Book: Колыбельная для двоих



Колыбельная для двоих

Барбара Вуд

Колыбельная для двоих

От автора

Партеногенез [1] — реальность.

Действие романа «Детская песенка» происходит в 1963 году. С тех пор в истории изучения человеческой сексуальности и репродуктивности началась новая эра. В век клонирования, искусственного оплодотворения и генной инженерии теме «девственного размножения» (как самопроизвольного, так и спровоцированного в лабораторных условиях) уделяется со стороны научного сообщества все больше и больше внимания. Проявление этого феномена у низших млекопитающих (например, у кошек и кроликов) было доказано в лабораторных условиях. Что касается партеногенеза у людей, то возникающие в связи с этим социальные, моральные и религиозные проблемы сделали «девственное размножение» крайне щекотливой и противоречивой темой.

Подсчитано, что шанс девственного зачатия — один к одному миллиону шестистам тысячам. Шанс рождения, например, однояйцевых пятерняшек еще меньше — один к пятидесяти миллионам. Пятерняшек Дионн [2] приняли во всем мире, самопроизвольное девственное зачатие — нет. Почему?

Все факты, статьи, журналы, цитаты и лабораторные опыты, описываемые в этой книге, подлинные. Исследования, осуществленные героем романа доктором Джонасом Вэйдом, — хроника исследований, проведенных автором этой книги.

Все действующие лица и их истории — вымышленные.


Барбара Вуд

Глава 1

Мария расстегнула платье, и оно упало к ее ногам. Прохладный ночной воздух моментально окутал ее нагое тело. Она слегка наклонила голову набок и вопросительно улыбнулась. Перед ней стоял Себастьян, в лунном свете его тело казалось еще более мускулистым и рельефным. Он также был полностью обнажен, если не считать небольшого куска материи, опоясывающего его бедра. Марии хотелось опустить взгляд ниже, посмотреть, как развязывается эта набедренная повязка, но она не решилась. Ее глаза были прикованы к глазам Себастьяна, его взгляд удерживал ее, словно крепкое объятие.

Она не дрожала, несмотря на холодный воздух. Внутри ее разливалось тепло, как вино, как закат, — мягкое, всепоглощающее. Себастьян, казалось, также не обращал внимания на прохладу ночи, его сухожилия играли под блестящей, покрытой капельками пота кожей. Его рука медленно опустилась к набедренной повязке и грациозным движением развязала узел. Взгляд Марии по-прежнему был сосредоточен на лице Себастьяна; она боялась увидеть то, что скрывалось под этим куском материи, но в то же время она страстно этого желала.

Он внезапно шагнул к ней, и дыхание Марии участилось.

Повинуясь рефлексу, она положила руку на грудь и коснулась твердого соска.

Его красивое лицо было строгим и решительным, его волосы, длинные и волнистые, развевались на ветру. Когда он приблизился, выйдя на залитое лунным светом пространство, Мария увидела шрамы, покрывавшие его совершенное тело: белые рубцы, образовавшиеся на тех местах, где его плоть некогда пронзили стрелы.

Он был невероятно, безумно красив: задумчивые глаза, прямой нос, квадратный подбородок, увенчивающий крепкую жилистую шею, смуглый, мускулистый, освещенный мерцающим светом, с сильными руками и мощной безволосой грудью.

Он остановился в шаге от нее, глядя пронизывающим насквозь взглядом, и Мария почувствовала какое-то движение в низу живота — пульсацию, которая сначала напугала ее, а потом всецело завладела ею. Это чувство было вызвано всего лишь близостью, обнаженностью и взглядом Себастьяна. Что же тогда могли сделать с ней его прикосновение или поцелуй, подумала она.

Она издала стон и потянулась к его руке. Взяв ее, она поднесла ее ко рту, прижалась губами к неожиданно твердой и огрубелой ладони, а затем положила руку Себастьяна на свою левую грудь. Когда она отдернула свою руку, его рука осталась лежать на ее груди.

Тяжелый взгляд его глаз продолжал изучать ее. Он наклонил голову, коснулся губами ее губ, затем языком ее языка, и Мария почувствовала, как у нее перехватило дыхание. На секунду ей стало нечем дышать. Его вторая рука медленно двигалась вниз, нежно лаская ее напряженную плоть, пока она не замерла. Марии захотелось наполнить легкие воздухом и закричать.

Его рука исследовала и ласкала, в то время как она сама стояла неподвижно. В ее оцепенении был экстаз. Губы Себастьяна продолжали целовать ее губы, в то время как его чудесные пальцы продолжали ласкать ее тело.

Затем их тела прижались друг к другу. Его кожа была теплой и влажной. Она чувствовала, что его дыхание слилось воедино с ее дыханием; теперь они оба задыхались от нехватки воздуха. Мария пыталась справиться с вырывающимся из ее горла стоном, движения рук Себастьяна становились все более и более настойчивыми и смелыми. Твердость его тела сначала поразила ее, потом восхитила. Потом появилось что-то еще. Руку, которая лежала внизу ее тела, заменил неведомый зонд — невидимое орудие, пугающее и чарующее.

Мария открыла глаза и в панике обвела комнату взглядом. Ей было страшно оттого, что она не могла понять, что с ней происходит. Но, несмотря на страх, в ней проснулась дикая страсть, которая взяла верх над инстинктом самосохранения. Обняв ее, Себастьян аккуратно положил Марию на кровать и накрыл ее своим телом. Он то поднимался над ней, то наваливался на нее всей тяжестью своего могучего тела, заставляя Марию выдыхать до последней частички воздуха. Его губы скользили по ее губам, шее, груди. Когда он нашел губами сосок, он втянул его в себя с такой силой, что Мария застонала.

Себастьян раздвинул ее ноги. Мария широко раскрыла глаза и рот, она открылась Себастьяну, раскинула руки: она с радостью приносила свою добродетель в жертву.

Внезапно ее тело пронзила резкая, сладкая, несущая восторг боль. Потом было что-то еще: прилив, последовавший за его толчком, словно волна за пронесшимся по воде катером. Ее тело охватила слабость, которая шла от стоп и поднималась выше по ногам, набирая силу, набегая, как огромная волна, все выше и выше, пока она не накрыла ее с головой, лишив на мгновение ощущения реальности, а затем, разлившись по всему телу, принесла удовлетворение и исступление.

Мария распахнула глаза и в изумлении уставилась на потолок. Задержав на пару секунд дыхание, она прислушалась к спящему дому и с облегчением вздохнула, поняв, что не произнесла во сне ни звука.

Глядя в темноту комнаты, Мария думала о сне, который только что видела. Она не могла понять, почему в нем был святой Себастьян и почему он, сон, был таким откровенно сексуальным. Все же каким странным был этот сон… Себастьян вошел в нее, заполнил ее тело своей твердой плотью. Каким невероятно реальным был он, особенно если учесть, что Мария никогда не позволяла Майку опускать руку ниже талии. Как она могла знать, какие должны быть ощущения? Лежа неподвижно на кровати, Мария также поняла, что с ее телом произошли физиологические перемены.

Что-то было не то, но что?

Сердце бешено колотилось, на теле, несмотря на прохладу ночи, блестели капельки пота, ноги были ватными, словно после пробежки на длинную дистанцию. Однако не эти ощущения занимали сейчас мысли Марии. То, что не давало ей покоя, находилось между ее ног. В неизвестной для добропорядочной католички территории что-то таинственным образом изменилось, что-то произошло.

Мария осторожно провела рукой по крутому изгибу правого бедра и быстро коснулась рукой дельты между бедер. Она почувствовала на пальцах липкое вещество непонятного происхождения.

Мария вытащила руку из-под покрывала, закрыла глаза и снова представила святого Себастьяна. Однако на этот раз никаких таинственных ощущений не возникло. Она лежала опустошенная и думала о том, почему ей приснился Себастьян, а не Майк. Спустя некоторое время Мария Анна Мак-Фарленд снова погрузилась в глубокий сон без сновидений.


Наступило утро. Мария энергично расчесала волосы, думая о том, когда же наконец распрямится надоевшая ей завивка. Недавно она решила поменять прическу — сменить наскучивший начес на модные прямые волосы, разделенные прямым пробором, и сейчас очень сожалела о том, что сделала химическую завивку. Она надеялась, что к лету, до которого оставалось два месяца, ее волосы выпрямятся и будут лежать между лопаток ровными прядями, благодаря чему смогут выгореть на солнце до модного золотистого оттенка.

Мать Марии, женщина консервативных взглядов, не одобряла новую моду, считая ее неряшливой. Люссиль Мак-Фарленд укладывала свои короткие рыжие волосы в пышную прическу, которую потом увенчивала шляпкой-таблеткой в стиле Джеки Кеннеди.

Шляпка Марии ничем не отличалась от шляпки ее матери; ее дополнял шерстяной костюм-двойка, который она получила к Пасхе: короткий, до талии, пиджак и прямая юбка до колен. Этот костюм был призван спрятать все природные изгибы и линии тела, создать кукольный образ первой леди.

С проблемы волос Мария переключилась на воспоминания об утреннем сне. Вернее, на воспоминания о том физиологическом взрыве, которым этот сон завершился. Наклонившись к зеркалу, чтобы получше рассмотреть вскочивший на подбородке прыщик, Мария озадачилась еще одной тревожной мыслью, неожиданно пришедшей ей в голову. Она подумала о греховной природе своего сна. Мария готовилась к Святому причастию, прошлым вечером она ходила на исповеданье. Мог ли сон своим сексуальным содержанием опорочить ее добродетель и целомудрие, или его можно было не считать греховным, поскольку она не могла контролировать его?

Мария была так поглощена этой мыслью и рассматриванием нового прыщика, что не заметила, как в комнату вошла мать. Она оторвала взгляд от зеркала.

— Чего?

— Мария, еще одна минута у этого зеркала, и мы опоздаем на мессу.

— У меня прыщик.

Люссиль Мак-Фарленд закатила глаза к потолку, всплеснула руками и вышла из комнаты. Мария быстро схватила шляпку, сумочку и перчатки, водрузилась на семисантиметровые шпильки и выскочила следом за матерью. Тед Мак-Фарленд и двенадцатилетняя Эми уже сидели в машине, когда Мария с матерью вышли из дома.

— Для нее прыщ на подбородке хуже смертного греха на душе, — сказала Люссиль, сев в машину.

— Ой, ну, мам!

Тед Мак-Фарленд, ведя машину по крутой подъездной дороге, улыбнулся и подмигнул старшей дочери в зеркале заднего вида. Мария улыбнулась в ответ.

В церкви, среди венков из лилий, мерцающих свечей и лучей солнечного света, пробивающегося сквозь витражные стекла окон, прихожане тихо и торжественно подходили к скамьям и, понурив голову, опускались на колени. Мария шла следом за матерью и отцом, замыкала процессию Эми.

Они окунули пальцы в святую воду, преклонили колена напротив массивного распятия, прошли друг за другом в один из проходов между скамьями и опустились на колени. Перебирая перламутровые четки, Мария Анна Мак-Фарленд отчаянно старалась сосредоточиться на происходящем. Она подняла глаза и окинула взглядом толпу людей, быстро входящих в церковь. Майка с отцом и братьями среди них не было.

Взгляд Марии поплыл по стенам церкви. Наконец он остановился на картине «Святой Себастьян», что стояла у дальней стены церкви, рядом с картиной «Первая остановка Христа». Не имея сил отвести взгляд, Мария смотрела на изображенного на картине человека, с восхищением любуясь мускулистым телом, которое так возбудило ее во сне.

На этой картине — копии известного шедевра Мантенья [3]«Святой Себастьян», висевшего в Лувре, — святой мученик был словно живой. Кровь казалась слишком настоящей, пронизанные стрелами мышцы, капельки пота на лбу, ощущение предсмертной агонии в поднятом к небу лице. Прямо не картина, а фотография.

Сколько раз во время скучных проповедей Мария смотрела на эту картину, но никогда раньше за все те годы, что она ходила в католическую церковь Святого Себастьяна, ей и в голову не приходило подумать о замученном святом как об объекте восхищения. Но сейчас, после взбудоражившего ее сна, Мария не могла не увидеть эротизма картины. Было что-то в мускулах его бедер, что привлекало ее, что-то дерзкое, почти вызывающее в набедренной повязке, что-то новое в том, как изгибался он в своих страданиях, что заставило Марию закусить верхнюю губу. Лицезрение святого напомнило ей о загадочной кульминации ее сна, о том, каким сладостным было то ощущение. Случится ли это с ней еще раз, думала она. Это также напомнило ей о том, что она, возможно, больше не является образцом добродетели и безгрешности.

Когда из ризницы появились отец Криспин и мальчики-служки, прихожане встали. Мария, встав вместе со всеми, зажала между пальцами бусину четок и попросила Всевышнего простить ее за бесстыдный сон и очистить от греховных мыслей, чтобы она могла с чистой совестью и душой принять Святое причастие.

Запах, исходящий от приправленной всяческими специями курицы, смешивался с пьянящим ароматом суфле из зеленого перца чили. По субботам Люссиль Мак-Фарленд посещала кулинарные курсы, в результате чего каждый воскресный ужин изобиловал всевозможными экзотическими блюдами, источающими восхитительные запахи. Сегодняшний пасхальный ужин не был исключением. Люссиль с дочерьми потратили весь день, чтобы приготовить поистине королевское угощение. Эми терла сыр и нарезала кубиками перец. Мария старательно отделяла яичные желтки от белков, смазывала маслом блюдо и крошила свежий укроп. В результате ужин больше походил не на пасхальный, а на рождественский: в каждой накрытой тарелке лежало по сюрпризу — подарку, который дарил наслаждение. Воскресные ужины в доме Мак-Фарлендов были временем, когда вся семья собиралась вместе.

— Фу! — произнесла двенадцатилетняя Эми, скорчив рожицу, — терпеть не могу курицу.

— Молчи и ешь, — сказал Тед, — быстрее вырастешь.

Эми болтала ногами так, что ее тело раскачивалось взад-вперед.

— Знаете что? Сестра Агата вегетарианка. Можете в это поверить? Она ходит в магазин здоровой еды!

Тед улыбнулся.

— Ну, по крайней мере ей не нужно думать о том, в какой из дней нельзя есть мяса. Ешь свою курицу.

Эми ткнула вилкой в тарелку, подцепила суфле и положила его себе в рот.

— Слушай, Мария, — сказала она, — ты слышала новую шутку про заводных кукол?

Мария вздохнула.

— Какую?

— Про новую куклу «президент Кеннеди». Ты ее заводишь, и ее брат идет вперед!

Эми запрокинула голову и разразилась заливистым смехом, не замечая вежливой улыбки отца и приподнятой брови матери. Мария, занятая своими собственными мыслями, сидела, подперев голову рукой и уставясь в тарелку.

— А как вам новая кукла Хелен Келлер [4]? — продолжала Эми.

— Довольно, юная леди, — не выдержала Люссиль, — не знаю, где ты набралась этих шуточек, они отвратительны.

— Ой, мам, да все ребята в школе рассказывают их!

Покачав головой, Люссиль пробормотала что-то вроде «ох уж эти общественные школы» и потянулась к суфле.

— Ты ее заводишь, и она идет прямо лбом в стену!

— Довольно! — стукнув ладонью о стол, рявкнула Люссиль. — Не понимаю, что забавного в том, чтобы насмехаться над нашим президентом и бедной женщиной…

— Люссиль, — спокойно произнес Тед, — у двенадцатилетних весьма оригинальное чувство юмора. Школа здесь совершенно ни при чем.

— Слушай, Мария, — сказала Эми, бросив вилку на тарелку, — а чего ты такая тихая? Спорим, из-за того, что Майк тебе сегодня не позвонил.

Мария выпрямилась и потерла рукой шею.

— Он и не должен был мне звонить. К нему сегодня родственники приезжают, а мне нужно закончить доклад.

Тед взял корочку хлеба и промокнул ею соус в тарелке.

— Тот, что ты должна написать по французскому? Помочь тебе?

— Нет, папа, спасибо.

— А я собираюсь взять испанский, — сказала Эми, — сестра Агата говорит, что нужно учить тот язык, который ты сможешь использовать. В Лос-Анджелесе каждый должен знать испанский.

— Я знаю, — сказала Мария, — я думала начать изучать суахили.

Тонкие брови Люссиль поползли вверх.

— С чего бы это?

— Я хочу вступить в Корпус мира.

— Это что-то новенькое. А как же колледж?

— Я могу поступить в колледж потом, когда вернусь. Это всего на два года, у нас все только и говорят о том, чтобы стать волонтерами. Я бы хотела поехать на Танганьику или еще куда-нибудь.

Люссиль машинально убрала с лица несколько выбившихся прядок волос и воткнула вилку в кусок курицы. Каждый месяц Мария делала новое заявление относительно своего будущего, и каждый раз оно кардинальным образом менялось. Она в мельчайших подробностях расписывала свое будущее и говорила о нем с таким вдохновением и энтузиазмом, что могла убедить в твердости своего решения любого не знающего ее человека. Однако ее семья знала цену подобным заявлениям. Через месяц она полностью забывала о том, что говорила, и увлекалась другой «гениальной» идеей.



— Сначала закончи школу: тебе еще учиться год.

— Год и восемь недель.

Люссиль закатила глаза к потолку.

— Ну, да. Это же целая вечность.

Мария повернулась к отцу.

— Пап, ну ты-то меня понимаешь?

Он улыбнулся и отодвинулся от стола.

— Я думал, ты хочешь поступить в художественную школу и стать дизайнером одежды.

— А до этого ты хотела стать танцовщицей, — вставила Эми.

Мария пожала плечами.

— На этот раз все серьезно.

Пока дочери убирали со стола посуду, Люссиль Мак-Фарленд остановилась у стеклянной раздвижной двери, ведущей из кухни в патио, и, глядя в темноту, недовольно покачала головой. Задний двор тонул в темноте, которая царила за границами льющегося из столовой света, скрывая лужайку, деревья, купальные кабинки и птичью купальню. Можно было увидеть лишь ближайший угол плавательного бассейна, белого и сухого. За всем этим возвышался невидимый холм, на котором располагался следующий ярус домов, возвышающихся над Кларидж Драйв наподобие того, как дом Мак-Фарлендов возвышался над нижней улицей. Это был самый лучший район Тарзаны с современными домами из стекла, пальмами, бассейнами и богатыми прихожанами церкви Святого Себастьяна. Наверху на фоне весеннего неба светился мягким светом дом Томасов, а издалека доносился раскатистый смех. Люссиль снова покачала головой и отвернулась.

— Надеюсь, завтра рабочие все сделают и мы сможем наполнить бассейн водой. Не люблю, когда он стоит пустой, ужасное зрелище.

— Да ладно, мам, плавать-то все равно еще холодно.

— Да, однако на днях это не остановило тебя и Майка от купания, в результате чего тебя чуть не убило током.

Мария наблюдала за тем, как ее мать заворачивает остатки курицы в пленку и убирает их в холодильник. Она знала, что завтрашний ужин будет одним из «томатных сюрпризов» Люссиль Мак-Фарленд.

— А я-то тут при чем? Не я же вызвала короткое замыкание в подсветке.

— Я до смерти испугалась, когда услышала твой крик и увидела, что Майк вытаскивает тебя из воды.

— Мне не было больно, мам, просто я сильно испугалась.

— Все равно, мне это не нравится. Я как-то прочитала в газете про женщину, которая погибла в бассейне отеля из-за короткого замыкания в системе освещения. Ты могла очень сильно пострадать, Мария.

Переглянувшись с сестрой, Мария повесила влажное полотенце и сказала, что пойдет к себе в комнату.

— Ты что, не будешь смотреть с нами шоу Эда Салливана? Сегодня будет Джуди Гарленд, причем в цвете.

— Не могу, мам. Мне на этой неделе сдавать доклад, а я его еще не напечатала.

Мария направилась к кухонной двери, как вдруг почувствовала на своей руке руку матери.

— Ты себя хорошо чувствуешь, дорогая? — тихо спросила она.

Мария улыбнулась матери и сжала ее руку.

— Хорошо. Просто у меня много дел, которые нужно сделать.

По дороге в свою комнату Мария на секунду заглянула в гостиную. Она увидела отца, который с бокалом бурбона в одной руке и пультом дистанционного управления в другой переключал каналы большого телевизора. Тед Мак-Фарленд был красивым мужчиной. В свои сорок пять он имел по-прежнему стройное, атлетическое тело, молодецкую форму которого поддерживал ежедневным энергичным плаванием в бассейне и занятием раз в неделю в тренажерном зале. Волосы, короткие и слегка волнистые, по-прежнему были темно-каштановыми, разве что с небольшой сединой на висках. Его квадратное мужественное лицо смягчалось морщинками в уголках глаз, что выдавало в нем человека, любящего посмеяться.

Мария обожала его. Он хорошо зарабатывал, никогда не повышал голос и всегда был рядом, когда был ей нужен. В тот день, когда с ней произошел тот неприятный инцидент с электрическим током, именно ее отец, а не Люссиль или Майк, держал ее в своих объятиях, пока она плакала.

— Я иду к себе в комнату, папа, — тихо сказала она.

Обернувшись на голос, Тед машинально нажал на кнопку и выключил звук телевизора, заставив его резко замолчать.

— Не будешь смотреть телевизор? Так надо заниматься?

— Я должна напечатать доклад, если хочу получить пятерку.

Он улыбнулся и протянул к ней руку. Мария подошла к креслу и села на подлокотник. Отец обнял ее за талию.

— К тому же, — продолжила она, наблюдая за безмолвно открывающимся и закрывающимся ртом диктора новостей, — если я хочу остаться в этой школе, я должна думать о своих оценках.

— Для девочки, которая получает сплошные пятерки, ты слишком много волнуешься из-за оценок.

— Поэтому-то и получаю пятерки, что волнуюсь, — Мария перевела взгляд на диктора, он показался ей немного зеленоватым, — пап, снова цвет пропал.

— Знаю. Когда-нибудь они усовершенствуют этот процесс. Наша же участь ждать и страдать.

— Что говорят в новостях?

— В новостях? Ну, на юге снова протестуют черные. Джеки [5]еще не родила. На рынке полный хаос. В общем, все как всегда, ничего нового. Ой, подожди, чуть не забыл. Сибил Бёртон наконец-то ушла от Ричарда [6].

Мария хихикнула.

— Ну, папа, — она обняла его за шею и поцеловала.

Выйдя из гостиной, она услышала, как голос диктора внезапно заполнил комнату: «…сегодня сообщили, что отец Ганс Кюнг, один из нескольких официальных богословов Ватиканского собора, высказался за снятие запрета с книг, запрещенных католической церковью…»

Она села за стол и тупо уставилась на фотографию Ричарда Чемберлена, которая занимала большую часть доски для заметок. Перед ней на столе лежало множество журнальных вырезок — фотографий готических шпилей, круглых окон-розеток, нефов и апсидов, иллюстрирующих текст ее доклада «Соборы Франции». Мария рассеянно смотрела в одну точку; пишущая машинка оставалась нетронутой. Из динамиков проигрывателя звучала группа, кассету которой ей дала послушать ее лучшая подруга Германи. Мария едва слушала песню, она включила ее только потому, что обещала это Германи. Музыка не доходила до сознания Марии, она снова вспоминала свой сон.

С одной стороны, ей хотелось избавиться от тревожащих ее воспоминаний, но, с другой стороны, они были ей приятны.

Марии не давал покоя один вопрос: почему ее подсознание избрало в качестве любовника святого Себастьяна, а не Майка? Странно — неожиданно пришла ей в голову мысль, — что за то время, что они с Майком встречались, практически с самого начала одиннадцатого класса, Мария никогда не мечтала о Майке Холленде. Нет, конечно, она много думала и часто фантазировала о нем, но никогда эти фантазии и думы не носили столь откровенного сексуального характера. Мария Анна Мак-Фарленд никогда не позволяла себе греховных мыслей.

Вздохнув, она встала из-за стола и начала бродить по комнате. Со стен на нее смотрели плакаты и журнальные вырезки: Винс Эдвардс [7]в роли доктора Бена Кейси, Джеймс Дарен [8], задумчивый президент Кеннеди, новая поп-группа «Бич Бойз». По комнате были разбросаны бело-голубые помпоны для танцев в группе поддержки, школьный свитер, бутылочки с лаком для волос, кассеты, несколько снимков Майка Холленда в футбольной форме.

Мария легла на кровать и уставилась в потолок. Она не могла перестать думать об эротизме святого Себастьяна, думать не о самом сне, а о том, чем он завершился. Разумеется, мечтать о сексе со святым было нехорошо, более того, греховно. И, разумеется, было нехорошо надеяться на повторение этого сна, чего она в глубине души очень хотела.

Мария испытывала странное чувство: все ее существо как будто раздваивалось. И это ощущение было пугающим, она что было сил сопротивлялась ему.

Мечтать о том, чтобы сон повторился, было грешно, использовать свою фантазию, чтобы пробудить в себе те чувства, которые она испытала ночью, тоже было грешно. Лучше всего будет, если она забудет об этом сне, вытеснит его из памяти. Мария перевела взгляд на голубую гипсовую фигурку Девы Марии, стоящую на прикроватной тумбочке, и прошептала: «О Дева Мария, Пресвятая Богородица…»

Глава 2

Майк Холленд жил с отцом и двумя братьями в доме, стилизованном под ранчо, недалеко от Мак-Фарлендов. Натан Холленд, светловолосый вдовец пятидесяти с небольшим лет, воспитывал трех сыновей без чьей-либо помощи уже очень давно, поэтому ему не составило большого труда приготовить сегодня, перед тем как уйти на работу, для всех завтрак. Сегодня была пятница, день, когда к ним приходила горничная, поэтому посуду можно было не мыть.

Сонный Майк вошел в залитую светом гостиную, щурясь от яркого июньского солнца.

— Это ты, Майк? — услышал он бас отца.

— Да, пап.

— Поторопись, сынок, твои братья уже давно проснулись и завтракают.

Войдя в столовую, Майк выдвинул стул и занял свое обычное место за столом. Четырнадцатилетний Тимоти и шестнадцатилетний Мэттью уже вовсю уминали яичницу с беконом. Майк молча взял стакан с апельсиновым соком и сделал глоток.

Натан Холленд, старший управляющий страховой компании, одетый, как обычно, в костюм-тройку, правда, сейчас без пиджака, вышел из кухни и поставил перед старшим сыном тарелку с едой.

— Слышал, ты вчера поздно вернулся, Майк?

— Собрание слегка затянулось.

— Ага, — осклабился Тимоти, — небось, Марию до дома провожал.

— Заткнись, Тим, — сказал Майк, вяло ковыряясь в тарелке.

Он плохо спал ночью; ему снились эротические сны, главной героиней которых была Мария. Но все его сны заканчивались тем же, чем и его настоящие свидания с ней — ничем, поэтому Майк проснулся расстроенным и сердитым.

— Шерри вчера вечером звонила, — сказал Мэттью, который был младше Майка всего на год, но при этом был значительно меньше его.

— Шерри — девчонка Рика, — буркнул Майк.

— К тому же, — пропищал Тимоти, — девочки не должны звонить мальчикам.

— Просто поставил тебя в известность, Майк, и все.

— Ага, спасибо, Мэтт.

Все трое завтракали в полной тишине, перед Мэттью и Тимоти лежали раскрытые учебники. Тимоти, которому было всего четырнадцать лет, все еще учился в приходской школе Святого Себастьяна, где ему задавали учить в два раза больше, чем двум его страшим братьям, которые ходили в среднюю школу. На следующий год он должен будет присоединиться к ним, чего он ждал с нескрываемым нетерпением.

Натан Холленд снова вошел в столовую, вытирая полотенцем руки и распрямляя закатанные рукава рубашки.

— Чего такой смурной, Майк?

— Переживаю из-за экзаменов, пап. Жду не дождусь, когда они закончатся.

Почувствовав на своем плече тяжелую руку отца, Майк Холленд наконец-то смог справиться с мучавшей его досадой. Все мальчишки в школе завидовали ему черной завистью, хотя на самом деле завидовать было нечему. Кто поверит ему, скажи он правду? Что вот уже девять месяцев он встречается с самой классной девчонкой в школе и еще ни разу не переспал с ней? Майк размазывал по тарелке остывшую яичницу. Рик — вот кто поистине счастливчик, с грустью думал он. По крайней мере, толстуха Шерри «дает» ему без проблем.

— Мария! Мария Анна Мак-Фарленд, вставай сию же минуту!

Она медленно открыла глаза и уставилась в потолок. Глядя на замысловатые узоры, которые рисовало пробивающееся сквозь шторы июньское солнце, Мария с раздражением поняла, что сегодняшнее утро будет таким же, как и два предыдущих.

Вот уже третье утро подряд она просыпалась с ощущением тошноты. Дверь открылась, и в комнату просунулась голова Люссиль Мак-Фарленд.

— Я больше не буду звать тебя, юная леди. Если ты хочешь, чтобы тебя отвезли в школу, вставай немедленно.

Тяжело вздохнув и сделав над собой усилие, Мария села на кровати и уставилась затуманенным взглядом на закрывшуюся дверь. Уже третье утро подряд она просыпалась разбитой и вялой. Возможно, причиной подобного самочувствия было то, что через две недели она заканчивает учиться. А возможно, грипп. Что бы там ни было — Мария испустила еще один тяжкий вздох и поставила ноги на пол, — она должна справиться с этим до завтрашнего утра. Завтра будут отбирать в группу поддержки на будущий год, и Мария была решительно настроена снова попасть в команду.


Весеннее солнце, теплое и яркое, проникало через раскрытые окна школьного кабинета вместе с жарким дыханием ветра и зовом залитых солнцем пляжей. Глядя на вертящихся на своих местах детей, мистер Слокум чувствовал, как при глотании подымается и опускается, скользя по кадыку, галстук-бабочка. Он прекрасно понимал состояние детей, так как был еще достаточно молод и помнил, что такое манящий голос лета и желание юных быть свободными. Каждый год с февраля по июнь их внимание постепенно рассеивалось; их мысли снимались с якорей и медленно уплывали. Юные создания, полные жизни и энергии, не могли усидеть на месте и мечтали с возрастающим каждый день нетерпением — когда весна встречалась с летом — о жарких днях на залитых солнцем берегах.

— Дамы и господа, — устало сказал он в пятый раз, стуча указкой по столу, — прошу вашего внимания.

Все уставились на учителя, повернув к нему улыбающиеся лица.

Мистер Слокум прочистил горло и продолжил урок. В течение нескольких минут в кабинете сохранялась абсолютная тишина. Мистер Слокум знал, что сейчас, в эти несколько минут, его слова доходят до их сознания. Однако стоило ему отвернуться к доске, на которой он рисовал сердце, как он вновь утратил контроль над ними.

Краем глаза Мария заметила, что сидящая через несколько парт от нее Германи Мэсси, ее лучшая подруга, делала ей какие-то знаки рукой. Мария слегка развернулась и увидела, как Германи приподняла обложку своей пухлой папки и показала ей корешок толстой, изрядно потрепанной книги. Вытянув шею, Мария прочитала название книги: ее брови тут же взметнулись вверх. По школе уже давно ходили два экземпляра запрещенного романа, и чтобы почитать эту книгу, Германи и Мария вынуждены были ждать целый месяц.

— Мисс Мак-Фарленд!

Она обернулась.

— Да, сэр!

— Можете ли вы назвать артерии, которые снабжают мышцы сердца кровью?

Она одарила его белозубой улыбкой.

— Да, сэр.

Мистер Слокум немного помолчал, затем устало вздохнул.

— Тогда будьте любезны, поделитесь своими знаниями с классом.

По классу прошла волна тихого, веселого смеха.

— Коронарные артерии, сэр.

Мистер Слокум едва сдержался, чтобы не улыбнуться ей в ответ, и смиренно покачал головой. Сердиться на Марию Анну Мак-Фарленд было выше его сил.

Ворвавшийся в комнату легкий ветерок пронесся через кабинет биологии, заставляя громыхать костяшками стоявший в углу скелет и разнося по классу резкий запах формальдегида. Янтарные лучи солнечного света, пронзив сосуды с лягушками и человеческими эмбрионами, разбились о противоположную стену на тысячи бриллиантов. Продолжая урок, мистер Слокум смотрел на радостные лица своих учеников, думая о том, каким удовольствием было учить класс отличников, и сожалея о приближающемся окончании учебного года.

С места, на котором он сейчас стоял, мистер Слокум мог видеть все, что творилось под партой Марии. Ее узкая юбка задралась, оголив кремовые бедра. В школе были строгие правила относительно одежды учащихся: девочка, чья длина юбки казалась учителям недопустимо короткой, приглашалась в кабинет директора и ставилась на колени. Если подол юбки не доставал до пола, ее отправляли домой. Это было верным решением. Если бы эти кокетки выставляли на показ все, что они имеют, то что бы было с системой образования?

Мистер Слокум отвернулся и сконцентрировался на толстушке Шерри, которая пыталась строить глазки Майку Холленду.


Учителя должны были быть истинными суперменами, должны были гнать от себя подобные мысли. Только на прошлой неделе в соседней школе уволили учителя математики за то, что тот проявлял повышенное внимание к одной из учениц.

Когда мистер Слокум вернулся к диаграмме на доске, Мария повернулась к Германи и наморщила носик. Затем она перевела взгляд на Майка и улыбнулась ему.

Майк с неохотой улыбнулся ей в ответ, уголки его рта едва сдвинулись с места. Он думал о прошлом вечере, вновь и вновь прокручивая в голове события, пытаясь понять, где и когда он допустил ошибку. Они с Марией поехали на собрание Молодежной католической организации, что делали каждый четверг, где провели два часа, помогая отцу Криспину с планом летнего карнавала. Однако думал он сейчас, положив подбородок на кулаки и смотря невидящим взглядом на схемы мистера Слокума, не об этих двух часах, а о том часе, который последовал затем. Он снова вел свою машину на холмы Тарзаны.

— Ты проехал мой поворот, Майк, — сказала Мария.

Он улыбнулся.

— Я знаю.

Машина слегка ускорила ход, издав визгливый звук на повороте.

— Брось, Майк, ты же знаешь, моя мама устроит мне взбучку, если я не приеду домой вовремя.

— Скажешь ей, что собрание немного затянулось.



— Майк…

Вдали показалась вершина холма, и Мария прекратила протестовать. Им не часто удавалось побыть вдвоем, как сейчас, и Майк знал, что ей хотелось некоторого развития их отношений не меньше, чем ему. Просто ее нужно было немного подтолкнуть к этому.

Он съехал с главной трассы и направил машину по грязной дороге. Этот отрезок Малхолленд Драйв был темным, деревья защищали его от света фар проезжающих по главной дороге машин.

Перед ними, словно разбросанные по черному бархату рождественские фонарики, лежала долина Сан-Фернандо.

— Мария, — тихо сказал он, заглушив мотор и повернувшись к ней, — мы должны поговорить.

— Не хочу, Майк. Не сейчас.

— Мы должны. Мы не можем это игнорировать. Если мой отец решит увезти меня с братьями в Бостон, то я должен заручиться твоим обещанием.

Мария уставилась на сверкающее внизу море огней.

— Я не могу говорить об этом, Майк. Даже думать об этом не могу. Как представлю, что тебя не будет все лето… Мне будет так одиноко без тебя.

— Вот именно об этом я и хочу поговорить, и именно поэтому я хочу заручиться твоим обещанием.

Он нежно коснулся ее плеча. Его пальцы начали играть с кончиками ее волос.

— Мария, — тихо сказал он, — ты должна пообещать мне, что не найдешь себе другого парня.

— Ой, Майк, — она повернулась и взглянула на него, — как ты можешь даже думать об этом?

— Пообещай мне, Мария.

— Хорошо, Майк, — весело сказала она, — обещаю, я даже не буду смотреть на других парней.

— Пообещай серьезно, Мария.

— Я серьезна, Майк. Клянусь тебе святой Терезой, что буду хранить тебе верность.

Он слегка расслабился.

— Если мы поедем, а мой отец, кажется, решительно настроен ехать, мы уедем сразу на следующий день после окончания школы. А это уже через две недели.

Мария перевела взгляд на лобовое стекло.

— Я знаю.

— Две недели, Мария, и, прежде чем мы вновь увидимся, пройдут три долгих месяца.

Она медленно кивнула, не говоря ни слова.

— Послушай, Мария…

Он наклонился к ней и обнял ее своей мощной рукой за плечи. Затем его левая рука скользнула по ее предплечью и легла на грудь.

— Нет, Майк, не надо, — сказала она и легонько оттолкнула его руку.

— Почему нет? — прошептал он, прижимаясь лбом к ее волосам. — Тебе всегда это нравилось. Ты всегда позволяла мне делать это. К тому же мы встречаемся уже достаточно давно. Два полугодия. Брось, Мария, все это делают.

Она слегка покачала головой.

— Не все, Майк. И я не хочу делать то, что хочешь ты. Мы ведь уже обсуждали это. Это неправильно. Мы не должны заниматься этим, пока не поженимся.

Он немного напрягся, но тут же расслабился.

— Я говорил не об этом, Мария.

Его голос был мягким и убеждающим, его губы касались ее уха.

— Я имел в виду, ну, ты понимаешь, наши с тобой обычные делишки.

Взяв ее за подбородок и развернув ее лицом к себе, Майк поцеловал ее, сначала очень деликатно, потом более страстно. Когда он попытался раздвинуть языком ее губы, она отстранилась.

— Нет… Майк, не надо.

— Хорошо, — выдохнул он.

Спустя несколько секунд его рука снова начала двигаться вверх, на этот раз под блузкой. Почувствовав, что у нее перехватывает дыхание, Мария закрыла глаза. Однако, когда его рука начала блуждать по ее телу под эластичным бюстгальтером, она снова оттолкнула его руку.

— Не сейчас, Майк, пожалуйста…

— Ну, почему нет? Тебе всегда это нравилось.

— Сейчас они очень чувствительны, они болят, Майк. Пожалуйста. — Ее глаза изучающе смотрели на него. — Не сегодня.

На долю секунды Майка захлестнула злость, но уже через мгновение его взгляд оттаял и он смягчился.

— Мария, — спокойно сказал он, притягивая ее к себе, — я безумно хочу тебя. Ты это знаешь. Через две недели я уезжаю. Кто знает, может быть, моему отцу взбредет в голову оставить нас в Бостоне навсегда, и мы больше никогда не увидимся.

— Майк! — резко сказала она.

Он впился в ее губы пламенным поцелуем, раздвигая их и просовывая между ними язык. Какое-то мгновение Мария отвечала ему: из ее горла вырвался стон, но затем она отвернулась.

— Я хочу пройти с тобой весь этот путь до конца, — с хрипотой в голосе произнес он. — Прямо здесь. Прямо сейчас.

— Нет, Майк…

— Тебе понравится, точно понравится. Тебе не будет больно. Мы сделаем это так, как захочешь ты.

— Нет.

— Тебе даже не придется снимать с себя одежду.

Когда она внезапно расплакалась, закрыв лицо руками, Майк тяжело и протяжно вздохнул и убрал руку с ее плеч. Несколько минут Мария плакала, когда же ее рыдания стихли, Майк сказал:

— Слышишь, извини.

Она всхлипнула и вытерла слезы тыльной стороной ладони.

— Я тоже хочу этого, Майк, но мы не можем, не можем до свадьбы.

Он посмотрел на нее.

— Мы можем больше никогда не увидеться. Я люблю тебя, Мария, а ты любишь меня?

— Да, — сказала она и снова разрыдалась.

Майк завел мотор, и они поехали домой в мертвой тишине.


— Мистер Холленд, если вы не возражаете!

На стол мистера Слокума с грохотом опустилась указка. Подпрыгнув от испуга, Майк одним махом развернулся к учителю.

— Я не виню вас, мистер Холленд, в том, что вам больше нравится смотреть на юных леди, а не на меня. Но мне очень бы хотелось, чтобы вы по крайней мере слушали то, что я вам говорю. Будьте любезны ответить на заданный вопрос!

По рядам учеников снова пронеслась волна радостного возбуждения.

— Извините, сэр, я не слышал вопроса, — хмуро глядя на свои руки, ответил Майк.

Мистер Слокум снова вздохнул, на Майка Холленда он также сердиться не мог. Этот светловолосый, коротко стриженный, симпатичный паренек с широкими плечами, проступающими через ткань рубашки, был не только капитаном футбольной команды и президентом класса, но и одним из лучших учеников школы.

— Скажите нам, пожалуйста, в чем заключается разница между венами и артериями? Бросив быстрый, безотчетный взгляд на Марию, Майк с блеском процитировал параграф учебника. Мистер Слокум, слушая ответ ученика, позволил себе снова перевести взгляд на Марию Мак-Фарленд, которая тут же одарила его обезоруживающей улыбкой.

Учитель биологии знал таких людей, как она: прирожденный лидер, «первая леди» класса. Казалось, все внимание класса концентрировалось на ней и расходилось от нее лучами наподобие спиц на колесе телеги. В поисках правильного решения взгляды всех детей неосознанно устремлялись к Марии, а затем от нее. Такой человек был практически в каждом классе: иногда им был какой-нибудь хулиган или весельчак, а иногда законодатель мод, образчик, на который равнялись все остальные члены коллектива. Они ходили кучками, так как стадный инстинкт в их возрасте был развит до невероятных пределов, и выбирали, сознательно или бессознательно, лидеров, которые бы вели их за собой сквозь трудности и превратности переходного возраста. Невольно они выбирали самых красивых, самых интересных людей, у которых великолепными были не только внешние данные, но и умственные способности. Мария Анна Мак-Фарленд могла похвастать и тем и другим. Вешая на доску очередную таблицу, мистер Слокум думал о том, знала ли Мария о том, какое влияние она оказывала на других детей. Внезапно он почувствовал, как у него под мышками выступил пот.

— Кто может назвать крупнейшую артерию и вену тела?

Когда на доске появилась таблица и несколько рук взметнулись в воздух, мистер Слокум с грустью подумал: «Какое ханжество». Он рассказывал им обо всех системах человеческого тела — сегодня они изучали систему кровообращения — за исключением одной: запрещенной, отчасти даже незаконной, чтобы говорить о ней в классе. Они могли говорить о генах и хромосомах, белых мышах и черных мышах, о размножении, спаривании и воспроизведении потомства, но только не о том, как эти гены передавались от одного живого существа к другому. Он снова зафиксировал свой взгляд на Марии, думая о перспективе рассказывать ей и ей подобным о репродуктивной системе человека, затем отвел от нее взгляд и прочистил горло.

— Артерии несут кровь от сердца, вены — к сердцу…

В то время как весь класс записывал слова учителя в тетради, Майк Холленд вновь думал о том, что произошло вчера вечером в его машине. Он бросил взгляд на Марию, которая была всецело поглощена лекцией Слокума, и понял, что она уже давным-давно забыла о вчерашнем происшествии. Почему девчонки были так устроены? Как они могли плакать и рыдать, как будто наступал конец света, а спустя мгновение хихикать, смеяться и строить глазки толстым малорослым учителям биологии?


Последним был урок физкультуры, и хотя сегодня планировалась только лекция, посвященная вопросам женской гигиены, девочки все равно вынуждены были переодеться в спортивную форму. Двести девушек сидели по-турецки на полу гимнастического зала, изнывая от жары и переминаясь с одной затекшей ягодицы на другую. Они смотрели наискучнейший фильм про менструацию, который им показывали уже, начиная с пятого класса, по меньшей мере раз десять. Потом в раздевалке, переодеваясь в уличную одежду, Мария слышала вокруг себя привычную болтовню.

Девочки обсуждали недавно увиденный фильм.

— Представляешь, заниматься этим с Уорреном Битти? — раздался визгливый голосок девушки по имени Шейла. Будучи одной из тех немногих, кто не считал нужным прятаться во время переодевания за дверку шкафчика, она стягивала с себя черные спортивные шорты и натягивала узкую юбку.

— Я видела этот фильм уже три раза и готова посмотреть еще столько же!

Мария сидела на узкой лавочке, которая тянулась практически вдоль всей раздевалки, и рассеянно снимала с себя безупречно чистые спортивные туфли.

— Натали Вуд правильно сделала, что отказала ему, — сказала девушка с пышным начесом.

— Я бы не отказала, — сказала Шейла, — кто бы смог устоять перед ним! К тому же посмотри, к чему привел ее отказ. К дурдому!

Мария посмотрела на Германи, которая поспешно переодевалась, и улыбнулась. Лучшая подруга Марии занимала соседний шкафчик и редко принимала участие в «раздевалочных» разговорах. Тихая, любящая заниматься самоанализом, имеющая весьма радикальные взгляды на жизнь, Германи Мэсси, как правило, озвучивала свои мысли только Марии.

Медленно раздевшись, Мария аккуратно свернула футболку и шорты до размеров небольших квадратиков и положила их в спортивную сумку.

— Они говорят о фильме «Страсть среди зеленых трав», — тихо сказала она.

— Я знаю, — сказала Германи, рассеянно запихивая грязную спортивную форму в папку с бумагами.

— Прямо прошлый век какой-то! Они говорят о сексе как о чем-то особенном.

Германи с грохотом закрыла шкафчик и начала расчесывать длинные черные волосы, которые ниспадали по плечам до самых бедер.

Мария улыбнулась и стала натягивать через голову платье.

— Все, о чем я могу сейчас думать, — сказала она, — так это об этой паскудной «четверке», которую я получила за доклад по французскому. Из-за того, как сказала эта подлюга, что я мало использовала сослагательное наклонение. А какое может быть сослагательное наклонение, черт подери, в докладе про соборы?!

Германи пожала плечами.

— Ничего, исправишь на экзамене. Тебе ли беспокоиться.

Пока Мария аккуратно наносила на веки свежий слой черной подводки, глядясь в зеркало на дверце ее шкафчика, Германи ждала ее, сидя на лавке.

Толпа в раздевалке начала потихоньку рассеиваться. То тут, то там с лязгом закрывались металлические шкафчики, и девочки торопливо расходились по домам. Уроков больше не было, поэтому многие ученицы задерживались, чтобы поправить прически и нанести капельки прозрачного лака для ногтей на «стрелки» чулок. Большая часть разговоров касалась предстоящего вечера и пятничных планов, которыми они делились между собой.

— Ты только послушай их, Мария, — сказала Германи, бросая в расшитую бисером кожаную сумочку расческу, — они все говорят о всяких там шманцах-обжиманцах в машине, как об огромном достижении. Держу пари, ни одна из них еще не рискнула дойти до конца. Они же трусихи. Держу пари, все они девственницы.

Мария бросила быстрый взгляд на подругу и вернулась к своему занятию. Германи Мэсси была прогрессисткой и битником, посещала вместе со своим молодым человеком, студентом-политологом, подвальные кафешки, чтобы послушать лишенные рифмы стихи, участвовала в политических митингах и экспериментировала в том, что она называла свободной любовью. Сидя на лавочке в своем объемном вязаном свитере, плиссированной юбке и черных колготках, Германи пролистывала страницы толстой книги.

— Я ее быстро прочитаю, Мария, — пробормотала она. Ее длинные черные волосы упали на лицо. — Боже, как тебе такое? Она называет это пистолетиком, умереть и не встать!

Закончив «рисовать» глаза, Мария закрутила бутылочку с жидкой подводкой и положила ее в маленькую косметичку, которую она хранила в шкафчике. Ее рука нащупала небольшой сверточек, скромно спрятанный в самом дальнем углу шкафчика, и на секунду она задумалась, что бы это могло быть. Затем, вспомнив, что это была прокладка, которую она хранила на «всякий пожарный», Мария нахмурилась и попыталась о чем-то вспомнить.

Но тут раздался голос Германи, который сбил ее с мысли.

В три часа Мария и Германи подошли к шкафчикам с верхней одеждой, где наткнулись на Майка и его друга Рика, одетых в футбольные свитера.

— Привет, Мария. Сегодня я не смогу отвезти тебя домой, извини. У нас собрание.

— Ничего, Майк. Я позвоню маме. Когда ты сегодня приедешь?

— Где-то после семи. Я обещал отцу, что почищу бассейн до выходных. Пока.

Мария задумчиво посмотрела вслед двум широкоплечим парням, которые тут же растворились в толпе учащихся.

Прежде чем выйти из здания, Майк и Рик нырнули в туалет, в котором было сизо от сигаретного дыма, и, забросив учебники на кафельную стену возле двери, направились прямиком к умывальникам. Они достали расчески, смочили их водой и начали расчесывать волосы. Майк посмотрел на отражение Рика в зеркале.

— Как вчера, удалось?

— Не-а. Мать Шерри не пустила ее вчера гулять, да и мне нужно было делать уроки. А как ты? Добился своего?

Майк со знанием дела улыбнулся.

— Мы нашли прикольное местечко на Малхолленд Драйв, — он постучал расческой об раковину и сунул ее в задний карман брюк, — так что все путем.

Рик покачал головой и завистливо присвистнул.


Люссиль Мак-Фарленд маневрировала автомобилем среди множества припаркованных грузовиков садовников-мексиканцев.

— Должно быть, это грипп. Хорошо, что сегодня пятница, — обратилась она к Марии.

— Но у меня же завтра отборочное выступление!

— Ты хоть пообедала?

— Да, немного, правда. Меня потом снова начало тошнить. Оно то прихватывает, то отпускает. Чувствую себя безумно уставшей, какой-то обессиленной, что ли.

Люссиль понимающе кивнула головой и включила радио. Поискав с минуту новости, она выключила его.

— Похоже, нового Папу еще не избрали.

Люссиль направила громоздкий автомобиль по крутой подъездной дороге и затормозила перед входной дверью.

— Так! — Несколько секунд она сидела неподвижно, уставившись на миниатюрные кипарисы, растущие перед домом. — Пожалуй, мне стоит показать тебя доктору. К сожалению, доктор Чандлер умер от сердечного приступа пару месяцев назад, поэтому мне придется найти нового врача. Пошли в дом, я позвоню Ширли. Быть может, она кого-нибудь порекомендует.


Кабинет доктора Вэйда располагался на пятом этаже нового стеклянного здания на углу улиц Вентура и Резеда. Приемная была уютной, выдержанной в спокойных зелено-голубых тонах. На полу лежало ковровое покрытие, повсюду стояли горшки с цветами, красовался огромный аквариум с экзотическими рыбками. Увиденное мгновенно поразило Люссиль Мак-Фарленд. О докторе Джонасе Вэйде очень хорошо отозвалась не только Ширли Томас, но и две другие подруги Люссиль. Она позвонила ему в кабинет, где ей сказали, что записанный на последний час приема пациент отменил свой визит и что доктор Вэйд сможет их принять. Было пять часов.

Ожидание казалось вечным. Мария отчаянно надеялась, что доктор Вэйд — древний старик и что визит будет быстрым и формальным. Она отправится домой с коробочкой таблеток, благодаря которым почувствует себя лучше и сможет принять участие в завтрашних выступлениях. Медсестра назвала ее имя, Мария вытерла влажные ладошки об юбку и пошла следом за женщиной. Люссиль осталась ждать в приемной, коротая время за бездумным перелистыванием журнала.

Единственный кабинет врача, в котором Мария когда-либо бывала, был кабинет доктора Чандлера, располагавшийся в небольшом саманном здании. За все тридцать три года, что доктор занимал его, он ни разу не модернизировался. Когда ее ввели в холодный, стерильный смотровой кабинет, с яркими современными обоями, абстрактными картинами и белыми матовыми лампами, ей стало не по себе. А когда медсестра велела ей снять с себя всю одежду, внутри Марии все оборвалось.

Попытавшись максимально укутаться в бумажное платье, Мария села на край смотрового стола и начала нервно болтать ногами. Медсестра вернулась через минуту и удивила Марию еще больше. Профессионально улыбаясь, она ловко обмотала вокруг руки Марии небольшой резиновый жгут, воткнула иглу и взяла полный шприц крови. Затем она дала девушке пластиковый стаканчик, смоченный спиртом ватный тампон и инструкции, как собрать «среднюю» мочу, что Мария не без труда сделала, едва поворачиваясь в крошечной ванной комнате, примыкающей к смотровому кабинету.

Мария снова заняла свое место на краю смотрового стола. Когда доктор Вэйд вошел в кабинет, она была уже достаточно измотана и напугана. Это был высокий мужчина, сорока с небольшим, который казался еще выше из-за своей худобы и длинного белого халата. У него были черные волосы, на которых кое-где серебрилось несколько седых прядок. Его улыбка была легкой и непринужденной, словно он, как подумала Мария, долго тренировался перед зеркалом, прежде чем войти в комнату. Взгляд его почти черных глаз был живым и пронизывающим, казалось, он мог с легкостью видеть сквозь бумажное платье. Для Марии его возраста было однозначно маловато, он не был достаточно старым человеком.

— Привет, — сказал он, глядя на медицинскую карту, — как ты предпочитаешь: Мария или Мария Анна?

— Мария, наверное, — тихо ответила она.

— Хорошо, Мария. Я доктор Вэйд. Насколько я понял, — он открыл карту, — из анкеты, которую заполнила твоя мама, у тебя грипп, — он широко улыбнулся. — Что ж, давай проверим, права ли твоя мама насчет диагноза.

Мария кивнула. Он положил карту на стол и начал мыть в раковине руки.

— Учишься в школе?

— Да.

— В одиннадцатом классе?

— Да.

— Учеба уже практически закончилась?

— Да.

Вытирая руки о бумажное полотенце, доктор Вэйд повернулся к ней, улыбнулся и облокотился на раковину.

— Представляю, как ты рада. Есть уже планы на лето? Поехать, например, куда-нибудь?

Она покачала головой.

С улыбкой и тоном человека, который знал ее всю жизнь, доктор Вэйд продолжал задавать ей различные вопросы. Мария ограничивалась короткими, едва слышными «да» или «нет» и честно пыталась вспомнить, болела ли она в детстве корью или коклюшем, переносила ли тяжкие заболевания, страдала ли частыми головными болями, приступами тошноты и еще какими-то вещами, значения которых она даже не поняла.


Ее ответы, казалось, удовлетворяли доктора Вэйда. Он делал какие-то пометки в ее карте и время от времени поглядывал на нее.

— Хорошо, Мария. Давай теперь поговорим о твоей проблеме. Ты можешь описать мне свои симптомы?

Она подробно рассказала ему о мучавшей ее последние три дня апатии и тошноте и отвергла его предположения о больном горле, диарее, рвоте, головной боли, насморке и температуре. Все это время его серебристая ручка, сверкающая в ярком свете ламп, строчила по бумаге. Когда он щелкнул ручкой и убрал ее в карман, в дверь тихо постучали. В комнату вошла медсестра и закрыла за собой дверь. Она молча протянула ему какие-то разноцветные бумаги.

Воцарившаяся тишина казалась Марии оглушительной и некомфортной. Она наблюдала за лицом доктора Вэйда, который читал принесенные ему бумаги: сначала желтую, потом красную, затем голубую и наконец белую. За все это время выражение его лица ни разу не изменилось.

Когда он наконец вложил бумаги в медицинскую карту и с улыбкой взглянул на нее, сердце Марии ушло в пятки. Наступал момент, которого она так боялась.

Пальцы доктора Вэйда оказались на удивление холодными. Он аккуратно ощупал ее шею, оттянул нижние веки, проверил уши и, взяв ее за подбородок, засунул ей в рот шпатель и посмотрел горло. Голос его был спокойным и расслабленным.

— Что планируешь делать после окончания школы?

Холодный стетоскоп прыгал по ее спине.

— Не знаю. Наверное, буду поступать в Беркли.

— Моя альма-матер. Вдохни, пожалуйста. Задержи дыхание. Теперь медленно выдыхай.

— Еще я думала о том, чтобы присоединиться к Корпусу мира.

— Еще раз, пожалуйста. Вдох, задержка, медленный выдох. — Холодный диск стетоскопа перепрыгнул на другое место. — Корпус мира, серьезно? Мне всегда казалось, что это очень увлекательно.

Он встал перед ней. Доктор Вэйд сбросил с нее верхнюю часть платья и поставил стетоскоп под ее левую грудь. Мария закрыла глаза.

— Я тоже мечтал о каком-нибудь диком месте, например о Восточной Африке, — тихо сказал он, — но, так уж получилось, этим «диким» местом стала для меня долина Сан-Фернандо.

Мария выдавила из себя некое подобие улыбки и с облегчением вздохнула, когда доктор убрал стетоскоп. Затем он постучал небольшим молоточком по ее коленям и провел ручкой по ногам.

— Ляг, пожалуйста.

У Марии пересохло во рту. Она вытянулась на столе, сжав кулаки, и уставилась в потолок, пока доктор Вэйд ощупывал ее живот. Когда он задрал ее платье почти до самой шеи и обнажил грудь, у нее перехватило дыхание.

— Подними правую руку над головой, пожалуйста.

Она снова закрыла глаза. Его пальцы начала ощупывать подмышечную впадину и грудь. Она вздрогнула.

— Больно?

— Да, — прошептала она.

Он снова нажал на грудь.

— А здесь?

— Тоже.

— А здесь?

— Тоже…

Затем он повторил эту же процедуру с другой грудью.

— Скажи мне, Мария, что хуже: идти на прием к терапевту или к стоматологу? — спросил он.

Она распахнула глаза. Доктор Вэйд с улыбкой смотрел на нее.

— Ну, я…

— По мне, так нет ничего более ужасного, чем поход к стоматологу. Знаешь, Мария, мне неловко об этом говорить, но когда я иду к стоматологу, пусть даже поставить пломбу, я пью успокоительное, потому что мне так страшно, что у меня ноги подкашиваются.

Ее глаза округлились.

— Так больно?

Из ее уст вместе с выдохом вылетело слово «да».

Когда он наконец опустил платье и отошел, Мария, не дожидаясь его разрешения, села. Она взглянула на медсестру, которая по-прежнему улыбалась ей застывшей на ее губах улыбкой.

Доктор Вэйд вернулся к раковине и начал что-то писать в ее медицинской карте.

— Скажи мне, Мария, — сказал он, не глядя на нее, — когда у тебя началась менструация? Сколько лет тебе было?

Уши Марии вспыхнули.

— Э… э… когда мне было двенадцать.

— Цикл регулярный?

Она облизала верхнюю губу сухим языком.

— Э, да. То есть нет. Иногда это двадцать пять дней, а иногда больше тридцати.

— Когда была последняя менструация?

— Ой…

Она сглотнула и напрягла память. И тут она пришла к ней, та мысль, которая ускользнула от нее в школьной раздевалке. Она нахмурила лоб.

— Я что-то не помню.

Он кивнул и продолжил делать записи.

— Попробуй вспомнить. Это было меньше месяца назад?

Она бросила взгляд на медсестру и очень удивилась, увидев, что ее не смущают подобные вопросы.

— Кажется, нет. Дайте мне подумать. — Мария задумалась. Она не отмечала в календаре «критические дни», как это делали многие девочки; считала это абсолютно бесполезным занятием. Она вспомнила события мая, затем апреля и поняла, что это было давно. — Думаю, перед Пасхой.

Доктор Вэйд кивнул и сделал еще одну запись в карте. Затем он положил ручку в карман и одарил Марию очаровательной улыбкой.

— Мы почти закончили. Ты была настоящим ангелом. Я на минутку выйду, но обещаю скоро вернуться.

Однако через минутку доктор Вэйд не вернулся. Вместо него пришла медсестра, которая помогла Марии одеться и проводила девушку в уютную, красивую комнату.

Стены комнаты были отделаны темным деревом и увешаны полками с внушительного вида книгами. Повсюду висели гравюры и акварельные картины, оформленные в рамки дипломы и сертификаты. На тяжелом деревянном столе лежала огромная стопка медицинских журналов, которая, казалось, вот-вот упадет, подвижная скульптура лыжника, подставка для карандашей, настольная лампа и фотография женщины, обнимающей двух подростков.

Когда доктор Вэйд вошел в комнату и тихо закрыл за собой дверь, Мария вжалась в кожаное кресло и попыталась напустить на себя как можно более спокойный вид. Она очень сожалела, что с ней не было ее сумочки, так бы она смогла сжимать ее, а не собственные пальцы. Он сел за стол, разложил перед собой карту и бумаги и тепло улыбнулся Марии.

— Как бы мне хотелось, чтобы все мои пациенты были такими же любезными и послушными, как ты.

Она прочистила горло и прошептала: «Спасибо».

— Ты очень симпатичная девушка, Мария. Бьюсь об заклад, у тебя много друзей.

Она пожала плечами.

Облокотившись на стол, доктор Вэйд дружелюбно рассмеялся.

— Есть молодой человек?

— Да.

— Он счастливчик. Итак, к делу. — Джонас Вэйд прочистил горло и мгновенно стал серьезным. — Пока я тебя осматривал, в лаборатории, которая находится в этом же здании, делали твои анализы крови и мочи. Я всегда беру анализы у новых пациентов, которые приходят ко мне впервые. Особенно когда они приходят с жалобами, как ты. Итак, Мария, ты вполне здорова.

Брови Марии изогнулись дугой.

— Но это еще не говорит о том, что с тобой все в порядке, что ты абсолютно здорова. Эти лабораторные анализы лишь показывают, что твой гемоглобин в норме, что количество эритроцитов в твоем организме в норме, количество лейкоцитов, — его пальцы коснулись вложенных в карту бежевых листов, — эти показывают, насколько мы можем сейчас судить, что в твоем организме нет инфекции.

Его рука замерла на последнем, фиолетовом, листе, на котором были написаны результаты анализа, который он провел сам, пока Мария одевалась.

Он внимательно посмотрел на нее.

— Мне нужно задать тебе еще парочку вопросов, — доктор Вэйд немного понизил голос, — скажи мне, Мария, у тебя когда-либо были сексуальные отношения с мужчиной?

Ее брови взметнулись еще выше.

— Простите?

— Ты когда-либо занималась со своим молодым человеком сексом?

Мария бросила на него испуганный взгляд.

— Что вы, нет, доктор Вэйд.

— Ты уверена?

— Конечно, я уверена. Никогда.

Он несколько секунд изучал ее лицо.

— Мария, все, что ты говоришь в этом кабинете, будет известно только нам с тобой. Даже моя медсестра ничего не узнает. Более того, я даже не внесу этого в карте — С этими словами он закрыл папку и отложил ее в сторону. — Это строго между нами. Считай это обычным медицинским вопросом, как если бы я тебя спросил, удаляли ли тебе гланды.

Она бросила взгляд на карту и нахмурилась. Затем снова посмотрела на доктора Вэйда, взгляд ее был честным и вопросительным.

— Но, — она слегка пожала плечами, — я говорю правду, я никогда не была в постели с парнем.

— Г-м-м-м… — Джонас Вэйд сложил свои длинные тонкие пальцы домиком. Он покосился на фиолетовый листок, лежащий возле его локтя, и внимательно посмотрел на лицо девушки. — Знаешь, Мария, могло случиться так, что ты сделала это, но не поняла.

Она выдавила из себя слабенький смешок и почувствовала, как вспыхнули ее щеки.

— Я бы поняла это, доктор Вэйд. Я никогда даже не раздевалась перед Майком. Разве что, — она внезапно опустила глаза и уставилась на свои руки, — разве что до пояса. Ну, вы понимаете… Я никогда не позволяла ему трогать меня… там…

Она услышала, что доктор Вэйд зашелестел бумагами, и, подняв глаза, увидела, что он начал собирать разложенные по столу листы и вкладывать их в ее карту.

— Думаю, на сегодня все, Мария, — он лучезарно улыбнулся ей и заговорил более громким голосом. — Некоторые болезни обнаруживаются в анализах мочи и крови не сразу. Им нужно некоторое время, чтобы культивироваться. Мы вырастим бактерии и посмотрим, что с тобой не так. Пока мы не сделаем всех анализов, мы не узнаем причин твоего недомогания. А ты тем временем не волнуйся, пей больше жидкости, хорошо ешь и много спи. Хорошо?

— Хорошо.

— А я, когда получу окончательные результаты, позвоню тебе.

Глава 3

На следующее утро Марию вырвало, но она, невзирая на протесты матери, смогла уговорить отца отвезти ее в школу, где проводился отбор девочек в группу поддержки. Мария собралась с силами и выступила относительно неплохо, и судьи, зная, что она способна выступать намного лучше, оставили ее в команде. Днем она начала готовиться к экзаменам, после ужина вместе с семьей смотрела специальный выпуск новостей, посвященный проходящему в Ватикане конклаву.

Перед традиционным субботним свиданием с Майком она сходила в церковь на исповедь.

Опустившись на колени в маленькой каморке, Мария почувствовала приступ тошноты. Она извинилась перед отцом Криспином и объяснила ему, что у нее грипп. В качестве наказания за совершенные на прошедшей неделе прегрешения ей следовало пять раз прочесть молитву Деве Марии. В воскресенье после церкви Мария провела день у бассейна за чтением модного бестселлера «Корабль дураков», в то время как ее отец смотрел по телевизору баскетбол, мать возила трех монахинь из церкви Святого Себастьяна по делам, а Эми учила катехизис, готовясь к предстоящей конфирмации.


На следующее утро, в понедельник, Мария чувствовала себя не лучше, чем накануне, и по требовательному настоянию матери осталась дома. Днем позвонила медсестра из кабинета доктора Вэйда и попросила Марию зайти к ним утром следующего дня по дороге в школу и сдать еще одну порцию мочи. Марии велели не пить после семи вечера, обязательно сходить «по-маленькому» перед сном и попытаться воздержаться от похода в туалет утром и «донести» все это до клиники. Вечером семья Мак-Фарлендов собралась в гостиной, чтобы посмотреть по телевизору, как над Сикстинской капеллой поднимется черный дым.

Во вторник, чувствуя себя немного получше, Мария пошла в школу и по дороге зашла к доктору Вэйду, чтобы сдать анализ.


В среду, когда день уже клонился к закату, Мария выскочила из своей комнаты и подбежала к отцу, который минуту назад вышел в коридор и застегивал чистую рубашку.

— Пап, привет! Когда ты пришел домой?

Они обменялись поцелуями и пошли по коридору, обняв друг друга за талию.

— Где-то пятнадцать минут назад. У тебя так громко играло радио, что ты даже не услышала, как я пришел. Кстати, кто, черт возьми, этот Том Дули [9]?

— Ну, папа! — Она игриво сжала отца за талию и почувствовала под рубашкой крепкие мышцы. Ей это понравилось. Она была рада, что он взял себе за привычку ходить каждую среду в тренажерный зал. Этим он выгодно отличался от многих других отцов — своих ровесников, — которые позволили себе располнеть и обрюзгнуть.

— Тебе лучше, котенок?

— Намного! Думаю, я полностью поправилась.

— Как дела в школе?

— Потрясающе! Получила пятерку за свое выступление. И… — она лучезарно улыбнулась ему, в глазах блеснул огонек.

— И что?

— И самая потрясающая новость из всех потрясающих! Отец Майка решил не уезжать в Бостон! Они останутся на лето здесь!

Тед Мак-Фарленд тихо рассмеялся.

— Ну, не знаю, котенок, так ли это потрясающе. Тебе виднее.

— Теперь мы с Майком сможем каждый день ездить в Малибу вместе с другими ребятами!

Мария с отцом вошли в столовую, где уже сидела Эми, а Люссиль ставила на стол последние тарелки. Тед отпустил дочь.

— Я так полагаю, теперь ты начнешь выклянчивать у меня новый купальник?

Мария, обходя стол, бросила на отца озорной взгляд.

— Ты читаешь мои мысли, папа.

— Только не один из этих непристойных, — пробурчала Люссиль, отодвигая стул и садясь.

— Ой, ну мама, — произнесла Эми нараспев. — Крохотный-прекрохотный в желтенький горошек…

Мария, проходя мимо младшей сестры, дернула ее за волосы.

После того как все уселись, Тед прочитал молитву и начал разделывать жареное мясо.

— Только представьте, — восторженно сказала Мария, — целых двенадцать недель на пляже с Майком! Боже, я вне себя от счастья!

— Я надеюсь, ты сможешь найти в своем забитом расписании время для меня. Мне нужно превратить весь тот креп, что дала мне Ширли Томас, в платья, — сказала Люссиль, раскладывая по тарелкам девочек брокколи.

— О, конечно! — сказала Мария. — Я помню об этом. Они давно договорились, что летом будут шить вместе; у них было достаточно ткани, чтобы сшить несколько одинаковых костюмов.

Люссиль отбросила с лица рыжую прядь.

— Ну и жара сегодня. Говорят, что все лето будет таким.

Мария посмотрела на раскрасневшиеся щеки Люссиль. Много лет назад она завидовала природному румянцу матери, который избавлял ее от необходимости накладывать на щеки румяна, как делали другие женщины, пока в один прекрасный день, когда ей было четырнадцать лет, она не узнала, что столь чудесный оттенок щечек дарила ее матери не матушка-природа, а несколько послеобеденных коктейлей.

По средам они всегда ужинали в пять тридцать, так как Теду нужно было уходить в тренажерный зал, а Люссиль на собрание церковного общества. Для Эми это время также подходило идеально, так как вечером у нее были занятия с сестрой Агатой, которая готовила ее к конфирмации.


— Встречаешься сегодня с Майком? — спросил Тед.

Мария энергично закивала головой.

— Пойдем в кино на новый фильм.

— Как у тебя дела с катехизисом, Эми? Нужна помощь?

— Не-а. — Двенадцатилетняя девочка покачала головой, размахивая каштановыми волосами. — Сестра Агата отвечает на все мои вопросы. Все то же самое, как перед причастием, ничего нового.

Тед улыбнулся и кивнул головой. На мгновение он вспомнил о тех днях, когда он сам посещал занятия по катехизису в Чикаго, готовясь стать священником. Но потом разразилась война. В 1941 Тед Мак-Фарленд оставил семинарию и пошел воевать. Спустя три года службы желание стать священником пропало. В результате он стал биржевым маклером, и иногда, когда память, как сейчас, возвращала его к тем далеким дням, он задумывался о том, как бы сложилась его жизнь, не прими он тогда этого решения.

— Однако я все равно считаю, что так поступать с младенцами несправедливо.

Он взглянул на Эми, которая снова болтала ногами так, что все ее тело ходило ходуном.

— Что ты сказала? — спросил он.

— Я сказала, что так поступать с младенцами несправедливо.

— А как с ними поступают?

— Папа, ты не слушал, что я говорила! Сестра Агата рассказала нам о Чистилище для некрещеных младенцев. Я считаю, что Господь поступает по отношению к этим детям несправедливо, так как они ни в чем не виноваты.

— Понимаешь, Эми, — медленно сказал Тед, — если человек некрещеный, то на его душе лежит первородный грех. А ты знаешь, что никто не может попасть на небеса, имея на своей душе первородный грех, поэтому нас при рождении крестят.

— И поэтому, — тихо вставила Мария, — врачи спасли ребенка миссис Франчимони, а самой миссис Франчимони позволили умереть.

Люссиль резко взглянула на дочь.

— Мария Анна Мак-Фарленд! Кто сказал тебе это?

— Отец Криспин сказал. Но сначала мне сказала об этом Германи, которая слышала, как ее мать разговаривала об этом с соседкой.

— Германи Мэсси. Это та девочка-битник? Ее родители социалисты, знаешь об этом?

— И что?

— А то, что это практически одно и то же, что и коммунисты, на мой взгляд. И если они хотят коммунизма, то пусть уезжают и живут под руководством Хрущева. Посмотрела бы я, как бы им это понравилось.

— А что там с ребенком миссис? — с интересом спросила Эми.

— Германи говорит, что врачи сообщили мистеру Франчимони, что его жена находится в смертельной опасности и что им придется пожертвовать жизнью ребенка ради ее спасения. Однако мистер Франчимони поговорил об этом с отцом Криспином, и отец Криспин сказал ему, что ребенка нужно спасти любой ценой. Поэтому Франчимони велел врачам спасать ребенка, а не жену, и поэтому миссис Франчимони умерла.

— Это же ужасно! — воскликнула Эми.

— Мария, — тихо сказал Тед, положив вилку на тарелку и сцепив руки в замок, — все не так просто, как ты думаешь, проблема гораздо глубже.

— Ой, я знаю, папа. Когда Германи рассказала мне эту историю, я расспросила отца Криспина, и он мне все объяснил.

— И что он тебе сказал?

— Он сказал, что существует разница между земной жизнью и жизнью духовной и что именно духовную жизнь мы и должны спасать. Если мать крещеная, она после смерти попадает в рай, а младенцу нужно дать шанс покреститься, чтобы он тоже смог потом попасть в рай. Отец Криспин сказал, что перед смертью матери отпускаются все грехи и она умирает с чистой совестью и душой, поэтому она гарантированно попадает в рай и младенец, который рождается, проходит обряд крещения, тоже попадает потом в рай.

Тед задумчиво кивнул. Затем он перевел взгляд на Эми, которая сидела, склонив голову набок.

— Ты поняла?

— Ну, вроде, пап.

— Смотри: если спасти мать и позволить младенцу умереть, то только одной душе выпадает шанс попасть на небеса. Но если позволить умереть матери и сохранить жизнь ребенку, которого потом окрестить, то уже две души имеют возможность попасть на небеса. В этом и заключается спасение, Эми, когда спасают душу, а не тело. Отец Криспин прав. Теперь понятно?

— Думаю, да. Я бы не хотела, чтобы младенец попал в Чистилище.

После этого все разговоры за столом смолкли, было лишь слышно, как стучат о тарелки вилки и ножи. Эми смотрела на брокколи и думала о том, почему Бог, такой всемогущий и любящий, не позволяет некрещеным младенцам отправляться на небеса. Люссиль вспоминала Розмари Франчимони и их последний разговор. Тед размышлял о последующем отречении Артура Франчимони от церкви. Мария гадала, поглощая без всякого аппетита брокколи, когда же наконец за ней заедет Майк.

Тишину нарушил телефонный звонок. Эми, которая всегда сражалась за то, чтобы первой схватить трубку, подскочила и бросилась к телефону. Через мгновение она вернулась в столовую.

— Это доктор Вэйд.

— Да? Чего он хочет?

— Не знаю. Он ждет у телефона.

Люссиль встала и вышла из комнаты. Спустя несколько секунд она вернулась.

— Он хочет, чтобы после ужина я привезла к нему Марию.

— Сегодня? Зачем?

— Он получил результаты всех анализов и хочет рассказать нам о них лично.

— Ой, мам, у меня уже все прошло. Я прекрасно себя чувствую. Ты что, не сказала ему об этом? Майк приедет скоро…

— Мы заплатили за это, к тому же будет не лишним узнать, что он обнаружил. Может быть, он хочет дать тебе какие-нибудь витамины или еще что-нибудь в этом роде. С тебя не убудет, если мы ненадолго заедем к нему.


На этот раз Мария чувствовала себя гораздо более спокойной и расслабленной. Она сидела в кожаном кресле и неторопливо рассматривала элегантный кабинет. На этот раз не будет неприятного осмотра, а будет лишь беседа о результатах ее анализов. Когда доктор Вэйд неожиданно вошел в кабинет, тихо прикрыв за собой дверь, Мария заметила в его внешности несколько новых деталей. Он был не таким уж высоким, как показался ей раньше, и не таким уж молодым. Сегодня вокруг его глаз и рта отчетливо виднелись морщины, в черных волосах белело несколько новых седых прядок.

Зато прежней была его улыбка, излучающая уверенность и дружелюбие, поэтому Мария решила, что доктор Джонас Вэйд был достойной заменой доктору Чандлеру.

— Привет, Мария, — тихо сказал он, протягивая руку.

Она застенчиво пожала ему руку, его же рукопожатие было решительным и крепким.

— Здравствуйте, доктор Вэйд.

— Что ж… — Он подошел к столу и, прежде чем сесть, убрал с него какие-то бумаги. Одарив ее улыбкой, он продолжил: — Когда я был ребенком, я думал, что жизнь врача самая легкая на земле. Все, что ему нужно было делать, — это засовывать шпатели во рты пациентов и ездить на машине! Мальчишка, как же я ошибался…

Мария рассмеялась.

— Итак, Мария, здесь у меня все результаты твоих анализов. — Он открыл ее медицинскую карту. — Показатели крови и мочи практически не изменились. С лейкоцитами проблем нет, все в норме, гематокрит… — Доктор Вэйд посмотрел на нее. — Это все медицинские термины, обозначающие некоторые вещи в твоем организме, которые обеспечивают твою жизнедеятельность. Ты изучаешь биологию?

— И анатомию.

— Прекрасно. Тогда тебе будет легче понять то, о чем я хочу поговорить с тобой. Ты же знаешь, что современная медицина позволяет сегодня определить по крови наличие в организме инфекции и поставить, может быть, весьма забавным способом, диагноз с помощью одной лишь капли мочи.

— Конечно, знаю, — сказала она.

Доктор Вэйд взглянул на вложенные в карту листы, немного, как ей показалось, подумал над своими следующими словами и снова посмотрел на Марию. К своему удивлению, Мария увидела, что улыбка исчезла с его лица, а глаза стали серьезными.

— Мария, я должен спросить у тебя кое о чем. И я хочу, чтобы ты поняла, что я не пытаюсь лезть в твои дела, осуждать тебя или читать мораль. В конце концов, тебе семнадцать лет, ты достаточно взрослый человек, чтобы понять, что я желаю тебе лишь добра.

Ее голубые глаза с удивлением уставились на него.

— Мария, я знаю, что я уже задавал тебе этот вопрос в прошлую пятницу, но я задам его тебе еще раз. И я хочу, чтобы ты хорошенько подумала, прежде чем отвечать мне. Ты когда-нибудь занималась сексом с мужчиной?

Несколько секунд она, нахмурив брови, смотрела на него, потом ее лицо прояснилось, и она просто ответила:

— Нет, доктор Вэйд.

— Ты уверена?

— Конечно, я уверена. Я бы сказала вам, честно.

Озадаченный Джонас Вэйд в течение нескольких секунд изучал лицо девушки.

— Мария, во время твоего прошлого визита в лаборатории сделали анализы твоей крови и мочи и не обнаружили ничего ненормального. Потом, когда я осматривал тебя, ты сказала, что у тебя болят груди и что у тебя большая задержка. Пока ты одевалась, я провел еще один анализ, здесь, прямо у себя в кабинете. — Он вынул из карты фиолетовый листок и показал ей.

— Мария, ты когда-либо слышала о гравиндексе?

Она покачала головой.

— Это тест, который был разработан несколько лет назад, и который сейчас активно используется многими докторами. Гравиндекс, Мария, — он сделал паузу и посмотрел ей в лицо, — это тест на беременность.

Она смотрела на него, на ее лице не отразилось никаких эмоций.

— Я провел этот тест, пока ты была в моем кабинете, и результат был положительным, — он продолжал держать перед ней фиолетовый листок, — вот поэтому я и спросил тебя, спала ли ты когда-либо со своим молодым человеком.

Мария перевела взгляд на листок в его руке, затем снова на его лицо.

— Положительный результат, Мария, — продолжил он, еще больше озадаченный ее поведением, — означает, что ты беременна.

Она пожала плечами.

— Значит, анализ показал неверный результат.

— Так подумал и я, когда ты ответила на мой вопрос отрицательно. Иногда гравиндекс показывает неверные результаты, поэтому я решил сделать еще один тест, более надежный, чтобы лишний раз удостовериться. Ты что-нибудь слышала о тестах на лягушках?

— Нет.

— Мы берем каплю мочи женщины и вводим ее самцу лягушки. Через несколько часов мы исследуем мочу лягушки под микроскопом, и, если в ней присутствуют сперматозоиды, это свидетельствует о том, что женщина беременна.

Мария продолжала смотреть на него, ее руки лежали на коленях.

— Поэтому медсестра позвонила тебе и попросила прийти во вторник и сдать еще одну порцию мочи, так как для этого теста нужна утренняя моча. Мы ввели ее самцу лягушки, Мария, и обнаружили в его моче сперматозоиды. — Доктор Вэйд замолчал. Он внимательно следил за реакцией девушки, однако она не проявила к его словам большого интереса. — Мария, тест показал, что ты беременна.

Она пожала плечами и тихо рассмеялась.

— Этот тест, как и первый, дал ошибочный результат.

— Тест на лягушке дает почти стопроцентно правильный результат, Мария. И на всякий случай мы проделали его два раза. Нет сомнений, Мария, в том, что ты беременна.

Мария улыбнулась.

— Ну, может быть, у лягушки и нет в этом сомнений, а у меня есть. Я не могу быть беременной.

Доктор Вэйд откинулся на спинку кресла и сцепил руки. Он снова изучал девушку взглядом. То, что она все отрицала, невзирая на доказательства, не было чем-то неожиданным и удивительным для него. Однако мало кому из девушек удавалось сохранять спокойствие, видя неопровержимые доказательства, и уж точно никому не удавалось отрицать все с таким хладнокровием, с таким самообладанием. На этом этапе они ломались, плакали и во всем сознавались или в ярости убегали, или пугались и умоляли его сохранить их тайну. Но только не эта. Эта девушка поставила его в тупик.

— Знаешь, Мария, лучше тебе сказать мне об этом сейчас, потому что пройдет немного времени, и все станет видно без слов.

— Доктор Вэйд, — Мария выставила руки перед собой, ладонями вверх, — я не беременна, я не делала ничего такого, что могло бы привести к беременности. Ваш тест дал неверный результат.

— А как же другие доказательства? У тебя большая задержка. Груди набухли и болят. По утрам тебя тошнит.

Она беспомощно улыбнулась.

— Ну, что вам сказать? Вероятно, со мной что-то не в порядке.

Доктор Вэйд нахмурился и наклонился вперед, положив руки на стол.

— Знаешь, Мария, бывают такие случаи, редко, но бывают, когда женщина беременеет, едва подержав половой орган мужчины между своих бедер. Необязательно, чтобы он входил в нее.

Мария опустила глаза и уставилась на свои руки. Она чувствовала, как горит ее лицо.

— Я никогда не делала этого, доктор Вэйд, — тихо сказала она, — я же вам уже говорила. Единственное, что я позволяла Майку, — это трогать меня здесь, — она провела рукой над грудью, — и я никогда не позволяла ему вынимать его… штучку.

— И тем не менее ты беременна.

Она подняла глаза, в которых читалось замешательство.

— Все, что я могу сказать, — это то, что я не беременна и что вы сами это увидите, когда ничего не произойдет.

— Мария, дело в том, что произойдет. Твой живот начнет расти, и тебе придется признаться в этом.

Мария рассмеялась и посмотрела на потолок. Это было то же самое, что спорить с Эми.

— Мария, — медленно произнес доктор Вэйд, — ты веришь, что я твой друг и желаю тебе только добра?

— Конечно.

Он посмотрел ей прямо в лицо, на секунду поджал губы.

— Я вынужден сказать об этом твоим родителям.

— Хорошо.

— Как мне лучше это сделать?

Мария махнула рукой.

— Позовите мою маму. Можете сделать это прямо сейчас, она в приемной.

Доктор Вэйд попытался скрыть свое удивление. Даже самые упрямые из девушек ломались, когда он говорил им, что расскажет обо все родителям.

— Что скажет твоя мама, когда я сообщу ей о твоей беременности?

— Она не поверит вам. Она знает, что я никогда бы не сделала ничего подобного.

— Ты уверена?

Мария наклонила голову и посмотрела на него невинным взглядом.

— Конечно. Мама знает, что я не стала бы ей лгать.

— А как отнесется к этому твой отец?

— Папа? Так же, как и мама.

Доктор Вэйд медленно кивнул. Он знал, каким будет его следующий шаг. У него не было иного выбора, кроме как нажать на кнопку аппарата связи и попросить медсестру пригласить миссис Мак-Фарленд. Когда Люссиль села в кресло напротив него, он внимательно посмотрел на нее. Она была весьма привлекательной женщиной: стройной, загоревшей. Минимум косметики; рыжий цвет волос, который, вполне вероятно, мог не являться ее природным цветом. Пронизывающие голубые глаза, как и у ее дочери, такой же нос и подбородок. Они были очень похожи, должно быть, Люссиль была в молодости такой же хорошенькой, как и Мария. Сейчас ей было немногим за сорок, и доктор Вэйд видел по морщинкам на ее лице, что Люссиль Мак-Фарленд слишком много времени проводила на солнце. Ее одежда была дорогой и консервативной, хотя доктор Вэйд еще раньше догадался о социальном и экономическом статусе семьи Марии, когда прочитал на ее карте адрес. Мать излучала уверенность и казалась умной, рассудительной женщиной. Он интуитивно понял, что эта беседа не будет легкой.

Прочистив горло, Джонас Вэйд вкратце поведал ей о результатах обычных анализов, об осмотре, который он провел, и осторожно подошел к главному.

— Принимая во внимания симптомы, которые описала мне ваша дочь, а также ее состояние, я решил, миссис Мак-Фарленд, сделать еще несколько анализов, особых анализов. Именно по этой причине я попросил вчера Марию заехать ко мне и сдать еще одну порцию мочи. Вот результаты этих анализов.

— Что не так с моей дочерью, доктор Вэйд?

— Результаты этих анализов, миссис Мак-Фарленд, указывают на беременность. Так что я вынужден сообщить вам, что ваша дочь беременна.

На мгновение в комнате повисла гробовая тишина, затем Люссиль воскликнула: «Что?!» — и повернулась к дочери.

— Это неправда, мама. Я сказала доктору, что результаты ошибочны. Я ничего такого не делала…

Джонас Вэйд внимательно следил за Марией, когда она говорила, и снова был сбит с толку ее поведением. До него стало доходить, что девушка на самом деле верит в то, что говорит.

— Хорошо, — решительно сказала Люссиль, обретя самообладание. — Должно быть, ваши результаты, доктор, ошибочны, если моя дочь говорит, что этого не может быть.

Джонас Вэйд вздохнул и уставился на свои ногти. Разглядывая их, он думал о том, какое безумство заставило его сделать вечер среды рабочим. Как бы ему хотелось сейчас оказаться в Загородном клубе вместе со своими коллегами.

— Миссис Мак-Фарленд, мы сделали два теста на лягушках, и они оба показали в моче вашей дочери наличие гормонов, свойственных беременным женщинам. У нее задержка, ее груди набухли и болят, по утрам ее тошнит. Я не думаю, что ошибаюсь.

В комнате снова повисла тишина. Люссиль, прищурив глаза, снова повернулась к Марии.

— Скажи мне правду, юная леди, ты делала что-нибудь такое, что могло…

— Нет, мама, честно! Он ошибается. Я ничего подобного не делала.

Люссиль не отрывала от лица дочери грозного взгляда.

— Доктор Вэйд, вы проверяли мою дочь на предмет девственности?

«К чему?» — мысленно сказал себе Джонас, а вслух произнес:

— Нет, я не проводил гинекологического осмотра. Такой осмотр не входит в число обязательных для семнадцатилетних пациенток.

Люссиль посмотрела на него своими пронизывающими голубыми глазами.

— Тогда я считаю, его необходимо провести. Это все прояснит.

— Боюсь, что нет, миссис Мак-Фарленд. Наличие девственной плевы не является доказательством девственности. Это всего лишь миф. В плеве есть естественное отверстие, поэтому девушка может заниматься сексом, не порвав ее и даже не растянув.

Мария вжалась в кресло, раздавленная смущением.

— Тем не менее это хорошая мысль, — продолжил он, — провести гинекологический осмотр. Если ваша дочь беременна, я смогу увидеть некоторые физиологические изменения в ее теле.

Во рту у Марии пересохло. «Прошу тебя, Господи, — подумала она, — избавь меня от всего этого».

— Если вам нужно мое разрешение, доктор, — услышала она голос своей матери, — тогда оно у вас есть.

Вне себя от ужаса Мария увидела краем глаза, как рука доктора Вэйда нажала на кнопку вызова сестры, и услышала, как его голос попросил сестру войти. Медсестра помогла ей раздеться. Десять минут спустя Мария лежала на спине и с несчастным видом смотрела на белый потолок смотрового кабинета. Мокрыми от пота руками она вцепилась в холодную металлическую окантовку стола, а когда открылась дверь кабинета, чуть не потеряла от страха сознание.

Безмолвная женщина стояла рядом с доктором Вэйдом, который разместился между ног Марии.

— Это займет всего минуту, — раздался его глубокий, успокаивающий голос, — тебе не будет больно. Ты почувствуешь, как мои руки надавят тебе на живот, и все.

Она втянула в себя воздух и, собравшись с духом, закрыла глаза. Когда пальцы доктора Вэйда, закутанные в резиновые перчатки, скользнули в ее влагалище, Мария резко открыла глаза и на мгновение забыла, где она была и что с ней происходило. Это напомнило ей о чем-то, о сне, который она видела…

Но когда его вторая рука надавила ей на низ живота, приятные воспоминания улетучились и Мария вспомнила о том, где она находилась.

Она вошла в его кабинет и села в кресло рядом с матерью.

— Ну? — спросила Люссиль.

— Это было ужасно.

Люссиль протянула руку и, не говоря ни слова, погладила дочь по руке. Нижняя губа Марии задрожала, когда она увидела, что доктор вошел в кабинет и подошел к своему столу. Она опустила голову, чтобы не смотреть на него.

— Миссис Мак-Фарленд, гинекологический осмотр подтвердил мои предположения. Нет никаких сомнений в том, что Мария беременна.

Девушка резко подняла голову, ее рот был открыт от изумления.

— Имеется классическое изменение цвета ткани. Матка мягкая, размером с апельсин. Вне всяких сомнений, беременность имеет место быть.

— Этого не может быть… — прошептала Мария.

— Доктор Вэйд, а как насчет девственной плевы? — спросила Люссиль.

Он пожал плечами.

— Что касается девственной плевы, миссис Мак-Фарленд, то она на месте. Но это не означает, что…

— Размер матки тоже ничего не означает. Я знаю, о чем говорю, доктор Вэйд. Мне самой удалили матку из-за того, что она сильно увеличилась в размерах. Полагаться же всецело на лягушек абсурдно. Вы могли перепутать пробирки. По ошибке использовать мочу другого человека. Такое происходит сплошь и рядом.

— Миссис Мак-Фарленд…

— Доктор Вэйд, моя дочь никогда бы ни сделала ничего подобного. — Женщина встала и жестом приказала дочери последовать ее примеру. — Лягушки могут ошибаться, как и врачи. Мы обратимся к другому специалисту. Возможно, там что-то прояснится. Всего хорошего.

— До свидания.

Глава 4

Люссиль закрыла лицо руками и пробормотала:

— Боже мой, Боже мой…

Мария сидела на краешке кровати и, глядя на царящий в ее комнате хаос, отчаянно пыталась найти какие-то слова объяснения, но безрезультатно. Ее губы шевелились, но не издавали ни звука. Она была так же поражена новостью, как и ее мать, чьи тонкие плечи содрогались сейчас в беззвучных рыданиях. Где-то вдалеке их охлаждаемого кондиционером дома раздался звук открываемой и закрываемой двери. Затем прозвучал голос Теда и послышались его тяжелые шаги. Спустя несколько секунд он появился на пороге спальни: воротничок рубашки был расстегнут, галстук перекосился, пиджак, перекинутый через плечо, висел на пальце руки.

— Что случилось?

Мария посмотрела на отца, и на мгновение ей стало жаль его. Не успела она открыть рот, как услышала голос Люссиль, доносящийся из-за ее рук.

— Только что звонил доктор Эванс. Он сказал, что Мария беременна.

Казалось, Тед не понял, что ему сказали: он неподвижно стоял в дверном проходе, глядя на жену и дочь. Потом, словно актер, заучивающий свою роль, медленно произнес:

— Мария беременна?

— Это неправда, папа, — прошептала она, — они ошибаются.

— Ты прекратишь это твердить или нет? — Люссиль убрала руки от лица и выпрямилась. — Где я допустила ошибку, Мария Анна? Почему ты так со мной поступила? — сдерживая рыдания, сказала она.

Мария посмотрела на распухшее от слез лицо матери.

— Я не знаю, что мне вам сказать.

— Для начала можешь сказать нам, кто этот мальчишка. Майк Холленд?

— Нет! — выкрикнула Мария. — Почему вы не верите мне? Мы с Майком не делали ничего такого!

— Ты что меня за дурочку принимаешь? Мария Анна! — Голос Люссиль зазвучал громче. — Какой стыд!

Мария с мольбой во взгляде посмотрела на отца. Тед пытался трезво оценить ситуацию, взять ее под свой контроль, понять, что ему делать, но это было за пределами его познаний. Такое случалось лишь с дочерьми других мужчин.

— Ты опозорила нас, — раздался тонкий голос Люссиль, ее тело содрогнулось, глаза снова наполнились слезами.

Мария открыла рот и развела руками, пытаясь высказать очередное оправдание.

— В первый раз я поверила тебе, — продолжала Люссиль, медленно вставая, — я выставила себя полной идиоткой перед доктором Вэйдом, но доктор Эванс — гинеколог. Он говорит, что нет никаких сомнений в том, что ты беременна. И знаешь, Мария Анна, сильнее всего причиняет мне боль то, что ты меня обманула.

Наконец в разговор вмешался Тед.

— Мы должны поговорить об этом.

Люссиль сделала шаг назад.

— Не сейчас. Я слишком расстроена. Я… я должна подумать… — Она направилась к двери. Возле двери она остановилась. — Ты нанесла мне смертельный удар, Мария Анна.

Дверь тихо закрылась, звук ее шагов постепенно стих.

Мария выжидающе посмотрела на отца. Спустя некоторое время она робко прошептала: «Папа…»

Потрясенный, Тед Мак-Фарленд сидел на краю кровати и вопросительно смотрел на дочь. Он не знал, что ему сказать, с чего начать разговор, как выдавить из себя хотя бы слово.

Внезапно ему показалось, что земля под ним разверзлась и он медленно падает в пустоту.

— Что произошло? — услышал он наконец свой голос.

— Я не знаю, папа. Оба врача говорят, что у меня будет ребенок.

Он медленно кивнул. Откуда-то из глубины его сознания всплыли смутные воспоминания. Он услышал голос Люссиль, которая распекала какого-то врача, сидящего в шикарном кабинете, который якобы не смог распознать обыкновенный грипп, а нес что-то про тесты и обвинял их дочь в том, что она беременна. Ему вспомнилась прошлая суббота, когда они потягивали у бассейна коктейли и жарили мясо. Люссиль натирала свое стройное коричневое тело молочком для загара и говорила о том, что собирается отвезти Марию, которую по-прежнему мучила по утрам тошнота, к женскому врачу, некоему доктору Эвансу, которого порекомендовала ей одна из ее подруг, перенесших недавно гистерэктомию.

Пристально глядя на Марию, Тед подумал: «Где я был все это время?»

— Это неправда… — услышал он тихий голос дочери. — Я не знаю, что со мной не так, папа, но только я не беременна, как говорят врачи.

Тед прочистил горло, надеясь, что это поможет ему начать разговор, но у него снова ничего не получилось.

— Папа, я знаю, что они делали анализы, и я понимаю, что они врачи, но этого не может быть.

Наконец Теду удалось выдавить из себя тяжелый вздох и перенести вес тела на кровать.

— Мария, — тихо сказал он. — Я чувствую, что это моя вина.

— Почему?

— Я был плохим отцом. Я не научил тебя жизни…

— Папа! Ты здесь ни при чем. Со мной что-то не так, не знаю, какая-то болезнь, которую врачи не могут определить. Какое это имеет отношение к тому, хороший ты отец или плохой?

— Котенок, — Тед поднял руку и положил ее ей на щеку, — может быть, твоя мама была права. Может быть, я должен был оставить тебя и Эми в католической школе. Может быть, тогда этого бы не случилось…

— Но, папа…

— Послушай меня, котенок. Я не считаю, что ты сделала что-то ужасное. Ты веришь мне?

Она неуверенно кивнула.

— Возможно, ты не знала, что делала. Возможно, ты даже сейчас не понимаешь этого. Я всегда думал, что мама учит тебя жизни…

— Папа, — устало произнесла Мария, — я знаю, как это делается, и я ничего подобного не делала. Как я уже сказала докторам, я даже близко ничего подобного не делала.

Тед нахмурился и изучающе взглянул в лицо дочери.

— Мария, зачем двум врачам возводить на тебя напраслину и заявлять, что ты беременна, если это не так?

— Но я не беременна! — закричала Мария. — Папа! — Слезы наполнили ее глаза и покатились по щекам. — Ты должен мне поверить! Я невинна!

— Тише-тише… — прошептал он, обнимая ее и прижимая к себе. Мария положила голову ему на грудь. Она плакала. Через минуту она успокоилась и замолчала. Тед крепко сжимал ее в своих объятиях, рассеянно блуждая взглядом по комнате.

— Мария, — тихо сказал он, — я хочу, чтобы ты доверяла мне, хорошо?

Ее голова заелозила по его рубашке.

— Я не ругаю тебя. Я не злюсь на тебя, ничего подобного. Я на твоей стороне, Мария, потому что ты моя маленькая девочка. И я хочу помочь тебе. Ты веришь мне?

Она снова кивнула.

— Котенок… Я хочу, чтобы ты мне кое-что сказала.

— Да, папа, — раздался ее приглушенный голос.

Он сделал глубокий вдох.

— Кто этот парень?

В комнате повисла мертвая тишина: отец и дочь сидели не шелохнувшись; казалось, они даже не дышали. Затем Мария медленно отодвинулась от отца и посмотрела на него.

— Ты веришь им, — прошептала она.

— Мне приходится, котенок.

— Почему? Почему ты веришь им и не веришь мне?

— Просто скажи мне, кто он, Мария. Это Майк?

Она резко отпрянула от него.

— Папа! — прокричала она. Ее лицо исказилось гримасой ужаса. — Ну, папа! О Боже!

Мария спрыгнула с кровати. Тед вскочил и схватил ее за руку.

— Не убегай от меня, котенок.

— Ты такой же, как мама! Ты тоже считаешь, что я это сделала!

— Мария…

— Не могу поверить, что это происходит со мной!

Одним резким, быстрым движением Мария высвободила руку и подбежала к двери.

— Мария, подожди! — крикнул Тед, бросившись за ней вдогонку. Но в его глазах было столько слез, что он не увидел, в какую сторону она побежала.


Доктор Джонас Вэйд сидел в своем кабинете и возился с бумагами. Вечернее солнце вливалось через большие окна в кабинет, неся с собой летнюю жару, с которой в мгновение ока разделывались мощные кондиционеры. Отослав медсестру домой, он решил засесть за бумажную работу: доделать кое-какие таблицы, надиктовать письма и наконец-то разделаться с кипой медицинских журналов. День тянулся медленно. Из-за жары, опустившейся на город, — температура переваливала за отметку тридцать два градуса по Цельсию, — и густого смога, окутавшего низовье долины, несколько пациентов отменили свои визиты. А кто бы мог их в этом упрекнуть? Даже огромный супермаркет, который он мог видеть из окна, был похож на дом-призрак. Солнце продержится еще часа два, это было самое жаркое время суток.

Доктор Вэйд поднял голову, ему показалось, что он услышал какой-то шум, доносящийся из-за входной двери. Кто-то дергал дверную ручку. Когда до него долетел тихий стук, он поднялся и пошел в приемную. За дверью он услышал звук удаляющихся шагов.

Джонас Вэйд открыл дверь и выглянул в коридор. К своему огромному удивлению, он увидел стоявшую возле лифта Марию Анну Мак-Фарленд.

— Мария? — окликнул он ее.

Она обернулась. Несколько секунд она просто смотрела на него, затем робко улыбнулась и подошла к нему.

— Здравствуйте, доктор Вэйд. Я подумала, что вы уже ушли домой. Дверь была заперта.

— Да, кабинет уже закрыт. Ты хотела видеть меня?

Она смотрела на него и думала, зачем она сюда пришла.

— Можешь войти, если хочешь, — сказал он, отходя назад и придерживая дверь.

Мария нерешительно вошла внутрь. Когда она проходила мимо него, Джонас Вэйд увидел, что глаза девушки были опухшими и красными. Также он заметил, что сегодня она не была такой же аккуратненькой и опрятной, как в прошлый раз: на голове был беспорядок, как будто она только что встала с постели, блузка была заправлена в юбку лишь наполовину. Мария вошла следом за доктором в кабинет и встала возле его стола. Даже после того, как доктор Вэйд сел за стол, она продолжала стоять. Мария рассеянно провела пальцем по фигурке лыжника, пытаясь придумать, что ей сказать.

— Как ты добралась сюда, Мария? — произнес доктор после неловкой паузы.

— На велосипеде…

— В такую жару?

Она подняла глаза на огромные зеркальные окна и сощурилась при виде яркого солнца.

— Да, кажется, сегодня очень жарко…

— Мария, пожалуйста, присаживайся.

Она опустилась на самый краешек кресла, будто хотела быть готовой сбежать в любую минуту.

— Хочешь холодной воды? — спросил он, глядя на ее нервно сжимающиеся и разжимающиеся пальцы, — думаю, у нас найдется в холодильнике бутылочка пепси-колы.

— Нет, спасибо. — Мария смотрела в пол.

— Чем я могут тебе помочь, Мария?

Ее пальцы теребили юбку, то сминая ткань, то снова расправляя ее. Она вслушивалась в голос доктора Вэйда. Он был тихим и успокаивающим.

— Я хочу поговорить.

— Хорошо.

Она медленно подняла голову и посмотрела на него. Лицо доктора Вэйда было серьезным, но в его глазах было что-то, что внушало ей спокойствие.

— Я не совсем понимаю, почему я приехала сюда. Мне просто нужно было куда-то пойти. Мне просто нужно было убежать.

— Откуда?

— Из дома.

— Почему?

Она снова наклонила голову.

— Думаю, наверное, мне нужно было поехать к отцу Криспину, но его часто не бывает в церкви. Он ездит по всяким местам, ну, знаете, по больницам там… Я знала, что вы должны быть здесь, доктор Вэйд. Сегодня ведь среда, а в прошлую среду…

— Да, я помню прошлую среду.

Мария снова подняла на него глаза.

— Доктор Вэйд, прошу вас, скажите, что это неправда! Скажите мне, что я не беременна, как все они твердят!

— Кто это они, Мария?

— Доктор Эванс и мои родители. Мама отвезла меня к нему после вас, и он сказал, что у меня будет ребенок.

— Понятно…

— Мама была так расстроена! — Теперь слова лились из нее потоком. Мария говорила быстро, по щекам ее текли слезы. — Я никогда не видела ее такой расстроенной! И папа туда же! Он считает, что я сделала это с Майком. Но я не делала этого, доктор Вэйд, потому что меня учили, что это плохо, что нельзя заниматься этим до замужества, что это грех. Я не знаю, почему они не верят мне. Ведь я говорю правду.

Доктор Вэйд откинулся на спинку кресла, он был терпелив и внимателен.

— Я лично знаком с доктором Эвансом. Он отличный врач, Мария.

— Но он ошибается.

— Мария, — Джонас Вэйд резко встал и вышел из-за стола. Он подошел к креслу, что стояло рядом с креслом Марии, и опустился в него. Девушка неотрывно следила взглядом за всеми его перемещениями. Он наклонился вперед, положив локти на колени, — Мария, ты же умная девушка. Держу пари, ты хорошо учишься.

— Я круглая отличница.

— Похвально. Помнится, ты сказала, что изучаешь анатомию, так что ты должна понимать, что то, что ты говоришь, — невозможно.

Она покачала головой.

— Именно потому, что я изучаю анатомию, я знаю, что то, что говорите вы и доктор Эванс, — невозможно.

На мгновение доктор Вэйд задумался над услышанным.

— Мария, ты знаешь что-нибудь о контрацепции?

— Я знаю, что это неправильно.

— Понятно. — Он отклонился назад. Прежде чем произнести следующие слова, он их тщательно взвесил. — Ты ходишь в церковь Святого Себастьяна, не так ли?

— Да.

— Я так и думал. Входишь в Молодежную католическую организацию?

— Да.

Джонас Вэйд медленно кивнул. Глядя на лицо девушки, он пытался рассмотреть, что скрывалось за милыми юными чертами, искаженными сейчас болью и смятением, пытался заглянуть в холодные голубые глаза, чтобы уловить в них хотя бы тень ее мыслей. Но все, что Джонас Вэйд смог увидеть — это честный взгляд невиновного, неподдельное замешательство несправедливо обвиненного. И тут ему пришла в голову мысль, и на мгновение она всецело завладела его сознанием. Джонас Вэйд подумал о том, что эта девушка говорила правду. Эта навязчивая мысль как будто нашла в его мозгу выключатель, нажала на него и активизировала архивы его памяти. Глядя в честные глаза напротив него, доктор Джонас Вэйд вспомнил, что когда-то, не так давно, он что-то читал об одной незамужней англичанке, которая, родив ребенка, заявила, что никогда не была с мужчиной, чем вызвала большой переполох…

— Мария, — наконец произнес доктор Вэйд, — твои родители знают, где ты?

— Нет. Я сама не знала, что приеду сюда. Я просто выбежала из дома, схватила велосипед и поехала куда глаза глядят. Я не знаю, что заставило меня приехать сюда. Думаю, мне просто нужно было поговорить с кем-нибудь, а кроме вас никого больше не оказалось…

— Я должен позвонить твоим родителям, Мария.

Она вздохнула.

— Я знаю.

Мария отвернулась к окну и, глядя на залитое желтым светом небо, услышала, как доктор Вэйд начал набирать номер телефона.


Он жил в хорошем районе, в многоуровневом доме «а-ля ранчо» на улице, где росли эвкалипты, почтовые ящики стояли на обозных колесах, а дома прятались от дороги за зелеными лужайками и круглыми подъездными дорогами. Дом Вэйдов, занимавший целый акр земли и состоявший из множества хаотично соединенных между собой комнат, был построен в презанятном южно-калифорнийском стиле, получившим за свой колорит гордое звание «ранчо». Огромные венецианские окна фасада выходили на аккуратный дворик и забор, наподобие того, что возводили вокруг загона для скота, а позади — на большой двор с апельсиновыми и авокадовыми деревьями, бассейн и на пустующие конюшни в самом дальнем углу.

Джонас Вэйд стоял, прижавшись к прохладному стеклу одного из этих окон, потягивал текилу и наблюдал за группой молодых людей, резвящихся в бассейне. Из кухни, где колдовала над барбекю Пенни Вэйд, до Джонаса доносились сводящие с ума ароматы, а со двора время от времени долетали визги Кортни и ее друзей, которые сбрасывали друг друга в воду. Но он думал не о том, что он сейчас видел, слышал или обонял. С тех пор, как Джонас Вэйд передал Марию Анну Мак-Фарленд в руки ее обезумевших от горя родителей, он не мог выбросить эту девушку из головы. Он не раз в своей карьере становился свидетелем подобной сцены: перепуганная девушка-подросток, убитые горем родители. Только на этот раз все было немного по-другому — девушка была не так уж и испугана, звучали непрерывные заявления о целомудрии.

Пока Джонас Вэйд невидящим взором наблюдал за дурачеством плавающих в бассейне подростков, в его голове возникла другая мысль. Впервые она пришла ему в голову во время последнего визита в его кабинет Марии Мак-Фарленд: что-то насчет статьи в журнале — но где? когда? — о подобной ситуации. Он вспомнил, что в статье, которую он просмотрел и тут же выбросил из головы, говорилось о похожих на этот случай обстоятельствах. Это было в Англии. Врач, занимавшийся изучением того дела, поверил, что женщина говорила правду. Какие-то анализы. Какие-то интересные доказательства. Но вот какие результаты?

Пенни, цокая об полированный паркет танкетками, пролетела через гостиную; Джонас успел бросить быстрый взгляд на юркнувшую у него за спиной жену — миниатюрную, стремительную, в спортивных шортах и топике с открытой спиной, с большими пластиковыми бигуди в черных волосах.

— Ужин будет готов через десять минут. Позови детей домой, — бросила через плечо Пенни, пробегая мимо него.

Джонас оторвался от окна, допил остатки текилы и пошел к задней двери.

Открыв ее, он почувствовал, как его окатило раскаленным воздухом, пропитанным запахом свежих эвкалиптовых листьев, гниющих фруктов, пожухлой травы, пыли и хлорки. На мгновение ему стало жаль прерывать бурное веселье в бассейне и приглашать подростков в охлажденный кондиционерами дом. Он стоял и любовался их стройными загорелыми телами, блестящими на солнце капельками воды — двумя девушками и двумя молодыми людьми, смеющимися и визжащими.

— Эй, ребята! — позвал он.

Они обернулись в его сторону: восемнадцатилетняя Кортни стояла на мостике для прыжков в воду; ее лучшая подружка Сара Лонг сидела на ступеньках, девятнадцатилетний Брэд и его закадычный друг Том стояли в воде и готовились поймать Кортни.

— Ужин готов. Вытирайтесь, и в дом!

Джонас пошел к дому, слыша за спиной всплеск последнего прыжка Кортни, затем шлепанье мокрых ног по дорожке, учащенное дыхание и смех. Впустив молодежь в дом, он закрыл за ними дверь. По дороге в бар Джонас решил побаловать себя еще одним стаканчиком текилы, он кивнул и улыбнулся проходящей мимо Кармелите, которая, несмотря на полное незнание английского языка, была весьма неплохой горничной. Иногда из таких людей — иммигрантов из других стран — получались лучшие работники. Живя в постоянном страхе быть обнаруженным службой иммиграционного контроля, они хорошо трудились и всегда были веселы и приветливы. Раз в неделю семью Вэйдов кормили энчиладами и тостадами, которые можно было найти лишь на южной границе.

Из бара он направился в свой кабинет. На пороге он немного замешкался, не совсем понимая, зачем он пришел туда. Его взгляд упал на новый сертификат, лежащий на письменном столе и ждущий, когда его оформят в рамку и повесят на стену. Вот уже второй год подряд его удостаивали чести быть президентом Клуба Галена [10]. Когда в прошлую субботу, на июньском собрании тайного элитного клуба, в который входило всего двадцать членов, Джонасу вручили этот сертификат, он преисполнился чувством гордости и буквально потерял дар речи.

Однако уже на следующий день, как это всегда и бывает с такими кратковременными моментами триумфа, эйфория от оказанной ему чести прошла. В конце концов, он был одним из основателей Клуба Галена, инициатором ограничения состава клуба до двадцати человек, гарантом того, что за все годы существования клуба его членами становились только самые почтенные и достойные врачи.

Поэтому они избрали его президентом во второй раз. Восседать во главе стола на ежемесячных собраниях клуба — Пиррова победа, по сути дела.

Он перевел взгляд на занимающие всю стену полки с книгами и журналами. Что-то не давало ему покоя, и это что-то было где-то здесь, в одном из этих журналов, в котором он когда-то прочитал о том деле в Англии.

Едва слыша крики молодежи, которые внезапно наполнили дом, Джонас подошел к стене с полками и просмотрел сначала корешки книг, затем кипы журналов. Читая заголовки, он начал понемногу, фрагмент за фрагментом, вспоминать и другие обстоятельства того загадочного дела.

В Лондоне незамужняя женщина родила дочь. Она настаивала на том, что никогда не была в постели с мужчиной. Врачи подняли ее на смех.

Однако генетик — как там ее звали? — решила проверить ее заявление. Сделала несколько анализов крови ребенка, пересадку кожи. Провела несколько простых и не заслуживающих безапелляционного доверия хромосомных тестов. И пришла к заключению, что…

Джонас закрыл глаза. К какому же заключению она пришла?

— Дорогой?

Он резко обернулся. Пенни, волосы которой теперь были уложены в идеальную пышную прическу, стояла в дверном проходе.

— Ужин на столе! — сказала она с улыбкой и тут же удалилась, стуча по полу танкетками.

Джонас постоял еще секунду, затем подошел к стоявшему на столе телефону. Вечер среды. Кто знает, дома Берни или нет. Берни был дома, он сказал, что зайдет к нему после ужина. Глядя на бифштексы, брюссельскую капусту и фруктовый салат, Джонас продолжал думать о проблеме Мак-Фарлендов. После звонка своему лучшему другу, врачу-генетику, Джонас Вэйд простоял несколько минут возле телефона, отчаянно пытаясь вспомнить, где он читал ту статью, затем, так и не вспомнив, отправился ужинать.

Кортни и Брэд вместе со своими друзьями, которых они пригласили на ужин, оживленно обсуждали за столом серьезную проблему — куда пойти смотреть кино. Когда Кармелита принесла десерт — клубнику в сахаре, — Вэйд сбросил с себя отчужденность и попытался уделить внимание семье и гостям. Глядя нежно на Кортни, юную непорочную копию Пенни, он поставил себя на место Теда Мак-Фарленда, который несколькими часами ранее с серым лицом и несчастным видом сидел в его кабинете, и поблагодарил Бога за то, что у него никогда не было серьезных проблем с Кортни. Три года назад они пережили короткую фазу недопонимания: когда ей было пятнадцать, она связалась с дурной компанией. Кожаные куртки, сотрясение дома от рок-музыки, волосы-сосульки с вставленными в них безобразными булавками, демонстративное лопание пузырей жвачки и дерзости в ответ на замечания Пенни. Джонас вытащил Кортни из этой компании и, использовав свое влияние, перевел ее в недавно открывшуюся престижную школу. Сейчас она изучает драматическое искусство и учится на сплошные пятерки. Пройдет еще немного времени, и она встретит молодого человека, за которого захочет выйти замуж, такого как друг Брэда Том — веселого студента экономического отделения, который, вне всякого сомнения, найдет свою дорогу в жизни. Потом Брэд перейдет из Калифорнийского университета в Стэндфордский юридический университет, где когда-то учился его дед, станет, как он мечтает, адвокатом, женится на девушке наподобие Кортни и осядет где-нибудь неподалеку. Джонас и Пенни в конце концов останутся жить в доме одни, и жизнь потечет размеренно и спокойно.

Джонас Вэйд опустил глаза на стоявшую перед ним клубнику. И тут где-то в глубине его сознания раздался голос.

Берни пришел, когда Кармелита убирала со стола посуду, а Пенни была в своей мастерской и натягивала на раму холст для нового ковра. Дети, просочившись через переднюю дверь, начали играть в мини-гольф, поэтому Джонас и его друг смогли поговорить в тихой и спокойной обстановке. Налив себе выпивку, мужчины устроились в полутемном, уютном кабинете Джонаса и начали обсуждать увеличивающиеся с каждым днем беспорядки на юге, выражая особое беспокойство по поводу действий губернатора Уоллиса, когда федеральные войска захватили Алабамский университет. Затем, немного расслабившись, они перешли на обсуждение местных новостей, а именно: сможет ли новая бесплатная автострада разгрузить забитую главную магистраль? Наконец Джонас перевел разговор на интересовавшую его тему. Берни Шварц, низенький, упитанный, лысеющий сорокачетырехлетний генетик, работавший в Калифорнийском университете, слушал рассказ своего друга с большим интересом. Их объединяла не только любовь к гольфу, в который они играли в загородном клубе по субботним утрам. Джонас и Берни были очень похожими — оба обладали пытливым умом и тягой к знаниям и всегда были готовы принять участие в интересной дискуссии. Несколько лет назад Джонас попытался сделать Берни членом Клуба Галена, однако правило, установленное когда-то им самим, — принимать в члены клуба только врачей, — помешало ему осуществить желание. Поэтому они встречались раз в неделю за выпивкой или, что было гораздо реже, за ужином, вдали от жен и детей, спорили или соглашались в зависимости от обсуждаемой темы. Джонас рассказал своему другу о Марии Мак-Фарленд.

— И что ты думаешь по этому поводу? — спросил он Берни.

— Я? Ты хочешь знать мое мнение? Ты врач, Джонас, я всего лишь скромный провинциальный генетик, — ответил Берни Шварц.

— И все же каково твое мнение, Берни?

— Ну, ладно. Она либо лжет, выгораживая мальчишку, либо на самом деле забыла о своем сексуальном приключении. Я бы послал ее к психиатру.

Джонас на мгновение задумался, глядя на стакан.

— Берни, чем вы занимаетесь сейчас в лаборатории?

Густые серебристые брови Берни изогнулись дугой.

— Мы работаем над компонентами нуклеотидов и синтезом ДНК. В частности, катализируем аденозинтрифосфат в аминокислоты. А что?

— Ты можешь рассказать мне о партеногенезе?

— О партеногенезе? Ну, это означает преобразование яйца в зародыш без участия спермы. Проще говоря, непорочное зачатие. А что?

— Я знаю, что это слово означает, Берни. Мне нужно, чтобы ты просветил меня насчет того, как этот феномен происходит в природе.

— Я так полагаю тебя интересуют животные, а не растения. Хорошо… — Он пожал пухлыми плечами. — Насколько я знаю, это происходит естественным путем у некоторых видов низших животных, например у гуппи. Есть также одна разновидность ящериц, где все особи женского пола — особей мужского пола там нет вообще — способны к саморазмножению. Некоторые лягушки, возможно…

— Берни выше, Берни.

— Выше? Дай мне подумать, некоторые фермеры прибегают к помощи партеногенеза в разведении отдельных видов индеек, чтобы улучшить породу, я так думаю…

— Берни, меня не интересует рукотворный партеногенез, я говорю о самопроизвольном партеногенезе.

Берни сфокусировал взгляд своих маленьких цепких глаз на друге.

— Самопроизвольный, или естественный, партеногенез происходит только у низших животных, Джонас.

— А у млекопитающих?

— Млекопитающих? Никогда не слышал, чтобы партеногенез происходил в естественных условиях у млекопитающих. — Его крошечные глазки сузились. — Подожди минутку. Ты же не думаешь, что эта девчонка…

— Я где-то слышал или читал об опытах на мышах. Ты что-нибудь слышал об этом?

— Опытах на мышах… — Лицо Берни помрачнело. — Это было несколько лет назад, Джонас, однако этот партеногенез не являлся самопроизвольным, он был тщательно срежиссирован лаборантами. — Он задумчиво почесал подбородок. — О партеногенезе у млекопитающих много говорили и говорят, однако этому не придают большого значения. Бог мой, где же я недавно об этом читал? В одном из моих этих одноразовых периодических журналов — они изучают ту породу индеек…

— Тогда расскажи мне об индейках.

— Хорошо. Дай мне подумать. Это было в Мэриленде, в местечке под названием Белцвилль. Некоторые фермеры, занимающиеся разведением индюков, заметили, что развитие эмбриона во многих неоплодотворенных яйцах начиналось само по себе. И хотя в большинстве случаев развитие прекращалось до того, как эмбрион был полностью сформирован, кажется, один из шести достигал зрелости и вылуплялся. За этим последовал ряд опытов: пытались скрестить эту «безотцовщину» — индеек, полученных путем партеногенеза, с индюками, чьи дочери произвели на свет эти самооплодотворяющиеся яйца. Вскоре фермеры получили индюшат, которые несли яйца, без какого-либо участия индюков.

— Не понимаю, как такое возможно.

Берни пожал плечами.

— Насколько я помню, в клетках этих партеногенетических птиц содержалось по диплоидному, или двойному, набору хромосом, что было для них абсолютно нормальным явлением.

— Как такое может быть?

— Вероятно, хромосомы неоплодотворенных яйцеклеток просто-напросто удваивались.

Джонас вертел в руке стакан, наблюдая за вращением по кругу его содержимого.

— Они знают, что вызывало развитие эмбриона в неоплодотворенных яйцеклетках?

Берни на секунду задумался.

— Точно не помню, но думаю, что они это так и не выяснили. — Он допил остатки виски и снова, в свойственной ему манере, пожал плечами. — Об этом мало что известно, Джонас. Спроси любого человека на улице, что такое партеногенез, и он тебе не ответит. Если помнишь, несколько лет назад некая Спюрвэй учинила большой переполох, и в течение нескольких месяцев все генетики мира, затаив дыхание, следили за Лондоном, однако на том все и заглохло.

Джонас ударил кулаком в ладонь.

— Точно! Спюрвэй! Доктор Хелен Спюрвэй! — Он вскочил на ноги и быстрым шагом подошел к книжным полкам. — Я читал о ней в каком-то журнале…

— Это было восемь лет назад, Джонас, в тысяча девятьсот пятьдесят пятом.

— Черт.

Доктор Вэйд провел пальцем по корешкам свежих научных изданий. Он вспомнил свое расписание на завтра: утром у него операция, а днем он относительно свободен — пациентов нет; можно сходить в университетскую библиотеку.

— Джонас, — до его сознания долетел тихий голос Берни, — тебя еще интересует мое мнение?

— Конечно.

— Отправь ее к психиатру.

Джонас Вэйд тяжело вздохнул и отвернулся от полки с журналами.

— Думаю, ты прав. Сегодня днем я порекомендовал ее родителям обратиться за помощью к психиатру, но они наотрез отказались. По словам матери девочки, их священник — это все, что им нужно.

— Н-н да.

— Такова их точка зрения, Берни. Как бы там ни было, если они снова поинтересуются моим мнением, я буду настаивать на визите к психиатру. А пока мне нужно выяснить, что заставляет этих индеек плодиться.

Глава 5

Он давно уже должен был быть там. Как бы ему этого хотелось.

Сидя с двойным виски в руке и глядя на черный экран телевизора, Тед Мак-Фарленд мечтал о том, чтобы этот вечер среды ничем не отличался от других. Это был его «спортивный» день. Он не хотел пропускать занятие; если ему и нужна была когда-либо разрядка, так это сейчас. Но он, разумеется, не мог уйти из дома. Не сейчас. Кто-то должен был контролировать ситуацию, играть роль сильного. Кто-то должен был в этом тихом и темном доме, наполненном расслабляющей июньской жарой, сидеть и наблюдать.

Но зачем?

Эми была на занятиях по катехизису, Мария заперлась в своей комнате и ни с кем не разговаривала, а Люссиль…

Время от времени из соседней комнаты до Теда доносилось дзиньканье бокала о бутылку с виски. Злость, которую испытала Люссиль в первые минуты, постепенно превратилась в печаль, а затем в разочарование. Теперь она пыталась поговорить с дочерью, выяснить у нее, что нужно было сделать, спросить у нее, почему она сделала это, почему наплевала на семью и разрушила мир и покой их дома. Но Тед знал, с чем на самом деле боролась Люссиль; с внезапно нахлынувшими на нее безрадостными воспоминаниями.

Он продолжал глядеть на черный безжизненный экран телевизора. Он запретил Люссиль бежать за советом к отцу Криспину. Именно это она хотела сделать, едва выйдя из клиники доктора Вэйда. Тед понимал, что встречаться сейчас со священником было бессмысленно, это бы ни к чему не привело. Люссиль пила. Мария замкнулась и ни с кем не разговаривала. Но поговорить с ним нужно будет обязательно. Отец Криспин подскажет им, что нужно делать.

Тед Мак-Фарленд любил свою старшую дочь так сильно, что эта любовь отдавалась в его груди тупой болью. Эта страсть легко объяснялась: воспитанный в приюте для мальчиков, никогда не знавший собственной матери, Тед Мак-Фарленд рос с мечтой иметь сестер и дочерей. Когда Люссиль рожала, Тед всю ночь жег свечи и молился в церкви, чтобы Всевышний послал ему дочь. Эми, конечно, он тоже любил. Но она родилась через пять лет после Марии, и радость от ее рождения была омрачена печальными событиями.

Мария была его гордостью, его наградой, его стимулом к жизни. Она радовала глаз своей молодостью и красотой, смешила своим остроумием и природным обаянием. У Марии было личико «сердечком», красивые голубые глаза и длинные загорелые ноги. Наблюдать за тем, как она превращалась из девочки в девушку, было все равно, что наблюдать за раскрытием бутона розы. Поэтому Тед, в отличие от других отцов, не сожалел о том, что его дочь вышла из детского возраста и стала взрослой.

Однако сейчас она сделала слишком большой шаг к взрослой жизни. Он не мог представить ее беременной: с огромным торчащим животом, скрытым под широким платьем-разлетайкой. Ему становилось не по себе от одной только мысли, что он увидит, как она будет постепенно толстеть, растягиваться, раздуваться и опухать до тех пор, пока от ее юной красоты не останется и следа. Это то же самое, что осквернить храм, написать граффити на церковной стене; ноги ее окутают варикозные вены, словно красные веревки, тело покроют растяжки, груди отвиснут…

Внезапно Тед выронил стакан и согнулся пополам, схватившись за живот, словно его кто-то с силой ударил.

«Мария, Мария, — стонало его израненное сердце. — Моя красавица Мария. Где же я совершил ошибку?»

Она стояла перед большим зеркалом, что висело на внутренней поверхности двери стенного шкафа, и рассматривала свое обнаженное тело. Стоя в золотом свете настольной лампы, которую Мария направила на себя, она завороженно смотрела на свое отражение в зеркале. Она впервые так откровенно рассматривала свое обнаженное тело. Когда она принимала ванну, то ловила в запотевшем зеркале лишь отражение голых плеч и спины; одеваясь и раздеваясь в спальне, она всегда машинально поворачивалась к зеркалу спиной. В душе школьной раздевалки после уроков физкультуры все девочки стыдливо прикрывались своими маленькими полотенчиками, так что Мария видела в своей жизни не много обнаженных женских тел. У матери была своя собственная ванная комната и комната для одевания за пределами их с отцом спальни. Эми тоже, когда использовала ванную, которую она делила с сестрой, всегда запиралась на ключ, входя и выходя, обернувшись толстым полотенцем. Даже летом они надевали и снимали купальники в полном одиночестве, уважая приватность друг друга.

Это было потрясающе — смело стоять перед зеркалом и в открытую рассматривать свое обнаженное тело. Чувствовалась некоторая неловкость, ощущение того, что она делала что-то постыдное; Марии было несколько неуютно под откровенным взглядом собственных глаз. Но она должна была увидеть, она должна была понять. Неужели ее тело как-то изменилось?

Плечи были теми же, худыми и прямыми, как у пловчихи; руки длинными и слегка мускулистыми; тонкая талия, переходящая в слегка округлый таз; бедра — не слишком полные — твердыми и упругими; ноги длинными и гладкими. Кожа ее была цвета раннего рассвета — без единого пятнышка, мягкая, шелковистая, переливающаяся в свете лампы. Темный загар, которым Мария покрывалась уже к середине лета, только набирал свою силу.

Ее взгляд остановился на грудях. Она уставилась на соски. Они показались ей как-то темнее обычного, немного больше, чем они были раньше. Да и сами груди… Была ли это игра ее воображения или они действительно казались больше? Действительно болели?

Мария нерешительно подняла правую руку, накрыла ею левую грудь и слегка сдавила. Она ойкнула. Затем она накрыла второй рукой другую грудь и тут же почувствовала неприятные ощущения. Глядя на свое отражение в зеркале — на покрытое золотистым загаром тело, на скрещенные на груди руки, — Мария на долю секунды представила себя Афродитой, выходящей из морской пены.

Мария опустила руки, но взгляд от зеркала не отвела. Она продолжала смотреть на свое отражение. Марии казалось, что она смотрит на совершенно постороннюю женщину, изучает ее своими пытливыми глазами, не обращая внимания на ее смущение. Она не испытывала никаких эмоций, ощущения того, что это ее собственное тело. Она словно смотрела на статую. Тихие шаги, донесшиеся из коридора, заставили Марию затаить дыхание и прислушаться.

Возле ее комнаты шаги ненадолго замерли, потом раздались вновь и исчезли за дверью родительской спальни.

Мария с облегчением выдохнула и продолжила изучение своего тела. Когда ее взгляд упал на живот, Мария подняла руки и коснулась прохладной кожи под пупком. Она положила руки на живот, словно хотела почувствовать через стенку из плоти и мышц, что там было внутри. У Марии был крепкий, плоский живот. Но что сказал доктор Вэйд? «Скоро все будет видно…» Она нахмурилась. Что будет видно? Там, под ее руками, была какая-то тайна, и эта тайна Марии не нравилась, какой бы она ни была. Доктор Вэйд ошибается: там, в глубине ее тела, ничего не росло. Коснувшись случайно кончиками пальцев края лобковых волос, Мария резко отдернула руки и вернулась к изучению своего лица.

Что с ней происходило? Что было причиной утренней тошноты и необъяснимого набухания молочных желез? Два врача говорили, что она беременна, но она-то знала, что это невозможно. Мария снова нахмурилась, пытаясь вспомнить то немногое, что она знала о таких вещах. Может быть, ей стоит поговорить об этом с Германи. Германи была такой просвещенной и умной; ее парню было двадцать лет, и он познакомил Германи с жизнью вне правил и предрассудков. Они постоянно говорили о свободной любви и революции. Однако это была тема, которую Мария не могла свободно обсуждать. Какими бы близкими подругами они ни были и какими бы тайнами они ни делились друг с другом, они никогда не разговаривали о сексе. Поэтому Марии не оставалось ничего другого, как воспользоваться своими собственными, весьма скудными, знаниями этого предмета, чтобы попытаться установить причину тех явлений, которые с ней происходили.

Вдруг она о чем-то вспомнила. Ее месячные. Когда она в последний раз говорила учителю физкультуры о том, что у нее критические дни, чтобы тот освободил ее от необходимости идти в душ? Это было очень давно… Мария снова услышала за дверью звук шагов, на этот раз гораздо тяжелее, а затем бормотание приглушенных голосов.


— К психиатру? — тихо произнесла Люссиль, которая сидела за туалетным столиком, подперев подбородок руками, — ну, не знаю, Тед, не нравится мне эта идея.

— Я считаю, что так будет лучше для нее, — прозвучал усталый голос Теда.

Люссиль смотрела на свое отражение в зеркале и видела там незнакомку.

— Знаешь, Тед, что мне это все напоминает? — почти шепотом спросила она. Казалось, Люссиль говорила с самой собой, а не с мужем. — Розмари Франчимони.

— Не сейчас, Люссиль…

Но она продолжила сдавленным голосом:

— Я долго разговаривала с Розмари Франчимони перед самой ее смертью, ну там, в больнице, и она сказала мне, что не хотела этого ребенка. Тед, она даже не хотела этого ребенка. Она призналась мне, что ей было очень страшно, потому что врач предупредил ее о последствиях, к которым может привести ее беременность.

Люссиль следила за движением своих губ. У нее за спиной, в центре комнаты, неподвижно стоял Тед.

— Это было несправедливо, Тед. Никто не спросил Розмари Франчимони, чего она сама хотела. — Люссиль с трудом сглотнула. — Это вина не Марии, Тед, это вина того парня. Я знаю, как мужчины могут добиваться своего, заявляя, что это их «право». И женщинам приходится… — Она покачала головой и попыталась сфокусироваться на образе женщины, которую она видела перед собой. — Мне-то теперь все равно. Я одна из счастливиц. Ничего подобного мне не грозит с тех пор, как мне все вырезали…

— Люссиль, ради Бога…

— Но что, если бы мне не сделали ту операцию? Что, если бы мы постоянно жили с нависшей над нами угрозой? Что, если бы я забеременела и умерла при родах?

Ее вопросы, на которые так и не последовали ответы, повисли в воздухе. В зеркале Люссиль поймала взгляд Теда.

— Ты знаешь, что ты должен делать, — сухо проговорила она.

Он вопросительно взглянул на нее. Люссиль встала и повернулась к нему.

— Ты должен найти кого-то, Тед. Ты должен избавить нашу дочь от позора.

Ему потребовалось несколько секунд, чтобы переварить услышанное, и, когда смысл ее слов дошел до него, Тед во все глаза уставился на жену.

— Что ты говоришь? — прошептал он.

— Ты понимаешь, о чем я. Я хочу, чтобы ты нашел человека, который позаботится о Марии. Который избавит ее от этого… этого кошмара.

— Нет, — прошептал он, — я не сделаю этого.

— Тебе придется… ты же не хочешь, чтобы она жила с этим всю свою жизнь. Это погубит ее, ты должен защитить нашу дочь, Тед. Отведи ее к кому-нибудь.

— Но я не могу. То есть я хочу сказать… — он повернулся к ней спиной и начал искать выход из комнаты, — я ничего не знаю об этих вещах, никогда не слышал о таких людях, даже не знаю, с чего начать.

— Тогда пусть Натан Холленд позаботится об этом. Мы оба знаем, что это его сын повинен во всем этом.

— Натан… — Тед потер рукой лоб.

— Поговори с ним, скажи ему, что ответственность за все лежит на нем. Расскажи ему, как его сын погубил нашу девочку, Тед! — Люссиль повысила голос. — Я не хочу, чтобы она испортила себе всю жизнь! Нужно избавить ее от этого!

— Боже правый…

— Тед, ты должен сделать это ради меня. Ради нас! — Она потянулась, чтобы дотронуться до его руки, но он отшатнулся от нее. — Я не хочу, чтобы она страдала, жила с позором. Я хочу, чтобы она была счастлива. Тед, ты же ее отец, сделай что-нибудь.

Он повернулся и посмотрел на жену тяжелым, грустным взглядом. Затем он кивнул.

— Натан. Да… ему нужно сказать, — больше он не знал, что ответить.

Прислонившись голой спиной к двери комнаты, Мария с ужасом смотрела в темноту.

С того момента, как Тед вошел в спальню, она слышала каждое слово их разговора.

Мария подбежала к письменному столу и выдвинула ящик. Она нащупала рукой дневник — маленькую книжечку в пластиковом переплете, с золотым замочком, — и вынула его на свет. Мария писала в этом дневнике, когда ей было тринадцать лет, а потом забросила его, посчитав это занятие ребячеством. Сама не понимая, что ею движет, Мария села за стол и начала перелистывать страницы дневника, полного сплетен, причуд, рассказов про кино и мечтаний тринадцатилетней девочки. Наконец она нашла последнюю исписанную страницу.

Рядом с ней на чистом листе бумаги она написала:

«Я девственница, но мне никто не верит. Я хочу умереть».

Глава 6

«Сообщается, что состояние миссис Кеннеди на сегодняшнее утро стабильно хорошее. Зарубежные новости: над Сикстинской капеллой продолжает взвеваться черный дым, что свидетельствует о том, что преемник Папы Иоанна Двадцать Третьего еще не избран. Пресс-секретарь Коллегии кардиналов сообщил сегодня утром, что соглашение должно быть достигнуто…»

Тед выключил радио. Из-за поворота показался дом Холлендов, он стоял на вершине Тэйлор Роад среди сикамор и пальм. Тед, сбросив скорость, повел машину по крутой подъездной дороге и, не дожидаясь полной остановки машины, заглушил мотор.

Дом Холлендов был красивым, одним из самых красивых домов в округе. Натан Холленд, будучи старшим управляющим страховой компании, мог позволить себе иметь садовников, горничных и поддерживать дом в отличном состоянии. Теду нравился Натан Холленд. Они знали друг друга уже более года, с тех пор, как Мария стала приводить Майка к ним домой. Они с Люссиль приезжали сюда два раза на ужин, а в декабре — на рождественскую вечеринку. То, как Натан Холленд воспитывал трех мальчиков, содержал дом в чистоте и порядке и образцово справлялся со своей ответственной работой, было достойно уважения.

Тед повернул ключ зажигания на «аккумулятор» и включил кондиционер. Только одиннадцать часов утра, а воздух уже горячий и тяжелый. Тед посмотрел на окружающую дом скульптурную зеленую изгородь.

Утром Люссиль не произнесла ни слова. Она со стоном проснулась под звон будильника, поплелась в ванную и закинула в себя четыре таблетки аспирина. Потом она, по-прежнему не говоря ни слова, сварила целый кофейник крепкого кофе и приготовила тарелку тостов с беконом, к которым никто так и не притронулся. Выглядела она ужасно. Тед не мог припомнить, чтобы он когда-либо видел жену в подобном состоянии. Лицо было опухшим и помятым, глаза утопали среди двух пурпурных полумесяцев, белки были испещрены красными прожилками. Прическа была жалким подобием ее обычной аккуратной укладки, местами волосы торчали в разные стороны. Она ничего не сказала Теду, когда он объявил ей о своем намерении встретиться с Натаном Холлендом.

Тед чувствовал себя не лучше жены. Голова нещадно гудела — в последний раз так он себя чувствовал девятнадцать лет назад, утром после холостяцкой вечеринки. У него не было ни сил, ни стимула жить дальше.

Едва Тед положил голову на руль, его пронзила острая боль терзавшего его воспоминания. Вчера вечером, после того как Люссиль погрузилась в глубокий сон, Теда вывел из состояния отрешенности телефонный звонок. Это была Эми. Она звонила, чтобы узнать, куда все подевались. Занятия по катехизису закончились полчаса назад, и все эти полчаса она стояла и ждала, когда за ней заедет мама.

Тед поднял голову и с силой зажмурился. Эми, мы все забыли про тебя…

Двенадцатилетняя девочка пришла домой и, к своему разочарованию, обнаружила дом в кромешной темноте, а маму и сестру спящими. Ей не терпелось сообщить им какие-то важные новости, но получилось так, что теперь ей придется отложить эту беседу на неопределенное время.

Вечер получился таким скомканным и запуганным, что Теду захотелось забыть о нем, как о страшном сне. Однако надо было действовать.

Ему нужно поговорить с Натаном Холлендом. На данный момент это было единственно верным, логически правильным шагом. Может быть, они вдвоем смогут придумать, что делать дальше.

Внезапно распахнулась входная дверь, это вернуло Теда к реальности. Он выключил кондиционер, схватил ключи и выпрыгнул из машины.

— Привет, Натан, — крикнул он, помахав ему рукой.

Холленд улыбнулся.

— Мне показалось, что подъехала машина. Заходи в дом, а то здесь умереть можно от жары!

Утром, вскоре после пробуждения, Тед позвонил Натану Холленду и сказал, что ему необходимо обсудить с ним одну очень важную проблему. Когда Натан предложил Теду подъехать к нему в офис, Тед ответил, что хотел бы поговорить с ним в более приватной обстановке. В результате они договорились встретиться у Холленда дома в одиннадцать часов.

— Большое спасибо, что нашел время встретиться со мной, — сказал Тед, пожимая руку Натану.

— Не за что, Тед. — Натан закрыл входную дверь и повел гостя в прохладу дома. — Я уже был сегодня в офисе. Сказал секретарю, что задержусь после обеда. Хочешь кофе?

Тед на мгновение задумался.

— Да. Пожалуйста. Мальчики дома?

— Майк и Мэтт в школе. Сегодня у них укороченный день, так что скоро должны прийти. Завтра же последний день учебы, — бросил Натан через плечо, направляясь на кухню.

— Да… — Тед потер виски, обводя взглядом гостиную, — я знаю… — Он подошел к дивану и уставился на него. — А где малыш Тимоти?

— Плещется в соседском бассейне. У него занятия в школе закончились еще неделю назад. Я буду через минуту. Тед, ты пока устраивайся поудобнее.

В гостиной Натана Холленда это было сделать нетрудно. Декорированная в модном испанском стиле, с толстыми, ворсистыми коврами, кожаной мебелью, отделками из черного кованого железа, испанским деревом и горшками с папоротниками, комната располагала к расслаблению и умиротворению. Однако Тед не мог расслабиться. В его сознании по-прежнему звучали слова Люссиль, произнесенные ею накануне.

Слова, в которых таился зловещий смысл: «Ты отец. Избавь ее от этого кошмара».

Конечно, Тед не собирался исполнять ее желание. Вчера вечером, когда его мозг был затуманен алкоголем, это решение показалось ему поистине посланием небес — решением, благодаря которому они смогут разделаться, быстро и тайно, с возникшей проблемой. Но уже утром, при свете солнца, Теду стало невыносимо плохо от одной только мысли об аборте, и он был уверен, что Люссиль также осознала всю чудовищность своих слов.

Когда в комнату вошел Натан, держа в руках поднос с двумя чашками кофе, сахарницей, молочником и несколькими кусками пирога, Тед сел.

— Рад тебя видеть, — сказал Натан, — как поживают Люссиль и девочки?

— О-о… хорошо. А как ты и мальчики?

— Лучше не бывает.

Мужчины сидели друг против друга — Тед на коричнево-зеленом бархатном диване, а Натан в черном кожаном кресле. Поднос с едой стоял между ними на маленьком кофейном столике из испанского дерева. Мысль о том, чтобы что-нибудь съесть, вызывала у Теда приступ тошноты, однако ему удалось заставить себя открыть рот и влить в себя немного горячего крепкого кофе. После этого чашка с кофе застыла у него в руках. Он рассматривал человека, сидевшего напротив него. Натан Холленд был крупным, розовощеким мужчиной пятидесяти с небольшим лет, с гривой густых седых волос. Говорил он басом, что вызывало ассоциации с певцом или актером. Взгляд его серых глаз, казалось, всегда был довольным и веселым.

— Как дела на работе, Натан? — спросил Тед.

— Не жалуюсь. А у тебя?

Тед, нахмурившись, уставился на чашку с кофе. Как долго ему нужно поддерживать обычную беседу «ни о чем»? Наконец он поставил чашку на стол и посмотрел Натану в глаза.

— Натан, я пришел сюда не для того, чтобы говорить о работе. Боюсь, разговор будет более серьезным.

Натан Холленд медленно кивнул, глядя на своего гостя поверх чашки с кофе, которую он держал возле губ.

— Натан, у меня возникла проблема. И я хочу, чтобы ты знал, что для меня эта проблема крайне не проста.

Натан поставил чашку на стол и с беспокойством взглянул на друга.

— Что случилось?

Тед провел пересохшим языком по губам, думая, как лучше озвучить свою проблему. Но был только один способ.

— Натан, моя дочь беременна.

Минуту серые глаза смотрели на него не мигая; розовощекое лицо не отражало ни единой эмоции. Наконец, спустя, как показалось Теду, вечность, Натан Холленд вымолвил: — Что?

— Я сказал, что моя дочь беременна.

— Которая?

Тед нахмурился. Которая?

— Мария. Мария беременна.

— О-о… — Натан Холленд ударил себя по коленям и откинулся на спинку кресла. — Поверить не могу.

Тед посмотрел вниз, на свои руки, сожалея о том, что ему нечем их занять.

— Да уж. Я тоже не могу. Это как… — он покачал головой.

— Тед, — сказал тихо Натан, — когда ты об этом узнал?

— Вчера днем.

— Это точно? Может быть, сходить к другому врачу?

— Люссиль водила Марию к двум врачам. Они сказали одно и то же.

Последовала еще одна долгая пауза.

— Что говорит Мария?

Тед почувствовал, как в нем закипает ярость — злость от осознания собственной беспомощности, от отчаяния. Он вскочил на ноги, подошел к огромному камину, облокотился одним локтем на каминную доску и мрачно уставился в черное углубление.

— Она все отрицает, — сказал он сдавленным голосом, — и это еще больше усугубляет проблему, Натан. Мария настаивает на том, что это невозможно.

Натан хмуро кивнул головой, в его взгляде читалось сочувствие.

— Наверное, это естественное поведение для девочки в таком положении. Бедняжка, она, должно быть, напугана до полусмерти.

Тед поднял вторую руку и поставил ее на каминную доску из испанского дерева. Затем он наклонился и уперся лбом в кулаки.

Где-то в доме тихо тикали часы, из кухни доносились щелчки и гудение холодильника, во дворе издавал булькающие звуки фильтр бассейна; в мраморной птичьей купальне заливалась трелью троица скворцов. Мужчины сидели неподвижно, казалось, прошли часы, дни, недели; их кофе остыл, дом вокруг них погрузился в тишину. Когда где-то вдалеке незримые часы пробили половину часа, Тед услышал тихий голос Натана.

— Я догадываюсь, почему ты пришел сюда, Тед. Ты думаешь, это Майк.

Он сделал глубокий вдох и медленно выдохнул.

— Да, — ответил Тед.

— Хорошо. Давай поговорим об этом.

Тед посмотрел на мужчину в кресле. На мгновение их глаза встретились, но они тут же отвели их в разные стороны.

— Послушай, Натан, я не обвиняю его. Мария не называла никаких имен. Она вообще отрицает то, что беременна. Если она делает это, чтобы кого-то защитить, я хочу знать, кого именно, чтобы наконец-то положить конец ее лжи. А Майк… Кроме как на Майка мы не знаем, на кого подумать.

Натан Холленд почувствовал, как на его плечи навалилась огромная тяжесть. Он медленно, будто старый уставший человек, поднялся со своего места.

— Хорошо, Тед. Мы поговорим с Майком. А что потом?

Тед повернулся и уставился в чрево камина. Что потом? Он не имел ни малейшего представления. Что делали отцы беременных дочерей? Что делать с девочкой, которая еще не окончила школу, но внутри которой уже растет ребенок? Что ей сказать? Как с ней себя вести? Как быть с соседями? С церковью? Что делать с ее дальнейшим образованием? Как ее прятать? Как быть в конце? Что делать с ребенком, который никому не нужен?

Снова услышав голос Люссиль, Тед отпрянул от камина и обошел вокруг дивана.

— Натан, я не знаю, что делать! Я совершенно не знаю, что делать!

— Мы что-нибудь придумаем, Тед, не волнуйся. Мы позаботимся о Марии.

«Да, — подумал Тед, — а кто позаботится о нас?»

Хлопнула задняя дверь, и оба мужчины разом обернулись. Они неподвижно смотрели в направлении кухни, слушая, как открываются и закрываются шкафчики, открывается и закрывается холодильник, гремит коробка с печеньем. Спустя мгновение Майк появился в комнате со стаканом молока в одной руке и тарелкой с имбирным печеньем в другой.

Подняв глаза и увидев мужчин, он вздрогнул от неожиданности.

— Ой, вы напугали меня. Здравствуйте, мистер Мак-Фарленд. Пап, а ты почему дома?

— Сынок, мы хотим поговорить с тобой. Можешь уделить нам минутку?

Майк пожал плечами.

— Конечно. — Он сделал несколько шагов вперед, но, увидев лица мужчин, остановился, стакан с молоком замер на полпути ко рту.

— Эй, а что случилось? У вас такой вид, будто вы собрались на похороны.

— Майк, пожалуйста, сядь.

Он посмотрел на отца, затем на Теда Мак-Фарленда.

— Ну, хорошо…

Майк сел на диван рядом с Тедом, поставив еду на стол возле остывшего кофе. Натан прочистил горло.

— Сынок, мистера Мак-Фарленда привело к нам очень серьезное дело. И мы думаем, оно имеет отношение к тебе.

— Хорошо, пап.

— Майк, Мария Мак-Фарленд беременна.

В гостиной снова повисла гробовая тишина, как и немногим ранее, когда Тед огорошил этой новостью Натана. Семнадцатилетний Майк Холленд, юная копия своего розовощекого отца, смотрел на него такими же серыми глазами. Он так же, после долгой паузы, сказал: «Что?»

— Мария Мак-Фарленд беременна.

— О-о… — Его руки сжались в кулаки. — Папа, нет! Я не верю!

— Но это так, — тихо сказал Тед, внимательно наблюдая за лицом парня.

— Как! Бог мой! — Майк вскочил на ноги и отошел от мужчин. — Боже…

— Майк, — спросил Натан Холленд, — ты имеешь к этому отношение?

Молодой человек резко повернулся.

— А что?

— Майк, будь честен. Скажи мне правду.

Глядя на мрачные лица обоих мужчин, Майк Холленд почувствовал, как все у него внутри похолодело.

— Эй, послушайте… — Он развел руки в стороны. — Это не я, честно! То есть мы с Марией никогда…

— Майк! — Натан резко встал и набросился на сына. — Мария Мак-Фарленд беременна от тебя?

— Но, папа, я… — Его взгляд заметался по комнате. — Нет, это невозможно. То есть я хочу сказать, что мы с ней ничего такого не делали.

— Не лги мне! — закричал Натан, багровея. — Я слышал, как ты хвастался перед друзьями своими победами! Я слышал, как ты говорил Рику по телефону про Мал Холленд Драйв. Брось, Майк, за кого ты меня принимаешь?

Юноша медленно попятился назад, качая головой из стороны в сторону. Тед Мак-Фарленд в ужасе уставился на сына и отца. Новая мысль начала формироваться в его сознании, мысль, которая до этого момента ни разу не приходила ему в голову. Он почувствовал, как у него начала закипать кровь.

Мария была обесчещена.

И Майк Холленд хвалился своим друзьям, что сделал это!

— Майк, — сказал он, пытаясь сдерживать свои эмоции, — Майк, то, что ты отрицаешь свою причастность к этому, вполне естественно. Ничего другого я и не ожидал. Но, Майк, ради всего святого! Мария пытается защитить тебя, и ради этого она идет на все.

— Но послушайте, мистер Мак-Фарленд, я ничего не делал с Марией, честно…

— А как же твои бахвальства перед друзьями?

— Да она ни за что бы не позволила даже прикоснуться к ней!

Тед вскочил на ноги, в ушах стучал пульс.

— Имей мужество признаться!

Натан повернулся к нему.

— Тише, Тед, успокойся. Мы взрослые люди и должны контролировать ситуацию.

Тед поднес кулаки к глазам. В своем сознании он увидел, как Майк своими большими грубыми руками касается нежной мягкой кожи Марии, как он залезает на нее, как он дергается на ней, словно похотливое потное животное. Тедом завладели злость, смятение и ревность.

— Послушайте, — раздался спокойный голос Натана, — мы должны выяснить правду. Майк, скажи мне честно, ты когда-нибудь занимался сексом с Марией?

— Нет, папа. — Майк сглотнул и сделал шаг назад. — Честно, она бы не позволила мне…

— Майк, ты рассказывал об этом своим друзьям, а теперь ты отрицаешь это?

— Господи Иисусе, пап, мне же нужно было сочинить что-нибудь для ребят. Не мог же я сказать им, что Мария не дает…

Внутри Теда Мак-Фарленда что-то взорвалось. Он, сжав кулаки, бросился на Майка. Юноша попятился назад. Натан ринулся к Теду и, практически сбивая его с ног, обхватил руками.

— Ты, ублюдок! — закричал Тед. — Тебе нужно было что-нибудь сочинить для ребят, потому что Мария не дает?

— Тед, — пробасил Натан Холленд, борясь с ним, — успокойся!

Неожиданно Тед стих. Он, тяжело дыша, стоял и смотрел на Майка. Натан нерешительно отпустил его, но остался стоять неподалеку.

— Крики и угрозы ни к чему не приведут, — спокойным тоном сказал он.

Дыхание Теда замедлилось, на лбу появились морщины.

— Ладно, все, — сказал Натан еще спокойнее, — давайте сядем.

— Признайся, что это ты соблазнил мою дочь, — сказал Тед, глядя на Майка, — ты, видать, чувствовал себя настоящим мужиком, когда трахал ее, так будь же мужиком, чтобы ответить за это.

— Честно, мистер Мак-Фарленд, я…

— Майк, — строго сказал Натан, — Майк, сядь. Давай, сын, мы должны поговорить об этом.

Подросток, покосившись на Теда Мак-Фарленда, сел на краешек дивана. Следом тяжело, словно они были древними старцами, сели мужчины.

Раздался спокойный и ровный бас Натана.

— Мария беременна, Майк. Ты встречаешься с ней год, и ты говорил своим друзьям, что спал с ней. Не перебивай меня, сын. Я не говорю, что я не верю тебе, Майк, мы говорим сейчас не об этом. Мы говорим об ответственности. Ты решил, что ты достаточно взрослый, чтобы хвастать перед друзьями о том, что занимался с Марией сексом, что ж, теперь тебе придется быть достаточно взрослым, чтобы ответить за последствия своих слов.

— Но это не мой ребенок, папа.

— Я сказал тебе, сын, мы говорим сейчас не об этом. Не нужно было сочинять историй и хвастаться перед друзьями. Кто теперь поверит, что этот ребенок не твой? — Натан тяжело вздохнул.

Он повернулся к Теду.

— Ты как? Налить выпить?

— Нет… — Голос Теда был тихим и хриплым. — Нет. Натан, я в порядке. Извини… Не знаю, что на меня нашло.

— Ничего, я понимаю. Итак, что мы будем делать?

— Делать? То есть как поступим? Что решим? Я не знаю, Натан. У меня не было времени…

— Ты уже говорил с отцом Криспином?

— Еще нет.

Натан наклонился вперед и положил свою тяжелую руку на плечо друга.

— Мы что-нибудь придумаем, Тед. Мы должны решить, что делать с Марией, с ребенком. Не знаю, они еще так молоды, чтобы жениться, но если без этого…

— Только не нужно никаких свадеб под дулом пистолета, Натан.

— Может быть, отец Криспин сможет помочь. Мы пойдем к нему вместе, ты и я.

Тед попытался сконцентрироваться на румяном лице, на серых глазах, в которых он читал беспокойство и сочувствие. Он сглотнул и выпрямился.

— Мне нужно немного подумать, прежде чем идти к отцу Криспину. Нам с Люссиль нужно прийти в себя. Все произошло так быстро.

— Что говорит врач?

— О чем?

— О ребенке, Тед. Когда он должен родиться?

— О-о… да…

— Когда они забирали Марию из кабинета доктора Вэйда? Вчера вечером?

— Он сказал, что она должна родить в январе.

Слова, казалось, продолжали звенеть в воздухе, так как все трое были поглощены собственными мыслями. Скоро весь груз слов, весь их сокрушительный смысл начнет проникать в их сознание. Тед почувствовал, как у него онемело все тело. Он посмотрел на Майка, его гнев испарился вместе с его жизненными силами: молодой человек казался таким же старым, как и его собеседники.

Натан проводил Теда до двери.

— Мне очень жаль, Тед, очень жаль. Я чувствую себя ответственным за все. Что касается Майка… — его голос дрогнул, — я не знаю, что я сделаю с Майком. Но мы все преодолеем, Тед. Звони мне. Держи меня в курсе.

Тед не мог смотреть другу в глаза.

— Я сообщу тебе о том, что скажет отец Криспин, — тихо сказал он.


Доктор Джонас Вэйд снял очки и положил их на стол; обхватив переносицу большим и указательным пальцами, он аккуратно помассировал места, на которых остались следы от очков. Затем он с задумчивым видом уставился на разложенные перед ним журналы, его привлекательное лицо нахмурилось. Он нашел ее — ту статью, о которой он столько думал в последнее время. Он нашел не только ту статью, но и много других — одна статья влекла за собой другую, отсылая его к полкам с периодикой восемь раз, в результате чего он сидел сейчас в тихом и прохладном зале университетской библиотеки за столом, заваленным раскрытыми журналами.

И что они после двухчасового чтения поведали ему?

Сначала он нашел статью об индейках в журнале «Scientific American» от февраля 1951 года. Из этой статьи он узнал то, что уже знал от Берни. Затем статья в журнале «Science News Letter» от ноября 1957 года — все те же индейки из Мэриленда. Они озадачили ученых еще больше — увеличились случаи проявления партеногенеза. Здесь он определялся как «самопроизвольное развитие эмбриона в неоплодотворенной яйцеклетке» у индеек и цыплят, которые были привиты новой вакциной против птичьей оспы. Ученые исследовательского центра, образованного на базе Министерства сельского хозяйства, обнаружили, что вакцинированные новым препаратом птицы приносили абсолютно нормальное, здоровое потомство без какого-либо участия в этом процессе самцов. Тем не менее истинный «активатор» самопроизвольного размножения так и не был установлен. По этому поводу в научном мире было много споров: одни считали, что причина этого явления таилась непосредственно в самой вакцине, другие — в одном из ее компонентов. Одним словом, индейки ставили перед генетиками все новые и новые вопросы.

Журнал «Life» от шестнадцатого апреля 1956 года пошел еще дальше. Учитывая то, что ученые не имели доказательств проявления партеногенеза у позвоночных животных (он, как и сказал Берни, был обнаружен только у растений и некоторых видов земноводных), факт «девственного размножения» позволил некоторым исследователям говорить о возможности проявления этого феномена у людей, правда, как осторожно заметил автор статьи, «в крайне редких случаях».

Итак, Джонас Вэйд нашел партеногенетических индеек Берни и ответ на свой вопрос, на который Берни не смог ему ответить два дня назад. Нет, ученые не знали, что вызывало развитие неоплодотворенных яиц. Джонас продолжил искать статью, ради которой он сюда и пришел. И он нашел ее, и даже больше.

В 1955 году в Англии тридцатилетняя женщина заявила, что ее дочь была рождена без какого-либо участия отца. Зачатие, по ее словам, произошло в войну, во время бомбежки. Ее слова вызвались проверить доктор Стэнли Болфор-Линн из родильного дома королевы Шарлотты и доктор Хелен Спюрвэй, лектор по евгенике Лондонского университета. За их исследованиями следили все генетики и эмбриологи мира, а также «Lancet», английский медицинский журнал, известный своей консервативностью. Единственным способом доказать или опровергнуть слова женщины было провести тщательный сравнительный анализ крови матери и ребенка и сделать пересадку кожи. Пересадка была невозможна между разными людьми. Поскольку клетки ребенка, как правило, слегка отличаются от клеток матери, так как в них присутствуют антигены отца, ткань просто отторгается.

Результаты хромосомных тестов показали, что мать и дочь имеют идентичный состав генов. Пересадка же кожи не увенчалась успехом. Однако этот факт, по словам сторонников партеногенеза, не ставил крест на реальности «непорочного зачатия», так как причиной отторжения ткани могло быть что угодно, а не только присутствие в клетках ребенка отцовских антигенов.

Джонас Вэйд взял в руки другой выпуск журнала «Lancet», от пятого ноября 1955 года, и еще раз перечитал неохотное признание: «мы должны пересмотреть… наше мнение, что самопроизвольный партеногенез… у млекопитающих невозможен». Доктор Вэйд впился взглядом в судьбоносное предложение: «Возможно, некоторые незамужние матери, чьи настойчивые заявления о непорочном зачатии подвергались прежде осмеянию, говорили правду».


Звуки, наполняющие зал библиотеки, проносились через сознание Джонаса Вэйда: у кого-то звонил телефон, кто-то отодвигал стул и садился, где-то у стеллажей бубнила группа студентов-медиков.

Журнал «Lancet», который первоначально поднял на смех заявления доктора Спюрвэй, в конечном счете заявил, что это возможно…

Джонас положил журнал и уставился невидящим взглядом перед собой. Он был слишком разочарован: он нашел больше, чем ожидал, но, как бы парадоксально это ни звучало, меньше, чем он надеялся. После нескольких месяцев шумихи и всеобщего внимания — перед ним лежало множество газет тех лет — сенсация тихо сошла на нет и быстро позабылась.

Нет весомых доказательств, заявило непреклонное научное сообщество. Все, что у вас есть, — это сплошные отрицательные результаты — в клетках ребенка нет того или иного. Но чтобы подтвердить вашу теорию, нужны положительные результаты. А где вы их возьмете?

Это было восемь лет назад. С тех пор наука шагнула далеко вперед. Наверняка, есть кто-нибудь, где-нибудь…


— Интересно, — не очень уверенно произнес Берни.

Они сидели в открытом кафе, ели сандвичи из ветчины и ржаного хлеба и запивали их пивом «Хайнекен». Час назад Джонас позвонил на факультет генетики и пригласил Берни пообедать с ним, затем он снял копии с журнальных статей и вышел из библиотеки…

— Это все, что ты можешь сказать? Интересно…

— А что ты хочешь от меня услышать, Джонас?

Джонас Вэйд покачал головой. Он показал Берни статьи, поделился с ним своими мыслями.

— Это какое-то безумие, Берни. Чем больше я читаю, тем большим невеждой себя ощущаю.

— На этот счет у меня есть теория обратной пропорциональности, хочешь, расскажу?

— Я слышал ее уже сотню раз, Берни, не отвлекайся от темы.

— Подумаешь, прямо и отвлечься нельзя. Ты считаешь меня экспертом в этой области, а я таковым не являюсь. Ну хорошо, — он вытер рот салфеткой, — кроме работы Спюрвэй, она не считается, так как не было подтверждено научными доказательствами, тебе удалось найти хоть что-нибудь о существовании партеногенеза у млекопитающих?

— Ничего. Только у пескарей, морских ежей, ящериц и птиц. Иногда путем партеногенеза размножаются грифы. Я пересмотрел кучу литературы, но не нашел никакого подтверждения существования партеногенеза у высших форм.

Берни нахмурился и впился зубами в свой сандвич. Он с задумчивым видом пожевал.

— Мне всегда было интересно, почему это заведение подает кошерную еду вместе со свиными сандвичами.

— Берни!

— Так написано в меню.

— Берни, мне нужна твоя помощь.

— Зачем? Ты действительно веришь в то, что девчонка говорит правду? Ну хорошо, Джонас. Как я понял, тебя больше всего волнует вопрос, возможен ли партеногенез у млекопитающих или нет. Я прав? Конечно же, ты не можешь предполагать существование партеногенеза у человека, опираясь на то, что он существует. Однако, — он поднял вверх пухлый палец, — опираясь, скажем, на мышей, вполне можешь. И думаю, я знаю, с кем тебе нужно поговорить.

Берни Шварц положил свой сандвич, вытер салфеткой руки и достал из внутреннего кармана твидового пиджака кожаную записную книжку.

— Вот человек, — сказал он, что-то записывая на листе, — с которым ты можешь поговорить на эту тему. Прямо здесь, в университете.

Он вырвал страницу и протянул ее другу.

Джонас прочитал написанное на ней имя: «Хендерсон, эмбриолог».

— Он хороший специалист?

— Она. Да, она лучшая в своем деле. Можешь найти ее практически в любое время в лаборатории на третьем этаже. Не нужно звонить и предварительно договариваться о встрече, она любит гостей и любит поболтать. И если она скажет, что партеногенез у млекопитающих невозможен, значит, друг мой, он действительно невозможен. А пока оставь свою невероятную идею в покое.


День был невыносимо жарким. Мария лежала на кровати и смотрела на потолочный светильник, расположенный в центральной части потолка. Окна ее комнаты выходили на запад, что в летний период делало ее самой жаркой комнатой в доме, которую не охлаждал даже кондиционер. Сегодня утром Мария не пошла в школу. Проплакав всю ночь, она проснулась утром с ужасной головной болью и уже ставшей привычной для нее утренней тошнотой. Мария поплелась в ванную. Несмотря на тошноту и позывы, из нее ничего не вышло. Мария вспомнила, что ничего не ела со вчерашнего обеда.

Из кухни до Марии донеслись запахи бекона и кофе, и она, почувствовав, как ее снова замутило, осталась сидеть в своей комнате. Ей стало немного легче оттого, что мать смогла найти в себе силы и заняться домашними делами.

Никто не подходил к ее двери. Никто даже не удосужился проведать ее. Она слышала, как около одиннадцати ушел на работу отец, затем около двенадцати ушла, держа под мышкой свернутое полотенце и купальник, Эми. Мария слышала, как мать ходила по дому, закрывая окна, задергивая занавески и включая кондиционеры. Затем она вошла к себе в спальню и закрыла дверь.

На улице было уже темно, а Мария так ни разу и не вышла из своей комнаты. Не слышала она, чтобы и мать выходила из своей. Эми еще не пришла домой, и что было еще хуже, не пришел отец. Последнее волновало Марию, которая лежала на неубранной кровати и глядела в потолок, больше всего. Она ждала его возвращения весь день, желая выяснить, что он решил предпринять.

Прошлой ночью мать велела ему «избавиться от этого кошмара». Поэтому сейчас Мария лежала в ожидании, готовясь и гадая. Зазвонил телефон. Она напряглась, прислушалась. В доме было тихо. Ни звука, ни движения в родительской спальне. Когда телефон зазвонил в третий раз, Мария спрыгнула с кровати и выбежала из комнаты. Из трех имеющихся в доме телефонов Мария выбрала тот, что висел на кухне, так как он находился дальше всех от спален. На пятом гудке она схватила трубку и на одном дыхании произнесла: «Алло?»

— Мария? — услышала она голос Германи. — У тебя все хорошо?

Мария прислонилась спиной к холодной стене.

— Привет, Германи.

— Почему тебя не было сегодня в школе? Без тебя было скучно.

— Я снова плохо себя чувствовала.

— А что, тот врач так и не определил причину твоего недомогания?

Мария вздохнула. С того первого визита, казалось, прошла целая вечность.

Германи знала о докторе Вэйде, но ничего не знала ни об его открытии, ни о докторе Эвансе.

— Нет. Полагаю, у меня что-то неопределимое.

— Да, нам же сегодня оценки выставили. Прикинь что! У меня по французскому четверка! Представляешь?! Ей понравился мой доклад об экзистенциализме! Ты меня слушаешь?

— Да.

— Завтра придешь?

— Не знаю.

— Последний день, Мария, важный, — повисла тишина, — что ж, пока, встретимся как обычно, у флага?

— Да.

— Если тебе что-нибудь понадобится, то ты, это… звони.

— Да. Спасибо.

Мария стояла, прижав трубку к уху, и слушала короткие телефонные гудки, пока они не слились воедино и не превратились в протяжный вой. Она окинула взглядом кухню: некоторые ящики не были задвинуты, кое-где на мебели виднелись застывшие кофейные капли, на столе стояло растаявшее масло и тарелка с холодным беконом. Затем она перевела взгляд на висевший на стене телефон.

Нажав на кнопку «Вызов», она начала автоматически набирать номер Майка. Трубку взял Тимоти.

— Белый дом, Джон-Джон у телефона.

— Привет, Тим, это я. Майк дома?

— Ага, Мария, сейчас позову.

Она услышала, как четырнадцатилетний мальчишка громко выкрикнул имя брата, и вслушалась в происходящее на том конце провода.

Откуда-то издалека до нее донесся ответ, затем снова громкий крик Тимоти: «Это Мария!» Вновь отдаленный ответ. Затем она услышала, как Тимоти накрыл рукой телефонную трубку.

Слушая быстрый, приглушенный диалог, Мария сползла по стене и села на пол, спиралевидный шнур телефона полностью распрямился. Наконец, после того, как Тимоти с раздражением и громким стуком бросил трубку, раздался голос Майка.

— Алло.

— Майк? — Мария с силой сжала трубку телефона так, что ее пальцы мгновенно побелели. Майк, ты можешь сейчас ко мне приехать?

Его голос прозвучал откуда-то издалека.

— Мария… Я как раз собирался тебе звонить.

Что-то в его голосе насторожило ее.

— Майк, — почти шепотом произнесла она, — к вам сегодня приезжал мой отец?

Пауза, затем: «Да».

Она с трудом сглотнула.

— Тогда… ты все знаешь?

— Да.

Она закрыла глаза.

— Майк, мне нужно поговорить с тобой.

— Да, Мария, мне тоже нужно поговорить с тобой. Мария… — Его голос стал хриплым. — Боже, Мария, это был такой шок для меня. Я чуть умом не тронулся. Я весь день думаю об этом. Никак не могу поверить в то, что это правда. Мария, я должен знать одну вещь.

— Какую?

— С кем ты это сделала?

Мария резко открыла глаза. Ее взгляд метнулся по замызганной кухне, кавардаку, который оставила ее мать, что было очень непохоже на чистюлю и аккуратистку Люссиль. Боже, что происходит?

— Майк, — произнесла она сдавленным голосом, прижимая колени к груди, — Майк, я не… я клянусь, я ничего ни с кем не делала. То, что говорят врачи, неправда. Они ошибаются. Боже, мне так страшно, а мои родители мне не верят, а я не знаю, к кому мне обратиться. Глаза Марии наполнились слезами, которые тут же скрыли от нее кухню.

— Майк, ты должен приехать ко мне, ты мне нужен.

— Мария, я не могу, не сейчас…

— Тогда я приеду к тебе. Или мы где-нибудь встретимся. Я хочу тебе все объяснить. Мы должны поговорить об этом, выяснить правду.

Мария слушала тишину, повисшую на другом конце телефонного провода.

— Майк, пожалуйста, не поступай так со мной, — прошептала она.

Его голос прорвался сквозь спазм в горле.

— Боже, Мария, мне жаль. Мне чертовски жаль. Я… я так сильно люблю тебя. Мария! — выпалил он. — Мне плевать на это, честно! Я останусь с тобой, клянусь. Я даже женюсь на тебе, но я хочу знать. Я хочу знать, Мария, — Майк выдавил из себя слова, — почему кто-то другой, а не я?

— Майк, ну, Майк… ты не понимаешь. А я не знаю, как тебе объяснить.

— Мария, если ты любишь меня, — он попытался взять себя в руки, — если ты любишь меня, ты будешь со мной честна. Мы должны доверять друг другу, мы всегда это делали. Никаких секретов, Мария, любовь подразумевает доверие. Мы пройдем через это вместе, я тебе обещаю, но не закрывайся от меня, не лги мне.

— Я не лгу…

— Можешь говорить своему отцу все, что хочешь, но мне, Мария, мне ты должна доверять. Знаешь, Мария, это больно. Больно любить тебя и знать, что ты предпочла сделать это с другим парнем, что ты недостаточно уважала меня, чтобы подарить свою чистоту мне…

— Но я не…

— А самое ужасное — это то, что ты не говоришь мне правду! Ради Бога, Мария, доверься мне!

Мария закрыла глаза и почувствовала во рту солоноватый вкус слез, которые катились по ее щекам и падали на губы. На долю секунды ею овладело желание рассказать ему что-нибудь, сочинить историю, придумать парня, быть может, приятеля Германи, друга ее молодого человека. Что она, мол, выпила немного вина, что она не хотела этого делать, что ей это не понравилось, что она совершила ошибку и теперь она очень сожалела об этом, что у них с Майком будет все хорошо, он приедет к ней, обнимет ее, утешит.

— Майк, — произнесла она убитым голосом, — я говорю тебе правду. Ко мне даже никто не прикасался. Скажи, что ты веришь мне.

— Боже, Мария… я больше не могу разговаривать, — сдавленным голосом произнес Майк. — Я должен подумать. Я должен решить, что делать. Все — и отец, и братья — думают, что ребенок мой. Я должен обо всем хорошенько подумать, Мария…

Она в ужасе уставилась на полузакрытый кухонный шкаф, стоявший перед ней. Губы Марии прошептали слова: «Нет никакого ребенка». Но из ее горла не вылетело ни звука.

— Я не могу видеться сейчас с тобой, Мария, — продолжал объясняться Майк, — сначала я должен решить, что мне делать. Мне нужно прийти в себя, понимаешь? Мы с тобой, Мария, должны думать об этом вместе, но ты противишься этому, и я… я…

— Ты не слышал ни слова из того, что я сказала, — безжизненным тоном произнесла Мария и повесила трубку.

Несколько минут Мария сидела на полу, не двигаясь и не издавая ни звука. Телефон звонил двенадцать раз, но она не обращала на него никакого внимания. Затем она разрыдалась и закрыла лицо руками. Сидя между кухонным столом и стеной, содрогаясь от рыданий, Мария произнесла: «Папа…»


Тед нисколько не удивился, увидев дом погруженным в полную темноту. Секунду он постоял в прихожей, давая глазам привыкнуть к мраку, затем включил свет и устало поплелся в гостиную. Прежде всего ему нужен был виски. После этого он будет готов заглянуть к остальным членам своей семьи. Он взял стакан и начал наполнять его спиртным, как вдруг услышал какой-то грохот и звон разбитого стекла. Бросив бутылку и стакан, он выскочил из гостиной и побежал в коридор. Посмотрев по сторонам, он увидел, что из-за двери ванной для девочек пробивается свет.

Тед подбежал к двери и прислушался.

— Мария? — позвал он, ответа не было. — Эми? — По-прежнему тишина.

Он подергал ручку. Дверь была заперта.

— Эй! Кто там! Ответьте! Мария? Эми?

Он забарабанил по двери кулаками.

Дверь их спальни отворилась, и в коридор вышла сонная Люссиль.

— Что это за шум?

— Мария! — Тед заколошматил по двери сильнее. — Мария! Открой дверь!

Люссиль, держась рукой за стену, подошла к Теду.

— Что случилось?

Не обращая на нее внимания, Тед отошел на несколько шагов назад и с силой ударил ногой в дверь, затем еще раз, оставляя на краске черные отпечатки подошвы.

— Тед! — крикнула Люссиль.

Не выдержав шестого удара, дверь распахнулась, и Тед влетел в комнату. Мария, скрючившись, лежала на полу в луже крови. В раковине валялась бритва.

Глава 7

Она пришла в сознание на следующий день к вечеру и обнаружила, что лежит на операционном столе с вытянутой в сторону рукой, над которой колдовал доктор Вэйд. Яркий свет потолочных ламп слепил, слышался тихий знакомый голос: «Все хорошо, Мария. Ты потеряла не так много крови. Ты упала в обморок от эмоционального истощения, а не от потери крови». Она посмотрела на врача, затем закрыла глаза и снова погрузилась в сон.


Мария проснулась посреди ночи в отдельной палате, из руки торчала пластиковая трубочка, которая тянулась к подвешенной на металлическом штативе бутылке. Она долго лежала с открытыми глазами, пытаясь вспомнить, что с ней произошло, но сон в конце концов взял над ней верх. Проснувшись утром, она увидела, что капельницы уже не было, а возле нее стояла улыбающаяся медсестра с чашей теплой воды. Аккуратными движениями она умыла Марию, помогла ей почистить зубы и расчесала волосы. И все это в полной тишине.

Та же медсестра вернулась через некоторое время с завтраком — соком, яйцами всмятку и тостами. Она терпеливо накормила девушку, весело щебеча о том, как великолепно на улице.

Наконец пришли родители. Люссиль встала у окна, Тед сел на кровать. В глазах отца было столько боли и отчаяния, что Мария не могла смотреть на него. Он напоминал ей кокер-спаниеля.

Руки Марии лежали поверх покрывала. Кисти и запястья были забинтованы, так как бритва поранила не только запястья, но и пальцы. Мария не обращала внимания на солнечный свет, проникающий в комнату мимо Люссиль. Для нее мир был безрадостным и мрачным.

— Мы сказали Эми, что у тебя аппендицит, — сказал Тед, печально глядя на перебинтованные руки дочери, — мама позвонила в школу и сказала то же самое. Они пришлют твои оценки по почте.

Она неотрывно смотрела на прикрепленную к потолку металлическую планку, на которой висела штора, позволяющая, в случае необходимости, изолировать кровать от окружающего мира. Как бы ей хотелось сейчас задернуть эту штору. Отгородиться от своих родителей.

— Мария…

— Да, папа.

— Мария, посмотри, пожалуйста, на меня.

Она медленно повернула к нему лицо. За последние два дня он очень сильно постарел.

— Мне очень жаль, котенок, — просто сказал он.

— Мне тоже, папа.

— Мария, — Тед нервно заерзал по кровати, — Мария, я…

Она спокойно посмотрела на него.

— Папа, я не знаю, почему я это сделала. Просто… взяла и сделала.

— Ты нас так напугала! — Как бы ему хотелось взять ее сейчас за руку. Слова без прикосновений, казалось ему, были лишены какого-либо смысла. — Мария… котенок, почему ты не пришла к нам? Мы же твои родители. Ты всегда можешь рассчитывать на нас.

Взгляд ее глаз был тусклым, отстраненным.

— Как бы там ни было, — прошептал он, — я благодарю Бога за то, что пришел домой вовремя.

Она отвернулась. Тишину комнаты нарушали звуки больницы: шаги за закрытой дверью, дребезжание тележек, голос оператора, вызывающего врача. В дверь тихо постучали. Сердце Марии чуть не выпрыгнуло из груди: «Если это Майк, я…»

В приоткрытую дверь просунулась голова Германи. «Мария?»

Тед мгновенно вскочил на ноги.

— Доктор Вэйд не велел пускать посетителей.

— Ага, я знаю, мистер Мак-Фарленд. — Германи вошла в палату и закрыла за собой дверь. — Я сказала, что я ее сестра. Мария, мне уйти?

— Боюсь, Мария сейчас не в состоянии принимать гостей.

— Все в порядке, папа. Я рада, что она пришла.

Девушка медленно приблизилась к кровати, ее глаза моментально углядели перебинтованные руки. Германи повесила сумку на стул и села на кровать, поджав под себя ногу.

— Ты не пришла утром на наше место, а мы ведь договорились.

Мария слабо улыбнулась.

— Я была занята.

— Да уж, я вижу. Я позвонила тебе домой, и Эми сказала, что у тебя был приступ аппендицита и папа повез тебя в больницу. — Германи улыбнулась, на ее щеках показались ямочки.

— Я смотрю, тебе удалили аппендикс.

Мария подняла руки.

— Целых два.

— Ой, Мария…

Тед отошел от кровати и с удивлением наблюдал, как оживилась его дочь в присутствии подруги.

— Я так полагаю, ты сделала это сразу после моего звонка, да, Мария?

Мария закусила нижнюю губу.

— Немного позже.

— Боже, Мария, почему ты мне ничего не сказала! Я еще подумала, что ты какая-то странная. Почему ты не поговорила со мной, Мария? Я же твоя лучшая подруга!

— Я не могла… Все не так просто, как кажется. Все дело в том, почему я это сделала. Ты, ведь, не знаешь, что…

Слезы покатились у нее по щекам и закапали на подушку.

Германи, поддавшись импульсу, наклонилась и прижалась щекой к щеке Марии, ее гладкие черные волосы разметались по подушке и покрывалу. Тед было дернулся вперед, чтобы отстранить ее, но удержался. Он отошел, ошеломленный наблюдаемым зрелищем. Он стоял и смотрел, как Мария, подняв свои перебинтованные руки, крепко обнимала свою подругу. Он слышал, как они что-то шептали друг другу, видел, как Германи нежно гладила Марию по голове и целовала в щеку.

Германи выпрямилась и откинула волосы назад, на ее глазах блестели слезы.

— Ты должна была сказать мне, Мария. Ты же знаешь, что можешь рассказывать мне все. Я бы отговорила тебя от этого шага. Ничто не стоит того, чтобы кончать жизнь самоубийством.

— Я знаю… прежде всего я должна была рассказать тебе. Но я… я не знаю, я чувствовала себя так, будто весь мир был против меня.

Тед почувствовал боль.

— Они не верят мне, — продолжила Мария, — и я подумала, что ты тоже не поверишь. Ведь что значит мое слово против слов двух врачей.

Было видно, что девушка в мешковатой спортивной фуфайке и бриджах обдумывает услышанные слова.

— Я не могу сказать, что я врубаюсь в то, что ты говоришь, Мария, но, в конце концов, кто я такая, чтобы ставить под сомнения твои слова? Если ты веришь в то, что говоришь, значит, так оно и есть. Поэтому мне не остается ничего другого, как поверить тебе.

Мария благодарно улыбнулась и провела забинтованной рукой по щеке Германи. Тишину, царящую в комнате, опять нарушил стук в дверь.

— О, ради бога, — пробормотал Тед, подходя к двери.

Увидев на пороге отца Криспина, Тед отошел в сторону.

— Доброе утро, Тед.

— Доброе утро, святой отец.

Дверь закрылась. Отец Криспин обошел вокруг кровати, Тед следом за ним.

— Доброе утро, Мария.

Она вжалась в подушку.

— Доброе утро, отец.

— Спасибо, что пришли, — пробурчал Тед.

Он, бросив взгляд через плечо, посмотрел на Люссиль; та, казалось, даже не заметила прихода священника. Отец Лайонел Криспин выдвинул стул и, сцепив перед собой руки, сел. Дородный пятидесятилетний мужчина с седыми волосами и лысеющей макушкой наподобие монашеской тонзуры, одетый в черную сутану с белым воротничком, сурово посмотрел на Марию.

— Как ты себя чувствуешь?

— Думаю, хорошо, святой отец.

Он перевел взгляд на Германи и поджал губы.

— Твой отец, Мария, мне все рассказал. Что ж я могу теперь сказать? Мне очень жаль, что ты не пришла ко мне сразу. Ведь я крестил тебя, ты знаешь, что можешь доверять мне. Ты всегда можешь прийти ко мне в трудную минуту.

— Да, святой отец.

Он наклонился и слегка похлопал по забинтованной руке.

— Помни, дитя, ты не одинока. Отец Небесный на твоей стороне, тебе достаточно лишь попросить. Грехи можно замолить. Жизнь можно начать сызнова. Ты понимаешь, Мария, что я хочу сказать?

— Да, святой отец.

На круглом лице Лайонела Криспина появилась ободряющая улыбка, однако на его душе было тревожно. Мария Анна Мак-Фарленд была одной из лучших учениц школы Святого Себастьяна. Монахини обожали ее. Она была самым ярким и активным членом Молодежной католической организации. Каждую субботу она исповедовалась ему в своих грехах, которые не шли ни в какое сравнение с грехами большинства подростков.

Его беспокоили три вещи: она не исповедовалась ему в грехе прелюбодеяния; она хотела покончить жизнь самоубийством; и что самое ужасное, будучи беременной женщиной, она хотела совершить убийство.

— Я тебе кое-что принес, — сказал он, доставая из кармана длинные черные четки и сверкающее в свете ламп серебряное распятие. Он помахал ими перед ней, затем накинул их на ее правую руку.

— Освящены самим Его Святейшеством.

— Спасибо, святой отец.

— Хочешь пойти сегодня вечером на причастие?

— Нет… святой отец.

«Ну, конечно же, нет, — подумал он, — во время причастия нужно исповедоваться, а ты еще не готова открыться мне».

Отец Криспин, подняв вверх брови, посмотрел на Теда. И хотя не было произнесено ни слова, мужчины прекрасно поняли друг друга. Священник снова повернулся к девушке и одарил ее улыбкой. Он открыл рот, чтобы сказать что-то еще, но его прервал сначала стук в дверь, затем появление доктора Вэйда.

— Доброе утро, — поздоровался он с присутствующими в комнате.

Увидев его, Мария просветлела и попыталась, безрезультатно, сесть повыше.

Тед представил священника, и мужчины пожали друг другу руки. Джонас Вэйд обошел вокруг кровати и лучезарно улыбнулся Марии.

— Как себя чувствует моя самая красивая пациентка?

— Думаю, хорошо.

— Думаешь? Что ж, давай посмотрим.

Он повернулся и кивнул мужчинам. Тед тут же подошел к Люссиль и слегка тронул ее за локоть. Она повернулась, словно во сне, и позволила вывести себя из палаты. Поняв, что пора уходить, Германи подскочила, схватила сумочку.

— Мне нужно бежать, Мария. Но я заскочу к тебе после обеда.

Доктор Вэйд закрыл за всеми дверь, перекинувшись парой фраз с Мак-Фарлендами и отцом Криспином. Затем он повернулся к Марии и подошел к ее кровати. Она улыбнулась ему. Хотя доктор Вэйд не был в ее понимании красавцем, в его поведении, в его выражении лица было что-то привлекательное. И сегодня он, высокий и стройный, в идеально сидевшем на нем костюме, был невероятно хорош.

— Ну, Мария Анна Мак-Фарленд, вот мы снова и встретились. — Он сел на стул, на котором до него сидел отец Криспин, и, поставив локти на колени, наклонился вперед.

— Как здесь с тобой обращаются?

— Хорошо.

— А как руки? — Отложив в сторону четки, он взял ее левую руку, повернул ее и проверил повязку. То же самое он проделал и с правой рукой.

— Должен сказать, ты сильно волновалась, когда делала это, Мария. Эти бритвы с двойным лезвием очень опасны, если пользоваться ими неаккуратно. Радуйся, что ты не перерезала себе сухожилия.

Он откинулся на спинку стула и внимательно посмотрел на свою пациентку. Почему-то она казалась сейчас гораздо меньше, чем раньше.

— Хочешь рассказать мне об этом? — тихо спросил он.

Мария пожала плечами.

— Не знаю.

— Ты знаешь, почему сделала это?

Она отвела взгляд.

— Думаю, да.

— Давай поговорим об этом.

Она откинула голову на подушку и взглянула на доктора Вэйда своими сапфировыми глазами.

— Папы не было дома. А Майк…

— Майк — это твой молодой человек?

— Мы встречаемся. Мы хотели пожениться. Но он мне не поверил. Как и все остальные.

— А что значит — папы не было дома?

Мария поднесла к глазам правую руку и начала изучать белую повязку.

— Думаю, мне очень хотелось, чтобы он был дома, а его не было.

— Твоя мама сказала, что она была дома.

— Да…

— Но ты хотела поговорить с отцом?

— Да.

— Разве ты не знала, что он на работе? То есть я хочу спросить, почему ты решила, что он должен быть дома?

Она опустила руку.

— Потому что вчера он не был на работе. Он ходил… искать…

Джонас Вэйд нахмурился.

— Искать что, Мария?

— Человека, который бы сделал мне аборт, — прошептала она.

— О-о… — Доктор Вэйд посмотрел на свои ногти. — Понятно.

— Поэтому я решила сделать это.

— Ты не пробовала позвонить кому-нибудь, попросить о помощи?

— Мне не нужна была помощь. После того, как вы сказали моей матери, что я жду ребенка, все вокруг меня стали несчастными. Все, абсолютно все, расстроенны. Даже отец Криспин. Он, конечно, этого не сказал, но я знаю, что это так. Все несчастны из-за меня, из-за этой вещи, что растет внутри меня. Поэтому я решила, что все будут счастливы, если я покончу с собой и этой вещью внутри меня.

— Мария, самоубийство — это не решение проблемы. Ты достаточно благоразумна, чтобы знать, что, покончи ты с собой, твои родители бы сошли с ума от горя.

— Ну, я не знаю…

— Конечно, ты знаешь это. Может быть, ты хотела наказать их? Тебе когда-нибудь приходило это в голову?

Ее глаза вспыхнули огнем, зрачки расширились.

— Они это заслужили, разве нет? Не верить мне, когда я говорю правду, называть меня лгуньей, обвинять Майка, говорить об абортах и позоре! Это ужасно! С чего это они вдруг стали сторонниками абортов?

— Должен заметить, ты чертовски зла из-за всего этого.

— Я не сделала ничего дурного, доктор Вэйд, а со мной все обращаются как с преступницей. Что ж, если я им не нужна, прекрасно! Я могу с легкостью избавить их от моего присутствия!

— Мария, — повелительным тоном сказал доктор Вэйд, — а ты говорила об этом родителям? Они знают, что ты чувствуешь?

— Нет.

— Почему?

— Потому.

— Это не ответ.

— Потому что им на меня наплевать.

— А мне, по-твоему, не наплевать?

Она резко повернулась к нему, глаза яростно сверкнули.

— Нет, не наплевать! И вы это сами знаете. Позавчера, когда мои родители приехали к вам в кабинет, чтобы забрать меня домой, вы сказали, что не считаете, что я лгу.

— Да, Мария, но это не означало, что я поверил тебе. Это не одно и то же. Я лишь предположил, что ты сама веришь в то, что говоришь. Я не сказал, что ты говоришь правду.

— Это не имеет значения, доктор Вэйд. Важно то, что вы не считали, что я лгу, когда я говорила, что я девственница. Вы не думали, что я сделала что-то нехорошее.

Доктор Вэйд с трудом скрывал свою тревогу. Он внимательно изучал лицо девушки: его темные глаза слегка прищурились, лоб изрезали глубокие морщины. И снова он увидел в ней признаки того, что через несколько лет она расцветет и превратится в настоящую красавицу. А сейчас она, маленькая и беспомощная, с надеждой смотрела на него своими немыслимо голубыми глазами. Джонас подумал о том, что он узнал во время посещения библиотеки и обеда с Берни. На секунду он задумался, рассказать ли девушке о своих находках, но потом быстро отказался от этой идеи, посчитав ее преждевременной. Он подождет по крайней мере до тех пор, пока не поговорит с эмбриологом, которого ему порекомендовал Берни.

— Доктор Вэйд, — сказала Мария тихо, — если вы считаете, что я верю в то, что никогда не была в постели с мужчиной, вы верите, что я говорю правду?

— Порой наше сознание может вытворять весьма странные вещи, Мария. Может быть, ты сделала что-то, но забыла об этом.

Она решительно замотала головой.

— Доктор Вэйд, я девственница.


Отец Криспин и Мак-Фарленды сидели на пластмассовых стульях в конце коридора и пили из пластиковых стаканчиков горький кофе.

— Спасибо, что подождали, — сказал доктор Вэйд, — это не займет много времени. Отец Криспин, очень признателен вам за участие.

Он повел их за угол мимо поста медсестры в ординаторскую, и они все расселись в маленькой комнате.

— Мистер Мак-Фарленд, вам с супругой придется принять важное решение. Мы с отцом Криспином можем вам только посоветовать, решение же принимать вам.

Тед, держа руку Люссиль, грустно кивнул.

Джонас Вэйд продолжил:

— Когда человек предпринимает попытку самоубийства, особенно когда этот человек несовершеннолетний, я обязан сообщать о происшествии в полицию. Это делается не для того, чтобы привлечь жертву к какой-либо судебной ответственности, а для того, чтобы защитить ее. В случае с несовершеннолетними они переходят под опеку суда и изолируются из среды, которая довела их до попытки самоубийства.

Тед подался вперед, пытаясь что-то сказать, но доктор Вэйд поднял вверх руку.

— Пожалуйста, сначала выслушайте меня. Случай случаю рознь. Обстоятельства, среда обитания ребенка бывают разными. Как правило, жертве идет на пользу вмешательство властей. Например, когда ребенка изолируют из неблагополучной семьи.

Тед почувствовал, как Люссиль пошевелила пальцами, ее глаза были прикованы к врачу.

— Тем не менее, — продолжал Джонас Вэйд, — я не думаю, что в случае с Марией вмешательство службы опеки принесет пользу. Я говорю это, потому что знаю, какая у нее дома атмосфера, и знаю, что она является активным членом церковной организации. Я не вижу необходимости информировать об этом происшествии власти, но мы должны найти разумное решение.

Маленькая комната, насквозь пропахшая сигаретным дымом, погрузилась в тишину. Все четверо думали над услышанным. Наконец Тед прервал молчание.

— Доктор Вэйд, Мария согласилась поговорить с вами?

— Да, согласилась, но я не могу сказать вам, о чем мы говорили. У нее, как и любого взрослого человека, есть право рассчитывать на конфиденциальность разговора. Единственное, что я могу сказать, — это то, что мы должны действовать быстро.

— Доктор. — Голос был плоским, лишенным всяких эмоций. Он исходил от Люссиль, которая сидела белая как полотно. Без макияжа и привычной аккуратной прически Люссиль Мак-Фарленд выглядела изможденной. — Почему она сделала это?

Он развел руками.

— А почему бы вам не спросить об этом ее?

Люссиль покачала головой, не в состоянии произнести больше ни слова.

В разговор вступил Тед.

— Доктор Вэйд, я не понимаю, почему Мария открывается чужим людям, а не нам? Она что, не доверяет нам?

— Мистер Мак-Фарленд, ваша дочь ищет человека, который бы ей поверил. Вероятно, вы и ваша супруга не выказали должного доверия к ее словам, поэтому она отвернулась от вас.

— Но ведь то, что она говорит, явная ложь!

Доктор Вэйд потер нос.

— Некоторые аспекты этого дела весьма необычны. Эти ее настойчивые заверения в собственной девственности… — Он на секунду задумался, решая, рассказать им о своих подозрениях и находках или нет. В конце концов он принял решение подождать до тех пор, пока он не поговорит с доктором Дороти Хендерсон. — Как бы там ни было, дело не в том, говорит ли она правду или нет. Дело в том, как она воспринимает свое положение и ваш отказ поверить ей.

— Такое часто случается? — спросил отец Криспин.

— Крайне редко, святой отец. Как правило, девушки, не желающие признаваться в том, что они добровольно вступили в сексуальную связь, заявляют, что их изнасиловали. Мало кто из них настаивает на девственности, когда не сегодня-завтра начнет расти живот. Хотя известны случаи, описанные в журналах по психиатрии, когда женщины вплоть до самых родов, а то и после родов заявляли о том, что никогда не делили постель с мужчиной. Во всех этих случаях имело место психическое расстройство.

— Нет! — прошептала Люссиль. — Моя дочь не психопатка.

— Я не говорю, что она психопатка, миссис Мак-Фарленд, на данный момент это должно волновать вас меньше всего. Реальность такова, мистер и миссис Мак-Фарленд, что вы имеете на руках беременную дочь-подростка, которая эмоционально неустойчива и которая нуждается в наблюдении специалиста. Вы должны решить, что делать. Исходя из того, что аборты запрещены, а о браке не может быть и речи, — он сделал паузу, наблюдая за их лицами, — вам остаются только два возможных варианта. Либо оставить Марию дома, либо отослать ее куда-нибудь до момента рождения ребенка.

В комнате снова повисла тишина. Джонас бросил быстрый взгляд на часы. Сразу после этой встречи он собирался позвонить доктору Хендерсон.

— Что вы имеете в виду, — раздался уставший голос Теда, — отослать ее?

— Думаю, мистер Мак-Фарленд, Марии будет лучше, если вы передадите ее на попечение специалистов.

Он внимательно всмотрелся в лица сидящих перед ним, задержавшись взглядом на лице отца Криспина. Джонас Вэйд видел в тяжелом подбородке, в щетинистых бровях, в маленьких беспокойных глазах священника тревогу. И он знал почему. Мария Анна Мак-Фарленд была образцовой католичкой, беспрекословно сознающейся в своих самых постыдных грехах семейному священнику. Но этот грех, к большой досаде священника, Мария утаила от него.

— Доктор Вэйд, — раздался голос отца Криспина, — я не хочу оспаривать рекомендации, которые вы даете мистеру и миссис Мак-Фарленд, и я также не хочу вмешиваться в ваши дела, однако позвольте мне предложить на рассмотрение свою идею.

— Напротив, святой отец, буду рад выслушать все ваши предложения.

— Прекрасно, — сказал отец Криспин, ударив в ладоши, — тогда вот, что я предлагаю.

Глава 8

— Добрый день, доктор Вэйд. Я Дороти Хендерсон.

Джонас пожал крепкую руку.

— Большое спасибо, что смогли принять меня, доктор Хендерсен.

— Всегда рада! Прошу в мои владения.

Первой мыслью Джонаса Вэйда было: красивая, но неженственная. Доктор Дороти Хендерсон, эмбриолог, была действительно красива, но немного мужеподобна. Потом, когда он следовал за ней в недра лаборатории, он изменил свое мнение: врожденная элегантность, даже величавость. Она шествовала впереди в наброшенном на широкие квадратные плечи безупречно белом халате, словно принцесса, словно она несла на своих плечах колоссальный груз. Ее походка была плавной и грациозной, тело стройным и молодым, хотя исследовательнице было не меньше пятидесяти лет. Красновато-каштановые волосы, очень длинные и густые, были разделены на прямой пробор и собраны на затылке во внушительный пучок; кое-где в идеальной прическе сверкали белоснежные прядки. Она была бывшей прима-балериной.

Повернувшись, доктор Дороти Хендерсон улыбнулась: зубы были великолепными, глаза лучистыми и зелеными, но кожа испещрена мелкими морщинками. Актриса, познавшая славу и признание, великодушно позволила молодым занять свое место. Ее голос, когда она заговорила, оказался удивительно сильным. Кем бы ни казалась Дороти Хендерсон, для Джонаса, который пришел к ней, чтобы получить ответы на мучавшие его вопросы, она прежде всего была ученым.

— Доктор Вэйд, Берни сказал вам, чем мы здесь занимаемся?

— Нет, даже не намекнул.

— Вы знаете, что такое клонирование?

Он окинул взглядом небольшую лабораторию, заметил двух ассистентов, работавших за столами, втянул носом резкие неопределимые запахи и услышал за журчанием жидкостей и гудением инкубатора тихое, размеренное тиканье спектрометра.

— Я слышал это слово. Что-то связанное с созданием жизни в пробирке.

— Для начала, доктор Вэйд, я дам вам буквальный перевод этого слова. На греческом языке оно означало скопище или толпу. Мы же, принимая во внимание наши цели, интерпретировали это слово несколько иначе: на языке науки клоны — это популяции индивидуальных организмов, произведенных от одного родителя. Конечно же, в результате бесполого размножения.

Взгляд Джонаса переместился в центр стерильной комнаты и остановился на батарее аквариумов. В аквариумах, накрытых решетчатыми крышками и наполненных небольшим количеством мутной воды, содержались колонии блестящих пучеглазых лягушек.

— В основном, доктор Вэйд, мы здесь занимаемся бесполым размножением лягушек от одного родителя-донора. Сначала мы пересаживаем ядро дифференцированной клетки, взятой из тела лягушки, в цитоплазму лягушачьей яйцеклетки, затем выращиваем ее и в конечном счете получаем взрослую особь — копию первой лягушки.

Она неторопливо, как музейный экскурсовод, показывала различные приборы, объясняла методики.

— Сначала мы берем яйцеклетку лягушки и разрушаем ядро сверхтонким ультрафиолетовым лучом. Это южно-африканские когтистые лягушки, яйцеклетки которых настолько хрупки, что любое механическое воздействие просто невозможно. После этого мы помещаем вылущенную яйцеклетку или яйцеклетки в специально подготовленную питательную среду и берем донорскую клетку, — Дороти Хендерсон остановилась за спиной молодой азиатки, которая сидела на высоком стуле и смотрела в микроскоп, — изъятую из кишечника головастика, вбираем ее в стерильную микропипетку и внедряем ее ядро в вылущенную яйцеклетку. После этого яйцеклетки выращиваются в специальной среде, а результаты исследуются.

Она подвела его к большой металлической «печке», через стеклянную дверь которой виднелись полки с сосудами.

— Как только они достигают стадии бластулы, их пересаживают в среду, в которой они смогут развиваться дальше и превращаться в головастиков.

Затем они остановились перед небольшим, покрытым водорослями резервуаром, где вторая лаборантка работала с микроскопом, держа в одной руке шприц, а в другой — ручку. Не отрывая глаз от линзы микроскопа, она делала заметки в блокноте.

— Все клоны одного объекта, доктор Вэйд, или одновременно прекращают свое развитие из-за каких-либо генетических дефектов, или развиваются нормально и демонстрируют идентичность как по форме, так и по содержанию.

Дороти Хендерсон улыбнулась теплой, очаровательной улыбкой и подвела Джонаса Вэйда к батарее аквариумов, стоявших в центре лаборатории. На каждом была прикреплена табличка с надписью «Xenopus laevis» и римской цифрой, и в каждом сидело по нескольку лягушек. Однако в первом аквариуме с надписью «Xenopus laevis: Primus» сидела только одна лягушка.

— Это Примус, наш первый номер, — он является прародителем. Все эти, доктор Вэйд, — она махнула рукой в сторону шести аквариумов, — последующие поколения, которые клонировались друг за другом. Они все, по сути дела, точные копии Примуса.

Джонас Вэйд наклонился, внимательно посмотрел на лягушку, затем выпрямился.

— А у него большая семья.

— Ох, нет, доктор Вэйд, все эти лягушки не потомки Примуса. Они и есть Примус.

Он уставился на холодные, безжизненные глаза лягушки. Время от времени Примус мигал, что было единственным признаком того, что он был живым.

— Потрясающе…

— Эта идея не нова, доктор Вэйд. Ученые уже давно и серьезно занимаются вопросом клонирования, с тысяча девятьсот второго года. — Доктор Хендерсон слегка коснулась руки Джонаса. — К сожалению, здесь, на земноводных, мы вынуждены остановиться. Наука с удовольствием бы взялась за млекопитающих, но пока мы не располагаем нужными технологиями. Яйцеклетка млекопитающего составляет одну двенадцатую от размера яйцеклетки лягушки — около одной сотой дюйма в диаметре, — в то время как диаметр лягушачьей яйцеклетки равен одной восьмой дюйма. Здесь, в лаборатории, мы используем обычные микроскопы и линзы со стандартным увеличением, для человеческой же яйцеклетки нам бы понадобилось специальное оборудование, которое еще не изобретено. Когда-нибудь ученые смогут вылущить человеческую яйцеклетку, пересадить в нее клетку, взятую у живого человека, и произвести на свет клонов этого человека. Только вот, — она пожала плечами, — когда это произойдет, никому не известно.

Он покачал головой и медленно обвел взглядом лабораторию. Время от времени он слышал сообщения об экспериментах в этой области, но не знал, что ученые продвинулись так далеко. Здесь, перед ним, сидел Примус, размноженный снова и снова, ad infinitum — до бесконечности.

Дороти Хендерсон увидела выражение его лица — выражение, которое она наблюдала много раз и к которому уже привыкла.

— Пожалуйста, доктор Вэйд, пусть вас не тревожит то, чем мы здесь занимаемся. Мы не манипулируем генетикой, мы не нацисты. Клонирование лишь малая часть той увлекательной новой эры, что открывается в области сексуальной репродукции. Замораживание спермы и искусственное оплодотворение еще вчера казались фантастикой, а сегодня являются реальностью. Завтра мы увидим зачатие в пробирке, пересадку эмбриона от одной женщины к другой, искусственные матки, предварительное определение пола плода и, конечно, клонирование человека.

Она улыбнулась ему.

— Я так думаю, доктор Вэйд, вы пришли сюда не для того, чтобы прослушать краткий курс по клонированию, не так ли?

Он оторвал глаза от Примуса и улыбнулся эмбриологу в ответ. Дороти Хендерсон, кем бы она ни казалась, была ученым до мозга костей.

— Вы правы, не для того. Хотя я не прочь прийти сюда еще раз и прослушать более подробную лекцию.

— Буду рада видеть вас, доктор Вэйд, я не избалована гостями. Давайте пройдем в мой, с позволения сказать, кабинет.

Он зашел следом за ней в крошечную комнатку, отделенную от лаборатории стеклянной стеной, где, к его большому удивлению, было очень тихо, после того как закрыли дверь. Дороти Хендерсон села за заваленный бумагами и книгами стол, Джонас сел напротив нее.

— Извините, кофе не могу предложить. Кофеварка сломалась, а починить ее у нас нет возможности.

Он откинулся на спинку металлопластикового стула, сложил руки на коленях и улыбнулся.

— Постараюсь не слишком злоупотреблять вашим временем, доктор Хендерсон. Берни сказал вам о цели моего визита?

— Нет, единственное, что он сказал, — у вас есть вопросы, на которые я, возможно, знаю ответы.

Джонас Вэйд открыл было рот, чтобы рассказать о том, что его интересовало, но не смог подобрать нужных слов. Раньше ему казалось, что он без труда сможет начать разговор, но на деле это оказалось совершенно не так. Все утро, пока он принимал пациентов и делал операцию по удалению аппендикса, он подготавливал себя к этому разговору.

Все зависело от того, что скажет ему эта женщина, — доктору Хендерсону выпал жребий вершить судьбу его исследования. Так или иначе она примет решение за него: либо продолжать двигаться в этом направлении, либо оставить эту идею раз и навсегда.

Как сказал Берни, все зависело от одного фактора: мог ли партеногенез происходить естественным путем у млекопитающих, и если да, то каким образом?

Он решил подойти к интересовавшему его вопросу издалека.

— Доктор Хендерсон, что вы можете сказать мне о партеногенезе?

— Партеногенез — это развитие яйцеклетки в эмбрион без участия сперматозоидов.

— Да, но мне бы хотелось узнать, это явление реальность или всего лишь абстрактная гипотеза?

— Ну, нет, доктор Вэйд, это никоим образом не абстрактная гипотеза. Науке уже давно известны случаи развития яйцеклетки в эмбрион партеногенетически, когда на нее оказывалось какое-либо воздействие — химическое, физиологическое или механическое. Это много раз доказывалось в лабораторных условиях. Однажды исследователям удалось запустить партеногенетический процесс у бесхвостых амфибий — у лягушек и жаб. После чего ни у кого не осталось сомнений, что партеногенез возможен и у позвоночных. По сути, партеногенез и есть то, чем мы занимаемся в стенах этой лаборатории.

Джонас Вэйд посмотрел на свои руки. Он заметил, что его сердце начало биться с удвоенной частотой. Наступал решающий момент — время вопроса, на который не смог ответить Берни, вопроса, от которого все зависело…

— Доктор Хендерсон, а как насчет млекопитающих? Возможен ли партеногенез у млекопитающих?

— Да.

Ответ и спокойный, решительный тон доктора Хендерсон шокировали его.

Джонас уставился на нее.

— Вы уверены?

— На все сто, доктор Вэйд. В лабораториях проводились опыты, в частности, над мышами и кроликами. На яйцеклетку оказывается воздействие, и она начинает развиваться естественным образом.

— Вообще-то, доктор Хендерсон, рукотворный партеногенез — это не совсем то, что Леня интересует. Вам известны случаи, когда партеногенез возникал у млекопитающих в естественных условиях?

— В естественных?

— Самопроизвольно.

— Самопроизвольно… — Тонкая рука рассеянно потерла лоб. — Известны случаи, когда у кошек и хорьков яйцеклетки начинали делиться без оплодотворения. Что касается партеногенеза в естественных условиях, доктор Вэйд, то есть в природе, то мы не имеем возможности проверить это. Вне стен лаборатории можно говорить лишь о предположениях.

— Тогда, быть может, вы сможете объяснить мне, как происходит партеногенез. Что его запускает?

— Как я понимаю, вас интересует, что заставляет яйцеклетку делиться. Этого, доктор Вэйд, мы не знаем. Единственное, что нам известно, так это то, что необходимо воздействие, которое имитирует действие сперматозоидов. Не забывайте, доктор, что все, что делает сперматозоид, — это внедряется в яйцеклетку и запускает процесс деления. Если найдется другое вещество или стимулятор, который возьмет на себя эту функцию, то деление клетки начнется без участия сперматозоида.

Я вам расскажу о двух лабораторных веществах, активизирующих процесс клеточного деления. Первый, — она подняла вверх сужающийся к кончику палец, — используется в опытах с морскими ежами. Вы берете неоплодотворенные яйцеклетки морских ежей, помещаете их в морскую воду, добавляете небольшое количество хлороформа или стрихнина, и яйцеклетки начинают самостоятельно развиваться. В результате вы получите нормальных, полностью развитых морских ежей. Или в других опытах, — она подняла вверх второй палец, — яйцеклетки подвергаются физиологическому шоку, который вызывается солевым раствором: в воду с яйцеклетками добавляется хлорид магния. Яйцеклетки активируются под действием раствора, происходит обыкновенное дробление клетки, и в результате, как и в первом случае, вы получаете нормальных, здоровых «партеногенетических» морских ежей — точные копии донора.

В первом случае воздействие является химическим, во втором — физиологическим. В случае с лягушками партеногенез активируется путем ввода с помощью иглы инородного протеина непосредственно в яйцеклетку. Этот метод сочетает в себе оба предыдущих.

— Но, доктор Хендерсон, в яйцеклетке содержится только половина набора хромосом, необходимых для строительства взрослой клетки. Ведь для того, чтобы яйцеклетка развилась в эмбрион, в ней должно содержаться правильное число диплоидных хромосом. Я всегда думал, что второй половиной хромосомного набора яйцеклетку обеспечивают именно сперматозоиды.

Ее губы тронула легкая улыбка.

— Вы правы, доктор Вэйд. При обычном зачатии хромосомы сперматозоидов соединяются с хромосомами яйцеклетки; в каждой содержится по двадцать три хромосомы. Если вы помните, то во время стадии созревания яйцеклетки, еще до оплодотворения сперматозоидом, яйцеклетка делится и производит второе полярное тельце, в котором содержится половина набора хромосом яйцеклетки. При партеногенезе созревающая яйцеклетка по какой-то неизвестной нам причине не высвобождает это полярное тельце, а оставляет в себе. Хромосомы, содержащиеся в этом тельце, возвращаются назад и соединяются с хромосомами первого полярного тельца. Невысвобожденное полярное тельце становится, по сути, мужским пронуклеусом, который сливается с женским пронуклеусом и образует зиготу. Когда потом эта яйцеклетка подвергается воздействию, химическому или какому-либо еще, начинается процесс деления. А так как клетка содержит в себе необходимые сорок шесть хромосом, происходит развитие эмбриона.

— А как этот процесс происходит у млекопитающих?

— Очень просто. Яйцеклетки, скажем, кроликов помещают в питательную среду, состоящую из кровяной плазмы и зародышевого экстракта, и подвергают температурному шоку, который их таким образом активирует. Те яйцеклетки, которые избежали поглощения полярным тельцем и начали делиться, помещают в фаллопиевы трубы крольчих, предварительно инъецированных гормонами, чтобы их тела не отторгли трансплантированные зиготы. Те, которые дорастают до стадии бластоцита и которые не нужно удалять хирургическим путем, как правило, развиваются полностью. Более того, доктор Вэйд, возможно даже спровоцировать зародышевое развитие яйцеклетки, если в период овуляции положить на область фаллопиевых труб крольчихи холодный компресс. Конечно, случаи рождения животных крайне редки, но тем не менее несколько здоровых нормальных крольчат были рождены на этот свет без участия сперматозоидов.

— Доктор Хендерсон, — Джонасу Вэйду еле удавалось контролировать свои эмоции, она уже и так сказала ему больше, чем он ожидал. — Мы можем поговорить о людях?

Выражение ее лица не изменилось.

— Конечно. Какой партеногенез вас интересует, самопроизвольный или рукотворный?

— Самопроизвольный.

— Тема интересная, но не новая, доктор. Над человеческими яйцеклетками были проведены сотни исследований, и некоторые из этих исследований показали, что несколько яйцеклеток, вышедших из фолликул, начали деление еще до того, как вышли из яичников; то есть там, где контакт со сперматозоидами просто невозможен. Насколько я помню, происходило подобное где-то в шести случаях из четырехсот. Результаты некоторых исследований, в частности, проведенных в Филадельфии двадцать лет назад, показали, что около трех четвертей процента всех человеческих яйцеклеток начинают развиваться партеногенетически еще до того, как они попадают в фаллопиевы трубы. Если следовать этой статистике, то случаи «девственного размножения» так же часты, как и случаи рождения однояйцевых близнецов. Однако большинство этих созревающих яйцеклеток либо выделяются из организма во время овуляции и менструации, либо развиваются в дерматоидные кисты и опухоли, которые удаляются хирургическим путем. Некоторые ученые утверждают, что все же часть продолжает развиваться нормально. Один ученый пошел еще дальше и заявил, что на тысячу «обычных» новорожденных приходится один «партеногенетический».

— Вы шутите!

Доктор Хендерсон тихо рассмеялась.

— Нет, доктор Вэйд, я всего лишь цитирую моего коллегу. В любой исследовательской области есть подлинные фанатики как со стороны консерваторов, так и со стороны либералов. Некоторые ученые топают ногами и кричат, что партеногенез абсолютно невозможен.

— А вы какого мнения придерживаетесь?

В ее глазах свернул огонек.

— Я не отрицаю возможности.

— А вероятности?

— Большая часть научного сообщества считает, что «партеногенетическое» зачатие происходит в одном случае на миллион. Я же считаю несколько иначе, скажем, в одном случае на каждые пятьсот тысяч обычных зачатий.

Джонас Вэйд изумленно смотрел на эмбриолога.

— Но это же невероятно! Почему тогда об этом так мало пишут, мало говорят? Это же взорвет общество!

— Именно потому, что это взорвет общество, доктор Вэйд. Точно так же, я думаю, через какое-то время моя собственная область исследования станет слишком горячей и вызовет ожесточенные споры. Вы говорите сейчас о человеческой сексуальности, об очень деликатной теме, и, если вы начнете открыто обсуждать вопрос так называемого «девственного размножения», или, иными словами, «непорочного зачатия», вы вызовите гнев и осуждение со стороны теологов, моралистов, психологов и добропорядочных отцов и матерей всего мира. Мы с вами, доктор Вэйд, можем сидеть здесь и говорить на эту тему по-научному беспристрастно, как два ученых. Но там вы ступаете на почву морали, этики и религии, не говоря уже о самом обществе, ориентированном на семью. Любой исследователь, возжелавший выставить свою теорию на суд общественного мнения, должен быть уверен в своих силах на все сто процентов. Ему придется защищать результаты своих трудов зубами и когтями, он должен иметь кучу неопровержимых доказательств, в противном случае его просто съедят. Вы дерзнете бросить вызов обществу, доктор?

Конечно, она была права. Можно было открыто обсуждать и выставлять на общественный суд абсолютно любую область научного исследования. Кроме этой. Эта могла чем-нибудь обидеть или оскорбить практически каждого. С другой стороны, если бы кто-нибудь смог это доказать…

— Но я все равно не понимаю, доктор Хендерсон, — сказал медленно Джонас, — как это может происходить самопроизвольно?

— Как угодно, доктор Вэйд. Все, что вам нужно, — это те же самые условия, что были созданы в лаборатории. Воздействие на яйцеклетку, которое возьмет на себя функцию сперматозоида, как, например, холод в случае с кроликами. Термальный шок делает с яйцеклеткой крольчихи то же самое, что и сперматозоид кролика. Что касается мышей, то ученые стимулируют яйцеклетку электрическим током и, на мой взгляд, производят идеальных «партеногенетических» мышат. Возможно воздействие какого-нибудь химического вещества, которое попало каким-то образом в кровь женщины и затем в яйцеклетку. В нашей лаборатории мы доказали, что спровоцировать партеногенез искусственно не представляет особого труда. В природе для провоцирования естественного, самопроизвольного партеногенеза, доктор Вэйд, все, что нужно, — это похожие условия и стимулирующее вещество или воздействие.

Джонас подумал об этом и вспомнил статью, которую читал в журнале. В ней сообщалось о матери, зачавшей ребенка партеногенетическим путем. Она заявила, что зачатие произошло во время бомбежки в войну, когда она находилась недалеко от места взрыва и получила сильное сотрясение. Он пробурчал вслух: «Одно большое неизвестное…»

В статье говорилось: «Если женщина заявляет, что у нее партеногенетический ребенок, и это необходимо доказать, то все, что нужно сделать, это провести тщательное или, быть может, не очень тщательное, в зависимости от стимулирующего вещества, обследование, чтобы определить, что могло выступить в качестве спускового крючка. Это делается путем исключения».

Джонас Вэйд долго смотрел на сидевшую напротив него женщину, затем окинул взглядом лабораторию, висевшие на стенах всевозможные календари и плакаты, хаотично лежавшие книги. Он чувствовал за своей спиной стерильную лабораторию, жизнь, которая зарождалась там противоестественным, стерильным способом, вспомнил холодные, мертвые глаза Примуса.

— Хорошо, доктор Хендерсон, вы не только сказали, что партеногенез возможен, вы сказали, что самопроизвольный партеногенез возможен, и не только у низших существ, но и у млекопитающих. В свете этого я не думаю, что выявление стимулирующего вещества или доказательство постфактум так уж важны.

Впервые за все время беседы доктор Хендерсон нахмурилась.

— Доказательство постфактум? Что вы имеете в виду?

— Женщина заявляет, что зачала ребенка партеногенетически. Какими средствами располагает наука, чтобы доказать или опровергнуть это?

Нахмуренность сменилась интересом.

— Хороший вопрос, доктор. С нашими лягушками никаких доказательств нам не нужно. Мы с самого начала знали, как и откуда они появились. Расследовать в обратном порядке, двигаясь с конца к началу… непросто. Замужней женщине будет нелегко убедить окружающих, что она зачала ребенка непорочно, даже если у нее с мужем уже давно не было сексуальных отношений. Незамужней женщине будет сложно убедить окружающих, что она не «нагуляла» этого ребенка. Видите ли, доктор Вэйд, «непорочное зачатие» — это больше этический вопрос, а не биологический.

Джонас Вэйд кивнул, вспоминая перерезанные запястья Марии Анны Мак-Фарленд.

— У вас есть слово женщины против целой кучи общепринятых норм. Произнесите слово «секс», и люди начнут хихикать. Скажите о том, что девушка, по ее словам, ни делала ничего дурного, и они начнут перемигиваться. Будь у нее, скажем, язва желудка, то все будет совершенно по-другому. Никаких общественных пересудов; она получит быструю медицинскую помощь и море сочувствия. Это мало чем отличается от позора, которым клеймится заболевший венерической болезнью. Если вы заразились гриппом, вам посочувствуют. Если вы подцепили спирохету, вас подвергнут остракизму. Все зависит от того, каким образом вы это подхватили. Если это имеет хоть какое-нибудь отношение к половым органам человека, вы наткнетесь на стену невежества и возмущения.

— Я думаю, доктор Хендерсон, мы с вами можем обсуждать это с точки зрения морали и философии так же долго, как определять количество углов у головки булавки. Какие научные доказательства можно найти?

— Ну, — она наклонилась вперед и положила свои длинные сжатые пальцы на стол, — самое первое, что можно отметить, это то, что ребенок обязательно будет женского пола.

Джонас Вэйд вскинул бровь.

— Нет у хромосом.

— Конечно, я не подумал об этом.

— После этого можно исследовать хромосомы под микроскопом, сделать пересадку кожи и, конечно же, просто внимательно посмотреть на дочь.

— Она будет точной копией матери.

— До кончиков ногтей.

— И это все, что можно сделать?

— Боюсь, что да, по крайней мере до тех пор, пока наука не продвинется вперед. В таком деле, как это, все, что врач может сделать, — это выявить тех дочерей, которые не были зачаты «непорочным» путем. Тех, у кого обнаружены хоть малейшие отклонения от генетического набора матери, можно снять со счетов. Те же, кто полностью соответствуют, возможно, являются партеногенетическими дочерьми. В науке, доктор Вэйд, доказательство теории заключается не в отрицании, а в утверждении.

Оба врача замолчали, какое-то время они сидели, погруженные в собственные мысли. Там, за стеклянными стенами, Дороти Хендерсон располагала всеми ответами, которые ей были нужны.

Мозг и сердце Джонаса Вэйда лихорадочно работали. Ему нужно было остановиться, подумать, ему нужно было все осознать, обработать, классифицировать и попытаться собрать разрозненные части головоломки воедино. Дороти Хендерсон сказала несколько тревожных вещей — вещей, о которых Джонас Вэйд не думал до этого момента. Она упомянула дерматоидные кисты. Доктор Вэйд знал о них, видел их во время хирургических операций — безобразные, клейкие массы, содержащие волосы, зубы и нервы. Яйцеклетка сходила с ума, скапливая в себе все элементы человеческого существа, но в неправильных пропорциях. Если ей позволялось расти, она убивала женщину.

В его голове пронеслось еще одно неприятное воспоминание. В статье о партеногенетических индюшатах говорилось, что один не развился нормально, родился с плохим зрением, скрюченными пальцами и плохой моторикой движений. Если спроецировать это на человека, то становилось тревожно.

Из партеногенетической яйцеклетки могло развиться что угодно: от дерматоидной кисты до ребенка с плохим зрением или — как в самом страшном сне — живое дышащее существо, нечто среднее между этими двумя крайностями.

Эта мысль так потрясла Джонаса Вэйда, что он уставился на красивое лицо Дороти Хендерсон, даже не осознавая этого. Новая идея завладела им и сформировалась в повергающий в ужас вопрос. Было ли то, что росло в чреве Марии Анны Мак-Фарленд, действительно ребенком?

Глава 9

Первое июля выдался невероятно жарким днем. Несмотря на работающий кондиционер, трое людей, сидевших в машине, вспотели и буквально приклеились к кожаной обивке салона. Все молчали.

Со дня выписки Марии из больницы прошла уже неделя, и за все время, за исключением этой утренней поездки, в их отношениях не было никаких сдвигов. Тед Мак-Фарленд, попытки которого вернуть себе положение главы семьи не увенчались успехом, прожил неделю в полном уединении, проводя тихие дни в офисе и задумчивые вечера в гостиной, и увеличил количество «спортивных» дней с одного до четырех. За всю неделю он мало видел свою дочь, а когда видел, не знал, что ей сказать. Перебинтованные запястья и красные шрамы на пальцах казались ему немым укором, свидетельством того, что он не справился с возложенной на него ролью отца. Он оставил Марию в покое, позволил ей провести неделю в одиночестве, тихо бродить по дому…

Мчась по шоссе, Тед вспоминал прошлый вторник, когда они втроем посетили отца Криспина. Тогда было очень тепло, даже в девять часов утра, а кабинет отца Криспина не был оснащен кондиционером. Сохраняя дистанцию с идущей впереди него машиной, Тед вспомнил, каким серьезным было лицо священника, когда тот говорил.

— Я думаю, это не просто важное решение, Тед, а необходимое. Так будет лучше для Марии. Но решать тебе, думай. В конце концов, ты же не можешь оставить ее дома.

Тед бросил взгляд на дочь, сидевшую рядом с ним в кресле, на ее лишенное всяких эмоций лицо, на стеклянный взгляд голубых глаз, на перебинтованные запястья, скрытые длинными рукавами блузки. В эту секунду ему захотелось, чтобы она сражалась с ними. Он смотрел на нее, надеясь на вспышку гнева, на инстинкт самосохранения, молясь, чтобы она внезапно встрепенулась и послала их всех к черту.

— Монахини позаботятся о ней, — продолжал священник, изучая лицо Марии, она сможет поговорить со священником в любую минуту, когда решит, что созрела для исповеди, и каждый день посещать мессу. К тому же ей не придется терять целый учебный год, через дорогу есть школа, в которую она сможет пойти в сентябре. К моменту рождения ребенка Мария уже закончит первое полугодие двенадцатого класса. После этого она сможет вернуться в свою родную школу и закончить ее в июне со своим классом.

Отец Криспин встал, обошел вокруг стола и присел на его краешек, обхватив руками колено.

— Обо всем уже договорено. Я говорил с доктором Вэйдом, он тоже связался с ними. Как правило, они не берут девушек, чей срок беременности меньше четырех месяцев. Доктор Вэйд считает, что у Марии три месяца или немногим больше. Однако, принимая во внимание нашу ситуацию и наши рекомендации — мою и доктора Вэйда, — они согласились принять Марию уже сейчас. Тед, тебе придется позаботиться о финансовой стороне дела и необходимых бумагах. Сделаешь это в следующий понедельник, когда повезешь туда Марию.

Тед повернул переключатель кондиционера на максимум. Он посмотрел на сидевшую рядом с ним Люссиль — на ее напряженное лицо, на тонкую линию губ — и подумал о предстоящих шести месяцах.

Глядя вперед на транспортное пересечение, Тед снова услышал голос отца Криспина.

— Что касается ребенка, то пока никаких бумаг подписывать не нужно. Это можно будет сделать в первые полгода после его рождения. Там уж вы решите, будете ли отдавать ребенка на усыновление или нет.

Тед бросил взгляд на дочь. Мария, казалось, ничего не слышала.

В конце их короткой неловкой встречи отец Криспин попросил Марию задержаться на пару минут, поэтому Тед и Люссиль пошли к машине одни. Когда, спустя несколько минут, Мария появилась на улице, по ее лицу ничего нельзя было прочесть.

Глядя сейчас в зеркало заднего вида на то же отрешенное выражение лица, он понимал, что его дочь не собирается оказывать никакого сопротивления. Тед поймал себя на мысли, что от этой сегодняшней поездки ему стало на душе несколько легче.

Люссиль Мак-Фарленд провела неделю не лучше, чем Тед, едва обращая внимание на избрание Папы Римского — Павла VI — и практически не смотря по телевизору его коронацию. Она обзвонила своих подруг и приятельниц и, пожаловавшись на то, что подхватила грипп, заперлась в доме. Несколько раз она думала о том, чтобы снова предпринять попытку и поговорить с Марией, но так и не решилась на это — в какой-то степени из-за боязни отказа, но в основном из-за того, что ей нечего было сказать дочери. Так же, как и муж, Люссиль не знала, что делать; ей нужно было время, чтобы хорошенько подумать обо всем, взять контроль над ситуацией в свои руки и, быть может, найти способ изменить ее.

Прежде всего она последовала совету отца Криспина и удалила двенадцатилетнюю Эми из дома.

Вечером после попытки самоубийства Марии Люссиль позвонила двоюродной сестре в Сан-Диего и спросила, не может ли она взять к себе на неделю Эми. Двоюродная сестра, ровесница Люссиль, у которой была тринадцатилетняя дочь, сказала, что она с радостью примет ее. Когда же о предстоящей поездке сказали Эми, то та пришла в неописуемый восторг. Девочки дружили уже давно и общались во время редких семейных встреч. Перспектива провести неделю в Сан-Диего в обществе своей ровесницы казалась сказочной.

Почувствовав первые признаки надвигающейся истерики, она сделала глубокий вдох; паника медленно отступила. Несмотря на умение управлять собой, сегодня утром Люссиль была на грани полного нервного срыва.

Она молча стояла на пороге комнаты Марии и наблюдала за тем, как ее дочь упаковывает свои вещи в маленький чемодан. Люссиль не могла сказать, чувствует ли дочь ее присутствие или нет. Двигаясь словно в гипнозе, девушка медленно достала из ящиков несколько вещей, аккуратно сложила их и положила в чемодан.

Люссиль хотела помочь ей, хотела сказать Марии, что из вещей ей нужно взять, так как она видела, стоя на пороге комнаты, что ее дочь брала очень мало. Несколько комплектов нижнего белья. Ночную сорочку. Летнее платье. Просторное домашнее платье в гавайском стиле. Дневник. И напоследок маленькую бутылочку с водой в форме Пресвятой Девы Марии, с короной в качестве пробки. Увидев, как последний предмет — самое драгоценное из имущества Марии — исчез в ее чемодане, Люссиль повернулась и побежала в конец коридора, где она, прислонившись щекой к стене, безмолвно взмолилась: «Ради Бога, Мария Анна Мак-Фарленд, скажи что-нибудь! Закричи! Заплачь! Что угодно! Только не молчи…»

Когда боль снова дала о себе знать, на этот раз сильная, близкая к тому, чтобы поглотить ее, Люссиль Мак-Фарленд поднесла ко рту кулак и прижала его к губам. Последняя неделя была безрадостной. Все три недели — настоящим кошмаром. Неужели Тед, отец Криспин и доктор Вэйд действительно думают, что, услав Марию из дома, они тем самым смогут вернуть в их дом мир и покой?

Из трех человек, сидящих в машине, только у одного не было ни малейших эмоций по поводу цели этой поездки. В жизни Марии не было ничего нового: каждый день был похож на предыдущий, бесконечная череда унылых, безрадостных дней. Она дважды встречалась с доктором Вэйдом. Длинные нити, скрепившие края раны, были удалены, так что теперь на руках были видны лишь тонкие красные шрамы. Также он снова сделал несколько анализов крови и мочи и взвесил ее. Когда он предложил провести гинекологическое обследование, Мария покорно согласилась. Он был добр и дружелюбен по отношению к ней и во время двух их встреч, как ей показалось, был на грани того, чтобы что-то сказать ей. Но каждый раз он отказывался от этой идеи, чему Мария была весьма рада. Несомненно, доктор Вэйд хотел прочитать ей лекцию или спросить ее о том же, о чем спрашивали ее все остальные.

На прошедшей неделе произошли два события, которые должны были привлечь к себе, пусть и ненадолго, даже ее внимание, но не привлекли. Первым событием был телефильм с Президентом Кеннеди, где он стоял перед огромной толпой и кричал: «Ich bin ein Berliner!» [11].

Второе событие произошло, когда она лежала в постели на спине и водила рукой по животу. Там, в низу живота, она нащупала небольшую выпуклость.

Мчась по шоссе и глядя на мелькающие дома, Мария вспомнила о коротком разговоре с Эми, произошедшем между ними накануне. Было решено сказать Эми неправду. Мария собиралась провести лето в Вермонте, в гостях у давней школьной подружки. Потом, когда Мария не вернется к началу учебного года, будет придумана еще одна ложь, например, что она сломала во время прогулки ногу.

Всю неделю со дня ее выписки из больницы Марии ужасно не хватало Эми. Младшей сестре запретили навещать ее, а потом услали в Сан-Диего, и к тому времени, когда она вернулась домой — только вчера, — Мария изголодалась по общению с ней.

Однако двенадцатилетняя Эми, которой еще не сказали о том, что на следующий день Мария уезжает, умчалась на улицу, чтобы рассказать друзьям о своих приключениях. К тому моменту, когда Эми вернулась, настало время ужина, и Мария, снова почувствовав тошноту, не присутствовала за столом.

Побыть наедине с сестрой Мария смогла только поздно вечером.

Мария мысленно представила комнату младшей сестры.

Царящий в ней хаос, бросающаяся в глаза несообразность соседства портрета Иисуса с музыкантами из популярной группы. Ярко-оранжевая наклейка на доске для записей с надписью «Скажи нет Никсону».

Увитая свежими одуванчиками гипсовая статуэтка Девы Марии. На кровати, обложкой вверх, лежал последний новомодный бестселлер. Из динамиков проигрывателя звучала популярная на этой неделе песня Эми «Телстар». Эми сидела «по-турецки» в центре комнаты и вязала осьминога из розовой пряжи.

Мария постучалась и, решив, что Эми услышала стук, просунула в комнату сестры голову.

— Привет. Можно войти?

— Эй! — воскликнула Эми, быстро спрятав ножницы и пряжу за спину, — стучаться нужно!

— Я стучала, — Мария бросила взгляд на проигрыватель, — очень громко, можно сделать немного потише?

Двенадцатилетняя девочка крутанулась на попе, пряча за спиной осьминога.

Мария вошла в комнату, закрыла за собой дверь и направилась к проигрывателю, чтобы приглушить звук.

— Знаешь, кто ты? — с умным видом произнесла Эми, — ты специалист по порче сюрпризов!

Мария обернулась.

— В смысле?

Эми вытащила из-за спины осьминога, у которого были сплетены только два щупальца, а из прорех в пряже виднелся пенопластовый шарик.

— Я делаю это для тебя.

Мария села перед Эми, пряча руки под бедрами.

— Хорошенький. И цвет мой любимый.

— Это прощальный подарок, я хотела сделать его до твоего отъезда.

Марию пронзила острая боль, но ей удалось удержать на лице улыбку.

— У тебя есть еще время. А чего ты не смотришь свою любимую передачу?

Эми сконцентрировала все свое внимание на осьминоге — отсчитывала пряди для третьего щупальца.

— А вместо нее показывают бейсбол. «Доджерс» играет.

Мария печально кивнула, наблюдая, как каштановые волосы Эми упали ей на лицо.

— Эми, ты будешь по мне скучать?

— Еще бы! Жаль, что я не могу поехать с тобой. Вермонт, это же супер! К тому же на целых три месяца. Я и не знала, что у тебя есть там подруга. Даже не представляю, как ты проживешь без Майка целое лето.

Мария закрыла глаза и тяжело сглотнула. «Эми, — с грустью подумала она, — как бы мне хотелось рассказать тебе обо всем. Я ненавижу лгать тебе. Ты должна знать правду, должна. В конце концов, я не сделала ничего такого, чего бы я должна была стыдиться».

Время от времени до ее сознания долетал голос Эми.

— Завтра я с друзьями собираюсь в Диснейленд. Там поставили новый аттракцион, называется…

«К тому же, — думала Мария, — ты, в отличие от всех остальных, поверила бы мне, скажи я тебе, что не сделала ничего плохого».

Сердце Марии учащенно забилось.

— Эми… я хочу тебе что-то сказать…

— Да? — Двенадцатилетняя девочка подняла голову и посмотрела на сестру взглядом умудренной опытом женщины. — Я тоже хочу тебе что-то сказать.

Увидев, что с лица Эми исчезло детское выражение, Мария нахмурилась.

— Что такое?

— Ну, я уже давно хотела сказать об этом тебе и родителям, но у меня не было возможности сделать это. Сначала они были расстроены из-за твоего аппендицита, потом я уехала в Сан-Диего, а за ужином они меня вообще не слушали, потому что были чем-то обеспокоены. Ну, ты сама знаешь, как они иногда могут. В общем, раз ты завтра уезжаешь, Мария, я скажу тебе об этом сейчас.

Мария вздохнула и в ожидании уставилась на сестру. Эми аккуратно положила ножницы и пряжу на пол, вытерла об штаны руки и со свойственной ей самоуверенностью во взгляде посмотрела на сестру.

— Я хочу стать монахиней, — тихо произнесла Эми.

Слова повисли в воздухе. Мария смотрела на сестру во все глаза. Через секунду ей захотелось рассмеяться и потрепать девочку по голове, но, увидев в огромных карих глазах серьезность и твердость намерений, Мария почувствовала, как ее охватил необъяснимый страх.

— Эми, ты серьезно?

— Конечно, серьезно. Ой, я знаю, что ты скажешь. Многие девочки говорят, что хотят стать монахинями, но спустя какое-то время полностью забывают о своем желании. Я много думала об этом и разговаривала на эту тему с сестрой Агатой. Она говорит, что в следующем году сможет взять меня в свой орден, в монастырь, где я буду учиться в школе, пока не стану послушницей.

Мария, дрожа всем телом, закрыла глаза.

— Эми…

— Знаешь, Мария, кто натолкнул меня на эту мысль? Ты! Несколько лет назад ты сказала, что хочешь стать монахиней, чтобы помогать людям. Мне было тогда всего десять лет, и я подумала, что нужно тронуться умом, чтобы захотеть быть монахиней. Ну там, из-за того, что им нельзя ходить в ярком и красить губы помадой. Но потом, Мария, когда я начала ходить на занятия по катехизису, я стала беседовать с сестрой Агатой. Она рассказала мне о всех тех благих деяниях, которые совершают монахини, на манер миссионеров или сестер милосердия, о том, что они не только учат в школе и шьют церковные одежды. Потом я вспомнила о том, что ты говорила о Корпусе мира и о том, как бы тебе хотелось помогать обездоленным людям. Я решила, что я тоже хочу делать это. Я хочу быть такой же, как ты Мария, но только я хочу делать это для Иисуса. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Взгляд, в котором чудесным образом смешивались детская чистота и неожиданная взрослость, заставил Марию отвернуться. Ей хотелось разрыдаться, убежать от восхвалений младшей сестры, от взгляда ее круглых глаз, в котором читалось обожание.

Не зная, что сказать, Мария обвела взглядом комнату. Она посмотрела на разбросанные балетки, на заброшенные куклы Барби, на нетронутые книжки про Нэнси Дрю [12], на недавно повешенный на стену новый плакат с Джеймсом Дарреном, на висевший на дверной ручке бюстгальтер с поролоновыми чашечками. «Эми, не торопись стать взрослой», — с грустью подумала Мария.

— Что скажешь?

Мария нашла в себе силы улыбнуться и сдержать дрожь в голосе.

— Ух ты, серьезное решение!

— Я знаю, но сестра Агата говорит, что пребывание в монастыре поможет мне принять решение. Она говорит, что из меня получится отличная монахиня, и она уже поговорила обо мне с матерью-настоятельницей. Я знаю, что маме с папой понравится эта идея.

Эми нахмурилась.

— Мария! Что-то случилось?

— Нет! — Мария улыбнулась самой лучезарной из своих улыбок.

— Эй, я очень рада за тебя!

Она сжала руку сестры.

— Мария, а почему бы тебе ни пойти в монастырь вместе со мной?

— Ой… — в ее смехе послышались истеричные нотки, — как же я могу быть одновременно монахиней и женой Майка, а?

Эми усмехнулась и взяла в руки ножницы и пряжу.

— Да уж никак. Я рада, что ты рада за меня. Твое мнение для меня очень важно. Я подожду удобного момента и скажу об этом маме с папой, ну, когда в доме будет тихо и спокойно.

Мария следила взглядом за проворными движениями пальцев Эми, которые продолжали перебирать пряжу.

Затем она услышала:

— А что ты хотела мне сказать, Мария?

На глазах Марии выступили слезы.

— Только то, что я буду по тебе скучать.

— Правда? — Эми посмотрела на сестру, ее лицо сияло от радости. — Впервые слышу от тебя такие слова! — Она обняла Марию за шею. — Я тоже буду скучать по тебе!

Мария заметила, что машина замедлила ход, съехала с главной дороги и начала петлять по старому жилому кварталу. Слова Эми все еще звучали в ее голове. Мария прижалась головой к стеклу и, проглотив слезы, подумала: «Не сейчас, не здесь. Я поплачу потом, когда останусь одна…»

Наконец машина остановилась. Все трое уставились на высокую живую изгородь, отделяющую подъездной путь от внешнего мира, и на небольшую скромную табличку, которая гласила: «Родильный дом Святой Анны».

Глава 10

Над Лос-Анджелесом висел пар и смог. Пролетающие самолеты оставляли в небе желтые дорожки; пальмы, опустив листья, понуро стояли в легкой дымке. Спасали мощные кондиционеры, работающие в здании больницы, их отдаленный рокот как бы отсчитывал время, напоминая доктору Вэйну, с каким днем ему предстояло в скором времени столкнуться. Он старался не думать об этом, концентрируясь на приятном вечере, в который в конечном счете этот знойный прогорклый день чудесным образом трансформируется и с наступлением ночи воздух начнет очищаться, небо окрасится в темные тона. Они будут сидеть в своем патио и потягивать Маргариту, на гриле будет жариться мясо, а друзья будут плескаться в бассейне.

Однако Джонас Вэйд думал не о предстоящем вечере. В портфеле, стоявшем под столом возле его ног, лежала работа, которой ему не терпелось заняться: папка, толстая от кипы заметок и отксерокопированных статей, малоизвестная книга, которую он нашел в букинистическом магазине, и, наконец, его собственная записная книжка, полная разрозненных мыслей и записей, которые нужно было оформить в читабельную версию. Все эти материалы объединял один общий заголовок: «Человеческий партеногенез. Реальность».

Он начал заниматься этим восемь недель назад, сразу после разговора с доктором Дороти Хендерсон. В течение этих восьми недель Джонас ходил в библиотеку и кропотливо ксерокопировал каждую заметку, свидетельствовавшую в пользу его теории. Он еще раз посетил лабораторию доктора Хендерсон и провел целый час в операционной городской больницы, расспрашивая пластического хирурга о современных методиках пересадки кожи. С каждым разом Джонас Вэйд все больше и больше убеждался в том, что Мария Анна Мак-Фарленд была партеногенетической матерью, но он прекрасно понимал, что все его доказательства не стоили и выеденного яйца без одного существенного, но отсутствующего фактора — самой девушки.

Теперь он очень сожалел о том, что настоял на отправке Марии в родильный дом Святой Анны. Лучше бы она была сейчас дома, хотя прекрасно понимал, что это было бы лучше для него, Джонаса Вэйда, а не для Марии.

В дверь его кабинета тихо постучали, тут же из-за двери показалась голова медсестры.

— Доктор Вэйд? — сказала она. — Вы сможете принять еще одну пациентку?

Он приподнял бровь и бросил взгляд на часы.

— Уже четыре часа. Я собрался уходить. Она по записи?

Медсестра бросила взгляд через плечо, затем вошла в кабинет и тихо прикрыла за собой дверь.

— Это Мак-Фарленд. Она говорит, что ей нужно поговорить с вами.

— Мак-Фарленд? Мария Анна Мак-Фарленд? — Джонас вскочил на ноги. — Пригласите ее.

— Я вам нужна?

— Нет, спасибо. Позвоните, пожалуйста, моей жене и скажите ей, что я немного задержусь.

Когда медсестра вышла, Джонас Вэйд сделал глубокий вдох и собрался с духом. Спустя секунду девушка стояла на пороге его кабинета. Он улыбнулся ей, чувствуя, как по его телу пробежала дрожь.

— Привет, Мария. Входи. Присаживайся.

Он наблюдал, как она вошла, аккуратно прикрыла за собой дверь, поставила чемодан на пол и села в одно из кожаных кресел. С их прошлой встречи она очень изменилась. Мария, немного прибавившая в весе, больше не была тоненькой угловатой девочкой-подростком. Густые каштановые волосы, разделенные на прямой пробор и убранные за уши, ниспадали по округлым плечам. Под свободным гавайским платьем вырисовывались контуры набухших грудей, и прежде чем она села, он заметил небольшой округлившийся живот.

Она была истинным воплощением женственности: казалась более мягкой, более гладкой. Он отогнал от себя эту мысль и сел.

— Какое совпадение, Мария, я как раз думал о тебе. Как у тебя дела?

— Доктор Вэйд, почему я беременна?

Не меняя выражения лица, Джонас опустил взгляд и посмотрел на ее запястья. Шрамы были едва заметны; чтобы их увидеть, нужно было хорошенько приглядеться. Затем он внимательно посмотрел на ее лицо.

Страх и смятение, которые он видел в ее больших голубых глазах во время их последней встречи, исчезли. Теперь она смотрела на него с такой поразительной самоуверенностью во взгляде, что это даже немного напугало его и заставило задуматься о том, что за странные метаморфозы с ней произошли.

— Подожди-ка минутку, в последний раз я видел тебя семь или восемь недель назад. И насколько мне помнится, Мария, тогда ты отрицала, что беременна.

Она кивнула.

— С тех пор многое изменилось. Теперь я точно знаю, что беременна. И я хочу знать почему.

Джонас Вэйд откинулся на спинку кресла и попытался напустить на себя беспристрастный вид.

— Ты по-прежнему считаешь себя девственницей?

— Я уверена в этом.

— А почему ты не в родильном доме?

— Я пробыла там шесть недель. И сегодня я оттуда уехала.

— Вот как. — Он взглянул на ее чемодан.

— Несколько раз ко мне приезжала моя подруга Германи. Она подробно рассказала мне, как до меня добиралась. Мне осталось лишь сесть в автобус и последовать по ее маршруту в обратном порядке.

— Ты добиралась сюда на автобусе? Такой долгий путь?

— У меня не было другого выбора.

— Но… где твои родители?

Мария пожала плечами.

— Дома, наверное.

— Они не знают, что ты уехала из родильного дома?

— Не знают.

Доктор Вэйд резко подался вперед и, сцепив руки в замок, положил их на стол.

— Ты хочешь сказать, что ты сбежала из родильного дома и приехала сюда? Никому ни сказав об этом?

— Да.

— Но почему?

— Потому что я не хочу там больше находиться.

— А почему ты приехала сюда? Почему не поехала домой?

— Потому что я хочу знать, почему я беременна, а вы единственный, кто может мне помочь.

— Мария… — Джонас Вэйд заерзал в кресле, его нога коснулась пухлого портфеля. — Мария, ты должна поехать домой. Я не могу действовать без разрешения твоих родителей.

— Да, я знаю это. Просто, понимаете, я хотела сначала заехать сюда, к вам, прежде чем я скажу им о своем решении. Вы единственный человек, которому я могу доверять и к которому могу обратиться за помощью. Доктор Вэйд, я не хочу встречаться со своими родителями один на один, я еще не готова к этому.

Его взгляд замер на ее лице, на котором под тонким налетом взрослости проглядывали детские черты. Да, изменилась, но не полностью, с грустью подумал он. Под маской взрослого человека по-прежнему скрывался ребенок.

— Чтобы поговорить со мной, тебе не нужно было уезжать из родильного дома. Ты могла просто позвонить, и я бы приехал к тебе.

Она решительно замотала головой; волосы волнами упали ей на лицо.

— Нет, нужно было. Я хочу, чтобы мой ребенок рос дома. Я хочу быть сейчас, когда это со мной происходит, рядом со своей семьей. Я хочу, чтобы они стали частью этого.

— Ты думала о том, какова будет их реакция?

— Это не важно, доктор Вэйд. Они должны принять меня. Они отослали меня прочь, потому что лицезрение меня напоминало им о чем-то грустном. Я не хочу, чтобы меня изолировали от мира как безумную жену мистера Рочестера [13]. Изолировали, когда я не сделала ничего плохого. Доктор Вэйд… — Мария наклонилась вперед, выражение лица стало решительным, — вы можете сказать мне, почему я забеременела?

Он смотрел в ее ясные голубые глаза, в которых читались чистота и непорочность, и разрывался между решимостью рассказать ей о своих открытиях и тем, чтобы сохранить их в секрете.

— Может быть, это тебя удивит, Мария, но я думал о тебе все эти два месяца, и я тоже ломал голову над тем, как так получилось, что ты забеременела.

— Доктор Вэйд, я знала, что вы верите мне. Поэтому-то я и приехала сегодня к вам.

Джонас, желая избежать ее взгляда, резко встал и повернулся к большому — от пола до потолка — окну, выходящему на желтеющую долину. Ему нужна была минута, чтобы решить, как ему действовать, как рассказать ей о том, что он узнал. Сегодня Мария была совершенно другой, не такой, какой он видел ее в их прошлые встречи, до того, как с ней произошли эти загадочные метаморфозы. Джонас Вэйд смотрел в окно, рассматривая в стекле бледное отражение девушки. Теперь, принимая во внимание ее кардинально изменившуюся точку зрения, он смотрел на нее по-другому.

Ей повезло, что она жила в долине, где в одежде не было строгих правил, где девушка могла носить широкое свободное платье и танкетки, не вызывая у окружающих каких-либо «побочных» мыслей. Сегодня, он заметил, она с головы до ног, вплоть до тесемочек на ее танкетках была одета в сиреневатой гамме. Ее глаза, казалось, переняли тон платья и тоже стали сиреневого цвета. Волосы были блестящими, не отяжеленными лаком для волос, которым так активно пользовались современные женщины, гладкая кожа лица и рук была розоватого оттенка, как после принятия солнечных ванн.

«Как мне сказать ей о том, что внутри нее может расти не ребенок, а чудовищная масса?» — думал Джонас Вэйд.

— Как тебе жилось в родильном доме? — бросил он, пытаясь выиграть еще немного времени.

Он услышал, как она вздохнула. Ему показалось, что он уловил в ее вздохе нотки нетерпения.

— Как в колледже. В общежитии. В общем-то, на мой взгляд, весьма милое место, совсем не похожее на больницу. У меня была хорошая девочка-соседка, и монахини к нам хорошо относились. Но я поняла, что мне там не место. Остальные девочки были беременны, потому что они кое-что сделали, и они знали об этом. Они даже говорили об этом. Я же совсем другое дело. Мне там не место. У меня было много времени, чтобы обо всем подумать. В один прекрасный момент я просто поняла, что больше не могу сидеть сложа руки. Я должна выяснить, почему я забеременела.

Наконец он повернулся к ней.

— Что говорили тамошние врачи о твоем состоянии?

Ее глаза округлились.

— В каком смысле?

— Я полагаю, тебя осматривали врачи.

— Раз в неделю.

— А они… — черт, с каких это пор ему было трудно разговаривать с пациентом? — говорили, что ты здорова, что плод развивается нормально?

Нет необходимости пугать девушку; завтра утром он сможет запросить ее медицинскую карту.

Мария пожала плечами.

— Думаю, да. Они говорили, что я набрала мало веса, что отек ног — нормальное для беременных явление. Они особо-то со мной не разговаривали.

Джонас почувствовал раздражение. Ему нужно было лучше подготовиться к этому разговору; не доставало фактов, он не знал, что сказать.

— Ах, да, — они сказали, что с ребенком все в порядке.

Он тупо уставился на нее.

— Что?

— Я слышала сердцебиение. Там был один очень милый доктор, который…

Голос Марии утонул в восторженных криках его сознания: «Сердцебиение! У него есть сердцебиение!»

— Что-то не так, доктор Вэйд?

Джонас непонимающе посмотрел на нее.

— Что? Нет, прошу прощения, я задумался…

Его рука рассеянно коснулась спинки кресла.

Вот оно, главное неизвестное. У него было сердцебиение. Оно было живым…

Джонас Вэйд заставил себя сесть. Успокоившись, он сложил руки на столе.

— Мария, не тебя одну волнует вопрос, как ты забеременела. Я пытался решать эту задачу сам, но понял, что без твоей помощи я не смогу этого сделать.

— А как я могу вам помочь?

— Надеюсь, ответив всего лишь на несколько вопросов. По крайней мере давай попробуем, хорошо?

— Хорошо. То есть вы не собираетесь звонить моим родителям?

Джонас замер, словно ему отвесили звонкую пощечину. Он был настолько поглощен предстоящим научным исследованием, что начисто забыл о своих прямых обязательствах.

Девушка была беглянкой, о ней будет волноваться много людей. Джонас потянулся к телефону.

Спустя пять минут монахини родильного дома Святой Анны были оповещены и успокоены. В доме Мак-Фарлендов никто не брал трубку.

— Я попробую позвонить твоим родителям через пару минут. А пока, Мария, — Джонас положил перед собой чистый лист бумаги и достал из кармана халата сверкающую ручку, — давай вернемся назад, к приблизительной дате зачатия. Может быть, если мы подойдем к этому делу с правильной стороны, ты что-нибудь вспомнишь.

— Я уже думала об этом, доктор Вэйд. Там, в родильном доме. Во время последнего осмотра, неделю назад, врач сказал, что по его подсчетам у меня шестнадцать недель и что зачатие произошло в первой половине апреля. Я много размышляла об этом. Я хорошо помню, что было в апреле, потому что к Майку приезжали родственники, и я виделась с ним всего два раза до Пасхи, и один раз после. Первый раз во время барбекю, но это было днем, и мы ни на минуту не оставались наедине, второй раз, когда мы купались вечером у меня в бассейне. Третий раз, когда мы смотрели у меня дома кино, но с нами в комнате постоянно находились мои родители, которые не оставляли нас одних ни на секунду. Как же мы с ним могли сделать это? Я просто не могла сделать это и забыть, как все думают, у нас не было ни малейшего шанса, доктор Вэйд.

— Я знаю, Мария. Учитывая тот факт, что многие беременные девочки-подростки с пеной у рта отрицают, что занимались сексом, я должен был рассмотреть все возможные версии, включая так называемый провал в памяти. Со временем я отказался от этой мысли.

Он запнулся, снова задумавшись об индейках; «неизвестном веществе» в вакцине от птичьей оспы.

— Итак, Мария, в апреле, где-то около Пасхи, ты принимала какие-либо лекарства?

Она задумалась.

— Нет.

— Тебе делали прививку, ну, там, от вируса гриппа, полиомиелита, чего-нибудь в этом роде?

— Нет.

Его ручка скользила по бумаге.

— Как насчет витаминов, лекарств от кашля, аспирина?

— Ничего, доктор Вэйд. У меня не было проблем со здоровьем в апреле.

— Хорошо… — Он замолчал и постучал по подбородку ручкой. — Может быть, ты наступила на что-нибудь, проткнула ногу…

— Доктор Вэйд, ничего такого со мной не было. Ни малейшего пореза!

Он опустил ручку, борясь с желанием достать из-под стола портфель. В нем лежали записи доктора Хендерсон, в которых были перечислены некоторые, по ее мнению, из активирующих партеногенез веществ, записи, которые он мог бы сейчас перечитать и освежить свою память. Но он не хотел напрасно тревожить девушку. Все эти кошмарные истории про массивные дерматоидные кисты размером с баскетбольные мячи…

— В апреле, доктор Вэйд, со мной приключилось лишь одно экстраординарное событие, когда мы с Майком пошли плавать в бассейн и там произошло короткое замыкание в системе освещения, и я получила электрический шок.

Доктор Вэйд снова — уже во второй раз за час беседы — тупо уставился на нее.

— Что? — наконец произнес он.

— Я чуть не лишилась чувств, но больно не было. Мама сказала, что она прочитала в одной газете о женщине, которая погибла в отеле…

— Ты сказала — электрический шок?

— Да, а что?

Теперь шок испытал сам Джонас Вэйд. Он резко бросил на стол ручку и сцепил руки в замок, чтобы скрыть дрожь.

— Когда это произошло? Точнее, — сказал он.

— За несколько дней до Пасхи.

— И… как именно это произошло? Вы с Майком купались…

— Нет, купалась только я, а Майк стоял на мостике и готовился к прыжку. Было уже темно, поэтому мы включили подсветку. Не знаю почему, но внезапно в воде возникло какое-то странное ощущение, даже не могу его описать, и я закричала. Мне стало трудно дышать, я смутно помню, как Майк вытащил меня из воды и начал стучать по спине. Вот и все.

Джонас Вэйд закрыл глаза и стиснул руки так сильно, что они побелели. Это было слишком невероятно, слишком замечательно, чтобы быть правдой! Неужели ему повезло, и все неизвестные встали на свои места? До сегодняшнего утра Джонас сдерживал свои эмоции, не позволяя себе роскоши давать волю своим надеждам, своим мечтам: самый взрывоопасный материал в медицинском мире со времен… чего?

— Доктор Вэйд?

Он открыл глаза. Как к нему отнесутся, кому он покажет его, какой из журналов захочет напечатать его…

— Доктор Вэйд?

Он сфокусировал свой взгляд на девушке.

— Извини, Мария, твой рассказ всколыхнул в моей памяти кое-какие воспоминания.

Он растянул губы в профессиональной «докторской» улыбке, которая была призвана вселять в пациента уверенность и оптимизм. Но по мере того как доктор Вэйд смотрел на Марию Анну Мак-Фарленд, радость, которую он испытал, услышав про сердцебиение и электрический шок, начала стремительно сменяться тревогой. Два новых фактора, о которых он узнал, не только укрепляли фундамент его партеногенетического тезиса, но и формировали новые страхи и опасения. Да, это не было некой массой, опухолью, которую нужно было бы удалять хирургическим путем; это было настоящим партеногенетическим плодом, с сердцебиением, но… был ли этот плод нормальным?

Джонаса слегка передернуло. Он резко потянулся к телефону.

— Попробую дозвониться до твоих родителей, Мария.

В его голове мелькнула мысль: «Берни. Я должен поговорить с Берни».


Они сидели в погружающейся во мрак комнате. Никто даже не шелохнулся, чтобы встать и включить свет. Тед Мак-Фарленд блуждал рассеянным взглядом по узору ковра, думая о том, все ли он сказал. Тишина казалась ему пустой, словно остались еще недосказанные слова, которые нужно было найти и сказать. Но, как он ни старался, он не мог найти этих слов.

Люссиль Мак-Фарленд, откинувшись на спинку мягкого кресла, изучала взглядом темнеющий потолок и переживала из-за того, что сказано было слишком много. Однако среди этого словесного изобилия одна фраза, которую Люссиль хотела сказать больше всего — «Мне очень жаль», — так и не была произнесена.

Мария, сидевшая на краешке оттоманки, чувствовала, что эмоции сдерживаются: ее родители не давали волю своим чувствам. Отец, сидевший с опущенной головой и сцепленными в замок пальцами, казалось, молился, а мать, на взгляд Марии, походила на Божью страдалицу.

Все прошло хорошо, насколько это было возможно в данной ситуации. Может быть, даже слишком хорошо.

Они приехали в кабинет доктора Вэйда непомерно любезные и благодарные, желающие выразить ему свою признательность и дать ему понять, что они не таят на него зла за то, что их дочь избрала его своим единственным доверенным лицом. Они сидели и разговаривали, все четверо, испытывая смущение и неловкость. Доктор Вэйд, как заметила Мария, казался немного напряженным и неестественным, словно ему было крайне неудобно и не терпелось поскорее уйти.

Сначала взрослые пытались убедить Марию вернуться в родильный дом Святой Анны, потом доктор Вэйд прочитал ей целую лекцию о том, как будущая мать должна следить за собой, и начеркал на листе день и время, когда Мария должна будет явиться к нему в кабинет на прием. За все время беседы, которая длилась целый час, Джонас Вэйд так и не раскрыл своего секрета. Оказавшись дома в своей родной гостиной, три члена семьи Мак-Фарленд без спора и ругани пришли к нескольким решениям.

— Эми не должна знать об этом, — сказала Люссиль. Под ее глазами были небольшие желтые мешки.

— И как ты собираешься скрыть это от нее? — спросила Мария.

— Ну, если мы не можем отослать тебя, значит, мы отошлем твою сестру. Сегодня она ночует у Мелоди. А завтра я что-нибудь придумаю.

Мария открыла было рот, чтобы возразить, когда услышала тихий голос отца.

— Эми останется дома, Люссиль. Она должна знать. Пора ей обо всем узнать.

— Нет! — В голубых глазах Люссиль промелькнул ужас. — Я не хочу, чтобы она знала об этом. Она слишком молода. Она еще совсем ребенок.

— Ей почти тринадцать лет, Люссиль. Думаю, знание подобных вещей ей не повредит.

— Я не позволю вам испортить мне дочь. В будущем году она вступит в орден сестры Агаты…

Но Тед покачал головой, и голос Люссиль потонул в сумраке.

Потом они говорили о многом другом: о том, как она будет ходить в школу, в церковь и другие общественные места. Мария не давала определенных ответов, так как она еще не думала об этих вещах. Все, что ей было сейчас нужно, это быть вместе со своей семьей.

А о таких проблемах, как хождение в школу или сопровождение матери в магазин, она решила, будет думать по мере их поступления.

Разговор был окончен; в доме стало тихо и темно. Мария встала с оттоманки. Тед поднял голову и попытался, как ей показалось в полумраке комнаты, улыбнуться.

— Я пойду к себе в комнату, — прошептала она, берясь за чемодан.

Тед мгновенно вскочил на ноги и быстро, словно носильщик, стремящийся заработать щедрые чаевые, схватил чемодан. Мария повернулась к Люссиль.

— Мам, я хочу есть. Что у нас сегодня на ужин?

Она решила использовать телефон, который висел на кухне.

— Германи? Это я. Я дома.

Голос ее лучшей подруги прозвучал так отчетливо и близко, что ей показалось, что она находилась в комнате рядом с ней. Мария мгновенно успокоилась.

— Мария? Ты дома? Честно? Но почему?

Она рядом, подумала Мария, закрывая глаза и стискивая трубку обеими руками. Вот в чем была радость пребывания дома. Германи была рядом.

— Я решила сбежать оттуда. Я приехала домой сегодня днем и больше ни за что не вернусь туда.

— Понятно, то есть ты решила рожать здесь?

— Я хочу оставить его, Германи. Я хочу оставить себе своего ребенка.

На другом конце провода повисла тишина.

— Германи?

В голосе подруги появились тревожные нотки.

— А что об этом думают твои предки?

Мария окинула взглядом кухню. Посуда еще не была вымыта. Блюдо с холодными спагетти, слипшимися в один комок, стояло на столе.

— Точно не знаю. Мы с ними разговаривали, но они многого не говорят, ну, ты понимаешь, о чем я. Ужин прошел скомканно, но, думаю, со временем все наладится.

— Мария, я чертовски рада, что ты вернулась. Мне тебя так не хватало.

— Спасибо. Германи?

— А?

— Ты видела Майка?

Пауза.

— Всего пару раз, Мария, в школе. Он ходит на уроки химии и английской литературы. Вижу его только тогда, когда иду на занятие по Конституции.

— Занятие по Конституции?

— В этом году ввели. В сентябре хочу пойти на занятия по политологии, а тебе нужно будет сначала пройти курс по Конституции Америки, он обязателен. Его Коротышка преподает.

— Германи, он разговаривал с тобой? Он что-нибудь спрашивал обо мне?

— Представляешь, Коротышка не разговаривает с теми, кто выше его ростом.

— Германи…

— Нет, Мария. Майк не разговаривал со мной. Ты что, забыла, что он меня не любит?

— А другие ребята?

— Я не знаю, Мария. Помимо нас в школу сейчас ходит только Марси. Все остальные проводят дни на пляже.

— Германи, кто-нибудь спрашивал…

— Никто ни о чем не расспрашивал, но, думаю, интерес к твоей персоне существует. Пару недель назад мне позвонила, догадайся кто, Шейла Брабент и спросила, правда ли это.

— И что ты ей сказала?

— Я сказала ей, что да. Ведь это правда, Мария, разве нет? Ты же беременна?

— Да, это правда, но… — Мария тяжело вздохнула.

— Мария?

— Да.

— Когда мы увидимся? Мне было так чертовски скучно без тебя! Руди уехал в Миссисипи участвовать в марше-протесте. А кроме вас — тебя и его — у меня больше никого нет. Слушай, моя мама приглашает тебя к нам на ужин. Придешь?

Мария повесила трубку, после разговора с подругой ей стало немного лучше. Но, к ее большому огорчению, лишь немного, а не на все сто процентов, как она надеялась. Она понимала, что ей потребуется время, чтобы привыкнуть к этой ситуации. Еще пять с лишним месяцев, чтобы найти пути решения ее проблем. Слава Богу, Германи вела себя так, будто ничего не произошло; по крайней мере у Марии будет этим летом хоть один друг.

Она набрала первые три цифры номера Майка и повесила трубку. Не сейчас, не в день приезда домой; сначала она адаптируется, придет в себя, а уж потом встретится с ним и расставит все точки над «i».

Мария, положив руки на небольшой округлившийся живот, прислонилась спиной к прохладной стене и обвела взглядом кухню. Два месяца назад, стоя на этом самом месте, она приняла решение, неверное решение.

Она посмотрела на телефон и подумала: «Он забыл обо мне».

Майк Холленд нажал на выключатель и, когда ванная комната вспыхнула подобно фейерверку ярким светом, закрыл глаза и подошел к раковине. Он почувствовал, как по его рукам побежала холодная вода. Много мыла. Он тер и скреб руки вплоть до самых локтей, как хирург перед операцией, затем долго ополаскивал их водой, и все это время он избегал смотреть в глаза парню, которого он видел в зеркале.

Вытирая руки толстым полотенцем, Майк мрачно подумал: «Боже, что на меня нашло?»

Повесив полотенце на перекладину и аккуратно расправив его — все трое сыновей Холленда были приучены соблюдать в доме порядок, так как в доме не было женщины, которая ходила бы следом за ними и раскладывала все по своим местам, — Майк поднял глаза и критически уставился на свое лицо.

Его щеки были покрыты хорошим слоем юношеского пушка, но подбородок оставался по-младенчески чистым. Ни малейшего признака на щетину. Он вспомнил лекцию брата Никодима о грехе рукоблудия, которую тот читал им в седьмом классе: «Верным знаком того, что юноша занимается этим неблаговидным деянием, является запоздалый рост бороды, а то и полное отсутствие всякого роста. Это факт, мальчики, так что не нужно смеяться. Когда вы трогаете себя за непотребные места, в вашем организме происходит противоестественный выброс химических веществ, которые должны были пойти на стимулирование роста волос на подбородке. Спросите об этом любого врача. Помимо того, что рукоблудие является грехом и занятием неугодным Богу, сей факт невозможно скрыть от окружающих, поскольку им достаточно лишь взглянуть на твое лицо».

— Ага, как бы не так… — пробормотал Майк, проводя пальцами по подбородку. Они не поверили этому тогда, будучи семиклассниками школы Святого Себастьяна, они не верили этому и сейчас. Но как бы там ни было, он чувствовал бы себя более взрослым и уверенным, иными словами настоящим мужчиной, будь у него борода.

Майк выключил свет и пошел в свою комнату. Две вещи тревожили его сейчас и не давали спать. Первое — что он поддался желанию, в результате чего он не сможет завтра утром причаститься; второе — Мария Анна Мак-Фарленд. Майк тяжело опустился на край кровати. К черту бороду, он и так больше не чувствовал себя мужчиной, даже во время игры в регби, когда со всего маху врезался в соперника и повергал его наземь. А ведь раньше это наполняло его чувством мужского достоинства и удовлетворения. Теперь он мастурбировал чаще, гораздо чаще, чем когда он встречался с Марией — нелепо, правда, — а после до изнеможения мыл руки, практически сдирая с них кожу.

Мария… Он лег на спину, положив руки за голову, и представил ее, как делал каждую ночь, на фоне черного потолка. Он попытался, что также делал каждую ночь, разобраться в своих смешанных чувствах, проанализировать их, понять, что важно, а что нет. Если бы он мог написать список своих чувств и отделить их на манер того, как белое белье отделяется от цветного, он бы это сделал. Он был зол. Это было очевидно. Но на кого? На Марию, возможно. На себя, да. Но больше всего на того ловкача, который заделал ей ребенка. И он был несчастлив. Он страстно желал ее. Он сходил с ума по ней. Все эти молодые загорелые тела на пляжах Малибу, стройные, гладкие и спелые, не пробуждали в нем тех чувств, которые до сих пор пробуждала в нем Мария и только Мария. Любопытство. С кем и почему она это сделала? Сексуальное желание. Он хотел ее сейчас как никогда, и с каждым днем его желание лишь усиливалось, его жажда отведать запретный плод, который сейчас был еще недоступнее, чем раньше, лишь обострялась. И, наконец, трепет перед самой Марией — тайной беременной женщины.

Он был готов и хотел простить ее, но был слишком горд, чтобы сделать первый шаг.

Он резко перевернулся на живот и ударил кулаком по подушке. Каким ударом было для него услышать от отца, что она вернулась домой. Когда Мария была далеко, в том доме для беременных девушек-подростков, Майку было легче справиться с депрессией и страданиями. Но сейчас, когда она неожиданно вернулась и оказалась поблизости, в нем с новой силой взорвались все его смешанные, непонятные чувства. Желание позвонить ей, поцеловать ее, поплакать вместе с ней. Потом гнев. Из-за того, что она солгала ему. Затем здравая объективность. Стремление сесть рядом с ней и спокойно спросить: «Почему, Мария, почему другой парень, а не я?»

Как часто он порывался позвонить ей в родильный дом, но, набрав первую половину номера, вешал трубку. Если бы он только мог забыть ее. Он бы начал встречаться с толстухой Шерри, которая уже давно сохла по нему и которая бы сделала ради него все что угодно. Или с грудастой Шейлой Брабент.

Почему, Мария?

Он снова ударил кулаком по подушке. Были еще его друзья, о которых он должен был подумать. Ему нужно принять решение: либо взять на себя ответственность за ее беременность, либо сказать им правду и признаться в том, что он наврал им про свои амурные победы. От второго варианта он, в конечном итоге, решил отказаться. Был его отец, невероятно подавленный случившимся. Он продолжал настаивать на том, чтобы Майк остался с ней, женился на ней, выполнил долг чести, поступок, пусть и старомодный, но необходимый и мужской. Был отец Криспин, который, поджав губы, предлагал Майку исповедаться в грехе прелюбодеяния, и который отказывался верить в то, что виноват во всем был не Майк. И, наконец, был Тимоти, который буквально преклонялся перед своим старшим братом и который смотрел сейчас на него с чувством, очень похожим на презрение — как будто Майк предал и подвел его.

Майк отчаянно надеялся на то, что ребенка после того, как тот родится, отдадут какой-нибудь семье и что они с Марией смогут обо всем позабыть и начать все сначала. Поскольку, невзирая на то, что она изменила ему, что она любила его и верила ему недостаточно сильно, чтобы быть честной с ним, Майк все равно любил ее. И он нуждался в ней сейчас как никогда раньше.

Коря себя за трусость и мучаясь терзаниями, будто проблемы всего мира навалились на него, семнадцатилетний Майк Холленд наконец-то уснул.

Глава 11

На столе лежало тело, практически полностью обнаженное, если не считать маленького клочка ткани на гениталиях; вдоль левой руки тянулся длинный разрез, открывающий мышцы и сухожилия. Вокруг стола стояли восемь бородатых мужчин, которые смотрели на труп с разной степенью удивления на лицах. Это была репродукция картины Рембрандта «Урок анатомии доктора Тульпа», настолько блестяще написанная, что Берни не мог отвести от нее взгляд.

Джонас Вэйд сидел в своем кабинете, держа в руке бокал с разбавленным водкой мартини, и терпеливо ждал, когда его друг заговорит. Наконец, когда молчание слишком затянулось, Джонас не выдержал.

— Ну и?

Берни Шварц оторвал взгляд от картины, посмотрел на Джонаса и пожал плечами.

— Ты убедил меня.

Джонас немного расслабился.

— Значит, я не сошел с ума?

Берни улыбнулся.

— Нет, друг мой, не сошел. Ты заставил меня поверить в твою теорию. Я не в силах это опровергнуть. Он махнул пухлой рукой в сторону разложенных перед ним на кожаной оттоманке бумаг и записных книжек. В течение получаса генетик читал записи Джонаса, интервью с Дороти Хендерсон, длинный список библиографии.

— На самом деле я впечатлен. Честно говоря, я не думал, что это возможно. Вернее, думал, что это совсем невозможно, что это бред чистой воды. Я изменил свое мнение на все сто восемьдесят градусов.

Казалось бы, слова Берни должны были успокоить Джонаса, но этого не произошло, наоборот, они распалили его еще сильнее. До этого момента Джонас сдерживал свои эмоции, но после того, как Берни принял и поддержал его теорию, ничто уже не могло сдержать его амбиций. Вскочив на ноги, Джонас зашагал по кабинету.

— Меня это пугает, Берни.

— Почему?

Джонас прикрыл дверь, чтобы им не мешала звучавшая по телевизору музыка, и подошел к креслу. Сев на самый краешек, он посмотрел на своего друга.

— Все это время я думал, что это, быть может, лишь некая масса. Я собирался связаться с врачом, наблюдавшим Марию в родильном доме, и высказать ему свои опасения. Через несколько недель я начал волноваться не на шутку, даже подумывал о том, что придется делать операцию. Дерматоидная киста — вот что, как я считал, Берни, росло внутри этой девушки. Но потом… — он перевел взгляд на нетронутый бокал, поставил его на стол и сжал ладони, — она возникла на пороге моего кабинета и сказала, что у плода есть сердцебиение.

— И что? Что в этом такого пугающего?

Джонас потирал влажные от пота ладони.

— Это партеногенетический плод, Берни, а ты знаешь, чем это чревато. Боже, а вдруг он дефективный?

— Ты лучше меня, Джонас, знаешь, как проверить плод на наличие физических недостатков. Сделай рентген.

— Не могу. Слишком рано. Ты же знаешь, что до двадцати пяти недель нельзя делать рентген; облучение может пагубно повлиять на плод.

— Тогда единственное, что тебе остается, — это сидеть и ждать. Я уверен, Джонас, что ребенок абсолютно нормальный…

— Как? Как ты можешь быть уверенным в этом? — В голосе Вэйда послышались нотки раздражения. — Да, в лабораториях получившие электрический шок мыши производили на свет здоровое потомство. Но не всегда. Рождались и мутанты. — Джонас на секунду задержал дыхание. Мутанты, Берни.

— У плода есть сердцебиение…

— Ради Бога, Берни, у монстра тоже может быть сердцебиение!

Страшное слово повисло в сумраке комнаты, мужчины посмотрели друг на друга.

— Это большая ответственность, — пробормотал Джонас спустя некоторое время. — Я должен сказать об этом ее родителям. Их нужно предупредить.

Голос Берни был тихим и спокойным.

— О чем ты говоришь, Джонас? Ты говоришь об аборте?

Брови доктора Вэйда взметнулись.

— Мне это даже в голову не приходило. Я говорю не об этом. Я говорю о том, что ребенок может иметь серьезные физические недостатки — уродства, а проверить, так это или нет, пока не представляется возможным. К тому времени, когда мы сможем сделать рентген, для аборта будет уже слишком поздно.

— Даже если рентген покажет, что внутри матери развивается монстр?

— В шесть месяцев, Берни, закон считает плод полностью жизнеспособным. Никакой суд страны не даст разрешения на аборт, даже по причине аномалий плода. Это будет возможно лишь в одном случае: если я докажу, что жизни матери угрожает опасность.

— У тебя еще есть время, Джонас.

Вэйд резко встал и зашагал по комнате, стуча кулаком по ладони. Он не мог ждать рентгена: до него было еще добрых девять, а то и десять недель. Ему нужно было знать раньше. Ему нужно было знать сейчас.

— Берни, я хочу сделать амниоцентез [14].

— Что? Нет, Джонас, это слишком рискованно. Амниоцентез еще мало изучен, неизвестно, какие могут быть последствия.

— Ты же делаешь его для матерей с отрицательным резус-фактором, разве нет?

— Во-первых, Джонас, я вообще ничего не делаю. Процедура амниоцентеза проводится в клинических условиях специалистами, которые знают, что они делают, анализы крови делаются в лаборатории. Я знаю, что некоторые люди на моем факультете экспериментируют с жидкостью, проводят генетические исследования, но сам я этого никогда не видел. Во-вторых, амниоцентез делается только в чрезвычайных случаях, когда речь идет о жизни матери, а не в угоду простому любопытству.

— Но ты смог бы провести генетические исследование, Берни, будь у тебя в распоряжении образец околоплодной жидкости?

— Ты имеешь в виду взглянуть на хромосомы и сказать, есть ли у ребенка физические недостатки или нет?

— Да.

— Лишь отчасти, Джонас. Я мог бы установить наличие у плода монголизма или других генетических болезней и отклонений, но не врожденную патологию. Ты должен понимать, что это очень рискованно, Джонас. Можно повредить плод. Вызвать эклампсию [15], преждевременные роды, инфекцию. И ради чего? Ради того, чтобы непроверенным путем получить сомнительные данные. Дождись-ка лучше рентгена, Джонас.

— Я не могу ждать так долго, Берни.

— Джонас, чтобы убедить родителей в том, что их дочь говорит правду, тебе не нужны хромосомные исследования. У тебя и без них полно доказательств. Что же касается вероятности того, что родится монстр, то ненадежность амниоцентеза плюс его побочные эффекты перевешивают любую недостоверность доказательств.

— Берни, — медленно произнес Джонас, — я хочу сделать это исследование. Ты имеешь большое влияние в университете, ты можешь мне помочь.

Полнотелый генетик поднялся со своего места и медленно покачал головой.

— Знаешь, Джонас, что я обо всем этом думаю? Что ты хочешь сделать амниоцентез не потому, что тебя волнует здоровье этой девушки. А потому, что это нужно тебе самому.

Джонас быстро отвернулся от друга и взял в руки бокал с мартини. За его спиной Берни продолжал:

— Знаешь, ты становишься одержимым этой идеей. Хорошо, ты хочешь защитить девушку и убедить ее родителей и друзей, что она по-прежнему чиста и непорочна. Но у тебя для этого полно доказательств.

Требовать провести амниоцентез на этой стадии, когда рентген может ответить на все твои вопросы, просто безумие. Требовать это может только человек, у которого на уме какие-то другие планы. — Пухлая рука Берни тяжело опустилась на плечо друга. — Ну и какие у тебя на уме планы?

Джонас медленно повернулся.

— Я собираюсь опубликовать этот материал, Берни.

Берни Шварц уставился на друга.

— Это была шутка?

— Нет, Берни. Я буду дураком, если не сделаю этого. Наука идет вперед семимильными шагами, раздвигая горизонты и границы человеческой сексуальности. Кто-то должен поднять разговор о партеногенезе. Почему не я?

Берни убрал руку и серьезно посмотрел на друга. Он заметил, что Джонас был очень напряжен.

— Джонас, ты относишься к ней как к подопытному кролику. Ты забываешь, что эта девушка твоя пациентка.

— Но я, наоборот, ей помогаю, как ты не понимаешь? Написав об этом, я помогу найти поддержку многим будущим партеногенетическим матерям. Эта девочка, Берни, прошла через круги ада, она даже пыталась покончить жизнь самоубийством из-за того, что ей никто не верил. Если я смогу опубликовать свое открытие, доказать его и убедить всех в том, что это природный феномен, я спасу таких вот будущих Марий от отчаяния и горя!

Крошечные глазки Берни Шварца внимательно изучали лицо друга.

— Ты действительно веришь в это, Джонас? Или так пытаешься оправдаться в собственных глазах?

— Что, черт возьми, ты имеешь в виду?

Берни задержал на нем взгляд. Казалось, он боролся с собой, затем пожал плечами и посмотрел на часы.

— Мне пора домой, Джонас, а то Эстер меня, наверное, уже потеряла.

— Берни, мне нужен твой совет.

— Нет, Джонас, не нужен, ты уже все решил. Ты принял решение еще до моего прихода. Ты знаешь меня достаточно хорошо, чтобы предположить, что я обо всем этом думаю.

— Что? Скажи мне.

Берни направился к двери, Джонас следом за ним.

— Ты превратишь жизнь этой девочки и ее ребенка в настоящий кошмар, Джонас. Ты опубликуешь это в медицинском журнале, что очень «этично» с твоей стороны. Потом новость подхватит один журнал, затем другой, и, не успеешь ты и глазом моргнуть, как фотографии этой девушки и ее ребенка будут смотреть со всех газет и журналов страны. Их затравят, как тех пятерняшек Дионн. Берни положил руку на дверную ручку.

— Ты этого хочешь?

— Этого можно избежать…

Берни поднял руку.

— Все, что могу сказать тебе, Джонас, это хорошенько подумай, прежде чем сделать такой шаг. Реши, что для тебя важнее.

Джонас проводил друга до входной двери. Он стоял на крыльце и смотрел, как Берни в яркой гавайской рубашке и шортах-бермудах шагнул в духоту вечера и пошел прочь.

Вернувшись в свой кабинет, Джонас взял в руки бокал с мартини и нервно зашагал по комнате. «Реши, что для тебя важнее, ты пытаешься оправдаться в своих собственных глазах…» Но он не пытался оправдаться, не пытался найти извинение, дабы очистить свою совесть, он действительно так думал. Единственным желанием, искренним и неподдельным, Джонаса Вэйда было уберечь будущих партеногенетических матерей от страданий Марии. Он поставил на стол бокал, к которому так и не притронулся, оперся прямыми руками о столешницу красного дерева и повесил голову: «Черт тебя побери, Берни, ты знаешь меня не хуже меня самого… Наука идет вперед семимильными шагами, раздвигая горизонты и границы», — возражал Джонас. Горизонты, границы, возможности… но чьи? Неужели Берни заглянул сквозь тонкую ткань его маски, увидел душу Джонаса Вэйда, его страх за будущее, свое будущее? Нет, его волновали не научные достижения, а свои собственные. Для него, Джонаса Вэйда, это был последний шанс занять свое место в длинном списке прославленных врачей, который начинался с древности, со времен Гиппократа, и который будет продолжен в далеком технологическом будущем. В этом параде известных выдающихся личностей было не так уж много свободных мест. Нужно было хвататься за этот шанс обеими руками, как за вакантное сиденье на канатной дороге, поднимающей лыжника на крутой склон, поскольку второго такого шанса могло и не быть. По крайней мере у Джонаса Вэйда.

Он с усилием поднял голову и уставился на сертификат, недавно повешенный над столом. Президент Клуба Галена. За это достижение его уж точно не будут помнить. Он пробежал взглядом по стене: медицинский диплом Калифорнийского университета, который он закончил с отличием; свидетельство об окончании ординатуры Лос-Анджелеского университета; Премия за выдающиеся заслуги в области медицины; письмо от Президента Соединенных Штатов. Джонас опустил глаза и снова повесил голову. Даты на всех этих сертификатах и дипломах были такими старыми. Он всегда был лучшим учеником, где бы он ни учился, звездой первой величины, человеком, взметнувшимся к пику успеха со скоростью метеора, получающим приглашения от самых лучших университетов и больниц страны, «ходовым товаром», уверенным в своих силах, самодовольным Джонасом Вэйдом, ворвавшимся в медицинский мир с полным набором трофеев и почестей. А потом были женитьба на Пенни, двое детей-погодков, новый кабинет в Тарзане, закладная на дом, бесконечные тонзиллиты, варикозные вены и геморрои. И Джонас Вэйд, среди всей этой кучи шпателей для горла и ректальных градусников, выпустил из рук несший его к вершинам успеха метеор. Блеск, слава и амбициозные мечты утонули в спокойной и размеренной жизни.

Он забыл вкус этих мечтаний — до этого момента.

Джонас отпрянул от стола и взглянул на картину Рембрандта. Доктор Тульп, изображенный на этой картине, был бессмертным. Так же как и Везалий, Вильям Харвей, Джозеф Листер, Вальтер Рид, Уотсон и Крик. А кто вспомнит Джонаса Вэйда? Ему даже не светили золотые часы по выходе на пенсию.

Он сел в высокое кресло и, обхватив руками мягкие подлокотники, уставился на причудливый узор ковра. Все эти годы Джонас Вэйд был весьма доволен своей жизнью: тридцать часов в неделю он тратил на работу в кабинете, десять на операции в больнице, четыре на игру в гольф, двенадцать на просмотр телевизора. Его жизнь представляла собой вереницу часов, которые он тратил, проводил, проживал, — длинную цепочку часов, в которой не было ни одного часа, который бы затмил собой все остальные. За все девятнадцать лет, что прошли после окончания медицинского университета, Джонас Вэйд ни разу не остановился, чтобы проанализировать свою жизнь, и сейчас, когда он наконец это делал, он задавал себе вопросы, на которые не мог ответить.

Это был его шанс — оставить после себя след, получить всеобщее признание за что-либо, звание человека, впервые описавшего самопроизвольный партеногенез у человека.

— Дорогой?

Он поднял глаза. Пенни, одетая в платье-рубашку и сандалии, стояла на пороге его кабинета.

— Я с тобой разговариваю. Ты, что, не слышишь меня?

— Нет… Извини, милая. Я задумался.

Она вошла. Его письменный стол и оттоманка были завалены бумагами по его новому проекту. Пенни подошла ближе, но не позволила себе проявить ни малейшего любопытства. Когда Джонас будет готов, он сам расскажет ей о деле, которое занимало в последнее время все его мысли.

— Я хочу, чтобы ты поговорил с Кортни. Она заявила, что хочет переехать отсюда и жить отдельно.

— Что? — он посмотрел на жену. — Переехать?

— Она говорит, что хочет снять на пару с Сарой Лонг квартиру.

— А на какие деньги?

— Говорит, что пойдет на работу.

Джонас покачал головой.

— И речи быть не может. Только после того, как закончит школу.

— Она настроена решительно, Джонас.

— А чем ей не нравится жить здесь?

— Я не знаю! — Пенни взмахнула тонкими руками. — Я пыталась вразумить ее, но это бесполезно.

— Хорошо, я поговорю с ней.

Пенни постояла пару секунд, затем развернулась и поспешно вышла из комнаты. Джонас перевел взгляд на разложенные бумаги и записи, которые должны были стать основой его взрывоопасной статьи.

Извинение — способ избежать угрызений совести. Это неправильно, подвергать Марию всему этому ради своей собственной славы. Конечно, ее жизнь превратится в кошмар, люди не оставят в покое ни ее, ни ребенка. Есть ли у меня право на это?

Какие последствия могут быть у этой партеногенетической теории? Если я подробно опишу, что привело к митозу, то, быть может, найдутся ученые, которые ухватятся за эту идею, найдут добровольных «подопытных кроликов» и попытаются воссоздать условия, которые привели к беременности Марии. Сколько в этом мире женщин, которые отчаянно хотят иметь своих детей, своих собственных, а не приемных, плоть от своей плоти; хотят пережить радость беременности и материнства, но у которых нет мужей; женщин, у которых материнский инстинкт развит настолько сильно, что превращается в навязчивую идею? Они пойдут на это, определенно пойдут, охотно. Воспользуются методом Вэйда — Мак-Фарленд и воспроизведут самих себя… Джонас почувствовал, как по спине пробежал холодок.

«Боже Всемогущий, — Джонас подумал о более отдаленных последствиях своего открытия, — это нарушит законы природы и равновесие в социальной системе. Что станет с сексуальными ритуалами, если женщины смогут воспроизводить самих себя? Что станет с мужчинами? Я открою дверь в мир без мужчин. Но разве не это делает доктор Хендерсон? Нет, ее метод не исключает мужчин, в ее лаборатории воспроизводятся оба пола. С методом партеногенеза, в котором мужчины не принимают никакого участия, им грозит полное исчезновение.

Боже правый, в чем же заключается мой долг — в служении науке и просвещении (опубликовать материал) или в человечности и совести, чтобы уберечь человечество от игры в Бога (не опубликовать материал)? Нет… кто-нибудь когда-нибудь это сделает….

В науке и медицине грядут большие перемены; мир стоит на пороге фантастических открытий, и я хочу быть частью этого, я не хочу остаться на задворках и кануть в забвение. Кто-то осудит меня, кто-то поддержит. Пол Эрлих со своей «волшебной пилюлей» за лечение сифилиса был подвергнут остракизму. Он посмел, как заявил мир, отменять наказание Господне, так как венерические болезни являлись плодом греха прелюбодеяния. Все было так, как сказала доктор Хендерсон: человеку, вылечившему полиомиелит, воздавались хвала и почести; человека, ищущего способы излечить венерическую болезнь, критиковали. А что будет ждать меня? После того, как я вложу в руки человека опасный инструмент, быть может, оружие, ключ от двери, за которой скрывался самый кошмарный из всех футурологических кошмаров: генетические манипуляции.

Глава 12

— Где папа? — спросила Мария, которая стояла возле мойки и чистила картошку.

— Ушел в тренажерный зал.

— Но сегодня же вторник.

Люссиль пожала плечами, не отрывая взгляда от своего занятия. Она сидела за кухонным столом и наклеивала в маленькие книжечки «премиальные марки» [16]. Голова была обмотана платком, покрытым рыжими разводами, она делала лечебную маску из хны для волос.

Мария бросила взгляд на руки матери, на то, как сосредоточенно она сортировала и наклеивала марки, и отвернулась. Мария никогда даже не догадывалась, что ее мать собирала «премиальные марки». Этим утомительным делом занимались, как правило, девочки, хотя никакой выгоды от этих марок не было. Люссиль считала собирательство «премиальных марок» ниже своего достоинства и при случае демонстративно отдавала их своим друзьям, сопровождая это следующим высказыванием: «Не люблю возиться с этими марками». Но на самом деле она тайно коллекционировала их и не упускала случая сходить в магазин и обменять их на какую-нибудь лампу или будильник.

Мысли Марии переметнулись на Майка. Знал ли он о ее возвращении домой? Она снова подумала о своих безуспешных попытках позвонить ему, которые каждый раз заканчивались ничем, потому что ей не хватало смелости набрать номер до конца. Чего она боялась? Это был всего лишь Майк, и наверняка существовал способ помириться с ним и вернуть его. Но Мария знала, как это будет. Даже если он в конечном счете примет ее, он не сможет чувствовать себя легко и комфортно рядом с ней. Как и ее родители, он будет стараться вести себя естественно — как белые люди, которые разыгрывали из себя друзей чернокожих.

Звук подъезжающей машины заставил мать и дочь отвлечься от своих занятий. На мгновение их глаза встретились, затем Мария прошептала: «Папа!» Она бросила картофелечистку и выбежала из кухни, вытирая о передник руки.

Она замерла в прихожей. Входная дверь распахнулась, впуская в дом оранжевый закат и Эми с рюкзаком. Двенадцатилетняя девочка обернулась.

— Пока, Мелоди! Большое спасибо! Завтра позвоню! — крикнула она.

Она закрыла дверь, и прихожая снова погрузилась в полумрак.

— Эми… — произнесла Мария.

Девочка подпрыгнула.

— Мария! Ты дома! Что ты делаешь дома?

— Ей пришлось сократить свой визит, — раздался голос Люссиль из тенистого уголка за ними, — Эми, я думала, вы пробудете в лагере до конца недели.

— Ну, правильно, — она схватила рюкзак, закинула его за плечо и потянулась к руке сестры, — только мама Мелоди заболела, и нам пришлось уехать раньше. Мария! Как Вермонт? Расскажи мне о нем! Ты когда приехала домой? Боже я так рада тебя видеть!

Девочки прошли мимо матери в прохладу гостиной.

— В прошлую пятницу, — ответила Мария.

— Эми, — сказала Люссиль напряженным голосом, — иди переоденься, ужин скоро будет готов.

— Ну мам! — Она плюхнулась на диван и улыбнулась сестре. — Расскажи мне о Вермонте! Как там?

— Я даже не знаю, Эми, с чего начать…

— Мария, — сказала Люссиль, кладя руку на плечо дочери, — тебе не кажется, что мы должны подождать отца?

Мария почувствовала, как сильные загоревшие пальцы крепко впились в ее тело.

— Наверное, да…

— Зачем? — Взгляд карих глаз Эми сосредоточился на матери, затем переключился на сестру. Не услышав ответа, девочка наклонила голову набок.

— Знаешь, Мария, ты какая-то другая.

— Другая?

— Мария, ты растолстела! — сказала Эми, громко хихикая.

— Скоро придет отец, — на одном дыхании выпалила Люссиль.

Мария посмотрела на мать; на мгновение взгляд Люссиль показался странным, затравленным, затем черты ее лица смягчились.

— Мария Анна, пожалуйста, подожди, пока не придет отец.

— Хорошо.

Люссиль отошла в сторону.

— Эми, иди к себе в комнату, распакуй вещи и переоденься. Думаю, душ тоже не помешает. Потом ты расскажешь нам про свою поездку.

Двенадцатилетняя девочка подхватила рюкзак и выбежала из гостиной.

— Я знаю, почему ты растолстела, — крикнула она, несясь по коридору, — ты переела тамошнего кленового сиропа!


Мария резко открыла глаза. На мгновение она забыла, где находится, и, затаив дыхание, попыталась прислушаться к тихому дыханию соседки по комнате. Не услышав ничего, она вспомнила, что была дома, в своей собственной комнате. Она лежала и смотрела на темный потолок, гадая, который час. В доме было очень тихо. Не слышно было даже шума кондиционеров. Пошевелившись, Мария поняла, что лежит полностью одетая на не расстеленной кровати.

Она напрягла память, пытаясь восстановить предшествующие события.

В ее голове промелькнули обрывки воспоминаний: Эми плещется в бассейне; Люссиль грохочет на кухне посудой; огни, которые зажглись с наступлением темноты; ужин, за которым едва была сказана пара фраз; Эми моет посуду, и она, Мария, вытирает ее; их мать бросает частые взгляды на подъездную дорогу; Эми идет смотреть свой любимый сериал; Мария чувствует себя плохо и ложится отдохнуть.

Мария включила ночник и посмотрела на часы: была половина десятого. Она встала с кровати и, приоткрыв ее, выглянула в коридор. В конце коридора мерцал тусклый свет, он шел из гостиной. Оттуда доносились приглушенные голоса. Мария пошла по темному коридору, нащупывая путь рукой и тихо, словно вор-домушник, ступая по толстому ковру. В кабинете отца было тихо и темно. В гостиной раздвижные стеклянные двери были открыты, поэтому в комнате чувствовался запах хлорки, которой дезинфицировали воду в бассейне. Тед и Люссиль сидели на диване напротив Эми.

— Как Мария может быть беременной, если она не замужем? — послышался голос Эми.

Марии показалось, что ее ноги стали ватными, и, чтобы не упасть, она прислонилась к стене. Во рту появился горький привкус предательства. Могли бы и подождать, зло подумала она; должны были подождать.

— Понимаешь, Эми, — раздался голос Люссиль, — можно быть не замужем, но иметь ребенка.

— Как так?

Собравшись с силами, Мария схватилась за дверной косяк и заглянула в комнату, по-прежнему оставаясь незамеченной. Ее взгляд упал на лицо отца. Увидев его выражение, Мария испытала боль; она никогда не видела его таким несчастным.

— Понимаешь, дорогая, — неловко продолжила Люссиль, — я знаю, что в школе тебе рассказывали про… то, что делает тебя девочкой и почему у тебя есть сама знаешь что. В этом-то все и дело. Поэтому у тебя каждый месяц идут месячные, что дает тебе возможность иметь детей. Понимаешь, мужчина и женщина… они влюбляются друг в друга, занимаются любовью и рожают детей.

— Ты имеешь в виду — спят друг с другом?

— Да.

— И Мария это сделала?

Прежде чем родители успели ответить на вопрос Эми, Мария вошла в комнату.

— Нет, ни с кем я не спала.

Люссиль и Тед резко подняли головы, Эми, подпрыгнув от неожиданности, повернулась к сестре. Мария подошла к родителям.

— Мне все равно, что вы думаете, но ни с каким парнем ничего подобного я не делала.

— Тогда как же ты можешь быть беременной? — спросила Эми, наморщив лоб.

Бросив в поиске поддержки быстрый взгляд на отца, Мария немного постояла, затем подошла к младшей сестре. Опустившись возле Эми на колени, она заглянула в честные, невинные глаза.

— Я не знаю, как это объяснить, Эми, никто не знает, даже доктор, к которому я хожу. Но ребенок начал расти внутри меня сам по себе.

На лице Эми появилось задумчивое выражение, наподобие того, что появлялось у нее, когда она билась над трудной задачкой.

— А как ребенок может начать расти сам по себе?

— Не знаю, Эми, — почти шепотом произнесла Мария.

Воздух в комнате стал вязким и плотным, как в тропиках. Никто не мог даже пошевелиться. Повисла тишина, которая наполнила комнату. Эми и Мария смотрели друг на друга. Люссиль изучала свои руки. Тед вжался в диван, сфокусировав взгляд непонятно на чем. Легкое робкое движение оживило застывшую сцену.

Мария и Эми отвели друг от друга глаза, Люссиль, уставшая разглядывать руки, посмотрела на мужа. Эми стала первой, к кому вернулась способность говорить.

— Если ты не сделала ничего плохого, Мария, тогда почему мама и папа хотят тебя спрятать?


Церковь Святого Себастьяна была древнее, чем казалась на первый взгляд. Огромная, покрытая белой штукатуркой башня с окнами из зеркального стекла и стилизованным крестом на фасаде, католическая церковь Тарзаны называлась когда-то, давным-давно, церковью Сан-Себастьяно. Тогда это была постройка из саманного кирпича, скромно стоявшая посреди апельсиновой рощи. Но это было очень давно, никто из ныне живущих прихожан помнить этого просто не мог. В 1780 году испанские францисканцы пришли в долину с отцом Серра и построили там миссию Сан-Фернандо. Грубо отесанная маленькая церквушка Сан-Себастьяно была детищем миссии, однако никаких свидетельств о том, кто был ее основателем, до современников не дошло, если не считать бронзовой таблички, висевшей на углу парковочной зоны, которая увековечивала место, где в 1783 году произошло первое крещение индейцев.

В теплое утро из церкви вышла группа прихожан. Мария быстро окинула взглядом толпу и увидела отца Криспина, который шел по церковному двору в сторону своего дома.

— Святой отец!

Он остановился и обернулся на зов. Мгновение он стоял, прищурив маленькие глазки, затем его лицо прояснилось и он одарил девушку широкой улыбкой.

— Отец Криспин, — выпалила Мария, поравнявшись с ним, — можно с вами поговорить?

— Конечно, Мария. Пошли.

Она последовала за ним в дом, идя быстрым шагом, чтобы не отстать от него. Несмотря на свою полноту, Отец Криспин двигался очень проворно.

В рабочем кабинете священника было темно и уютно. Оформлен он был в коричневых тонах, стены обшиты филенками, стояла кожаная мебель. Одним словом, он был полной противоположностью церкви. Жилая зона дома отца Криспина с ее фальшивым куполообразным камином, мадоннами с миндалевидными глазами, античными иконами свидетельствовала о том, что священник предпочитал средневековый и готический стиль.

Он, пыхтя, сел за стол, заваленный бумагами, сутана натянулась на его большом животе.

— Ну, Мария, чем я могу тебе помочь?

Она попыталась поудобнее устроиться в кресле с прямой спинкой и положила руки на деревянные подлокотники, которые заканчивались звериными лапами.

— Прежде всего, святой отец, я дома.

Долю секунды его лицо не выражало не единой эмоции, затем его маленькие глазки быстро скользнули по ее животу и снова сосредоточились на лице.

— А, да. Ты была в родильном доме. Значит, твои родители решили забрать тебя домой?

Мария окинула взглядом комнату и остановила взгляд на портрете какого-то мужчины в одеянии понтифика.

— Это новый Папа, святой отец?

Отец Криспин проследил за ее взглядом.

— Папа Павел шестой.

Она перевела взгляд своих голубых глаз, которые из-за надетого сиреневого платья казались сегодня аквамариновыми, на отца Криспина.

— Это не родители решили забрать меня домой, святой отец. Это я сама решила. Я сбежала оттуда в прошлую пятницу.

— Сбежала? — Его мясистое лицо стало серьезным. Блестящие темно-карие глаза, похожие на две бусинки из черного янтаря, стали под седыми кустистыми бровями практически черными.

— А они хотят, чтобы ты находилась дома?

— Не знаю. Наверное. Они не говорили, что хотят отправить меня назад.

Между бровей отца Криспина появилась морщинка, которая с каждой секундой становилась все глубже и глубже.

— Святой отец, я пришла к вам из-за проблемы, которая у меня возникла и которую я не знаю, как решить.

— А ты обращалась за помощью к родителям?

— Понимаете, святой отец, это связано с ними. В прошлое воскресенье мы не были в церкви, потому что мама сказала, что она плохо себя чувствует. Но мне кажется, что она просто не хочет, чтобы я выходила лишний раз на улицу. Она думает, что все будут смотреть на меня и шептаться за моей спиной. Мне-то все равно, а вот маме нет. Я хочу и должна ходить в церковь, святой отец.

Его лицо немного просветлело, напряженность спала. Теперь он начал вспоминать. В прошлый раз, когда он видел девушку в этом самом кабинете, она была подавленна и немногословна.

Он улыбнулся ей.

— Конечно, я помогу тебе, Мария. Сегодня вечером я увижу твою маму и потолкую с ней.

— Спасибо, святой отец.

— Ответь мне, Мария, почему ты сбежала из родильного дома?

Она опустила глаза.

— Потому что мне там не понравилось.

Он кивнул, поджав губы.

— Ты понимаешь, что, сбежав, ты совершила грех?

Она резко подняла голову.

— Какой?

— Нарушила четвертую заповедь. Ты ослушалась своих родителей.

— Я не подумала об этом, святой отец, я обязательно исповедаюсь.

Его кустистые брови поползли вверх. Два месяца назад она отказалась от исповеди.

— Я вижу, отец Грундеманн из родильного дома Святой Анны помог тебе.

— О, да. Мы с ним подолгу разговаривали. После чего я решила исповедаться и ходила на причастие каждый день.

Теперь его лицо расплылось в улыбке. Он откинулся на спинку кресла и сцепил на животе руки в замок.

— Превосходно, Мария. Ты даже не догадываешься, как ты порадовала меня этими словами.

Она попыталась улыбнуться ему в ответ, но не смогла заставить себя посмотреть ему в глаза. Поэтому Мария отвела взгляд и принялась снова изучать комнату. Над фальшивым камином висела точно такая же фотография Президента Кеннеди, что висела над ее кроватью.

— Отец Криспин… — сказала она, не глядя на него.

— Да?

— У меня есть еще одна проблема.

— Какая?

Она смотрела на портрет Кеннеди, думая о том, каково это было бы сидеть и разговаривать с ним. Она была уверена, что он бы не был с ней так суров, как все остальные. Он бы посочувствовал ей, пожалел, а не осудил, как все.

— Святой отец, я по-прежнему не знаю, почему я забеременела.

Теперь отец Криспин сам являл собой портрет: он сидел неподвижно, практически не дыша, захваченный врасплох ее словами. Потом, когда до него дошел смысл ее слов, он не смог скрыть своего удивления.

— Ты по-прежнему не знаешь, почему ты забеременела?

Мария кивнула головой.

Отец Криспин медленно расцепил руки и наклонился над столом.

— Мария, ты по-прежнему не знаешь, почему ты в положении? — полушепотом спросил он.

— Да, святой отец.

Он моргнул своими маленькими глазками.

— Мария, ты в положении, потому что совершила недостойный поступок. Думаю, ты знаешь об этом!

— Но я не совершала ничего недостойного, святой отец.

Он заморгал еще быстрее.

— Но ты же ходила там на исповедь. Ты причащалась.

— Да, ходила. Отец Грундеманн отпустил мне мой грех.

— Грех чего? Если ты считаешь, что не совершала греха прелюбодеяния, то в каком грехе ты исповедывалась?

— За то, что пыталась покончить жизнь самоубийством.

В комнате повисло гробовое молчание. Когда отец Криспин снова заговорил, от каждого его слова веяло арктическим холодом: что ни слог, то сосулька.

— Мария Анна Мак-Фарленд, ты хочешь сказать, что причастилась, зная, что на твоей душе лежит не отпущенный смертный грех?

Ее сердце бешено заколотилось.

— Нет, святой отец. Я исповедалась отцу Грундеманну во всех грехах. Я раскаялась в них.

— В чем?

— В том, что пыталась покончить жизнь самоубийством.

— А как же грех прелюбодеяния, Мария?

Она съежилась под строгим взглядом отца Криспина.

— Я не совершала греха прелюбодеяния, святой отец.

Он закрыл глаза и сложил руки на груди. Поджатые губы шевелились, читая, видимо, короткую молитву. Затем он открыл глаза.

— Мария, ты по-прежнему одержима той навязчивой идеей, что ты девственница? — спокойно произнес он.

— Это не навязчивая идея, святой отец, это правда. Я девственница.

Отец Криспин поднял пухлую руку и, поставив локоть на стол, накрыл ею лоб; его лицо осталось для Марии невидимым. Неловкое молчание, повисшее в комнате, постепенно таяло. Наконец священник поднял голову.

— Ты хочешь сказать, что зачала ребенка непорочно?

Она вздрогнула, словно отец Криспин ударил ее.

— Мария, мы оба с тобой знаем, весь мир знает, что женщина может зачать ребенка лишь одним способом. Ты же неглупая девочка, Мария, и я, как ты знаешь, тоже не глупец. Ты забеременела потому, что занималась сексом с парнем. И так как ты не исповедовалась в этом грехе, он по-прежнему лежит у тебя на душе. Более того, ты приняла Святое причастие, имея на душе смертный грех.

— Святой отец…

— Мария Анна Мак-Фарленд, за кого ты меня принимаешь? Исповедайся сию же минуту и очисти душу от греха! Сначала смертный грех, потом богохульство!

Она вжалась в кресло.

— Отец Криспин, — прошептала она, — я никогда не богохульствовала.

— А что ты, по-твоему, сделала, когда приняла Святое причастие, имея на душе грех?

— Но я не…

Сидевший в кресле отец Криспин, казалось, начал расти у нее на глазах. Он, как гора плоти, качаясь, возвышался над ней и смотрел на нее с нескрываемой яростью.

— Отец Криспин, я клянусь! Я ничего такого не делала…

— Мария! — Он встал, обошел вокруг стола и протянул ей руку. — Мария, пойдем сейчас со мной в церковь.

Она отпрянула.

— Не исповедоваться, молиться. Если ты напугана, ты должна обратиться к Богу за помощью. Я не знаю, какие силы заставляют тебя хранить молчание, Мария, то ли ты просто выгораживаешь мальчишку — хотя я догадываюсь, кто это, — то ли тебе стыдно признаться в том, что ты совершила грех. Скажу одно, какими бы ни были твои мотивы, настало время обратиться за помощью к Всевышнему. Пошли, Мария, мы пойдем в церковь вместе. Вместе преклоним колена, ты и я, и вместе помолимся. Открой свое сердце Богу. Позволь ему войти и указать тебе верный путь. Спроси Бога, Мария, у него есть ответы на все вопросы.

В церкви она сложила руки для мольбы, стиснув пальцы с такой силой, что заныли костяшки, надеясь на то, что физическая боль поможет ее молитве быть услышанной. Рядом с ней на коленях стоял отец Криспин. Его лысеющая голова практически лежала на сцепленных в замок пальцах. Стоя с плотно закрытыми, крепко зажмуренными глазами, она слышала его дыхание, чувствовала его близость.

Церковь была пустой. В теплом воздухе пахло благовониями; алтарь был убран цветами, свет, проникающий в церковь сквозь цветные витражные окна, заливал скамьи и мраморный пол всеми цветами радуги. Мария почувствовала, что ее колени, стоявшие на подушечке, начали потеть. Она попыталась сконцентрироваться, попыталась мысленно закричать, чтобы заставить Бога услышать ее. Она представила в своих руках четки, вообразила, как перебирает в пальцах каждую бусинку. Апостольский символ веры, молитва Господня, три архангельских приветствия Богородице.

Что-то было не так. Она склонила голову, сосредотачиваясь на молитве еще сильнее. «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. И ныне, и присно, и во веки веков. Аминь».

Она перешла к чтению приветствий Богородице. Литания звучала в ее сознании как-то бессмысленно, бесконечное повторение слов, гласных, согласных. Воображаемые четки исчезли. Одна молитва перетекала в другую.

Наконец, отчаявшись, утратив ниточку, связывающую ее с Богом, Мария открыла глаза и подняла голову. Ей нужен был образ. Она обвела взглядом алтарь. Сосредоточившись на фигуре Христа, распятого на кресте, она начала снова. «Боже милосердный, прости мне мои прегрешения и очисть от скверны…»

Но ей не удавалось сконцентрироваться. Что-то было не так. Что-то было неправильно. Рядом с ней, покорно склонив голову, стоял отец Криспин. Мария повернулась к распятому Христу и попробовала еще раз.

«Боже, помилуй меня! — взмолился ее разум. — Господи, Иисусе Христе, помилуй меня! Отец небесный, помилуй меня! Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня!»

Взгляд Марии остановился на статуе Девы Марии, стоявшей слева от алтаря.

«Пресвятая Троица, помилуй меня, грешную! Святой Дух, помилуй меня, грешную!»

Она с трудом сглотнула.

«Господи, Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй меня!»

«Господи, Иисусе Христе, милосерднейший, помилуй меня!»

«Господи, Иисусе Христе, свет от… свет от…»

Мария закусила нижнюю губу. Ее взгляд поплыл от Девы Марии дальше, следуя по своему собственному, не зависящему от нее маршруту.

«Свет от света, помилуй меня!»

«Господи, Иисусе Христе, премилостивый, помилуй меня!»

«Господи, Иисусе Христе, пречестный, помилуй меня!»

Когда ее взгляд приблизился к «Первой остановке Христа», Мария почувствовала, как ее охватило странное беспокойство. Она, не мигая, не видя ничего перед собой, смотрела и исступленно молилась.

«Боже! — вновь взмолился ее разум. — Скажи мне, что со мной происходит! Скажи мне, почему! Скажи мне, как! Никто не может мне помочь, кроме тебя! Доктор Вэйд не знает ответа. Отец Криспин не знает ответа. Только ты, Боже, ты знаешь, почему это случилось. Боже, помоги мне…»

Ее сердце бешено колотилось, подчиняясь напряжению, в которое погрузил тело ее разум. Мария закрыла глаза, попыталась освободить свой разум от оков, открыть свое сознание и мысленно воспарить к небесам. Она сделала глубокий вдох, дрожа, задержала дыхание, медленно выдохнула… и открыла глаза. На этот раз ее взгляд был ясным и сосредоточенным. Внезапно она поняла, на что она смотрела: святой Себастьян.

Забыв о своей молитве, Мария с интересом, словно загипнотизированная, смотрела на стрелы, пронзающие его мускулистое тело. Она изучала каждую кровоточащую рану, рассматривала натуженные сухожилия его обнаженного тела; рельефный живот и грудь. Ее взгляд блуждал по изогнутому, истерзанному телу и остановился наконец на его искаженном мукой, но прекрасном лице.

И тут она вспомнила. И в этот самый миг на нее снизошла сладкая безмятежность…

Глава 13

Джонас Вэйд с трудом сосредоточивался на работе. Было уже почти двенадцать часов, и с минуты на минуту к нему должна была прийти Мария Мак-Фарленд.

— Вот и все, Тимми! — Он похлопал мальчика по голове. — Ты был молодцом. Десяти швов как не бывало!

Мальчик, просияв, с гордостью посмотрел на красный шрам на коленке.

— Спасибо, — тихо сказал он.

Оставив ребенка на попечение медсестры — та помогала мальчику спуститься со стола, — Джонас Вэйд отправился прямо в свой кабинет и плотно закрыл за собой дверь. Он не снял белого халата, что обычно делал в это время по пятницам; не думал о планах на выходные. Джонас Вэйд сидел за столом, уставясь невидящим взглядом в лежащую перед ним медицинскую карту. Он решил сегодня обо всем рассказать Марии. Зазвонил внутренний телефон. Джонас Вэйд быстро писал в карте Тимми, когда Мария тихо вошла. Боковым зрением он видел ее, смиренно ждущую, сидевшую со сложенными на коленях руками. Он писал так долго, как мог, пролистывая карту Тимми взад-вперед и выискивая хоть что-нибудь, что бы он мог еще прокомментировать. Он тянул время, мысленно готовил себя к разговору с девушкой, затем наконец закрыл карту и положил ручку в нагрудный карман.

Он одарил Марию одной из самых своих очаровательных улыбок.

— Какой приятный сюрприз! Мы не виделись с тобой целых четыре дня!

Она тихо рассмеялась, в голубых глазах мелькнул огонек.

— Здравствуйте, доктор Вэйд. Спасибо, что согласились меня принять.

— Как ты сюда добралась? Мама привезла?

— Нет, она дала мне свою машину.

— Ты водишь?

— Уже полгода. Она позволяет мне ездить в магазин, библиотеку, ну и тому подобное. Я сказала ей, что мне очень нужно с вами сегодня поговорить, а поскольку она собиралась пойти по магазинам с Ширли Томас, то разрешила мне взять ее машину.

— Итак, зачем ты хотела меня видеть?

Она немного поколебалась, на ее лице читались радость и возбуждение.

— Доктор Вэйд, я знаю, почему я забеременела!

Воцарилась гробовая тишина.

— Что? — почти выкрикнул затем доктор.

— Я знаю, почему я забеременела. Более того, я знаю, как это произошло.

Он нервно заерзал в кресле.

— Что ж, Мария, я заинтригован. Расскажи мне об этом.

Она вкратце поведала ему о своей встрече с отцом Криспином, произошедшей два дня назад, и об их совместном визите в церковь.

— Но я не могла молиться, доктор Вэйд! — на одном дыхании произнесла она, энергично жестикулируя руками, — за всю жизнь у меня никогда не было проблем с моленьем, но в тот день, не знаю, у меня ничего не выходило! Нет, я могла читать молитву, но она была пустой, ничего не значащей, это был просто набор слов. Я будто читала ее на незнакомом мне языке.

Она передвинулась на край кресла.

— Я начала паниковать. По-настоящему паниковать! Это же должно что-то значить, правда, когда католик неожиданно теряет способность молиться. Мне стало страшно. Я подумала: а что, если так происходит тогда, когда Бог перестает тебя слышать? Мне стало очень страшно, меня начало трясти. Я боялась сказать отцу Криспину о том, что не могу молиться. А потом, доктор Вэйд, — глаза Марии сверкнули, — потом, не знаю почему, но я перестала молиться Богу и начала просто говорить с ним. Я никогда не делала этого раньше, понимаете, не говорила с ним. И когда я разговаривала с Богом, просто изливала ему свою душу, это и произошло.

Джонас моргнул, зачарованный ее воодушевлением.

— Что произошло, Мария?

— Я вспомнила сон.

Он не знал почему, но на душе у него стало несколько тревожно.

— Сон?

— Это было в ночь перед Пасхой. У меня был очень необычный сон, доктор Вэйд, странный, понимаете. Никогда раньше у меня не было такого сна. Он был… — она смущенно пожала плечами, — сексуальным. Во сне ко мне пришел святой Себастьян, — теперь Мария говорила медленнее, тщательно подбирая и взвешивая слова, — мне приснилось, что святой Себастьян занимался со мной любовью. Сон был таким реальным, как будто все это происходило на самом деле.

Пальцы Джонаса Вэйда теребили манжеты халата.

— И ты вспомнила этот сон в церкви, так?

— Да, когда я просила Бога помочь мне. Внезапно этот сон всплыл в моей памяти, словно сам Господь Бог вложил мне его в голову.

— И ты думаешь, что Господь услышал твою молитву и ответил тебе на твой вопрос, послав воспоминания о сне?

— Да, но не только о сне, доктор Вэйд. Я хочу сказать, что простой, пусть и сексуальный, сон не привлек бы моего внимания. Этот сон был очень необычным. В нем присутствовало некоторое физическое ощущение, чего я никогда не испытывала раньше. Именно это ощущение, доктор Вэйд, я и вспомнила в церкви.

Его лоб пробороздили глубокие морщины.

— Физическое ощущение?

— Это было самое потрясающее ощущение, которое я когда-либо испытывала в своей жизни, и очень сильное, потому что оно меня разбудило. Когда я проснулась, я поняла, что с моим телом что-то произошло, потому что, ну… — ее голос дрогнул, — я почувствовала, что со мной что-то происходило там, ну, вы понимаете, внизу.

Он пару секунд смотрел на нее.

— Мария, ты не знаешь, что это было?

— У меня было ощущение, что святой Себастьян «навещал» меня.

Джонас часто заморгал глазами.

— Святой Себастьян «навещал» тебя?

— Понимаете, сон приснился мне в правильное время, во второй половине апреля, как вы и сказали. И если архангел Гавриил мог «навестить» другую Марию, то почему святой Себастьян не мог «навестить» меня?

Джонас Вэйд тупо уставился на Марию, пару секунд ни его лицо, ни глаза ничего не выражали. Когда слова девушки проникли ему в сознание и их смысл дошел до него, он медленно откинулся на спинку кресла.

— Боже мой… — прошептал он.

Откуда-то издалека до него долетал ее голос.

— Вы сказали, что зачатие произошло где-то в первой половине апреля, возможно, в конце второй недели, — лицо Марии, казалось, светилось изнутри, голубые глаза горели живым огнем.

Джонас похолодел.

— Мария, — серьезным тоном сказал он, — ты хочешь сказать, что этот святой пришел к тебе во сне и сделал тебе ребенка?

— Именно это и произошло, доктор Вэйд. Сам Господь помог мне это понять.

Он резко наклонился вперед, оперевшись на стол сцепленными в замок руками.

Джонас почувствовал, как все внутри него сжалось, и пожалел о том, что не рассказал ей о результатах своего исследования раньше.

— Мария, то ощущение, которое ты испытала в конце своего сна, было не чем иным, как естественной физиологической реакцией твоего организма — у тебя был оргазм.

Ее щеки мгновенно вспыхнули огнем.

— У женщин этого не бывает!

Его брови взметнулись вверх.

— Ты ошибаешься. Еще как бывает. Женщины испытывают оргазм, и нередко это происходит во сне. Мария, ты принимаешь естественный рефлекс человеческого тела за божественное откровение, но это не так.

Улыбка внезапно исчезла с лица Марии, взгляд стал жестким.

— Доктор Вэйд, Господь не напомнил бы мне о такой постыдной вещи, как эта, тем более в стенах церкви. Я знаю, к чему был мой сон, Бог поведал мне.

Джонас Вэйд смотрел на нее беспомощно и изумленно. Он не был готов к такому повороту событий, все слова, которые он приготовился ей сказать, вдруг вылетели из головы. Он должен был сказать ей обо всем раньше, до того, как до нее добралась церковь; он мог бы оградить ее от этого заблуждения. Мария отчаянно искала объяснения, и поскольку он, врач, ничего ей не предложил, она ухватилась за это.

— Мария, ты говоришь о религиозном чуде. Ты сравниваешь себя с Девой Марией, матерью Иисуса.

— Потому что это правда. Если это могло случиться с ней, почему это не может случиться со мной? — Голос семнадцатилетней девушки был абсолютно спокойным. — Никто ей не верил, пока не родился ребенок. Если миллионы людей верят в то, что это могло произойти с одной девушкой, почему никто не верит, что это может произойти с другой?

— Мария, ты кому-нибудь еще говорила об этом? Отцу Криспину?

— Нет, никому, даже родителям. Я хотела обсудить это сначала с вами, потому что думала, что вы меня поймете. Вы, доктор Вэйд, не смогли ответить на мой вопрос, поэтому я обратилась к Господу, и он дал мне ответ.

— Мария, ты сама дала себе этот ответ. Я точно знаю, почему ты забеременела. Я провел некоторое исследование. Такое бывает крайне редко, но все же бывает…

— Доктор Вэйд, — в ее голосе зазвучали металлические нотки, взгляд стал ледяным, — отец Криспин сказал мне, что я живу со смертным грехом на душе. Он сказал мне, что я совершила богохульство, приняв Святое причастие. Что ж, теперь я знаю, что он был не прав. Я чиста, доктор Вэйд. Господь послал мне святого Себастьяна и вложил этого ребенка в мое чрево. Так же как Гавриил пришел к Марии. Я не совершала греха, и ничего страшного, с точки зрения науки, ни со мной, ни с моим ребенком не происходит.

— Мария, пожалуйста, выслушай меня. — Джонас с волнением смотрел на девушку, не зная, как начать, боясь, что она сбежит от него, что он потеряет ее. — Мария, я изучал твой случай и сделал тревожные открытия. — Он потянулся к портфелю.

— Я думаю, доктор Вэйд, ваши услуги мне больше не нужны, — холодно произнесла она, вставая, — отныне обо мне будет заботиться святой Себастьян.

Джонас Вэйд беспомощно смотрел, как она уходит, не в силах даже встать с кресла. Спустя некоторое время, когда оцепенение прошло, он наконец пошевелился и вынул из кипы медицинских карт, лежавших на столе, карту с надписью МАК-ФАРЛЕНД. Открыв первую страницу, на которой содержалась информация о личных данных пациента, Джонас Вэйд нашел телефон церкви Святого Себастьяна.


— Мама? — Мария просунула голову в дверь. В кухне было прохладно и темно.

Она вошла в столовую, выглянула на залитый солнцем патио, прошла через гостиную.

— Мама? Есть кто-нибудь дома?

Услышав какие-то звуки в кабинете, она заглянула туда. Телевизор работал, но никто его не смотрел. Мария подошла к телеприемнику и выключила его, погасив изображение пикетного транспаранта с надписью «Марлон Брандо — любитель черномазых».

В доме было тихо и спокойно. Она решила проверить спальни. Дверь комнаты Эми была открыта. Мария остановилась и улыбнулась сестре.

— Привет, где все?

Эми сидела на кровати, прислонившись спиной к стене, поджав колени к груди, и смотрела на противоположную стену. Она даже не взглянула на вошедшую в комнату сестру.

— Эми? Что случилось?

Двенадцатилетняя девочка пожала плечами.

Мария села на покрашенный белой краской стул.

— Эми, ты в порядке?

— Ага…

— А где мама?

Эми пожала плечами.

— Все еще ходит по магазинам с Ширли Томас?

— Наверное.

Мария внимательно посмотрела на лицо сестры: уголки ее рта были опущены.

— Как фильм?

— Нормально.

— Что вы смотрели?

Эми, запустив руку в волосы, начала накручивать прядь волос на палец, словно хотела сделать завиток.

— Фрэнки Авалон и Аннетт Фуничелло.

— Эми, что случилось?

— Ничего.

— Эми, что?

Наконец девочка повернула голову. Ее глаза воинственно сверкнули.

— Папа должен был забрать меня после кино, но он не приехал. Я ждала, ждала его, а он не приехал. Я позвонила ему на работу, и мне сказали, что он разговаривает по другой линии, разговаривает с твоим доктором Вэйдом. Тогда я позвонила маме, но мне никто не ответил. Мне пришлось ехать на автобусе и идти пешком пять кварталов, в гору, в такую жару, вот что случилось!

Мария откинулась на спинку стула и с легким удивлением посмотрела на сестру.

— И еще, — продолжила Эми, — мне не нравится то, как изменилась моя жизнь. Даже когда ты была, в кавычках, в Вермонте, я знала, что что-то происходит, потому что мама с папой вели себя очень странно. Я слышала, как мама плачет по ночам.

— Ох, Эми…

Эми надула нижнюю губу.

— А когда я сказала им о том, что собираюсь вступить в орден сестры Агаты, они не проявили к этому никакого интереса! А потом ты приехала домой, и все вообще пошло кувырком!

— Эми…

Девочка спрыгнула с кровати.

— Они забыли о моем существовании. Я больше никому не нужна!

— Неправда, Эми!

— Правда! — Эми стояла, положив руки на талию. — Все с тобой носятся как с писаной торбой, потому что, как оказалось, быть беременной гораздо важнее, чем быть монахиней! Мама с папой только о тебе и думают! А ты только и думаешь, что о ребенке Майка!

— Эми!

Она развернулась и вышла из комнаты.

Несколько секунд Мария смотрела ей вслед, затем вскочила, побежала за ней и схватила Эми за руку.

— Эми, пожалуйста, не убегай от меня!

Девочка повернулась, высвободила руку и посмотрела на старшую сестру полными слез глазами.

— Я ждала и ждала, — плача, произнесла она, — подходящего момента, чтобы сказать об этом маме с папой, и все, что я услышала от них в ответ, это фразу: «Мы поговорим об этом позже!»

— Эми, мне так жаль…

— Да уж, жаль тебе! Тебе достается все внимание. Ладно, если бы ты сделала что-то хорошее, чтобы заслужить его, так ведь нет!

Мария сделала шаг назад.

— Я знаю, что ты сделала! — продолжала Эми, по ее щекам текли слезы. — Все знают. Вся школа об этом говорит. И я не думаю, что твой поступок заслуживает того, чтобы с тобой обращались как с королевой! А что будет после того, как родится ребенок, все переключат свое внимание на него?

Мария обхватила себя руками и отвернулась от Эми.

— Мне очень жаль, — простонала она, — честно, очень жаль. Все наладится, Эми, я тебе обещаю. Я не делала того, что ты думаешь, того, о чем говорят все ребята в школе. Ребенок не Майка. Со мной, со всей нашей семьей, случилось что-то прекрасное и светлое. И ты скоро, Эми, поймешь это и возрадуешься вместе со мной.

Мария услышала, как хлопнула входная дверь. Обернувшись, она увидела, что стоит в темном коридоре одна.


— Да, миссис Ватт, распродажа будет проводиться в сентябре, как, собственно, и каждый год за последние двадцать лет. Да, миссис Ватт, ваш фургончик нам очень пригодится. Спасибо, миссис Ватт. Я дам вам знать. Еще раз спасибо. До свиданья. — Отец Криспин, подавив желание стукнуть трубкой по телефону, аккуратно положил ее и сердито уставился на аппарат, будто он был источником всех его бед.

Он сидел один в своем псевдоготическом кабинете, наедине со своими иконами, обшитыми деревянными филенками стенами и кучей писем с заявками на участие в благотворительности и запиской от епископа, в которой тот напоминал ему, что церковь и политика несовместимы.

Политика! Отец Криспин меньше всего думал о политике; письмо было напечатано на листе бумаге и распространено по епархии. Прежде всего оно адресовалось молодым священникам-радикалам, которые вместо того, чтобы проповедовать Евангелие, проповедовали расовую интеграцию. Епископ был очень расстроен. В прошлом месяце три священника из Лос-Анджелеса получили строгие выговоры за то, что помогали студентам в организации демонстраций против расовой сегрегации. Во многих газетах были напечатаны фотографии священников с пикетными транспарантами в руках.

Политика! Это беспокоило отца Криспина меньше всего; он сохранял полный нейтралитет, избегая впадать в крайности. Самым жарким «политическим» моментом, с которым он когда-либо в своей жизни сталкивался, был раздор между святым Петром и святым Павлом. У отца Криспина и без того хватало проблем, и они были более страшными, более безотлагательными, чем дебаты о том, могут ли цветные люди пить воду из того же фонтана, что и белые, или нет.

Оглядываясь назад, он понял, что это чувство — чувство ненужности — появилось у него давно, но стало по-настоящему его беспокоить лишь на днях. Дочь Мак-Фарлендов обострила это чувство, содрала защитный слой, которым он так старательно покрывал свои страхи, и обнажила неприятную правду… Отца Криспин был священником крайне бесполезным и никому не нужным.

Об этом он думал последние два дня своей жизни, за которые ему не удалось достучаться до католического сознания Марии. Вчера, злой из-за того, что она отказалась исповедаться, он навестил Холлендов, имел долгий и серьезный разговор с Натаном и пытался заставить Майка сознаться в грехе прелюбодеяния, чтобы Мария могла прекратить покрывать его, исповедаться и перестать приумножать свои смертные грехи. Бесполезно. Как и Мария, Майк отрицал свою причастность к этому делу, хотя до ее беременности он хвастался перед друзьями своими сексуальными приключениями с Марией.

Криспин ушел из дома Холлендов подавленным и сокрушенным. Весь оставшийся день и бессонную ночь он думал о том, что проблема с Марией Мак-Фарленд являлась лишь отражением, симптомом другой, более глобальной и серьезной проблемы. Если он не мог заставить исповедаться в одном общем грехе двух подростков, то какое же влияние он мог оказать на паству в целом? Отец Криспин мог сказать о себе лишь одну хорошую вещь: он великолепно организовывал благотворительные распродажи. Потом его злость усилилась еще больше после звонка доктора Вэйда. Он был уверен, что этот человек как-то связан с упрямым нежеланием Марии исповедаться, возможно, он даже поддерживал ее в этом.

Джонас Вэйд постучал и вошел в кабинет. Закрыв за собой дверь, он пару секунд постоял, давая глазам адаптироваться к интерьеру. Увидев, что представлял из себя кабинет священника, он попытался скрыть свое удивление. Складывалось впечатление, что священник выстроил анклав средневекового католицизма, чтобы оградить себя от наступающей современности. Боже, статуи и готические мадонны, распятия и свечи; неужели кто-то действительно верил во все эти атрибуты?

— Добрый день, доктор Вэйд, присаживайтесь, пожалуйста.

Джонас Вэйд устроился поудобнее, насколько это было возможно сделать в жестком, с прямой спинкой кресле, и поставил портфель на пол между ног.

— Я полагаю, вы приехали обсудить здоровье Марии Мак-Фарленд?

— У нас с вами, отец Криспин, возникла очень серьезная проблема. Я приехал, чтобы заручиться вашей помощью.

Джонас Вэйд внимательно посмотрел на лицо своего собеседника: на испещренные тоненькими кровяными сосудиками щеки, на маленькие глазки, сверкающие как две бусины из черного янтаря, на злое выражение — и понял, что разговор будет не из легких.

Он вкратце рассказал ему о визите Марии, о ее убежденности в том, что она зачала от святого. Закончив свой рассказ, он замолчал, ожидая реакции священника.

Отцу Криспину потребовалось несколько минут, чтобы переварить услышанное. Когда смысл сказанных доктором слов дошел до его сознания, он почувствовал новый прилив злости: очевидно, он был еще более бесполезным, чем он думал!

— Это не идет ни в какие ворота, доктор Вэйд. Я обязательно поговорю с девочкой.

— Мне кажется, мы должны взяться за это вместе, святой отец.

— Что вы имеете в виду?

— Я установил причину ее беременности, но она не хочет меня слушать. Я думаю, если она услышит это от вас…

— Извините, доктор Вэйд, я не понимаю, о чем вы говорите.

Джонас взял в руки портфель.

— Последние несколько месяцев, святой отец, я проводил очень тщательное исследование и нашел объяснение положения Марии.

Он открыл портфель и вытащил аккуратную пачку бумаг, скрепленных канцелярской скрепкой.


Когда эта пачка легла на край письменного стола отца Криспина, священник, почти что в ужасе, отпрянул от нее.

— Что это такое?

— Я говорю о партеногенезе, святой отец, о «непорочном зачатии».

— О чем?! — Глаза отца Криспина сверкнули огнем. — Вы только что сказали, что мы должны заставить девочку отказаться от этой навязчивой идеи, и теперь вы говорите, что поддерживаете ее?

— Я поддерживаю теорию не Марии, святой отец, а научную. Конечно же я не верю, что святой Себастьян «навестил» Марию во сне, но я точно верю в то, что ребенок, которого она носит, был зачат непорочно. Вот краткое изложение моих исследований…

— Доктор Вэйд, — отец Криспин подался вперед, глядя на врача исполненным уверенности взглядом, — Мария Анна Мак-Фарленд занималась сексом с молодым человеком. Это и было причиной ее беременности.

Джонас с удивлением, которое он, впрочем, быстро подавил, взглянул на человека, сидящего перед ним.

— Я понимаю, что это может звучать несколько странно, но если вы прочтете то, что я…

— Доктор Вэйд, я не собираюсь это читать.

Джонас уставился на священника.

— Вы просите, чтобы я потворствовал Марии в ее заблуждении. Вы хотите, чтобы я поддержал ее идею, что она зачала от святого и стала второй Девой Марией. Вы, верно, шутите!

— Отец Криспин, то, что я здесь написал, не имеет ничего общего со святостью или Вторым пришествием. Это всего лишь научное объяснение того, почему яйцеклетка Марии начала делиться и сама по себе развилась в эмбрион.

— То есть вы настаиваете на том, что она девственница?

— Да, настаиваю.

— Доктор Вэйд, — отец Криспин встал, чтобы иметь возможность смотреть на своего собеседника свысока, сутана, натянувшись на животе, затрещала, — этим вы только усложняете мне работу.

— Напротив, святой отец, я ее упрощаю. Если бы вы прочитали…

— И почему яйцеклетка начала делиться?

— Я полагаю, что причиной этого стал электрический шок.

— Понятно. — Священник подошел к окну, выходящему в сад, и повернулся к доктору спиной. — Значит, ребенок, растущий во чреве Марии Анны Мак-Фарленд, является плодом… чудачества организма.

— Да.

— Значит, следуя вашей логике, — отец Криспин повернулся, его лицо было грозным и серьезным, — Деву Марию, мать нашего Господа, постигла та же участь, и Иисус Христос был всего лишь плодом чудачества организма?

Джонас молчал.

— Доктор Вэйд, если то, что вы говорите, правда, что девственница может забеременеть от шоковой встряски организма, то как же быть с Пресвятой Девой? — Отец Криспин тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла. — Доктор Вэйд, — устало произнес он, — за кого вы меня принимаете?

Теперь настала очередь Джонаса злиться и проявлять нетерпение, но он сдержал себя.

— Отец Криспин, я пришел сюда не для того, чтобы рассуждать с вами о теологии, а для того, чтобы рассказать вам об очень серьезной проблеме, которая у нас возникла. Вне зависимости от того, верите вы мне или нет, я уполномочен следить за здоровьем Марии, и поскольку мне известно, как этот ребенок был зачат, я знаю, какие опасности это может таить. Поэтому я пришел к вам, чтобы ввести вас в курс дела, предупредить о том, с какой проблемой мы можем столкнуться.

— И какой?

— Отец Криспин, есть вероятность, очень высокая вероятность, что ребенок будет иметь серьезную патологию, будет уродом, проще говоря. Также есть вероятность, что во время родов жизни Марии будет угрожать опасность. Прав я или нет, покажет рентген, однако полностью полагаться на него тоже нельзя. Все, что я хочу сказать, отец Криспин, — это то, что плод, растущий внутри Марии Анны Мак-Фарленд, крайне необычен и посему может привести к большим проблемам. Вот о чем, я хочу, чтобы вы подумали.

Маленькие глазки отца Криспина внимательно изучали лицо доктора. Он молчал.

— Возможно, святой отец, вам придется принимать важное решение, — продолжил Джонас, — и я хотел всего лишь предупредить вас об этом.

Джонас Вэйд потянулся за своими бумагами.

— Вы должны понять, доктор, что как священник я не могу принять вашу партеногенетическую теорию. Думаю, вы прекрасно осознаете, что она подрывает основы католицизма.

— Отец Криспин, я рос вне какого-либо вероисповедания и поэтому не особо знаком с основами религии. Мои родители были атеистами, я тоже атеист. Я верю в то, что находится здесь, — его палец постучал по скрепленной стопке бумаг, — научное доказательство причины ее состояния. Я не хотел нападать на вашу религию, святой отец, я пришел сюда исключительно ради блага Марии.

В блестящих маленьких глазках священника промелькнула заинтересованность: они быстро скользнули по лежащим на столе бумагам, затем сосредоточились на лице доктора. Голос отца Криспина был таким же ледяным, как и его взгляд.

— Я готов выслушать, доктор, только один пункт вашего исследования, тот, что касается возможного уродства ребенка. Что же до всего остального, то я не намерен сидеть и слушать ваши богохульные предположения. Вы врач девочки, и если вы заявляете, что беременность угрожает ее здоровью, а то и жизни, мне не остается ничего иного, как прислушаться к вашим советам. Вы уверены, что ребенок имеет патологию?

— Нет. Пока это всего лишь предположение. Отец Криспин, Мария Мак-Фарленд должна находиться под постоянным медицинским контролем; я должен тщательно следить за развитием плода. Однако с этим ее новым заблуждением, втемяшившемся ей в голову, я утратил контроль над ней. Она решила, что святой Себастьян позаботится о ней и ее ребенке и что я ей больше не нужен. Мне необходима ваша помощь, святой отец, убедите ее в обратном.

Отец Криспин выпрямился и сцепил руки за спиной. Поджав губы, он слегка раскачивался на каблуках. Это было невероятно: врач просил его, слугу Господнего, убедить одну из своих прихожанок разувериться в могуществе святого и перестать искать у него защиты!

— Доктор Вэйд, я не могу выполнить вашу просьбу.

— Но вы же понимаете, что ей необходим медицинский контроль!

Это-то и было хуже всего, и отец Криспин прекрасно понимал это.

— Доктор Вэйд, то, о чем вы меня просите, противоречит тому, что мы проповедуем в церкви. Мы верим в то, что наши святые помогают нам и защищают нас.

Джонас схватился за подлокотники кресла.

— Вы это советуете своим беременным прихожанкам — не ходить к докторам и молиться святым?

— Полно, доктор Вэйд…

— Девушка нуждается в медицинской помощи! — Джонас вскочил на ноги. — Ей, возможно, грозит смертельная опасность!

— Я не спорю с вами, доктор Вэйд, — отец Криспин развел руками. — Конечно, я согласен, что она должна продолжать наблюдаться у вас, но я не могу заставить ее отказаться от мысли, что святой Себастьян ее защищает. Что я действительно могу сделать и что я должен сделать как ее священник — это разуверить ее в том, что святой Себастьян является отцом ее ребенка. Думаю, доктор, мы можем найти с вами разумный компромисс.

Джонас расслабил руки, которые все это время он сжимал в кулаки так сильно, что на ладонях остались белые отметины от ногтей.

— Простите, святой отец, что я повысил голос, но я очень беспокоюсь за Марию. Я знаю, какое огромное влияние вы имеете на нее. Я прошу вас сказать ей, чтобы она продолжала ходить ко мне. С остальным — святым Себастьяном в том числе — разбирайтесь сами.

Отец Криспин попытался улыбнуться, однако улыбка получилась больше похожей на гримасу. «…Имеет влияние на нее?» Как он ошибался этот доктор, как ошибался!

— Я поговорю с ней, доктор Вэйд. Что касается возможных аномалий у ребенка, я был бы вам очень признателен, если бы вы держали меня в курсе.

— Обязательно, святой отец. — Джонас положил бумаги в портфель, защелкнул его и протянул руку.

Священник крепко, уверенно пожал руку доктора.

— Доверимся Господу.

Глава 14

Натан Холленд направил машину в пространство между стареньким зеленым «фальконом» отца Криспина и красным «кадиллаком», который, как он предположил, принадлежал доктору Вэйду. Мак-Фарленды припарковали свои машины на улице, чтобы их трое гостей могли поставить машины на подъездной дороге. Натан заглушил мотор и, испугавшись, что он опоздал, взглянул на часы, но увидел, что это не он приехал поздно, а другие — слишком рано. Было ровно двенадцать часов.

Он не знал, зачем его сюда пригласили — единственное, что сказал доктор Вэйд, это касалось Майка, и они вдвоем должны там присутствовать. Мальчик, молчаливый и спокойный, сидел рядом с ним. У отца не было ни малейшего представления о том, что творилось в душе его сына. Натан Холленд надеялся, что эта встреча поможет им прогнать черную тучу, висевшую над их домом с того самого дня, когда Тед Мак-Фарленд огорошил их новостью про Марию. Все страдали, не только Майк, чья успеваемость в летней школе заметно снизилась и обычное хорошее настроение улетучилось, но и Тимоти, который, казалось, презирал своего некогда почитаемого старшего брата. Было похоже, что четырнадцатилетний мальчик переживал крушение иллюзий: все его друзья знали, что сделал Майк, и находили это прекрасным поводом для шуток и насмешек. Мэттью, напротив, никак не реагировал на произошедшее, словно его это никоим образом не касалось. Это тревожило Натана больше всего.

В общем, сегодняшний день должен был стать решающим днем, днем, когда раскрываются карты и принимаются решения. У Натана не было никаких сомнений, что Мак-Фарленды и доктор Вэйд хотели обсудить женитьбу Майка и Марии. Несмотря на то что прошло уже три месяца, Натан Холленд не был готов к такому повороту событий, хотя он прекрасно понимал, что это неизбежно. Он был очень рад, что в это непростое для них время отец Криспин будет находиться рядом с ними.

Майк, зная о том, что думал его отец, шел на эту встречу с волнением. Он впервые после долгого перерыва должен был увидеть Марию. Он боялся не ее, а самого себя; боялся, что не выдержит, сломается, покажет, какой он на самом деле слабак. Вдалеке от нее Майк находил в себе силы подавить ту боль, которую она ему причинила. Но рядом с ней, глядя на нее, слыша ее голос, выстоит ли он?

Майк, в отличие от отца, был не очень-то рад видеть автомобиль отца Криспина. У него уже был разговор со священником: тот предложил Майку признаться в совершенном грехе, защитить честь Марии и дать ребенку свое имя. Майк отказался от обоих предложений.

— Пошли, сынок, — тихо сказал Натан.

Дверь открыла Люссиль. Она улыбнулась им и пожала руку Натану, испытывая огромное облегчение — наконец-то последние двое участников встречи прибыли. Теперь они смогут начать, и она, возможно, взглянет на проблему по-новому. Как бы хотелось отыскать тропинку к сердцу Марии, ведь они стали совершенно чужими друг другу, мать и дочь. Люссиль чувствовала, что Мария винит ее в своей попытке самоубийства. Несколько раз она пыталась подойти к Марии, наладить с ней контакт. Им нужно было сесть и поговорить друг с другом, высказать все, что творилось у них на душе, но сегодняшняя Мария была абсолютно другим человеком, поэтому мать не знала, как подойти к ней, что сказать.

Их жизнь за пределами дома практически оставалась прежней, но кое-какие изменения, которые заставляли Люссиль чувствовать себя неловко, она все же ощущала. В основном это исходило от ее подруг, которые уже узнали из того или иного источника о беременности Марии. Каждое субботнее утро, на своих еженедельных кулинарных занятиях Люссиль замечала, что женщины вели себя несколько иначе: всех окружала атмосфера невысказанного сочувствия, какое бывает у человека, желающего выразить соболезнование по поводу кончины, но стесняется сделать это. Они, ее подруги, стали крайне милы с ней; каждый раз на занятиях Люссиль доставалось место у окна — самое лучшее в комнате. Они нахваливали ее блины, даже тогда, когда она знала, что они явно не удались ей, а самые опытные, самые лучшие кулинары обращались к ней за элементарными советами. Общественная жизнь Люссиль — по не зависящим от нее причинам — стала более насыщенной: она стала получать такое огромное количество приглашений — на обед, в кино, на вечерние лекции, прогулки, — что просто не могла принять их все. Окружающие убивали ее своей добротой и сочувствием, они вели себя так, будто кто-то сказал: Люссиль переживает сейчас трудные времена, давайте будем добры к ней.

Она провела Натана и Майка Холлендов в гостиную и предложила им запотевшие стаканы с холодным чаем. Отец Криспин тут же встал и пожал руку Натану. Затем рефлекторно бросил сердитый взгляд на Майка.

Священник был все еще зол после разговора с Марией, состоявшегося накануне, когда он наткнулся на нее в пустой церкви, стоявшую на коленях перед изображением святого Себастьяна и молившуюся ему. Он попросил ее зайти к нему в кабинет, где спустя некоторое время он сидел и слушал ее нелепый рассказ. Сначала он был спокоен, затем раздражен, потом зол. Он призвал весь свой двадцатилетний опыт священнослужителя, чтобы попытаться вытрясти из девочки всю дурь и наставить ее на путь истинный.

— Мария Анна Мак-Фарленд, ты богохульствуешь, — сказал он, — своей глупостью ты приумножаешь свои грехи. Ты видела сон, Мария, и только.

— Он приходил ко мне, — запротестовала она, — я знаю, святой отец, потому что я чувствовала его. Я чувствовала, как святой Себастьян посеял во мне свое семя. Вы ведь не испытываете каких-либо чувств в своих снах, святой отец?

— Это был всего лишь реалистичный сон, дитя!

— Теперь я понимаю, почему «она» никому не рассказывала о Гаврииле.

— Она?

— Святая Дева. Она знала, что люди не поверят ей, поэтому никому не сказала о том, что он приходил к ней, что и мне следовало сделать.

— Это возмутительно, Мария, сравнивать себя с Божьей Матерью. Я не потерплю этого, ты зашла слишком далеко. Тебе удается водить за нос родителей и доктора Вэйда, но я ответственен за твою душу, Мария, и я не приму эти нелепые россказни. Ты католичка, Мария, ты принадлежишь к привилегированной группе людей, которых Господь любит и оберегает, если они живут по его законам. У тебя есть возможность исповедаться и искупить свои грехи, возможность, которая есть далеко не у всех и к которой нельзя относиться легкомысленно. Исповедуйся в своих грехах, Мария Анна Мак-Фарленд, дабы спасти свою бессмертную душу.

Однако тактика устрашения не сработала. Отец Криспин вспомнил, о чем его просил доктор Вэйд.

— Ты ставишь под угрозу жизнь неродившегося дитя.

— Господь позаботится о нем, — ответила она, сохраняя ошеломляющую невозмутимость.

— Господь посылает нам врачей, Мария, чтобы те выполняли его работу на земле. Он хочет, чтобы ты продолжала наблюдаться у доктора Вэйда, ты не должна подвергать опасности здоровье своего ребенка!

В конце своего бесплодного разговора отец Криспин взмолился.

— Мария, исповедайся. Позволь исповеди прогнать твою боль.

Однако Мария оставалось непоколебимой и твердой, как фундамент его церкви. Если уж он, ее священник и исповедник, не мог вразумить ее, на что же тогда надеялся Джонас Вэйд?

Что касается Джонаса, то он и сам не был ни в чем уверен. Он пришел сюда ради того, чтобы подтвердить слова Марии о ее невинности и получить разрешение родителей на проведение амниоцентеза.

Во время ее последнего визита — до того рокового дня, когда она заявила ему, что больше не нуждается в его помощи, — Джонас осмотрел ее. Насколько он мог судить, плод развивался нормально. Но этого было недостаточно. Только вчера вечером Джонас достал книгу «Акушерство и гинекология» и перечитал главу «Патологии развития плода». Там он наткнулся на шокирующую статистику: три четверти всех монстров, зародышей с недоразвитыми головами или без оных вообще, были женского пола. Он сидел в своем кабинете, раздавленный прочитанным, игнорируя приглашение Пенни к ужину, думая о том, что некоторые из этих кошмарных уродливых созданий могли быть результатом партеногенетического зачатия.

Он не мог вынести мысли о том, что внутри Марии мог расти один из таких монстров. Джонас Вэйд хотел провести амниоцентез, несмотря на все связанные с ним риски, так отчаянно, что готов был за это драться.

Мария сидела у себя в комнате и расчесывала волосы, когда услышала, как Натан Холленд вошел в дом и поздоровался с доктором Вэйдом. Голоса были приглушенными, но она была уверена, что она слышала среди них голос Майка. Мысли о том, что через несколько минут она увидит его, приносили ей боль, но Мария знала, что она сможет держать себя в руках. Майк был похож на Иосифа: в Евангелии от Матфея было сказано, что сначала Иосиф хотел тайно отпустить Марию, расторгнуть их обручение, но во сне ему явился святой Гавриил и все объяснил. С Майком будет то же самое. Господь позаботится об этом. Она не знала, зачем доктор Вэйд решил устроить это собрание. Ей было все равно. Если это сделает ее родителей счастливыми (а они оба прямо просветлели, когда узнали, что он хочет приехать к ним), то, ради бога, пусть его устраивает. Она знала, что мать с отцом не очень-то были рады ее рассказу о святом Себастьяне, поэтому Марии даже хотелось, чтобы доктор Вэйд пришел и успокоил их растревоженные души какой-нибудь научной теорией.

На туалетном столике, стоявшем рядом с зеркалом, лежала стопка книг, которые нужно было вернуть в библиотеку. В самом низу лежала книга «Царица небес», рассказывающая о Деве Марии. Ее она прочитала самой первой. Несмотря на тысячу с чем-то страниц, в книге было мало конкретных фактов или новой информации. В основном в ней содержались сведения о том, как относились к культу Девы Марии в эпоху Средневековья и Ренессанса. Мария Анна Мак-Фарленд узнала из этой книги только две вещи: сама Дева Мария была зачата, когда ее мать, святую Анну, поцеловал в щеку святой Иоахим, и что Мария родила Иисуса без боли и крови.

Остальные книги были посвящены этой же теме, только несколько выходящей за пределы христианства — классической мифологии. Из них Мария узнала о других случаях непорочного зачатия — Лиде, Семиль, Ио — смертных женщинах, родивших детей от богов. Согласно преданиям, такие известные исторические персоналии, как Платон, Пифагор и Александр Великий, были рождены матерями-девственницами. История была полна такими примерами. Мария узнала, что она не одинока, и от этого ей стало намного легче и спокойнее.

Положив расческу на столик, Мария закрыла на секунду глаза и сделала глубокий расслабляющий вдох. Она подумала: «Я Веста; я дева из дев; я Исида, я мать из матерей; я Ева, я женщина из женщин…»

Как Майк и предполагал, стоило Марии войти в гостиную, как он снова влюбился в нее. Она так изменилась! Широкое платье-халат с уточками и зайчиками скорее подчеркивало ее интересное положение, нежели скрывало; лицо было более округлым, гладким; груди большими, волосы блестящими и прямыми, глаза словно два больших озера. Майк почувствовал, как в горле у него встал ком; он хотел взять Марию за руку, но передумал — его ладони были потными.

— Всем привет, — сказала она, улыбнувшись.

Джонас Вэйд решил не тратить времени впустую. Когда все расселись вокруг него — Люссиль и Тед на диване, по обеим сторонам от него, отец Криспин в мягком кресле, Холленды на двух обеденных стульях, Мария на оттоманке, — он открыл портфель, извлек из него несколько чистых листов бумаги и приготовился к краткой лекции, посвященной вопросу зачатия. Он нарисовал на листе круг с маленьким кружком и несколькими волнистыми линиями внутри него.

— Это человеческая яйцеклетка, а эти линии, вот здесь, ее хромосомы, их сорок шесть. Когда во время овуляции яйцеклетка выходит из яичника, начинается так называемая стадия созревания. Клетка делится на две равные части, в каждой части насчитывается по двадцать три хромосомы, и эта половина яйцеклетки, — он нарисовал что-то вроде песочных часов и надписал над верхней половиной букву X, — известная, как второе полярное тельце, выталкивается. Теперь созревающая яйцеклетка содержит в себе только двадцать три хромосомы и готова принять те недостающие ей двадцать три, что содержатся в сперматозоиде. Если на этой стадии развития яйцеклетки происходит половой акт, то сперматозоид проникает сквозь желточную мембрану, преобразуется в веретенообразную массу, известную как мужской пронуклеус, и сливается с двадцатью тремя женскими хромосомами, оставшимися в центре яйцеклетки. Таким образом, процесс деления запускается, яйцеклетка начинает делиться и размножаться до тех пор, пока не развивается в группу клеток, а затем в эмбрион.

Он взглянул на окружающие его лица.

— Зачем вы нам это рассказываете, доктор? — спросила Люссиль.

— Затем, чтобы подготовить вас к тому, что я скажу через несколько минут. Я хочу, чтобы все знали, как это происходит, чтобы никто не остался за пределами понимания. — Джонас перевел взгляд на Теда, который кивнул, затем на Натана и Майка Холлендов и, наконец, на отца Криспина, который сидел с поджатыми губами и недовольным видом.

— Я пришел сегодня сюда, — начал Джонас, — чтобы объяснить вам причину беременности Марии.

— Доктор Вэйд, — перебил его отец Криспин, — неужели вы продолжаете наставить на этой вашей безумной теории!

— Это не безумная теория, святой отец, и вы скоро это поймете.

— Что? — сказала Люссиль. — О чем вы говорите?

— Я говорю, миссис Мак-Фарленд, о партеногенезе.

Шесть человек, сидящих вокруг него, слушали его молча, с различными выражениями лиц. Джонас Вэйд медленно и осторожно, после того, как объяснил значение термина, поведал им, шаг за шагом, об исследовании, которое он провел, о беседах с Берни и доктором Хендерсон, о собранных материалах и об ошеломляющем заключении, к которому он пришел. Разговор занял всего тридцать минут, но казалось, что голос Джонаса Вэйда звучал в гостиной гораздо дольше. Маленький круг людей сомкнулся, блокируя проникновение слепящего солнечного света, отражающегося от белого пола патио и от поверхности бассейна. Все внимали уверенному голосу, смотрели на отксерокопированные статьи, появляющиеся из портфеля, и каждый поглощал и переваривал услышанную информацию по-своему.

Когда Джонас замолчал, пятеро из семи участников встречи были уже не теми людьми, что были еще полчаса назад.

Натан Холленд откинулся назад и провел рукой по гриве белых волос. Его взгляд, по которому невозможно было что-либо прочесть, медленно блуждал по разложенным перед ним на кофейном столике листам — от нарисованных карандашом яйцеклетки и сперматозоида к журнальным статьям с сенсационными названиями (в каждом из которых имелось слово «девственное») — и наконец остановился на чернильном наброске, на котором было изображено деление человеческой яйцеклетки, разделение хромосом, а затем их объединение и возвращение. Он верил этому, каждому сказанному слову.

Люссиль Мак-Фарленд, непрерывно смахивающая со лба выбивающиеся прядки, смотрела на эти же бумаги и рисунки и думала: «Невозможно!»

— Что меня поражает, — проповедническим тоном произнес отец Криспин, — во всей этой истории больше всего, даже больше, чем сама эта безумная теория, это то, что вы хотите, чтобы мы в нее поверили.

Не успел Джонас ответить, как вступил Тед.

— Не знаю, святой отец, звучит вполне убедительно…

— Тогда я поражен еще больше!

Крякнув, священник встал с мягкого кресла и обошел вокруг него, чтобы разогнать кровь в занемевших членах своего тучного тела.

Джонас посмотрел на него со смешанным чувством нетерпения и сожаления и подумал: «Ты нападаешь на эту теорию только потому, что считаешь ее опасной для своей веры. Ты слышал, как я сказал, что Иисус был биологической странностью, в то время как я говорил, что считаю таковой ребенка Марии Мак-Фарленд».

— Доктор Вэйд, — раздался тихий голос Теда, — это действительно возможно?

— Мистер Мак-Фарленд, вспомните пятерняшек Дионн из Канады. Вы знаете, каковы шансы родить однояйцевых пятерняшек? По меньшей мере пятьдесят миллионов к одному. Представляете, пятьдесят миллионов к одному, чтобы родить из одной яйцеклетки пятерых детишек, и это произошло. Весь мир принял это. Мистер Мак-Фарленд, рождение пятерняшек Дионн было, по сути, научным чудом — явлением более редким, чем то, что случилось с вашей дочерью, — никто не верил в то, что это возможно. И тем не менее никто не ставил факт их рождения под сомнение, никто не нападал на него. Пятерняшек признали и приняли во всем мире. Шансы же партеногенетического рождения гораздо выше. Если вы смогли принять пятерняшек Дионн, то почему вы не можете принять девственность Марии?

Тед, как завороженный, медленно кивнул.

Отец Криспин положил руки на спинку мягкого кресла, он сохранял спокойствие.

— Очень хорошо, доктор, давайте поговорим о девственности Марии. Вы же осматривали ее, не так ли?

— Конечно.

— И как насчет девственной плевы?

Джонас Вэйд посмотрел на мясистое лицо священника.

— Девственная плева Марии цела и невредима, с небольшим отверстием, через которое может пройти лишь поток менструальной крови.

— Это весомое доказательство девственности?

— Нет, но весьма убедительное.

— Может ли девственная плева растянуться, позволяя осуществить однократное проникновение, а затем вернуться к первоначальным размерам?

— Иногда да, такое случается.

— Может ли однократное проникновение разорвать ее?

— Не обязательно.

— Доктор Вэйд, вы можете с уверенностью сказать, что девственная плева Марии никогда не подвергалась какому-либо воздействию?

Джонас машинально взглянул на девушку, которая сидела с каменным лицом.

— Нет.

Отец Криспин, стоявший с поджатыми губами, с победоносным видом отпрянул от кресла.

— Скажите мне, доктор Вэйд, — раздался уставший голос Теда, — почему вы так уверены, что ребенок будет девочкой?

— Я вам покажу.

— Невероятно… — прошептал Тед несколько минут спустя, качая головой над диаграммой, которую набросал ему доктор Вэйд.

Люссиль, наклонившись вперед, молча изучала лист бумаги, на котором рукой доктора Вэйда было написано упрощенное генетическое уравнение с яйцеклеткой, помеченной буквой X и сперматозоидом, помеченным буквой Y. Вручив диаграммы родителям Марии, Джонас Вэйд откинулся на спинку дивана.

— Сперматозоиды определяют пол ребенка. В них содержатся Y-хромосомы, благодаря которым ребенок будет мужского пола. Поскольку в нашем случае сперматозоиды не участвовали в процессе зачатия, в яйцеклетке имеются только Х-хромосомы, женские, поэтому ребенок должен быть женского пола.

Наконец Люссиль оторвала взгляд от бумаг и подняла голову, ее голубые глаза были полны изумления.

Внешнее сходство Люссиль с Марией заставило Джонаса подумать, что так Мария будет выглядеть через двадцать лет. Затем он посмотрел на Марию и попытался представить, что творилось сейчас в голове этой девушки.

Она думала: «Он ошибается…»

— Доктор Вэйд, — произнесла Люссиль сдавленным голосом, — электричество, шок от короткого замыкания, вы считаете, что именно оно стало причиной этого?

— Да.

— А… — в ее глазах появилось смятение, на секунду Люссиль показалась ему моложе, более наивной и непосредственной, чем ее дочь, — у него есть душа?

Для Джонаса Вэйда, который мог с уверенностью и убежденностью говорить о научном аспекте этой ситуации, эта область была неведомой. Он замялся, не зная, что сказать, и машинально перевел взгляд на священника, ища у того поддержку и помощь.

Увидев выражение лица доктора, отец Криспин быстро отозвался.

— Люссиль, конечно у него есть душа!

— Но… ведь он был зачат не по-человечески.

— Ну и что, это живое существо, а все живое, что есть на этой земле, дарует нам Господь Бог. А как и когда, он выбирает сам, исходя из своих собственных таинственных причин, — отец Криспин вдруг спохватился и, моргнув, продолжил: — Я, конечно, не верю во всю эту ерунду, — поспешно добавил он, — но даже если бы это было правдой, этот ребенок все равно был бы дитем Божиим.

Священник замолчал. Поддержки от отца Криспина, на которую так рассчитывал Джонас, он так и не дождался.

— Миссис Мак-Фарленд, — начал он осторожно, — что касается наличия души, то здесь нет никаких причин для волнений. Через несколько недель я смогу сделать рентген и мы сможем взглянуть на плод. — Джонас Вэйд перевел взгляд на Марию, которая сидела неподвижно. — Тем не менее, — он шел на цыпочках по минному полю, — есть небольшая вероятность того, что может возникнуть одна проблема, поэтому в целях предосторожности…

— Проблема? — сказала Люссиль, — какая проблема?

— Пока не знаю. Я лишь хочу сказать, что это уникальный случай, который требует не менее уникального внимания. Поэтому в качестве меры предосторожности я бы хотел, с вашего позволения, разумеется, провести специальный тест.

— Что за тест? — спросил Тед.

— Он называется амниоцентез. Из тела женщины берется околоплодная жидкость и исследуется под микроскопом. Сейчас такие тесты проводятся с матерями, имеющими отрицательный резус-фактор, чтобы определить, не пострадает ли ребенок от антител матери. Благодаря этому тесту мы можем взглянуть на хромосомный набор ребенка (осторожно, Вэйд, не испугай их), чтобы убедиться, что он развивается правильно.

— Насколько надежен этот тест?

— Он считается пока экспериментальным, но…

Люссиль покачала головой.

— Никаких экспериментов над моей дочерью. Ей и так досталось.

— Миссис Мак-Фарленд, процедуру амниоцентеза ежегодно проходят сотни женщин. Ее проводят квалифицированные специалисты…

— Это безопасно?

— Простите?

— Существует ли какой-либо риск для матери или ребенка?

— Ну, отчасти да, но в вашем случае риск и так…

— Нет, доктор, никаких экспериментов над моей дочерью не будет.

Джонас Вэйд почувствовал себя загнанным в угол.

— Это ради блага вашей дочери, миссис Мак-Фарленд, — сдавленным голосом произнес он, — и ее ребенка.

Она подняла на него свои холодные глаза.

— А если у ребенка обнаружится какая-либо патология?

Он уставился на нее.

— Доктор Вэйд, — вступил в разговор Тед, — я думаю, моя жена хочет сказать, что если нет возможности что-то изменить, то зачем проводить опасные тесты? Я имею в виду, если обнаружится, что ребенок имеет патологию, ваше отношение к Марии не изменится?

Джонас поразмыслил над этим, принял во внимание настороженное выражение лица Люссиль.

— Нет.

— Доктор Вэйд, — все присутствующие, вздрогнув от неожиданности, посмотрели на Майка, на лице молодого человека было написано замешательство. — На кого он будет похож?

— Прошу прощения?

— Ребенок, на кого он будет похож?

— Ну, — Джонас нервно заерзал в кресле, гадая о том, что было на уме у молодого человека, — хромосомы Марии сначала поделились, затем снова слились воедино. А так как сперматозоиды в этом процессе не участвовали и не привнесли новых клеток, то ребенок будет иметь полное сходство с Марией.

Майк медленно повернул голову, взгляд его серых глаз был затуманен, и посмотрел на Марию.

— То есть будет ее копией? — спросил он.

— Да… Мария, по сути, родит саму себя. — Где-то на задворках сознания Джонаса Вэйда прозвучал голос: «Все эти лягушки не потомки Примуса. Они и есть Примус…»

Через раздвижные стеклянные двери в комнату пробивались длинные полосы солнечного света; лучи, в которых плавала летняя пыль, рассеиваясь, придавали помещению неземное, таинственное сияние. Неуверенные и озадаченные, люди продолжали переваривать услышанное, за исключением Марии, которая сидела с умиротворенным выражением лица, защищавшим ее от суровой реальности.

Терзания отца Криспина были самыми тяжелыми, так как в отличие от остальных, которые искали в своих сердцах силы, чтобы принять научную теорию Вэйда, священник делал обратное.

— Теперь вы знаете, — сказал после некоторой паузы Джонас, — что никакого проступка не было совершено. Мария говорила правду.

Люссиль благодарно посмотрела на доктора, но заставить себя посмотреть на дочь она по-прежнему не могла. Затем она попыталась улыбнуться Теду, признание этой теории принесло всем некоторое облегчение.

— Когда ребенок родится, — сказал Джонас, собирая бумаги, — я смогу подтвердить все это парой простых диагностических тестов…

— Нет, доктор.

— Эти тесты не опасны, миссис Мак-Фарленд. Я всего лишь возьму на анализ кровь, чтобы изучить генетический состав крови ребенка, и образец кожи, чтобы пересадить его от младенца к…

— Дело не в опасности или безопасности тестов, доктор Вэйд, — сказала Люссиль, вставая, — мы решили не оставлять ребенка.

Джонас уставился на нее.

— Мы все тщательно взвесили и обсудили, доктор Вэйд, — сказал Тед, также вставая, — и решили, что будет лучше для самой Марии отдать ребенка на усыновление.

Джонас посмотрел на Марию, чье лицо сохраняло поразительную невозмутимость, затем снова перевел взгляд на Люссиль. Он ощутил, как в нем поднимается чувство паники, и быстро подавил это чувство.

— Вы точно решили? Еще очень рано. Отлучение от матери может нанести ребенку психологическую травму…

— Я вынужден согласиться с Тедом и Люссиль, — сказал отец Криспин, — Марии всего лишь семнадцать лет, какая из нее мать, если она даже школу еще не закончила? Ребенку будет гораздо лучше в приемной семье, где его воспитают в любящей и здоровой атмосфере.

Джонас начал судорожно искать аргумент, чтобы отговорить Мак-Фарлендов от этого шага, но не смог найти ничего, кроме истинной причины — истины, которую он не мог озвучить: он не сможет закончить свое исследование и написать статью, если они отдадут ребенка на усыновление. Чтобы закончить статью и опубликовать свою теорию, ему нужны будут результаты генетических тестов и пересадки кожи. Усыновление ребенка разрушит все его планы. К тому же, если ребенка отдадут в другую семью, будет крайне неэтично обнародовать имя настоящей матери или странные обстоятельства его рождения. Он уже договорился с доктором Норбертом, пластическим хирургом, о проведении пересадки кожи.

— Что ж, — сказал он, застегивая портфель и вставая, — у вас еще будет время подумать. Уверен, вы измените свое решение. — Он бросил взгляд на девушку, сидевшую на оттоманке. — Я не думаю, что Мария захочет расстаться со своим ребенком. — Он с надеждой взглянул на нее, но она, казалось, не слышала его слов. — Как бы там ни было, через несколько недель я сделаю рентген и буду продолжать внимательно следить за ее состоянием.

Они подошли к входной двери и шагнули в полуденный зной. Натан Холленд, радостный от того, что с его плеч свалилось бремя ответственности, пожал руку Теду, а Майк, все еще раздумывая над услышанным, обнаружил, что не может смотреть на Марию. Вместо любви и искренней преданности, которую он когда-то испытывал к ней, Майк чувствовал странный благоговейный трепет, любопытство, смешанное с долей страха. И хотя он не мог позволить себе даже подумать о Марии как о «природной аномалии», Майк Холленд вдруг осознал, что больше не испытывает к Марии Анне Мак-Фарленд влечения.

Отец Криспин ушел ужасно рассерженный, и на то было две причины: во-первых, все поверили Вэйду, а во-вторых, у доктора было больше влияния, чем у него, священника. Еще один симптом…

Когда закрылась дверь, гости разъехались по домам, а Мария ушла к себе в комнату, Люссиль прильнула к мужу и положила голову ему на грудь.

— Ох, Тед, даже не знаю, что мне делать: радоваться или пугаться еще больше.

Глава 15

Душной августовской ночью, когда вся Тарзана спала крепким сном, в доме священника из церкви Святого Себастьяна мерцал свет. Отец Криспин, работавший при свете одной лампы и потягивавший время от времени бренди, пытался писать завтрашнюю проповедь, но ничего у него не получалось.

В последнее время многие из его прихожан выражали крайнюю озабоченность в связи с политикой нового Папы Римского, ратовавшего за объединение христианских церквей, и опасались грядущих перемен в Церкви. Ультраконсервативная митрополия Лос-Анджелеса относилась к перспективе созыва Второго Ватиканского собора с осторожностью, и нельзя было отрицать тот факт, что перемены были уже не за горами. Отец Криспин решил использовать свою воскресную проповедь, чтобы ответить на вопросы прихожан, но пытался избежать в ней высказывать свои собственные мысли.

Он обнаружил, что не может сконцентрироваться. Взяв стакан с бренди и подойдя к окну, Отец Криспин слегка раздвинул шторы и выглянул на пустую автостоянку.

Впервые за долгие годы службы отец Криспин думал о своей давней мечте — мечте, которую он так лелеял тридцать лет назад, учась в семинарии. Тогда молодой идеалист Лайонел Криспин страстно хотел попасть во Францисканский орден. Бедность, непритязательность и братство со всеми созданиями Божьими так привлекали его, что он даже подал прошение о своем зачислении в Орден. Но тут в дело вмешалась его богатая семья, шокированная тем, что ее сын хочет унизить себя и не имеет никаких стремлений к тому, чтобы стать епископом. Его родители спали и видели своего сына в пурпурной епископской ленте, и, когда молодой Лайонел понял, как расстроятся его родители, воплоти он свой план в реальность, он похоронил свою мечту стать францисканцем и стал священником местного прихода. Он отвернулся от окна и подошел к столу. От былого идеализма не осталось и следа, юношеское стремление служить бедным и обездоленным улетучилось. Все, что осталось от юного мечтателя, — это лысеющий, пузатый священник средних лет, давно утративший свое былое представление о ценностях.

«Почему, Господи, — с грустью подумал он, — я вспоминаю об этом сейчас?» Он знал, почему: из-за Марии Мак-Фарленд. Отец Криспин подошел к единственному в кабинете мягкому креслу и устало опустился в него. Его взгляд упал на средневековый камин из серого камня, в котором никогда не горел настоящий огонь: «Мне не следовало так вести себя сегодня, я не должен был покидать исповедальню, я просто отвернулся от девочки».

Он снова вспомнил, как уже делал несколько раз за вечер, о том, что произошло в исповедальне: Мария перечислила ему привычный набор незначительных прегрешений — она ела мясо в пятницу, произнесла имя Господне всуе, забыла помолиться перед сном, — но не упомянула одного-единственного греха, о котором так хотел услышать отец Криспин. Когда он надавил на нее, они начали пререкаться — и это в исповедальне! Он резко закрыл окошко и повернулся в другую сторону, к следующему исповедующемуся. Когда же он снова повернулся к первому окошку, он услышал знакомый протестующий шепот Марии. Отец Криспин отвернулся от нее во второй раз, велев ей заглянуть в свою душу и не появляться в исповедальне до тех пор, пока она не будет готова исповедаться в своем грехе. Когда же он вновь открыл створку, то снова услышал ее, упрямо настаивавшую на своей невинности, отказывающуюся исповедаться. И он, Лайонел Криспин, в порыве ярости встал и вышел из исповедальни. Он сделал глоток бренди, но не почувствовал его вкуса. Почему? Почему она так выводит меня из себя? Он стукнул кулаком по подлокотнику кресла. Если бы она не казалась такой разумной. Если бы он точно знал, что она на самом деле была душевно нестабильна — это уже к психиатрам, — а не просто нагло лгала ему! Но он не мог рисковать. На кону была ее душа.

Вспомнилась встреча с доктором Вэйдом в доме Мак-Фарлендов. Отец Криспин почувствовал, как вместе с воспоминаниями к нему вернулась и злость. Да, вот она — причина всех его тревог. Как могли они ожидать от него, слуги Божьего, что он примет столь нелепую богохульную идею! Он отказался поверить в нее, ему пришлось отречься от нее ради своей веры. Ведь если этот «самопроизвольный партеногенез» смог произойти с девочкой-подростком из Тарзаны, то как же тогда быть с другой Марией, жившей две тысячи лет тому назад? Получается, католицизм, религия миллионов людей, был основан на простом чудачестве организма?

Потрясенный значительностью заявления Марии, что другая девушка по имени Мария много лет тому назад была столь же невинна, столь же озадачена и столь же удивлена сном, в котором ей явился ангел, отец Криспин упал на колени, выронил из рук пустой стакан и склонил голову в молитве.

Отец Криспин, пока мальчики-служки помогали ему облачаться в ризнице в священные одежды, был погружен в глубокое раздумье. Отец Игнатий и отец Дуглас уже провели утренние мессы, оставив отцу Криспину его самую любимую, самую популярную у прихожан мессу.

Видя, что отец Криспин молчит, мальчики-служки решили, что их пастор повторяет про себя проповедь. Он молча омыл руки, затем взял у них епитрахиль, поцеловал ее, приложил ее на мгновение к голове и наконец накинул ее на плечи. Он не шутил с ними, что обычно делал во время облачения в священные одежды.

Этой ночью отец Криспин спал очень мало; на душе у него было скверно и беспокойно. Как же ему справиться с этой девчонкой Мак-Фарленд? Ее родители с радостью поверили в эту научную околесицу. Их оказалось так легко убедить, так просто заставить принять любую тарабарщину! Но почему они приняли сторону Вэйда, а не его, Криспина; почему они с такой легкостью сняли с души девочки грех?

Отец Криспин взял из рук мальчика-служки белую альбу и, надев ее, аккуратно расправил на рясе. Они обернули его талию поясом, после чего повесили на плечо узкий шелковый орарь.

Девочка была либо сумасшедшей, либо вруньей. Но как узнать, кем она была на самом деле, вот в чем вопрос. С душевным расстройством еще можно было смириться, а вот с намеренным утаиванием смертного греха — нет. Ради души Марии отец Криспин должен был выяснить правду.

Мария приподняла голову и обвела взглядом церковь. Храм был забит до отказа, люди стояли даже возле дверей. Она посмотрела на склоненные головы и сцепленные в молитве руки, на то, как одни люди складывали руки, образуя пальцами острые готические шпили, другие просто переплетали пальцы, а третьи молились, положив одну руку поверх другой.

Когда отец Криспин и мальчики-служки вышли из ризницы, прихожане дружно встали. Он повернулся к ним и благословил, и они все осенили себя крестным знамением.

Во время службы Мария пыталась сконцентрироваться на чуде мессы. Она никогда раньше по-настоящему не думала об этом, о том, как Иисус Христос прошел через весь цикл воплощений к Вознесению, как он родился на алтаре, как священник превращал хлеб в тело Христово и как Иисус умер и восстал из мертвых. И все на глазах у прихожан, в течение одного часа.

Отец Криспин также не мог сконцентрироваться: он то и дело напоминал себе о том, что он делал, о том, что он держал в руках Тело и Кровь Иисуса Христа. Его голос звучал необычно резко.

— Kyrie eleison.

Он знал, что в его плохом настроении была повинна не только Мария Мак-Фарленд. В нем были повинны те треклятые воспоминания, вырвавшиеся из темниц его сознания, которые нахлынули на него вечером, лишили его сна и заставили воскрешать в памяти, давно позабытые мечты его семинарской юности.

На рассвете он проснулся разбитый и усталый. И теперь, практически выкрикивая слова молитвы, чтобы сосредоточить все свое внимание на мессе, отец Криспин не мог отделаться от мысли, что та огромная толпа за его спиной, те сытые, разодетые, самодовольные мещане и были истинными виновниками крушения его идеалистических мечтаний.

— Credo in unum Deum Patrem omnipotentem, factorem…

Слишком много лет провел он, занимаясь ублажением высоких гостей, организацией игр в бинго, карнавалов и лотерей, отпущением ничтожных грехов. Он повернулся к ним лицом.

— Dominus vobiscum.

Об этнической обособленности его прихожан не могло быть и речи, плечом к плечу стояли люди с разным цветом кожи.

— Sanctus, sanctus, sanctus…

Мария сбилась с молитвы, ее внимание рассеялось. Она подняла глаза на обнаженное, измученное тело святого Себастьяна.

— Agnis Dei, qui tollis peccata mundi, miserere nobis.

Раздался колокольный звон, и Мария ударила себя кулаком в грудь.

— Меа culpa, mea culpa, mea maxima culpa…

Настало время вкусить Тело Христово. Когда прихожане тихо встали и начали выстраиваться в очередь в центральном проходе, Мария тоже встала и присоединилась к ним.

Она опустилась на колени возле ограды алтаря, перекрестилась и начала молиться.

Из-под ресниц она видела, как отец Криспин медленно двигался вдоль вереницы прихожан, стоявших на коленях с раскрытыми ртами, и клал на высунутые языки облатки.

Когда священник вместе с мальчиком-служкой, который держал над подбородками прихожан позолоченный дискос, остановился через три человека от нее, Мария запрокинула голову назад и открыла рот. Она ощутила, как мимо нее кто-то прошел, и услышала шепот: «Да дарует тело нашего Господа Иисуса Христа душе твоей вечную жизнь. Аминь». Затем она почувствовала, как человек, стоявший рядом с ней, встал и отошел от алтаря. Когда Мария почувствовала, что отец Криспин поравнялся с ней, ее сердце бешено заколотилось. У нее пересохло в горле, ей безумно хотелось сглотнуть, но она продолжала держать голову запрокинутой, глаза крепко сжатыми, рот широко открытым.

Спустя мгновение отец Криспин, пропустив Марию, занимался уже следующим прихожанином, стоявшим в очереди. Униженная, Мария опустила голову и стиснула руки с такой силой, что чуть не вскрикнула от боли. Она закусила губу и почувствовала во рту вкус крови. «Нет! — мысленно закричала она. — Не беги»!

Отец Криспин, дойдя до конца очереди, повернулся, чтобы снова повторить всю процедуру, метнул на девушку, продолжавшую упорно стоять возле алтаря, сердитый взгляд. Мальчик-служка, стараясь изо всех сил скрыть свое удивление, шел, не спуская глаз с дискоса, в результате чего запутался в длинных полах своего одеяния и, упав на священника, смущенно пробормотал: «Прошу прощения, святой отец!»

Она почувствовала, как он прошел мимо нее к началу очереди, и осталась стоять на своем месте. Она что есть силы вцепилась в ограду, словно стояла не в церкви, а ехала на «американских горках», и подавила приступ тошноты.

Отец Криспин снова пошел вдоль вереницы людей, благословляя каждого прихожанина и кладя ему на язык облатку. Его пальцы, сжимающие ножку дароносицы, были бескровно-белыми, губы тонкими и сердито поджатыми, голос громче обычного, перекрывающий шум шаркающих ног. Когда он остановился через три человека от Марии, она снова запрокинула голову и заставила себя раскрыть рот, несмотря на то, что практически задыхалась от страха. Она высунула пересохший язык и прижала локти к бокам; ее трясло с такой силой, что она вся ходила ходуном.

Из-под слегка приоткрытых век Мария увидела подол белой альбы отца Криспина, который подошел и остановился возле нее. По ее спине заструился пот, она испугалась, что ее вот-вот вырвет. В голове пронеслись слова мольбы: «Боже, помоги мне, Боже, помоги мне, Боже, помоги мне…» И вдруг Мария почувствовала, как на ее язык что-то легло, и ощутила божественный вкус тающей облатки. Нагнувшись вперед, почти согнувшись над оградой пополам, она всхлипнула от радости и облегчения. В ее голове запел хор ангелов, и церковь наполнилась зычными звуками органа. Хор пел, а последние из прихожан, причастившись, отходили от ограды алтаря.

Глава 16

Она снова лежала в смотровом кабинете: ноги были закинуты на подставки, обнаженные бедра, обдуваемые прохладным воздухом, разведены в стороны. Приподними Мария немного голову, она увидела бы доктора Вэйда, красивое лицо которого было сосредоточено и серьезно. Она услышала звук натягиваемых на руки резиновых перчаток. Мария, приготовившись к осмотру, терпеливо ждала.

Она почувствовала, как он, усаживаясь, коснулся внутренней поверхности ее бедра. Мария сделала глубокий вдох и расслабилась. Его пальцы с легкостью проникли в ее влагалище. Вторая рука скользила по голому животу, нажимая то тут, то там.

Мария закрыла глаза. Она никогда раньше не замечала, как ей было приятно ощущать внутри себя пальцы доктора Вэйда.

Затем он переменил положение, и Мария почувствовала, как его рука, ощупывающая живот, медленно поползла к груди. Он аккуратно приподнял платье, вплоть до самой шеи, обнажив грудь. Она продолжала лежать с закрытыми глазами, недоумевая, что он делал.

Он нежно провел кончиками пальцев по окружностям ее грудей, прикоснулся к соскам, эротично пощипал их, в то время как пальцы его второй руки продолжали исследовать и массировать ее влагалище.

Мария открыла глаза.

Она увидела, что, склонившись над ней, ее грудь ласкал не доктор Вэйд, а Майк, который почему-то был лишь в одних плавках.

Пока Джонас Вэйд занимался своим дарящим наслаждение исследованием, Майк Холленд наклонил голову и взял один из ее сосков в рот. Мария, вскрикнув от боли и восторга, попыталась пошевелить руками, но обнаружила, что они были пристегнуты к столу. Движения доктора Вэйда стали более резкими, теперь его пальцы не массировали, а вонзались, вколачивались в нее. Губы Майка, жадно впившиеся в ее груди, стали еще более ненасытными и требовательными; его мускулистые руки скользили по ее груди, целуя взасос ее соски, шею, плечи. Мария почувствовала, что пальцы, работавшие между ее ног, которыми она также не могла пошевелить из-за того, что они были пристегнуты ремнями к подставкам, ускорили темп.

Мария отчаянно сражалась. Ремни удерживали ее руки в неподвижности, ноги — широко разведенными в стороны. Ей хотелось кричать, драться с напавшими на нее.

Она распахнула глаза и поняла, что ее вот-вот накроет волной наслаждения. Глядя на темный потолок спальни, она чувствовала ее приближение: как она зародилась в сжатых пальцах ног, потекла по ногам, усилилась в ягодицах и сдавила живот. Мария стиснула зубы и зажмурилась, позволяя волне накрыть ее с головой. Она испустила стон и выдохнула.

Изнеможенная, Мария смотрела в темноту. Ей не нужно было обследовать себя, чтобы узнать, что между ног было влажно, она знала это и так. Эта сладкая пульсация была ей уже хорошо знакома.

— Себастьян… — прошептала она в пустоту, затем она перевернулась на бок и заплакала.


— Через несколько недель, мистер Мак-Фарленд, я буду делать Марии рентген, и хочу, чтобы вы с супругой присутствовали при этом. Поскольку это будет рабочий день, я подумал, что нужно уведомить вас заранее, чтобы вы могли внести посещение клиники в свои планы.

— Конечно, доктор Вэйд, в какой день недели?

Джонас, переложив трубку к другому уху, потянулся к лежащему на столе календарю.

— В любой день на двадцать первой неделе. Думаю, к тому времени делать рентген будет уже безопасно. Поговорите с миссис Мак-Фарленд. Когда определитесь с датой, позвоните моей медсестре, и она запишет вас на рентген.

Возникла короткая пауза: видимо, Тед делал пометку в своем ежедневнике.

— Доктор Вэйд, насколько велика вероятность того, что ребенок будет с патологиями? — Тед Мак-Фарленд, казалось, был решительно настроен подготовить себя к любому повороту событий.

— К сожалению, пока я ничего не могу сказать. Я только лишь хочу, чтобы вы с супругой были там, когда проявят снимки. Если с ребенком будет что-то не так, Марии понадобится ваша поддержка.

— А если рентген покажет, что внутри нее монстр, что вы посоветуете делать? — Голос Теда был на удивление слабым, но вместе с тем решительным.

— Я ничего не могу сейчас сказать, мистер Мак-Фарленд. Это будет зависеть от многих вещей. Если ребенок будет иметь серьезную патологию, вам лучше будет поговорить об этом со своим священником.

Снова пауза.

— Вы имеете в виду поговорить об аборте? — наконец произнес Тед.

— Если беременность будет угрожать жизни Марии, то да.

— Но у нее уже шесть месяцев. Ребенок ведь уже сформировался?

— Да.

— Понятно. Спасибо, что были честны со мной, доктор Вэйд. Мы с Люссиль обязательно приедем. Большое спасибо, что позвонили.

Джонас повесил трубку и уставился на красную папку, в которой лежал черновой набросок его статьи. Единственное, чего ей не хватало, — это последней главы. Он хотел рассказать об этом Теду Мак-Фарленду — оба родителя должны будут дать свое разрешение, — но в последнюю минуту передумал. Бедному Теду и без того хватало сейчас проблем — Джонасу было очень больно говорить ему о возможных патологиях плода, но у него не было иного выхода, отец Марии имел право знать. Поэтому Джонас решил, что разрешение на публикацию статьи может подождать. В конце концов, если рентген покажет, что ребенок имеет тяжелые, не совместимые с жизнью, патологии, его статья все равно не будет закончена. Но, если снимки покажут, что плод развивается нормально, Джонас найдет способ подойти к Мак-Фарлендам…

Джонас легко массировал лицо, в то время как его мозг лихорадочно работал, пытаясь найти решение неразрешимых проблем. В этом деле было гораздо больше сложностей, чем могло показаться на первый взгляд, и именно эти сложности не давали ему покоя. Одной из проблем, с которой Джонасу предстояло столкнуться в недалеком будущем, была та, что Мак-Фарленды собирались отдать девочку на удочерение. Ему нужно было найти искренний, чистосердечный аргумент, чтобы убедить Мак-Фарлендов оставить ребенка; но вот как раз в словах «истинный» и «чистосердечный» и крылась проблема. Джонас Вэйд был твердо уверен в том, что в этом деле он руководствовался своими собственными интересами. Если Мария и ее родители решат, что будет лучше отдать ребенка, и если отец Криспин поддержит их идею, что ж, это будет единственно разумным выходом из положения и ему Джонасу Вэйду не останется ничего другого, как согласиться с ними и отступить. Если ребенка отдадут, то он никогда уже не сможет завершить свою статью. Несмотря на наличие твердой базы, поддерживающей его теорию, без анализов, необходимых для того, чтобы подтвердить его правоту, все исследование не стоит и выеденного яйца.

Джонас вышел из-за стола и окинул взглядом кабинет. На кожаном диване лежали письма, нетронутые медицинские журналы, упакованные новые книги. Боже праведный, неужели дело Марии Анны Мак-Фарленд настолько поглотило его?

Из раздумий его вывел бойкий стук в дверь.

— Джонас? — раздался за дверью голос Пенни. Он открыл дверь. — Я думала, ты поговоришь сегодня с Кортни.

В ее голосе слышались нотки нетерпения, что было очень нехарактерно для Пенни. Она заглянула в кабинет и увидела красную папку, которую она постоянно видела в последнее время в его руках: за завтраком, во время отдыха, даже во время просмотра телевизора. Он часто открывал ее, быстро записывал какое-нибудь слово или предложение, затем зачеркивал его и надписывал над ним другое. К страницам были прикреплены канцелярскими скрепками небольшие записки, приложены листы с отксерокопированными статьями. Пенни знала, что этот проект был очень важен для Джонаса, — он рассказал ей о нем, даже разрешил прочитать черновик. Да, она была согласна, что эта статья будет иметь эффект разорвавшейся бомбы, но все равно не могла понять, почему он был настолько поглощен ею.

— Кортни заявила, что она в конце месяца переезжает. Джонас, меня она не слушает, поэтому поговорить с ней придется тебе.

— Хорошо, — сказал он, выходя из кабинета и закрывая за собой дверь, — где она?

— Боже правый, папа, мне восемнадцать! Многие девочки моего возраста учатся и работают! Значит, Брэду можно, а мне нет?

— Кортни, осталось всего три года, потом ты получишь диплом и сможешь устроиться на хорошую работу, на какую только пожелаешь. Кем ты будешь работать сейчас? Официанткой?

— А что в этом плохого? Сара работает официанткой, и ничего. Мы с ней разделим плату за квартиру и расходы на питание, в школу будем ездить на великах. Она живет недалеко от нее.

Джонас откинулся на мягкую спинку стула и стал наблюдать за мертвыми коричневыми листьями, которые, словно древние галеоны, скользили по поверхности бассейна. Это был весьма нехарактерный для октября вечер. Каждый год в это время в долине властвовал теплый ветер, который то яростно, то флегматично гнал опавшие листья и пустые скорлупки от грецких орехов. Однако сегодня этот некогда теплый ветерок был разбавлен необычно холодным воздухом, словно хотел предупредить о приближении суровой зимы.

— Я больше не могу, — продолжала Кортни, — вы с мамой заставляете меня возвращаться со свиданий к одиннадцати часам. Боже, папа, мне уже восемнадцать лет!

— Не нужно мне напоминать о том, сколько тебе лет. Я и так прекрасно помню.

Лицо Кортни посуровело, повзрослело на двадцать лет.

— А мне кажется, не помнишь. Я уже не ребенок, папа. Я хочу жить самостоятельно и сама заботиться о себе.

Джонас невольно сравнивал Кортни с Марией Анной Мак-Фарленд. Между девушками был всего год разницы, однако Кортни казалась такой взрослой, такой рассудительной по сравнению с Марией, которая по многим показателям была еще ребенком. Кортни унаследовала от матери такие черты характера, как самостоятельность, жизнестойкость, способность контролировать себя и противостоять любым трудностям. В такие моменты, как сейчас, когда Кортни отстаивала свою точку зрения, она была особенно похожа на Пенни. Слушая дочь, которая рассказывала ему о своих не лишенных прагматизма планах, Джонас изучал ее лицо. Ее голос, слова отошли на второй план, в то время как черты лица стали вдруг настолько четкими и ясными, что Джонасу показалось, что он смотрит на свою дочь впервые.

Он никогда раньше не замечал, как сильно Кортни похожа на мать. И схожесть эта заключалась не только в таком же длинном прямом носе с узкими ноздрями, в такой же тонкой полоске губ, таком же миндалевидном разрезе глаз и линии подбородка и скул — все это было Пенни. Кортни унаследовала ее мимику, привычку закрывать глаза, когда нужно было придать выразительность своим словам, прикусывать внутреннюю сторону правой щеки, когда нужно было подумать; губы двигались так же, как двигались губы Пенни, фигура Кортни была фигурой Пенни. И чем дольше Джонас смотрел на нее, словно впервые в жизни, тем больше его охватывало волнение и трепет.

Где-то на задворках своего сознания он услышал назойливый шепот: «Надень на нее свадебное платье и получишь девушку, на которой ты женился».

Он стал вглядываться в ее лицо еще пристальнее, ища что-нибудь свое; пытался разглядеть в чертах Пенни свои собственные черты. Боже, ему кажется или в Кортни действительно нет ничего от него? Увидит ли сторонний человек в ее лице что-нибудь от Джонаса Вэйда, или он увидит только лишь молодую Пенни?

«Они не потомки Примуса, — сказала Дороти Хендерсон, — они и есть Примус…»

— Папа?

На мгновение Джонасом завладели ужас и отвращение: «Моя собственная дочь, что, если она была результатом буйства организма, а не плодом любви? Бог мой, неужели отец Криспин был прав? Будет ли у нее душа?»

Через секунду это чувство исчезло, сменившись чувством вины и стыда. Джонас Вэйд бил себя кулаком в грудь, что все воспримут ребенка Марии Анны Мак-Фарленд как нормального обычного человека, и он же секунду назад смотрел на свою дочь как на бездушное существо.

«Лицемер», — пронеслось у него в голове.

— Папа?

Он прищурил глаза, стремясь сконцентрировать на ней свое внимание. Это происходило снова, уже в который раз за последнее время, Мари Анна Мак-Фарленд отвлекала его от других обязанностей. Пенни уже высказывала ему несколько раз свое недовольство, теперь невнимательность отца заметила и Кортни.

Похоже, терзаться угрызениями совести стало для него в последнее время привычным делом. Он испытывал чувство вины за статью, за то, что хотел нарушить врачебную этику, за то, что не уделял своей семье должного внимания. И тем не менее он не отказался от намеченного курса. Статья была почти готова, после того, как ребенок родится, когда он получит необходимые доказательства, он отнесет ее в журнал Американской медицинской ассоциации.

— Кортни, мы с мамой желаем тебе только добра. Мы считаем, что переезд плохо отразится на твоей учебе в школе.

Она раздраженно вздохнула и откинула голову назад (еще один жест Пенни).

— Знаешь, папа, учеба не ограничивается штудированием учебников! Жизни тоже нужно учиться. Вы оберегаете меня от всего, а я не хочу, чтобы меня оберегали. Вы должны меня отпустить.

Джонас не хотел ввязываться в спор, не сейчас, когда все его мысли были сосредоточены на деле Марии Анны Мак-Фарленд. Он знал, к чему приведет его упрямство: к тому же, к чему всегда приводили все его споры с Пенни, — к тупику. Кортни будет чувствовать себя несчастной, все домашние неловко, а она все равно в конечном счете переедет…

Джонас похлопал ее по руке.

— Хорошо, Кортни, давай попробуем. Получится, хорошо, нет — ты всегда сможешь вернуться домой.

— Спасибо, папочка! — Она подпрыгнула к нему и обхватила его шею руками, затем она рванулась в дом, зовя мать, и оставила Джонаса любоваться зыбью на поверхности бассейна, в котором плавали листья.


Отец Криспин смотрел на мир сквозь свое отражение в окне. Он заставлял себя наблюдать за буйствующим на улице октябрьским ветром, срывающим с деревьев листву и переворачивающим баки с мусором, лишь бы не видеть отражение своего лица в стекле. В этом году осень пришла неожиданно рано. Обычно осень в Южной Калифорнии была мягкой и теплой, но только не эта. Эта отличалась безумствующей непогодой, унылым пейзажем. Мрачная картина навеяла отцу Криспину мысль о предстоящей зиме — холодной и ненастной.

— Лайонел… — раздалось позади него.

Отец Криспин отвернулся от окна.

— Простите, Ваше Преосвященство.

Мужчина, сидевший в парчовом кресле, водрузив ноги на пуфик, внимательно смотрел на своего гостя.

— Это все? Конец истории?

— Да, Ваше Преосвященство.

Отец Криспин снова зашагал по комнате, то входя, то выходя из островка тепла, идущего от горящего в камине огня.

— Ты больше не встречался с этой девушкой?

— Нет, Ваше Преосвященство.

— Ты ходил к ней домой? Пробовал поговорить с ней?

Священник остановился посреди элегантной гостиной.

— Я не мог! Я не мог видеть ее! — ответил он епископу, пытаясь контролировать свой голос.

— Почему?

— Потому что она одержала победу надо мной!

— Лайонел, — тихо сказал епископ, — сядь.

Отец Криспин сел напротив прелата. Двое мужчин сидели возле камина: на одной стороне их лиц прыгали отблески огня, на другой — залегли тени. Их профили были полной противоположностью друг друга. Лицо Лайонела Криспина состояло из кругов и полукругов — полные щеки, мясистый нос; лицо шестидесятилетнего епископа Майкла Мэлоуни являло собой собрание острых углов и плоскостей, он был словно нарисован в стиле кубизма.

— Мы с тобой прошли долгий путь, Лайонел, — гнусавым голосом произнес епископ, — я помню, как ты пришел в эту епархию. Я тогда был всего лишь приходским священником. Ты помнишь те дни, Лайонел?

— Ваше Преосвященство, я не смог помочь той девочке. Я в буквальном смысле сбежал от нее.

Епископ Мэлоуни сложил ладони вместе и уперся в них своим упрямым подбородком.

— Хорошо, давай поговорим об этом. Почему ты причастил эту девушку, если считал, что она этого не заслуживает?

Руки отца Криспина сжались в кулаки.

— Потому что мне было неловко.

— Неловко?

Лайонел избегал взгляда своего старого друга, он отвернулся и уставился немигающим взглядом на танцующее в камине пламя.

— Я чувствовал, что на меня смотрит вся церковь.

— Это так и было?

— Не знаю, но мне так казалось. Все прихожане смотрели на меня, даже служки. Мне было так страшно, — Лайонел провел сухим языком по губам, — обернуться и увидеть ее, стоявшую там на коленях. И я понял, когда увидел выражение ее лица, что она будет стоять там до конца, что Мария Анна Мак-Фарленд будет продолжать стоять возле алтаря с запрокинутой головой и высунутым языком даже после того, как все рассядутся по местам и я начну читать молитву. И я причастил ее, Ваше Преосвященство, я причастил ее, чтобы отделаться от нее!

Епископ Майкл Мэлоуни, продолжая подпирать свой острый подбородок сложенными вместе ладонями, слушал слова отца Криспина, его напряженный голос. Спокойным, ничего не выражающим взглядом он смотрел на его искаженное терзаниями лицо, на резкие, нервные движения и понял, что священник еще не поведал ему того, из-за чего он и пришел сегодня.

— Значит, — прозвучал гнусавый голос, — ты считал, что на душе у этой девочки лежит смертный грех, и все равно причастил ее. Ты исповедался в этом?

— Да. Отцу Игнатию.

— Хорошо, со своей души ты снял грех. Давай теперь поговорим о проблеме этой девочки.

Отец Криспин опустил голову и посмотрел на свои руки. На душе у него по-прежнему было тревожно. Он выбрал старого отца Игнатия из-за того, что мужчина был глух на одно ухо и налагал легкие епитимьи. Лайонел Криспин был ничем не лучше, чем его прихожане.

— Что касается девочки, Лайонел, то мне кажется, что она действительно верит в то, что непорочна, а посему не совершает греха. Быть может, она просто забыла об этом, а быть может, еще что, какие-нибудь проблемы с психикой. Лайонел, мы не проклинаем людей с психическими расстройствами.

— Я не думаю, что у нее какие-то проблемы с психикой, Ваше Преосвященство, ни у нее, ни у ее врача.

— Ах, да, как там, ты сказал, его зовут?

— Вэйд.

— Этот доктор Вэйд заявляет, что Мария в здравом уме и памяти и способна отвечать за свои слова. Тогда получается, что она лжет. Как бы там ни было, меня очень заинтересовало то, что ты мне рассказал об этом партеногенезе. Я бы хотел поговорить с этим доктором Вэйдом и узнать об этом побольше.

Отец Криспин резко поднял голову.

— Ваше Преосвященство, вы же не верите в это!

— Пока не знаю, Лайонел, я не располагаю всеми фактами, хотя из того, что ты мне рассказал…

— Прошу прощения, Ваше Преосвященство, — священник начал вставать, — но эта безумная идея насчет партеногенеза подрывает устои нашей с вами веры!

— Лайонел, пожалуйста, сядь. Ответь-ка мне, каким образом это подрывает устои нашей веры? Напротив, на мой взгляд, эта теория очень гармонирует с нашей религией, в конце концов, разве не такой же догмат лежит в ее основе? Разве Ева или сама Благословенная Дева не были рождены без слияния мужского и женского тел?

— Ваше Преосвященство, я не верю своим ушам! Вы же понимаете, что если девственница смогла забеременеть от обыкновенного электрического шока, то это может поставить под сомнение чудо рождения нашего Господа?

— Лайонел, неужели твоя вера так слаба? Неужели ты не можешь разделить эти два феномена? Две тысячи лет тому назад Бог обратился к деве по имени Мария и назвал ее Благословенной. Как католики, мы должны верить в это. Сейчас, в одна тысяча девятьсот шестьдесят третьем году, другая дева по имени Мария подверглась электрическому шоку и неожиданно забеременела. Какое, я тебя спрашиваю, отношение имеет одно событие к другому? Отец Криспин, первая Мария была избрана Богом. Вторая Мария, Мария Мак-Фарленд, стала жертвой биологии. Как, скажи на милость, она может угрожать твоей вере? Неужто твоя вера так уязвима?

Отец Криспин дрожал всем телом, но попытался взять себя в руки.

— Напротив, Ваше Преосвященство! Моя вера крепка сейчас, как никогда! Она несокрушима!

Епископ Майкл Мэлоуни прищурил глаза и увидел, что Лайонел Криспин не совсем искренен. Он почувствовал тревогу.

— Если твоя вера настолько крепка, Лайонел, — медленно произнес он, — то почему тебя это пугает? Закованный в доспехи не должен бояться деревянных стрел.

Лайонел Криспин стукнул кулаки друг о друга с такой силой, что костяшки пальцев громко хрустнули. Он не мог сказать о том, что терзало его душу: безумный страх, что Вэйд был прав. Что, если девушка была действительно девственницей? И что, если у нее был парень?..

— Лайонел, тебя тревожит что-то еще?

Несколько секунд отец Криспин сражался с собственным волнением, слушая сквозь потрескивание огня завывания октябрьского ветра.

— Доктор Вэйд сказал, что с ребенком могут быть проблемы. Он может иметь патологии.

Епископ Майкл Мэлоуни нахмурил лоб.

— Патологии, какие?

Лайонел Криспин не мог смотреть своему другу в глаза.

— Очень серьезные. Он может быть монстром.

— Понятно…

Завывание ветра, казалось, усиливалось с каждой минутой; он проносился по пустым улицам Лос-Анджелеса, выгоняя из города лето. Лайонел Криспин посмотрел на небольшой стакан с хересом, который стоял на столике возле его кресла. Епископ наполнил его, когда Лайонел только пришел, более часа тому назад, но он до этого момента ни разу к нему не притронулся. Теперь, потягивая херес и слушая ветер, он думал: «Скоро День Всех Святых, потом Рождество, потом Новый год и январь…»

Впервые ему пришла в голову мысль о том, сколько иронии было в том, что крупнейший праздник христиан, Рождество, праздник новой жизни и новых надежд, отмечался в середине самого мертвого, самого безнадежного времени года. Нет, он был не прав. Крупнейшим праздником христиан была Пасха, празднование Воскресения Христова.

По крайней мере так оно должно было быть. Однако люди относились к празднованию Пасхи с гораздо меньшим воодушевлением, чем к празднованию Рождества. По какой-то причине они отдавали предпочтение чуду рождения Иисуса, а не чуду его победы над смертью…

— Святой отец?

Лайонел встряхнул головой.

— Простите, Ваше Преосвященство, я задумался.

— Что именно тебя беспокоит во всем этом деле?

Отец Криспин искал нужные слова. Как сказать о страхе, который сковывал его сердце?

«Возможно, вам придется принимать важное решение», — сказал Джонас Вэйд.

Лайонел Криспин помнил свой самый большой кошмар, когда его не так уж много лет назад позвали в дом его прихожанки. У женщины роды начались раньше положенного срока; у нее было такое сильное кровотечение, что везти ее в больницу было уже бессмысленно. Отец Криспин приехал как раз вовремя, чтобы отпустить бедной женщине все ее прегрешения и окрестить ребенка; только у этого… этого ребенка не было головы — лишь гротесковый обрубок шеи с вытаращенными глазами и страшной дыркой вместо рта. И это было живым, шевелилось в ванночке, куда бросила его акушерка, в то время как мать умирала, истекая кровью, в кровати. Отца Криспина тогда чуть не вырвало, даже сейчас, по прошествии времени, вспоминая об этом, он чувствовал, как к горлу подкатывала тошнота.

— Я боюсь, — сказал он.

— Чего?

— Принятия решения. — Он посмотрел епископу прямо в глаза, и Майкл Мэлоуни увидел в них неприкрытый страх. — Доктор Вэйд сказал, что роды могут быть сложными и что меня могут позвать, чтобы я выбрал между матерью и ребенком.

— Уверен, Лайонел, для тебя это не проблема. Ты знаешь, что должен сделать.

«Я знаю! — закричало его встревоженное сердце. — Но я не хочу брать на себя эту ответственность! Как я могу пожертвовать жизнью красивой юной девушки ради того, чтобы окрестить нечто такое, что не проживет и минуты, нечто безголовое, нечто, что не стоит спасать?» Вторя испуганным словам Люссиль Мак-Фарленд, он спросил:

— Ваше Преосвященство, у него будет душа?

Чувствуя, как тревожность Лайонела Криспина передается ему, епископ поднялся с кресла, выпрямил свое долговязое тело и рассеянно покрутил на правой руке увесистый епископский перстень.

— У ребенка есть душа, Лайонел, вне зависимости от того, каким образом он был зачат. А у тебя есть долг отослать эту душу на небеса. Ты не должен обращать внимание на физические уродства ребенка, какими бы гротесковыми они ни были.

— Епископ Мэлоуни, высокий и худой в своей длинной черной рясе и пурпурной епископской мантии, бросал на восточный ковер искаженную вытянутую тень. Казалось, он заполнил собой всю большую комнату.

— Лайонел, — тихо сказал он, — тебе никто не говорил, что доля священника легка. Отвечать за души других людей — очень непростая работа. Должно быть мужество принимать такие решения, как это. Когда я был священником, — епископ тяжело, почти скорбно, вздохнул, — я тоже вынужден был принимать такие решения, решения, которые не давали мне потом покоя, Лайонел, — Майкл Мэлоуни подошел к своему другу и успокаивающе положил на его плечо руку, — я знаю, через что ты сейчас проходишь, и я уверен, что это есть испытание, посланное тебе Богом. Молись нашему Господу и его Святой Матери. Они укажут тебе путь истинный. Поверь мне.

Лайонел Криспин повернулся к холодной стеклянной глади окна, к злобному октябрьскому ветру, разрывающему улицу, и подумал: «Пожалуйста, Господи, пусть он будет нормальным. Пусть у него будут глаза, нос, рот и настоящая голова…»

Его сердце бешено заколотилось. Это было предзнаменование. Ребенок Марии Анны Мак-Фарленд будет чудовищно гротескным, с ужасными дефектами, и он, Лайонел Криспин, должен будет окрестить его и даровать, незаслуженно, милость Божью…


На взгляд Марии, в комнате было недостаточно темно. Она задернула шторы, чтобы в комнату не проникал лунный свет, и выключила ночник. Мария лежала на спине, натянув одеяло до самого подбородка, и хотя она не различала в темноте даже смутные очертания мебели, ей нужно было, чтобы в комнате было еще темнее. «Как надежно нужно укрыться, — думала она, — как темно должно быть, чтобы не чувствовать себя так, будто на тебя смотрит весь мир?»

Она была обнажена. Ее ночная рубашка, скомканная, валялась на полу. Она натянула покрывало, которое перед сном обычно складывала и убирала, поверх одеяла, до подбородка.

Насколько должно быть темно, насколько должно быть тихо, насколько надо быть укрытой, чтобы остаться наедине со своим собственным телом? Дело было не в самой наготе. Дело было в том, как она собиралась ею распорядиться. Мария услышала, как ее сознание, само того не желая, прошептало: «Прости меня, — она почувствовала себя глупо, я попрошу прощения потом, не сейчас.

Почему я могу прикасаться к ноге или руке и не испытывать чувства вины? Почему мне должно быть стыдно за свое желание познать себя? В конце концов, это мое тело, разве нет? И я вольна прикасаться к нему, изучать, наслаждаться?»

— Добрая католичка всегда держит руки и голову занятыми делом, — сестра Мишель, шестой класс.

— Каждый раз, когда у тебя возникает искушение потрогать себя, думай о Пресвятой Деве, — сестра Джоан, восьмой класс.

— Думать о непристойном акте так же грешно, как и заниматься им, — отец Криспин.

— Когда ты трогаешь себя, Иисус плачет, — сестра Джоан.

«Но я должна знать, — взмолилась Марии, лежа в темноте. — Я думала, что это сделал святой Себастьян, а доктор Вэйд сказал, что я сама это сделала. Я должна знать…»

Она закрыла глаза и представила святого Себастьяна. Она представила, что он стоит перед ней, его набедренная повязка лежит возле его ног. Она видела, как лунный свет освещал все впадинки и возвышенности его красивого мускулистого тела. Как из его многочисленных ран сочилась кровь. Как его глаза, задумчивые и прекрасные, взирали на нее с грустью и любовью. Ее рука нерешительно скользнула по бедру. В голове снова пронеслось: «Прости меня».

Глава 17

Ветер рассерженно трепал телефонные провода. Соседские кошки с наэлектризованной шерстью, изогнутыми спинами, прижатыми ушами, прыгая с забора на забор, шипели, словно хотели прогнать ветер прочь. Дом семьи Мэсси был погружен в темноту; возле него, на подъездной дороге, стояла машина Люссиль Мак-Фарленд.

В гостиной, в маленьком кружочке света, льющегося от горевшей свечи, находились две девушки. Мария с закрытыми глазами лежала на большом диване и слушала тихий голос Германи, которая, сидя на полу, декламировала: «О, это, это так тревожит мое и без того встревоженное сердце!» Германи читала небольшую книжку в мягком переплете, которая лежала у нее на коленях. Время от времени Мария вставала и подливала в пластиковые стаканчики пурпурное вино, бутылка с которым стояла возле свечи.

«Как только вижу я тебя, — цитировала Германи, склонившись над потрепанной книгой, — мой голос замолкает; язык немеет, под кожей пробегает изжигающий огонь». Она сделала небольшую паузу, веки ее задрожали, затем продолжила более тихим, мелодичным голосом: «Глаза не видят, в ушах звучит лишь шум; Ручьем стекает пот, волнение охватывает все члены, бледнее осенней травы, охваченной предсмертной лихорадкой, становлюсь я и слабею… растворяясь в любовном экстазе…»

— Как красиво, — пробормотала Мария, меняя положение своего отяжелевшего тела. Родителей Германи дома не было, поэтому девушки вовсю наслаждались тишиной и темнотой дома и еще бутылкой вина.

— Чьи это стихи? — спросила Мария.

— Сапфо, — ответила Германи, не поднимая головы. Она сидела, склонившись над книгой, шелковые волосы, ниспадая, скрывали ее лицо.

— Кого?

— Это древнегреческая поэтесса, она писала любовные стихи.

— И кто был тот счастливец?

Германи взяла стакан, сделала большой глоток сладкого вина.

— Она написала его для женщины по имени Аттида, — с придыханием произнесла Германи.

Мария резко распахнула глаза.

— Шутишь? Она написала любовное стихотворение для женщины?

Германи ничего не ответила. Она смотрела то на затасканную книгу, то на стакан с вином, затем, допив остатки, захлопнула книгу и вскинула голову. На ее устах играла ослепительная улыбка.

— Налей мне, Мария!

Мария, ойкнув, потянулась к бутылке, взяла ее, откупорила и наполнила оба стакана. Она пила вино очень редко, но находила его очень вкусным, дарящим эйфорию напитком.

— Ну… — раздался бархатный голос Германи, — когда ты идешь на рентген?

— На следующей неделе.

— Что он покажет?

— В основном скелет ребенка.

— Тебе страшно, Мария?

— Вроде нет… Ой! — Она схватилась рукой за живот. — Что-то она сегодня очень беспокойная! Должно быть, из-за вина. Вот. — Мария взяла руку Германи и положила ее на свой живот. — Чувствуешь, как пинается?

— Да. — Германи быстро отдернула руку.

— Знаешь, мы даже не купили еще детских вещей. Мама с папой хотят отдать ребенка на удочерение, а я не уверена, что хочу этого. Я могла бы заботиться о ней и учиться в школе. — Она взяла свой стакан, осушила его и потянулась за бутылкой. Комната, казалось, стала наполняться теплом. — Может быть, ты бы могла помогать мне. Что скажешь?

Германи смотрела на книгу, которую она держала в руке; ее взгляд, казалось, скользил по лицу изображенной на обложке женщины.

— Я ничего не знаю о младенцах, Мария, — сухо ответила она, — я не принадлежу к типу женщин-матерей. Я даже не уверена, что вообще когда-либо стану матерью.

Мария, повернувшись на бок и подперев голову рукой, взглянула на Германи. Было столько вещей, которых она хотела узнать у своей подруги, столько вопросов, которые она давно собиралась задать, но так и не решалась. Однако сейчас любопытство взяло верх, Мария осмелела от выпитого вина.

— Ты с Руди часто занимаешься сексом?

— Да.

— И как тебе удается не беременеть?

В глазах Германи блестело отражение пламени.

— Я использую диафрагму.

— Что используешь?

— Добродетельная ты моя католичка! Это всего лишь средство контрацепции. Избавляет Руди от необходимости пользоваться резинками.

— А…

— Я знаю, ты не веришь в контрацепцию.

— Ну, это ведь противоестественно, разве нет? Сексом занимаются, чтобы рожать детей.

— Сексом занимаются, чтобы получать удовольствие, Мария, а контрацепция делает женщину свободной. Мы тоже имеем право заниматься сексом когда хотим и сколько хотим и получать от него наслаждение, как это делают мужчины. Разве в законе написано, что мы должны ненавидеть секс и постоянно опасаться беременности?

Голос Марии снизился до шепота.

— А ты получаешь от него удовольствие?

Германи сделала паузу, затем залпом осушила свой стакан.

— Да.

Мария перекатилась на спину и уставилась на танцующие на потолке тени.

— Я тебе завидую. У тебя такие либеральные родители, и ты вольна делать то, что хочешь. Тебя не мучают угрызения совести и чувство вины. Это, наверное, чудесно. Как бы мне тоже хотелось это испытать, — она хихикнула, — хотелось бы попробовать, каково это!

Она закрыла глаза и подумала о чудесном открытии, которое она сделала, лежа ночью в постели, о том, что теперь она могла испытывать оргазм практически каждую ночь. Тот факт, что она должна была исповедоваться в этом каждую субботу старому отцу Игнатию, нисколько не убивал в ней желание делать это.

Ей было интересно, делает ли это Германи. Было интересно, часто ли они с Руди занимаются сексом. Каково это? Завидовала ее возможности наслаждаться им, а не нашептывать о нем по субботам спрятанному за перегородкой священнику. Мария завидовала тому, что у Германи была «продвинутая» мама, которая разрешала ей пользоваться появившимися недавно тампонами «Тампакс». Люссиль не позволяла Марии, говоря, что они разорвут ее девственную плеву. Она завидовала тому, что у нее был Руди, настоящий мужчина, с которым она могла заниматься любовью. Затем Мария подумала о докторе Вэйде.

Она повернулась, взяла свой стакан и с шумом отпила. Германи, как завороженная, смотрела на пламя свечи и тихо напевала какую-то песенку. Открывая для себя свою собственную сексуальность, Мария стала много думать об этом. О своих родителях. О том, почему ее мама говорила, что «порядочная девушка не должна хотеть этого». О том, почему монахини учили ее, что для женщины секс — это обязанность, а для мужчины — естественная потребность организма.

Девушки молчали, блуждая взглядами по наводненной тенями гостиной. Это был невероятно интимный момент: мерцала, отбрасывая круг света, свеча, по телу разливалось тепло от дешевого вина.

— Мария?

— Да?

— Мария, а все эти разговоры, что ребенок будет девочкой…

— Да?

— Даже трудно в это поверить.

— Поверила бы, если бы тебе объяснил это доктор Вэйд.

Германи быстро, краем глаза, посмотрела на выступающий живот Марии.

— Интересно, каково это быть беременной.

— А ты прекрати использовать диафрагму или, как там она называется, и узнаешь.

Германи опустила голову и уставилась изучающим взглядом на потертый ковер.

Ее лицо было наполовину скрыто во мраке.

— Мария… Я должна тебе кое-что сказать.

— Что?

— Ну, мне не легко об этом говорить.

Мария наклонила голову и коснулась кончиками пальцев руки Германи.

— Что такое?

Она издала короткий сдержанный смешок, затем подняла глаза и взглянула на Марию; ее лицо в свете свечи приобрело белый оттенок.

— Я уже давно хотела тебе рассказать об этом, но так и не смогла.

— Германи, мне ты можешь рассказывать все, что угодно.

— Да, должно быть, это вино… Мария, это насчет Руди.

Мария смотрела на подругу.

— Его не существует, — сказала Германи.

Звуки октябрьской ночи моментально заполнили образовавшуюся тишину и также моментально улетучились, когда Мария тщетно пыталась приподняться.

— Что?

— Я сказала, что его не существует. У меня нет никакого молодого человека с политологического. Нет никакого Руди.

— Я ничего не понимаю.

— Я его выдумала, Мария. Не существует студента-политолога по имени Руди. У меня вообще нет никакого молодого человека, и я не занимаюсь сексом часами напролет, как ты думаешь.

— Но… я все равно не понимаю.

— Ради бога, Мария, я его придумала!

— Зачем?

Не имея больше сил смотреть на удивленное лицо подруги, Германи опустила глаза на свечу и отпила вино.

— Ну, понимаешь, сначала были только ты и я, нам было весело друг с другом. А потом в твоей жизни появился Майк, и ты перестала принадлежать только мне. Не знаю, наверное, мне было просто обидно или завидно. — Ее тихий голос наполнил круг света. — А потом ты начала с ним встречаться, и я… я не знаю, мне захотелось показать тебе, что я тоже, понимаешь, могу дружить с парнем, и все такое.

Германи замолчала, и Мария поймала себя на том, что слушала ритм собственного дыхания. В комнате было темно и душно; от вина у нее кружилась голова. Моргнув, она посмотрела на подругу.

— Мне очень жаль, — сказала она тихо.

Избегая смотреть Марии в лицо, Германи подняла голову, наполнила стакан вином и выпила залпом. «Есть еще кое-что, но ты вряд ли сможешь это понять», — подумала она.

Германи сама не понимала того, что с ней происходило, и поэтому не могла объяснить этого подруге. Ей не нравились мальчики, но ей безумно хотелось, чтобы это было не так, она боялась собственной сексуальности и шокирующих снов или, быть может, фантазий, которые посещали ее в последнее время.

Германи покачала головой и печально уставилась на пламя свечи. Ей хотелось, чтобы Мария обняла ее, позволила ей поплакать на своем плече, хотела почувствовать себя нужной ей, попытаться найти способ сказать, как сильно она ее любила…

— Тебе не нужно ничего выдумывать, — услышала она голос Марии, — мне все равно, есть у тебя парень или нет.

«Ты не понимаешь, — стонал разум Германи, пытаясь, сквозь винное затмение, поймать, сформулировать мысль, которую она не могла сформулировать на протяжении многих месяцев. — Я не хотела, чтобы ты думала, что я какая-то странная, что со мной что-то не в порядке…» Но эта мысль, как всегда, ускользнула от Германии, как будет ускользать от нее еще долго, до тех пор, пока она не узнает о себе всю правду и не поймет, кто она такая. Боясь себя и ужасаясь того, что она подозревала, Германи с несчастным видом сказала: «Вообще-то, Мария, я… Я никогда не занималась сексом с парнем…»

Этот вечер, казалось, не закончится никогда. Марию разморило от жары и выпитого вина. Будь она трезвой, она бы смогла уловить то, что пыталась сказать ей подруга, смогла бы избавить Германи от мучительных попыток выразить то, чего она сама не понимала. Но Мария пила вино, мыслила неглубоко и слышала только то, что было сказано. Потягивая вино, она любовалась длинными черными волосами Германи, в которых отражался свет горевшей свечи; ей хотелось прикоснуться к ним, погладить их, ощутить их шелковистость, запустить в них пальцы…

— Вот так… — произнесла Германи со вздохом, — теперь ты знаешь мой самый темный, самый потаенный секрет.

Мария улыбнулась.

— Я рада, что ты мне рассказала, — пробормотала она.

Губы Германи растянулись в ответной улыбке, но глаза были полны печали.

— Нам, наверное, Мария, глупо иметь друг от друга секреты. Ты и я, мы ведь близкие подруги, да? — Она подняла свои темные глаза, — Мария?

— Г-м?

— Расскажи мне, ну… о ребенке.

Лежа с закрытыми глазами, Мария наслаждалась ощущением тепла и неги, которые распространялись по всему телу.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты знаешь. Как это было? Ну, в смысле, заниматься этим?

Мария резко подняла голову.

— О чем ты говоришь?

— Мария, тебе понравилось это, понравилось заниматься с парнем сексом?

Внутри Марии возникло щемящее, давящее чувство, чувство, которое она не испытывала уже много месяцев, с того самого вечера, когда она достала из аптечки отца бритвенные лезвия; опьянение мгновенно испарилось.

— Германи, я же говорила тебе, откуда взялся этот ребенок.

Голос подруги был тверд.

— Ага, говорила. Я просто хочу сказать, что ты можешь рассказать мне правду, понимаешь? Боже, партен-блаблабла. Ты сделал это с Майком, да? Ты разрешила ему трахнуть тебя? Как это было? Классно?

Мария впилась пальцами в диван, ей нужно было за что-то ухватиться, почувствовать опору.

— Германи, я сказала тебе правду. Ребенок зачался сам по себе. Именно по этой причине у меня и будет девочка. Я же тебе говорила об этом. Ты сказала, что поверила мне. Я ни с кем ничего не делала. Тем более с Майком.

Голос подруги звучал где-то вдалеке, словно за ватной стеной.

— Мария, не бесись. Я же рассказала тебе про Руди, поделилась с тобой самым сокровенным. Никто больше не знает об этом, даже моя мама думает, что он существует. Ты единственная, кто знает правду. — Слова вылетали из Германи как из пулемета. — Я знаю, что ты сказала доктору Вэйду, и я уверена, что он верит тебе. Также как и священник и родители, но, Мария, мне-то ты можешь сказать правду, потому что я никому не расскажу. Это останется строго между нами, так же, как и мой секрет про Руди. Мария! — Германи схватила Марию за руку. — Скажи, что ты сделала это с Майком!

Мария почувствовала, как внутри нее начало что-то подниматься. Это что-то зародилось в самых глубинах ее существа, проложило себе путь наверх и вышло через ее горло.

— Бог мой…

— Мария!

Отбросив руку Германи, Мария села, затем, приложив усилие, встала на ноги; ей даже удалось сделать это с первой попытки и ни разу не завалиться на спину.

— Мария, подожди! Извини меня! Я не хотела…

Но Мария уже бежала прочь. Она даже не думала, что будучи такой тяжелой и неуклюжей, сможет бежать, но она бежала. Найдя в темноте входную дверь, она выскочила на улицу.

Марии хотелось поговорить с отцом, посидеть рядом с ним, излить ему душу; но она не могла ждать, когда он придет домой, ей нужно было поговорить с ним прямо сейчас. Была среда. Она знала, где он. Поставив машину на стоянке клуба, Мария решительно вошла внутрь и спросила отца. Она представляла, как Тед бросит свое занятие, быстро переоденется и отведет ее куда-нибудь выпить кока-колы.

Чего Мария не представляла, так это услышать от одетого в футболку администратора клуба, стоявшего в фойе за конторкой, следующую фразу: «Тед Мак-Фарленд не появлялся в клубе со дня окончания его членства, года два или три».

Мария уставилась на мужчину во все глаза.

— Вы уверены?

Его взгляд упал на ее живот.

— Абсолютно, мисс.

— Может быть, он ходит в другой клуб, не знаете?

— Не могу сказать.

Спустя пять минут она сидела за рулем автомобиля, бесцельно разъезжая по улицам города, не обращая внимания ни на неоновые огни, ни на дорожное движение, ни на то, как она вела машину. Ее сознание было где-то далеко, в то время как руки и ноги машинально, как у робота, управляли машиной, тормозя на красный свет, сигналя на поворотах. У нее не было цели поездки, ей просто хотелось ехать.

Мария выводила зигзаги по улицам Тарзаны — здесь наверх, там вниз — до тех пор, пока не выехала на кочки и пыль Этиванда-авеню. Доехав до здания библиотеки, она повернула направо и поехала по сельской дороге, что тянулась вдоль большой заросшей мхом сточной канавы. Кочки и рытвины, на которых подскакивала машина Марии, не выводили ее из полубессознательного состояния. Однако она увидела то, что смогло это сделать.

Когда вид зеленого автомобиля со знакомым номерным знаком «включил» сознание Марии, она замедлила ход и остановилась перед следующим домом. Выключив мотор, она, кряхтя, обернулась и посмотрела на машину отца. Она стояла возле небольшого квадратного дома, похожего на дом Германи, под раскинувшимся над ней сикаморой, с несколькими листочками, лежащими на виниловой крыше и отполированном капоте.

Минуты три Мария смотрела на машину, понимая, что это машина отца, но не понимая, что он тут делал.

Тед частенько заезжал к клиенту домой, проводил вечер за разъяснением какого-либо документа. Возможно, это был как раз такой случай. Однако…

Мария закусила нижнюю губу. Что сказал тот качок из клуба? Что ее отец не был там два или три года. Тогда куда он ездил каждую среду? Взгляд Марии скользнул по маленькому домику, заприметил пожелтевшую лужайку, поблекшую штукатурку, тусклый свет за задернутыми занавесками. Это был старый типовой дом, но чистенький и аккуратный.

На почтовом ящике было имя, написанное с помощью приклеенных светоотражающих букв: РЕНФРО. Быстро решив, что ей делать дальше, Мария завела мотор и поехала прочь.

Люссиль и Эми уже спали, когда она услышала, как машина отца подъехала к дому. Мария сидела в гостиной, в свете лампы, горящей над ее головой. Она сидела на этом месте, не двигаясь, уже два часа.

Вернувшись домой, Мария сразу схватила телефонную книгу. Там была только одна фамилия Ренфро, но носящий ее человек жил в совершенно другом месте. Было два человека с фамилией Ренфроэ — один жил на бульваре Виктории, второй — на улице Киттридж. Под ними она увидела то, что искала: Ренфроу, Г., 5531 Этиванда-авеню.

Не понимая, зачем она делает это, Мария быстро набрала указанный номер. Трубку взяла женщина.

— Я могу поговорить с мистером Ренфроу?

— Простите, — сказала женщина, — но мистера Ренфроу здесь нет.

Мария говорила спокойно и уверенно.

— Тогда я могу поговорить с мисс Г. Ренфроу?

— Это Глория Ренфроу, с кем я говорю?

— Я… я продаю подписки на журналы и хотела бы…

— Извините, у меня есть все журналы, которые мне нужны.

Щелчок, гудок, и Мария осталась с гудящей трубкой в руке. Затем она села в гостиной и стала ждать, сама не зная чего.

— Привет, — пробормотал Тед, тихо закрывая за собой входную дверь и входя в гостиную, — чего, котенок, еще не спишь?

— Жду тебя, папа, — не поднимая глаз, ответила она.

— Ждешь меня? — Он сел на диван напротив нее. Мария увидела, как он поставил возле ног сумку, в которой лежали полотенце, спортивные шорты и теннисные туфли. — Что случилось, котенок? Ты себя хорошо чувствуешь?

Мария удивилась своей способности поднять глаза и посмотреть на отца.

— Нет, папа, не хорошо, — тихо сказал она, — мне очень грустно и плохо, и я хотела поговорить с тобой.

— О чем? Что случилось?

— Германи испортила мне настроение. Сегодня я выяснила, что все это время она считала, что я лгу. Я думала, что она единственный человек на всей земле, кому я могу полностью доверять, а оказалось, что я очень сильно заблуждалась.

— Мне очень жаль.

— Да, очень больно, когда ты перестаешь кому-то доверять.

— Эй, — он наклонился и похлопал ее по коленке, — пойдем выпьем горячего шоколада?

Она взглянула на него с невозмутимым спокойствием.

— Папа…

— Да, котенок?

— Я хотела поговорить с тобой и пошла в спортивный клуб.

Его рука на мгновение зависла в воздухе, затем медленно опустилась.

— Мне сказали, что ты не был там уже несколько лет.

Тед, сделав глубокий вдох, медленно выдохнул.

— Это правда.

— Я поехала колесить по городу и заехала на Этиванда-авеню.

— Бог мой, — прошептал он.

— Чисто случайно. Я не искала тебя. Просто мне было очень одиноко и грустно, не было человека, с которым можно было поделиться, поэтому я просто каталась по округе. Папа, кто такая Глория Ренфроу?

Он откинулся на спинку дивана и, положив голову на подушку, уставился в потолок.

— Что ты хочешь, чтобы я сказал тебе, котенок?

— Скажи, что она твоя клиентка, папа, что ты приехал к ней в первый раз в жизни, что по средам ты занимаешься в тренажерном зале, только в другом, что ты просто забыл нам сказать о том, что перешел в другой клуб. Скажи это, папа, я поверю тебе!

Он медленно опустил голову и печально посмотрел на дочь.

— Я не буду лгать тебе, котенок. Я слишком уважаю тебя.

— Папа, пожалуйста! — У нее на глазах выступили слезы. — Скажи, что она всего лишь твоя клиентка, ну, папа!

— Думаю, ты понимаешь, что это не так, — прошептал он.

— Как ты мог, папа? — Слезы потекли по щекам.

— Мария, мы можем поговорить? — тихо спросил он.

— Я не думаю, что нам есть о чем говорить.

— Не думаешь?

— Папа, как ты можешь так поступать с мамой?

— А как я с ней поступаю? — устало сказал он, неожиданно почувствовав себя стариком.

— Это так отвратительно, — она икнула, — так гадко. Папа, ты, не кто-нибудь, а ты!

Из его горла вылетел горький смешок.

— Не кто-нибудь, а я? А я кто? Святой Франциск? Я всего лишь человек, Мария.

— Папа, просто скажи мне, почему?

— Почему? — Он развел руками и покачал головой. — Не думаю, что я могу сказать тебе почему. Мне кажется, я и сам не знаю ответа на этот вопрос.

— Кто она?

— Друг.

— Ты давно ее… знаешь?

— Почти семь лет.

Мария уставилась на отца.

— И ты ездишь к ней уже…

— Семь лет.

— Папа! — Мария прижала руку ко рту.

Он хотел дотронуться до нее, но Мария неожиданно быстро вскочила на ноги.

— Меня сейчас стошнит! — прокричала она, пятясь от него.

— Мария… — Тед начал вставать. — Мария, пожалуйста, не презирай меня.

Она выбежала из комнаты.

Она сказала, что ей нужно поехать в библиотеку, поэтому Люссиль без проблем дала ей свою машину. Не понимая почему, но Марии было важно выглядеть хорошо, поэтому она надела свое самое новое, самое красивое платье и расчесала до блеска волосы. Не понимала она и того, зачем она туда едет и чего ожидает от этой встречи. Ей было ясно, что это нужно сделать. Она не разговаривала с отцом уже два дня; она не ела, дом был наполнен неловкой тишиной. Необходимо было действовать.

Некоторое время она сидела в машине, глядя на маленький квадратный домик, пытаясь представить проведенные здесь в течение семи лет среды, желая, чтобы внутри дом оказался дворцом, чтобы она могла понять пристрастие отца к этому месту.

Затем она вышла из машины, прошла мимо почтового ящика с отсутствующей букой Y, поднялась по ступенькам и позвонила в дверь.

Глава 18

Едва она взошла на ступеньки дома, как вокруг закружился сильный ветер, словно хотел унести ее прочь от этого места. Мария закуталась в свитер и, позвонив в дверь, засунула руки в рукава. С выпирающим животом, с распухшими, словно сардельки, ногами, с разлетающимися волосами, Мария чувствовала себя девочкой-попрошайкой и надеялась, вопреки своему желанию встретиться с этой женщиной лицом к лицу, что дверь никто не откроет. Дверь тем не менее открыли, и на крыльцо хлынул поток яркого желтого света. Мария прищурилась: в дверном проеме вырисовывался женский силуэт.

— Миссис Ренфроу? — тихо сказала она.

— Ты, должно быть, Мария. Заходи. Боже, ну и вечерок! — произнес низким, грудным голосом силуэт.

Мария вошла в дом. Когда дверь закрылась, резко оборвав завывания ветра, и волосы вернулись в свое привычное положение, Мария попыталась придать своему лицу и голосу значительность.

— Как вы узнали, кто я? — спросила она.

— Тед рассказал мне о том, что ты узнала обо мне, и я подумала, что ты обязательно захочешь прийти.

Мария была разочарована видом Глории Ренфроу, скажем больше, она чувствовала себя обманутой. Она была не готова увидеть перед собой низенькую полноватую женщину сорока с лишним лет, с неухоженными волосами и ненакрашенным лицом. Любовница отца была до невероятного простой и неинтересной, как приемщица в химчистке.

— Входи в комнату, дорогая, я приготовлю кофе.

Из маленькой прихожей Мария попала в крошечную гостиную, которая была очень похожа на свою хозяйку. Мебель была потрепанной и разномастной: там стоял черный с резной отделкой книжный шкаф с пыльными книгами и журналами, простенький белый кофейный столик на ножках, телевизор в шкафу из кленового дерева. Над диваном висела картина с лесным пейзажем; на кофейном столике стояла ваза с пластмассовыми фруктами, на которых невооруженным глазом были видны швы; на телевизоре примостились две блестящие черные пантеры с зелеными стеклянными глазами. В углу была клетка с длиннохвостым попугаем, на дне которой лежала передовица спортивной газеты с броским заголовком: «Доджерс»: четвертая победа подряд».

Мария неожиданно почувствовала себя крайне некомфортно. Дом оказался совершенно не таким, каким она его себе представляла: уютным любовным гнездышком, которое она нарисовала в своем воображении, здесь даже и не пахло. Она почувствовала себя так, будто ее обокрали.

— Через пару минут все будет готово, — сказала Глория, входя в гостиную, — давай я повешу твой свитер.

— Нет, спасибо.

— Хорошо. Ну, может быть, мы присядем?

Глория села в стоявшее возле книжного шкафа кресло. Последовав ее примеру, Мария опустилась в соседнее мягкое кресло, которое оказалось, к ее большому удивлению, очень удобным.

— Откинься на спинку, милая, надави на подлокотники и откинься.

Мария откинулась: спинка кресла опустилась назад, а мягкая подставка для ног оказалась у нее под икрами.

— Так-то лучше. Когда я ходила беременная первым ребенком, у меня так опухали ноги, что мне казалось, будто я хожу в наполненных водой ботфортах. А какие были судороги!

Мария посмотрела на свои распухшие ноги, которые вылезали из туфель, словно тесто из кастрюли.

— Я скажу тебе, что помогает, — сказала Глория. — Берешь чашку горькой соли, высыпаешь ее в таз с горячей водой и паришь в этом ноги. Этому я научилась уже во время второй беременности. И ешь побольше спаржи, это природное мочегонное.

Мария сидела, положив руки на подлокотники, и наблюдала за пальцами ног, которые она то сжимала, то разжимала, — в общем, делала все, что угодно, лишь бы не смотреть на Глорию Ренфроу.

Некоторое время они сидели в тишине. Лишь один раз Глория высказалась насчет погоды, сказав, что такой октябрь предвещает холодную зиму; а так — единственными звуками, перекрывающими завывание ветра, были периодические крики попугая и шум, с которым он передвигался по клетке. Затем тишину взорвал громкий протяжный свист, который напугал Марию и поднял на ноги Глорию.

— Вода закипела! — Она пошаркала на кухню, но на полпути остановилась. — Может быть, ты предпочитаешь чай? У меня есть.

Мария кивнула.

Спустя несколько минут Глория вернулась в комнату с подносом, на котором стояли две дымящиеся кружки, молочник, сахарница и тарелка с большими кусками пирога. Она поставила его между двух кресел, затем села на подлокотник своего кресла и налила в свой кофе молоко.

— Мария, сахар? Или ты пьешь чай по-английски, с молоком?

Мария наконец оторвала взгляд от своих ног и посмотрела на чашку.

— Две ложки сахара, пожалуйста, — пробормотала она, изучая руки женщины: те были красного цвета, с неровными ногтями.

Глория, поставив чай поближе к Марии и положив рядом с ним на салфетку кусок пирога, села в кресло и начала потягивать кофе. Подумав, Мария взяла чашку с чаем и, поднеся ее ко рту, вдохнула великолепный аромат специй.

— Итак, — спокойно сказала Глория, — какой у тебя уже срок?

Мария прочистила горло.

— Шесть месяцев.

Глория восторженно улыбнулась.

— Шесть месяцев, и такой большой живот! Видимо, малышка будет крепкой.

Мария смотрела на женщину с настороженностью кошки.

— У меня у самой было четверо, — сказала Глория, — старший сын работает юристом в Сиэтле, второй служит в Миссисипи в воздушных войсках, третий учится в Калифорнийском университете в Санта-Барбаре, а четвертый умер от лейкемии, когда ему было четыре года.

Чашка застыла возле губ Марии.

— Мне очень жаль, — прошептала она.

— Да, нам всем очень жаль. — Глория с тоской посмотрела на Марию, — ты уже придумала, как назовешь малышку?

Чашка снова застыла возле губ.

— Папа сказал вам, что у меня будет девочка?

— Он мне все рассказал, милая. Я слежу за жизнью Марии Анны Мак-Фарленд с июня месяца, словно смотрю программу из цикла «Жизнь замечательных людей».

Мария бросила на женщину гневный взгляд, но в ответ получила лишь безмятежную улыбку. Мария поставила чашку на стол.

— Он рассказал вам все?

Глория кивнула.

— Он не имел права.

— Не глупи. Конечно, имел.

Мария с вызовом взглянула на женщину.

— Это вас никоим образом не касается!

Заросшие брови Глории взметнулись вверх.

— Нет, милая. Все, что касается твоего отца, касается и меня.

— Почему это?

— Потому, что я люблю его.

— Не смейте так говорить. — Мария попыталась вернуть спинку кресла в вертикальное положение, но у нее ничего не получилось.

— Мария, — решительно произнесла Глория, — тебе не кажется, что нам с тобой пора поговорить? Мы должны ради блага твоего отца.

Мария размахивала в воздухе ногами.

— Я ничего ему не должна.

— Наверное, жалко себя, да?

Мария продолжала сражаться с креслом.

— У… меня… на то… есть… веские… причины…

— Потяни за подлокотники. Бог мой, ты похожа на перевернутую на спину черепаху!

Мария схватилась за подлокотники и потянула их с такой силой, что подставка для ног с грохотом сложилась.

— Надеюсь, ты не сломала мне кресло.

Мария, вцепившись пальцами в протертые подлокотники, взглянула на Глорию.

— Черепаха! — произнесла она.

В следующую секунду из глаз Марии брызнули слезы, и она, сама не понимая почему, расхохоталась.

— Милая, если бы ты только видела себя со стороны! Знаешь, когда я ходила третьим, у меня на девятом месяце был такой огромный живот, что люди останавливали меня на улице и спрашивали, каким автобусом я подрабатываю: внутригородским или междугородним. Я не шучу! Однажды я даже застряла в турникете, так что им пришлось вызывать пожарников, чтобы те вытащили меня оттуда!

Мария начала хохотать еще сильнее, время от времени вытирая слезы манжетами свитера. Когда смех стих, она смущенно посмотрела на Глорию.

— Если ты не хочешь разговаривать, — спокойно сказала женщина, — зачем ты тогда сюда пришла?

Мария потерла глаза кулаками.

— Не знаю. Посмотреть на вас. Увидеть, что папа… — Она убрала руки от лица. — Мне не нравится, что папа рассказывает обо мне всем и каждому.

— Во-первых, он не рассказывает «всем и каждому», а, во-вторых, тебе не кажется, что твой отец волен поступать так, как считает нужным? Знаешь, дорогая, на тебе не сошелся свет клином!

Мария натянула рукава свитера, словно рукавички, на кулаки.

— Вы не знаете, каково мне.

— Ой, милая, — Глория отломила кусочек пирога и положила его в рот, — ты не первая женщина, которая собирается рожать. Более того, ты не первая женщина, которая собирается рожать, будучи незамужней.

— Но у меня совершенно иной случай!

— Неужели? — Глория отломила еще кусок, — насколько я поняла из слов доктора Вэйда, твой случай не уникален; редок, да, но не уникален. Такие, как ты, есть, может быть, даже прямо сейчас, поэтому нося в своем чреве партеногенетического ребенка, ты не первая и не единственная.

Мария уставилась на женщину; та положила в рот второй кусок, прожевала его и запила кофе.

«Другие? — подумала Мария. — Такие, как я? Прямо сейчас?»

— На самом деле, милая, ты счастливица. У тебя есть доктор Вэйд, который защищает тебя, и замечательный отец, который верит тебе. Подумай о тех девушках, которые оказались в таком же положении, но которым не повезло так, как тебе. Вижу, ты никогда об этом не думала. Пей чай, милая, он слишком дорогой, чтобы его выливать.

Мария механически отхлебнула чай и обнаружила, что он был невероятно вкусным.

— Вкусный, правда?

— Никогда не пила ничего подобного.

— Пью его по особым случаям, например, когда у меня возникают колики. Это, кстати, тоже очень хорошее мочегонное.

Мария откинулась на спинку кресла и осторожно, чтобы не разлить чай, опустила ее. Ее опухшие ноги взмыли вверх.

— Ну так как, — сказала Глория тихим голосом, — ты уже выбрала имя ребенку?

Мария внимательно разглядывала пар, поднимающийся от чашки с чаем: он, клубясь, стелился по поверхности напитка, словно пар по раскаленному тротуару после летнего дождика.

— Я хочу назвать ее Жаклин, — прошептала она.

— Хорошее имя.

Мария сидела, обхватив руками горячую чашку, и думала о том, что заставило ее разоткровенничаться. Это был ее самый потаенный секрет, о котором она не говорила никому, даже Эми и доктору Вэйду. Ребенка отдадут на удочерение, и ее новые родители дадут ей свое имя. Но в душе Мария знала, что мысленно она всегда будет называть свою дочь Жаклин.

— Что случилось, милая?

— Ничего. Я просто…

Глория поставила чашку на стол и коснулась плеча Марии.

— Ты не хочешь ее отдавать, да?

Она шумно сглотнула.

— Я не знаю. Родители говорят, что ее нужно отдать. Отец Криспин говорит то же самое. Я в общем-то согласна с ними, только…

— Только что?

— Только она «особенный» ребенок, она не была зачата как все остальные дети, но ее новые родители не будут знать об этом и будут относиться к ней как к обычному ребенку, поэтому мне кажется, нет, я уверена, что растить ее должна я. — Взгляд Марии заметался по комнате. В ее мозгу начала формулироваться волнующая мысль — мысль, которая была там все время, но которая до этого момента спала и пряталась. — Я должна растить ее!

Глория кивнула.

— Должна, значит, расти, милая. Она особенный ребенок, и только ты понимаешь и ценишь это.

— До этого момента я не понимала… — Мария тщательно подыскивала слова. «Это я, говорил ей ее разум, она — это я, и я собираюсь отдать себя чужим людям».

— До этой минуты я воспринимала ее, как ребенка, который должен родиться и исчезнуть из моей жизни. Теперь же я думаю о ней, как о маленькой девочке, которая будет учиться ходить и разговаривать, будет ходить в школу и встречаться с мальчиками, и я хочу быть рядом с ней, когда это случится! Ох… — На глаза Марии навернулись слезы, и она, не в силах справиться с переполнявшими ее чувствами, зарыдала, закрыв лицо руками.

— Извините, — сказала она, спустя минуту вытирая глаза кулаками.

— Все в порядке, милая, поплачь, полегчает.

— Я не знаю, зачем я пришла сюда. Я была так зла на отца и решила пойти посмотреть, что… что…

— Что я из себя представляю? — Глория взяла чашку и начала пить кофе. Глядя поверх чашки на стопку пожелтевших журналов, лежащих под кофейным столиком, она подумала о том, что нужно будет позвонить в местную школу и узнать, когда там начнется очередной сбор макулатуры.

— Я завидую тебе, милая. Я всегда хотела дочку, но вместо нее получила четверых сыновей. После первых двух это превратилось в навязчивую идею. Перед третьими родами я даже накупила кучу девчачьих вещичек, словно это как-то могло гарантировать мне девочку! Говорят, за пол будущего ребенка отвечают хромосомы отца, значит, во всем был виноват Сэм.

Мария окинула взглядом комнату.

— Мой муж, — я вдова. Сэм умер от сердечного приступа семь лет назад, умер внезапно. Мы собирались в поездку за город и грузили в машину вещи. Он зашел в дом за фонариком и больше из него не вышел. Его нашел Джонни. Сэму был всего сорок один год. — Глория взглянула на Марию своими лучистыми, с золотыми крапинками, глазами. — Тогда-то я и познакомилась с твоим отцом. Мне пришлось продать ценные бумаги Сэма, чтобы покрыть расходы на похороны. Твой отец был маклером Сэма. Твой чай уже совсем остыл.

Мария с удивлением посмотрела на чашку в руках, словно не понимая, откуда она там взялась, и вновь перевела взгляд на глаза Глории Ренфроу. Ее глаза были очень интересными — карие радужки покрыты золотистыми крапинками и окружены черной окантовкой. Внезапно в голове у Марии возникла целая сотня вопросов.

— Каково это? — спросила она.

— Что это?

— Рожать ребенка.

— Вот ты о чем. — Глория усмехнулась. — Милая, для всех по-разному. У моего первенца, того, что работает сейчас юристом, была слишком большая для моего таза голова, поэтому врачам пришлось сделать мне кесарево сечение. Врач сказал, что если я не смогла родить первого ребенка самостоятельно, то последующих тоже не смогу и меня придется снова оперировать. Но я хотела родить следующего ребенка сама, на чем и настояла. Мы тужились и толкались, я имею в виду нас с Джонни, потели и кряхтели всю ночь, пока я не подумала, что если так пойдет и дальше, то кто-то один из нас умрет. И только я так подумала, он выскользнул из меня как обмылок из рук, с остальными получилось еще проще. — Глория замолчала, затем рассмеялась, вспомнив еще что-то. — Все зависит от твоего состояния, ребенка и врача. В одних больницах тебе дают общий наркоз, ты засыпаешь и просыпаешься уже с ребенком. В других тебе вкалывают укол в позвоночник, и ты просто наблюдаешь за процессом. Теперь, я слышала, практикуют естественные роды, когда женщина рожает сама, без всякой анестезии.

Глаза Марии округлились.

— А такое разве возможно?

Глория наморщила от удивления лоб.

— Конечно! Женщины тысячелетиями рожали без всякой анестезии, ее попросту не было. Или ты думаешь, что древние греки пользовались эфиром?

Мария нахмурилась.

— Я никогда об этом не думала…

— Как бы мне хотелось быть рядом с тобой, когда это случится. Я имею в виду во время родов. Рождение ребенка дарит поистине невероятные ощущения. Никто из женщин не сможет сказать тебе, как это будет. Это из разряда тех вещей, которые невозможно понять или оценить, пока сам не попробуешь. Ты же не знаешь, каково это — кататься на «американских горках», пока сама не сядешь и не прокатишься.

Мария поставила чашку на поднос и положила руки на живот.

— Завтра я иду на рентген, — еле слышно сказала она, — доктор Вэйд говорит, что волноваться не стоит, что он просто хочет посмотреть, как развивается ребенок. — Она подняла свои ясные, цвета морозного воздуха глаза на Глорию. — А это обычная процедура, ну, рентген?

Прежде чем Глория отвернулась, Мария заметила, как по лицу женщины пробежала тень.

— Милая, я ходила беременной сто лет назад, я не знаю, что сегодня обычная процедура, а что нет.

— Они думают, что с ребенком что-то не так?

Глория повертела в руках кусочек пирога, затем положила его обратно на салфетку.

— Ты носишь уникального ребенка, поэтому твой врач пользуется любой возможностью, чтобы проверить ваше состояние, твое и твоей дочери, убедиться, что вы в полном порядке. Тебе не о чем волноваться.

Слушая хриплый голос, который бы идеально подошел какой-нибудь фермерше, и глядя на квадратное располагающее лицо, Мария успокоилась. Она взяла свою чашку и, допив чай, подумала о том, может ли она попросить добавку. Взглянув на Глорию Ренфроу, Мария неожиданно вспомнила о первоначальной цели своего визита.

Она смело взглянула на сидевшую рядом с ней женщину.

— Вы католичка? — спросила она.

Вопрос, казалось, нисколько не удивил Глорию.

— А что? Это бы что-то изменило? — Голос Глории стал тише. — Это бы уменьшило в твоих глазах грех отца?

Мария ничего не ответила; ее руки, словно щит, лежали на животе, в голове кружились смутные мысли.

— Не буду говорить за твоего отца, — тихо сказала Глория, — это он должен сделать сам. Что же касается меня… Я была вдовой, одна воспитывала троих сыновей-подростков, мне было одиноко и тяжело, нужно было крепкое мужское плечо, на которое можно было бы опереться. Тогда-то в моей жизни и появился твой отец. Только, пожалуйста, не считай меня коварной соблазнительницей, которая с помощью хитростей и уловок завлекла женатого мужчину в свою спальню.

Я тоже появилась в его жизни в очень непростое для него время, когда он тоже нуждался в поддержке и сочувствии. Мы были нужны друг другу. Мария, знаешь, быть любовницей женатого мужчины — участь незавидная. — Ее голос смягчился, стал более хрупким и тонким. — Я люблю его всем сердцем и готова ради него на все, но мне приходится довольствоваться лишь редкими встречами. Я словно живу в тени, в аду. Я не могу позвонить ему, когда мне грустно, не могу проводить с ним выходные и праздники, не могу появляться с ним на людях и ездить в путешествия. Если я дарю ему подарок, он не может забрать его домой. Мы вынуждены прятаться и обманывать, а я — радоваться тому, что могу проводить с ним хотя бы несколько часов в неделю. Если ты думаешь, что он меня содержит, то знай, это не так. У меня есть работа, и я в состоянии прокормить себя. Твой отец не дает мне ни пенни. Все, что мне нужно от него, — это он сам.

Мария почувствовала, как глаза предательски защипало от слез.

— Если он так сильно ненавидит мою мать, тогда зачем он с ней живет?

— Он не ненавидит ее, Мария. Возможно, сейчас тебе трудно это понять, но твой отец любит нас обеих. Только каждую по-своему. Ты пока еще плохо знаешь мужчин, милая, хотя, когда тебе будет столько же, сколько мне, ситуация не особо-то изменится. — Она горько усмехнулась. — И после этого они называют загадочным полом нас!

— Вы его… действительно любите по-настоящему?

— Мысли шире, милая. Одного мужчину могут любить сразу несколько женщин. И он, в свою очередь, может любить больше, чем одну.

Мария отчаянно боролась с наворачивающимися на глаза слезами.

— Не сердись на него, — продолжала Глория, — когда ты станешь взрослее, ты поймешь его, я надеюсь.

Неожиданно с ее губ сорвались слова: «Но как он может! Он ведь католик…»

— Мария, зачем, ты считаешь, твой отец сюда приходит? Я знаю, что ты думаешь, но ты ошибаешься. Нет, первое время это был секс, я не отрицаю, чистый секс. Просто для двух невероятно одиноких людей это был самый простой и легкий способ утешить друг друга. Но это было семь лет назад. Знаешь, Мария, что мы делаем по средам? Твой отец приходит, снимает туфли и смотрит со мной телевизор. Иногда мы играем в карты. Или он чинит протекающую на кухне раковину. Или мы сидим на заднем дворе и любуемся закатом. И только потом, да и то не всегда, мы идем в постель.

Я знаю, Мария, зачем ты пришла ко мне. Честно говоря, когда твой отец сказал мне, что ты обо всем узнала, я ждала тебя. Ты считала отца святым, а он оказался обычным человеком. Ты зла на него, да и на меня, я думаю, за то, что мы причинили тебе боль.

Ты пришла сюда в надежде возвратить отцу былой нимб над головой, в надежде, что я от всего открещусь и верну твоему отцу его доброе имя. Я знаю, я тоже когда-то была дочерью… Но я не в силах сделать этого, Мария. Пожалуйста, не презирай меня. У тебя нет на это права. По крайней мере сейчас, пока ты еще слишком молода и не знаешь жизни. Моя жизнь несчастна, потому что я люблю человека, с которым никогда не смогу быть вместе. Я смирилась с этим. Может быть, это стоит сделать и тебе.

Тело Марии пронзила острая боль, она сжала руки в кулаки.

— Я не скажу твоему отцу, что ты сюда приходила. Если захочешь, сама ему расскажешь. У твоего отца, Мария, есть тайны, секреты, связанные с его прошлым, о которых не знает никто, кроме него и меня, даже твоя мать не знает. В этих-то тайнах и кроется причина, по которой он сюда ходит. Я не могу рассказать тебе о них, это он должен сделать сам.

Проведя руками по лицу, Мария наконец обрела способность говорить.

— Я не знаю, что мне делать. Просто… все изменилось. — Она подумала о Майке и Германи, о родителях и своем внезапно изменившемся будущем. — Все так сильно изменилось.

— Ты права, милая, жизнь не стоит на месте, она меняется, и порой вопреки нашему желанию. Когда я увидела Сэма лежащим на полу кухни, со спокойным, умиротворенным лицом, словно он просто спал, мне показалось, что я стою на краю огромного черного океана. Иногда, когда я даю слабину, я снова оказываюсь на том берегу и начинаю вести себя глупо: жалеть себя, думать, что мне больше незачем жить на этом свете. Но…

Мария с удивлением увидела, как по лицу Глории скатилась слеза. Она машинально положила свою руку на руку женщины. Глория выдавила улыбку и сжала руку Марии.

— Я не принадлежу к тем женщинам, которые могут тихо плакать без единой слезинки и красных глаз. Я так вою и рыдаю, что из носа начинает течь, а лицо распухает до нечеловеческих размеров. А мне-то, Бог свидетель, с моим и без того «красивым» лицом, нельзя позволять себе подобных украшений! Ба, да твоя чашка уже пуста. Готова повторить?

Спустя два с половиной часа Мария тихо подъехала к дому. Она выключила двигатель и уставилась на лампочку над крыльцом, из которой лился мягкий желтый свет.

Бесшумно открыв входную дверь и пройдя на цыпочках через темную гостиную, Мария подошла к кабинету отца. Дверь была открыта. Она нисколько не удивилась, увидев отца сидящего в одиночестве, в свете одной лампы, в пижаме, с бокалом в руке. В полумраке комнаты, с опущенными плечами, Тед Мак-Фарленд показался ей старым и уставшим.

Она стояла возле двери и потрясенно смотрела на него «новыми глазами». Мария поймала себя на мысли, что думает о том, каким любовником был ее отец, что думает о нем так же, как она думала о Себастьяне. Неожиданно ее собственный отец стал для нее обыкновенным мужчиной. Марию нисколько не шокировал тот факт, что она смотрела на отца, как на сексуальный объект. Она должна была заметить это раньше, но заметила лишь сейчас, каким привлекательным и сексуальным он был. С сильным, мускулистым телом, несмотря на свои сорок пять, с мужественным лицом и магнетической улыбкой. И хотя он был ее отцом, ее папочкой, Мария понимала, насколько он привлекателен в глазах женщин, и поняла, почему Глория Ренфроу с такой легкостью влюбилась в него.

Однако сейчас, когда он сидел в своем кабинете, в одиночестве, в обществе одного лишь бокала, вся его мужественность куда-то исчезла, и от этого Марии стало очень больно.

— Папа… — прошептала она.

Вздрогнув, он поднял на нее глаза.

Мария нерешительно шагнула в кабинет. Он, не отрывая от нее взгляда, поставил бокал на стол.

Затем она быстро подошла к нему, опустилась рядом с ним на колени и положила руки ему на ноги.

— Папа, — пробормотала она, — прости меня, прости…

Они разговаривали долго — часы уже давно пробили двенадцать. Тед говорил тихо и спокойно, словно читал молитву, Мария сидела возле его ног. Он рассказал ей о своих отношениях с Глорией, а затем поделился с ней тайной, о которой не знала даже Люссиль.

Тед Мак-Фарленд думал, что он родился в палатке, но не был в этом уверен на все сто процентов. Он помнил, это было его самым ранним воспоминанием, небольшой, обшитый вагонкой дом, жаркий, душный вечер, пропахший алкоголем воздух и плач женщины в соседней комнате. Должно быть, он был очень маленьким, так как он сидел на полу, в то время как высокий худощавый мужчина, очень похожий на Авраама Линкольна, нервно ходил по залитой молочно-белым светом комнате и разговаривал с кем-то по имени Боже. Соседские женщины, взволнованные, говорящие полушепотом, бегали из комнаты в комнату и в конце длинной страшной ночи, вышли с большим мягким свертком и рыданиями, обращенными к небесам. Так умерла, рожая очередного ребенка, мать Теда.

Хосе Мак-Фарленд был «проповедником» и после смерти жены он упаковал свои вещи и отправился вместе с сыновьями колесить по южным штатам. Они жили в палатках, где Хосе «проповедовал», изрыгая огонь и серу перед изумленными взорами доверчивых испольщиков и собирая пожертвования в шляпу, которая неизменно наполнялась. Работа мальчиков заключалась в том, чтобы ходить со шляпой в руках и собирать пожертвования, однако потом, когда в голову предприимчивого, гонимого судьбой Хосе пришла идея нажиться на целительстве, они превратились в «счастливчиков, на которых свалилась манна небесная».

Теду было тринадцать, когда отец вручил ему пару костылей и велел войти, прихрамывая, в палатку, послушать проповедь, затем отбросить костыли и подбежать к его платформе.

Тед был очень хорошим артистом. Бедные чернокожие и «белое отребье» воспринимали эти спектакли на ура. Очень скоро Хосе разбогател, а как-то раз, когда юный Тед подошел после службы к палатке, чтобы отец похвалил его за проделанную работу, он увидел, что она была закрыта: Хосе был занят снятием грехов с души молодой девушки-южанки.

Однажды ночью палатка загорелась. Хосе Мак-Фарленду удалось выскочить через заднюю дверь и спастись, в то время как многие люди погибли, включая и одного из младших братьев Теда. Тед сбежал и сел на первый поезд, проходящий через хлопковые поля. Он поехал на север, в Чикаго, где ему, благодаря уму и крепким мускулам, удалось выжить. Но в 1932 году, в самый разгар Великой депрессии, он был пойман полицией за ограбление старика и отправлен в приют Святого Марка для малолетних преступников.

Это и было местом, где он обрел веру.

Мария не понимала, как можно обрести или утратить веру.

— Ты знаешь, где они сейчас, твои братья и отец? — тихо спросила она.

Тед не знал, и его это нисколько не тревожило, так как его семьей стала церковь. Он не рассказывал Люссиль о своем детстве; он был слишком горд, чтобы рассказать ей о своем постыдном прошлом. Люссиль была благовоспитанной девушкой из очень обеспеченной семьи, и Тед так сильно любил ее, что боялся, расскажи он ей о своем неблагополучном прошлом, она отвернется от него. Поэтому он предпочел умолчать об этом, решив, что расскажет ей позднее, а приют Святого Марка представит как обычный приют для детей-сирот. Потом, по прошествии многих лет, Тед так и не решился открыть Люссиль правду о своем прошлом, а потом и вовсе решил отказаться от этой идеи.

Но он смог рассказать об этом Глории. Он должен был с кем-нибудь поделиться — в последнее время старые воспоминания начали возвращаться к нему, — чтобы иметь возможность выговориться и облегчить душу.

Первое, что пришло в голову Марии, когда она слушала отца, был вопрос: «Что такого может дать тебе Глория, чего не может дать мама?» Потом в ее голове промелькнула другая мысль: «Что такого она может дать тебе, чего не могу я?» Неожиданно Мария поняла, что больнее всего ее ранило, когда она впервые узнала о Глории Ренфроу, — не то, что отец изменял матери, а то, что он изменял ей.

— Папа, — сказала она, — почему мама такая? Иногда мне кажется, что она больше заботится о других людях, чем о нас. Она только и знает, что занимается благотворительностью — ездит по больницам, собирает одежду для мексиканцев. Ее собрания значат для нее больше, чем мы.

Тед положил руку на голову дочери.

— Мария, тебе рассказывали в школе о человеке по имени Гёте? Он однажды сказал, что благие дела помогают человеку искупить свои грехи.

— Мама? У нее нет грехов.

— Может быть, она думает иначе.

— Папа, почему мама столько пьет? Из-за меня?

— Нет, не из-за тебя. У нее, скажем так, есть потребность в выпивке. Она уже давно выпивает, Мария, просто ты не знала об этом.

— Почему ты позволяешь ей командовать тобой?

— Наверное, потому что это легко. Я не знаю ответа на твой вопрос. Просто это еще одна потребность твоей матери, пусть, лишь бы она была довольна. Я не знал своей матери, Мария, она умерла, когда я был еще совсем маленьким, не способным узнать и оценить ее. На юге я жил с отцом и братьями. В приюте я был окружен другими мальчишками, священниками и воспитателями, среди которых не было ни одной женщины. В моей жизни не было женщин, может быть, поэтому, кто знает? Может быть, мне нравится, когда они мной управляют.

Тед встал и подошел к бару. Он начал наполнять свой бокал спиртным, потом остановился и поставил бутылку. Он повернулся и посмотрел на дочь.

— Спрашиваешь, почему я позволяю ей командовать мной? Наверное, потому что у меня спокойно и легко на душе, Мария, и хочу, чтобы на душе у твоей матери тоже было спокойно и легко.

Когда эти слова прозвучали, Марии вдруг явилось откровение, которое, подобно яркой вспышке, озарило кабинет, и она увидела, что ее отец был не кем иным, как настоящим священником. Она поняла, что всегда видела в нем духовного наставника, но до этой минуты, просто не осознавала этого. Сейчас же, когда у нее открылись глаза, она увидела, что ее отец был больше похож на священника, чем отец Криспин.

Тед вернулся к своему креслу, и Марии снова стало хорошо и спокойно. Она сидела и думала, каково это было молодому семинаристу пойти служить в армию, участвовать в кровопролитных сражениях, вернуться домой и обнаружить, что все его былые идеалы разрушены, потом встретить Люссиль, влюбиться в нее, жениться и отказаться от своего призвания…

— Ты любишь Бога, папа?

— Скажем так, я им восхищаюсь.

Какое-то время они говорили о религии, и Мария призналась, что она всегда, до сегодняшнего дня, считала мать человеком более духовным, чем отец, на что Тед только улыбнулся. Потом, когда ночь уже близилась к рассвету, отец и дочь молча сидели и смотрели друг на друга, словно встретились впервые.

— Уже поздно, котенок, рано утром нам нужно быть на рентгене.

Мария уткнулась лицом в его колени.

— Я так боюсь, папа… — пробормотала она.

Глава 19

Мария придерживала рукой разлетающееся бумажное платье, пока улыбающаяся лаборантка помогала ей взбираться на холодный металлический стол. Поначалу Мария подумала, что в помещении холодно, так как ее била сильная дрожь, но потом она увидела, что молодая лаборантка, немногим старше ее, была в тоненькой голубой униформе с короткими рукавами. Поняв, что она волнуется — нет, хуже, боится, — Мария попыталась заставить себя думать о чем-нибудь другом, а не о нависшем над ней рентгеновском аппарате.

Часом раньше, когда она с родителями вышла из дома, Мария с удивлением увидела на ступеньках крыльца яркий красочный сверток. В нем она нашла детский комплект, связанный крючком из розовой пряжи, — шапочку, кофточку и пинетки, — и записку, написанную почерком Германи:

Мария, прости меня.

Не отворачивайся от меня.

Я люблю тебя.

Она побежала назад в дом и, пока ее отец прогревал машину, набрала номер семейства Мэсси. Германи была в школе, поэтому Мария передала ей сообщение через ее мать: «Передайте, пожалуйста, чтобы она мне позвонила, когда придет домой».

На какое-то время настроение Марии улучшилось — она была очень рада, что их дружба с Германи возобновилась, но как только на горизонте показалось здание больницы доктора Вэйда, радостное расположение духа тотчас улетучилось. Она лежала на спине на холодной поверхности стола, вдыхая запах духов лаборантки, которая, склонившись над ней, настраивала аппарат.

— Лежать нужно неподвижно.

— Мне так неудобно.

— Знаю.

— Больно спине.

— Мне очень жаль, это не займет много времени. — Лаборантка скрылась за свинцовым экраном. — Пожалуйста, не двигаться и не дышать.

Аппарат щелкнул, загудел и щелкнул еще раз. Девушка подошла к столу, вытащила из-под Марии кассету и подложила вместо нее другую.

— Еще один снимок спереди, затем два сбоку. Сдвинь немного таз вправо.

Когда Мария передвигалась, полы платья разошлись, и она легла голой спиной на ледяной металл. Лаборантка снова пропала за экраном.

— Не шевелиться. — Затем щелчок, гудение и снова щелчок. — Хорошо, повернись, пожалуйста, на левый бок. Давай, я тебе помогу.

Когда, несколькими минутами позже, Мария вышла из раздевалки, она увидела, что ее родители стоят у двери.

— Нужно идти в кабинет доктора Вэйда, — сказал Тед, и Мария заметила, каким серым было его лицо.

То, что предстояло доктору, было делом не легким. Возможно, это было самым сложным, самым ответственным моментом во всей его карьере. От этих снимков зависело очень многое и прежде всего статья, в которую надо вписать последнюю главу. Время принимать решение. Отец Криспин, он знал, ждал результатов рентгена у себя в церкви. Если ребенок будет иметь серьезную патологию, Джонас позвонит ему. Но что, если у него не будет «только» рук или ног? Что, если обнаружатся небольшие отклонения от нормы, которые не дают права на радикальные меры? Как подготовить Марию к этому? Джонас почувствовал, как его руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони.

Переломный момент. И все в конечном счете ложилось на него. Джонасу Вэйду предстояло взять на себя роль Бога.

Когда медсестра ввела в его кабинет семью Мак-Фарлендов, Джонас увидел, какими встревоженными были их лица, и на мгновение почувствовал к ним жалость.

Он не стал тянуть время. Как только все расселись, Джонас, нажав на тумблер, включил подсветку прибора, и два черных снимка — один вид спереди, второй вид с боку — вспыхнули ярким светом.

— Эти два снимка получились лучше всего. Как видите, на них плод имеет четкие очертания. — Вытащив из нагрудного кармана ручку, Джонас провел ею, словно указкой, по бесплотному контуру маленького хрупкого создания. — Вы также можете увидеть на них — вот здесь — ребра, изгиб позвоночного столба, руки и ноги. Это, — он нарисовал невидимый круг вокруг пушистого облачка, — голова.

Он опустил руку и повернулся.

— Все, кажется, в полном порядке.

Видя, как обе женщины облегченно вздохнули, как Люссиль неловко протянула руку дочери, чтобы поздравить ее с хорошим результатом, Джонас заметил, что Тед нисколько не расслабился. Лицо отца Марии, как подозревал Джонас, зеркально отображало его собственные страхи. Джонас Вэйд рассчитывал, что, как только подтвердится, что плод развивается нормально, он испытает невероятное облегчение. Однако, перешагнув через одно препятствие, он обнаружил другие, которые оставались до сей поры невидимыми. Физически плод казался абсолютно нормальным, но рентген показывал далеко не все; нельзя было увидеть кисти или стопы, черты лица или состояние мозга.

Тед прочистил горло.

— Значит, с ребенком все в порядке, доктор?

Джонас подумал: «Как будет выглядеть ее лицо? Будут ли у нее кисти и стопы? Не будет ли ее мозг липкой массой?..»

— Кажется, все в полном порядке, — сказал он. — Итак, — Джонас отошел от светящихся снимков, сел за стол, сцепил в замок руки, — итак, что вы решили насчет ребенка: оставляете или нет?

— Мы уже приняли решение, доктор Вэйд, и не намерены его менять, — заявила Люссиль.

Он бросил взгляд на Марию: та стояла с несчастным лицом.

— Но, миссис Мак-Фарленд, некоторые вещи изменились, многое прояснилось. Я думал, это повлияет на ваше решение и изменит его.

— Это ничего не изменило, доктор Вэйд. Нам не нужен этот ребенок.

Он с надеждой посмотрел на девушку.

— Мария? А ты как считаешь? — Она не произнесла ни звука. «Давай, Мария, очнись! — подумал он, — дерись за то, чего ты хочешь, за то, чего мы оба хотим».

— Я не понимаю, — раздался резкий голос Люссиль, — почему вас так это волнует, доктор. Мы, ведь, не требуем от вас совета.

В голове Джонаса заметались мысли: рентген должен был расставить все точки над «i». Именно после него он планировал рассказать Мак-Фарлендам о своей статье. Он надеялся посвятить их в свои планы уже сегодня, хотел убедить их дать ему разрешение на публикацию своей работы. Теперь он видел, что ему придется отложить задуманное. Ни до кого из этих троих он не сможет сегодня достучаться, а время стремительно шло…


Героиня фильма сняла крышку с тарелки, на которой должен был быть ее ужин, и, увидев на ней мертвую крысу, громко закричала. Так как стекла в машине были запотевшими — как, впрочем, у всех машин, стоявших в последнем ряду открытого кинотеатра — ни Майк, ни толстуха Шерри не видели ужасной сцены; однако крик долетел до них через крошечный динамик и пронзил тишину. Майк, ворча, выключил громкость. Поскольку вечер был прохладным и ветреным, они с Шерри были закутаны в шерстяное одеяло, и хотя они активно обнимались уже целый час, настолько активно, что запотели все окна, никто из них не получал от происходящего никакого удовольствия.

— Я хочу есть, — пробурчала Шерри в то время, когда руки Майка шарили у нее под свитером.

— Господи Иисусе, — пробормотал он, зарываясь лицом в ее шею, — ты уже съела две порции тамале [17]и гигантскую коробку попкорна.

— Ничего не могу с собой поделать. Когда я смотрю фильм, я всегда хочу есть, — она наклонилась вперед и протерла стекло.

— Брось, Шерри, забудь о фильме.

— Мне нужно что-нибудь делать. Мне скучно.

— Боже! — Он отодвинулся от нее и стукнул по рулю кулаком. — Нам было так хорошо, зачем останавливаться?

— Затем, — она взглянула на него своими желто-карими глазами и холодно сказала, — что у тебя даже не стоит.

— Брось, Шерри, я стараюсь. Но ты должна мне помочь.

— Я помогаю тебе уже час, Майк. Эй, парень, нельзя судить о подарке по его упаковке.

Откинув одеяло, Майк повернулся к боковому окну, прижался к стеклу вспотевшим лбом. Толстуха Шерри была его уже третьей попыткой за месяц. Сначала это была Шейла Брабент, которая вроде бы согласилась и даже начала активно действовать, но в последнюю минуту потребовала от него за это новую пару лыж. Потом была Шарлотта Адамс, казначей класса, которая, казалось, была влюблена в него. Но когда они приехали в тихое укромное местечко, она заявила, что он может лишь потрогать ее грудь, но ничего больше. Отчаявшись, он стал встречаться с толстухой Шерри, которая, расставшись летом с Риком, начала строить ему глазки.

— Знаешь, — сказал она, глядя на экран, — секс вовсе не такой, как вы о нем думаете. Рик, между прочим, тоже был в этом не силен.

— Я не хочу об этом слушать.

— Ладно, — она подняла вверх свои пухлые плечи, — не расстраивайся. Попробуем как-нибудь в другой раз.

Он скрестил руки на груди и мрачно уставился на запотевшее лобовое стекло.

— Я знаю, почему у тебя не получается, — сказала Шерри, выискивая на подбородке прыщики.

— Ну и почему?

— Потому что ты не хочешь меня, Майк, ты хочешь Марию. — Она повернулась к нему лицом. — Не нужно притворяться, Майк. Я знаю, что ты стал со мной встречаться не потому, что я нравлюсь тебе, а потому, что ты больше не можешь получать от Марии то, что хочешь…

— Заткнись.

— Ах, ну да, ты ведь не занимался с ней этим вообще. Хорошо, я тебе верю. К тому же все знают, что она забеременела от Чарли Тэтчера.

Майк резко повернулся к ней.

— Что?! Кто это сказал?

— Сам Чарли Тэтчер.

— Боже…

— Будет ей хорошим уроком. Лично я ничего против нее не имею, каждый может ошибиться. Я даже хотела в прошлом месяце пригласить ее на свою пижамную вечеринку, но мама сказал: «Эй! Что ты делаешь?»

Он опустил стекло, выключил динамик и завел мотор.

— Но фильм еще не закончился!

Мария была в кровати, когда услышала, как к дому подъехала машина. Когда в дверь позвонили, она выключила магнитофон и приоткрыла дверь своей комнаты. Услышав тихий голос Майка, она распахнула дверь настежь и увидела его, стоявшего в конце коридора, с опущенными плечами, с растерянным выражением на красивом лице.

Мария сделал шаг вперед, протянула руку и прошептала: «Майк…»

Глава 20

Южная Калифорния была во власти необычно холодного декабря. По долине Сан-Фернандо носился свирепый ветер, а над горами Санта-Моники висели злобные черные тучи. В воздухе пахло враждебностью и переменами, ожидался сильный ураган.

Был вечер среды. До Рождества оставалась всего неделя, поэтому дом Мак-Фарлендов был уже украшен фонариками и светился, как рождественская елка. Теда дома не было, Эми была на собрании девочек-скаутов, Люссиль собиралась в церковь, Мария сидела в своей комнате и заворачивала подарки. Вдруг она почувствовала какое-то движение в животе, какое-то вращение, что-то перевернулось и опустилось. Она потрогала рукой живот: положение ребенка изменилось. Мария отложила скотч. Не это ли доктор Вэйд называл «переворачиванием плода, подумала она. Мария почувствовала, как по стулу, на котором она сидела, растеклась теплая жидкость. Она медленно поднялась. Едва она встала, ее живот свело резкой судорогой, но уже через секунду все прошло. Мария спокойно подошла к двери родительской спальни, в которой ее мать сражалась с застежкой-молнией и сказала:

— Пора.

— Что «пора»? — спросила Люссиль, не глядя на дочь.

— Рожать.

Люссиль замерла, руки так и остались заведенными за спину, платье незастегнутым. Затем она медленно опустила руки и повернулась.

— Что?

— Воды отошли, и только что у меня была первая схватка.

— Но ведь еще слишком рано.

— Что я могу поделать, — она обхватила руками живот, — вот еще одна схватка.

— Ты уверена? Может быть, это ложные роды.

Мария, морщась, покачала головой.

— Доктор Вэйд объяснил мне, чего ждать, описал все ощущения. У меня колготки мокрые насквозь.

— Схватка — на что это было похоже?

— На судорогу.

Мгновение Люссиль изучала лицо Марии.

— Мария Анна, сядь, я позвоню доктору Вэйду.

Мария плюхнулась на стул возле туалетного столика, а ее мать направилась к стоявшему на прикроватном столике телефону. Мария рассматривала свое отражение в зеркале, пока Люссиль искала в маленькой записной книжке номер врача. Затем она набрала его и стала ждать ответа.

Слишком рано, думала Мария, видимо, что-то идет не так…

— Мария Анна?

Она подняла глаза и увидела в зеркале отражение матери, которая сидела на краешке огромной кровати босая, в незастегнутом платье.

— Ты в порядке?

— Да, мам.

— В клинике сказали, что не знают, где он, но поскольку у нас срочное дело, они постараются разыскать его. А пока, Мария Анна, я должна отвезти тебя в больницу. Кажется, он хотел, чтобы ты рожала в больнице, в которой он оперирует.

Мария закрыла глаза и подумала: «Вот оно. То, чего мы так ждали. Причина, по которой…»

— Мария Анна? — Мать быстро подошла к ней и озабоченно уставилась на дочь. — Ты уверена, что все в порядке? Еще одна схватка?

— Нет…

— Хорошо. Я должна собрать сумку с вещами и отвезти тебя в больницу. Я им позвоню и предупрежу, что мы едем.

Она снова направилась к телефону.

— Первое время перерывы между схватками где-то десять-пятнадцать минут, — сказала она, — роды, особенно первые, не начинаются быстро, так что у нас еще достаточно времени. Мария продолжала смотреть на девушку в зеркале, будто видела ее первый раз.

— Знаешь, мне кажется, я почувствовала, как она перевернулась. Ее головка уже не здесь, она там, внизу. Доктор Вэйд рассказал мне, как это будет, поэтому я уверена, что это оно и есть.

Люссиль позвонила в справочную службу, узнала номер нужной им больницы и быстро записала его на листке бумаги. Мария наблюдала в зеркале, как ее мать нажала на рычаг телефона и, услышав в трубке длинный гудок, начала набирать номер больницы.

— Не звони, мам, я не поеду.

Палец Люссиль, крутя телефонный диск, быстро набирал цифры номера.

— О чем ты говоришь?

— Мам, я сказала, я не поеду в больницу. Пожалуйста, повесь трубку.

Люссиль посмотрела на дочь и повесила трубку.

— Я не хочу, чтобы моя дочь родилась в больнице. Я не хочу спать, когда она появится на свет, не хочу, чтобы незнакомые люди первыми ее взяли на руки. Я должна сделать это сама.

— О чем, скажи на милость, ты говоришь?

— Я хочу рожать дома.

Люссиль вскочила на ноги.

— Ты шутишь!

Мария с большим трудом поднялась со своего места.

— Я не поеду в больницу, и ты не сможешь меня заставить. Ой, снова схватка. Разве они должны идти так часто?

— Боже правый, девочка моя, неужели ты не понимаешь? Ребенок недоношенный! Ты должна поехать в больницу. Могут возникнуть проблемы. Я вызову «скорую помощь»…

— Нет!

Люссиль начала набирать номер. Мария быстро, насколько позволяло ее положение, обхватив одной рукой живот, подошла к телефону, вырвала трубку из рук матери и положила ее на рычаг.

— Одумайся! — крикнула Люссиль.

— Она должна родиться дома. Неужели ты не понимаешь…

— Мария Анна, послушай меня, — Люссиль взяла дочь за плечи, — ты не можешь рожать ребенка здесь. Это опасно для вас обеих: и для тебя, и для нее. Тебе нужна настоящая родильная. Тебе нужны стерильные вещи, опытный доктор и анестезия.

— Зачем? Женщины веками рожали детей без всего этого.

— Да, но сколько их умерло! Послушай меня, Мария Анна, во время родов может произойти все что угодно! Осложнения! Мария Анна, — Люссиль слегка встряхнула ее, — роды вот-вот начнутся, начнутся преждевременно. Это означает, что что-то идет не так.

— Ничего это не означает, мама. Просто ей пора появиться на свет. Ой, боль вступила в спину, мне нужно лечь. Еще мне нужно снять белье, оно мокрое.

— Позволь мне вызвать «скорую помощь»…

— Нет. — Мария опустилась на край кровати. — В перерывах между схватками я чувствую себя хорошо. Мама, ты не можешь заставить меня поехать в больницу. Если ты засунешь меня в карету «скорой помощи», я буду кричать и драться всю дорогу.

— Ну, Мария Анна… — Люссиль села рядом с дочерью. — Не здесь, не так. Скажи мне, почему ты хочешь рожать дома?

— Потому, что я хочу быть частью этого. Я хочу чувствовать это.

Люссиль легонько коснулась рукой волос Марии, затем обняла ее за плечи.

— Я просто не могу понять, зачем ты это делаешь.

Мария прильнула к матери, навалившись на нее всем своим весом, и положила голову ей на плечо. Пару секунд они сидели молча; объятие матери успокоило Марию и вселило в нее уверенность.

— Потому что я хочу оставить ребенка, — тихо произнесла она.

— Я знаю. — Люссиль повернулась и поцеловала Марию в лоб. — Пошли, я положу тебя в постель.

Мария, даже с помощью Люссиль, двигалась с трудом. Возле двери они остановились, чтобы немного передохнуть.

— Какой интервал между схватками?

— Не знаю, — задыхаясь, ответила Мария, — где-то минут пять.

— Регулярные?

— Да.

— Усиливаются?

— Да…

Они медленно плелись по коридору — Люссиль практически несла Марию на себе, — пока наконец не оказались в комнате Марии. Мария села на кровать, а Люссиль, выдвинув ящик комода, начала искать чистую ночную рубашку. Мария скинула туфли и, кряхтя, стянула с себя платье. Мать, потрясенная видом обнаженного, распухшего тела дочери, помогла ей снять колготы и белье. Мария, надев ночную рубашку, скользнула под одеяло и взяла мать за руки.

— Жаль, что доктора Вэйда здесь нет.

— Мария Анна, пожалуйста, позволь мне вызвать «скорую помощь».

Мария улыбнулась.

— Мам, разве ты не должна готовиться к родам? Ну, там, кипятить воду или рвать на пеленки простыни?

Еле сдерживая слезы, Люссиль заставила себя рассмеяться.

— Я не имею ни малейшего представления, как к ним готовиться!

— Позвони доктору Вэйду.

— Хорошо.

Люссиль начала вставать, но тут Мария вцепилась в ее руки еще сильнее.

— Мама…

Люссиль отвернулась, она не могла смотреть на искаженное болью лицо дочери. Когда схватка прошла, Люссиль взглянула на часы.

— Всего четыре минуты.

— Все идет слишком быстро, да? Мама… — Дыхание Марии было частым и прерывистым. — Я… хочу, чтобы папа был здесь. Он не должен пропустить этого.

— Хорошо, — Люссиль высвободила руки, — я позвоню ему.

Когда Люссиль встала, Мария вдруг вспомнила о тайне отца.

— Нет, мам, не нужно! Он и так скоро приедет домой. Может быть, у него возникли какие-нибудь дела и он не пошел в тренажерный зал…

— Все в порядке, милая, успокойся. Я все сделаю.

Мария привстала на локтях, вслушиваясь в доносящиеся из комнаты родителей звуки. Она услышала, как Люссиль набрала номер, затем тихо попросила пригласить к телефону Теда, быстро поговорила с ним и повесила трубку. Через секунду она появилась на пороге комнаты с бледным лицом.

— Он сейчас приедет.

Мария откинулась на подушку.

— Ох, мама…

— Никогда не думала, что сделаю это. — Люссиль опустилась на край кровати, Мария увидела в глазах матери слезы.

— Ты знаешь о Глории? — прошептала она.

— Уже пять лет.

Мария сжала руки в кулаки и потерла ими глаза.

— Не плачь, милая.

— Почему ты это терпишь? — крикнула Мария. Слезы катились по ее щекам и капали на подушку. — Почему ты ничего не делаешь?

Люссиль, не вытирая слез, взяла руки дочери в свои и положила их себе на колени.

— Потому что, — попытавшись улыбнуться, сказала она, — я люблю твоего отца и хочу удержать его возле себя. И если это единственный способ, что ж, значит, так тому и быть.

Мария повернула голову набок и зажмурилась.

— Я ненавижу его…

— Не нужно. Он ни в чем не виноват. И, Мария Анна, не говори ему, что я обо всем знаю, хорошо?

Мария посмотрела на мать краем глаза.

— Как это? Ты ведь только что ему звонила?

— Скажем ему, что ты знала, что сегодня он не пошел в тренажерный зал, а пошел к своей клиентке, что ты случайно услышала ее имя, а я нашла ее номер в телефонной книге. Пожалуйста, Мария Анна.

— Он не заслуживает этого.

— Это не для него, милая, это для меня. Обещай, что ты не расскажешь!

Мария подняла голову и удивленно посмотрела на мать.

— Мне так жаль, — жалобно пропищала она.

— Все в порядке. Пусть это будет нашим маленьким секретом. А сейчас мы должны подготовиться к родам.

— Ой… — Мария схватилась за живот, — они стали еще сильнее, — прошептала она, — мам, сколько это будет длиться?

— Думаю, еще несколько часов.

Люссиль посмотрела на возвышенность, скрывающуюся под одеялом, и увидела, как она содрогнулась: живот сначала подался вверх, затем опустился.

— Мама…

— Да.

— Ты жалеешь, что я не сделала аборт?

Люссиль резко подняла голову.

— Мария Анна! Как тебе могла прийти в голову эта мысль!

— Я слышала, как вы с папой спорили, еще в июне. Я слышала, как ты просила папу найти кого-нибудь, кто бы избавил меня от…

— Ой, Мария Анна! Я же была не в себе! Ты же знаешь, я бы никогда не пошла на это!

— Из-за этого я и перерезала себе вены. Я думала, что вы с папой хотите, чтобы я избавилась от ребенка.

— Моя бедная, бедная девочка. — Люссиль погладила Марию по голове. — Я была пьяна. Ты же уже достаточно взрослая, чтобы знать, что нельзя верить словам пьяного человека.

— Ты думаешь, у меня родится монстр?

Люссиль больно прикусила внутреннюю сторону щеки и почувствовала на языке солоноватый, металлический вкус.

— Конечно, нет. У тебя будет чудная маленькая девочка.

— А ничего, что она будет недоношенной?

— Ни о чем не волнуйся, милая. Так, сейчас я пойду и поставлю кипятиться воду. Не знаю, правда, зачем, но так делают во всех фильмах.

Когда мать вышла из комнаты, Мария закрыла глаза. Ей было хорошо и легко; она медленно погружалась в мир грез. Спустя несколько минут Люссиль вернулась и села на кровать.

— Знаешь, мама, у меня есть одно воспоминание… или, быть может, это был сон? — Ее глаза были закрыты. — Я, кажется, сижу в детской кроватке, в комнате темно. Я слышу голоса, которые раздаются возле противоположной стены. Я слышу женский плач. Женщина кричит: «Я не хочу умереть». Потом раздается голос мужчины, но я не понимаю, что он говорит. Мама… эта женщина была ты?

— Тебе было четыре года, — прошептала Люссиль. — Тогда мы жили в другом доме.

— А что тогда происходило?

Люссиль закрыла глаза.

— Мне нельзя было иметь детей, Мария Анна. Врачи говорили, что у меня какие-то проблемы по женской части. Ты рождалась очень тяжело. После сорока восьми часов моих мучений врачи приняли решение делать кесарево сечение. С тех пор я стала очень бояться родов. Мы с твоим отцом не верили в такую вещь, как контроль рождаемости, и не пользовались защитными средствами, поэтому через некоторое время я снова забеременела, и это сильно напугало меня.

— Что произошло?

— Господь услышал мои молитвы, и Эми вышла из меня вместе с маткой. Я была спасена. — Люссиль взглянула в ясные понимающие глаза дочери и немного успокоилась. — Понимаешь, Мария Анна, я никогда не получала от секса удовольствие. Думаю, это из-за моего ортодоксального воспитания. Церковь научила меня, что получать удовольствие от секса — грешно, даже если ты замужем, а моя мать, бедное невежественное создание, вбила мне в голову, что беременность является для женщины наказанием за наслаждение сексом. Я решила, что воздержание освободит меня от страданий. Я не знаю. Сексуальные отношения наводили на меня ужас. Я любила твоего отца, Мария Анна, и по-своему желала его, но… — Люссиль наклонила голову. — Когда мне удалили матку, я была очень рада, безумно рада, потому что это освобождало меня не только от рождения детей, но и от выполнения супружеского долга. Отец Криспин сказал нам после операции, что мы с твоим отцом должны жить как брат и сестра, и мне понравилась эта идея. Я чувствовала невероятное облегчение. Мне больше не нужно было быть настоящей женой. Конечно, я чувствовала себя виноватой перед твоим отцом, потому что я любила его, сильно любила, но несмотря на это не хотела заниматься с ним сексом. Думаю, это и оттолкнуло его от меня. Мужчинам нужен секс, Мария Анна… — Она шмыгнула носом и вытерла слезы.

— Пойду посмотрю, как там вода.


Дом Шварцев купался в мягком свете рождественских огней и пикантном аромате горячих имбирных пряников. Несмотря на то что возле окна красовалась пушистая сосна, украшенная мишурой и игрушками, на каминной доске, готовый к празднованию Ханука [18], стоял красивый медный семисвечник. Двое мужчин сидели в уютной гостиной комнате, потягивали напиток из взбитых яиц и рома, в то время как Эстер Шварц создавала на кухне бесконечные кулинарные шедевры.

— Не время грустить, — сказал Берни, осушив свой бокал и увидев, что Джонас так и не притронулся к своему.

— Извини, Берни. Голова забита всякими проблемами.

— Ничего, разберешься. Просто у нее сейчас такой период.

Джонас мрачно смотрел на колышущийся под рождественской елкой ватный снег. Накануне вечером Кортни позвонила и сказала, что не приедет домой на Рождество, так как планировала поехать к своим друзья в Сан-Франциско. Она хотела, как она сказала, повидать мир и познакомиться с жизнью. Услышав об этом, Пенни впала в истерику, Джонас испытал сначала шок, потом злость, затем уныние. Несмотря на ободряющие слова Берни, Джонас знал, что переубедить Кортни уже невозможно. Если бы он предвидел это раньше, если бы он вмешался в ее воспитание два года назад, тогда еще можно было бы что-то изменить, но сейчас было уже слишком поздно; он пропустил, не заметил тревожных симптомов.

— Ты слишком строг к себе, — сказал Берни, наполнив бокал и вернувшись к дивану.

— Подростки — существа непредсказуемые. Никогда не знаешь, что им взбредет в голову.

— Я был так поглощен написанием этой чертовой статьи. — Джонас наконец пригубил напиток. — Может быть, Пенни права. Мне следовало настоять на том, чтобы она осталась жить дома, не знаю.

Берни наблюдал за мускатным орехом, медленно плавающим на поверхности его напитка.

— Кстати, о статье, Джонас… Ты уже получил у родителей разрешение на ее публикацию?

— Нет, еще не получил. Думаю, Мария согласится на это, возможно, ее отец тоже, но вот мать… — Джонас покачал головой. — Мне нужно будет убедить ее в уникальности этого проекта.

Неожиданно, вытирая руки об фартук, из кухни вышла Эстер Шварц.

— Джонас, Пенни звонит. Говорит, у тебя срочный вызов.

Он поставил бокал на стол и пошел на кухню, через минуту он пронесся через гостиную в прихожую и схватил плащ.

— Мне пора, Берни, у Марии Анны Мак-Фарленд начинаются роды.


Спустя несколько минут у дома затормозила машина, хлопнула входная дверь, в коридоре послышались тяжелые шаги и на пороге комнаты Марии возник запыхавшийся, в наполовину снятом плаще, Тед.

— Привет, пап.

— Котенок! — Он подлетел к кровати и схватил ее руки.

— Ты уверена, что уже пора?

— Уверена.

— Почему ты еще не в больнице? Где доктор Вэйд? Где мама?

— Я здесь, Тед.

Он резко обернулся. Люссиль стояла в дверном проходе с простынями и полотенцами в руках. Она уже была одета в удобный домашний костюм. Войдя в комнату, она положила белье на прикроватный столик.

— Твоя дочь вот-вот начнет рожать. Почему бы тебе не снять плащ и не начать помогать? Разведи в гостиной огонь посильнее, а то на улице холодает и начинается сильный дождь.

— Люссиль…

Она, не глядя на него, прошла мимо.

— Доктор Вэйд скоро приедет; он только что звонил. Он заедет на минутку в больницу, а потом сразу сюда. Отойди, пожалуйста, я должна помочь Марии Анне…

Он встал, лицо было бледным и потерянным, и попытался заставить жену посмотреть на него.

— Когда ты звонила…

Люссиль взяла в руки несколько полотенец и повернулась к нему спиной.

— Тед, отвернись на минутку. Знаешь, Мария Анна, нам повезло, что ты услышала имя клиентки, с которой встречался сегодня отец. Ты можешь немного приподняться, чтобы я могла подложить под тебя полотенца?

Очередная схватка заставила Марию сморщиться от боли и задержать дыхание. Она медленно выдохнула и, открыв глаза, прошептала: «Машина подъехала…»

Не успел раздаться звонок, как Тед уже бежал в прихожую. Он впустил Джонаса Вэйда в дом, взял у него плащ и мокрый зонтик и быстро провел его в спальню, где они увидели Люссиль, спокойно сидящую на стуле с прямой спинкой и держащую дочь за руку.

Мария, лицо которой было покрыто капельками пота, широко улыбнулась.

— Я знала, что вы приедете вовремя! — Люссиль встала и отошла от кровати. — Схватки начались около шести часов, доктор, после того, как отошли воды, — сказала она, — схватки идут регулярно, с интервалом в четыре минуты.

Доктор поставил медицинский саквояж и зеленый сверток на стул.

— Слышал, ты отказываешься ехать в больницу.

— Каленым железом не заставишь.

На его лице появилась кривая улыбка, но голос оставался серьезным.

— Давай-ка, Мария, я лучше отвезу тебя в больницу. Ради блага твоего ребенка…

— Нет, доктор Вэйд.

Он несколько секунд молча смотрел на нее, чувствуя, как внутри него начинает шевелиться страх.

— Хорошо, давай я тебя осмотрю.

Люссиль осталась ему помогать, с тревогой наблюдая за происходящим, в то время как Тед, извинившись, вышел из комнаты. Доктор Вэйд долго и тщательно осматривал Марию. Наконец сдержанным тихим голосом он произнес:

— Пока все идет нормально. Голова ребенка в нужном положении. Сердце прослушивается хорошо. Шейка матки раскрылась на восемь сантиметров. — Он накрыл Марию покрывалом. — Остается только ждать.

— Сколько?

Джонас Вэйд услышал, как в окно застучал ветер с дождем и машинально поежился.

— Не знаю. Для первых родов все идет слишком быстро. Может быть, пару часов. Мария, позволь мне отвезти тебя в больницу.

Она решительно покачала головой.

— Доктор, я могу вам что-нибудь предложить? Может быть, кофе?

— Нет, спасибо, миссис Мак-Фарленд. — Он взял сверток, за которым заезжал в больницу, и поставил его возле подножия кровати. — Скоро к нам присоединится доктор Форрест, детский педиатр, он привезет инкубатор. Вам нужно будет найти место, куда его поставить. Я также взял на себя смелость, когда заезжал в больницу за инструментами, позвонить в службу патронажных сестер…

Через некоторое время в дверь снова позвонили, и тишину дома нарушили приглушенные голоса. Затем в дверь комнаты Марии тихо постучали.

— Войдите, — сказал доктор Вэйд.

К своему большому удивлению, Мария увидела, как в комнату вошел, неся с собой уличный холод, отец Криспин. Он был одет в длинную черную рясу и биретту [19], на которых блестели россыпи дождевых капель. Щеки его были пунцово-красными.

— Святой отец! — выдохнула она. — Как вы узнали?

— Я позвонил, — сказал доктор Вэйд, разворачивая сверток, — я думаю, он должен присутствовать.

Взгляд Марии упал на черную сумку, которую держал в руках священник, и в ее глазах промелькнул ужас. Он тут же подошел к ней и, опустившись на колени возле кровати, робко улыбнулся.

— Я пришел не пугать тебя, дитя, а утешить.

Живот Марии свело мошной судорогой, лицо вспыхнуло. Сквозь стиснутые зубы Мария произнесла:

— Не будет никаких предсмертных обрядов, святой отец…

— Я пришел всего лишь благословить тебя и окрестить ребенка.

Уловив в его голосе тревогу, Мария посмотрела долгим взглядом в маленькие глазки священника и, к своему большому удивлению, увидела в них страх. Он поспешно отошел от ее кровати и сел возле двери. Открыв сумку, которую он поставил себе на колени, отец Криспин посмотрел на Джонаса Вэйда. Мужчины обменялись быстрыми, испуганными взглядами.

После очередной схватки Мария открыла глаза.

— Хорошо, отец Криспин. Скоро вы получите ответ на свой вопрос.

Его кустистые брови взметнулись вверх.

— Начинается, доктор Вэйд. — Голова Марии опустилась на подушку, лицо слилось с белой наволочкой; глаза превратились в щелки, рот вытянулся в прямую линию. — Боже! — прокричала она.

Это продолжалось два часа.

Люссиль сидела возле изголовья Марии, держа дочь за руку и промокая ей лицо салфеткой, в то время как Джонас Вэйд наблюдал за появлением ребенка.

С Джонаса также градом катил пот. Он был очень рад, что мать девушки была рядом. Еще никогда в своей жизни он не чувствовал себя таким уязвимым, таким «смертным»; он никогда не делал этого вне спасительных стен больницы. На него навалилось чувство нестерпимого одиночества и беззащитности. Слыша тихий шепот отца Криспина, молящегося в углу комнаты, Джонас завидовал спокойствию священника. В его распоряжении были только разложенные на кровати примитивные медицинские инструменты — хирургические щипцы, шприцы и скальпель — и его руки и знания. Ни медсестер, ни анестезии, ни нужного оборудования.

Джонас вспотел не меньше Марии.

Между схватками, которые шли уже с минутным перерывом, он бросал взгляды на Люссиль и читал в ее глазах вопросы: «Будет ли ребенок нормальным? Долго ли проживет?

В углу, стоя на коленях, закрыв глаза, самозабвенно молился отец Криспин, прося Бога избавить от необходимости принимать решение.

«Asperges me domine hisopo, et mundabor; lavabis me, et super nivem dealbabor».

— Давай, Мария, тужься!

Ее зубы громко лязгнули, на шее выступили набухшие вены. Влагалище раскрылось, и из него показалась покрытая мокрыми волосиками макушка младенца. Затем Мария расслабилась, и головка скрылась.

— Ей… — тяжело дыша, сказала Мария, — не терпится родиться…

— Да, Мария.

«Они не потомки Примуса».

— Ей не терпится сделать первый вдох…

«Sancta Maria Sancta Dei Genitrix Sancta Virgo Virginum…»

— Хорошо, Мария, тужься.

Мария вытянула шею и посмотрела на Люссиль.

— Мама… это наше чудо…

«Mater Christi…»

— Давай, Мария, давай! — снова произнес доктор.

«Mater divinae gratiae…»

От потуг ее лицо стало сливового цвета, из-за крепко стиснутых зубов доносилось рычание.

— Еще раз!

— Я оставлю ее себе… — простонала она, впиваясь ногтями в запястья Люссиль.

— Не разговаривай. Тужься!

Влагалище на мгновение расширилось, детская головка показалась, затем снова скрылась.

Отец Криспин соскользнул со стула и упал на колени. Его причитания стали еще громче. «Mater purissima…»

Дыхание Марии было частым и прерывистым. По телу ручьями тек пот. Голова металась по промокшей подушке. Все ее тело будто разрывалось на части.

— Больше не могу! — прокричала она, — Боже, помоги мне!

— Тужься!

«Mater castissima…»

Вышла головка. Джонас Вэйд быстро провел пальцем по шее младенца, проверяя, не обмотана ли она пуповиной; затем осторожно помог ребенку повернуться, прижимая руку к промежности Марии, чтобы уберечь ее от разрывов.

«Mater inviolata!»

Его голос стал хриплым. Руки сильно дрожали.

Мария чувствовала, что еще немного — и она не выдержит. Скорее бы это все кончилось.

— Еще раз, Мария! Осталось немного!

Еще одно усилие, струя темно-красной крови — «Mater inter», — и ребенок, о котором так много говорили еще до его рождения, ребенок-загадка скользнул в протянутые руки Джонаса Вэйда и громко закричал.

Глава 21

Отец Криспин читал благодарственную молитву. Глядя сквозь молочно-белые пластиковые стенки инкубатора на шевелящееся маленькое создание, он благодарил Бога, Деву Марию и всех святых за то, что он, Лайонел Криспин, был освобожден от тяжкого бремени ответственности. Ему не пришлось принимать судьбоносного решения, от которого зависели бы жизни других людей; никто к нему не обратился в решающую минуту с вопросом: кого спасать? Ребенок родился без всяких осложнений и проблем и, несмотря на месячную недоношенность, был здоровым розовым трехкилограммовым карапузом.

Лайонел Криспин чувствовал себя опустошенным. Сильное напряжение, в котором он пребывал последние несколько месяцев, неожиданно исчезло. Он смутно помнил струю темно-красной крови, рождение младенца, шлепок и плач. Лайонел Криспин открыл глаза и обнаружил, что стоит на коленях, со стиснутыми до боли пальцами, в мокрой от пота рясе. Никаких деталей этого вечера он не помнил.

Он наклонился и уставился на личико девочки. Он исследовал его, изучал, искал что-то, внимательно вглядывался в каждую маленькую складочку, ямочку и холмик. Внезапно он увидел то, что так долго искал, вздохнул и выпрямился. Не было никаких сомнений: у ребенка были глаза Майка Холленда.

Теперь, когда испытание, посланное ему небесами, было пройдено и оставалось позади, отца Криспина ждали новые смертные бои. Католицизм переживал перемены; Второй Ватиканский собор делал все, чтобы усугубить положение. Теперь у Лайонела Криспина, который больше не боялся Марии Анны Мак-Фарленд, были другие страхи, которые ему предстояло преодолеть. Взяв в руки сумку с ритуальными принадлежностями и биретту, священник на цыпочках, чтобы не разбудить спящих мать и дитя, вышел из комнаты. Он поспешно попрощался и тихо выскользнул из дома.

Джонас Вэйд, приняв приглашение Теда пропустить по стаканчику, с любопытством и удивлением рассматривал выражение лица Люссиль Мак-Фарленд. Он чувствовал себя не менее опустошенным, чем отец Криспин.

После того как доктор Форрест, педиатр, заверив их в том, что с ребенком все в порядке, ушел, они сели в гостиной и начали рассматривать фотографии, которые Люссиль достала из пыльной коробки. Это были снимки Марии: она была сфотографирована в детской кроватке родильного отделения, когда ей был всего один день. Это были снимки младенца, лежащего в ее спальне, его точной копии.

— Не понимаю, как я могла не хотеть ее, — тихо сказала Люссиль, глядя на фотографии.

— Конечно, мы оставим ее. Она рождественский дар Господа.

Джонас увидел в лице Люссиль что-то новое, что-то, чего не видел раньше. В ее голубых глазах полыхало бесстрашие.

Он и сам чувствовал себя возрожденным — еще одно испытание позади. Вся драма событий, связанных с Марией Анной Мак-Фарленд, казалась сейчас чередой испытаний, проверяющих его, доказывающих его цену как врача и человека. Осталась лишь одна проблема, но это потом, когда Мак-Фарленды придут в себя и свыкнутся с маленьким чудом, спящим сейчас в комнате Марии. Тогда доктор расскажет им о своей идее, тактично, аккуратно, взывая к их сочувствию, если нужно, умоляя, призывая избавить будущих Марий, Тедов и Люссилей от страданий. Статья станет вехой в истории науки и медицины, шагом к пониманию тайны репродукции человека. Только подумайте, как они своим согласием смогут помочь науке.

Джонас взглянул на часы. Он будет находиться в доме Мак-Фарлендов, пока не придет патронажная сестра, потом пойдет домой, поговорит с Берни, набросает последнюю главу, подумает о дальнейших планах. Боже, он смог закончить это дело. Эта мысль вызвала у него прилив сил и гордости. Быть может, это придаст ему мужества поговорить с Кортни…

В комнату проник серый дождливый вечер, рисующий на ковре тени голых веток. Мария несколько раз моргнула, затем повернула голову. В кресле спала полная седовласая женщина в униформе медицинской сестры. Рядом с ней стоял пластиковый ящик на ножках, наподобие тумбы для телевизора, от которого тянулся к стене электрический провод.

Мария с трудом начала вылезать из постели. Ноги были ватными, живот болел. Сев на кровати и свесив ноги, она вспомнила обрывки разговора, который она слышала сквозь затуманенное сознание. «Тело прекрасное. Красивая маленькая девочка. По шкале Апгар [20]8 баллов. О патологии мозга пока говорить рано…»

Мария выскользнула из кровати, пришла в равновесие, подошла к инкубатору и удивленно уставилась на маленькое розовое чудо.

Малышка, поддерживаемая подушкой, лежала лицом к ней. Глазки были открыты, и она смотрела прямо перед собой. Мария опустилась на колени и прижалась ладонями к пластиковой стенке. Она долго думала, глядя на крошечное, спокойное личико, затем улыбнулась и прошептала: «Привет…»

Взгляд ярко-голубых глазок, казалось, сосредоточился на ней.



Примечания

1

Партеногенез происходит от греческих слов parthenos —дева и genesis —рождение: девственное размножение. Здесь и далее прим. перев.

2

Пятерняшки Дионн — однояйцевые близнецы, сестры, родившиеся в семье Дионн в 1934 году в Канаде.

3

Мантенья Андреа (ок. 1431–1506) — один из крупнейших итальянских живописцев эпохи Возрождения.

4

Хелен Келлер (1880–1968) — известная глухонемая американская писательница.

5

Джеки — супруга президента Кеннеди.

6

Ричард Бёртон — известный английский актер, его супруга — актриса Сибил Бёртон, урожденная Уильямс.

7

Винс Эдвардс — известный американский актер.

8

Джеймс Даррен — известный американский актер.

9

Том Дули — главный герой известного сериала «К9:III, Частные детективы».

10

Гален — второй по величине, после Гиппократа, врач античности.

11

Я берлинец!

12

Нэнси Дрю — девушка-детектив, героиня известных во всем мире книг писательницы Кэролайн Кин.

13

Речь идет о жене главного героя из романа Шарлотты Бронте «Джейн Эйр».

14

Пункция плодного пузыря.

15

Заболевание у беременных, сопровождающееся судорогами и потерей сознания.

16

«Премиальные марки» — купоны, которые получает покупатель вместе с товаром; накопленные марки обмениваются потом на товар.

17

Тамале — острое мексиканское блюдо: толченая кукуруза с мясом и красным перцем чили, завернутая в блин из кукурузной муки.

18

Ханука — еврейский религиозный праздник, устраиваемый в память о возобновлении богослужений в иерусалимском храме в 165 году до Р.Х.

19

Биретта — головной убор католических священников.

20

Шкала оценки физического состояния новорожденного, предложенная Виржинией Апгар в 1952 году. Оцениваются такие показатели, как пульс, дыхание, мышечный тонус, цвет, реакция на внешние раздражители. Максимальный балл — 10.


home | my bookshelf | | Колыбельная для двоих |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 2.0 из 5



Оцените эту книгу