра у Аськи днюха. Я – свинья, я так и не нарисовала ей «скорпиошадь» (это она Скорпион и Лошадь – человек, повёрнутый на гороскопах). Но сейчас я пойду добуду с какой-нибудь клумбы цветы. Точно помню – где-то ещё оставались…


28 октября: 46 дней

С днём рождения, Ася!

Впрочем, вернёмся к цветам. А дело было так.

Ночь, ближайший фонарь метрах в пятнадцати, за деревьями. Зрение у Аньки – минус два плюс «куриная слепота». Она становится на четвереньки…

– Ой, что-то желтенькое!..

И поползла.

Надо будет сегодня пойти глянуть при свете дня, что там осталось от клумбы?

Несколько раз я пыталась её урезонить, но она была непреклонна!

Вернулись мы где-то через полчаса. У Анны в охапке… в общем, что-то у неё в охапке. В секции светло. Итог:

У Аси на клеёнке большая куча мусора растительного и земляного происхождения, а на тумбочке в баночке маленький букетик цветов. Все довольны.

. . . . . . . . . . . . . .


30 октября: 44 дня

Книжка, которую мне подсунула Аська, – полное говно! Короче, иду в библиотеку. Библиотекарша наша – девушка на понтах, с кем попало не якшается, а значит, и книгу нормальную кому попало искать ей не резон. Но сегодня мне повезло – во мне была опознана звезда досуга десятого отряда, и я была принята за своего. И вот стою я и думаю: что б такое попросить, что наверняка есть, но на полке не выставляется. Решила я пройтись по классике (а классикой я называю иногда самые невероятные вещи) – библиотека, как и зона, создавалась в советское время, а значит, классика должна быть, просто, наверное, непопулярна, вот её и убирают подальше. Попросила я Хемингуэя, потом – Ремарка, потом – Гоголя, Тургенева… Короче, я, как всегда, из правильного предположения сделала неправильный вывод – классика в библиотеке всё-таки была: томик «Трёх мушкетёров», Большая Советская энциклопедия и стихи Пушкина…

А фамилию Хемингуэя пришлось вообще на листке записать – библиотекарша не могла понять, что я от неё хочу. Но это не помогло.


31 октября: 43 дня


1 ноября: 42 дня

Совсем девки рехнулись со скуки! Девки – это мы с Анькой. Мы с ней сегодня весь день после работы придумывали сценарий спектакля по зоновским канонам, но про зону, а потому не для зоны. В качестве дополнительной ржаки объясню, в чём фишка. Все спектакли, которые мы здесь ставим, должны соответствовать ряду жёстко прописанных правил, за несоблюдение коих с отряда снимают баллы или вообще спектакль не засчитывают:

– в спектакле не должно быть даже упоминания про какую-либо тюрьму или зону;

– продолжительность спектакля от 30 до 50 мин. (приколитесь, как я год назад ставила подходящий под это правило спектакль «Три мушкетёра»);

– никакой ругани, даже цензурной (а как мы парились с «Любовь и голуби» со знаменитой фразой «Сучка крашеная…»);

– (полный бред) актёры ни на секунду не должны поворачиваться к залу спиной (если надо отойти в глубь сцены – пяться!);

– никакого рукоприкладства, даже в шутку;

– даже разыгрывая сцены любви, актёры могут максимум держаться за руки;

– в нашей стране секса нет! Даже в упоминании.

И самый большой удар по моему тонкому вкусу – песни и танцы в спектакле не обязательны, но их всё равно туда запихивают: мол, от одной говорильни все позасыпают. Сами песни-танцы ещё ничего, но как это делается… Песни поются под караоке (представьте себе репертуар среднестатистического диска караоке). Подбираются они не по принципу «что подходит», а по принципу «что есть» и «что бы мне хотелось спеть». В песнях самым безжалостным способом переписываются слова, чтобы подогнать под спектакль и в соответствии с вышеперечисленными правилами. С танцами всё ещё проще – их просто пихают куда ни попадя, иногда как в том анекдоте: «Так грустно, так грустно, что хочется танцевать».

Вот приколоться бы потом и действительно написать этот спектакль! Наверняка на свободе найдутся придурки, которые захотят его поставить.


2 ноября: 41 день


3 ноября: 40 дней


4 ноября: 39 дней

Этот день ненавидят все. Кроме маньяков. Кто бы мог подумать, что я окажусь из их числа?

Просто тюрьма достаёт из человека зачастую что-то такое, о чём он сам и не подозревал. Чёрт его знает, как это получается… Я не могу сказать, что тюрьма – это страшное испытание или какой-то особенный опыт, но именно здесь можно по-настоящему вывернуть себя наизнанку, понять, из чего же ты состоишь на самом деле. Приличные домохозяйки здесь становятся хулиганьём и бунтарками, неформальная молодёжь открывает для себя мазохистское удовольствие в послушании… Чаще всего мы открываем в себе, конечно, что-то плохое.

Так к чему я это? Сегодня день уборки в каптёрке! Утро начинается с того, что мы вытаскиваем оттуда все свои вещи и в секции становится негде существовать. Саму каптёрку будут мыть дежурные и штрафники (зная мою неряшливость, меня на эту роль не назначали ни разу), задача же всех остальных – за эти несколько часов до второй проверки разобрать все свои тюки и коробки. В самом начале этого процесса я горячо завидую людям, у которых ничего нет, но потом у меня начинает ехать крыша. Моя мать всегда была маньяком-чистоплюйкой и аккуратисткой (по крайней мере, до тюрьмы мне так казалось), и я с детства ненавидела всё это перебирание разных предметов; хрусталь и статуэтки надо протереть тряпочкой и выставить на полочках в строго определённом порядке, из мягких игрушек выбить пыль… У нас в доме было очень много хлама. Но больше всего меня мутило от идеи достать из шкафа всё тряпьё, разобрать по сезонам и степени загрязнённости, свернуть, разложить по отдельным пакетам и убрать обратно в шкаф. Потому с моими вещами это проделывала только мать, я же просто зашвыривала всё на ту полку, где ещё есть немного места, а когда приходилось что-то достать, надо было только разглядеть в темноте шкафа торчащий из кучи-малы рукав нужного цвета и вытянуть, стараясь не вывалить при этом весь ком. Какие сладкие воспоминания!

Скоро Ася закончит разборку своих вещей, и, когда освободится немного места, я вытряхну из баула всё своё шматьё, разберу по сезонам и степени загрязнённости, сверну, разложу по отдельным пакетам и засуну назад в баул. Потом то же самое с продуктовой коробкой. Потом – с ящиком для вещей постоянного пользования… Руки чешутся. Ну что, поехали? На всю процедуру у меня всего два часа – каптёрку уже домывают.


5 ноября: 38 дней


6 ноября: 37 дней


7 ноября: 36 дней

Да, мастурбировать на числа не получается – как-то не до того.

Это выходит уже не дневник, а какая-то сводка комиссий.

У Крылова есть басня, не помню, как называется. В общем, Лев пошёл осматривать свои владения, видит – рыбак рыбу жарит, рыба на сковородке прыгает…

Лев: Кто такой и кто у тебя там прыгает и почему?

Рыбак: Я староста над водяным народом, вот собрал своих подопечных тебя встречать. А прыгают – это они так радуются (в стихах звучит прекрасно!).

Я тогда сказала, что это басня про комиссию на зоне. И даже через плечо не плюнула…

Вот тебе! Получай восьмое число, чтоб языком меньше трепала.

Восьмого, завтра, ожидается господин Громов (кто это?) и комиссия в составе (по непроверенным данным) восьмидесяти человек. Типа кто-то из Госдумы…

Факт в том, что, когда они приедут, зэки будут им действительно рады, как долгожданным гостям! Ведь восьмого же они и уедут. И всё! За последние две недели подготовки к посещению наша милая администрация так ухайдокала спецконтингент, что все уже просто молятся, чтобы это быстрее закончилось.

Танька, строитель, выдала такую фразу: «Завтра контрольный выстрел».

Но строители, например, это время вообще работали без перерывов на сон и отдых. По ночам красили фабрику, потому что днём там шьют. И какие уж тут выходные? Вчера кто-то из контролёров, увидев строителей, сказал: «Господи, строители, вы всё ещё ходите?..»

А что творится в отрядах…

Ну ремонт, ген. уборка – это понятно, хрен бы с ним. Всем выдали одинаковые польта установленного образца. Не глядя на размер. У меня, например, шестидесятый. Платочки – каждому отряду своя расцветочка. Правда, благоразумно заставили носить это со вчерашнего дня – чтобы все успели отсмеяться. После комиссии всё сдаём.


8 ноября: 35 дней

Выдохнули!

Все выдохнули, но ощущения странные.

Весь день мы, я и строители, просидели запертые в своей бытовке. Туалет (пожизненно больной для меня вопрос) был оборудован при помощи пластикового ведра в тамбуре. Какое счастье, что все строения этой зоны при входе имеют тамбур! А больше ничего и не надо.

Подробности боевых действий мне ещё неизвестны. Комиссия уже ушла, наш рабочий день ещё не закончен. Смену «Б» уже вывели, «А» – ещё не завели. Пошла прогуляться по фабрике – всё как вымерло. Ни вольных, ни уборщиц, разнарядки – понятное дело – нет… Одна лаборатория сайгачит, собирает реквизит. Тишина гробовая.


Но эти два дня безделья прикончили меня. Вчера я наглядно убедилась, что чтение Библии до добра не доводит, ибо, когда вчера у меня закончилась вся писанина, остаток рабочего дня я её читала. В четыре часа мы собрались уходить, и тут влетает Ась. В три часа Аська зашла на фабрику и начала по старой доброй традиции меня искать, чтобы покурить и обменяться новостями. А я, собака, по причине холода и Библии, не вышла. Аська устроила мне сцену и была права.

А вечером ещё масла в огонь подлили. В общем, стряслась у меня в натуре истерика, я бегала взад и вперёд по отряду, громко кричала и делала руками неприличные жесты, долженствующие означать, куда всем желающим следует пойти.

Совсем тошно.


9 ноября: 34 дня

Сдаём выданные на время комиссии платки-польта. Некоторые уже успели польта перешить, подогнать под себя (перешивать казённую одежду вообще строго запрещается, а про такую, выданную на один показ, и речи нет). Назревает скандал. Красные мира сего орут благим матом на всех перешивших. Интересно, что они будут делать, когда дойдёт их очередь сдавать? Они-то первыми всё перешили, им чепёхами ходить и один день западло… А есть такие, что вообще отказываются что-либо сдавать из нового, предлагают в обмен старые свои телаги. Дурдом с борделем два в одном.

Кстати, об идиотизме. Вчерашний прикол.

Пока мы со строителями были заперты в своей подсобке по взаимному согласию с администрацией, курить мы должны были в тамбуре (где туалет). Разумеется, курили мы в основном помещении, мы там вообще-то всегда курим. Не помню, писала ли я об этом, но подсобка наша представляет собой большое помещение, доверху заваленное каким-то старым бумажным хламом и тюками с отходами швейного производства. Прикинули уровень пожаронеизбежности? Но с зэками естественные вещи не случаются, с зэками случаются противоестественные вещи. Короче – пожара не случилось, случилось, что отпирать нас, когда всё закончилось, пришёл сам Аладов и конечно же не удержался, чтобы не зайти не прицепиться. Строители дрыхли где-то в мешках, а я, как приличная девочка, сижу за столом, передо мной полная пепельница… Как же он орал! Ей-богу, мне показалось, что меня сейчас с позором выгонят с зоны ☺! И вот тут я встаю и спокойным голосом начинаю объяснять, что я вовсе не сумасшедшая здесь курить, сгореть с этим курятником как-то не хочется. Что курили мы, как и было оговорено, в тамбуре, просто окурки не выбрасывали, а собирали. И то, что вы видите (не верь глазам своим!), вовсе не пепельница, а очень даже инсталляция. Что я, как человек творческий и вообще с прибабахом, сочла классическую атмосферу строительной бытовки незавершённой без такой вот пепельницы, установленной здесь в чисто декоративных целях. Короче, он ушёл и даже рапорт писать не стал, то ли поверил, то ли просто обалдел…


10 ноября: 33 дня

Строителям сегодня совершенно нечего делать. Светка с Машкой (оно же Сэм) целый день изучали этот вот мой альбомчик. Машка сказала (сказал?), что я вполне могла бы его опубликовать. Эта пара дополняет друг друга: у Светки полторы порции мозгов, у Машки – половинка. Светка вообще ко всему относится напористо-иронично, но сейчас поддерживает Машку. Для вящей убедительности рассказала историю.

Жила-была девочка, её незадолго до моего появления в Рыбинск (в психушку) увезли. Закончила она журфак и вознамерилась написать книгу про женскую зону. Про жизнь зоновскую, как и вообще про всю касающуюся преступления-наказания х…ю, как водится у таких глупых девочек, ни сном ни духом. Она решила обязательно попасть на зону, решила, что можно пожертвовать парой лет жизни, чтобы потом быть богатой и знаменитой. И вот она идёт в милицию и сознаётся в первом попавшемся висяке. Вот так, ни много ни мало – сразу в убийстве. 10 лет.

Светка-то это к тому, что тема женской зоны у нас в литературе совсем не раскрыта…

А я вот думаю: больше похоже на очередную зоновскую байку, придуманную на ходу на заданную тему (здесь все так делают – делать-то нехрена). А может, реально существовала такая девочка? Как я теперь понимаю, на свете значительно больше идиотов, чем мы могли бы подумать. Существовала же девочка, которой какой-то придурок сказал, что у неё маленький лоб и, значит, она дура. Девочка сделала выводы и начала усиленно думать… Вы полагаете, чтобы не быть дурой? Ни фига подобного – чтобы лоб стал больше! В общем, её тоже потом в психушку увезли, но это было давно и не здесь. Зато было. Это я к тому, что в жизни вообще много непонятного.


11 ноября: 32 дня


12 ноября: 31 день

Сегодня стало известно время проведения «весёлых стартов». Хвала Всевышнему – ко мне это уже не относится! 24 декабря. Вообще-то это называется «режимная неделя», ещё зэки иногда называют «казаки-разбойники», по сути – застучи ближнего своего. Суть игры: на зоне существуют две смены, работая в разное время, пересекаются они лишь в выходные. И вот два раза в год устраивают соревнование между сменами на соблюдение духа и буквы режима. В течение недели зэки из разных смен будут следить друг за другом и доносить. Некоторым особо зарекомендовавшим себя даже позволяется в целях соглядатайства выходить в жилую зону, когда вся смена на фабрике, и наоборот.

Прелесть шутки заключается в том, что смены дружат друг с другом больше, чем внутри себя. Происходит это так: когда нас только привозят на зону и распределяют по отрядам, спрашивают, в какой отряд вы бы хотели попасть. Конечно, у каждого есть пожелания – кто-то уже засёк в зоне приехавшую ранее сокамерницу-подружку, подельниц часто привозят на зону вместе, и им хочется попасть в один отряд… Вам отвечают: «Ах, как жаль, но в этом отряде сейчас нет мест – мы можем определить вас в соседний» (если просишься, скажем, в 5-й, по падёшь в 6-й или 4-й). А деление отрядов между сменами проходит по принципу чёт-нечёт, короче – разделяй и властвуй. Только совершенно непонятно, какой соревновательности они после этого хотят. В общем, толку из этой затеи никогда не выходило, но начальники отрядов об этом не догадываются, и, во избежание рапортов, каждая свой отряд затрахает.

Есть всё-таки какие-то плюсы в скором освобождении: хвала Всевышнему – ко мне это уже не относится!


13 ноября: 30 дней


14 ноября: 29 дней

Вчера вызывали к Раимовне (начальник колонии), она тоже хочет картину. К понедельнику – эскизы. В воскресенье день рождения у Ленки и колонейский спектакль. Какая прелесть – сыграть слугу двух господ, прикинуться Константином Райкиным – у меня даже нет сил воодушевиться этой идеей…

. . . . . . . . . . . . . .


17 ноября: 26 дней

Проект «Чайхана» – это вам не х…й собачий!!! Это просто охренительный повод наколоть лоха! А лох – я. Ну и хрен с вами со всеми! Я-то всё равно скоро выйду, а вот вы здесь ещё надолго. Даже вы, Марина Борисовна, вы здесь вообще на всю жизнь!

На чудо-зоне кипяток изготовить можно только в одном, разъединственном, специально отведённом для этого месте – «чайхане». У меня дома кухня больше, чем эта чайхана, в ней стоит столик, а над столиком десять розеток (и всё это роскошество на полторы тыщи рыл зэчек). Добрые дяди – спонсоры выделили денежку на модернизацию. По зоне кинули клич: с каждого отряда проект, как это должно выглядеть. Победителю отряду – баллы, дизайнеру – почёт, уважуха и скорейшее УДО. Я не хотела этим заниматься! Но я всегда берусь за то, за что больше некому… Чё-то там левой задней накалякала и сдала. Через неделю вроде решили делать компиляцию из нескольких проектов, что-то непонятное, но никто не выиграл. Сегодня Коки проговорилась, как она горда, что чайхану делают по проекту нашего отряда. Это стало известно за месяц до моего УДО, на котором у меня в деле обнаружился один выговор и ноль поощрений. Что характерно – поощрение за чайхану в моём деле сейчас валяется, выписанное, не помню точно, когда было это чёртово УДО, но где-то в тех же числах. Как мило.

А теперь Коки в панике – она думает, что я откажусь играть в воскресном спектакле. Уже два раза прибегала, спрашивала: точно ли я не знала, что выиграла, может, забыла? Я только не поняла – она сама под дуру косит или меня за таковую принимает? Если второе, то в целом она права. Тем более что, позволяя ей бояться до одури, спектакль играть я всё же буду – чё я зря, что ли, такой сценарий классный написала?

Ну дура я, дура! Чё вылупились?!!


18 ноября: 25 дней


19 ноября: 24 дня

Ну что написать-то?

Раимовне таки пришлось побриться с эскизами. Не то чтобы я пошла в отказняк – я просто не сделала их, и всё.

«Труфальдино», как ни странно, отыграли успешно. С утра я проснулась в ударе и движняке. Так что Костей Райкиным я таки прикинулась.

. . . . . . . . . . . . . .


22 ноября: 21 день

Три недели. Ровно.

Сегодня отыграла Бабу Ягу в агитбригаде. Последняя роль. Приколы мои стали худосочны, но всё же у МырБыр сердечко, кажется, до сих пор ёкает. Это просто удивительно, как меняет человека отсутствие нескольких зубов: я для этой роли (никого не ставя в известность) закрасила чёрным карандашом себе верхние передние зубы через один.

Выхожу я такая на сцену: седые всклокоченные волосы, горб, клюка. Зритель меня знает, аплодирует. И тогда я улыбаюсь… После этого я должна была что-то говорить, слова я забыла (так, постояла – поулыбалась и ушла), но этого уже никто не заметил.


23 ноября: 20 дней

Третья серия можайского ужастика – «родом из лифта»!

– Закройте дверь, суки! Холодно!!!

Но это всё лирика. Вчерашние записи куцы, ибо позвали набивать матрас.

А если по порядку, то сначала у меня закончилась краска. Ещё с той субботы я грузила администрацию, что, мол, это скоро произойдёт. Это произошло. Администрация меня уже боится. Бывало так: прётся господин директор по коридору. Навстречу, из-за угла, я. Он разворачивается на 180 и дёру. Доставать начальство мне в принципе не впервой, но всё равно приятно.

В общем, в оконцовке мне пообещали краску сегодня в 11 часов. А вчера я весь день тусовалась в лаборатории. Занималась любимым делом – матрасом!

Приличная девочка Оля, которая мне помогала, в оконцовке захотела дохлую кошку. Кошку предполагалось расчленить и засунуть в матрас. А она бы там стухла (глядишь – больше бы матрасов нам этих не заказывали).

В общем, за неимением кошки, которую было бы не жалко, сговорились на банальных ломаных машинных иглах.

– И ваша сексуальная жизнь станет яркой и незабываемой!


24 ноября: 19 дней

Как-то Ася мне сказала такую вещь: мол, я здесь создаю впечатление вольного человека. Потому и люди тянутся. Где, интересно, они тянутся?

Плюс к этому моя давняя уже философия, что «здесь» ничем принципиально не отличается от «там».

Свобода. Её нет нигде, и она везде есть. Свобода выбора круга общения. Она у меня и здесь есть, только там выбор больше. Свобода передвижения. Здесь – в рамках зоны, там – земного шара и финансового положения. Разница в количестве.

Свобода измеряется в количестве! Её может быть больше или меньше, быть или не быть её не может. Принципиальной разницы нет.

Наше стремление «туда» того же рода, что и стремление перевестись на лучшую работу, заполучить свободный доступ в каптёрку… Вопрос в количестве отвоёванной нами свободы. Наверное, потому, что знаю это, я и кажусь им «вольной девочкой». Их несвобода существует только у них в головах.


25 ноября: 18 дней


26 ноября: 17 дней

Фишка ситуации в том, что числюсь я по-прежнему в швейной бригаде, и, когда они выходят на работу по первой смене, как сегодня, на утреннем построении я стою с ними. Ну а после уж иду на своё рабочее место. Рабочее место у меня в данный момент посередине второго этажа «старой фабрики», перед лестницей, в одном из концов данного строения переход сразу на второй этаж «новой фабрики», откуда я обычно и иду с построения. Так вот и сегодня выруливаю я, значит, из-за угла, вся такая расписная: в замазанных краской брюках, стёганой жилеточке… а чётко посреди коридора, между лестницей и моим раб. местом стоит Овца (кто она у нас? – зам по режиму ли, по воспитательной части… – короче, строгая тётка). Задержалась после проверки проследить, все ли по форме одежды (любимый её конёк). Она видит меня и перестаёт реагировать на окружающее вообще, только что слюни не текут. Я, конечно, в своём праве, только лучше ей всё равно сейчас на глаза не казаться, да вот деваться уже некуда. Подхожу к своему рабочему месту, то есть вплотную к ней… Через мгновение она уже приходит в себя от сей неслыханной наглости и начинается: «Фамилия, отряд, бригада, почему в таком виде, где моё рабочее место?..» (конечно, это краткое изложение её претензий). А стоит она, опираясь на мой стол, взобравшись на который я обычно рисую верхнюю часть фрески. Короче: «Такая-то, такая-то, одежда сия мне выдана для проведения художественных работ, разрешите?..» Отодвигаю её, залазаю на свой стол, начинаю открывать краски… Минут через пять, окончательно придя в себя, она даже ушла.

А история эта поучительная о том, что даже зама по режиму (или чему там?) можно, и иногда нужно, вводить в ступор!

Только не подумайте, Овца неплохая тётка (а может, и плохая – я лично с ней мало общаюсь), просто ходит она зимой и летом в каракулевой шапке кубанке (девки даже ставки делают: какая у неё причёска), да и фамилия – Овчинникова.

Кстати, ещё один вопрос: а почему во всех учреждениях пенитенциарной системы есть свои Овчинниковы? В оренбургском УВД отцов сослуживец был (лично не знакома), на шестёрке, где я под судом сидела, здесь… И все они такие правильные… Я вот что думаю: пенитенциарная система уже давно разработала и использует андроидов, а Овчинниковы – это у них означает класс, тип или что-то в этом роде.


27 ноября: 16 дней

В продолжение вчерашней темы: мне сегодня подарили кепочку! Сама по себе такая кепочка, сшитая из обрезков кожзама, ничем запрещённым не является, но вот к ношению из головных уборов разрешены здесь только платки и косынки. Но я же супернаглая, да и терять мне нечего, в общем, ко мне это не относится. Правда, если бы Овца мне попалась сегодня – ай-ай-ай!.. В общем, я такая вся крутая – единственная на всю зону в кепочке.

А Она (не Овца, конечно), проходя мимо моего стола сегодня, сказала: «Ты слишком хороша для этих мест». А Она что, в самую точку? Они что, вообще не видят, кого сажают? Убила бы…


28 ноября: 15 дней


29 ноября: 14 дней

2 недели!!!

Спите, зэки, ваш срок стал на день короче!


В Можайске бывают пробки. Шла я сегодня с работы и попала в пробку. Возле ворот в жилую зону разворачивалась фура (что она вообще там делала?). Бдительная Марь Пална к машине близко никого не подпускала, а развернуться в этом закутке такой дуре дело не простое, не быстрое…


Нет, ну как же так я обломалась со свиданием… Чувствовала ведь! А губу-то раскатала… Ну и как я теперь буду гасить разбушевавшееся либидо? В принципе давно пора было брать быка за рога, и, видит бог, я бы это сделала – знать бы только, где у этого дела рога.


А ещё везёт мне по отсидкам на начальниц со странностями и дефектами речи (каков зэк, таков и начальник ☺) – МырБыр не дала мне сегодня взять на ДПНК анальгин. Она сказала: «Что это у вас у всех разом зубы заболели?! Зачем вам столько анальгина?! Вы что-то задумали! Вы не хотите, чтобы я в отпуск ушла!!!»

Да идите, уважаемая! Да боже упаси!

А может быть, это я на самом деле чего-то не знаю? Может быть, из анальгина действительно можно что-то сделать?..


30 ноября: 13 дней


1 декабря: 12 дней


2 декабря: 11 дней

Ну, Мариночка, конечно, молодец со своим отпуском. Перед выходом я должна буду все свои бумажки (в том числе и этот альбом) сдать кому-нибудь на предмет цензуры (ну, там адреса, пароли, явки…). Если бы Марина была здесь, я бы сдавала всё это ей и тогда планировалось оставить для неё отдельную страничку. В общем, не могла она не обломать меня напоследок. Ну и хрен с ней!

Кстати, об отпусках. У меня отпуск должен был быть с пятого, среда – ни рыба ни мясо. Я ещё позавчера все дела закончила, отчиталась, инвентарь сдала. Вчера шляюсь по фабрике, курю напоследок в одном туалете, в другом… Маюсь, в общем. Вдруг: Чернова!!! к Мотвеевской! Выясняется, что в отпуск я иду с понедельника, два дня мне приплюсовывают с замечательной формулировкой: «За добросовестное отношение к труду»! Характерно, что за отсутствие оного (добросовестного) меня в своё время не отпустили по УДО, а теперь, видимо, исправилась, стала относиться к труду добросовестно, и меня отпускают! (На два дня раньше. В отпуск.)

Вот схожу на вторую проверку, и в профилакторий…


Я в полном восхищении! Меня радует идея провести остаток срока на верхнем шконаре.

Я в профилактории. На кухне орёт музыка, в культике – телик, в душе очередь, ибо народу больше, чем кислороду. Завтра посмотрим, какова ситуация со спортзалом… Как в том анекдоте: с парашютами нас накололи, посмотрим, что будет с автобусом и кофе.


3 декабря: 10 дней

С автобусом и кофе нас накололи тоже.

Беговой тренажёр в спортзале установили, но шнура, чтобы подключить его, нет. Зато и очереди в спортзал нет. Приседаю – отжимаюсь, в зеркале себе нравлюсь. Но не в этом речь! Как говорил дед: «Утонет, ко дну прилипнет, три дня проживёт, а там привыкнет! Привыкаем».

Целыми днями сижу в культкомнате 10-го отряда, мастерю наглядку. Единственная сумасшедшая в своём роде – на х… мне это надо? Но сегодня я умничка – я разобралась в своих письмах. Выбросила всё к чёртовой матери! Что-то читала, что-то просматривала, что-то (большую часть) прям так… С остервенением и удовольствием! Полюбила я это занятие ещё на централе, когда к этапу готовилась. Уцелела пара писем, одна открытка и две телеграммы с феерическим текстом. Обе от мужа. Первая: «Прости не смог приехать арестовали на 5 суток выхожу 29 ноября» (эта телеграмма тогда, прежде чем ко мне попасть, всю зону обошла – девки реально радовались, что не всех сажают сразу на 5 лет, на 5 суток тоже бывает). Вторая телеграмма гениальна по своей лаконичности: «Увы» (это Сашенька сообщал мне о результате касатки по моему несостоявшемуся УДО).

. . . . . . . . . . . . . .


5 декабря: 8 дней

В такие моменты почему-то остро хочется жить. Бронхит, сука! Удалось вздохнуть полной грудью и не подавиться при этом собственными лёгкими – уже праздник. Лежи – получай удовольствие. Не буду сегодня зарядку делать.

Но к вопросу о жизни и смерти вспомнилось мне одно моё старое рассуждение. А было это, когда мне оставалось сидеть дней около 80, тогда не было времени всего этого записать.

Находилась я тогда в настроении до невероятности приподнятом. Всем существом своим ощущала я свой оставшийся мизерный срок. И не важно в такие моменты, куда стремиться, важно откуда! Важно – там будет что-то другое, не факт, что лучше, но другое. Переход между мирами, между состояниями.

Я берегу тепло! Да, но, когда одеяло с тебя всё-таки сдёргивают и за старое состояние уже не удержаться, холод, охватывающий кости, приносит эйфорию. Ибо понимаешь, какую бессмысленную тягомотину с себя сбросил.

Выход из тюрьмы на волю, из жизни в смерть – разница лишь в величине события, суть одна…

. . . . . . . . . . . . . .


6 декабря: 7 дней

Вчера целый день, высунув язык от усердия, украшала этот альбомчик разнообразными рисуночками. Теперь по всем законам жанра (хотя от жанра я уже ушла в несусветные дали) не хватает только местного фольклора.

Фольклором меня облагодетельствовала Асенька! Она его собирает. Вы только представьте себе эту женщину «сорока с лишним лет», которая вдруг, в процессе разговора, лезет в карман за блокнотом и перебивает: «Как ты сказала эту фразу?» – «Какую фразу?» – «Ну вот эту…» И тут Ася начинает строить предположения, как, по её мнению, звучала эта фраза, которую ты минуту назад сказала и даже не заметила. Предположения, как правило, весьма пошлы. К примеру, ей удавалось составить целиком из матерных слов присказки, которым меня ещё в детстве дядя учил. Только вы не подумайте ничего плохого о личности собирателя фольклора – такова уж специфика самого фольклора (по большей части).

И вот заветный Асенькин блокнот у меня! Завтрашний день посвящу списыванию.


7 декабря: 6 дней

Отдельные, выдранные из контекста, фразы неизвестного происхождения, услышанные здесь:


– Лучше быть молодым и зелёным, чем старым и голубым.


– Снесло башню по самые гусеницы.


– Настоящий оптимист даже на кладбище вместо крестов видит плюсы.


– Чужого нам не надо, но своё мы возьмём, кому бы это ни принадлежало.


– Х… поймёшь, но здорово!


– Всё, что наедено непосильным трудом, всё ж пропало!


– Такая дура, так жалко!


– Шустрый, как вода в унитазе.


– Мы похожи на идиотов, которые топчутся на одном месте с умным видом.


– Не опошляй трапезу.


– За свои же шанишки я и пидарас!


– Сижу, как дура, без подарка…


– Инициатива трахает инициатора.


– Жила достойно и умерла в порыве.


– Слышь! Не кричи на меня – я теряюсь, а когда я теряюсь, я бью человека.


– А мой-то воронье гнездо на голову надел и пошёл… Да мой ты, лучше всех…


– Забрало упало, шторки захлопнулись, и понесло…


– Не кричи на меня – я писаюсь, иногда – какаюсь…


И отдельной графой перл от Даны, весь не сохранился, воспроизведу как смогу:

МОЛИТВА

Избавь меня, Боже,

И друзей моих тоже,

От разнарядок систематических,

Переработок периодических,

Газет сатирических,

Нач. отр. истерических,

. . . . . . . . . . . . . .

И пошли мне на машину машину

Механика-мужчину!

И напоследок случайно вспомнившийся свой собственный опус, написанный, если не ошибаюсь, 18.12. 2004 г. (на четвёртый день отсидки).

День прошёл, и слава богу,

Мысли в ряд.

Мухи ползают по шконкам,

Девки спят.

Ожиданье бесконечность

Не проймёт.

Тот, кто будет нас судить,

Тот всё поймёт…

. . . . . . . . . . . . . .

10 декабря: 3 дня

ПАМАГИТЕ!!! Вы думаете, это у меня башню рвёт по поводу оставшихся 3 дней? А хрен вы угадали! К чёрту все оставшиеся дни – у нас комиссия! На этот раз какие-то монголы, будь они неладны.

Даже в профилактории вещи убрали, кухню закрыли – сидим 20 дур в юбках…

К чёрту монгол – Раимовна в зоне, проверяет готовность. Вижу в окно, как на улице срезают верёвки с бельём. Монголы не должны догадаться, что зэчки стирают себе бельё.

Горячей воды нет, отопления нет. Китайцев пережили, норвежцев пережили, американцев пережили, даже собственную Госдуму и ту пережили, осталось монгол только пережить. Да, на этот раз мы ждём монгол! Что они вообще здесь забыли?

Чу? «Внимание» слышится? Дождались, стало быть…

Здравствуйте, гости дорогие!………


11 декабря: 2 дня

Звонила домой.

Сквозь Сашино гавканье пробивались радостные вопли Василисы. Прямо даже какие-то сомнения у меня…

Завтра утром понесу свою чудо-книжицу с другими бумагами на цензуру. Сегодня последний гостевой день. Эй! Кто ещё не успел наследить здесь?!


Мурёнка!

Так я и не родила «всю ёмкость недовысказанных слов», но, если ты оставишь мне листов 10, я тебе их пришлю ☹. Или привезу сама. Прости.


12 декабря: 1 день

Ну ништяк – написала я вчера то, что написала, оттащила блокнот в отряд (пишите, мол, люди добрые…) и ускакала. Сегодня забираю вот в таком вот виде. Спасибо, Асенька!

Теперь про «девушку с мотыгой». Решила я (уже давно решила) ставить в последний день (т. е. сегодня) большой торт в отряде, ведро кофе – всё как положено. Но торт надо делать на каком-то подносе. И мне таки нашли добрые девчонки в отряде поднос – крышку от морозильника.

Вот прусь я вчера вечером по аллее, в пакете – ингредиенты для торта, под мышкой – крышка. И думаю – арестуют, не арестуют? Отнимут, не отнимут? И чувствую – что-то мне всё это напоминает…

Вспомнила!!!

Корейский фильм «Ложь». Эпизод про девушку, которая едет покорять Америку, взяв с собой маленький рюкзачок и черенок от мотыги. «Что ещё нужно такому невинному созданию?» (Ну, по фильму это у них такое садомазо было…)

Ну что ж, Москва – не Америка, но и крышка от морозильника – совсем не черенок от мотыги.

ЕДЕМ ПОКОРЯТЬ!


Докопались тут до меня сегодня: что, мол, я чувствую перед освобождением? Что, что?! Курить хочется!


Заключение

Я честно заслужила свой срок (не беспорядками, конечно, но наглостью, во всяком случае), я честно его отсидела. Можно было, конечно, и красивее: со всякими ШИЗО, ПКТ, полосами разнообразными, но не сложилось.

Возможно, имеет смысл бить себя пяткой в грудь и кричать, что сидела я безвинно, и это так, но пошло и не ново, а у истины всегда как минимум две грани.

Три года – мой срок.

В конце концов – «всё, что меня не убивает, делает меня сильнее». Какое-то время назад я пыталась пробиться по УДО, и сейчас рада, что не вышло. Я выхожу теперь – абсолютно свободна и никому ничего не должна. На свободу с чистой совестью ☺!


Ну что тут ещё можно сказать?..


Служу Советскому Союзу!


Да, смерть!


Комментарии

Просчёт – в 21.00 – отбой. Заходят зелёные, пересчитывают, все ли зэчки по спальным местам, выключают свет, уходят.

Санрейд – отряд работает в две смены, первая и вторая. Смены чередуются через неделю. В «верхнюю» неделю, пока все на работе, санитарный рейд. Смотрят чистоту, порядок, содержимое тумбочек, чистоту и отглаженность простыней (к примеру, простыня, на которой хоть раз спали, не годится, записывают замечание). И в какой день этот санрейд будет – неизвестно. Вот мы, как дуры, каждое утро перед работой меняем простыни. Даже понятие такое есть: «санрейдная простынь» – на ней вообще никогда не спят, во избежание…

СКО – совет коллектива отряда. Номинально состоит из зэчек, но по большому счету к коллективу отряда отношения не имеет: это председатель отряда, секретарь и главы разных секций. На эти должности назначаются, со всем из этого вытекающим…

Нач. отр. – начальник отряда. В нашем случае – Марина Борисовна, или просто Марина, или МырБыр (в зависимости от личной храбрости).

Промер – сама толком не знаю, что это. Отдельный цех, где хранят и измеряют ткань.

…Стандартная мера – переселить на верхний шконарь. – Шконари двухъярусные. Если твой верхний – смирись с тем, что тебе даже одеваться придётся стоя, если только твой «низ» не настолько лоялен, чтобы позволить приземлиться к себе. Таким образом, житие на верхнем шконаре является наказанием, коему подвергаются все вновь прибывшие (до особых заслуг) и штрафники.

…Ложки свои прямо так об полотенца вытирали. – Ложка здесь – это твоё, и только твоё. Её выдают вместе с матрасом и обмундированием при заезде и отнимают перед выходом. С воли ложки передавать запрещено. Посещают столовую со своей ложкой, таким образом, удобнее всего иметь её всегда в кармане. Ну не станешь же ты ложку, которой только что ел, не помыв и не вытерев, класть в карман?

…В дневнике, который я вела, сидючи в Литве… – Довелось мне году в 2003-м посидеть в литовской тюрьме за захват поезда и воспрепятствование таможне. 40 суток.

Перед подъездом трутся двое. Зелёненьких… – Вертушки и прочие охранцы носят зелёный камуфляж.

…Дядя Вася (вольный механик) – здесь и далее «вольный» – это вольнонаёмный работник, не наделённый погонами.

Разнарядка – чтобы вы знали, наша страна – это коммерческое предприятие. Наша фабрика шьёт костюмы для милиции и камуфляж для других аналогичных государственных структур на коммерческой основе. Если заказ срочный и выполнить его обычным порядком невозможно, нам заявляют, что мы лодыри и бездари и дзена (то бишь УДО) нам не достичь, если только мы не поработаем сверхурочно (не о какой доброй воле речь, разумеется, не идёт). Вот такая переработка, когда мы «на добровольной основе» работаем вместо восьми десять, а то и двенадцать часов в сутки, и называется разнарядкой.

«Штрипки по первому» – сложно объяснить, что это, скажу только, что это очень малопроцентная и невыгодная, но дюже простая операция (если вы представляете себе, что такое конвейер, то что такое отдельная операция, объяснять не надо). Зэки работают за проценты – если у тебя 100 и более, то будет тебе счастье в виде УДО или хотя бы уменьшенного количества придирок.

Досуг – секция, занимающаяся досугом и культурно-массовыми мероприятиями (газеты, наглядка, концерты, спектакли и т. д.). Обычно все секции называются аббревиатурами, но эта вот так. Может быть, оно тоже как-нибудь расшифровывается, я не интересовалась, но для многих оно само по себе звучит достаточно умно.

…Полоса какая-нибудь, например – «склонность к сожительству». – К сожительству, к побегу, связь с вольными, рукоприкладство – слишком значимые проступки. Личные дела зэчек, замеченных в соответствующих склонностях, для пущей наглядности украшают разноцветные полосы (в соответствии с проступком).

Отоваровка – как ни странно, зарплату нам тоже платят – от 40 до 300 руб., но не деньгами, а на счёт. Раз в пару-тройку месяцев у нас появляется возможность этот счёт отоварить. Ассортимент зависит от воображения администрации.

Местные пацаны – говорят, на воле их называют «бучи». Лесбийские пары бывают без видимого полового разделения, а бывают и другие. «Мальчики» в таких парах на девок вообще не похожи. Многие местные лесбы на самом деле гетеро, а лесбы они от безысходности. Потому «пацаны» всегда в цене. Некоторые девки ими становятся, чтобы поиметь свой кусок уважения, а их уважают, и хлеба с маслом.

У Аси на клеёнке… – Шконарь всегда должен быть вместо покрывала застелен белой простыней. Ладно «верха», они к себе залезают только с отбоем, а вот низы… их белые простыни никогда не были бы белыми, если бы рулоны ткани, доставляемые в промер, не были обёрнуты полиэтиленом. Этот полиэтилен – на вес золота: его мы ласково называем клеёнками и стелем поверх простыней.

…С отряда снимают баллы или вообще спектакль не засчитывают. – Досуг своими концертами, спектаклями и пр. зарабатывает баллы для отряда. Отряды между собой этими баллами соревнуются. От этих баллов зависит премия нач. отр., а стало быть, и мера свободы, этим самым нач. отр. отмеряемая. (Если жить строго по уставу… я бы с удовольствием заставила тех, кто этот устав придумал, по этому уставу пожить…)

Сегодня день уборки в каптёрке! – Что такое каптёрка, объяснять не надо, но не многие знают, что открывается она официально 3 раза в день: после подъёма, перед отбоем и до или после работы в зависимости от смены. А вещей у зэка при себе должно быть минимум. Ключи от каптёрки находятся у ответственной за неё. Таким образом, эта ответственная в каждой секции, а каптёрка находится в каждой секции, важнее любого СКО. Ещё один человек, с которым надо дружить.

Секция – в среднем в каждом отряде 3 секции. Читай – спальни (так задумывалось, но при отсутствии вариантов это наше всё).

Всем выдали одинаковые польта установленного образца… – Год от года на зоны поступает одежда для спецконтингента всё нового и нового образца, а срок годности у неё несколько больше. Плюс привычка перешивать телогрейки (телаги)… Таким образом, зэки обычно представляют собой довольно пёструю компанию, а это, что и говорить, не по уставу.

Колонейский спектакль – задействованы актёры и сценаристы из разных отрядов одной смены (способ нач. отр. померяться). За него баллы не получает никто, но, не дай бог, будет не на самом высоком уровне…

Чепёха – неопрятно одетая зэчка. Если вспомнить, что я писала ранее о вопросах личной гигиены, – низшая каста.

Культик – культкомната, или, если хотите, комната для проведения культурно-массовых мероприятий (и вообще место отдыха). Там находятся телевизор, музыкальный центр, мягкая мебель и ковры – мечта обывателя! За деньги родственников зэчек такой культик есть в каждом отряде. Но! Если вы подумали, что это – рай на земле, подумайте и о том, что это, по сути, гостиная в доме хорошего достатка, и по размерам тоже, а в отряде народу за сотню…

Но торт надо делать на каком-то подносе… – Приготовление любого блюда, связанного с тепловой обработкой, здесь связано с неприятностями – запрет! Рецепт коржа для зоновского торта: крошка печенья (рекомендую овсяное), сливочное масло (немного), сгущённое молоко. Перемешать, выложить на поднос и поставить в холодильник на пару часов. Украсить уместно будет лимоном (сам корж получается не в меру сладким).


Московская обл.

Эдуард Сырников

Монах

– Да куда ты на х… ставишь! – Девяностокилограммовый в свои восемнадцать Лёха Сирота возмущённо таращил на меня свои детские глаза.

– Что ты, в рот мента иметь, орёшь как потерпевший?! Вот отсюда я сыграл – шесть, три! – Я два раза щёлкнул ногтями по нардам, показывая откуда и куда.

– Ну ты чё, Седой, трёшь-то мне?! – Голос Сироты взлетел на неприличную для его объёма высоту. – Вот здесь она у тебя стояла. – Ногти Сироты щёлкнули по доске.

– Лёха, ты заколебал, следи за игрой! Шнифты открой и следи за игрой, а не имей мне мозги!

Игра была прервана лязгом замка.

– Вода! – приглушённо крикнул сидевший возле двери зэк.

Все игравшиеся в это время карты мгновенно исчезли в карманах, в рукавах, под одеялами и полотенцами.

Глаза неспящих – пятьдесят с лишним пар – настороженно уставились на дверь. Она с грохотом раскрылась, явив нам фигуру очередного сокамерника. Маячивший за ним охранник раздражённо проорал:

– Проходи, мразь! Чего застрял!

Фигура, дёрнувшись, вошла в камеру. Дверь резко захлопнулась, лязгнул замок. В камере стало на одного человека теснее.

Вошедший стоял, одной рукой прижимая к груди казёнку. В другой у него висел тощий полиэтиленовый пакет со стёршимся рисунком. Правый глаз его был затянут бельмом, бородка с усами не украшали и не уродовали округлое лицо. Толст он не был, но брюшко напирало на единственную пиджачную пуговицу так, что казалось, она вот-вот отлетит, не выдержав натиска утробы.

– День добрый, бродяги. – Положенное приветствие кривой старался произнести громко, но как-то не получилось, и оно прозвучало неуверенно.

– Ты играешь?! Ну так играй, сирота казанская. – Мы продолжили партию.

Картёжники захлопали засаленными стирами. Кто-то показал кривому, к кому подойти отрекомендоваться.

– Ты вещички-то положи вот здесь и во-он к окошечку к братве подтянись.

Он пошёл через всю камеру к шконкам блатных и приблатнённых, осторожно протискиваясь среди зэков.

– Вот б… На двадцать пять шконарей восемьдесят рыл, а им хоть бы х… набивают и набивают. – Я зло кинул кубики на доску.

– Один куш, ети его мать! Покурим? – Сирота, кивнув, затянулся и протянул мне окурок.

Шумя чёткам и тапочками, к нам подгрёб Миксер – противный, молодой придурок.

– Охереть! – Он мотнул башкой в сторону окна. – Монах, блин. Отжал икону в монастыре и трёт, что не при делах. – Миксер дёрнул башкой, поражаясь то ли глупости, то ли хитрости монаха.

– Сидит по наговору и подозрению, – съязвил Сирота.

– Ага. – Придурок заржал и опять задёргал башкой.

Я молча играл и крутил в голове своё. Ещё по первой ходке я стал интересоваться религией. Так получилось, что угол с иконами, который был в этой камере, находился рядом с моим шконарём. И я стал вроде как смотритель за «святым углом»: протирал пыль, ставил свечи, которые катал из восковой оболочки от сыра. Узнав, что вновь заехавший – монах, я надеялся, что он просветит меня в тёмных для меня религиозных вопросах. Вещи он оставил рядом с нами, и я ждал, когда он подойдёт.

– Марс, Сиротинушка! Марсок, родной! – Сирота стал, матерясь, заново расставлять фишки.

– Ну хватит, Лёха, иди вон с малолетками потренируйся, а завтра подходи, я тебе ещё преподам.

– Ладно, не вы….ся, – добродушно оскалился Сирота и тут же подорвался искать себе другое занятие. Энергии в нём было немерено, и сидеть на месте без дела ему было сложно.

Монах скоро вернулся к своим шмоткам, присел рядом с ними на корточки, поводил взглядом по камере, ненадолго притормозив его на иконах. Вид у него был для этих мест неподходящий – тщедушный, робость и неспособность дать отпор кому бы то ни было видны в мягком лице, неуверенных жестах, растерянных глазах.

Я сложил нарды, отнёс их на место, зашёл за ширму отлить, заодно полюбовался осточертевшими прелестями Синди Кроуфорд и Мадонны, чьи фотографии наклеили над унитазом любители мастурбации.

Мне хотелось помочь этому кривому чудику не пропасть в этом дерьме, и я придумал как. Вернувшись к себе на шконарь, я негромко окликнул монаха:

– Эй, дядя, поди сюда, присядь. – Я отодвинулся поближе к изголовью, освобождая ему место.

Монах подошёл, сел на край шконки. Я достал пачку из-под Маlboro, набитую LM, протянул ему:

– Куришь?

– Грешен, – коротко вздохнув, ответил он и аккуратно ногтями вытянул сигарету.

– Монах?

– Иеромонах.

В чём разница, я не знал, но уточнять не стал.

– Из какого монастыря?

– Из Свято-Даниловского.

– По какой статье?

– Сто сорок четвёртая, часть третья.

– Как же так, иеромонах, и на тебе? – Я изобразил на лице недоумение.

Он потёр ладонью коротко стриженную голову, лоб, скользнул ею по лицу и, теребя бороду, сбивчиво ответил:

– Я пил с ними, с теми, кто украл. Сболтнул спьяну про икону… Я не знал, что они украдут… А они… Их не нашли… А меня арестовали за соучастие… По грехам всё, по грехам…

Он вздохнул и опять принялся тереть голову и лицо.

Мне в общем-то было плевать, врёт он или и вправду не при делах.

– Попал ты, короче, бедолага, ни за хрен. – Я сочувственно покачал головой. – С воли-то помогает кто? – спросил я.

– Нет, некому.

– А из монастыря что? Обозлились?

Монах в ответ только пожал плечами.

Я ненадолго напустил на себя задумчивости.

– Слушай, браток, сидеть тебе здесь вряд ли меньше полгода. Положение, сам видишь, хреновое. Сдохнуть не сдохнешь, а вот чердак окончательно съехать может легко. – Я достал сигарету, предложил собеседнику, он отказался, я продолжил: – Короче, на днях шнырь ушёл на этап, место пока вакантно, я разумею, ты приблатнённого корчить не будешь. Ничего стрёмного в этом нет. Работа и работа. Будешь стараться – всё будет пучком. Спать будешь попеременке с напарником, там сами разберётесь. С передач вам положняком и покушать и курить. Я с братвой поговорю, пристроим тебя на эту должность.

Я замолчал, ожидая его ответа. К моему удивлению, на лице монаха появилось выражение упрямой гордыни, которое я видел часто, и оно делало разные лица одинаково глупыми и неприятными. Его ответ я уже примерно знал, сейчас скажет, что ему, конечно, не в падлу, но ему это не нужно, он как-нибудь обойдётся.

– Спасибо, я не хочу. – Чем дольше его лицо сохраняло эту идиотскую маску, тем более он становился мне неприятен.

– То есть работать тебе в падлу? Я тебе что, в жопу е…ся предлагаю? Ты ж, блин, христианин, тебе ж всё, что не грех, должно быть нормально! Или я чего-то не понимаю?! – Я заводился, достал ещё сигарету, закурил, не предлагая ему.

– Мне не в падлу. Но я не хочу, извините. – Лицо монаха становилось всё глупее, всё неприятнее.

– Ладно… надоел. Был бы нормальный мужик, согласился и спасибо бы сказал. И жил бы как мужик. Иди тусуйся к х… собачьим! И ко мне не обращайся, ходи блатуй на подножном корме… на х… вас всех, дебилов!

Я жестом показал, что разговор окончен. Монах встал и вернулся на прежнее место, сохраняя на лице всё то же выражение.

– На кого шумишь, Димон? – Со второго яруса свесилась голова моего семейника Андрюхи Консультанта. Он был без своих очков на минус пять, без них он выглядел моложе и как-то более свойски.

– Да!.. – Я раздражённо махнул рукой, отгоняя неприятный разговор. – Спускайся давай, тебя жду, не завариваю.

– Это хорошо… – Голова Консультанта исчезла. Пошуршав одеждой, он спрыгнул на тапочки, заботливо подставленные мною.

Пока он плескался у умывальника, я заварил чифира на двоих. И когда я накрывал двухсотпятидесятиграммовую кружку крышкой, сделанной из жестяного тюбика из-под зубной пасты, уже умытый Консультант сидел у меня на шконке и протирал очки.

– Курнём одну на двоих, пока запаривается? – спросил он осипшим со сна голосом.

Я прикурил сигарету, протянул ему.

– Кури, оставишь.

Чифирнув, закурили уже по целой. Оживившийся Консультант кивнул в сторону монаха:

– Что за фрукт?

– Тот ещё… – Я рассказал, за что сидит монах.

– Нормально, – улыбнулся Консультант. – Колхозники воруют комбикорм, монахи иконы, нормально. А чё ты на него напустился? Ты ж у нас типа христианин, а тут какое-никакое духовное лицо.

– Какое на хрен лицо! Тупая рожа. Прикинь… – Я пожаловался Консультанту на глупое поведение монаха.

– Ну что ж, если не совсем дурак – поумнеет, а дурак – так и черт с ним. Чё ты завёлся?

– Да ладно, психанул и психанул. Пойду вторяк залью.

– Я письмецо написал в газетку о положении в камере для душевнобольных. Может, журналюги шевельнут начальство. А то ведь при таком раскладе мы тут загнёмся. Начнётся жара, отсюда начнут выносить.

– Уже выносят… За два месяца два жмура.

– Во-во, а по летушке и нас с тобой вынесут, – шептал Андрюха.

– Дай прочту, – попросил я.

Консультант достал из кармана тетрадный лист.

– Черновик.

Я побежал глазами по мелкому, но разборчивому почерку Консультанта…

Владимир Тюрин


Молодёжная зэкаполитика

Финансист Алексей, лет пятидесяти, интеллигентного вида дядька в очках. За весь год, проведённый мною в тюрьме, он был единственным сокамерником, которого я называл на вы. Хотя в тюрьме и принято обращение на ты, но его мне неудобно было бы так называть.

Он считался уже опытным зэком, всегда был сдержан и больше слушал, чем говорил, но в тот вечер его прямо прорвало.

– Что наше государство делает со своей молодёжью? Какого хрена, блин, только ящики таскать? Ни ума не дает, ни знаний, вот они тут, блин, вообще! Как это можно?!

– Да ладно тебе, при чём тут ящики, при чём тут государство? – попытался утихомирить его смотрящий за хатой.

Но Алексей не унимался:

– Я говорю то, что вижу. Вот посмотри вокруг, где наша молодёжь! – И он обвёл взглядом камеру № 257, находящуюся на малом спецу Матросской Тишины. – Вот она где, наша молодёжь. Вот один, – указал он на 21-летнего боксёра из Таджикистана. – Ему предложили заработать триста рублей. Нужно было взять свёрток в одной машине и донести до другой. Он до сих пор не понимает, почему его держат в тюрьме, если в свёртке был не его, а чужой героин, и будет ему теперь от семи до пятнадцати лет с конфискацией. Ну, это ладно. Вот ещё один, – указал он рукой на 19-летнего Ивана, приехавшего в Москву на заработки из Белоруссии. – Жил, как и большинство гастарбайтеров, с утра до вечера работа, потом пьянка, затем сон в каком-то вагончике. Когда ему не выдали зарплату (попросту кинули!), он несколько дней ничего не ел, а на билет обратный денег не было. И вот теперь он здесь, с нами. Спит на полу, на нарах всем места не хватает, хата переполнена. Но ему не привыкать, он и на воле жил в подвалах и вагончиках, ещё до того, как совершил с голодухи грабёж и заехал на тюрьму по сто шестьдесят первой статье. Теперь ему светит срок до семи лет. Если бы вот он и хотел в институте выучиться, у него б такой возможности не было. Государство ему даёт возможность только ящики таскать, – продолжал свою зэкаполитическую речь Алексей.

– Ну так ведь они же не граждане России, – возразил очень уж любивший спорить наш смотрящий, 22-летний Илюха. В свои годы он уже чётко понял, что ему никто ничего не преподнесёт, ни государству, ни кому-то другому он особо не нужен. Потому Илюха и решил взять всё сам. И взял бы, наверное, если б менты не взяли его самого по ст. 105: «Убийство».

– А что, со своими гражданами наше государство лучше обращается? – ответил Алексей. – А ты вот на него посмотри. – И Алексей указал рукой на 24-летнего Ивана, приехавшего в Москву из города Ефремова Тульской области.

История русского Ивана была похожа на историю его белорусского тёзки и коллеги. Разница была лишь в том, что русский Ваня не пошёл грабить случайного прохожего, а прирезал своего «барина» и забрал принадлежавшие ему по праву деньги.

– Здорово туляк придумал, – сказал Алексей и указал рукой на третьего Ивана по прозвищу Ананас. – А вот ещё один!

Ананасом московского Ваню прозвали за причёску, с которой он заехал на тюрьму. Этот парень из обеспеченной семьи был завсегдатаем дискотек и ночных клубов. После очередного «заседания» в клубе ему было предъявлено обвинение по ст. 131 «Изнасилование». А было оно или не было, Иван и сам не помнил, слишком уж усердно он отдавал дань моде «продвинутой» молодёжи. Такую роль людям его класса также отвело государство. Он добросовестно эту роль исполнял…

– А вот ещё один. – Алексей посмотрел на меня, 20-летнего национал-большевика, сидящего в тюрьме по обвинению в попытке захвата власти. Алексей немного помолчал и продолжил: – У Лимонова, конечно, хорошие идеи есть, но какими методами он собирается их реализовать? Тебе вот учиться сейчас надо, работать обязательно, ну, может быть, и совмещая это с партией. А ты куда полез? Вот эти ящики таскают, им жизнь других возможностей не даёт, а ты в политике – пешка разменная. И пока институт не закончишь, в политике ничем большим не станешь!

– Посмотрим! – ответил я и отвернулся.

Алексей замолчал, и каждый ушёл в свои мысли.

Я смотрел в окно на вечернее зимнее небо, разделённое стальной решёткой на равнодушно-одинаковые и до тошноты правильные квадраты.

«Эх вы, серые дядьки-тётьки. Всё-то вы знаете, обо всём можете судить, скорчив умную рожу. И всякими витиеватыми фразами говорите, что государство наше – дерьмо полное. А простых вещей понять не можете. Не понимаете вы того, что мы, молодые, хотим жить сейчас, а не после того, как закончим институт. Нам не интересны ваше спокойствие и работа на безбедную старость. Нам не нужна ваша правоохранительная система, подавляющая нашу свободу. В чём виноват я? В том, что не захотел идти предложенной мне тропой «детство – школа – институт», а решил попробовать что-то сделать, то есть занялся политикой?

В чём виноват мой сокамерник-таджик, кроме своей юношеской наивности?

В чём виноват наш смотрящий, кроме того, что государство само толкает пассионариев на путь криминала?

В чём виноваты гастарбайторы-иваны, кроме разве только в том, что так же, как все, ощущают потребность в еде, которую не выдают бесплатно?

Видимо, все мы виноваты в том, что не покорились и дерзнули. И видно, не понять никаким государевым чиновникам, что мы не хотим решать свои проблемы при помощи милиции или жалоб по начальству. Мы хотим дуэлей и сражений. Мы хотим любви и войны! А ваше говённое государство учёных мужей и неудовлетворённых тётушек…»

Мысли мои были прерваны тем, что с лязгом раскоцались тормоза и в хату заехал худенький рыжий парень. Это был 24-летний Коля из Подмосковья. 162-я статья – «Разбой».

«Как с такими работать – не понимаю…»

Точную дату не помню, где-то в середине августа (начало процесса) меня дёрнули к куму. Кум вкратце изложил, что «очень высокий чин» хочет со мной поговорить, есть, мол, у меня реальная возможность уйти от срока. Но в чём именно заключается предложение, он не знает (типа настолько всё серьёзно и секретно, что даже его не информируют). И кум спросил, буду ли я разговаривать с этим «высоким чином».

Я, конечно, понимал, что, скорей всего, мне предложат какую-то гадость, на которую я никогда не соглашусь. Но было ужасно интересно узнать, что же там всё-таки за предложение такое. Вернувшись в камеру, я, как и обычно, съехал от общения с сокамерниками, надоели они мне своими порожняковыми разговорами. Дело в том, что во все камеры, где сидели нацболы, подсаживали «мусорских», которые не только стучали о каждом нашем движении, но и постоянно давили на психику – «на фиг тебе партия, Лимонов тебя посадил, подумай лучше о матери». Услышав такое где бы то ни было, можно возразить или просто не обратить внимания, но когда слышишь это изо дня в день на протяжении долгих месяцев – здорово давит на психику. А законы тюремного общения не позволяют послать провокатора на… или дать ему в морду.

Через пару дней меня снова вызвали на допрос. Привели в незнакомый кабинет, где сидел мент, которого я раньше не видел. Этот мент был «главнее кума». Разговор с ним был недолгим, но очень содержательным и навсегда остался в моей памяти. В общем, он сказал, что если мне дорога свобода, то на суде я должен выступить против руководства партии. После моего отказа он принялся меня уговаривать, но длилось это недолго, так как он понял, что зря теряет время. И тогда он сказал примерно такую речь: «Задолбали вы нас, лимоновцы, идейностью своей. Психи какие-то! Ни один нормальный зэк от такого не отказывается, только вот мало кому такое предлагают – за несколько слов из клетки – условный срок. Ни один нормальный уголовник не станет сидеть за то, что «не его». А вы за идеи какие-то готовы страдать. Были б вы уголовниками, мы бы давно уже к вам подход нашли. А вы идейные… как с такими работать – не понимаю. Начальство результатов требует, а мы ничего не можем с вами, политическими, поделать».

Эти слова вселили в меня какую-то особенную гордость за себя, за товарищей-политзэков и за всю партию. Не каждому выпадает честь услышать такие комплименты в завершение допроса. Для меня эти слова, прозвучавшие из уст сотрудника СИЗО, как роспись системы в её поражении. Ещё бы, они устраивают показательные процессы, а это притягивает к нам ещё больше сочувствующих. Они нападают на нас на улицах, а нацболы от этого только злее. Они бросают нас в тюрьмы, но не знают, что дальше с нами делать. Они не могут нас остановить!

Часа полтора я наслаждался этими мыслями, лёжа на нарах и упорно глядя в потолок. Но тормоза (двери в камеру) загремели, и меня снова вызвали на допрос.

«Да что за день такой сегодня, кому я опять понадобился?» – удивлялся я, шагая по продолу за злым ментом. Около лестницы нас встретил всё тот же «главнее кума» и сказал мне: «Пошли!» Я был просто поражён. Ещё бы! До начала суда, бывало, я неделями выходил из камеры только на время прогулок. Изредка на свиданки или к адвокату, иногда вызывали к «куму», а тут второй раз за день меня вызывает «главнее кума». И чё ему опять надо?

Он привёл меня туда, где я никогда не был, – в административный корпус (это здание между тюрьмой и волей, там, где КПП). Там он сказал: «Не успели мы дать отмашку. Человек уже приехал. Подожди тут» – и указал рукой на мягкое кожаное кресло. Мягкое кресло после деревянных нар, цветы на подоконнике (не видел более полугода) и окно, выходящее на волю. Расслабившись на секунду, подумал, что это тоже часть психологического воздействия. Меня оставили тут не подождать, а подумать. Да и вообще врёт он всё. Не может быть, чтобы за полтора часа они «не успели дать отмашку».

Минут через двадцать «главнее кума» пришёл с ментом, который «ещё главнее». «Ещё главнее» выставил «главнее кума» за дверь и попытался выяснить, почему я отказываюсь от такого здоровского предложения и не нуждаюсь ли я в психиатрическом обследовании.

Ну а потом мне наконец показали «высокого чина». Он представился сотрудником ГУИН (скорее всего, наврал), и чем дольше я с ним разговаривал, тем сильнее он меня удивлял. Сначала он сказал, что всем дадут лет по 5–7, и предложил мне в обмен на условку сказать, что организатор акции – Лимонов. Потом – что Роман Попков. Потом сказал, что это не обязательно, достаточно будет, если я просто поплачусь в клетке перед судом (ну и перед журналистами!), что Лимонов меня подставил и что я всё понял и больше так не буду. В общем, из того, что он мне сказал, я понял только одно – Лимонова они таким образом сажать не собираются (кишка тонка!). Им просто нужен грязный PR против партии. Когда он от меня отстал, вернулся «ещё главнее» и долго говорил мне, чтобы я ни в коем случае никому не рассказывал об этом разговоре. Ну, я и решил, раз они этого так боятся – значит, туда и надо бить. И через три дня нашёл возможность отправить записку Лимонову. А на следующем судебном заседании я узнал, что не только со мной был подобный разговор.

Разговаривали со многими, в том числе и с девчонками, но все отказались. Уверен, тогда уже было принято решение о нашем освобождении (спасибо родителям и партии!), но его надо было обыграть политически. Им недостаточно было голословных статей об обманутых детях и старике Лимонове, который питается нашей молодой кровью, им нужно было наше публичное отречение от партии. По планам врага всё должно было выглядеть, как будто Лимонов нас обманул и подставил, а добрая власть выпустила, оставив в тюрьме лишь «самых идейных», которые помогали Лимонову обманывать несмышлёных детей.

А теперь хочу обратиться ко всем тем СМИ, кто нас порочил. Ну что, господа продажные писаки, теперь-то все могут видеть, что вы просто подкремлёвские шлюхи. Ну а если есть среди вас хоть один порядочный, кто не понял ситуацию и по ошибке нас оклеветал (эдакий обманутый ребёнок, которого ввели в заблуждение злые взрослые дядьки), то не пора ли печатать опровержение?

Хотя вообще-то тьфу на вас.

Брос

Раздался цинк в тормоза (из хаты напротив кинули в нашу дверь кусочек засушенного хлеба). Это сигнал, что надо отрабатывать брос.

Ещё накануне мы знали, что сегодня будет отработан брос с волей и всё затянутое в тюрьму пойдёт через нас (крупная партия героина, мобильные трубы, возможно – деньги).

Как всегда, услышав цинк, мы резко подрываемся, и каждый знает, что ему делать, – я выключаю звук телевизора, достаю бросового коня, привязываю почту, а Дэн (имя изменено) пробивает поляну и открывает кормяк. У меня всё готово, но у Дэна не получается открыть кормяк. Я начинаю нервничать:

– Дай сам открою!

– Погоди, там кто-то есть, – шепчет Денис.

Несмотря на то что он прошёл Чечню, в этот момент его лицо белее бумаги от нервного напряжения. Ещё бы: если мусора возьмут нас с героином, то могут добавить срок по ст. 228. Я смотрю в шнифт – на продоле никого нет, дорожник из хаты напротив жестами показывает: «Открывайтесь!» Я несколько секунд прислушиваюсь и говорю:

– Да нет там никого. И 523-я цинкует, а он с зеркалом стоит, если б звезды были – он бы их видел. Давай открываться.

Денис снова пытается открыть кормяк, у него ничего не получается, и он говорит:

– Там, с той стороны, кто-то держит кормушку!

Опять смотрим в шнифт и никого не видим. Дэн приоткрывает кормушку и начинает с силой давить на неё. На весь продол раздаётся: «Мяу!», и в кормяк влезает кот.

Затаскиваем его внутрь и собираемся, наконец, отработать брос. Но кот начинает с шумом ворошить помойное ведро, а при таком шуме брос отрабатывать нельзя. Я отрезаю ему кусок колбасы, чтобы он угомонился, и опять возвращаюсь к тормозам.

– Готов, Дэн?

– Готов!

– Ну, с Бо… Вот урод!

Старик, спящий около тормозов, неожиданно и громко захрапел.

– Б…, старый, нашёл время! – толкаю его в бок.

Он просыпается и громко спрашивает:

– А? Чё такое?

– Заткнись, дурак, потом похрюкаешь! Не видишь, брос отрабатываем, – отвечаю я, несмотря на его почтенный возраст.

– Ну всё, давай, Дэн, я уже коня с 529-й вытянул, щас быстренько точканем и сразу отправим. Давай бросать!

Дэн бросил коня – с первого раза попал. Дорожник из хаты 523-й затянул почту и кинул нам коня со своей почтой. К коню был привязан помпончик для веса. Вот этим-то помпончиком он и попал в выключатель, расположенный на стене продола, рядом с нашими тормозами. В нашей хате погас свет. Я достал свечи, стал зажигать и увидел, что кот, только заехав в нашу хату, уже чувствует себя довольно свободно – он сунул морду в баул Дэна и вытащил зубами запасного коня. Я отобрал у него коня, убрал обратно и застегнул баул.

Дорожник из 523-й опять бросил коня и на этот раз попал в выключатель вентилятора.

– Бля, пьяные они, что ли? Ушлёпки, ёпт! – прошипел вспотевший Дэн.

Включился вентилятор, и тарахтение его было слышно по всему крылу. Из соседней камеры (где сидел нацбол Оснач) нам цинканули. Услышав два удара в стену, Дэн чуть не впал в истерику. Я отстучал «расход» в соседнюю хату, а в углу опять раздался грохот. Это кот встал на задние лапы, а передней врезал по шконарю, как раз в то место, где были спрятаны обе заточки. Он их обе и выбил. «Козёл ты, а не кот», – бросил я на ходу.

Дэн наконец поймал коня и закрыл кормяк. Когда я точковал почту, волосы встали дыбом. До тюрьмы я и грамма герыча в руках не держал, а тут коробки и коробочки, пакетики да мешочки. Да ещё идут на вора, на положенца, на смотрящих за корпусами. Быстро заточковав этот наркокараван, я его благополучно отправил в соседнюю хату.

Оттуда караван пошёл дальше по адресам и разлетелся по всей тюрьме.

А хата 523-я ещё полчаса кидала своего коня на меткость, пока не выключила наш вентилятор и не включила нам свет.

Дальнейшая судьба действовавших в этой сцене лиц различна и не очень-то весела.

Старый, спавший около тормозов, по глупости получил четыре года строгого режима. Когда его взяли менты с эфедрином, он сказал, что это винт. Он боялся, что если скажет «эфедрин», то его заменят на винт или героин. Так как эфедрин считается только заменителем наркотика, он не попадает под ст. 228, и срок за него предусмотрен ниже, чем за наркотики. Старый хотел на суде заявить, что это был эфедрин, и потребовать экспертизы. Но перепроверять всё заново – это много возни, делать этого никто не захотел, и он получил свой срок по ст. 228.

История Дэна – классическая мусорская подстава по ст. 161 «Грабёж». Да, наверное, замдиректора завода, человеку, побывавшему на войне, и мужу беременной жены, очень нужно отнимать ночью сумку у какой-то шлюхи, для того чтобы высыпать на снег всякий хлам, а саму сумочку выбросить, оставив в ней деньги и мобильный телефон. Глупо, да? Но я лично читал его обвинительное заключение и приговор – всё получается именно так. Сначала он получил пять лет. Но на Мосгорсуде скинули до трёх, только за его боевые заслуги в Чечне. Он поехал отбывать срок под Архангельск.

Ну а кот оказался не в меру наглым, и, когда он на следующий день стал метить территорию (гадить прямо в хате), его выломили из хаты как непорядочного. Зачем он выбил заточки, вытащил коня и какой запрет искал в ведре – остаётся только догадываться. Он родился и вырос в тюрьме, там проживёт всю свою жизнь, в тюрьме и умрёт.

Оруженосец

Свиданка

Город Камышин никак не назовёшь экономическим или культурным центром страны. Бросается в глаза обилие военных на улицах: в непосредственной близости расположены несколько войсковых частей и пара крупных «учебок», «выпускники» которых в большинстве своём отправляются прямиком на чеченскую войну.

Здесь нет ни одного кинозала. Нет, если быть точным, то их целых два на город, но фильмы демонстрируются в них только по выходным дням. Функционирует профессиональный драмтеатр с каким-то убогим репертуаром. В то же время ночных клубов и игорных заведений мне попалось на глаза более десятка, это точно. Местный колорит: прямо в центре города, рядом с неоновой, переливающейся различными цветами вывеской какого-нибудь подобного заведения – обветшалые, порой наглухо заколоченные дома. Некоторые – полуторавекового возраста. В одном из них (справедливости ради – бережно отремонтированном) – местной музыкальной школе – кто-то, невидимый для меня, прилежно и с душой играл на саксофоне.

А ещё вокруг Камышина много исправительных учреждений. Одно из них, то, которое являлось целью нашей поездки и на языке местных жителей обозначается как «пятёрка», расположено фактически в черте города, на южной его окраине…

…Всё время нашего пребывания зона и посёлок вокруг неё утопали в непроницаемом тумане. Снег этой зимы сюда не добирался ещё ни разу. Самое солидное сооружение в посёлке конечно же здание администрации зоны. За ним расположены два КПП. На первом принимают передачи и оформляют свидания, ну а второе является границей между свободой и неволей. Рядом с ним находится караульное помещение, и вокруг – всё как положено: три забора, «запретка», вышки охраны. Всё это хозяйство заканчивается крутым обрывом, за которым до самого горизонта простирается великая русская река Волга.

На КПП-1 делаем передачу. «Осуждённый Тишин, шестой отряд». – «Если вес передачи превысит 30 килограмм, придётся оплатить…» – «В курсе». Передаём зимнюю одежду, чай, сигареты и далее по списку… Закончив эту довольно-таки трудоёмкую процедуру, интересуемся перспективой свидания с Григорием и натыкаемся на ожидаемые сложности: «…положено только ближайшим родственникам, так что если разрешит начальник».

Ожидание аудиенции у начальника получилось продолжительным. Ходили вокруг зоны, разговаривали о партии и просто о жизни. Уловив напряжённое волнение своей спутницы, я поинтересовался – в чём дело? «Если нам разрешат свидание, боюсь увидеть совсем другого человека», – ответила она.

Хозяин зоны – по виду вполне интеллигентный мужик в чине подполковника, внимательно выслушал меня. Я объяснил ему: «Это особый случай. Девушка десять дней назад освободилась из заключения. Прошу вас разрешить короткое свидание». Разрешение было получено.

КПП-2 – шлюз между «здесь» и «там» – изнутри выглядело следующим образом: три тамбура, разделённые четырьмя мощными решётками. Решётки эти последовательно отворялись и захлопывались за нами. В среднем тамбуре – вместо стены зарешечённое стекло с узкой прорезью для выдвижного ящика (какие бывают в пунктах обмена валюты). В этот ящик мы уложили свои паспорта и мобильные телефоны. Женщина-прапорщик за стеклом изучила наши документы и привела в действие некий электрический механизм. Характерный звук открывающегося замка, и вот она – зона. По её территории мы прошли не более пятидесяти шагов и оказались в светлой и просторной комнате для свиданий. Я уже был здесь в августе, но на этот раз увидел разительную перемену: отсутствовали два ряда скамеек и мелкая сетка-решётка, разделявшая комнату пополам. В свежеотремонтированном помещении стояли обычные столы и стулья, а это означало, что можно обменяться рукопожатиями, обнять. Налицо – державная милость. Наверное, где-то, в чьих-то отчётах за уходящий 2005 год, фигурирует некая фраза типа: «Проведена работа по общему улучшению условий содержания осуждённых», что-то вроде этого…

Григорий появился в дверях, увидел нас (конечно же прежде всего – её) и улыбнулся своей знаменитой улыбкой. Как выяснилось, он ничего не знал о недавнем приговоре Никулинского суда, о том, что масса его товарищей вышла на свободу. Все полтора часа, что мы провели вместе, радость не уходила с его лица, даже если речь заходила о тяжёлом и неприятном.

…«Я самый правильный зэк на этой зоне». – «Ты не много на себя берёшь, делая такое заявление?» – «Пойми, я ни к кому ни с чем не обращаюсь – ни к ментам, ни к «авторитетам». Не решаю свои проблемы ни за чей счёт. И это – самое правильное здесь, в этих условиях».

Григорий с жадностью слушал все новости. Задавал вопросы, возмущался и переживал. Я увидел – он точно такой же, каким был на свободе. Да, его буйной натуре нелегко сейчас, в тисках общего режима, но и об этом он рассказывал с весёлой иронией. Не повлияли на него ни недавнее пребывание в карцере, ни другие стороны лагерной действительности, описывать которые я не стану из-за того, чтобы этим Грише не навредить. Он передал горячий привет всем своим. Неожиданно в ходе нашего общения сказал фразу, которую, думается мне, можно воспринимать как его кредо:

«Всегда и везде всё зависит от конкретного человека. Если человек порядочный, значит – полный порядок. Если наоборот – значит, всё в полном беспорядке. Национал-большевик – это и состояние души, и профессия. Главное, чтобы каждый из нас нёс это имя достойно».

Когда надзиратель объявил, что «время истекло», они обнялись. Все присутствующие: и персонал, и родственники осуждённых, и зэки – почувствовали, что в эти секунды происходит нечто особенное. Я видел это на их лицах…

Анатолий Тишин

Урок по плаванию

От автора:

Этот рассказ был написан в последних числах августа, буквально сразу же после того, как у меня появились свои бумага и шариковая ручка. Для тех, кто не знает: подследственным вступать в переписку запрещено. Поэтому я предпринял несколько попыток «выпихнуть на волю малявы» с этим текстом. Затем, находясь в условиях глубокой изоляции в «глухой хате» № 87 Симферопольского централа, не имея возможности связаться «по дорогам» со своими соратниками, я, разумеется, не знал, попал ли рассказ в редакцию газеты. Спустя месяцы выяснилось, что нет. Ментовская оперчасть работала исправно. Саму же рукопись вскоре изъяли во время очередного шмона. Этот, окончательный, вариант я сделал уже сейчас, после освобождения. И не из тщеславия вовсе…


Сна не будет. Это – надолго… Хорошо, что больше нет надежды. Потому что ещё каких-то два дня назад психологически было значительно труднее. Уже и не пытаюсь определить причину беспокойства. Остался лишь «внутренний диалог»: тонны прозвучавших вопросов сталкиваются в уме. Ответы я знал заранее. Что ещё? Сожаление о прерванных возможностях…

И вдруг, в этой сумятице яркой вспышкой, за одно мгновение, возникает мираж уже далёкой ночи, а по сути, каких-то пяти минут, прожитых мной в точно таком же августе, но почти полтора десятилетия назад.

В тот год, на закате лета, моя любовь завлекла меня в Северный Казахстан. Вместе со своей будущей невестой я застрял тогда в городе Павлодар, впервые в жизни оказавшись на таком гигантском расстоянии от Садового кольца. События тех дней были будто бы вытащены со страниц какого-то дешёвого детектива. Именно тогда я начал учиться жить, ничему не удивляясь…

Словом, выходить из дома днём было для нас крайне нежелательно. А на улице жарило нещадное солнце, и редко случавшийся ветер приносил с собой в город запах степи. Хотя, скорее всего, так только казалось моему сражённому романтикой рассудку.

После пятого или шестого дня такой вот полуподпольной жизни, дождавшись темноты, мы решили выйти за порог укрывавшей нас квартиры. Вокруг была чёрная восточная ночь, разбавляемая отражённым, мистическим лунным светом.

Совсем близко протекал Иртыш. Весь в общем-то город занимал его высокий левый берег. К реке я и предложил направиться. Моя подруга, родом отсюда, ответила, что для нашей прогулки надо подыскать маршрут поспокойней, и для большей убедительности рассказала несколько местных историй на криминальную тему. Но её опасения лишь усилили мою настойчивость: было-то мне в ту пору 18 лет, и разве мог я допустить, чтобы она подумала, будто бы я чего-то опасаюсь или (не дай бог!) боюсь…

Я добился своего. Мы двинулись по ночным улицам и переулкам, негромко разговаривая о каких-то милых пустяках. Район считался центральным, но в нём не было изобилия электрического освещения. Пройдя через «нехорошее» место – городской парк, на главной аллее которого горело два, видимо, случайно уцелевших фонаря, мы вышли на крутой берег, по сути обрыв, в том его месте, где находился чуть ли не единственный удобный спуск к воде. За весь путь мы так и не встретили ни одной живой души. Наши же души, напротив, были слишком живыми: пьянящий коктейль из воздуха восточной ночи, чувства опасности и молодой, а значит, особенно страстной любви.

У воды шум течения в темноте говорил о неспокойном нраве Иртыша. Где-то здесь, согласно легенде, четыреста лет назад утонул грозный покоритель Сибири – Ермак. Наслаждаясь влажной прохладой, мы уселись прямо на песок, лицом к реке и лунному свету. Я закурил. Прошло несколько тихих минут. Вдруг в темноте случилось какое-то движение, и прямо перед нами возник мужчина. Его внезапное появление выглядело загадочно и странно: совершенно мокрый, в одних плавках, в столь поздний час, он будто бы материализовался из мрака… Но загадка разрешилась в следующую же секунду: сдержанно поздоровавшись, он спросил у меня сигарету. Раскуривая её, незнакомец опустился на корточки прямо напротив нас. Я почувствовал, что любимая напряглась, незаметно придвинувшись ближе ко мне.

– Вода не стихия, а материя, – произнёс он ни с того ни с сего, глядя куда-то поверх наших голов и будто бы вовсе не к нам обращаясь. – Здесь хлопотно для капитанов: слишком трудный фарватер. Но если бы не эти островки и отмели, то ни у кого не хватило бы сил плавать против течения. Без отдыха с Иртышом никому не справиться. А если вдруг на середине русла твой ориентир внезапно сместился и против собственной воли плывёшь куда-то не туда, то означает это только одно: тебя зацепило в водоворот.

Огонёк сигареты освещал пальцы и нижнюю часть его лица. Глаз не было видно. Но этот ночной пловец и не смотрел на нас. Его фразы достигали слуха, словно залетев сюда из другой, неведомой мне жизни:

– Нужно попытаться вырваться сразу. Только перед этим определи, где расположена воронка. Для этого надо дать водовороту прокрутить себя один круг. Потом можно начинать выгребать по течению. Но получается уйти далеко не всегда. Нельзя вырываться слишком долго. Иначе – хана: истратишь силы, потонешь. Это надо почувствовать, и если ничего не получается, если ты в крепком плену – расслабляйся и отдыхай, удерживаясь на плаву. Отдайся водовороту. Главное – не бояться, желательно и не волноваться. Круги будут становиться всё короче и короче, и перед тем, как тебя затянет вглубь, в самый последний момент, вырываешься из воды вверх и делаешь глубокий, какой только можешь, вдох. Обязательно. Никому не известно, сколько метров воды под тобой… Уходишь под воду. Теперь всё внимание на ноги. Как только почувствуешь, что коснулся ногами дна, – сгруппировываешься и со всей силой отталкиваешься вбок от эпицентра и начинаешь выгребать наверх. Водоворот сам вышвырнет тебя на поверхность. От начала и до конца пройдёт-то какая-то минута, не более… Другое дело, что может показаться, будто бы ты только что чуть не остался в вязкой вечности.

Закончив свою лекцию, о которой его никто не просил, мужчина отбросил окурок в сторону, поднялся на ноги и, коротко попрощавшись, направился к реке. В лунном свете я видел, как он зашёл в воду, как он поплыл. Словно зачарованный, неподвижно глядя в кусок ночи, в то место, где мгла поглотила его, я вдруг подумал, что река – разумное, живое существо.

Я не вспоминал об этом целых четырнадцать лет, хотя и подумал тогда, что что-то тут не так: необычные встречи уже по природе своей не могут совсем ничего не значить.

Но моя, беспомощная подчас, память каждый раз при любых экстремальных обстоятельствах выдавала какие-нибудь сюрпризы.

В очередной раз именно так и произошло минувшей ночью в следственном изоляторе города Севастополя.


СИЗО г. Симферополя

Сергей Соловей

Из «Дневника Мертвеца»

22.05.2001

Жизнь обесценилась напрочь. 15 лет тюрьмы. Жизнь фактически закончилась. Нереально пробыть здесь столько и остаться в здравом уме. Нереально, попав дикарём из джунглей в незнакомый, полностью изменившийся мир, найти в нем своё место. Жи вотное существование бомжа и скотская смерть в петле исключены. Выхода нет, тупик. Этот тупик – начало абсолютной свободы. Свободы от будущего, которого нет. Свободы от прошлого, ставшего похожим на когда-то прочитанную и почти забытую книгу. А единственное настоящее – камера голодающих, мрачное дно тюрьмы, дно дна. Завершённой жизнью можно вертеть, как чётками в руке. Моя воля – единственный закон. Продлить на несколько лет заключение, вспоров живот какой-нибудь особо мерзкой двуногой твари, или быть предельно дипломатичным. Довести до конца объявленную голодовку смерти или согласиться на предложенные тюремные льготы. Как лягут в ладонь чётки. Чуть не договорился, что стал Богом – прости меня, Господи, грешного.

Свобода! Полная свобода! Ваша тюрьма для меня рухнула.


Дневник Мертвеца. Сижу в каземате без окна, вентиляции и почти без воздуха. Холодно, однако, как на улице. Воняет параша. Сыро до тумана. В едва освещённом застенке со мной сидит человек по фамилии Солнце. Он моряк и повар. Своими разговорами мы устраиваем в голодовочной камере виртуальный ресторан. Свиные ножки и бараньи шейки висят в сыром вонючем воздухе.

Есть приёмник. Новости делаем погромче. Вся тюрьма голодает, протестуя против запрета передач с воли. Я начал голодовку раньше остальных, своевременно известив прессу. Зато набираем тюремного чая, а сегодня я отоварился на 4 лата сигаретами в магазине – хитрожопый мертвец! Вот и дневник начал – в день покупки тетради.

Прочитал своё интервью в газете «Час». «Захватчик башни Петра: «Подавитесь моим трупом» – правильный заголовок. Поперекрикивался с Максом, голодающим в карцере, называемом в тюрьме трюмом. Это крошечная одиночка того же качества, обычно там сидят наказанные. У него всего одна кружка под чай, надо как-то отправить ему посуду.

Сутки, никак не разделённые на день и ночь, продолжаются.


Из ранее написанного: Приговор

Finita la comedia. Маститый судья, председатель судебной коллегии, и только закончившая вуз прокурорша без запинки отыграли дуэт для контрабаса и флейты, сочинённый в больших правительственных кабинетах. Старой советской закалки пожилой латыш и прыщавая, не по годам отъевшаяся русско-фамильная девица, вскормленная современным прозападным б…вом.

Приговор зачитывался больше часа, в течение которого, стоя с безупречно прямой спиной – помог армейский опыт, – я придумывал, что бы рявкнуть в похотливо разглядывающие меня телекамеры. Когда судья, наконец, дошёл до статей и сроков, камеры сгрудились возле решётки, надеясь поймать гримасу отчаяния или дрожь в коленях. «Смирно!» – скомандовал я своим товарищам еле слышно.

Раздались вопли: «Фашисты! Фашисты!», судьи, недодержав на физиономиях церемонные маски, смылись, к нашей клетке полетели цветы, а в сучьи объективы – перефразированный Шварценеггер: «Мы вернёмся!» Пусть не будет ничего, кроме клоунады, и в ней мы тоже талантливее их.

Адвокатша потом рассказала, что «вернёмся» в сочетание с «прольётся кровь» товарища Абеля производили с телеэкрана ещё тот эффект. Дебилы! Это мы были ограждены от вас толстыми прутьями решётки, а никак не наоборот. От вашего правосудия, от вашего порядка, от вашего сытого комфорта – корыта помоев для тупых, ни на что, кроме как жрать и срать, не способных свиней. Тюрьма в ваших мыслях, а у нас только стены с решётками, «где каждый поворот ведёт в тупик», да ваши собратья по корыту, звенящие ключами на коридоре. По сути, вы упрятали нас в свои безмозглые черепа, где мы надолго останемся вашим ночным кошмаром – атлетически сложённые молодчики в чёрном, совсем не похожие на невзрачных учителей из провинции.

Командир конвоя собрал рассыпанные перед клеткой гвоздики и вручил их мне. Он чуял звериным ментовским чутьём – мы вернёмся.


Дневник Мертвеца, наблюдение. Когда залезаешь под одеяло и пьёшь чай, чтобы согреться, каждый глоток горячим комком медленно ползёт по пищеводу и с противным бульканьем проваливается в пустой желудок. Потеряв четверть веса, постоянно ощущаю биение сердца под рёбрами. Когда-то я был биологом, насмотрелся и на развороченные трупы в мытищинском морге – глаз не смущало. Но ощущение собственной анатомии – не из приятных.


23.05.2001

Возвращаюсь к началу путешествия на дно дна. Две необъективные версии:

«Самарский учитель и национал-большевик Сергей Соловей прибыл в Латвию в ноябре 2000 года. Цель, по его представлениям, была благородная: провести акцию в защиту местных русских и ветеранов Великой Отечественной – Кононова и Фарбтуха.

Акцию задумали в духе современных леваков: без насилия, но шумно. 17 ноября Соловей с двумя товарищами забрались на местную историческую башню. Напугав её персонал сувенирной гранатой, нацболы два часа размахивали сверху красными флагами, выкрикивая свои призывы столпившейся внизу публике и полиции.

Потом российские «десантники» сдались – в полной уверенности, что наказание будет «как всегда». Однако выяснилось, что Латвия шуток не понимает. Соловей отправился за решётку, а через полгода получил 15 лет тюрьмы».

В. Мараховский, рижская газета «Час»

Над мертвенными водами Двины

И над зевак колеблющейся жижей

Кричащие в тумане не видны

Для снайперов, расставленных на крышах.

Глас вопиющего в пустыне – этот крик:

Какие-то права, кому-то там свободу…

Народ к бесправию давно привык,

И благородный бунт – не для народа.

Приказ «На штурм!» «Омеге» не был дан.

«Сдаемся!» Сталь запястья драла,

И как бы проступала сквозь туман

Решетчатая внутренность Централа.

Победа – всё, что нужно мужчине. All you need is Victory. Хлеб, вино и баба – лишь трофеи победителя. Только в Победе мужчина обретает свою истинную огненно-ледяную сущность.

Высшая победа – победа над Материей. До неё далеко. Но мне уже знакомо дно дна Материи, я изучил дислокацию вражеского войска, знаю его сердцевину из четырёх почерневших стен, сдавивших собой сырой и вонючий воздух. Однажды я нанесу Материи ответный удар.


Мистика:

Через несколько дней после нашего ареста в Самаре случилось землетрясение. Пустяковое, 2 балла, но и такого никогда не было.


Я хочу уйти в побег. На этапе в самой середине лета. Прыгнуть в наполненное солнцем пространство из грохочущего по шоссе решётчатого катафалка, ускользнуть из липких мясных лап конвоиров, и чтобы только пули жужжали за спиной, как жадные до крови оводы. И если один из них ужалит меня в голову, я скроюсь от погони ещё надёжней, упав на позолоченную солнцем траву, густо пропитанную стрекотанием насекомых и ароматом цветов.

Нет ничего мучительней жизни, но и быть таким слишком живым мертвецом – нелегко.


26.05.2001

Вчера меня вывели из каземата на беседу. Вместо ожидаемого мной российского консула пришёл работник департамента мест лишения свободы. После недолгого торга – а мертвец был хорошо знаком с торговлей при жизни – я согласился на содержание в только что отремонтированной двухместке вместе с Максом. Департаментский, к моему удивлению, решил вопрос за пару часов. Нас фактически признали политзаключёнными.


Корпус по евростандарту. Еврокамера одновременно напоминает каюту, купе, гостиничный номер и больничную палату. Чисто, светло, горячая вода два дня в неделю.

Плохо, что всё сказанное громче чем вполголоса слышно ментам на коридоре, днём нельзя сушить одежду на верёвке, ночью отключают розетки, а утром и вечером наглая эсэсовка заходит и проверяет железную сетку за решёткой окна.


Макс. Небольшого роста, вылепленный из крепких мышц спортсмен. Учитель истории с хитроватым недоверчивым умом крестьянина. Идеальный подельник.

Его участие в «теракте» было скромным. Кустарная псевдограната была у меня, а, по нашей версии, Макс и не знал, что я вдруг начну вытворять на башне. Судья ждал от него только раскаяния и оценил его гордость в пять – десять дополнительных лет тюрьмы. Железный самурай Макс.

Ещё в голодовочной мы обсудили перспективы нашей агрессивной политики и сошлись на том, что на воле наши пути диаметрально разойдутся. Но сейчас нет ничего лучше, чем чувствовать мощную ауру надёжности этого крепкого невысокого человека, спящего на верхней еврошконке нашей евродвухместки. Мы – вместе, мы, наверно, единственная в мире камера политзаключённых.


Литература – искусство догадок и пророчеств. Особенно силён пророческий потенциал поэзии, ищущей смысл в бессмысленных совпадениях звукосочетаний. Искусство знания, отметающее прочь весь этот культурно-макулатурный хлам, – Сверхлитература – Дневник Мертвеца.


27.05.2001

События в тюрьме всегда внезапны, как повороты коридора, непременно ведущего в тупик. Переход в другую камеру поворачивает всё на 180 градусов, но через пару напряжённых дней время снова останавливается. Обитатели тюрьмы, метко называемые пассажирами, внезапно появляются и так же исчезают и не оставляют в расслабленной безвременьем памяти яркого следа. Да и сами они яркостью не отличаются.

Тюрьма – огромный кишечник, его волнообразные движения – перекачка человечины по корпусам, с воли и на волю – перистальтика. Так же функционирует и государство, создавшее тюрьму, так же существуют и пассажиры, очищенные от вольской мишуры и годами переваривающиеся безвыходными хатами и коридорами. Душевные порывы ничуть не возвышенней рефлексов ненасытной человеческой кишки. Кишка в кишке – матрёшка без наибольшей и наименьшей. И все, что придёт в голову кому угодно при прочтении этих строк, – та же самая перистальтика.

День провели без еды и чая. На воде из-под крана. Виртуально приготовленный Солнцем поросёнок, фаршированный гречкой, похрюкивает в пустом животе. С завтрашнего дня решили питаться и ходить на прогулки.


Время всегда представлялось мне кровососущим, разрушающим тело и душу монстром.

Как поэт говорил, жизнь земную до половины

Я прошёл и узнал, что нет чудищ гаже, чем Время, —

писал я совсем недавно.

Теперь, став мертвецом, я примирился с абсолютным злом для живых. Моё прошлое больше не заставляет меня брезгливо вздрагивать от каждого воспоминания, как от прикосновения к скользкому и холодному гнилью. Я спокойно смотрю в будущее, направляя взгляд в пустоту, не загрязнённую миражами и иллюзиями.

Глядя на самодельный календарь, я удивляюсь, что почти не ощущаемое мной время течёт быстро.


29.05.2001

Со вчерашнего дня едим и гуляем. Прогулочные дворики большие, вдвоём совсем просторно. Вчера было почти летнее солнце, разделся до пояса. Дистрофичное, побелевшее за зиму в тюрьме тело с клочками чёрной шерсти вызывает брезгливое отвращение. Солнечное тепло, однако, ощутимо прогнало из костей остатки вечной мерзлоты голодовочной хаты. Смог дважды отжаться по двадцать раз, сегодня продолжил восстановление физической формы.

Пролистал бестолковую подборку цитат Маркса – Энгельса – Ленина о демократии. Буржуазная демократия, по их мнению, половинчата, недостаточно демократична. Трехголовый основоположник мечтает о более полном и последовательном уничтожении государства, личности и сознания. Хорошо, что эти терминаторские мечты не сбылись, хотя и половинчатая демократия почти добила человечество.

Иерархия – суть любой формы.


30.05.2001

Камера хранения 237. Сравнения нашей хаты с гостиничным номером и больничной палатой оказались неудачными. Камера – она и есть камера. Камера хранения.

Мы не пьём, я бросаю курить, занимаемся на прогулках физкультурой, сегодня получили вещевые передачи и подновили гардероб. Евроменты желают нам доброго утра и вечера, проверяют нашу сохранность, трижды в день нас кормят. Нам же, хорошо воспитанным людям, они доверяют сохранность евроутвари, с которой носятся как курица с яйцом.

Будем надеяться, что «господ террористов» с посветлевшими рожами и не истрёпанными обычной тюрьмой нервами отдадут в конце концов сначала предавшей их, а теперь пытающейся выручить стране.


2.06.2001

Сегодня получил письмо от мамы. В нём больше радости, что, наконец, пришла от меня весточка, чем горя и слёз. Перечитываю, вглядываюсь в фотографии родителей – милых, почти деревенских чудаков. Здорово.

Довёл количество отжиманий до 100 за прогулку. Не наедаюсь, дико хочется курить.


3.06.2001

Сегодня Троица, день сошествия Святого Духа на апостолов. День огненного крещения избранных.

Нагорная проповедь – только напоминание правил человеческого общежития племенам, скатившимся в скотство. Спасение душ от полного порабощения животными инстинктами. Божественная милостыня неспособным понять смысл вочеловечения Бога.

Бог стал человеком, чтобы указать избранным путь становления человека Богом. «Возлюби ближнего своего, как самого себя». Так же мало, ибо сердце, душа и разумение безраздельно принадлежат любви к Богу. Возненавидь в себе человека, чтобы стать Богом. «Любящий душу свою погубит её; а ненавидящий душу свою в мире сём сохранит её в жизнь вечную» (Ин., 12: 25).

Не мир Христос нам дал, а меч.

И цвета крови наше знамя.

Готов всё надвое рассечь

Напалм – Святого Духа пламя.

На злого демиурга злость

Равняет ангела и черта.

Лохмотья состраданья сбрось,

Пусть мертвецы хоронят мёртвых.

Возненавидь отца и мать,

И жизнь свою – вы с нею квиты.

Учась искусству убивать,

Учись искусству быть убитым.

Расизм неверно (и злонамеренно неверно!) относят к числу правых идеологических ценностей. Биологический, подпитывающийся инстинктами расизм несочетаем с жертвенными, сверхчеловеческими идеалами истинных правых. Агенты материализма подменили идею духовных рас разделением по плотским признакам и заразили таким расизмом сознание своих непримиримых врагов.

Без излечения от расизма невозможно приближение к Нордической расе Духа, находящейся по ту сторону материальной мертвечины.


4.06.2001

Постоянное желание жрать и курить отупляет до скотского состояния. В еврокамере еврох…во.


6.06.2001

Еврокорпус тюрьмы сегодня показывали евроублюдкам из Фонда Сороса. «Закат Европы» оказался упитанным безвозрастным дебилом в цветастых детских шортах. Когда один из «европейцев» фотографировал, пуская слюни, пустой прогулочный дворик под нашим окном, мне было стыдно относиться с ним к одному зоологическому виду.


Четырёх наших из «Белого лебедя» приговорили сегодня к семи месяцам тюрьмы, которые уже почти отсижены. До конца месяца они будут в России.


Сегодня 202 года со дня рождения самого авангардного поэта русской литературы Пушкина. Чернокожий мэтр наполнил русское стихосложение африканскими ритмами шаманских плясок (весь «Онегин»), противопоставил звучание написанию – «Я – дрочистый изумруд!» и сделал ещё много непонятного задроченным литературоведам. Поэт прожил весёлую недолгую жизнь, весело покончив её самоубийством, остроумно обставленным как дуэль. Shine on you, дрочистый изумруд русской поэзии!


Соседи разжились курёхой, обещали тусануть, но дорогу сделать не получилось. Надеюсь на завтрашнюю прогулку. Слабая воля – не могу бросить курить – тоже бывает длинной. Не курил несколько дней – потерплю ещё день. Человек длинной воли!


В России ГД принимает закон, разрешающий захоронение радиоактивных отходов, привезённых с Запада. Протестуют «Яблоко» и СПС: Минатом не проплатил, считая их большими друзьями Запада, а Запад не проплатил, считая друзей бескорыстными. Обиженные холуи USA заделались в патриоты. Сколько говна в твой день рождения, Александр Сергеич!


7.06.2001

Не на прогулке, но на пачку сигарет разбогатели. Слабенький наркотик в сочетании с потеплением за решёткой окна имеет просто волшебное действие.


Притворная вежливость заглядывающих в камеру ментов запросто сочетается с невозможностью добиться приёма от фельдшера и пары мисок от комендантши.


Волоха Кипиш. Моложавого вида пятидесятилетний пацан, большую часть жизни просидевший. Постоянно оскаленные в вызывающе-весёлой улыбке золотые зубы. Запомнился в чёрном костюме с чёрной рубашкой, как ездил в те же дни, что и мы, на суд. Возвращался в тюрьму пьяным, весело сорил пачками сигарет – довольно редкая для хронического зэка поддержка с воли.

В полный рост показал себя во время голодовки. Связался по мобильному с прессой, аргументированно опроверг ментовские дезы, пригрозил массовым вскрытием вен на третий день голодовки. Как отмстили мусора – можно догадываться. Действительно – Кипиш настоящий – один из последних – Авторитет. А называет себя босотой и грязью из-под ногтей…

Пусть шесть лет покажутся тебе неделей, Волоха!


Только что полученное письмо:

«Уважаемый Сергей Соловей!

Пишет Вам участник войны, рождения 1910 года. Прочитал Ваше интервью в газете «Час» от 19.5 и решил Вам написать. Во-первых, убедительно прошу прекратить «голодовку смерти», так как она не даст результата. А жизнь Ваша нужна, как горящий маяк, который будет показывать путь и давать надежду для всех угнетённых русских в Латвии.

После войны Министерство электростанций из Москвы меня направили в Латвию, как теплотехника-энергетика для восстановления ТЭЦ в городе Лиепае, где я и работал с 1946 года до самой пенсии. За хорошую работу от Латвийского правительства имею более 50 поощрений, благодарностей и грамот. А в результате мне теперь, под угрозой прекращения выдачи мизерной пенсии, выдали паспорт «негражданина», вместо моего русского паспорта (гражданина СССР). То есть меня лишили всех прав гражданства. Раньше это делалось только с умалишёнными или по решению суда. Но я пока ни разу не судился и не сошёл с ума. Спрашивается, за что же меня смешали с грязью? И таких неграждан в Латвии много!

Выражаем Вам благодарность за то, что Вы вступились за нас. Но меня удивляет – за что же Вас так строго наказали? Ведь в Ваших действиях нет фактов терроризма, и в крайнем случае их можно рассматривать как мелкое хулиганство, за которое могли бы дать один или два года (от силы). Неужели Ваш адвокат не мог это обосновать?!! Да Вы и без адвоката могли бы указать в своей апелляции это положение!

Советую Вам по этому поводу обратиться к русскому президенту Путину, который, я думаю, вступится за Вас. Да и Ваша невеста пусть обратится к нему за защитой.

Со своей стороны, мы тоже попробуем обратиться к нему.

Президент России прислал мне поздравление с Днём Победы, однако это не ослабляет нашего унижения тут, в Латвии. Вы сообщите мне о том, какой ответ Вам дали на апелляцию?!

А также сообщите адрес своей невесты. И мы через неё будем поддерживать связь с Вами. Она ведь ближе к президенту и может попасть к нему на приём. Надо использовать все возможности. Сообщите и Ваш правильный адрес.

С приветом: С. Миролюбов».

Цензор не озадачился вопросом, разрешена ли мне общая переписка (а пока и с матерью не разрешили переписываться).

Отписал ответ Сократу Васильевичу. Потрясающе, что 90-летний старик не только написал мне замечательное письмо, с которым прислал и поздравление Путина с Днём Победы в свой адрес, но и вложил конверт с обратным адресом. А ведь в тюрьме не был, надо было догадаться. С такими стариками Русская Нация непобедима. С живыми или мёртвыми.


Моя жизнь состоялась. Когда-то я написал рассказ о Денисе Леонове, человеке, умевшем визуально превращаться во Льва. Он растерзал 12-летнюю девочку, не поддавшуюся его гипнотическому искусству, львиными клыками и когтями и был приговорён за это к пожизненному содержанию в спецпсихушке. Я вышел на свою Тропу Льва, как и придуманный мною персонаж, став истинным Львом в заточении. В Латвии, на башне, я предстал в глазах обывателя Террористом – ужасом современного прогнившего мира. И не пролил ни капли чужой крови. Письмо Сократа, дошедшее по адресу «Рига – тюрьма – Соловью» и ещё более чудесным образом прошедшее через цензуру, – не что иное, как Знамение. «Отныне ни студента, ни солдата, ни учителя» («Тропою Льва»). «Дневник Мертвеца» – негромкий гимн моей удавшейся жизни. Да будет так.

«У меня нет будущего, ибо я поселил в своём сердце Вечность. И когда однажды утром распахнётся окованная железом дверь и на пороге её возникнет – как вы себе представляете Смерть? – допустим, высокая женщина в белом с холодным и строгим лицом, и на руках у неё будет девочка, которая протянет ко мне ручонки и улыбнётся излучающей нездешнее обаяние улыбкой, – о! я знаю, что им тогда сказать».

«Тропою Льва»

Лорд Байрон был знатен, богат, талантлив, пользовался успехом у женщин. Он мог позволить себе быть совершенным пессимистом. Я, отощавший почти до дистрофии зэк без будущего и настоящего, – самый оптимистичный в мире мертвец. И, как мертвец мертвецу, оптимистично уверяю Вас, лорд, что «Дневник Мертвеца» куда содержательнее и стильнее Вашего «Манфреда».


8.06.2001

В петле Иудина гортань,

Душа – в замёрзшем центре ада.

Зловещей вечности черта —

За миг предательства расплата.

И пропитала дальний край

Его предательства зараза.

Ключи от рая – у Петра,

Предавшего Христа три раза.

9.06.2001

Захват башни Петра – акт чисто психической атаки, до сих пор не прекратившейся на уровне коллективного бессознательного. Башня удерживается уже седьмой месяц, ибо «вы упрятали нас в свои безмозглые черепа, где мы надолго останемся вашим ночным кошмаром». Некоторые реальные обстоятельства 17 ноября составили костяк этого кошмара: туман, скрывающий захватчиков, истерия в прессе по поводу готовящихся акций… Особую роль в психической архитектонике виртуального захвата имеет петух, находящийся на высшей точке шпиля башни.

«Не пропоёт петух, как отрёчешься от Меня трижды (Ин., 13: 3, 8)», – говорит Христос Петру, и Пётр осознаёт своё троекратное отречение после крика петуха. Петух – символ пробуждения, в данном случае – усыплённой страхом и малодушием совести. Христос наказывает апостолам бодрствовать, сравнивая их с привратником оставленного хозяином дома, не знающим, «когда придёт хозяин дома, вечером, или в полночь, или в пение петухов, или поутру (Мк., 13: 35)» – неизвестен час светопреставления.

Петух на захваченной башне – сигнал тревоги, угроза скорого пробуждения Латвии от наркотического сна независимости. Его безмолвный, но уже разинутый клюв – остриё кошмара самодовольных «лабусов». 15 лет тюрьмы за ненасильственную акцию – неадекватная реакция их парализованного ужасом коллективного бессознательного.


Макс видит в тюрьме в основном скотскую изнанку человека, мне же, знакомому с тухлой человеческой внутренностью по армии, интересна прежде всего архитектура неволи. «Где каждый поворот ведёт в тупик» – 8-я строка, заведшая в тупик едва начатую эпическую поэму.

Помимо тотальной тупиковости, замечательна выраженная трёхмерность замкнутого пространства. В просторной квартире её обитатель воспринимает пространство как плоскость; зажатый стенами и телами сокамерников зэк использует стены до самого потолка и вертикальные перемещения по камере. Одно сложное трёхмерное движение руки, протянутой за чем-либо, расположенным в другой плоскости, выдаёт побывавшего в местах заключения.


…В окне – больничный корпус тюрьмы, построенный при Екатерине и сохранившийся почти в первоначальном виде. Каменные трубы и башенки его крыши таранят пасмурное балтийское небо, окна, закрытые железными листами, таращатся, как бельма слепых глаз. Хорошо, что за железом не видно обитателей тюремной больницы, ведь человеческое копошение способно испортить самый величественный пейзаж.

Под позолотой перьев – мрак,

И кровью гребешок окрашен,

И глаза неживого зрак

Взирает вдаль со шпиля башни.

Разинутый беззвучно клюв —

Двойное остриё кошмара.

Мир, что от света прочь свернул,

Готов к последнему удару.

Последний луч во тьме потух,

Все замерло в оцепененье,

Покуда не начнет петух

Уничтожающее пенье.

11.06.2001

Тимоти МакВэй казнён. Безболезненная инъекция – убийственно посредственная месть травоядной толпы автору самого кровавого теракта в Штатах. Где начинается Америка – кончается стиль.


Их нравы. Пенсионер Екаб попросил у приятеля, пенсионера Арвида, закурить. Арвид сигарету не дал, Екаб ударил Арвида косой по спине. Ранение оказалось, к сожалению, неопасным. Разборка «лабатых» стариков случилась в саду, Цесисский район, 31.05.2001.


13.06.2001

Счастье политзаключённого: приобретены сигареты и марки для письма домой, в Москве закидан яйцами латвийский министр сельского хозяйства. Яйцами – в сельхозминистра. Чем бы закидать министра обороны?


14.06.2001

В Латвии сегодня день памяти жертв коммунистического террора. В Латвии вообще много разных дней скорби и мало праздников, объявленных выходными. Был бы, например, хороший праздник – день выживших в условиях коммунистического террора. Так ведь нет! Латвия – страна памяти жертв всяческих злодеев.

День сегодня солнечный, и поминают не только жертв, но и жизнеутверждающий коммунистический террор.


Человеческая жизнь в лучшем случае может служить материалом для талантливо написанной беллетристики. Несомненную ценность представляет только мир Идеи. Какая-нибудь трава – воплощение вечного Принципа – куда значительней ничтожных и тоскливо повторяющихся человеческих жизненных драм.

Полегли мы в землю костьми,

Из подземной вырвались тьмы.

Травы тянут зелёный свой лист

Прямо к солнцу, и воздух лучист,

И уходят в глубь синевы

Ненасытные стебли травы.

Травы стрёкот густой пропитал,

Оркестрант каждый скрытен и мал,

И подобием тёмных зарниц

По траве скользят тени птиц.

И сминают муравчатый шёлк

Своей лапой лисица и волк.

Весел храм земной кутерьмы

Над ушедшими в землю костьми.

15.06.2001

Религия сегодняшнего умирающего мира – культ глины. Того самого брения, из которого был слеплен ветхозаветный Адам. Современные дикари поклоняются уже не зверью, а неорганической грязи – материалу человеческой плоти.

Культ рационального мышления нисколько не выше культа секса или поклонения плотно набитой кишке, обожествляется такой же физиологический процесс, только дислоцированный в головном мозге. Материалист Макс этого пока не понимает. Единственное, что поднимает человеческий мозг выше кишок и гениталий, – это возможность приёма извне сверхчувственной информации, обычно называемой откровением.

Только что был на беседе у капеллана тюрьмы. Договорился о причастии в церкви, обсудили нашу акцию на башне. Вопрос о каком-то оскорблении церкви не поднимался, негражданин Латвии Владимир вполне на нашей стороне.


20.06.2001

После долгих родовых схваток мозга родился сюжет для повести. Сегодня день именин у Викторов, в том числе и у главного героя ненаписанной повести.

Бегун, Змей и Геронин сегодня вернулись в Россию. Шамазова отправят в понедельник.


22.06.2001

Материя не есть зло. Дети лучше взрослых, ибо материя в них преобладает. Животные лучше детей, ибо они – чистая материя. Суть зла – в равновесии материи и духа. Зло есть человек.


24.06.2001

О совершенном искусстве.

Храм Искусства – большое здание самой нерациональной планировки. Огромные залы, крошечные каморки, колодцы винтовых лестниц, наклонные полы и прочие странности. Никаких коридоров, дверей, стандартных окон и всего, что напоминало бы жилой дом или контору.

Отсеки храма имитируют различные природные ландшафты, жилища от пещер до дворцов, обстановку исторических эпох и событий. Изображения на стенах, муляжи и манекены причудливо вторгаются из одной эпохи в другую, из одного ландшафта в другой. Посетители могут перемещать муляжи и манекены по своему усмотрению.

Всё вокруг провоцирует посетителей к творчеству. Министерский кабинет используется в качестве туалета, можно заняться любовью посреди Бородинского сражения или выпить приобретённого здесь же спиртного с огромным портретом Сталина, чья трубка служит кормушкой для живых попугайчиков. Желающим выдаются радиоприёмники, магнитофоны, музыкальные инструменты. Можно выбрать любой исторический, национальный или профессиональный костюм. Можно расписать краской любое изображение, написать изысканные поэтические сроки или нецензурное ругательство где угодно.

Храм Искусства – не что иное, как песочница для взрослых, где они могут реализовать в игре творческие потенции. «Искусство» выставок и концертов, произведения каких-то «художников» – обыкновенный блеф и позёрство шарлатанов. Храмы искусства должны стать местом отдыха горожан, навсегда отвратив их от музеев, театров, ресторанов и выездов на природу.

Искусство не должно принадлежать народу, искусство должно быть произведением и средой обитания каждого. Искусство должно быть тотальным.


25.06.2001

Современная экономика предполагает вложение средств в бесприбыльные проекты. Пирамида Хеопса – памятник экономическому гению египтян. Угроза кризиса перепроизводства сейчас намного серьёзнее, чем при Хеопсе, требуются и более грандиозные бесприбыльные проекты. Альтернатива им – искусственное торможение создания новых технологий, отрицательно влияющее на развитие творческой мысли в целом, и рост потребления, катастрофически снижающий качество человеческого материала.

Приоритетным проектом следует считать создание огромной армии. В вооружённых силах надо сделать акцент не на модернизации вооружения и оснащения, а на физической и технической подготовке личного состава, и особенно на воспитании морально-волевых качеств. Это позволит, помимо снятия проблемы перепроизводства, добиться улучшения человеческого материала.

Совершенное государство – Империя-войско. Проблема замедления и остановки научно-технического прогресса решается в нём без всякого волюнтаризма.


Мои передовые экономические воззрения воплотились сегодня в две дополнительные миски. Грамотный базар с администрацией, перекошенная рожа ключника и – есть из чего есть кашу в обед.


Принципы работы человеческой психики – инстинкты наживы и самосохранения, обычно называемые жадностью и трусостью. Оба одинаково отвратительны, но лично мне симпатичнее решительная победа хватательного рефлекса над убегательным. Типа – воля к власти. Среди зэков это наблюдается чаще, чем среди вольных, здесь – место волка.

Всё не укладывающееся в схему «схвати – беги» имеет отпечаток нечеловеческого происхождения.


26.06.2001

13 июня хозяин издательства Vieda Айварс Гарда устроил презентацию книги «Никому мы Латвию не отдадим». В сборник вошли сочинения юных нацистских недоносков, пропитанные ядом животных расистских инстинктов. На следующую ночь был испоганен надписью краской из баллончика памятник освободителям Риги. 22 июня (выбрали дату!) была повреждена скульптура на Братском кладбище в Елгаве. Сегодня ночью в помещении Vieda грохнул маломощный взрыв, пробивший дверь издательства.


Русский Каменный Гость предупредил тебя, Гарда.


В Латвии белые ночи, но из-за понатыканных по тюрьме фонарей небо кажется тёмным.


27.06.2001

Дневник Мертвеца. Смерть сменила облик. Она больше не пугает бутафорией мрачного каземата. Она растворилась в воздухе и напоминает о себе при каждом вдохе. Тяжесть вины и сопереживание чужой боли становятся холодной жутью пристальной ясности. Прошлое и будущее, люди и собственная внутренность – всё освещено ледяным, как свет люминесцентной лампы с полусводчатого потолка камеры, светом Смерти.


28.06.2001

На прошлой неделе Госдума России наконец вступилась за Михаила Фарбтуха. Черепашьим шагом, но идут маститые «политики» следом за отморозками из радикальной группировки.


Элементарное человеколюбие протестует против многолетнего гноения ближних в тюрьмах. Следует ввести более мягкие наказания: отрубание руки ворам, вырывание языка мошенникам, порку хулиганам. Причинившие ущерб государству должны отрабатывать на строительстве грандиозных сооружений. Те, кому трудно подобрать адекватное вине наказание, должны безболезненно уничтожаться.


Уродцы поп-музыки – замечательные кандидаты на вырывание языка. Бессмысленная мешанина русских и английских слов, исковерканное произношение, заимствованное у юродиво-обаятельной Булановой всей блядвой и пидарасней, – состав преступления налицо. Восстаньте из земли, палачи.


29.06.2001

29 мне уже.


Рижские нацболы пикетировали какую-то контору (радионовости я проспал), требуя вернуть улице Дудаева прежнее название.


Плох тот «мыслитель», плодом мысли которого оказывается словесный бред с названием типа «Критика чистого разума». Идеал продуктивного мыслителя – Осама бен Ладен.

Обладатель миллионного состояния, не найденного лучшими спецслужбами мира. Победоносный борец за ту справедливость, которую считает таковой. Мыслитель, не задумавшийся о начальном капитале, но всегда являвшийся образцом изобретательности и личного мужества, бен Ладен – учитель мысли, которого не превзойти.


30.06.2001

В конце Кали-Юги играть в шахматы нельзя, второй день проигрываю.

День прошёл в непрерывных разговорах обо всём и ни о чём. Макс неожиданно уяснил для себя моё мировоззрение правого анархиста. Правый анархизм вызвал симпатию у анархизма слева Макса.


1.07.2001

На прогулке вышло рамсилово с ментом, перед дверью хаты подверглись шмону, на котором ничего найдено не было.

Мы граждане России, долбили мы понты.

«Ещё российский флаг повесьте», – брякнула режимница.

Шью флаг. Национал-большевистский штандарт – знамя России.


Любимым развлечением русских князей была охота на медведя. Когда нападающий зверь становился на задние лапы, в землю втыкалось копье-рогатина. Стремясь раздавить охотника весом, медведь опускался прямо на рогатину, а не двинувшийся с места князь убивал его ударом особого ножа в сердце.

Как деградировали развлечения! Современная двуногая тварь в духовном отношении – сгнивший до голого скелета животных инстинктов труп полноценного человека. Развлекаясь, живой скелет обычно пытается набить брюхо, которого нет.


2.07.2001

Дискуссия в сейме, 2003 год:

«Госпожа Клучниеце считает, что выход из положения – тестирование психики русских. Если русский имеет склонность к агрессии – обязательны кастрация и стерилизация, жёсткий ошейник и намордник. Но тест должны делать специалисты. И второе – обязательная идентификация русских и общий регистр».


В том же номере статья о пикете против улицы Дудаева, где нацболы впервые побеседовали с чиновником ранга вице-мэра Риги. Другая статейка напрямую связывает изменение маршрута поезда Питер – Калининград, идущего теперь в обход Латвии, с захватом башни Петра.


3.07.2001

«Прогулочный» мент опять шмонал после прогулки и опять ничего не нашёл. Но разбудил во мне наклонности морального садиста и провокатора. Будет шмонать, пока все менты не запишут его в клоуны.


4.07.2001

Воздух Латвии так насыщен расовой ненавистью, что не заразиться ею невозможно. Тем не менее я осознаю место расизма, основанного исключительно на животных инстинктах. Мои кореша по тюрьме Янис, Зигис и Иво могут подтвердить, что болен я небезнадёжно. Признаюсь также в грехе чревоугодия.


5.07.2001

Прогулочные разборки продолжились. Шмон, рапорт на Макса, прогулки лишились.


11.07.2001

Герой ничего не добьётся

Нелёгкой победой своей,

С пустыми руками вернётся

К могилам родных и друзей.

Служи хоть Афинам, хоть Трое,

Лишь двум господам – не служить.

Победа – не доблесть героя,

А средство, чтоб попросту быть.

13.07.2001

Вчера в здание правительства была брошена бутылка с зажигательной смесью. Более подробной информации пока нет, одни приятные догадки.


Вчера получили по 20 Ls перевода. Чуть позже Макса лишили на месяц магазина за «оскорбление» ошибки природы, выводящей нас на прогулки. Надо успеть отоварить его деньги, пока не разобрались.


Сегодня пятница 13-е. Сегодня день рождения у мамы. Невесёлый, мама, у тебя день рождения.


16.07.2001

Бутылка с зажигательной смесью, как выяснилось, влетела в окно здания кабинета министров. Почему-то не горела и ничего не подожгла. «Министров угостили «коктейлем Молотова» – название заметки в «Часе». Интересно, что в одной из центральных российских газет в феврале 2000-го была заметка «Поляков угостили «коктейлем Молотова». Угощал я.


17.07.2001

Восемь месяцев за решеткой. Полёт нормальный.

Получил письмо от мамы.


Был шмон в хате. Ничего не нашли и не собирались найти. Правильный шмон.


18.07.2001

Принесли продукты из магазина, заправился никотином, Elita plus – отличные сигареты. Был у капеллана, исповедь – 25-го, сошлись во взглядах на США. Написал письмо Ольге.


Нет покоя латышам от Петра I. Его каменное изваяние настойчиво дарят Петербургу, питерская мэрия забирать не рвётся. Вице-мэр Риги настаивает на очень временной установке памятника в Риге, правящая националистическая «Тевземей ун Бривибай» призывает не допустить. Он, мол, оккупант и начал геноцид латышей, продолженный Сталиным.


Посольство выписало нам «Панораму Латвии». Михаил Фарбтух лежит в медсанчасти 5-й зоны, опубликовано его письмо некоему клубу «Современник».

Последнее заседание суда по изменению наказания было 27.06, изменений нет. Видимо, герою не дадут умереть на воле. И никакая месть за это не будет слишком жестокой.


24.07.2001

Был в церкви на исповеди и причастии.


28.07.2001

«Ибо что такое свобода? То, что имеешь волю к собственной ответственности. Что сохраняешь дистанцию, которая нас разделяет. Что становишься равнодушным к тяготам, суровости, лишениям, даже к жизни. Что готов жертвовать за своё дело людьми, не исключая и самого себя».

Ф. Ницше. «Сумерки идолов»

Безумный, всю жизнь едва живой профессор-наркоман Ницше демонстрирует иногда сверхчеловеческую мудрость. Жаль, что мудрость эта перемешана у него с научно-идиотским хламом и всё это умещается порой в одной фразе. Так, и в приведённое высказывание о воинах вклинивается сравнение свободного человека и свободного ума, т. е. омерзительного мозгоблудия т. н. философов.


Один дебил употребил кувалду для ремонта наручных часов. Второй дебил призвал к запрещению кувалд. Третий объявил ремонт часов превышающим возможности человека делом.

Рациональное мышление следует использовать для решения бытовых и технических задач, при этом применении никакого зла в нём нет. Надо только отнять его у дебилов, называющих себя философами, т. к. они обязательно будут лезть с ним в высшие сферы. Для отнятия предлагаю использовать гильотину.

Суть мошенничества философов – отделение знания от бытия. Без этого отдельного знания невозможно всё их мозгоблудие. На самом деле бытие и знание едины, и каждому уровню бытия соответствует уровень знания. Знание амёбы амёбно, знание человека человечно. Наивысшему качеству знания – истине – соответствует бытие, единственный представитель которого обычно называется Богом.

Бытие и знание неразрывны (говорю, сдерживая рвотные рефлексы от употребления их лексики), как содержание и форма.


17.08.2001

Свобода противоположна возможности выбора. Бог создал человека свободным, но, поддавшись искушению, человек научился выбирать между добром и злом и утратил свободу. Реализация своих качественных возможностей (а их никто не может выбирать!) и есть свобода.

Свобода жреца – созерцание.

Свобода воина – кровопролитие.

Свобода художника – творчество.

Свобода раба – весло галеры.

Дальше галерных весёл массовое сознание не идёт, хоть назови их «правами человека».


Трансляция джазового концерта на Домской площади была прервана отключением розеток. Начался живой концерт симфонического оркестра железных дверей. Кончилось тем, что самым громким электричество включили. Наше скромное участие оценено не было.


24.08.2001

Уже несколько дней болею какой-то вирусной мерзостью вроде гриппа. Описание мучений живой плоти – не для искрящегося весельем «Дневника Мертвеца».


27.08.2001

Сегодня 3 года Самарскому отделению НБП. Жаль, что поздно глянул на календарь – Макс уже спит, и время за полночь. Надо было устроить ритуальное чифирение. Одна приятная годовщина совпадает с другой – год назад горела Останкинская башня («Пылает инфернальный фаллос…» и т. д. и т. п.).


29.08.2001

«Сейчас в НВС Латвии служат: 13 000 ополченцев (добровольцев) неполного дня, 1700 солдат срочной службы, 1900 инструкторов, 1000 офицеров и 700 солдат сверхсрочной службы».

«Вести сегодня» 29.08

На двух срочников – два инструктора и офицер. Цирк в погонах!


11.09.2001

Сегодня США впервые за свою недолгую историю подверглись военной агрессии извне и проиграли молниеносную войну. Исламские герои-смертники бен Ладена одновременно захватили три гражданских самолёта и направили их на объекты Вашингтона. Уничтожены два небоскрёба, один из которых – торговый центр, стёрта с лица земли половина Пента гона.


12.09.2001

Исправляю неточность вчерашней записи. Два небоскрёба, составляющие вместе Всемирный торговый центр (ВТЦ), разрушены в Нью-Йорке. Пентагон атакован, разумеется, в Вашингтоне.

В ВТЦ могло погибнуть от 25 до 50 тыс. человек, в Пентагоне около 800, среди них – представители высшего командования ВС США. Один из самолётов-торпед врезался в землю за пределами населённых пунктов, 12 сбиты силами ПВО в воздухе. Считают (возможно, проявление паники или PR), что была выведена из строя спутниковая система NASA, якобы хакерами.

Бен Ладен и все крупные радикальные исламские организации не признают своего авторства Великой Атаки.

Место нахождения президента Буша и командования НАТО объявлено в США «государственной тайной». По углам, по щелям разбежалися.


Переметав в гуманизм немало громов и молний, прихожу к мысли, что метал их в пустоту. Гуманизм – не более чем пропагандистский мыльный пузырь – грандиозный, но легко лопающийся при соприкосновении с жёсткой реальностью. Сколько бы ни повторяли заклинание о приоритете частных интересов отдельно взятого дяди Васи, ни одна структура, начиная с дяди-Васиной семьи, не поставит и не может поставить их во главу угла.

По сути, нет ничего, кроме света и тьмы, и человек – только лишённая объёма плоскость, их разделяющая. Даже самый ничтожный Вася или Джон в каждый конкретный момент находится на одной из двух сторон мембраны и никогда – в вымышленной «чисто человеческой» сумеречной области.


13.09.2001

Американская авиация сегодня возобновила бомбардировки Ирака, борцы со «злодеями» опять льют кровь гражданских. НАТО, правильно определившее т. н. «теракты» как военную агрессию против одной из стран альянса, готовится к контрудару по талибам.


14.09.2001

Нет худа без добра: патриоты России – стратегического союзника НАТО в «антитеррористическом» геноциде народов, – посаженные за «террор» с деревянной гранатой, не вписываются ни в какой вменяемый образ Латвии. Нужно отправить их домой, латышу понятно.


26.09.2001

Россия легла под USA. Открыто воздушное пространство для их авиации, обещана помощь (в т. ч. и оружием) Северному альянсу. Подружки России Узбекистан и Туркменистан, уже служат Штатам плацдармом для вторжения в Афганистан с севера. Как поет группа «Террор»:

Моя страна – вокзальная б…,

Её нетрудно уломать.

27.09.2001

Всё меньше лирики в «Дневнике Мертвеца». Интимные взаимоотношения со Смертью интересны лишь в самом начале, как в романтической истории – только первые встречи. Жизнь скучна, и Смерть скучна. И как от мёртвого тела в могиле остаётся чистый скелет, так от связанного по рукам и ногам Действия – только беспристрастный Взгляд, которому не на что смотреть внутри истлевающего обладателя глаз. Дальнозоркость – преимущество Смерти.


10.10.2001

Долгожданный, но поразительно скучный апелляционный суд. Время сделало виток и вернулось на полгода назад. Изменились только маски над судейскими мантиями.


По дороге в тюрьму видел осенние кленовые листья. Впервые открыл для себя всё богатство их цвета. Оттенок кофе с молоком в желтизне и где-то в глубине неуловимо-ядовитая зелень, охлаждающая тёплую рыжину. Я почти год в тюрьме.


12.10.2001

Вчера Верховный суд переквалифицировал наше дело с «терроризма» на «хулиганство». Я получил 6 лет, Макс – 5, Гафаров – год.


Главная латвийская диссидентка Т. Жданок 6.10 опубликовала воззвание в нашу поддержку. Старая лиса пронюхала, что нам сменят статью, и сейчас долбит понты на конференции русскоязычного зарубежья в Москве.


Бродяги из соседней камеры должны работать в МИДе. Страна с такой дипломатией покорит весь мир без единого выстрела. Уголовников – в послы!


В Афгане адские бомбардировки, в ближайшие часы ожидается высадка сухопутных войск. Осама пообещал $50 тыс. за взятого в плен американского солдата. Тоталитарная фраза заявлений талибов восхищает, смерть будет их победой.


Имеет смысл процитировать целиком написанное 4 года назад стихотворение:

Трепещет человеческая мгла

И жмётся, укрывается в долины.

И с гор нисходит властно тишина,

Невыносимая для слуха смертных.

И тишина стогласно возвещает

Пришествие того, чьё имя

Веками произносится невнятно

На языке молчанья. В небе

Полярное сиянье полыхает

До самого экватора. Грядёт

Подобный синеокому Чингизу,

Как меч, к зениту воздевая,

Разящий гнозиса клинок.

И из людей осмелится один,

Принявший облик ледяной героя

И грудь наполнивший расплавленным свинцом,

Не дрогнув, сделать шаг ему навстречу.

Пришло время заканчивать «Дневник Мертвеца». Близость хеппи-энда замутняет светлую объективность предпринятого исследования. Листая исписанную тетрадь, я вполне удовлетворён введением в анатомию Смерти, включающей в себя, кроме прочего, и неизбежное возрождение к Жизни. И, не желая, чтобы исписанное мной было воспринято как некая могильная мудрость, повторю ещё раз:


Смейтесь, читая «Дневник Мертвеца»!


Примечание. 15.10.2001 убит рижский палач.

Эдуард Лимонов

* * *

Тюрьма шумит от двери до двора,

С утра вползает влажная жара

И выползает мокрый влажный зверь,

Чтобы в окно протиснуться теперь.

Тюрьма гудит, кричит и говорит,

Тюрьма ключами ковано стучит,

На суд-допрос, на Бледный Страшный Суд

Нас, пацанов испуганных, влекут.

Тюрьма живёт вся мокрая внутри,

В тюрьме не гаснут никогда, смотри!

В тюрьме ни девок нет, ни тишины,

Зато какие здесь большие сны!

Тюрьма как мамка, матка горяча,

Тюрьма родит, натужная, кряхча,

И изрыгает мокрый, мёртвый плод.

Тюрьма над нами сладостно поёт:

«Ау-у-у-у! Соу-у-у-у! У-ааа!

Ты мой – пацан, ты мой, а я мертва,

На суд-допрос, на Бледный Страшный Суд,

Тебя, пацан, вставай, пацан, зов-уут».

Саратовский централ

* * *

И вязкий Ленин падает туманом

На ручки всех кают над океаном,

И ржавый Маркс, – заводоуправления

Прогрыз железо: рёбра и крепления,

И чёрный Ницше, из провала – крабом,

И толстый Будда, вздутый баобабом,

И острый я – как шип цветов колючий

На Украине призраков летучих,

На Украине снов, где Гоголь с вязами,

Где буки и дубы и рощи базами…

Такие мы. А вы какие?

Мы – неземные. Вы – земные.

Саратовский централ

Алексей Тонких

Розыск /Конец эпохи/

Нас не найдут ни на земле, ни под землёй —

розыск будет объявлен даже на небе.

Все миллиарды лет,

пока он будет продолжаться,

мы постоянно будем совершать

наши дерзкие вылазки:

дождь в январе и снег в июле,

посещение Марса и соблазнение Венеры,

старинный фильм Бунюэля

и сентябрьская опера бен Ладена.

Все эти красивые вещи,

добрые дела

и ответственные поступки.

Розыск не даст ничего:

конечно,

кто-то будет схвачен и брошен в тюрьму,

а кто-то – убит при попытке к бегству.

Но дерзкие и красивые вещи,

подарки миру медуз от ангелов Истребления,

будут появляться с прежней периодичностью.

В конце концов, мир,

каким его знало большинство обывателей,

прекратит своё существование.

Он будет объявлен памятником истории

с правом неограниченного доступа

в специально отведённые часы для экскурсий

(однако посещений никогда не будет много).

Там остатки скучного человечества

смогут рефлексировать в периоды

осенне-весенних обострений ностальгии.

А сама история мира, как и положено,

станет титрами фильма.

О нас.

СИЗО «Красная Пресня»

Кирилл Клёнов

«Мы у них ОПГ…»

Нас перевезли в ИК-12. Это – поселок Молочница. Уже когда приехали, оказалось «очень весело». Как весело?

…Нас встречал ОМОН. В масках, с дубинками с металлическими ручками. Такие на демонстрациях используются для разгона толпы. Внутри у неё металлический сердечник и шарик на конце. Она больнее бьёт, чем обычная. Они выстроились коридором, а нам приказ: «Побежали!» Пока бежишь, они бьют, кто по чему успеет. А ты только уворачиваешься, как можешь. Вот такая забавная игра. Так нас завели в один из бараков, где раньше особый режим сидел. Начался обыск. Раздели до трусов. Вывернули всё. У кого были пуховики, их просто разрезали. Там пух везде летал. Зажигалки раздавили каблуками. Ложки отняли. Даже алюминиевые. Всё, что можно было порвать, то порвали. Всё, что можно было изъять, то изъяли. Кому можно было дать по голове – дали. В общем, напугали.

Омоновцы узнали одного паренька, который тогда из СУСа (строгие условия содержания) переправлялся, – Мишу Шарова: «О, Шарик… Попался ты… Всё». Его начали бить при нас. Я видел. Били дубинкой. Потом он мне рассказывал, что его два раза отливали. Он терял сознание. Его отливали водой, а потом опять начинали бить. Пока он опять не терял сознания. Когда нас всех вывели, его вынесли.

Он не мог ходить. На руках носили. Он просто волчьим взглядом смотрел на этих сотрудников.

Баулы наши тоже перетряхнули хорошо. Все металлические литровые кружки, все тёплые жилетки, все спортивные вещи, которые по УИК (уголовно-исполнительный кодекс) положены. При тебе обыскивают твою сумку, вытаскивают спортивную шапку, кидают её к забору: «Нечего на спортгородок ходить… Надо работать… Работайте, негры, солнце ещё высоко». Вот так…

В общем, все личные вещи, всё постельноё бельё полетело к забору. Потом вынесли за баню и сожгли. Кружки потом разобрали другие заключённые из ИК-12. Те, кто работал в бане и прочее…

Меня сразу определили в 7-й отряд. Он вроде был образцово-показательным. Это означало: «Тут не ходи. Там не стой». На всех дверках – замки. Вещевая каптёрка тоже по времени. Телевизор – замок. Нельзя было даже зайти мыло взять, чтобы умыться. После работы только открываешь, чтобы взяли мыло, сходили в умывальник и умылись. В самих бараках туалетов нет. Туалет деревянный в самом конце зоны. Конечно, ни о какой гигиене речи и быть не может. Вот такой посёлок ИК-12.

Самое интересное в этом посёлке и тогда, и сейчас – начальник отдела безопасности Хоперкин Олег Леонидович. Гадина… Сколько он людей избил!

И лично бил, и в его присутствии били. В общем, всю ситуацию держал «под контролем». Этакий «харизматический» лидер… Начальник же лагеря, я даже фамилию не помню, был мелкой сошкой. Настоящим хозяином лагеря был Хоперкин. Например, твоё полотенце висит, а не сложено треугольничком, как на рисунке, как у них положено. Оно висит на дужке кровати. «Как так? Что такое?» – тут же те, кто в «отделении соблюдения дисциплины и порядка», строчат на тебя бумажку. Им же всем УДО нужно. Несут бумажку в Отдел безопасности. Вскоре объявление по громкой связи: «Такому-то прибыть в отдел безопасности». Помолится человек: лишь бы не убили. Идёт. Там ему предлагают выбор: два удара дубинкой, ещё какие-то экзекуции. Если человеку УДО нужно, то он ставит спину под дубинку. Кто-то говорит: «Пиши бумагу – сажай в изолятор. Мне плевать на вас на всех». После таких слов его всё равно били. Как это происходило? Они говорят: «Держи косяк». Становишься в дверном проёме в растяжку и держишь края дверного косяка. А они лупят по спине дубинкой или бутылкой с водой. Чтобы следов не было.

В ИК-12 молчали. Они уже совсем забитые были. А приехали нормальные люди, которые знают свои права, которые умеют их отстаивать. И созрел у нас коварно-дерзкий план сесть на голодовку. В основном голодали заключённые из 11-й зоны. Где-то двести человек. Но были и люди в 12-й, которые нас поддерживали. По времени это совпало с событиями в Нальчике. Октябрь 2005 года. Нас там вообще не кормили. Да и сейчас не особо. Там тройная «фильтрация» продуктов идет. Сначала – милиционеры. По дороге у них исчезает мясо и маргарин. Потом вольный начальник столовой. У них тоже там «на руках оседает маленько жира». И сами заключённые. Не стесняясь.

Первые дни начальник зоны хотел всех полюбовно успокоить: «Всё вам будет, всё вам будет»… Вывел всех из промзоны. Собрал в столовой, речь сказал: «Не будете маршировать. Не будете петь». Эти маршировки тоже были очень серьёзной причиной для голодовки. Маршировки ещё можно подогнать по УИК… Мол, это – хождение строем. Но петь, граждане начальники, это – каждому по вкусу. Кто хочет петь – пусть поёт. А не бить дубинками по ногам тех, кто плохо марширует или не поёт. Каждый отряд должен был разучить свою песню. Как визитную карточку. Я даже учить не пошёл.

Как-то к нам в лагерь приезжали правозащитники. По-моему, это была Хельсинская группа. Я точно не знаю, от нас это, конечно, скрыли. Нас вывели на промзону, две смены. То есть одну смену не снимают, другую запускают, строят нас за «швейкой» – такое большое трехэтажное здание, за ним ничего не видно. То есть прячут. Сотрудники: «Не выходить, построились!» – и всё такое. Как так, увидят же!

Мы уже потом, из третьих-четвёртых рук узнали, что это была Хельсинская группа. В зоне оставили тех, кто не выходит на промзону. А на промзону не выходят так называемые «козлы». Это – лояльные к администрации люди, которым нужно УДО по-любому. Они на любую пакость пойдут, всё, что угодно, сделают, лишь бы их пораньше отпустили домой.

Например, нельзя выйти из барака не в ЧТЗ (рабочие ботинки, обувь с подошвой из автомобильных покрышек) – сразу запишут, как вышел из барака. Там уже целая армия стоит с бумажками наготове.

Всё построено на системе доносительства. Да, там целая армия – СДП. Полицаи. Уже в изоляторе очень много читал про концлагеря гитлеровские. Очень много похожего. От питания – варёная брюква, у нас – вареная капуста, до вот этих «капо» и прочее, прочее… Только что мы не треугольники носим, а бирки. Вот такие мы были «остарбайтеры»…

И вот, приехала эта Хельсинская группа. У них был список жалобщиков, из тех, кто голодал. Спрашивали: «Действительно было ли такое – голодовка? Какие нарушения, что вам не нравится?» Вот эти вот «люди», точнее «козлы», перешивали чужие бирки на себя. Настоящие люди в это время были на промзоне, но у них остались запасные вещи, а на них – бирки. Хельсинская группа, видимо, не смотрела фотографии дел. Ну, бирка есть, и ладно. На бирку посмотрели, а то, что эти козлы называли чужие фамилии, имена, отчества, сроки – им невдомёк. И вся эта «подстава» говорит: «Всё у нас хорошо, всё у нас замечательно». Правозащитники уехали. А потом Хельсинская группа отписывала людям, которые действительно отправили им жалобы лисьими ходами, минуя спецчасть, через которую письма бы не прошли: «Больше не звоните, не пишите». Это было или в начале, или в середине ноября 2006 года. У тех, кто получил такие письма из Хельсинской группы, были проблемы, они находились под следствием, их начали закрывать в изоляторы.

…Начальникам не понравилось, что я – такой жалобщик, что постоянно чего-то требую, не уважаю администрацию. Я действительно вошёл с ними в конфронтацию. В результате они стали говорить про меня, что я поддерживаю воровские традиции, раз я против администрации. И вообще, НБП у них сразу оказалось ОПГ (организованной преступной группировкой)…

Попал в изолятор. Подходит конец срока. Семь суток истекают. Они мне: «Так, Клёнов, да ты спал в дневное время на полу. Бумажка на тебя… Пошли ещё на шесть суток». Подходит день освобождения после этих шести суток. «Да ты решётку в камере открывал? У нас – свидетель. Милиционер Продольный. Он в глазок заглянул и видел, как ты её открывал». Получи ещё десять суток. Так я «плавил» месяц в изоляторе. Потом, само собой, меня перевели на строгие условия содержания.

Я побыл в СУСе (строгие условия содержания) ровно десять суток, и меня осудили на ЕПКТ (единое помещение камерного типа). Всех особо злостных нарушителей, вроде меня, тех, кто ломает и шатает режим, тех, кому спокойно не сидится, тех, кто не любит администрацию, вывозят в это ЕПКТ. Это – такой своеобразный изолятор для ломки заключённых.

ЕПКТ находится на ИК-10. Это – особый режим. Десятая зона сама по себе трудная. А ЕПКТ – особо строгий барак на особом режиме. То есть «подводная лодка». В этом бараке – всего 15 камер. Когда меня туда завели, это была одиночная камера, но наварены были двое нар. Получилась одиночная камера на двух человек. Три шага вперёд, три в сторону. Её площадь – полтора на два метра. Даже обыкновенных унитазов не было. Просто дырка в полу. То есть кубик цемента и дырка в полу. Стены были оштукатурены «под шубу». Это ещё в 80-х годах отменили. На окне решётка. Фрамуга открывается, но упирается в решётку и поэтому получается, что открывается всего лишь на три пальца. Вытяжки нет. Есть только плотное стекло для ночного освещения, которое, конечно, не включается. Постоянно горит одна и та же лампа, чтобы на мозги действовала. Ночное освещение предназначено для всяких комиссий. Мол, оно есть… Какие там порядки… Доклад… Открывается дверь. Ты поворачиваешься лицом к стене. Руки над головой. Пальцы растопырены, чтобы проверить, что у тебя никаких лезвий между пальцами нет. Ноги – шире плеч. Стоишь в растяжке. Открывается дверь. Ты поворачиваешься и докладываешь, что такой-то находится в такой-то камере. Выбегаешь. Полностью раздеваешься. Они всё прощупывают. Вплоть до трусов. Руки над головой и приседаешь. Если медленно делаешь, то тебя бьют киянками по спине. Это – деревянный молоток с деревянной ручкой. Они простукивают им нары, стулья на предмет обнаружения всяких запрещённых вещей. Если ты положил между досками в нары какое-то лезвие или чай спрятал, то это всё вывалится. Решетки на пропил им тоже проверяют. Присел, хватаешь вещи и забегаешь. Так два раза в день. Если днём спишь, выводят и бьют. Но бьют уже серьёзно. Не хочешь белить камеру – бьют. Меня сильно «раскумарили» за эту побелку.

В общей сложности просидел там год. В одиночной камере. Было только два месяца, когда ко мне второго человека кидали. Я освободился прямо из камеры. Первые полгода на прогулки не выводили вообще. Я даже свежим воздухом не дышал, не говоря уже про солнце. Я два лета там провёл…

…Я ещё с 31 июля начал требовать положенной мне перед освобождением бани, парикмахера. Просил дать мне вещи примерить, подогнать джинсы. Самое человеческое, что может быть. Они врубили свою любимую «бычку»: «Нет, нет, на свободе пострижешься…» – и в таких наглых тонах, что я просто начал пинать эту решетку, кричать: «Как так? Вы что тут беспределите? Мало того что меня должны освобождать с общего режима, а вы меня на особом до сих пор держите…» – я уже не говорю про адаптационный период, который я должен проходить две недели перед освобождением. В ответ опять: «На свободе, на свободе пострижешься, помоешься тоже на свободе…» С грехом пополам я с дневальным договорился. Он мне нагрел бак в бане, говорит: «Иди, Клён, помойся… бродяга». Хоть помылся, но так и не постригли.

И вот я требовал, требовал. С утра 1 августа числа Мылкин Иван Васильевич начал обходить камеры: кто спит, кто там чего, на кого бумагу написать – сейчас же не бьют, только бумаги пишут, изоляторы дают. Мылкин – начальник ЕПКТ и ШИЗО десятой колонии. Он относится к отделу безопасности, но отвечает за всю эту, так скажем, «крышу». Я знаю, что с ними нельзя грубо разговаривать, тем более с представителями администрации. Начал нормально. «Иван Васильевич, как так? Мне положено то-то и то-то. Почему вы этого не делаете?» – «Ты, главное, сиди спокойно, не кипешуй, помоешься и пострижёшься на воле, тут тебе не парикмахерская…» Я и начал уже серьёзно говорить: «Вы зачем беспределите? Я про всё помню, сколько раз вы меня били, все ваши беспределы я запомнил».

Видимо, от этих слов его перемкнуло. С ним ходил продольный Василий Максимович. Они, конечно, нам не представляются. Но я узнал, как его зовут, в третий епэкатэшный срок. С горем пополам, от десяточников (заключенные, отбывающие наказание в ИК-10). Когда в одиночной камере сидел, рядом сидел десяточник, и он знал, как его зовут.

Вывели они меня, завели в свою контролёрку, руки в гору, на растяжку и давай по спине лупить чем-то металлическим, завёрнутым в тряпку. Видимо, чтобы следов не осталось, но они остались.

Было это 1 августа, в день моего освобождения, с утра.

Послесловие

Захар Прилепин. Познавшие цену свободы

Надо сразу пояснить читателям этой книги, что все её авторы в разное время являлись активистами Национал-большевистской партии. Включая и меня тоже.

НБП запрещена в России как экстремистская организация, хотя в результате её деятельности никогда ни один посторонний человек не пострадал.

Зато более ста партийцев получили уголовные срока, тысячи проходили по административным делам, многих пытались запугать, на многих давили, кого-то неизвестные, но хорошо подготовленные прохожие били на улицах, кому-то смышлёные и бесстыдные опера подбрасывали патроны и наркоту. Несколько нацболов погибли при невыясненных обстоятельствах – что характерно, либо накануне громких партийных акций, либо сразу после них.

Пока российское общество и либеральная интеллигенция занимались сведением счётов с давно уже исчезнувшей советской властью под лозунгом «Чтоб это никогда не повторилось!» – самые уродливые приметы тех времён плотно вошли в наш быт: преследование инакомыслящих, слежка, пытки, зверская пенитенциарная система.

Пока крикливые чистоплюи и вялые эстеты сетовали на флаг с раздражающим серпом и тяжёлым молотом, а также на то, что Эдуард Лимонов выдумал новый арт-проект, реальные люди сидели за реальной решёткой – за нашу и, кстати сказать, вашу свободу – которой, как выяснилось недавно, вдруг стало ощутимо не хватать.

На самом деле её не хватало давно, но какое-то время – лет эдак пятнадцать – об этом было говорить не модно. Зато сейчас очень модно. Но разве выборы стали фарсом только вчера? Да они – полный фарс как минимум с середины девяностых! Вся наша якобы демократическая политика была фарсовой изначально – и нацболов, в отличие от большинства населения, от всего этого воротило очень давно. Видимо, у нацболов более тонкая и сложно организованная психика, других объяснений я пока не придумал.

Легально партия существовала с 1995 по 2003 год.

За время работы партийцы провели сотни прозвучавших на всю страну акций, не считая тысяч митингов и пикетов.

Нацболы были первыми, кто поднял голос против непродуманной и зачастую русофобской политики на Украине и в Прибалтике.

Нацболы были первыми, кто восстал против монетизации льгот.

Тому, кто служил волшебником ещё до Чурова, нацболы публично заляпали костюм майонезом – Вешняков была его фамилия, помните?

Нацболы агрессивно выступали против Лужкова, когда в Москве ещё было принято восхищаться чудесным градоначальником.

Никита Михалков был закидан сырыми яйцами за дружбу с Нурсултаном Назарбаевым, отправившим в Казахстане русских патриотов на огромные сроки в тюрьму, – а в те времена Никиту Сергеевича многие почитали совестью нации.

Теперь, когда стало можно, – у нацболов, по сути, нет претензий ни к Прибалтике, ни у Украине, ни к Лужкову, ни к Михалкову, ни ко многим иным, в кого так легко нынче кинуть разрешённый камушек.

Нацболы врывались в приёмную президента РФ, в здание парламента, в мэрии и приёмные губернаторов, нацболы пикетировали Лубянку и управы ФСБ, нацболы захватывали башню Святого Петра в Риге и Севастопольскую башню – список безбашенных, преисполненных мужества поступков вполне может занять целую страницу.

Нацболы первыми вывесили посреди Москвы огромный плакат «Путин, уйди сам!» – в те времена, когда за это сажали – и когда на улице ещё не собиралось по 120 тысяч человек с идентичной просьбой.

Именно нацболы служили едва ли не единственным оправданием самого слова «политика» в России – в то время как истинную политику подменила сумма PR-технологий, замешенная на тупом коварстве и натуральной подлости.

В те хмурые места, куда сегодня новые свободомыслящие граждане смотрят с наивным и восторженным видом первооткрывателей и пионеров, нацболы ходили давно. Пока люди несут счастливый отсвет во взорах после посещения митинга на Болотной, нацболы – в статусе политических – уже освоили половину российских тюрем и зон.

В общей сложности активисты НБП отсидели 170 лет в тюрьмах. Три человеческие жизни. Чувствуете, какой вес у этих цифр? Это не три часа постоять на свежем воздухе под дружелюбным присмотром полиции.

170 лет за решёткой не имеют никакого отношения к экстремизму и прочим тоскливым глупостям, которыми власть так любит пугать доверчивых людей. Это всего лишь доказательство того, что в нашей земле ещё живо стремление к правде и справедливости.

Натуральное счастье знать, что в России были и есть молодые люди, которые по-прежнему всё понимают буквально. Родина, честь, правда – все эти, знаете ли, смешные и устаревшие слова – по-прежнему ценны для кого-то.

У партии была своя газета – «Лимонка».

По мне, так это самая лучшая газета из всех существовавших до сих пор.

Но это была не просто газета. Это была священная книга. Это был свод героических былин, сага о Нибелунгах, «Илиада» и «Одиссея», это были жития, сочинявшиеся в режиме реального времени.

В газете никогда не работало ни одно корреспондента – её писали партийцы со всей страны. Надо ли тут пояснять, что само понятие «гонорар» в этой газете отсутствовало? Или не стоит? – а то придётся подробно рассказывать, как это нацболы ещё и в тюрьму шли забесплатно.

«Лимонка» воспитала целое поколение русских мальчиков и девчонок. Лучших из поколения.

Партийцы шли на акции как на войну, партийцы ездили на войну как политическую акцию, партийцы на своей шкуре познавали, что такое жизнь героя в те дни, когда само понятие «героизм», как и все остальные высокие понятия, стало предметом стёба и ухмылок.

И вот именно в «Лимонке» впервые появились сотни свидетельств о том, что такое российская тюрьма сегодня.

Часть свидетельств собрана в этой книге.

Потом газета «Лимонка» была закрыта, она тоже оказалась экстремистской – но разве это имеет значение, – мы же не знаем, какие важные книги в иные дни сжигали малоумки на кострах.

То, чему суждено быть прочитанным, не сгорает.

В этой книге – новая и незнакомая география России и бывшего Союза. Бутырка, Бельгоп, Кресты, Лефортово, СИЗО «Красная Пресня», Белгородский централ, Саратовский централ, Рижский централ, Симферопольский централ, тюрьма «Илгуциемс», Днепропетровская колония и Полтавская колония – да чего тут только нет… Такой России и такой Евразии вы ещё не видели.

И таких людей, смею предположить, вы тоже давно не встречали – или не встречали вообще. В лучшем случае читали о них в книгах и думали, что таких больше нет.

Есть.

Всего две цитаты из двух разных текстов – для тех, кто поймёт, о чём речь.

«Даже сейчас я не хочу объяснять причины, по которым я задумался о правоте своей картины мира. Скажу одно: на минуту я решил теоретически представить другую жизнь и другие решения. Я представил себе, как даю показания и выхожу на улицу. Но я не смог представить эту улицу: за дверью была пустота. Эта пустота успокоила меня. Выбора не было. Всё идёт как надо».

«Жизнь обесценилась напрочь. 15 лет тюрьмы. Жизнь фактически закончилась. Нереально пробыть здесь столько и остаться в здравом уме. Нереально, попав дикарём из джунглей в незнакомый, полностью изменившийся мир, найти в нём свое место. Животное существование бомжа и скотская смерть в петле исключены. Выхода нет, тупик. Этот тупик – начало абсолютной свободы. Свободы от будущего, которого нет. Свободы от прошлого, ставшего похожим на когда-то прочитанную и почти забытую книгу. А единственное настоящее – камера голодающих, мрачное дно тюрьмы, дно дна. Завершённой жизнью можно вертеть, как чётками в руке. Моя воля – единственный закон. Продлить на несколько лет заключение, вспоров живот какой-нибудь особо мерзкой двуногой твари, или быть предельно дипломатичным. Довести до конца объявленную голодовку смерти или согласиться на предложенные тюремные льготы. Как лягут в ладонь чётки. Чуть не договорился, что стал Богом – прости меня, Господи, грешного.

Свобода! Полная свобода! Ваша тюрьма для меня рухнула».

Мне больше нечего добавить.

Учитесь свободе у этих пацанов. Они уже знают, чего она стоит.

Об авторах

Аксёнов Сергей Александрович, 1971 года рождения.

7 апреля 2001 г. вместе с Эдуардом Лимоновым был арестован спецназом ФСБ в Горном Алтае. В 2001–2002 гг. находился в Лефортовской тюрьме под следствием по обвинению в подготовке вооружённого мятежа на территории Казахстана с целью поддержки местного русскоязычного населения. Судом обвинение в подготовке мятежа было признано недоказанным. Осужден на 3,5 года лишения свободы по обвинению в приобретении огнестрельного оружия.

Бахур Дмитрий Анатольевич, 1977 года рождения.

В конце 90-х гг. активист Московского отделения НБП. В 1999 г. бросил яйцо в Никиту Михалкова за поддержку режиссёром режима Назарбаева. Был избит охраной Михалкова, несколько месяцев провёл под следствием в Бутырской тюрьме, заболел туберкулёзом. В 2002 г. в Праге вместе с другим членом НБП Дмитрием Нечаевым забросал помидорами генерального секретаря НАТО Джорджа Робертсона.

Гарковенко Игорь Олегович, 1974 года рождения. В 1997 г. арестован в Харькове по обвинению в поджоге штаб-квартиры украинских националистов. Во время следствия подвергался пыткам. Осуждён на 9 лет лишения свободы. В 2000 г., находясь в заключении на территории Украины, официально отказался от украинского гражданства, вступил в НБП.

Гребнев Андрей Анатольевич, 1975 года рождения. В конце 90-х гг. один из создателей отделения НБП в Санкт-Петербурге и Ленинградской области. В 1999–2001 гг. находился в питерской тюрьме Кресты под следствием по сфабрикованному обвинению. Осенью 2004 г. убит при невыясненных обстоятельствах.

Голубович Алексей Владимирович, 1974 года рождения. В начале нулевых создатель отделения НБП в Магнитогорске. В 2003 г. по ложному обвинению в сопротивлении работникам МВД осуждён к трём годам лишения свободы за участие в демонстрации на Триумфальной площади Москвы.

Громов Максим Александрович, 1973 года рождения. В конце 90-х создатель отделения НБП в Чебоксарах. 2 августа 2004 г. принял участие в мирном захвате здания Министерства здравоохранения и социального развития в знак протеста против «монетизации льгот». Был осуждён на пять лет лишения свободы. В заключении активно протестовал против тюремного режима, в общей сложности более 1,5 года провёл в карцере и штрафном изоляторе.

Клёнов Кирилл Игоревич, 1985 года рождения. В начале нулевых один из активистов отделения НБП в Брянске. В 2004 г. был осуждён на три года лишения свободы за мирный захват членами НБП здания Министерства здравоохранения и социального развития в знак протеста против «монетизации льгот». Отбывал заключение в Мордовии. В лагере в общей сложности 12 месяцев провёл в штрафной «крытой» тюрьме, 11 месяцев в одиночных камерах.

Крумголд Раймонд Валдисович, 1982 года рождения. Сын известного латышского поэта. В начале нулевых – активист отделения НБП в Латвии. За организацию протестов против русофобской политики латвийских властей неоднократно арестовывался полицией.

Курасова Марина Владимировна, 1975 года рождения. В период чеченской войны работала в военных госпиталях. В начале нулевых – одна из создателей отделения НБП в Ростове-на-Дону. В 2005 г. осуждена на 3,5 года лишения свободы за мирный захват членами НБП приёмной администрации президента РФ в декабре 2004 г.

Михайлов Станислав Олегович, 1975 года рождения. В конце 90-х гг. активист отделения НБП в Санкт-Петербурге и Ленинградской области. В 2000 г. осуждён по обвинению в убийстве при превышении пределов самообороны.

Николаев Евгений Викторович, 1979 года рождения. В начале нулевых – создатель отделения НБП в Молдавии. В 2003 г. по ложному обвинению в сопротивлении работникам МВД осуждён к трём годам лишения свободы за участие в демонстрации на Триумфальной площади Москвы.

Петренко Анна Николаевна, 1976 года рождения. В начале нулевых – одна из создателей отделения НБП в Белгороде. В 2002 г. защитила кандидатскую диссертацию по социологии. В 2003 г. за участие в политической деятельности по сфабрикованному обвинению приговорена к трём годам колонии.

Соловей Сергей Михайлович, 1972 года рождения. В конце 90-х гг. создатель отделения НБП в Самаре. 17 ноября 2000 г. вместе с товарищами по партии Максимом Журкиным и Дмитрием Гафаровым провел мирный захват башни собора Святого Петра в Риге, протестуя против притеснения русскоязычного населения Прибалтики и судебных процессов над ветеранами Великой Отечественной войны. В апреле 2001 г. рижским судом осуждён на 15 лет тюремного заключения. В 2002 г. передан для отбытия заключения в РФ, освобождён в 2003 г.

Тишин Анатолий Сергеевич, 1967 года рождения. В конце 90-х гг. один из создателей отделения НБП в Московской области. В августе 1999 г. организатор мирного захвата членами НБП башни клуба моряков в Севастополе в знак протеста против русофобской политики властей Украины. В 1999–2000 гг. находился под следствием в Симферопольском централе. Сын Анатолия – Григорий Тишин – в 2004 г. был осуждён на три года лишения свободы за мирный захват членами НБП здания Министерства здравоохранения и социального развития в знак протеста против «монетизации льгот».

Тонких Алексей Константинович, 1973 года рождения, окончил Свердловский юридический институт, с конца 90-х гг. – один из активистов Оренбургского отделения НБП, создатель музыкальной группы «Другие». В 2005 г. осуждён на три года лишения свободы за мирный захват членами НБП приёмной администрации президента РФ в декабре 2004 г.

Тюрин Владимир Константинович, 1984 года рождения. В начале нулевых – один из активистов Московского отделения НБП. В 2004–2005 гг. находился в тюрьме Матросская Тишина под следствием по делу о мирном мирном захвате членами НБП приёмной администрации президента РФ в декабре 2004 г.

Федоровых Максим Леонидович, 1980 года рождения. В начале нулевых – активист Московского отделения НБП. В 2004–2005 гг. находился в следственных изоляторах столицы под следствием по делу о захвате членами НБП приёмной администрации президента РФ в декабре