Book: Я самый красивый человек в мире



Я самый красивый человек в мире

Сирил Массаротто

Я самый красивый человек в мире

Сколько себя помню, я всегда был красивым.

Я говорю «красивый», хотя люди предпочитают другие слова: «обалденный», «потрясающий», «восхитительный», «невероятный». Самые образованные отзываются обо мне как о существе «небесной красоты».

Хотя чаще всего, когда я появляюсь, со всех сторон раздается: «Уау!»

Я слышал эти слова на всех языках мира, со всевозможными интонациями. Их произносили сквозь слезы, выкрикивали, они срывались с губ теряющих сознание барышень. Их шептали на ухо, не осмеливаясь поднять на меня глаза или, наоборот, поедая взглядом.

Часто их говорили молча. Одними глазами.

Я Самый красивый человек в мире.

И, конечно, я несчастен.

Это началось не сразу. Могу с уверенностью сказать, что первые десять лет жизни были просто восхитительны. Десять беззаботных счастливых лет, абсолютное блаженство! Я вспоминаю их с нечеловеческой ностальгией и иногда даже сомневаюсь, не сон ли это.

Но после того событиямоя жизнь превратилась в кошмар, который продолжается до сих пор.

Событиеммама называла смерть отца, хотя на самом деле это было не событие, а убийство.

Папу убила моя красота.

* * *

Долгое время мой мир ограничивался глухой деревней, где помимо нас с родителями жило, дай бог, человек сто. Жизнь текла размеренно, люди восхищались мной, как восхищаются лишь новорожденными. Все норовили ущипнуть меня за щеку или нежно потрепать по волосам.

Я видел только улыбающиеся лица и жил, окруженный заботой, нежностью и любовью. Разве можно представить себе более счастливое детство?


Шли месяцы, годы. Постепенно ко мне пришло понимание, что я не такой, как все. Окна нашей кухни выходили на небольшую площадь, я частенько наблюдал за тем, что там происходит, и довольно быстро заметил любопытную вещь: каждое утро семеро деревенских детей залезали в грузовичок и возвращались лишь под вечер. Они выглядели очень радостными. Широко улыбаясь, они махали друг другу и кричали: «До завтра!» Я смотрел на них с завистью и однажды все-таки спросил родителей, куда ездят эти дети. Тогда папа объяснил, что такое школа. Мне тут же захотелось поехать вместе с ними. Папа был не против, но мама даже слышать об этом не хотела. Школа находилась в соседнем городке, и отпустить меня туда означало оставить наедине с кучей незнакомых ребятишек, а это было слишком рискованно. И потом, мама сама могла научить меня всему необходимому!

В конце концов папина настойчивость и мои истерики сделали свое дело: мама согласилась отдать меня в школу.

Не скажу, чтобы ее это обрадовало, но она не могла видеть мои слезы.

Я с нетерпением ждал первого учебного дня, хотя мама только и делала, что наставляла: там все выглядит не так, как дома, люди не привыкли ко мне, они могут повести себя жестоко и эгоистично и так далее и тому подобное. Меня, конечно, слегка пугала эта перспектива, но, к счастью, как только мама отворачивалась, папа мотал головой, словно говоря: «Не переживай, все будет хорошо».

Действительно, волноваться совершенно не стоило. Едва я оказался в школьном дворе, как ко мне один за другим подошли все учителя — кто просто улыбнулся, кто дружески потрепал по волосам. Каждый считал своим долгом сказать что-нибудь хорошее. Я успокоился, восхищенный доброжелательностью тех, против кого мама предостерегала меня. Они оказались замечательными людьми.

Дети тоже меня очаровали. Они столпились вокруг, засыпая вопросами:

Как тебя зовут?

— Давай знакомиться?

— А у меня есть конфеты, хочешь?

— У меня тоже! Самые вкусные в мире конфеты! Хочешь, возьми все!

— Можно я буду твоим другом?

— Я тоже буду твоим другом!

— Тогда я буду твоим лучшим другом, хорошо?

— И я! И я!

В классе нас было двадцать пять. За несколько минут я оказался счастливым обладателем двадцати четырех лучших друзей. Какое счастье!

Однако радость была недолгой. Прозвенел звонок, и все лучшие друзья бросились ко мне с одним желанием: встать вместе в пару. Они хватали меня за руки и тянули в разные стороны. Началась драка, кто-то заплакал. Учительница тут же вмешалась, но, наказывая виновников потасовки, не заметила, что у меня из глаз катятся слезы. В пылу борьбы дети расцарапали мне руку, и к запястью было больно притронуться.

Но такое начало не сильно расстроило меня. Вся неразбериха забылась как сон, едва я увидел класс. Невероятно! Просторное помещение, большая доска, наши маленькие детские парты, и всюду яркими пятнами выделяются книги, рисунки, буквы, цифры… А главное, я тут же влюбился в царившую в классе атмосферу.

Все эти звуки, движение.

Наш дом всегда был погружен в тишину. Порой мне казалось, что нас четверо: папа, мама, я и тишина. Мама никогда не смотрела телевизор и редко разговаривала с папой. В классе, наоборот, постоянно раздавались какие-то звуки. Например, когда учительница сказала: «Достаньте ваши тетради по математике», все полезли в портфели, щелкая замками и переговариваясь. Когда мы делали упражнение, до меня постоянно доносились смешки и шепот, хотя я слышал своими ушами, что нам строго-настрого запретили разговаривать! Потом мы пели и даже играли на всяких музыкальных инструментах! Я не верил своему счастью! У меня кружилась голова, словно я выпил.

Но вот пришло время обеда. Не успели мы дойти до столовой, как ребята снова устроили драку, выясняя, кто будет сидеть со мной за столом. Нескольких учеников наказали, но, едва взрослые ушли, они тотчас прибежали ко мне. В толчее я споткнулся, и на меня налетел какой-то мальчик, больно ударив по колену. Тут появилась директор школы. Она накричала на всех и, схватив меня за руку, увела из столовой, чтобы прекратить этот дурдом.

Да, мама оказалась права. Люди жестоки и эгоистичны. Но вечером я не стал ей ничего рассказывать. Приложить столько усилий, чтобы попасть в школу, и в первый же день пойти на попятный? Ну уж нет! Гордость не позволяла мне сделать это.

На второй день я еще больше разочаровался в людях. Все внимание одноклассников было приковано ко мне: они то и дело дрались за право сесть со мной за парту, поиграть вместе во дворе или пополдничать. Это портило все перемены. Тогда, чтобы покончить с хаосом, директриса решила изолировать меня.

На третий день в классе специально для меня поставили отдельный столик, хотя остальные дети сидели по двое. Перемены я проводил в директорском кабинете. Сидя на слишком высоком для меня стуле, я болтал ногами и со слезами на глазах грыз яблоко.

Время от времени директриса брала меня за подбородок, поднимала к себе мое заплаканное лицо и улыбалась, слегка склонив голову набок. Она сказала, что ей всегда жалко детей, когда они плачут, но со мной все по-другому: печаль придает моим глазам особый блеск, и от этого они становятся еще прекраснее.

Домой я вернулся грустный и напуганный и, не желая больше скрывать правду, разрыдался в маминых объятиях и во всем признался. Мама обрадовалась, что я наконец одумался, хотя не преминула напомнить о своих предостережениях. И все же она согласилась больше никогда не посылать меня в школу, а чтобы я успокоился, угостила вкусной булочкой. Съев ее, я попросил еще одну, ведь мне и правда было ужасно грустно, но мама не разрешила, сказав, что от булочек дети становятся толстыми и некрасивыми. На мой вопрос, что значит «некрасивый ребенок», она ответила:

— Это ребенок, которого никто не хочет обнимать и целовать.

Ужас от этой мысли пересилил мою любовь к булочкам.

* * *

Мы снова стали заниматься дома в тишине и покое. Двух-трех часов в день хватало, чтобы я потихоньку научился читать и писать.

— Смотри, как быстро ты все схватываешь! Признайся, дома гораздо лучше, чем среди этих дикарей, которые тебя чуть не искалечили?

Надо сказать, у мамы в жизни была одна цель: обеспечить мне хорошее образование. В тот день, когда она заметила мою неземную красоту, — а это случилось, едва я появился на свет, — она решила, что даст мне все самое лучшее. Она бросила работу, чтобы посвятить себя моему воспитанию. Это действительно была большая жертва, ведь папиной скромной зарплаты еле хватало, чтобы содержать семью. Но маму это не тревожило. Когда я не проявлял должного прилежания, она повторяла:

— Внешняя красота должна соответствовать красоте внутренней! Как ты не понимаешь, что без красивой речи и хороших манер твоя внешностью ничто?

Учитывая мамино простонародное происхождение, я должен был бы услышать:

— Такой красавчик должен нормально болтать.

Но мама, убежденная, что произвела на свет редчайшее сокровище, проводила время за чтением книг по грамматике, орфографии, правилам хорошего тона и изящных манер, справочников спряжений и всевозможных словарей, чтобы потом передать мне свои знания. За несколько месяцев она научилась красиво говорить и стала считать себя образованным человеком. Когда отец недоумевал, зачем ей все это, она тут же давала ему отпор:

— Мой сын — настоящий бриллиант, но чтобы он блистал, нужна хорошая огранка!

Мама гордилась этим каламбуром, который папа не понимал. Она обзывала его невеждой и безнадежным человеком и просила не мешать растить из меня человека-легенду.

«Сделать из меня человека-легенду». Я часто слышал это выражение и однажды спросил, как ей помочь.

— Тебе не надо прилагать никаких усилий, мое сокровище. Просто учись и заботься о своем теле.

— И все? У тебя нет никакого плана?

— А зачем строить планы? Природа создала тебя не просто так, она наверняка знает, как тобой распорядиться. Надо просто подождать.

Действительно, нужно было просто подождать. То, что случилось со мной, превзошло самые смелые мамины мечты.

Папа не ждал от меня ничего особенного.

Он все время говорил, что я должен быть нормальным ребенком. Это слово выводило маму из себя.

— Нормальным? Ты говоришь, нормальным?

— Конечно! Дай мальчишке пожить спокойно!

— He смей называть его мальчишкой! Ты что, не видишь, он не такой, как все! Это идеальный ребенок!

Он был бы еще лучше, если бы возвращался домой с пятнами от травы на одежде и в грязных кроссовках, как все ребята его возраста!

— Хочешь сделать из сына замарашку? Чумазого поросенка? Только через мой труп!

Я привык видеть вокруг спокойные доброжелательные лица, поэтому, когда родители ссорились, впадал в оцепенение. Но папа сразу замечал, что мне не по себе. Он вставал на колени и осторожно зажимал пальцами мой нос, словно украл его.

Я тут же заливался смехом. Папа всегда умел рассмешить меня, он обожал игры. В те редкие дни, когда мама оставляла нас одних, я делал то, что обычно было запрещено: переодевался в привидение, катался с горки головой вперед, не думая о том, что будет, если поцарапаешь лицо. Иногда папа покупал мне конфеты. Бывало даже, что мы дрались понарошку!

Если бы только мама знала…

Сейчас я понимаю, что лучше бы она узнала об этом. Может, тогда мы прекратили бы свои тайные игры и папа был бы жив.

* * *

Незадолго до моего десятого дня рождения мама заявила, что такой прекрасный ребенок, как я, заслужил необыкновенный праздник. Я могу попросить все что угодно, любое желание будет исполнено. Мне не пришлось долго думать, я уже давно мечтал побывать за пределами дома. Причем не просто погулять по деревне, нет!

Я хотел большего.

Я хотел поехать в город.

Мама ответила категорическим «нет». «Об этом не может быть и речи», — заявила она. Я видел город издалека, когда вместе с другими деревенскими детьми ехал на грузовичке в школу. С тех пор я мечтал туда попасть. Помню, во время одной из поездок ребята обсуждали сладости, одежду и игрушки, которые там продаются. С тех пор мне не терпелось увидеть все это своими глазами. Но мама была непреклонна, на все мои просьбы она приводила свои обычные аргументы: город — опасное место, там слишком много людей, мне не следует там появляться и так далее…

Я уже было отказался от этой идеи, как вдруг после очередного материнского отказа папа подмигнул и незаметно кивнул в сторону лестницы. Мы поднялись в мою комнату, он тихонько закрыл дверь и открыл страшную тайну:

— В следующую среду, когда мама уйдет в парикмахерскую, мы с тобой отправимся в город.

— В город? Вдвоем?

— Да. Если сынишка хочет побывать в городе, почему бы папе его туда не свозить? Но смотри, не проговорись маме.

Вне себя от радости я даже не знал, что ответить, — просто замахал руками и бросился к папе на шею.

Всю неделю я то и дело подходил к холодильнику, на дверце которого висел небольшой календарь, и считал дни до среды, умирая от нетерпения.

* * *

Утром худшего дня в моей жизни я чувствовал себя самым счастливым человеком в мире.

Даже сейчас, двадцать лет спустя, я помню каждое мгновение, чувствую их звенящее напряжение. Снова и снова я переживаю этот день.

Я вижу город. Вернее, себя в городе, в самом центре. Среди шума, людских толп и разноцветных огней. Все такое большое, и этого всего невероятно много. Я опускаю стекло и втягиваю ноздрями воздух. Сначала запахи кажутся неприятными, но потом я принюхиваюсь и различаю приятные нотки духов и сильный аромат пиццы. Никогда в жизни я не вдыхал столько запахов одновременно.

Мы с папой едем, выискивая, где бы припарковать машину, от избытка впечатлений голова идет кругом. Я смотрю на прохожих, пытаюсь сосчитать их. Один, два, десять, сто — не успеваю! Их так много! Интересно, сколько всего людей на улицах города? А детей моего возраста? Так много, что и не сосчитать.

Машина останавливается. Я уже собираюсь выйти, но тут папа протягивает руку и нащупывает что-то на заднем сиденье. Тремя пальцами он берет меня за подбородок и поворачивает мою голову к себе. Со словами «Осторожность превыше всего» он нахлобучивает на меня свою старую красную кепку и опускает козырек пониже. Я, смеясь, приподнимаю его.

— Зачем это?

— На всякий случай. Ну, что, сынок, пойдем?

— Пойдем!

Мы выходим, и я машинально вцепляюсь в папину руку, удивляясь своей беспомощности: я чувствую себя потерянным среди этой толпы, а папино присутствие рядом меня успокаивает.

С каждым пройденным метром я все больше удивляюсь и радуюсь. Здесь все такое огромное, дома такие высокие… Я иду и кручу головой по сторонам. Внезапно папа тянет меня за руку, мы сворачиваем направо и оказываемся в ресторане. Я уже собираюсь сказать, что почти не голоден, как вдруг замечаю посетителей: они едят сэндвичи и картошку фри. Едят руками! Мгновенно передумав, я заказываю самую большую порцию. Надо сказать, у нас дома никогда не бывает такой еды, а уж мысль о том, что можно есть руками, мне бы и в голову не пришла. Я с дикой скоростью пожираю сэндвич. Папа смотрит с ухмылкой, а потом покупает на десерт не одно, а целых два мороженых. В какой-то момент я боюсь, не станет ли мне плохо, но ничего подобного. Я даже подумываю, не попросить ли третье.

Когда мы выходим на улицу, я с еще большим энтузиазмом рассматриваю город. Все вокруг разговаривают, суетятся, продают, покупают… Тут до меня доходит, что я ни разу в жизни не был в магазине. Я сообщаю об этом папе, и он ведет меня в универмаг.

Этот огромный магазин! Там есть все, что только можно представить, и даже больше. Что же выбрать? Я тяну папу за руку, умирая от нетерпения. Вот мы в отделе комиксов: сотни, тысячи комиксов, мне хочется их все купить и прочитать. Я хватаю сразу несколько штук, бегло просматриваю. Со страниц на меня смотрят герои, сражающиеся с чудовищами, и храбрецы, пустившиеся в кругосветное путешествие. В конце концов мой выбор падает на юного принца, оседлавшего дракона, но тут я поворачиваю голову и вижу… огромный отдел игрушек! Я бросаюсь туда, не веря своим глазам: столько разных игр! Мне хочется открыть все коробки. Да, этот день рождения и правда будет сказочным, как обещала мама! Ой! А еще я хочу новый мячик… Где тут продаются мячи? Наверное, там, рядом со спортивной одеждой. О-о-о! Эти два просто потрясающие, даже не знаю, какой выбрать, может, папа подскажет…

— Папа!

Я оборачиваюсь… но никого не вижу.

— Папа!

Странно, я же отдал ему комикс, а потом он вместе со мной отправился смотреть игрушки… Точно, в отдел игрушек мы пришли вместе. Думаю, он не заметил, как я побежал дальше. Скорее всего, он еще там! Бегом!

— Папа!

Но папы и там нет. Я впадаю в панику, бегаю по магазину, ищу его повсюду, но он словно сквозь землю провалился.

Я бросаю поиски. Мне становится страшно. Тогда я сползаю на пол, сворачиваюсь клубочком, и у меня из глаз текут слезы.

— Что случилось, малыш?

Ко мне подошла незнакомая женщина, кажется, она хочет помочь.

— Что произошло?

— Я потерял папу…

— Не волнуйся, сейчас мы его найдем! Только сначала надо вытереть слезки…



Я киваю головой, и женщина достает из сумочки носовой платок.

— Подожди, давай снимем эту огромную кепку, а то она закрывает все лицо, и вытрем глазки… О! Какой красивый ребенок…

Мимо проходят мужчина и женщина. При виде меня они восклицают:

— Невероятно, какой красивый ребенок… Вы видели?

Они окликают других покупателей. Те в свою очередь останавливаются и смотрят, вытаращив глаза. К нам подходит очень высокий мужчина и обращается к даме, которая решила позаботиться обо мне:

— Какой восхитительный мальчик! Но почему он плачет?

— Он потерял папу.

— Ах, бедняжка! Надо срочно найти его!

— Не беспокойтесь, я займусь этим!

— А вы собственно кто? Его бабушка?

— Нет, просто увидела, что он плачет, и решила помочь…

— Помочь, говорите? А как вы это докажете? Такой красивый ребенок… Может, вы собирались похитить его?

— Я же сказала, что просто хочу помочь!

— Знаете, в наше время никому нельзя доверять! Так что оставьте мальчика в покое, мы сами им займемся!

Женщина заметно волнуется, мужчина переходит на крик, люди подходят и подходят, их становится все больше и больше, они толкаются, как когда-то мои одноклассники. Мужчина берет меня за руку и тянет к себе, женщина, еще недавно казавшаяся мне такой приятной, тотчас хватает за вторую руку и изо всех сил тянет в другую сторону. Мне становится страшно, и я снова бросаюсь в слезы. Вдруг до меня доносится папин голос:

— Пустите! Пустите! Это мой сын!

Толпа расступается, папа подходит, но меня и не думают отпускать. Высокий мужчина обращается к папе:

— Это ваш сын, говорите?

— Да.

— Значит, вы его отец?

— Ну, конечно!

— Что-то не верится. Он совсем не похож на вас. Покажите-ка его документы.

— Они у жены, а ее здесь нет.

Тут каждый считает своим долгом вставить слово.

— Ну, надо же!

— Вы что, не видите, он врет!

— Да как он может быть отцом такого прекрасного ребенка? Вы только гляньте на него!

— Конечно, не может! Он же некрасивый!

— Надо забрать ребенка! Это наверняка маньяк!

— Мерзавец!

Люди отталкивают папу от меня. Он наклоняется и кричит:

— Ну чего ты молчишь? Скажи им, что я твой отец!

Меня душат рыдания. Я не успеваю открыть рот, как раздается громкий женский голос:

— Конечно, если накричать на ребенка, он что угодно скажет!

Люди напирают со всех сторон. Папа бросает на меня взгляд, и я понимаю: сейчас что-то произойдет. Он с размаху бьет высокого мужчину, хватает меня на руки и, орудуя локтями, выбирается из толпы. Женщина цепляется за мою футболку — мне больно и страшно. Папа тянет, футболка рвется, и нам удается сбежать. Но толпа преследует, и мы мчимся все быстрее. Выскакиваем из магазина, подбегаем к машине — обернувшись, я вижу орущее море людей. Достав из кармана ключ, папа судорожно поворачивает его в замке, распахивает дверцу и швыряет меня на заднее сиденье. Он кричит:

— Ложись на пол!

Я сворачиваюсь клубочком между сиденьями. Оттуда ничего не видно, слышен только рев мотора. Папа дает газу, а по кузову уже молотят кулаки… Мы едем все быстрее, потом машину начинает швырять из стороны в сторону, я слышу папин крик и чувствую, как его рука нащупывает мою голову и с силой прижимает ее к полу.

Пара секунд напряженного ожидания… и удар.

Столкновение очень сильное. Я слышу грохот — и больше ничего. Только тишина и черные точки перед глазами. Но я быстро прихожу в себя: ощупав лицо, я выпрямляюсь и зову папу. Он не отвечает. Тогда я пробираюсь между сиденьями и сажусь рядом с ним.

Папа сидит неподвижно, широко раскрыв глаза и положив голову на руль.

Я вижу его глаза, но они не смотрят на меня.

А потом я слышу толпу. Она приближается.

При виде меня люди замолкают.

Они видят, как я обнимаю папу и вытираю рукой стекающую по лбу кровь. Видят, как я зову его и жду, что он ответит.

Видят, как я жду еще немного.

Как я трясу его за плечи.

Как папина голова тихонько покачивается.

И тут они слышат мой вопль.

Они отшатываются от машины и пятятся в испуге.

Потом они уже не слышат меня.

Они просто видят, как я плачу. Как я схожу с ума от горя.

Они не видят одного: чувства вины, которое накатывает на меня через несколько секунд.

Папа умер из-за меня. Из-за моего каприза и непослушания.

Папа умер из-за моей красоты.

* * *

Последующие дни не оставили следа в моей памяти. Я ничего не помню. Вернее, я тогда просто не обращал внимания на то, что происходит вокруг.

Я дал себе обещание спрятать от мира свою красоту и никогда больше не выходить из дома. Сейчас, думая о том времени, я испытываю гордость, ведь я прожил затворником целых четыре года.

В разговорах мама почти не упоминала папу. Она была очень зла на него, ведь из-за него я тоже мог погибнуть. Когда я плакал, она просто обнимала меня и говорила, что я ни в чем не виноват, обещала, что когда-нибудь я это пойму и мне станет легче. Но я все равно винил во всем себя. Будь я не так красив, будь я хоть немного похож на отца, этого бы не случилось.

Шли месяцы. Дни были похожи один на другой, и я ужасно тосковал. Да, дорого я заплатил за папину смерть. Только ночи выводили меня из уже привычного оцепенения.

Все началось с того кошмара. В огромной комнате с белыми стенами собралась толпа, человек сто, не меньше: папа, мама, школьные учителя и одноклассники, женщина из магазина и куча незнакомцев. Я вошел в комнату и… ничего не произошло. Никто меня не заметил. Немало удивившись, я громко кашлянул. Несколько человек повернули головы и снова отвернулись, едва скользнув по мне взглядом. Они меня не видели. Не на шутку встревожившись, я пересек комнату. Мне пришло в голову, что я умер и попал на собственные похороны. Тут в центре комнаты возникло большое зеркало, закрытое простыней. Люди расступались, а я медленно приближался к нему. Сердце выскакивало из груди. Я схватил простыню и резко дернул. Из отражения на меня взглянул незнакомец. Я больше не был тем, кого так любила мама, тем, от кого люди не могли отвести взгляд. Я стал другим. Некрасивым. Осознав это, я заорал от ужаса и, подскочив в постели, понял, что кричу на самом деле. Мне с трудом удалось снова заснуть.

На следующую ночь кошмар повторился. Все произошло точно так же, как в первый раз, и от этого я испугался еще сильнее. Берясь за угол простыни, я мечтал об одном: никогда больше не видеть это странное лицо. Мне хотелось увидеть себя настоящего, но этого не случилось, и я снова проснулся в ужасе.

Кошмар возвращался каждую ночь. Он не менялся, зато каждый раз пугал меня немного меньше. Ночь за ночью, неделя за неделей я просыпался в холодном поту, но постепенно наваждение превратилось в обычный сон. Я приручил его и даже перестал просыпаться при виде своего чужого лица. Тогда у сна появилось продолжение: я бродил по комнате, наблюдал за людьми, разговаривал с ними. Просто болтал о пустяках. Это было так приятно — поговорить.

Так, незаметно для меня, кошмар обернулся мечтой.

Мечтой о другой жизни. О другом лице, которое никому не принесет зла.

Несколько месяцев спустя, когда я уже привык к этому сну, он стал появляться все реже и реже и, наконец, вовсе исчез. Теперь мои ночи были такими же спокойными, как дни.

Через год спокойствие превратилось в одиночество.

Еще через три года одиночество стало тюрьмой. Но я все равно не собирался отказываться от добровольного заточения и продолжал винить себя в папиной смерти.

Верный своей клятве, я был убежден, что моя красота больше не существует ни для мира, ни для меня самого.

Но судьба — а в ее роли выступила хрупкая бедренная кость моей матери — распорядилась иначе.

* * *

Четыре года минуло с тех пор, как я наложил на себя наказание. Однажды утром, завтракая в гостиной, я услышал страшный грохот, а следом за ним мамин крик: она оступилась и скатилась по лестнице вниз головой. Я подскочил, попытался ее поднять, но от боли она не могла даже шевельнуться. Мы срочно вызвали врача. Диагноз: перелом бедра.

Дорогостоящая операция и физические страдания были не единственными мамиными горестями, гораздо больше она переживала из-за того, что ей предстояло провести в больнице как минимум десять дней, а мне не разрешили остаться с ней. У нас не было ни друзей, ни родственников — никого, кто мог бы присматривать за мной. Поэтому нас поручили заботам социальной службы, которая предложила на время поместить меня в общежитие для неблагополучных подростков. Услышав это, мама чуть не упала в обморок.

— Вы только взгляните на этого ребенка! Как можно отправить это небесное создание в логово бандитов и хулиганов?

Сотрудница социальной службы некоторое время задумчиво смотрела на меня, потом широко улыбнулась и кивнула. Удостоверившись, что медсестры не слышат ее, она прошептала:

— Послушайте, я хорошо знакома с директором элитной школы-интерната, где учатся только дети из хороших семей. Я представлю ему вашего сына — уверена, он согласится принять его на время. Думаю, вы понимаете, что это исключительный случай…

«Элитная школа», «дети из хороших семей», «исключительный случай» — этого было достаточно, чтобы убедить маму. Я для вида поспорил, но мои протесты выглядели неубедительно. Сейчас я понимаю, что меня устраивала эта ситуация: я получил возможность выйти из тюрьмы, не нарушив клятвы, ведь это было не мое решение, а воля случая.

Во вторник социальный работник отвел меня в пресловутое учебное заведение. Оно занимало старинное здание и выглядело весьма буржуазно, не то что городская школа, где я когда-то провел несколько дней. Директор оказался милейшим человеком, он встретил меня очень тепло и заявил, что счастлив принимать такого прекрасного юношу в своем «благородном пансионе». Затем он проводил меня в класс и познакомил с учителем и новыми товарищами.

Не успел закончиться первый учебный день, а я уже понял, что за четыре года ничего не изменилось: все мои нынешние одноклассники, как и дети из городской школы, мечтали обо мне. Было только одно отличие: вместо «давай дружить» девочки теперь говорили «давай встречаться».

Между прочим, мне уже стукнуло четырнадцать, я был подростком.

Я заметил, что всем моим соученикам переходный возраст преподнес одни и те же сюрпризы: жирная кожа, зубная пластинка, ну и, конечно, ужасные прыщи и ломающийся голос.

У всех одни и те же проблемы. У всех, кроме меня.

Моя кожа мерцала легким загаром, безупречно ровные зубы сияли белизной, голос приобрел низкие бархатистые нотки, и ни один прыщик не осмеливался нарушить это великолепие.

Я вырос, мое тело постепенно сформировалось, под рубашкой уже прорисовывались мускулы, хотя я никогда не занимался спортом.

Физиологические метаморфозы привели к довольно неожиданным для меня самого последствиям: оказалось, я неравнодушен к знакам внимания одноклассниц. Надо сказать, в гостях у одной из них я потерял девственность.

Не с одноклассницей, нет.

С ее матерью.

Девочка подошла ко мне в первый же учебный день, когда я выходил из школы после занятий. В следующую субботу она отмечала день рождения и готова была отдать все, лишь бы я пришел на праздник. Понимая, что на просьбу отпустить меня в гости мама ответит категорическим отказом, я решил ничего не говорить ей и принял приглашение. Я собирался сбежать из интерната и отправиться на первую в своей жизни вечеринку. Услышав мой ответ, девочка долго рассыпалась в благодарностях, а потом неровной походкой вернулась к подругам, ждавшим поодаль. Сообщение о моем согласии вызвало шквал восторгов, причем радостные крики большинства заглушили рыдания некоторых завистниц.

В назначенный день я вылез из интерната через выходившее на улицу окошко туалета и направился к остановке автобуса, который шел к дому именинницы. Я предусмотрительно надел шапку и огромные, закрывающие пол-лица очки. Внезапно я осознал, что впервые в жизни иду по улице один. Меня тут же охватил страх, в голову полезли зловещие воспоминания. Я остановился на минуту, уже готовый пойти на попятный, но тут же взял себя в руки. Глубоко вздохнув, я подумал и почувствовал наконец, что я свободен. Фантастическое, ни с чем не сравнимое ощущение. Детство закончилось окончательно и бесповоротно.

Впервые в жизни заходя в автобус, я испытывал непередаваемые ощущения, которые, впрочем, моментально испарились от грозного окрика водителя:

— Ваш билет, молодой человек!

— Что, простите?

— Вы не хотите купить билет?

— Э-э-э… У меня нет денег…

— Тогда выходите.

Он сверлил меня взглядом. Я разозлился на себя за свою непредусмотрительность. Ведь если я не прокачусь на автобусе, весь день будет испорчен! И тут меня осенило. После недолгих колебаний я резким движением сдернул очки и шапку, немало удивив водителя. Но его взгляд быстро смягчился, а через пару секунд он улыбнулся и проговорил:

— Так уж и быть, заходи…

Я шел по автобусу и видел одни улыбающиеся лица. Многие люди предлагали мне сесть с ними. Я устроился рядом с очаровательной пожилой женщиной: мне хотелось сделать ей приятное, и потом, я всегда мечтал о доброй бабушке.

Поездка оказалась короткой, но очень приятной. Когда я выходил, все махали и прощались. Этот опыт несколько обнадежил меня, я даже подумал: «Может, когда-нибудь я смогу жить среди людей».

Я нашел дом моей одноклассницы, гораздо более богатый, чем наш, и позвонил. Едва ступив на порог, я потерял дар речи: среди толпы гостей стояла она. Впервые в жизни меня неодолимо потянуло к человеку.

Нет, не к девочке.

Ко взрослой женщине. Я не мог отвести от нее глаз и мечтал об одном: познать ее.

Не представляя, как вести себя в таких ситуациях, я подошел и протянул руку.

— Меня зовут Сандра, — проговорила она.

— Сандра? Очень приятно.

— Всю неделю дочь только о вас и говорит. Мне даже кажется, что мы уже знакомы!

Она приблизилась и прошептала мне на ухо:

— Честно говоря, ваш приход — лучший подарок для нее…

Сандра заговорщически улыбнулась, и тут я почувствовал нечто странное: я открыл рот, но не смог выдавить из себя ни слова. Мне хотелось продемонстрировать свое красноречие, но в голову ничего не приходило, словно в мозгу произошло короткое замыкание.

Весь вечер я не мог оторвать глаз от Сандры. К моему несказанному удовольствию, на мои взгляды она отвечала неизменной улыбкой или беззвучным вопросом: «Все хорошо?»

Ее губы… Верхняя, розовая и изящная, напоминала птицу с распростертыми крыльями, как их обычно рисуют дети, нижняя, более пухлая и рельефная, нежно поблескивала. Когда Сандра сдержанно улыбалась мне, в уголках ее губ мелькала легкая тень. Глядя на эту женщину, я замечал то, чего не видел ни у кого другого: лебединую шею, идеальный овал лица, слегка выступающие скулы, аккуратную дугу бровей. В уголках глаз брали начало тончайшие струйки, которые затем разбегались к вискам, испещренным еле заметными неровностями. Девочки моего возраста были лишены всего этого.

Меня влекла к ней неведомая сила, с которой я не мог совладать. Я смотрел, не отрываясь, пытаясь даже не моргать, чтобы ни на секунду не терять из виду это удивительное лицо. В тот момент, когда я почувствовал, что больше не могу просто сидеть и смотреть, она подошла и предложила показать дом. Я с радостью согласился. Мысль о том, чтобы провести несколько минут с ней наедине, и пугала, и восхищала меня, от волнения я был сам не свой. Не знаю, в скольких комнатах мы побывали, но, едва зайдя в спальню, Сандра заперла дверь. Она взяла меня за руку, молча, глядя прямо в глаза, раздела и подвела к кровати. Какое счастье, что она взяла на себя инициативу! Я смотрел на нее, обнаженную, и понимал, что сам от избытка чувств не знал бы, с чего начать.

Лишь годы спустя, вспоминая ее тело и ее прикосновения, я догадался, что так привлекло меня в Сандре. Меня заворожила ее красота. Впервые в жизни я видел столь прекрасную женщину.

В конце концов, я ничем не лучше других.

Но тогда я еще не знал об этом.

После того, как все закончилось, мы с Сандрой по отдельности вернулись к гостям, которые веселились в саду.

Я гордился тем, что стал мужчиной. К тому же три раза подряд.

* * *

Первая учебная неделя так восхитила меня, что я твердо решил остаться в школе. Я размышлял о сложностях, с которыми предстояло столкнуться: упросить маму отпустить меня из дома, несмотря на ее отвращение к «другим» и «внешнему миру», убедить директора оставить меня, несмотря на нашу бедность, ведь обучение, я уверен, стоило бешеных денег! Но я не терял оптимизма, уже предвкушая жизнь, полную удовольствий и наслаждений.

Моя мечта могла бы осуществиться, если бы не открытое окно.

Уединившись с Сандрой в спальне, мы, конечно, не подумали закрыть его. Наши страстные стоны были прекрасно слышны в саду, и у приглашенных не осталось никаких сомнений относительно того, чем мы с ней занимались. Уже в понедельник слухи об этом поползли по школе, наведя многих девушек на определенные мысли.



Из-за какого-то дурацкого окна я из объекта всеобщего любования превратился в главный секс-символ школы. Вскоре мне пришлось самому в этом убедился.

Перед уроком физкультуры пять одноклассниц устроили засаду в мужской раздевалке. Они повалили меня на пол и стали раздевать. На крики примчался школьный сторож и мигом выгнал разошедшихся девиц. Казалось, беда миновала, но не тут-то было: сторож оглушил меня ударом стула по голове, намереваясь изнасиловать.

Очнулся я в отделении «Скорой помощи». Чтобы навестить меня, маме пришлось подняться всего на один этаж. Она тотчас заверила, что ничего ужасного не случилось — ребята вовремя подоспели и оттащили сторожа. Видя, что я успокоился, она помолчала несколько секунд, а потом потребовала рассказать все с самого начала. Я сделал, как она просила, ничего не утаив.

Когда ты, наконец, поймешь, что твои выходки приводят к катастрофам?

— Мама, извини…

— Сколько можно извиняться? Ей-богу, ты уже не ребенок! Ты хоть понимаешь, что этот человек мог с тобой сотворить?

— Но ведь ничего не произошло…

— Какая разница, ты же был на волосок от гибели! А если бы он ударил по лицу, а не по голове? Это чудовище могло изуродовать тебя… или убить!

Мама права. Школьная неделя оказалась ловушкой, иллюзией свободы и настоящей жизни. Результат: дурацкая повязка на голове. Я в очередной раз испытал на себе жестокость мира.

В слезах я взывал к тени отца, умоляя его не сердиться. Больше я не нарушу свое обещание.

Я никогда не выйду из дома.

* * *

Однажды утром, ровно месяц спустя, я услышал стук в дверь. Сказать, что я удивился, — ничего не сказать, ведь к нам никогда не ходили гости. К тому же мне показалось странным, что посетитель явился, едва мама ушла на срочную встречу в банк. Не похоже на совпадение. Я решил не открывать. Стук раздался снова. Я тихонько подошел к двери, и в этот момент незнакомец постучал еще раз, более настойчиво. Мужской голос произнес:

— Откройте! Я друг Сандры!

И я поспешно распахнул дверь. Меня тут же ослепила вспышка — стоящий передо мной мужчина сфотографировал меня.

— Эй! Что вы делаете?

— Значит, это правда! Вы существуете!

— Что, простите?

— Я думал, это просто вымысел, сплетни…

— Ничего не понимаю! Вы действительно друг Сандры?

— Сейчас все объясню. Я журналист. Несколько недель назад в городе пополз слух, что где-то неподалеку живет молодой человек необычайной красоты. Новость распространялась с быстротой молнии. Я, естественно, считал это вымыслом или как минимум преувеличением, но несколько дней назад анонимный источник продал мне вот это.

Мужчина достал из бумажника фотографию: моя одноклассница задувает свечи на именинном торге, а на заднем плане виднеется мое лицо.

— Честно говоря, анонимный источник — это один знакомый воришка. Он нашел снимок в квартире, которую хотел ограбить. Целых два часа мальчишка возился с замком сейфа и в результате обнаружил какую-то фотографию! Он сообщил мне адрес, где, как я узнал, живет ваша подруга Сандра. Дальше оставалось только размотать клубок: директор школы рассказал о сотруднице социальной службы, потом я кое-что разузнал в больнице. Небольшая взятка, и я заполучил ваш адрес. И вот я здесь.

— Значит, вы не друг Сандры? Зачем вы соврали?

— Хочу написать о вас статью, взять интервью, сфотографировать…

— Знаете, мне очень жаль, но вы зря старались.

— Подождите, не отказывайтесь! Вы ведь такой красивый, люди будут…

— Можете не продолжать. Вам меня не переубедить. До свидания, месье.

Я захлопнул дверь у него перед носом в надежде, что он все поймет и больше не будет надоедать.

* * *

На следующий день мама разбудила меня непривычно грубо, чего она никогда не делала, ведь, по ее словам, неприятное пробуждение портит цвет лица, а от этого весь день может пойти наперекосяк. Но в то утро она была вне себя от ярости.

— Что это такое?

Она швырнула на кровать газету. На первой странице красовался огромный заголовок:

«ОН СУЩЕСТВУЕТ!»

Под ним таких же гигантских размеров фотография меня перед дверью собственного дома. Внизу подпись:

«И он еще красивее, чем мы думали!»

— Объясни мне, что это такое!

— Вчера приходил журналист, очень назойливый тип… хотел написать обо мне статью и…

— Почему ты не сказал мне?

— Не хотел расстраивать! И потом, я отказался от его предложения, и он довольно быстро ушел. Мне правда не хотелось беспокоить тебя из-за пустяков.

— Из-за пустяков, говоришь… А этот снимок?

— Ах, да, я и забыл… Он застал меня врасплох. Не успел я открыть дверь, как он… Но это же просто фотография!

— Просто фотография? Тогда посмотри на это!

Мама отдернула плотную занавеску. Из окна комнаты, выходившего прямо на улицу, я увидел с десяток журналистов, фотографов и даже машину с логотипом какого-то телеканала. Одна женщина задрала голову и закричала: Он там, наверху!

Защелкали фотоаппараты, камеры метнулись в мою сторону, люди замахали, пытаясь привлечь наше внимание.

— Мама, прости…

— Хорошо, я принимаю твои извинения. Но что нам теперь делать?

— Ничего. Ты прекрасно знаешь, что я к ним не выйду. Рано или поздно им это надоест.

Но им не надоело. Они просидели под окнами несколько дней. Потом стали раздаваться телефонные звонки. Сначала изредка, потом сплошным потоком. Мама всем повторяла одно и то же:

— Он не хочет выходить из дома, он ничего не хочет! Бесполезно настаивать!

И бросала трубку. Это длилось до тех пор пока одна деталь не привлекла ее внимание:

— Нет, нам это не интересно. Нет, даже не просите, мой сын… Что-что? Сколько? Минутку!

Прижав телефонную трубку подбородком к плечу, она вырвала лист из блокнота, нацарапала несколько цифр и показала мне. Сумма была впечатляющая, но я не собирался менять решение, даже за все сокровища мира. Я просто покачал головой. Мама все поняла и неохотно положила трубку.

Дальше каждый звонок лишь повышал ставки. Но один разговор решил все. Началось, как обычно: зазвонил телефон, мама взяла трубку и начала заученную фразу:

— Мой сын не хочет выходить, он ничего не хочет… Что, простите?

Тут ее глаза загорелись.

— Подождите, включу громкую связь, чтобы он сам все услышал. Говорите!

— Ваш сын не хочет выходить из дома? Отлично, я буду платить ему за это огромные деньги.

— Что вы имеете в виду? Это шутка?

— Мадам, когда речь идет о деньгах, я не шучу. Я готова заплатить огромную сумму, чтобы ваш сын продолжал сидеть дома. Позволите нанести вам визит?

Мама смотрела на меня, вытаращив глаза, и кивала головой. Я легонько кивнул в знак согласия. Честно говоря, предложение выглядело интригующе.

Несколько часов спустя огромный лимузин высадил перед нашим домом гостью, самоуверенную женщину лет сорока. Я не узнал ее, хотя это была звезда экрана, телеведущая, продюсер и, между прочим, одна из самых богатых женщин мира — Люсинда Феррари.

— Сейчас от имени компании «Люцифер Медиа» я сделаю предложение, от которого вы не сможете отказаться.

— Мы вас слушаем.

— Ни у кого нет сомнений, что этот молодой человек — прекраснейшее из всех творений природы. Уверена, однажды он станет звездой мирового масштаба. Но сейчас он еще слишком молод, надо подождать, пока он расцветет, а тем временем приложить все усилия, чтобы сделать из него…

— Человека-легенду?

Эти слова сами вырвались из маминых уст. Люсинда Феррари пристально посмотрела на нее, потом взяла за руку и проговорила, глядя в глаза:

— Да, вы правы, мы сделаем из него человека-легенду.

Мама вздохнула с облегчением.

— Для этого я предлагаю следующий контракт. Он состоит всего из двух пунктов. Пункт первый: полная изоляция от общества, никаких появлений на публике до двадцатилетия. Конечно, вы будете жить не здесь, а в роскошном особняке.

Мне недавно исполнилось пятнадцать. Идея просидеть взаперти еще пять лет вполне вписывалась в мои планы, и я не видел ничего зазорного в том, чтобы получать за это деньги. Но это выглядело слишком прекрасно, чтобы быть правдой. Должно было быть что-то еще.

— А второй пункт?

— Мне нужна одна фотография в год. Это все.

— Не может быть и речи! Во-первых, я не собираюсь выходить из дома, во-вторых, не хочу, чтобы мое изображение приносило людям несчастья! Я отказываюсь.

— Послушай, тебе не придется выходить из дома. Если хочешь, тебя будет фотографировать мама или даже ты сам! Мне не нужно специального освещения, костюмов или инсценировок. Всего один снимок анфас. И, если хочешь знать, твое изображение будет приносить людям счастье. Счастье, масштабы которого ты даже не можешь себе представить. Просто взгляни им в глаза раз в год. Это все, о чем я прошу.

Я помотал головой, отказываясь от сделки.

Люсинда продолжила, на этот раз обращаясь к маме:

— Взамен я предлагаю вам… вот это.

И протянула конверт. Мама вынула чек. При виде суммы ее глаза чуть не вылезли из орбит. Ни разу в жизни я не видел ее такой взволнованной.

— Подождите, я… не могу сосчитать, сколько здесь нулей… Вы случайно не ошиблись?

— Мадам, если есть область, в которой я не способна сделать ошибку, то это количество нулей в чеке.

Мама три раза проверяла сумму, не веря своим глазам. Она вела пальцем от цифры к цифре, пересчитывая их вполголоса, потом аккуратно промокнула лоб платком.

— Я уверена, эта сумма позволит нам безбедно существовать до конца дней…

— Думаю, вы меня неправильно поняли. Я буду перечислять вам эту сумму ежегодно.

Мама побледнела. Она сжала заветный клочок бумаги в кулаке и прижала к груди.

— Сын мой, я хочу, чтобы ты хорошенько подумал…

— Мама, вы же знаете о моей клятве.

— Конечно, знаю. Я столько лет пытаюсь объяснить, что ты не виноват в его смерти, но ты продолжаешь наказывать себя. Скажи, а обо мне ты подумал? Обо мне, которая пятнадцать долгих лет жила ради того, чтобы дать тебе достойное образование? У нас больше нет денег, на нашем счету ни сантима! Раз ты не хочешь ничего делать, придется мне с моей больной ногой искать работу. Неужели ты хочешь, чтобы я страдала, пока ты сидишь дома? Нет, думаю, пришло время отдать долг. Хватит нищенствовать, я заслужила немного счастья. Всего одна жалкая фотография в год — неужели ты не пойдешь на это, чтобы сделать счастливой свою мать?

Я повернулся к Люсинде.

— А что произойдет через пять лет?

— Думаю, через пять лет мы отпразднуем окончание твоего затворничества и возвращение к людям. И тогда мир вздрогнет.

— А если нет? Если я захочу остаться затворником?

— Значит, ты им останешься. Я тебя ни к чему не принуждаю.

Я сделал глубокий вдох, потом медленно выдохнул.

Люсинда достала контракт и протянула ручку.

Внизу каждой страницы я поставил свою подпись.

* * *

В тот же вечер Люсинда прислала за нами машину с тонированными стеклами, а также десяток крепких мужчин, которым поручила разогнать столпившихся перед входом журналистов. Нельзя было позволить им украсть мое изображение.

Люсинда велела ничего не брать с собой. В нашем новом жилище — мы, кстати, даже не знали, где оно находится, — было все, что нужно, и даже больше. Я вышел из комнаты со слезами на глазах. По дороге к машине мама обернулась и посмотрела на дом такими глазами, словно это был ее старый любовник.

Начиналась новая жизнь.

Всего несколько часов пути, и мы на месте. При виде отведенного нам роскошного дворца мама пришла в восторг. Действительно, это было невероятно красивое здание, я в жизни не видел ничего подобного и даже не мог вообразить, что такое существует. В центре вестибюль, оформленный в викторианском стиле, по темно-фиолетовым стенам извивался черный глянцевый рисунок. Из вестибюля открывался вид на огромную роскошную гостиную, обставленную с большим вкусом. Даже не знаю, что больше поражало воображение: оригинальная мебель или редкие сорта дерева, из которых она была сделана. В глубине стоял внушительных размеров стол, а напротив него возвышался гигантский камин, затмевавший все своим блеском и масштабностью.

По мере того как мы переходили из комнаты в комнату, наш восторг усиливался. Два крыла отходили от центральной части: левое было предназначено для меня, правое — для мамы. В своей части дома я обнаружил игровую комнату со всеми возможными играми, кинозал с одним-единственным креслом в центре и спальню размером с гостиную в нашем старом доме. На маминой половине помимо спальни была оранжерея и SPA-зона. В саду за домом поблескивал бассейн причудливой формы, который, казалось, соперничал по красоте с парком, спускавшимся по холму.

Мы не могли прийти в себя от восхищения и долго бродили по дому, исследуя свое новое жилище. Вдруг раздался странный звонок. Он исходил от маленького пульта управления с одной-единственной красной кнопкой. Я нажал на нее, и в тот же момент на всех экранах, развешанных по дому, появилась Люсинда. Она подробнейшим образом объяснила, как собирается сделать из меня звезду мирового масштаба.

— Видишь, я поселила вас в огромном доме. В нем есть все, что нужно человеку, ведь тебе придется просидеть взаперти долгих пять лет. Можешь просить у меня все, кроме наркотиков и алкоголя. Скажи, у тебя уже были женщины?

Мне стало неловко отвечать при маме, но та не отказала себе в удовольствии съязвить:

— Да, кажется, у месье уже проснулись инстинкты…

— Отлично. Ни о чем не переживай, я лично буду выбирать самых красивых девушек, которые с радостью удовлетворят нормальные для юноши твоего возраста потребности. Однако им будет запрещено разговаривать, и тебе тоже придется воздержаться от бесед. То же самое касается многочисленной прислуги, которая, помимо этого, не сможет находиться с тобой в одной комнате. Таким образом, все пять лет ты будешь видеть только специально отобранных женщин. И больше никого. Конечно, это не относится ко мне и к твоей матери.

Меня полностью устраивали условия Люсинды.

— Твое появление произвело настоящий фурор, поэтому журналисты попытаются любой ценой пробраться сюда. Нам нельзя этого допустить, ведь лучший способ создать миф, привлечь внимание публики — твое отсутствие, вернее, незримое присутствие. Каждый год первого января мы будем показывать людям одну фотографию. Весь мир будет ждать этого дня, чтобы прикоснуться к тебе. Прикоснуться к мечте. Для них год будет начинаться с созерцания прекраснейшего из творений природы. Пройдет пять лет, прежде чем они смогут увидеть нечто большее, чем изображение. Уж поверь мне, я сумею превратить их жизнь в ожидание, никто не умеет внушать людям желания лучше меня. А ты так красив, что легко станешь их мечтой. Они будут поклоняться тебя, как только ты выйдешь из своего заточения.

— Только если сам этого захочу!

— Конечно, только если сам этого захочешь. И хоть я вижу твою решимость, все равно от всего сердца желаю удачи. Ты уже не ребенок, и твой путь — тяжелое испытание. Очень тяжелое.

* * *

Люсинда даже представить себе не могла, насколько была права. Это оказалось не просто тяжело, а невыносимо. Несмотря на решимость, несмотря на ненависть к себе и своему телу, несмотря на сыновний долг, пять лет затворнической жизни превратились в настоящий кошмар.

Главный виновник всех несчастий незаметно проник ко мне в душу. День ото дня он набирал силу и, в конце концов, опутал плотными сетями. Это было одиночество. Почему-то раньше я гораздо меньше страдал от него. Может, из-за бесчисленных женщин, с которыми я занимался любовью? Формально я был не один, но, не имея возможности поговорить с ними, испытывал страшные муки. А может, из-за той школьной недели? Ведь, несмотря на драматичный исход, я сохранил ярчайшие воспоминания о своей недолгой свободе. Со временем я понял, что прожил несколько дней обычной жизнью, такой, о которой всегда мечтал папа, когда говорил: «нормальное детство, как у всех мальчишек».

Эти долгие пять лет я мучился от ненормальности своего существования. В огромных комнатах я чувствовал себя еще более покинутым, чем в нашем старом доме, словно одиночество было пропорционально жилой площади. Я умирал от скуки и постоянно жаловался на судьбу — в результате, к моему величайшему удивлению, мама разрешила мне смотреть телевизор. Это существенно облегчило страдания, особенно на первых порах, но уже на второй год я понял, что Люсинда была права. Я выйду отсюда и стану человеком-легендой.

Последние три года я просто сидел и ждал.

* * *

Первое января, день моего дебютного выхода в свет, сопровождалось ужасной неразберихой. Я отпраздновал свое двадцатилетие с двадцатью прелестными девушками, которых прислала Люсинда.

Всюду нагнеталась истерия по поводу моего первого появления на людях, обещавшего стать событием мирового масштаба. Афиши, открытки и футболки с моим изображением стали самыми продаваемыми предметами во всем мире. Всюду шли бесконечные дебаты о том, какая из пяти фотографий самая красивая. Не так давно Люсинда провела международное голосование, чтобы выбрать лучший снимок. Сотни миллионов людей отдали предпочтение прошлогодней фотографии, на которой мне девятнадцать лет. Именно она должна была украшать огромный экран в центре телестудии, где ожидалось мое первое появление на публике.

Люсинда называла это вторым рождением.

А я с нетерпением ждал начала новой жизни.

Вернее, мне очень хотелось наконец начать жить.

— Смотри, на сцене всего два стула. Один для меня, второй для тебя. Плюс огромный экран. Больше нам ничего не понадобится. Через несколько часов десять тысяч счастливчиков займут места в этом зале. Они почтут за величайшую честь увидеть тебя «вживую», как они говорят. Чтобы привлечь внимание к этому событию, мы раздали всего тысячу приглашений, остальные девять тысяч мест достанутся тем, кто придет первыми. Только что мне звонили из полиции, они не понимают, что делать. Знаешь, сколько человек сейчас стоит в очереди перед входом?

— Понятия не имею.

— Около ста тысяч. Несколько часов назад полицейские закрыли въезд в центр города. Ладно, скажи мне лучше, ты все ответы выучил?

— Люсинда, ты уже в сотый раз спрашиваешь!

— Прости, я немного нервничаю. Эта передача станет главным шоу века, поэтому все должно быть идеально.

Я провел за кулисами целых два часа. Все это время на экране крутили репортажи из разных стран мира. Публика изнемогала от нетерпения, но Люсинда, прекрасно осознающая цену первой минуты славы, оттягивала мое появление. Перед тем как выпустить меня на сцену, она организовала небольшую игру.

— Дамы и господа, уважаемая публика и вы, дорогие телезрители! Мне нужна ваша помощь. Нам нужно выбрать Самого красивого человека в мире!

Люди с криками вскакивают с мест.

— Подождите, подождите… Давайте сделаем так: я буду показывать фотографии, а вы выбирайте. Мы определим победителя по силе ваших аплодисментов. Итак, поехали! Первая фотография.

На черном экране возникает изображение Шона Коннери в образе Джеймса Бонда.

— Вы согласны, что Шон Коннери — Самый красивый человек в мире?

— Не-е-ет!

— Тогда… может, Марлон Брандо?

Публика безжалостно освистывает снимок.

— Неужели Джордж Клуни?

— Не-е-ет! Уро-о-од!

Реакция публики немного удивила меня. По-моему, Шон Коннери известен удивительным изяществом и элегантностью, Брандо сражает наповал образом плохого парня, а слегка манерная улыбка Клуни отлично подчеркивает его природную красоту.

— Тогда кто? Брэд Питт?

— У-род! У-род! У-род!

Некоторые в знак несогласия показывают опущенный вниз большой палец.

Ассистент предупреждает, что через десять секунд мой выход. Люсинда тем временем продолжает:

— Да уж, не думала, что здесь собралась такая требовательная публика… Так кто же Самый красивый человек в мире?Может, вы, наконец, поприветствуете… его?

Когда на экране появилась моя фотография, толпа впала в неистовство. Люди вскакивали с мест, прыгали, изо всех сил хлопали в ладоши. Даже Люсинда, привычная к удачно срежиссированным овациям, выглядела удивленной.

Она попыталась взять слово, но в зале стоял такой шум, что ее никто не слышал. Тогда, взмахнув рукой и широко улыбнувшись, она пригласила меня на сцену.

Я прошел несколько метров, отделявшие меня от Люсинды, с ощущением, что попал в другой мир. Казалось, мои барабанные перепонки вот-вот лопнут.

Овация длилась десять минут. Люсинда несколько раз призывала людей к тишине, но напрасно. Тогда мы решили сесть и подождать. В зале творилось нечто невообразимое: одни кричали, другие теряли сознания, а, едва придя в себя, тут же принимались орать что есть мочи.

Когда крики поутихли, Люсинда обратилась ко мне со словами:

— Думаю, публика сделала свой выбор. Вы Самый красивый человек в мире.

Снова раздались аплодисменты. Отодвинув микрофон и прикрыв рукой рот, Люсинда прошептала:

— Не делай этого! Не делай!

Пораженный происходящим, я не успел отреагировать и сделал все в точности, как мы репетировали: глядя прямо в камеру, произнес «Спасибо большое» и широко улыбнулся.

Тут публика снова впала в неистовство, точно так же, как при моем появлении на сцене. Я понял свою ошибку: нельзя было улыбаться. Люсинда строго взглянула на меня и закатила глаза. Она уже поняла, что задавать вопросы бессмысленно. Мы встали и, помахав на прощание зрителям, скрылись за кулисами. Люсинда велела продолжать передачу еще десять минут, поочередно показывая восторженную публику и мою фотографию, парящую над пустой сценой.

После финальных титров овация продолжалась еще минут двадцать, если не больше. Все произошло не так, как Люсинда планировала, но, в общем и целом, ее замысел осуществился.

— Теперь я Самый красивый человек в мире.

Сказав это, я подумал о папе.

* * *

Новая жизнь оказалась новой тюрьмой. Я чувствовал себя узником изобретательности Люсинды, которая еще пять долгих лет заставляла меня то надолго пропадать с экранов, то вдруг появляться на публике, чтобы тут же снова исчезнуть. Все мероприятия с моим участием были умело срежиссированы. Прямым следствием этой стратегии стал рост продаж предметов с моим изображением. Вскоре я уже не представлял размеры своего состояния, не знал, настолько велико оно было, столько домов, денег и ценных бумаг мне принадлежало, а иногда даже не догадывался об их существовании.

Я был Самым красивым человеком в мире.И, очевидно, самым богатым.

Хотя на самом деле ничего собой не представлял.

Я подсчитал, что за десять лет, предшествовавших выпуску передачи « Кто Самый красивый человек в мире?» провел вне дома всего неделю, когда ходил в школу. С момента первого выпуска передачи Люсинда организовала мне тридцать восемь выходов в свет. Итого сорок пять дней за три года. Три дня в год, меньше чем одна сотая жизни.

За последние несколько лет я тысячу раз решал покончить с этим, отказаться от своей роли. Тысячу раз я делился с Люсиндой своими намерениями, но каждый раз она находила нужные слова, чтобы отговорить меня:

— Что ты будешь делать один? Где и как будешь жить? Неужели сможешь самостоятельно избегать катастроф, которые идут за тобой по пятам? Ты сам знаешь, что нет. Я нужна тебе.

Иногда я откровенничал с мамой, надеясь, что она поймет, как мне плохо. Но каждый раз она отговаривала меня от принятого решения:

— Что я буду делать одна? Как ты смеешь бросать меня? Ты же знаешь, что у меня больше никого нет… Только я зажила спокойно и счастливо, как ты решаешь лишить меня всего! Думаешь, твой несчастный отец оценил бы такой поступок?

Со временем я перестал делиться своими переживаниями. Меня все равно не хотели слышать. Отныне я хранил все в себе. Одиночество уступило место страданию, страдание — гневу. Гневу на себя самого.

Я решил было покончить с жизнью, но, вспомнив о маме, отказался от этой затеи: мне не хотелось причинять ей боль.

Потом мне пришло в голову обратиться к пластическому хирургу, но ни один из врачей, с которыми я общался, не согласился оперировать меня. Все они считали преступлением желание испортить такую красоту.

Однажды вечером, стоя в ванной комнате перед зеркалом, я пытался придумать, что делать с этой красотой, которая давно стала тяжким бременем. После папиной смерти я избегал зеркал: при виде своего идеального лица я еще острее ощущал чувство вины. Но на этот раз я долго разглядывал отражение: несколько минут смотрел, не отрываясь, но, несмотря на все желание, не находил ни одного недостатка. Ни одного! Время шло, я проникался все большей ненавистью к своему лицу. Мне хотелось сделать его несовершенным. Даже больше, мне хотелось испортить его. Это желание росло во мне, становилось все сильнее, и когда я уже не мог его контролировать, с размаху ударился головой о зеркало. На некоторое время боль заглушила ненависть, но потом я почувствовал, как по лицу стекает кровь. Целые потоки крови. Я страшно испугался, ведь со мной никогда такого не было, и выбежал в гостиную. Мама в ужасе закричала и вызвала врача.

На следующий день я вышел из больницы с перевязанной головой. Что ж, еще один день на свободе, и то хорошо.

Две недели спустя мое лицо красовалось на первых страницах всех газет. Абсолютно все журналисты сходились во мнении, что с небольшим шрамом, словно перечеркнувшем правую бровь, я выглядел еще сексуальнее, чем раньше.

Все напрасно, на мне лежало проклятие. Даже хуже, благословение. Страшное благословение.

Я попал в двойную ловушку: с одной стороны я сам, с другой — все остальные. Проблема состояла в том, что я хотел жить как все, но из-за красоты, на которую люди так странно реагировали, это было невозможно.

Уравнение с двумя неизвестными, которое я никак не мог решить.

* * *

Я думал, что хуже уже некуда, но жизнь показала, как сильно я заблуждался. Однажды вечером я лежал в ванне и слушал музыку. Внезапно ко мне ворвалась Люсинда.

— Выключи музыку!

Я послушался.

— Люсинда, что ты тут делаешь?

Ты не берешь трубку, поэтому я сама примчалась. Срочно едем в больницу! Твоей матери плохо!

В больницу? Но мы с ней ужинали пару часов назад, все было хорошо!

— Да, я знаю… Когда это случилось, никто из прислуги не осмелился зайти к тебе, боясь нарушить запрет. Это я виновата, надо было предупредить, что в экстренных случаях… Короче, они вызвали «Скорую», а потом позвонили мне. Давай собирайся, врачи сказали, она хочет тебя видеть.

Я вошел в палату. Среди белых подушек и одеял мама выглядела такой тщедушной, что я не сразу узнал ее.

Врач шепнул мне на ухо:

— Мне очень жаль, месье. У нее слабое сердце, неизвестно, сколько она еще продержится. Нам чудом удалось реанимировать ее.

Я взял маму за руку, она приоткрыла глаза.

— А! Ты здесь, сын мой…

— Да, мама, я приехал…

— Хочу поговорить с тобой в последний раз. Знаешь, я попала в рай задолго до смерти: каждая секунда рядом с тобой была для меня частицей вечности. Теперь я могу спокойно умереть, унося с собой твой образ. Ни одна мать, ни одна женщина даже не мечтала о такой прекрасной смерти.

Не успела она договорить фразу, как ее глаза закрылись.

Я почувствовал, что пальцы разжались, и жизнь покинула ее.

Тогда я наклонился к ее уху и прошептал сквозь слезы:

— Мама, я люблю тебя.

Ее лицо просияло, на губах заиграла умиротворенная улыбка. Я понял, что она тоже любит меня.

Я поцеловал ее в лоб, и она испустила дух.

* * *

После похорон я впал в глубокую депрессию. Мне ничего не хотелось. Мама умерла, оставив меня совсем одного.

Видя, как мне плохо, Люсинда наняла лучших психологов. Я жаловался им на одиночество, желание покончить со всем, исчезнуть с лица земли; они внимательно слушали, но ничего не советовали.

Однажды вечером Люсинда без предупреждения вторглась ко мне в дом с целой армией мужчин и женщин, которые тащили несусветное количество чемоданов и коробок. Она заявила, что отныне будет жить здесь, в маминых комнатах.

— Буду присматривать за тобой. Моя мать тоже умерла, и я прекрасно понимаю, что никакая женщина не способна заменить человеку ту, которая произвела его на свет. Но знай, я сделаю все, что в моих силах, чтобы ты не страдал от одиночества. Ты же мне как сын.

Я расплакался в ее объятиях. Прижимая меня к себе, она проговорила:

— Если сидеть сложа руки, боль не пройдет. Надо действовать!

— Ты права. Но мне это надоело! Когда я появляюсь на публике, меня охраняют лучше, чем президента, никто не имеет права даже приблизиться ко мне… А я хочу видеть людей, разговаривать с ними, понимаешь?

— Конечно, понимаю. Мы придумаем, как это сделать, обещаю.

— Хочу, чтобы это произошло как можно скорее.

— Завтра утром я организую общее совещание и возьму тебя с собой. Это будет хорошее начало!


Я шел нехотя, но, признаюсь, совещание пошло мне на пользу. Вокруг кипела жизнь, и это неплохо отвлекало от грустных мыслей. Конференц-зал был битком набит. Люсинда призналась, что впервые собрала вместе всех, кто работает над ее проектами. Я сидел в соседнем помещении, отделенном от зала зеркальным стеклом — «антивандальным щитом», как называла его Люсинда. То, что я увидел, очень напоминало улей: люди разговаривали, окликали знакомых и весело смеялись. Мне ужасно захотелось оказаться среди них.

По другую сторону стекла.

Люсинда взяла слово. Она объявила, что не случайно собрала здесь всех, от генерального продюсера до уборщиков. Никто не будет лишним, учитывая стоящую перед нами задачу, сказала она. Речь идет о том, чтобы выработать концепцию передачи, которая позволит Самому красивому человеку в миреобщаться с людьми. Люсинда впервые проводила такой масштабный сеанс мозгового штурма и возлагала на него большие надежды, поэтому раздавшийся шквал аплодисментов остановила одним взмахом руки.

— Не будем терять времени. Жду ваши предложения.

Проходили минуты, часы, собравшие высказывали одну идею за другой, но Люсинда все отвергала. Казалось, она уже отчаялась найти подходящий проект, как вдруг одна девушка поднялась и заговорила:

— Я придумала. Что если выпустить передачу «Кто хочет выйти замуж за Самого красивого человека в мире?». Я имею в виду… Хотя, наверное, и так все ясно. Он может встречаться с претендентками или даже пожить какое-то время среди них.

В конференц-зале повисла гробовая тишина. Некоторое время Люсинда стояла неподвижно, потом повернулась ко мне:

— Что думает об этом Самый красивый человек в мире?

Жить среди женщин. Знакомиться с ними, общаться, разговаривать… Я включил микрофон и сказал два слова:

— Я согласен.

Все запрыгали от радости. Люсинда добавила:

— Кажется, я вас знаю, мадемуазель.

— Меня зовут Элизабет, я работаю ассистенткой в программе «Сюрприз!».

— Поздравляю! Вы не подойдете на минутку?

Девушка приблизилась к Люсинде, и та что-то прошептала ей на ухо. Элизабет покраснела и чуть не упала в обморок. Почему, я узнал, только когда Люсинда зашла ко мне.

— Я пообещала, что ты проведешь с ней сегодняшнюю ночь. Ей очень повезло.

Фраза «ему (ей) очень повезло» была последним аргументом Люсинды, когда какой-нибудь секс-символ или кинозвезда планетного масштаба не решалась принять участие в знаковом ток-шоу. Я удивился:

— Люсинда, это так странно.

— Что ты имеешь в виду?

— Обычно такой чести удостаиваются важные персоны или очень красивые женщины, а эта малышка совсем не красивая, она такая обычная…

— Ты прав, но благодаря ей мы заработаем миллионы. И потом, этот подарок позволит не повышать ей зарплату.

* * *

Общую концепцию проекта разработали очень быстро. Передача будет выходить во всех странах мира одновременно, все женщины независимо от национальности, цвета кожи и вероисповедания смогут принять в ней участие.

Некоторое время Люсинда уговаривала меня разрешить мужчинам участвовать в конкурсе. Недавние опросы выявили, что не только гомосексуалисты, но и многие гетеросексуальные мужчины охотно переспали бы со мной, будь у них такая возможность. Но я категорически отказался.

Передача была рассчитана на сто дней, а снимать ее собирались в условиях абсолютной секретности, вдали от любопытных глаз. Желающим выйти замуж за Самого красивого человека в миредостаточно было просто прислать свою фотографию. Никакой дополнительной информации от них не требовалось.

Имена ста финалисток должны были объявить на первой же передаче.

Конечно, руководить всем собиралась Люсинда, кроме того, она обещала помочь с выбором.

Она решила, что каждое утро я буду называть имена трех кандидаток, которые кажутся ей наименее привлекательными. Вечером телезрители смогут проголосовать и выбрать ту, которая им нравится меньше двух других.

И так на протяжении девяноста пяти дней. В последние пять дней выбор оставят за мной.

В последний день я сыграю свадьбу с одной из двух финалисток, причем мероприятие будут транслировать в прямом эфире.

Очень просто и эффектно.

— В этом вся я, — заявила Люсинда.

* * *

Люсинда с командой внимательно просмотрела миллионы присланных фотографий и отобрала тысячу девушек. Кроме того, ей пришла в голову идея продемонстрировать публике подборку самых идиотских снимков. Было решено посвятить им отдельную часть передачи под названием «Они осмелились!».

И вот наступил долгожданный вечер, когда все кандидатки собрались в огромном зале. Люсинда посчитала, что на первой передаче мне необязательно появляться на публике. Достаточно моего голоса. Я буду наблюдать за происходящим из-за кулис и по очереди вызывать каждую из ста финалисток. Мне не терпелось увидеть девушек, с которыми вскоре предстояло познакомиться.

Первая финалистка — номер четыреста сорок семь. Высокая темноволосая девушка, естественно, потрясающе красивая, вскочила со своего кресла, и остальные девятьсот девяносто девять кандидаток устремили на нее завистливо-уважительные взгляды. Она взяла микрофон и заговорила на незнакомом наречии. К счастью, в зале присутствовало шестьдесят пять переводчиков, и слова красавицы тотчас прозвучали на понятном мне языке. Со слезами на глазах она благодарила за выбор, завершив свою речь следующим утверждением: будь на земле хоть немного больше таких людей, как я, люди забыли бы, что такое война и голод. На этой патетической ноте она исчезла за кулисами под рукоплескания растроганной публики.

Все последующие девушки соревновались в том, кто сделает лучший комплимент. Конечно, не мне, а моей красоте. На тридцать шестой речи я начал было скучать, как вдруг произошло нечто неожиданное. Я вызвал очередную кандидатку, и, когда ее фотография появилась на экране, по залу пронесся вздох изумления. Она действительно была невероятно красивой. Самой красивой из всех, кого я видел до сих пор.

Но поразило меня другое.

Услышав свой номер, она поднялась, но, в отличие от остальных претенденток, не помчалась со всех ног к сцене. Я решил, что она относится к нашей затее с меньшим энтузиазмом, чем остальные, но тут же понял, что причина ее медлительности не в этом. Девушка держала в руке белую палку.

Она была слепой.

Медленно и осторожно девушка добралась до Люсинды, нащупывая путь спасительной тростью.

Люсинда взяла ее за руку и, все еще не оправившись от удивления, молча поставила рядом с собой, в центре сцены. Через секунду ее профессионализм взял верх над чувствами, и, победно ткнув пальцем в камеру, она воскликнула:

— Смотрите, телезрители всей планеты! Смотрите, как великодушен Самый красивый человек в мире!Он принимает всех людей, он протягивает руку дружбы даже тем, кто несовершенен! Самый красивый человек в мирене судит людей по внешности! Он любит вас всех, какими бы вы ни были!

Зал разразился аплодисментами, некоторые женщины даже всплакнули. На огромном экране сменяли друг друга крупные планы растроганных лиц.

Люсинда обратилась к девушке:

— Добрый вечер. Скажите, как вас зовут?

— Джессика.

— Как вы себя чувствуете, Джессика?

— Немного волнуюсь…

— Это естественно. Вы знаете, что очень красивы?

— Мне часто говорят об этом. Но я слепа от рождения и не представляю, что такое красота. Я знаю только, как она действует на людей.

Ее нежный голос и искренность потрясли меня до глубины души. И, судя по овации, не только меня. Не представлять, что такое красота… Я, к сожалению, слишком хорошо знал, что это такое и какое впечатление она производит на окружающих.

Воспользовавшись этим эпизодом, Люсинда запустила рекламный блок и поспешила ко мне. Никогда еще я не видел ее такой воодушевленной.

— У нас есть победительница!

— Уже?

— Конечно. Я почувствовала это, едва увидела белую трость, а ее слова только подтвердили мою догадку. Она не только необычайно красива — благодаря ей ты сможешь продемонстрировать миру то, чего еще никогда не проявлял: великодушие.

* * *

Когда я впервые попал в «обитель красоты», Люсинда велела мне сразу не выказывать интереса к Джессике.

— Нельзя отнимать надежду у других кандидаток, — объясняла она, — пусть и они, и публика верят, что у всех равные шансы на победу.

Я не знал, как это сделать, ведь никогда раньше не общался с людьми и страшно нервничал, боясь что-то забыть или перепутать… К тому же Люсинда буквально засыпала меня всевозможными инструкциями. Это было слишком, мне стало страшно.

Но Люсинда все предусмотрела. Она дала мне крошечный наушник и предложила подсказывать, что говорить и что делать. Я успокоился: этот способ давал мне возможность постепенно привыкать к обществу людей.

Ритуал отбора кандидаток был главным событием вечернего выпуска. Три дрожащие девушки стояли на сцене, умоляюще взирая на меня. Голос Люсинды в наушнике сообщал имя той, которую помиловала публика, и я вручал ей статуэтку Афродиты, символизирующую отсрочку.

У меня оставалась еще одна статуэтка. Прежде чем вручить ее, нужно было немного потянуть время, чтобы хорошенько накалить обстановку.

Сделав дело, я покидал сцену, оставляя проигравшую один на один с камерой.

Время шло, каждый новый день был лучше предыдущего, и мне очень нравилось находиться в компании таких прекрасных девушек. Пребывая в восторге от происходящего и, благодаря подсказкам Люсинды, приобретя уверенность в себе, однажды я решил пренебречь ее советами. Я проникся симпатией к одной очень милой девушке и проболтал с ней полчаса, если не больше. Кроме мамы, папы и Люсинды ни с одним человеком я не разговаривал так долго. Она рассказала о себе, о своем детстве, о том, куда ездила отдыхать. Это было невероятно увлекательно. К концу беседы мы даже вместе посмеялись какой-то шутке. Я был неописуемо счастлив.

Не успел я выйти из студии, как на меня набросилась разъяренная Люсинда:

— Что на тебя нашло?

— Ничего особенного, я просто почувствовал, что готов действовать самостоятельно.

— Не посоветовавшись со мной?

— Да, Люсинда, не посоветовавшись с тобой. Ты же не считаешь меня роботом? И, думаю, я поступил правильно: впервые в жизни я смог пообщаться с человеком. Мы даже шутили и смеялись, представляешь?

— Смеялись, говоришь? Ну, надеюсь, ты доволен, потому что ей сейчас точно не до смеха.

— Почему ты так думаешь?

— Смотри.

Она включила один из мониторов студии.

— Видишь, что творится? Все остальные кандидатки возненавидели ее лютой ненавистью. Они видели вас вместе, видели, как ты улыбаешься и светишься от счастья. Ты совершил ошибку, а она будет расплачиваться.

Я увидел, как ее окружила группка девушек: они кричали, оскорбляли ее. Несчастная попыталась дать отпор самой агрессивной из нападавших, но та влепила ей пощечину. Потом еще одну, и еще, и еще. Никто не вмешался, все с довольным видом наблюдали за спектаклем. Бедняжка закрылась в комнате и разрыдалась.

— Теперь понимаешь, что я имела в виду? Посмотри, что ты натворил! Эта девушка предпочла бы увидеть перед собой «робота», как ты говоришь. Тебе так не кажется?

— Да… да.

— Мы даже не можем позволить ей участвовать дальше в передаче, это будет слишком тяжело для нее. Вот чем обернулись несколько минут твоего эгоистического удовольствия. Вот что происходит, когда ты не слушаешь меня!

Я в отчаянии наблюдал за плачущей девушкой. Опять то же самое: моя красота приносит беды тем, кто мне нравится. Я снова убедился в этом. С этим ничего не поделать.

— Люсинда, я больше не могу. Я хочу уехать.

— Уехать? Но нам надо закончить передачу!

— Неважно. С меня хватит.

— Но куда ты хочешь уехать? Тебе некуда бежать! Разве ты еще не понял? Весь мир — как эти женщины! Весь мир влюблен в твою красоту!

— Неужели на земле нет ни одного места, где я смогу жить спокойно? Где меня никто не знает?

— Где тебя никто не знает? Смотри, мне только что принесли последние цифры продаж: ты везде, во всем мире. Мы не обошли вниманием ни одну страну. Люди со всех уголков планеты любят тебя и мечтают уподобиться тебе. Вот, например, эта крошечная страна — я даже не знала о ее существовании! А теперь мы продаем там твои фотографии. Некоторые отказывают себе в еде, чтобы купить открытку с твоим изображением. Представляешь себе?

— Не может быть, чтобы абсолютно все считали меня красивым!

— Конечно, может! А знаешь почему? Потому что уже несколько десятилетий люди вроде меня работают над тем, чтобы как можно больше людей разделяло наши вкусы! Кино, телевидение, пресса — все средства массовой информации внесли свою лепту! Ты стал финальным аккордом нашего титанического труда и вбил последний гвоздь в гроб разнообразия. Отныне везде, куда дотягиваются СМИ, люди верят, что ты Самый красивый человек в мире.

Я окаменел от ужаса. Люсинда права, здесь есть и моя вина, ведь я принимал участие в этой игре. Но в то же время я ликовал: сама того не понимая, Люсинда подсказала мне выход. Я отправлюсь туда, «куда не дотягиваются СМИ», где нет ни прессы, ни телевидения, ни торговли — ничего. Неиспорченное цивилизацией место, где я смогу жить, как хочу.

Да, именно так я и сделаю.

Однако я решил дотянуть до конца передачи, беспрекословно выполняя указания и не позволяя чувствам завладеть моей душой. Все же я многим был обязан Люсинде и не хотел подводить ее. Тем временем надо было готовиться к отъезду. У меня оставалось несколько недель, чтобы все продумать.

Я понимал, что найти подходящее место будет непросто, а собраться в дорогу и того сложнее.

Зато потом можно будет исчезнуть и больше никогда не причинять людям зла.

* * *

На пятидесятый день Люсинда решила, что пора наконец проявить интерес к Джессике. До сих пор девушка вела себя очень скромно, ни с кем не ссорилась и неизменно лидировала во всех опросах.

Она была первая, кого я пригласил поужинать тет-а-тет. Я в мельчайших подробностях рассказывал ей о своей жизни и так старательно следовал подсказкам Люсинды, что даже не понимал, о чем говорю. Но она, казалось, была восхищена моими словами. В конце ужина Джессика попросила разрешения потрогать мое лицо. Люсинда пришла в восторг от этой сцены и выпустила ее на экраны с подписью своего собственного сочинения: «Красота на кончиках пальцев».

На следующий день лицо Джессики украсило первые страницы всех журналов и больше не покидало их.

Финальный выпуск передачи снимали на стадионе. Семьдесят пять тысяч человек сражались за пропуск в волшебный мир сказки. Накануне состоялся последний опрос общественного мнения: девяносто четыре процента опрошенных заявили, что на моем месте выбрали бы Джессику. Все, как и хотела Люсинда.

На этот раз вместо статуэтки победительница получала кольцо с огромным бриллиантом. Когда я протянул его Джессике, из-под ее черных очков покатились слезы.

— Да, я хочу быть твоей женой. Я хочу быть ею, потому что ты красив. Я говорю не о внешней красоте, ведь слепые воспринимают мир по-другому. Я говорю о красоте внутренней… То, что я увидела в тебе, потрясло меня до глубины души: ты самый добрый, самый нежный, самый умный человек, которого я когда-либо встречала. Это и есть настоящая красота.

Меня охватил стыд, ведь она полюбила не меня, а опыт и чутье Люсинды. Она влюбилась в слова, тщательно подобранные командой чудовищно одаренных сценаристов. Это было невыносимо.

К счастью, врать оставалось недолго.

* * *

После окончания передачи мы сели в лимузин и отправились домой. Устроившись на диване, Джессика положила голову мне на плечо и нащупала мою руку. Она выглядела такой счастливой, что я почувствовал себя неловко. Я не мог больше ждать ни секунды.

— Джессика, я должен кое в чем признаться.

— У тебя… у тебя такой странный голос. Ты никогда не говорил со мной таким тоном.

— Именно это я и хочу обсудить. Джессика, ты совсем не знаешь меня.

— Любовь моя, у нас вся жизнь впереди. Мы еще успеем познакомиться поближе, и потом, мы уже так много общались…

— С тобой разговаривал не я, а вот это.

Я положил ей в ладонь крошечный наушник.

— Не понимаю.

— Когда я вручил кольцо, ты сказала, что любишь мою душу. Моя душа сейчас лежит в твоей ладони. Все, что я говорил, абсолютно все, до последнего слова… я говорил не сам. Мне очень жаль…

Она резко выпрямилась и повернула ко мне голову.

— Это был заранее написанный текст?

— Да. Прости, мне ужасно стыдно…

— Хорошо, может, я не знаю, какой ты на самом деле, но ты-то меня знаешь! Мы столько времени провели вместе… Неужели ты не испытывал ко мне никаких чувств? Неужели я не показалась тебе умной или, например, веселой? Неужели ты не почувствовал, как я нежна с тобой, как люблю тебя?

— Джессика, ты для меня чужой человек. Я не делал никаких усилий, чтобы лучше узнать тебя. Да и как я мог полюбить, если столько времени только и делал, что обманывал? Я не мог испытывать чувств ни к тебе, ни к кому бы то ни было еще. Меня переполняло отвращение. Отвращение к себе самому и к этому представлению, где я был одновременно куклой и кукловодом, где чувствам не было места.

— Не могу поверить… Я влюбилась в пустышку…

В этот миг я почувствовал облегчение оттого, что она не видит меня. В ее голосе было столько горя! Хорошо, что черные очки скрывали от меня ее печальные глаза.

Прошло несколько секунд, показавшихся мне бесконечными. Внезапно Джессика вскочила и закричала, сжимая кулаки:

— Но если ты так страдал, если этот цирк был так противен тебе, почему ты не отказался? Почему не взбунтовался, не отказался участвовать в передаче, не уехал, в конце концов?

— Именно так я и собираюсь поступить. Я уезжаю. Уезжаю, чтобы больше никогда не возвращаться. Всю жизнь я был роботом. Человеком-призраком. Но с этим покончено. Я готовился несколько недель. Теперь пора.

Джессика собиралась что-то сказать — очевидно, хотела отговорить меня от бегства, — но передумала.

Она все поняла. Разжав кулаки, она рухнула на диван и произнесла убитым голосом:

— В глубине души я знала, что так и будет. Чудеса случаются только в сказках.

— Если бы ты знала, как я себя ненавижу… Но мне пора.

— Прямо сейчас?

— Да, я больше не могу ждать. Мои нервы на пределе.

— Можно попросить тебя об одолжении?

— Конечно.

— Позволь мне жить в этом доме.

— Живи, он теперь твой, я обо всем позаботился. Это единственное, что я мог для тебя сделать… Правда, не понимаю, почему ты хочешь остаться тут.

— Здесь все пропитано твоим запахом. А он такой же уникальный, как твоя красота. Ты даже не представляешь, как вкусно пахнешь… В этом доме я смогу наслаждаться этим ароматом: днем буду доставать твою одежду и нюхать ее, а вечером засыпать в благоухающей постели… И мне будет казаться, что ты где-то рядом…

— Джессика, мне так жаль…

— Хватит, уезжай, Но не забывай: я буду любить тебя вечно.

* * *

Сидя в самолете, я в сотый раз обдумывал свой план, хотя был уверен, что все пройдет гладко. Первый этап не преподнес никаких сюрпризов, и я без проблем выбрался из дома. Я заранее позаботился о том, чтобы в первую брачную ночь меня оставили наедине с женой: никакой прислуги, никакой охраны, все камеры выключены. На всякий случай я все же перелез через ограду в глубине сада, но никаких препятствий не встретил. Как и было задумано, я отправил Люсинде прощальное письмо. Последнее прости.

Я был уверен, что дальше все пойдет как по маслу. Честно говоря, мне крайне повезло, ведь я нашел настоящее сокровище, избранный народ. Изучив племена, живущие в дебрях Амазонии и на островах Бенгальского залива, я отверг их все: одни были чересчур агрессивными, у других черты лица слишком напоминали мои, и я опасался прослыть красавцем. И тогда мой выбор пал на туркана.

Меня привлек не весь народ, а буквально несколько деревушек, где, по моим сведениям, белые люди бывали считаные разы и то очень давно — в промежутке между одна тысяча девятьсот сорок четвертым и одна тысяча девятьсот пятьдесят первым годами.

Туркана идеально соответствовали моим требованиям. Этот мирный народ обитал на севере Кении в пустынной труднодоступной местности, а их критерии красоты не имели ничего общего с нашими.

Мое путешествие продлилось шесть дней. Первые два я провел на борту трех разных авиалайнеров и с удивлением обнаружил у себя воздушную болезнь. Догадка подтвердилась, когда я устроился в крошечном двухмоторном самолете, где провел, наверное, самый долгий час своей жизни, ежесекундно подпрыгивая и раскачиваясь в разные стороны.

Затем я целых два дня наблюдал из окна автобуса удивительные пейзажи. По мере того как менялся цвет земли, преображался весь мир. Сначала все кругом было зеленое: куда ни глянь, везде яркий, величественный, брызжущий жизнью зеленый цвет. Через некоторое время он стал терять спесь, бледнеть и постепенно уступать место желтому. Он появился незаметно, небольшими пятнами, но постепенно отвоевал позиции, и к вечеру мир окрасился в охру. Поначалу она была с примесью оранжевого, довольно насыщенная, словно откормленное животное. А спустя еще тридцать часов, на этот раз на спине верблюда, а потом и пешком, вокруг осталась лишь пожелтевшая охра, сухая, как солома. Охра, умирающая от жажды. Вплоть до самого горизонта потрескавшаяся земля, глядя на которую удивляешься, откуда в ней силы кормить те чахлые растения, которые упорно продолжают здесь расти.


И вот наконец я у цели.

Стояла чудовищная жара, кругом простиралась голая пустыня, от созерцания которой мне становилось не по себе.

Завидев вдалеке первое селение, я уселся в спасительной тени старой акации. Это дерево с мощным узловатым стволом возвышалось посреди бескрайней пустыни. Обрадовавшись, что деревенские жители не замечают меня, я предвкушал момент, когда сниму наконец закрывающий лицо тюрбан. Мне хотелось продлить удовольствие, ведь скоро я смогу жить среди людей, не опасаясь, что мое появление доставит им чрезмерную радость. Я наконец стану как все.

Я посидел на земле, прислонившись спиной к дереву и набираясь сил, потом достал флягу и выпил почти все содержимое. Утолив жажду, я решил понаблюдать за своими будущими соседями в бинокль, который предусмотрительно взял с собой.

То, что я увидел, полностью соответствовало моим ожиданиям. Мужчины туркана были, как я и читал в книгах, сплошь покрыты шрамами: испещренная буграми кожа считалась у них воплощением красоты. Со временем они даже разработали специальную технику, позволяющую достичь «идеала»: каждые два-три месяцы шрамы вскрывались и от этого еще явственнее проступали на коже. Самыми привлекательными мужчинами считались обладатели самых заметных и распухших рубцов.

Кроме того, мне бросились в глаза их отвисшие нижние губы, украшенные внушительного размера металлическими кольцами. Туркана до сих пор практиковали древний ритуал, состоящий в следующем: при помощи обычного ножа мальчику вырывали один-два зуба на нижней челюсти, а потом в губе проделывали огромную дыру.

Меня это, конечно, шокировало, но вместе с тем и обрадовало: вряд ли они посчитают красивым мое гладкое тело.

Итак, мечта осуществилась: я нашел людей, которые не разделяют общие представления о прекрасном, живут вдали от цивилизованного мира, и, самое главное, никому из бывшего окружения не придет в голову искать меня здесь. Я сбежал от вездесущего телевидения, которому так долго помогал в его жуткой работе.

Этот монстр добрался до всех, кроме туркана — людей, которые скоро станут моими братьями. Я улыбался во весь рот, предаваясь мечтам о светлом будущем. В этот момент я чувствовал себя первопроходцем, обнаружившим новый континент и принявшим решение наслаждаться своей находкой в одиночку.

По-видимому, не я один пребывал в радужном настроении. Несколько абсолютно голых ребятишек весело играли неподалеку от деревни. Я умиротворенно наблюдал за их мельтешением, как вдруг мое внимание привлекла яркая деталь. Я поднес бинокль к глазам и попытался навести резкость на бегавшего туда-сюда ребенка.

Наконец мальчуган остановился. Его лицо ничем не отличалось от лиц его товарищей, но меня интересовало другое.

Я медленно опустил бинокль, чтобы рассмотреть его ноги.

То, что я увидел, разбило мне сердце.

У абсолютно голого мальчика на ногах были кроссовки Nike.

Ни удаленность от цивилизации, ни страшная нищета не помешали миру Люсинды добраться сюда.

Я понял, что нигде не буду свободен.

* * *

Мною овладело отчаяние. Последняя надежда разбилась о кроссовки на детских ногах, и я отправился в единственное место, где меня не найдут, — в самое сердце пустыни, туда, где нет ни одной живой души.

Твердо решив умереть, я несколько дней блуждал под палящим солнцем, расходуя запасы еды и воды.

Когда мне стало плохо, я пожалел, что не умею ориентироваться в этой враждебной человеку местности.

Потеряв сознание во второй раз, я понял, что хочу умереть быстро, а не мучиться долгие часы от голода и жажды.

Уже на исходе сил я вспомнил о чудодейственном средстве, лежавшем на дне рюкзака, среди многочисленных вещей, которые я взял с собой на случай опасности.

Система спутникового определения местоположения.

Только включи его, и через несколько часов Люсинда примчится на помощь с командой лучших врачей мира.

Я нажал кнопку «вкл», точно так же, как дома, готовясь к поездке, но ничего не произошло.

Вопреки инструкции, аппарат не издал пронзительного сигнала, не мигнул зеленой или хотя бы красной лампочкой.

Я вынул батарею, снова вставил, повторил операцию несколько раз. Безрезультатно: чудо-аппарат не работал.

Солнце пекло, я был на исходе сил. Меня покачивало из стороны в сторону, руки висели как плети.

Я шел, зная, что каждый шаг приближает меня к смерти.

Когда силы изменили мне, я упал на землю. Я даже не мог перевернуться на живот, чтобы укрыть лицо от палящего солнца.

Мое лицо исказила гримаса, и на пересохших, местами потрескавшихся губах выступило несколько капель крови, которые я инстинктивно слизнул.

Перед глазами замелькали черные пятна. Они стали разрастаться и росли до тех пор, пока полностью не затмили свет.

Все, конец.

* * *

Открыв глаза, я увидел на редкость безобразное существо, сверлившее меня взглядом. У существа было лицо древней старухи, обрамленное седыми косами, в них были вплетены обрывки веревки, украшенные деревянными статуэтками.

На иссохшем теле болтались голые груди.

Я огляделся и понял, что лежу в крошечной хижине. С глиняных стен взирали страшные маски, на полу валялись полотняные мешки и деревянные сосуды. Все они были наполнены травами, кореньями и прочими странными вещами, которые мне не удалось разглядеть.

Старуха взяла меня за руку и помогла подняться. У меня закружилась голова, и я тотчас снова сел. Но она не отставала. В результате мне удалось опять встать и даже сделать несколько шагов. Я вышел из хижины. Немного привыкнув к яркому свету, я огляделся и не увидел в округе никаких следов жилья. Насколько хватало глаз, тянулась голая пустыня.

Я вздрогнул, услышав гнусавый голос:

— Пей солнце. Оно тебе больше не враг, ведь твое тело уже не испытывает жажду.

— Вы говорите на моем языке, бабушка?

— Я знаю очень много вещей.

— Что вы хотите этим сказать?

— Мне известно гораздо больше, чем ты можешь себе представить.

— Честно говоря, я ничего не представляю, я просто не понимаю, куда попал.

— Ты там, где и должен был оказаться.

— Что?

— Перестань задавать вопросы, ты все понял.

— Нет, клянусь вам, я ничего не…

— Ты здесь не случайно. Уже после новолуния я знала, что ты двигаешься по направлению к Мидана. Тогда я пошла навстречу и нашла тебя.

— Мидана?

— Неважно, все равно не поймешь. Я принесла тебя в хижину и вылечила твое тело — вот все, что тебе нужно знать. Моя миссия почти закончена.

— Почти?

— Да, почти. Я излечила тело, но душа твоя все еще больна.

— Ты сможешь исцелить ее?

— Может быть. Но ты сам должен понять, в чем твоя беда, иначе лекарство не поможет.

— Я прекрасно знаю, в чем моя беда, но никакое лекарство не в силах совладать с ней.

— Ты забыл, что мне известно гораздо больше, чем ты можешь вообразить. Пойдем в дом, расскажешь о своем горе.

* * *

— Мое горе — это я сам. Лицо, тело… Я словно сосуд с ядом.

— Твой яд действует на других?

— На тех, для кого я лишь образ, нет. Говорят, я даже делаю их счастливыми. Всем остальным, кроме мамы и Люсинды, я приношу одни страдания. В лучшем случае страдания, в худшем смерть.

— Ты как солнце: светишь тем, кто далеко, и обжигаешь тех, кто осмеливается приблизиться.

— Да. Но я солнце, у которого внутри могильный холод.

Старуха буравила меня взглядом. И вот что меня поразило: она не обращала внимания на мое лицо, словно ей было все равно, как оно выглядит, она смотрела прямо в глаза. Я не находил в ее взгляде ни восхищения, ни опьянения моей красотой, а лишь одну доброжелательность.

— А ведь ты хороший человек. Да, теперь я понимаю, почему Мидана позвал меня. Твоя доброта — словно узник в тюрьме печали и одиночества.

Я опустил голову, тщетно пытаясь скрыть слезы, которые капали, оставляя на пыльных штанах мокрые пятна.

Старуха накрыла мою ладонь своей. Впервые в жизни я почувствовал, что ко мне прикасаются спокойно, по-дружески. Я вздрогнул.

— Странное ощущение, да?

— Да.

— Этого ты хочешь? Не обжигать тех, кто приближается к тебе?

— Да! Да! Я все перепробовал, но ничего не помогло.

Я могу исполнить твою мечту. Да, пожалуй, я сделаю это. А пока тебе надо отдохнуть. Когда наберешься сил, я объясню, что надо делать.


Несколько дней прошли в тишине и покое. Мы ничего не делали, почти не разговаривали. Я много спал и наслаждался тем, что, просыпаясь, не испытываю страха. Все остальное время я любовался пейзажем, тщетно пытаясь разглядеть что-нибудь кроме горизонта.

Время от времени старуха уходила в никуда, а потом возвращалась с едой или пучком растений странных оттенков.

Однажды утром она сказала:

— Время пришло. Скоро тебе придется уйти.

— Даже не знаю, хочу ли я… Здесь так хорошо. Рядом с тобой.

— Ты так говоришь от страха. Но в глубине души знаешь, что твоя судьба не здесь.

— Мечта еще не значит судьба.

— Для тебя именно это и значит. Выспись хорошенько этой ночью, завтра ты уходишь.

* * *

Я надел рюкзак, заметно потяжелевший от запасов продовольствия и воды, и долго благодарил старуху. Она неспешно протянула руку и ткнула пальцем в сторону горизонта.

— Иди прямо, никуда не сворачивай, через две ночи выйдешь к деревне. А потом деньги помогут тебе вернуться домой.

Сама она отказалась от моих денег, сказав, что огонь лучше разгорается, если подкидывать хворост.

Когда я отошел метров на двадцать, она крикнула:

— Не забывай, ты должен сделать то, что я тебе сказала, в следующее полнолуние! Иначе ничего не получится!

Я обернулся и еще раз помахал.

Несколько часов спустя я уже с трудом верил, что все это произошло на самом деле.

* * *

Обратный путь занял почти восемь дней — испытание пустыней вымотало меня больше, чем я думал. Но, уверен, это было частью инициации, переходом к новой жизни.

Несколько лет назад я на всякий случай купил и обустроил небольшую квартиру лично для себя и теперь был несказанно доволен своей прозорливостью. Ее скромные размеры и спартанские условия сполна окупались двумя важными достоинствами. Во-первых, она находилась в районе, где никому бы и в голову не пришло искать меня, а во-вторых, тамошний запас денег и продовольствия позволял жить припеваючи долгие годы.

Все было готово. Я выполнил все необходимые условия.

Устроившись на террасе, я любовался ночным небом, в центре которого висела полная луна, единственный свидетель последних минут моей бывшей жизни.

В точности следуя наставлениям старухи, я извлек содержимое джутового мешочка. Я высыпал травы, коренья и прочие странные ингредиенты в кипящую воду, потом тщательно процедил драгоценный отвар.

Все, пора!

Поднеся кружку к губам, я залпом выпил терпко-горькое зелье и три раза подряд, очень четко проговорил свое желание.

Я ждал чуда. Не двигаясь и практически не дыша, я прислушивался к своим ощущением, хотя понятия не имел, что должно было произойти: может, молния разрежет пелену облаков, а может, земля содрогнется. Через несколько минут нетерпение сменилось недоверием, а то, в свою очередь, гневом.

Чуда не произошло. Зато на меня навалилась необъяснимая усталость: руки и ноги налились свинцом, глаза закрывались.

Из последних сил я дотащился до спальни и рухнул на кровать: вместо магического зелья мне подсунули сильнейшее в мире снотворное. Я был разочарован.

Проснулся я среди ночи. Все тело ломило, я ощущал каждую косточку, каждую мышцу. Я с трудом поднялся, чувствуя себя ужасно разбитым. Со мной такого никогда не было.

Я еле дополз до ванной комнаты и уже у двери испытал странное чувство. Нащупывая в темноте выключатель, я несколько раз промахнулся, потому что, как выяснилось потом, искал его на добрых двадцать сантиметров ниже.

Наконец я зажег свет и взглянул в зеркало.

Я увидел…

Увидел себя.

* * *

Уже несколько часов я разглядываю свое лицо.

Часа три-четыре точно. А может, и больше.

Не верю своим глазам! Результат превзошел мои самые смелые ожидания.

Вчера, произнося свое желание три раза подряд, я и представить себе не мог, что оно исполнится в точности, как я просил.

— Хочу быть обычным. Хочу быть обычным. Хочу быть обычным.

Я мечтал стать самым обычным человеком в мире. И вот я им стал. Может, даже более обычным, чем мне хотелось.

У меня такая банальная внешность, что стоит на секунду отвернуться от зеркала, как я уже не узнаю себя, снова взглянув на отражение.

Даже глядя на себя, я не способен описать, что вижу. Во мне нет ничего выдающегося.

Не низкий и не высокий.

Не блондин и не брюнет.

Не толстый и не тонкий.

Ни одно из тех слов, которыми обычно характеризуют людей, мне не подходит.

Теперь я никто.

Могу делать что хочу.

Говорить что хочу.

Думать что хочу.

Потрясающе!

Я даже не заметил, как взошло солнце. Лишь по шуму за окном понял, что наступило утро. Я готовился открыть для себя настоящий мир, не будучи центром всеобщего внимания. Но тут возникла небольшая проблема: я не учел, что обычный человек — это человек среднего роста. Несмотря на обилие одежды, мне нечего было надеть, все штаны и рубашки были велики.

Неприятное чувство.

К счастью, небольшой сейф ломился от банкнот, так что я мог спокойно купить все необходимое.

Купить. Пойти в магазин и купить. Какое счастье.

Лифт останавливается на третьем этаже, входит женщина. Я по привычке опускаю голову, боясь, что она заметит меня и начнет приставать. Но, не обращая никакого внимания, она встает справа и прислоняется к стеклу.

Очень странное ощущение.

Некоторое время я смотрю на нее, но ничего не происходит. Лифт останавливается, раздается негромкий звонок, и женщина выходит. Честно говоря, я удивлен, что она не поздоровалась и не попрощалась. Это же обычная вежливость. Ладно, главное — желание сбылось: впервые в жизни мое появление не вызвало никакой реакции.

Идти по улице, будучи обычным человеком, — это настоящее счастье. Можно делать все что угодно. Рассматривать людей, витрины, машины. Остановиться, поглазеть на фонтан, пойти дальше, а минуту спустя снова замереть на месте, рассматривая что-то другое.

Это называется свобода.

Нахожу магазин и прошу продавщицу подобрать одежду нужного размера. Она отвечает спокойно и четко, как и полагается профессионалу. Молча приносит в примерочную штаны, футболки, свитера и пиджаки, иногда позволяя себе короткий комментарий. Я смакую каждый момент. Каждую паузу между фразами.

Какое забавное у меня теперь брюшко! Я щупаю его, а когда отпускаю, оно колышется некоторое время.

Поскольку на улице холодно, я покупаю теплый свитер с забавными снежинками. Он будет неплохо смотреться с ветровкой цвета хаки.

Надо сказать, эта одежда гораздо удобнее той, что я носил раньше.

Вот я и проголодался. Как же приятно зайти в ресторанчик и наконец сесть! Просто сесть за столик. Никакой шумихи, никто не кричит и не разглядывает меня.

Я так счастлив. Мне хочется обнять весь мир!

Похоже, я выбрал не лучшее заведение: официант проходит мимо, не замечая меня! Пришлось несколько раз помахать, прежде чем он соизволил подойти.

— Чего изволите?

— Что, простите?

— Я вас слушаю, заказывайте!

— Курицу с картошкой фри, пожалуйста.

— Напитки?

— Просто вода.

— Курица с картошкой фри и вода, о’кей!

Ну и тип, ни «здравствуйте», ни «добро пожаловать»… Кажется, мне сегодня не везет: сначала эта женщина в лифте, теперь он. Что за невежи…

Ладно, ничего страшного, им не удастся испортить мне настроение!

Ну что, мир, выпьем за нас с тобой?

* * *

Я смертельно устал! Весь день бродил по городу и совершенно вымотался. Кажется, мое новое тело не в лучшей форме, наверное, стоит заняться спортом. Боже, как болят ноги!

А еще такое впечатление, что я не всегда себя контролирую и из-за этого постоянно натыкаюсь на людей. Наверное, когда я хожу, меня болтает из стороны в сторону.

Конечно, все не может быть идеальным. Я выбрал жизнь обычного человека, и теперь мне придется смириться с некоторыми своими недостатками. Обычное тело, обычная внешность, обычные способности… Такое ощущение, что и мысли у меня самые что ни есть банальные. Удивительно! Принимая душ, я заметил, что все мои части тела стали обычными…

Признаюсь, это меня слегка расстроило.

Ладно, надо чем-то жертвовать, к тому же я так много получил взамен.

Впервые в жизни вижу людей, ведущих себя естественно. Раньше, даже когда я прятался за зеркальной перегородкой, они выглядели несколько странно, очевидно, нервничали при мысли о том, что я смотрю на них. Сейчас, даже стоя на расстоянии метра, они ведут себя так непринужденно, словно меня не существует. Иногда я слышу обрывки разговоров, это очень интересно.

Когда я зашел в кафе, за соседним столиком сидела молодая пара. Они весело болтали, не обращая на меня внимания. Вначале мне показалось, что молодой человек ведет себя довольно странно: он постоянно делал комплименты сидящей напротив девушке. Какая ты красивая, как с тобой весело, какая ты умная… Это длилось больше часа. На прощание она подставила ему щеку, но он поцеловал ее в губы. Девушка ничего не сказала, хотя явно не ожидала такого.

Я понял: он врал, чтобы соблазнить ее. И это сработало.

Раньше все пытались соблазнить меня. Правда, они никогда не врали.

О’кей, теперь можно поужинать и посмотреть хороший фильм! Съем-ка я сэндвич с говядиной и запью все это дело хорошим пивом. А что там у нас по телевизору? Ого, «Чао! Манхэттен» Палмера и Уайсмана! Когда у меня брали интервью, я по совету Люсинды всегда говорил, что это мой любимый фильм. А поскольку его мало кто знает, я привычно пояснял, что нахожу его «высокохудожественным» и «экспериментальным». Честно говоря, я смотрел его два или три раза, но так ничего и не понял. На вопрос о любимой книге я неизменно отвечал: «Кодекс Серафини», написанный Луиджи Серафини, и у людей непроизвольно вытягивались лица. Если честно, сам я это вообще не читал.

Больше в моей жизни нет журналистов. А значит, нет и лжи. С этим покончено раз и навсегда.

Что мне сейчас хочется, так это посмотреть хорошую комедию.

Ого! Не может быть! Впервые за долгое время мне чего-то хочется.

Так, чем бы заняться завтра? Утром буду гулять, пообедаю в ресторанчике, а потом…

А потом посмотрим.

* * *

— Здравствуйте, месье!

В чем дело? Почему он не отвечает?

— Добрый день, мадам!

И эта прошла мимо! Невероятно! Мне же хочется поговорить! Бродить по улицам с утра до ночи — это прекрасно, но я хотел стать обычным, чтобы общаться с людьми! А со мной никто не хочет разговаривать!

Что-то здесь не так.

Наверное, приставать к людям на улице не лучшая идея. Но как же привлечь к себе внимание?

Боже мой, скольким вещам мне предстоит научиться… Как это здорово!

Вот в фильмах люди часто знакомятся в барах. Да, точно! Обычно один угощает другого пивом, потом они болтают о том о сем, обсуждают свою жизнь, разные проблемы, чокаются, и не успеешь оглянуться, как становятся лучшими друзьями.

Друзьями…

Только сейчас я понимаю, что у меня никогда не было друга! А ведь в кино всегда показывают приятелей. Они делают вместе кучу всего интересного: путешествуют, устраивают ужины, подшучивают друг над другом… Мне тоже хочется над кем-нибудь подшутить! В фильмах друзья постоянно хохочут, хлопают друг друга по спине, выливают друг дружке на голову стакан воды или, еще лучше, кидаются кремовыми тортами! Отлично, я найду друга, и мы будем кидаться тортами. Быть может, однажды алюминиевое блюдо приклеится на несколько секунд к его или моему лицу, прежде чем упасть на пол, обнаружив сладкие потоки, стекающие по лбу и по щекам. Вот это будет весело!

О, думаю, этот бар — отличное место, чтобы найти друга! Внутри много народа, все как надо. Потом мы будем вспоминать этот день и говорить:

— Помнишь тот бар на углу? Конечно, помню! Ведь именно там мы стали лучшими друзьями!

Я захожу, расплываясь в улыбке, но внутри царит гробовая тишина. Все лица обращены к большому экрану. Работает новостной канал, внизу светится красно-белая надпись: «Специальный выпуск». Бармен, встав на цыпочки, протягивает руку с пультом и увеличивает громкость.

— Мы получили официальное сообщение об исчезновении Самого красивого человека в мире. Люсинда Феррари только что выступила с обращением, посвященным этому событию. Вот ее слова.

На экране появляется Люсинда. Она почти не накрашена и выглядит лет на десять старше, чем несколько недель назад.

— Дорогие друзья, хочу поделиться с вами своими тревогами. Недавно я получила письмо от Самого красивого человека в мире, где он ясно говорит, что больше не хочет появляться на публике. В последнее время он часто намекал на желание уйти от мира и о невероятном давлении, которое постоянно ощущал. Прочитав его послание, я поняла, что он принял решение. Дорогие друзья, думаю, что…

Все посетители бара задерживают дыхание.

— …что мы его никогда больше не увидим. Никогда. Даже не представляю, что он с собой сделал. Я знаю его лучше других и поэтому очень волнуюсь. Надеюсь, с ним все будет хорошо, но…

Не договорив фразу, Люсинда захлебывается в рыданиях. Она вытирает слезы платком, шепчет: «Прощайте» и отворачивается, не обращая внимания на вспышки фотоаппаратов и вопросы сотен окруживших ее журналистов.

Прощай, Люсинда.

Хотя лично я совершенно не жалею, что Самого красивого человека в миребольше не существует.

На экране снова появляется ведущая, зачитывающая анонс новостей. Официант убавляет звук, и постепенно бар снова наполняется шумом голосов.

Вот и тема для разговоров! Отличный момент попробовать свои силы! Так, кого бы выбрать…

О, вот этот выглядит довольно мило.

— Ну, исчез этот тип и что дальше?

— Как «что дальше»? Да ты вообще соображаешь?

Ну вот, нарвался на хама. Ладно, ничего страшного! Попробую заговорить вон с тем, он вроде выглядит нормальным.

— Здорово! Ну и история!

— И не говори! Просто ужас! Представляешь, если мы больше никогда его не увидим? А вдруг… вдруг он покончил с собой?

— Нет, конечно!

— Что значит «нет, конечно»? Как можно такое говорить? Ты же не знаешь его!

— Ха! Отлично знаю.

— Что? Ты знаешь Самого красивого человека в мире? Хорош врать!

— Я не вру, мы с ним… как бы так сказать… он мне как брат!

Мой собеседник замирает на пару секунд, а потом вскакивает с криком:

— Эй, ребята, послушайте! Этот тип выдает себя за брата Самого красивого человека в мире!

— Кто? Вот этот?

— Он самый. Клянусь, он именно так и сказал!

Все смотрят на меня с презрением. Я вижу в их глазах… Даже не знаю, что это за чувство. На меня никогда так не смотрели.

И тут начинается:

— Да за кого он себя принимает?

— Ты вообще видел его рожу? Он же некрасивый!

— И не стыдно ему?

— Ага, еще и в такое время!

— Вот мудак!

— Лжец!

— Неудачник!

— Давай, вали отсюда!

Один из обидчиков вытаскивает из-под стакана салфетку, сминает и кидает в меня. Салфетка попадает в плечо. Все остальные тут же следуют его примеру. Я по привычке закрываю лицо руками, словно скомканные бумажки могут поранить его.

Обстрел продолжается секунд десять. Наконец с места поднимается здоровенный детина и, подойдя ко мне, просит всех успокоиться. Ну наконец! Хоть кто-то пришел на помощь.

— Прекратите! Оставьте его в покое!

Дождь из салфеток и оскорбления тут же прекращаются. Кажется, я обрел друга.

— Спасибо, месье.

— Не стоит благодарности, малыш. Нельзя же, в самом деле, оскорблять брата Самого красивого мужчины в мире!

— Конечно, нельзя. Я с вами полностью согласен.

— Полностью согласен! Офигеть! Эй, ребята, давайте-ка проучим его!

Он берет с барной стойки кружку пива и медленно выливает мне на голову. Кажется, я начинаю бояться. Или не бояться… Что же это за чувство… Никогда прежде такого не испытывал…

— Что сидите? Помогайте!

Мужчины и женщины встают из-за столов, подходят и с громким смехом по очереди выливают мне на голову содержимое стаканов. Я не знаю, что делать, как реагировать.

У меня горят щеки, кружится голова. Это новое для меня ощущение, но, кажется, я видел людей в подобных ситуациях. Людей, которых прилюдно оскорбили.

Так вот что я ощущаю!

Чувство унижения.

Впервые в жизни я испытываю стыд.

Я вылетаю из бара, с меня текут ручьи пива и содовой.

Со всех ног бегу прочь.

Наконец я дома. Закрываю замок на два оборота и сползаю на пол.

Почему мир так жесток?

Я готов расплакаться.

* * *

В день папиной смерти я испугался людей. Испугался безумной толпы, движимой животными инстинктами. В баре все было по-другому. Я испугался людей, потому что они прекрасно понимали, что творят, и действовали с холодной расчетливой жестокостью.

Думаю, люди от природы злые.

Я сижу дома уже три дня. Даже не знаю, осмелюсь ли в ближайшее время выйти на улицу. Но ведь я пожертвовал своей красотой, чтобы жить полной жизнью, а не сидеть взаперти, как раньше…

Хм, кто-то звонит в дверь. Я вроде не заказывал ни пиццу, ни… А! Может это сосед хочет познакомиться со мной? Было бы неплохо завязать добрососедские отношения. Пойду посмотрю, как он выглядит…

— Откройте, полиция. Что вы здесь делаете, месье?

— Я у себя дома!

— Нет, вы не у себя дома. Вы в квартире Самого красивого человека в мире.

Полицейский знаком приказывает мне не двигаться и говорит в рацию:

— Инспектор, поднимитесь сюда. Здесь какой-то мужчина.

— Послушайте, не надо никого звать! Я же говорю, я у себя дома!

— Будете объяснять это инспектору.

Не проходит и минуты, как в дверях показывается молодой человек очень приятной наружности, совершенно не похожий на инспектора.

— Здравствуйте, месье.

— Инспектор, это какое-то недоразумение…

— Послушайте, у меня есть документ о том, что квартира принадлежит Самому красивому человеку в мире. Вы наверняка слышали, что он исчез. Так вот, мне поручили обойти все его владения в этом городе, и я надеюсь найти его и уговорить вернуться. Так что ответьте на один простой вопрос: что вы здесь делаете?

Сразу несколько мыслей мелькает в голове.

Я внезапно понимаю, что не все предусмотрел: надо было купить квартиру под вымышленным именем или уехать в другую страну… Что я вообще здесь делаю?

В любом случае уже поздно. У меня нет выхода. Никто не поверит, что я изменил внешность.

Я бросаю последний взгляд на квартиру: из открытого сейфа торчат пачки банкнот. Полицейский замечает их одновременно со мной.

Оттолкнув его, я бросаюсь по направлению к лестнице.

* * *

— Господа присяжные заседатели, прошу выслушать меня, прежде чем выносить решение относительно моего клиента. Я согласен, некоторые обстоятельства свидетельствуют против него. Он проживал в одной из квартир Самого красивого человека в мире, в его распоряжении имелась крупная сумма наличных денег, а в кармане куртки лежал кошелек с паспортом и кредитными карточками исчезнувшего. Но, подумайте, какие у нас есть доказательства того, что мой клиент похитил или, как считают некоторые, убил Самого красивого человека в мире!

Никаких.

Повторю еще раз: ни-ка-ких. Мой подзащитный признался, что, являясь лицом без определенного места жительства, искал, где бы укрыться от холода, и случайно обнаружил пустую незапертую квартиру. Взгляните на этого несчастного! Посмотрите, как он ничтожен и жалок! Жизнь обошлась с ним сурою. Поставьте себя на его место: после долгих лет, проведенных на улице, вы находите не только отличное теплое жилье, но и баснословную сумму денег, которая достается вам просто так, без каких-либо усилий.

Я спрашиваю: что бы вы сделали на месте этого бедняги? Неужели не воспользовались бы таким подарком судьбы?

Хорошо, давайте поговорим серьезно, раз уж вам так хочется. Господин прокурор утверждает, что мой клиент, возможно, совершил нападение на Самого красивого человека в мире. Что за чушь! Неужели этот несчастный, чье физическое состояние, как вы видите, оставляет желать лучшего, смог бы совладать с нашим Аполлоном, который, как мы все прекрасно знаем, обладает атлетическим телосложением и отличается недюжинной силой? Напомню, что, попытавшись бежать, мой подзащитный был через десять секунд схвачен полицейскими. Он корчился от боли, сидя на лестнице с вывихнутой ногой. И все почему? Потому что споткнулся на седьмой ступеньке! На седьмой!

Не будете же вы утверждать, что этот человек способен покалечить кого-то, кроме себя самого!..

И напоследок я хочу сказать вот что: господа присяжные заседатели, прошу вас, посмотрите внимательно на моего клиента. Посмотрите на него!

Что вы видите? Я могу ответить за вас: полное ничтожество. Бездомный, нищий, несчастный человек! Человек, обделенный судьбой.

Прошу вас, проявите сострадание, не отбирайте последнее, что у него осталось, — его жалкую жизнь.

* * *

Один месяц лишения свободы без возможности досрочного освобождения за кражу и нарушение закона о неприкосновенности частной собственности. В общем-то, не так много. Адвокат сказал, что на лучшее нельзя было и рассчитывать.

В первые дни известность сыграла со мной злую шутку. Из-за того, что я подозревался в нападении на Самого красивого человека в мире, сокамерники неоднократно избивали меня. Кругом одна жестокость! Хотя, надо сказать, на третий день я уже почти привык.

Однако обо мне быстро забыли. Новенькие даже не узнавали меня, хотя еще несколько дней назад мое лицо красовалось на первых страницах всех газет. У обычной внешности есть свои преимущества: когда у тебя настолько невыразительные черты лица, люди моментально забывают их.

Тем лучше для меня.

Уже завтра выхожу на свободу. Почему «уже»? Да потому что всего неделю спустя оказалось, что тюрьма — вполне приятное место. Меня перевели в другую камеру, и там я кое с кем познакомился.

Его зовут Адам.

Он сидит за мошенничество. Раньше Адам был моряком, пока они с женой не решили обмануть страховую компанию, инсценировав его гибель. Однажды ночью в шторм он выбрался со своего старого корабля и вернулся домой на моторной лодке. Махинация удалась: все решили, что он упал за борт, и Адам с женой получили кучу денег. Но спустя некоторое время он понял, что больше не может обманывать родителей, и решил проведать их. Поздним вечером он потихоньку вошел к ним в дом, но отец, приняв его за привидение, с размаху ударил кочергой по голове.

В результате перелом черепа и пять дней в коме.

Очнувшись в больнице, Адам обнаружил у своей постели двух человек: страхового агента и полицейского. Только он встал на ноги — оп! В тюрьму! Жена тем временем сбежала за границу со всеми деньгами, а родители окончательно похоронили его и больше не хотели видеть.

Бедняга оказался совсем один, без гроша за душой.

Его должны были выпустить через десять дней. Мы решили держаться друг за друга, чтобы как-то выкарабкаться.

Адам — настоящий друг.


Раньше я и не думал, что в тюрьме есть телевизор и газеты. А поскольку мне нечем заняться, я только и делаю, что смотрю всякие передачи и читаю новости. Все, как раньше.

Всюду говорят и пишут об одном — о Самом красивом человеке в мире. Его, вернее меня, искала полиция всех стран мира, десятки миллионов людей добровольно вызвались помогать властям в этом непростом деле. В городах и деревнях организовали нечто вроде облав, но все безрезультатно.

Некоторые уже потеряли надежду. Думаю, постепенно они свыкнутся с мыслью, что Самого красивого человека в миребольше не существует.

В прессе появляется все больше писем отчаявшихся людей. Некоторые из них я вырезаю и складываю в тетрадь, как засохшие цветы. Вот, например, что я вычитал сегодня утром:

«Меня зовут Вероника, мне двадцать пять лет. Естественно, уже будучи подростком, я влюбилась в Самого красивого человека в мире. В моей квартире есть отдельная комната, посвященная ему. Там хранятся фотографии, статьи, различные предметы, связанные с ним. Моя коллекция даже заняла второе место в конкурсе „Кто больше всех любит Самого красивого человека в мире?“. Я могла бы занять первое место, но меня обошла двоюродная сестра жениха помощницы продюсера, а вы знаете, как делается шоу-бизнес, все эти махинации, связи и так далее…

С тех пор как он исчез, моя жизнь лишилась смысла. Я похудела на пятнадцать килограмм. У меня никогда не было молодого человека, ведь я берегла себя для него. Я знала, когда-нибудь мы встретимся и он поймет, что никто, кроме меня, не сможет сделать его счастливым. Однажды я провела четыре часа перед выходом из телестудии и сумела получить его автограф. На мое „спасибо“ он ответил: „Не стоит благодарности“, и я поняла, что это не просто так. Уверена, он смотрел на меня не так, как на других девушек. Он наверняка хотел заговорить, может, даже забрать с собой и провести вместе всю оставшуюся жизнь, вдали от людей. Но вокруг толпились сотни девушек, они кричали, признавались ему в любви. Конечно, он сделал вид, что не заметил меня, хотя знал, что никто не любит его, как я, что остальные видят лишь внешнюю красоту и больше ничего. Я же всегда понимала его, словно между нами существовала магическая связь. Словно между нашими душами постоянно была натянута золотая нить, даже если он находился на другом краю земли.

Понимаю, почему он ушел: ему надоели люди. Но я хочу сказать ему одну вещь: дай мне знать, где ты. Хотя бы намекни, где скрываешься, и я тут же примчусь. Мы будем жить вдвоем, вдалеке от всех, и тогда у тебя будет достаточно времени, чтобы выразить то, что не смог выразить тогда. Я люблю тебя и жду».

В центре страницы помещена фотография девушки. Я смотрю и не узнаю ее. Я ее абсолютно не помню.

Когда мне говорили «спасибо», я всегда отвечал «не стоит благодарности».

* * *

Адам обнимает меня и хлопает по спине.

— Я выхожу во вторник. Встретишь меня? Сходим в бар, выпьем!

Конечно, встречу. Ведь Адам — мой единственный друг.

Пока поднимается решетка, я думаю, что делать. У меня ведь ничего нет: ни денег, ни дома, ни работы — абсолютно ничего. Даже не знаю, кто я.

Я никто.

Как я буду жить?

Все, можно идти. Сторож напутствует меня и желает удачи. Что-что, а удача мне понадобится. Нет, я не передумал, мне нравится быть обычным человеком, но все же не хочется впадать в нищету…

Вот уж не думал, что деньги станут такой проблемой. Эх, раньше за мной приехал бы вот такой лимузин и…

Да я же знаю этот лимузин!

Подхожу ближе, тонированное стекло медленно опускается.

Я узнаю женщину в черных очках в пол-лица…

— Люсинда?

Она молча открывает дверцу. Я сажусь рядом с ней.

— Вы не против немного прокатиться?

— Нет.

— Шофер, можно трогаться.

Она нажимает на кнопочку. Поднимается стекло, отделяя нас от водителя. Люсинда хочет, чтобы разговор остался в тайне.

— Скажите, где он.

— Что?

— Я хочу знать, где он. Что вы сделали с Самым красивым человеком в мире?

— Если вы следили за процессом, то наверняка знаете, что…

— Я прекрасно знаю, что вы всех одурачили. Вы убили его, да?

— Нет-нет! Что вы!

— Уверена, вы что-то с ним сделали. Достаточно взглянуть на вас, как становится ясно, что его красота была для вас невыносима…

— Да, вы правы, я ненавидел эту красоту.

— Значит, признаетесь?

— Нет, мне не в чем признаваться. Я не убивал его и даже не похищал. Клянусь!

— Помогите, прошу вас… Может, вы хотя бы видели его?

— Да. Я его видел.

Люсинда снимает очки, и ее взгляд меняется, словно я внезапно превратился в важную персону. Она смотрит на меня, почти как раньше.

— Расскажите!

— Я был последним, кто видел его.

— Последним…

— Да. Послушай, Люсинда: Самый красивый человек в мире— это я.

— Не смешно.

— Клянусь, это правда. Я уехал в Африку, там встретил колдунью, и она исполнила мое заветное желание — стать обычным человеком. Но потом все пошло наперекосяк.

— Вы ненормальный. Думаю, наш разговор окончен. Шофер, высадите этого господина!

— Нет, Люсинда, подожди! Дай мне шанс! Я докажу, что не вру.

— Что вы докажете? Что у вас галлюцинации?

— Дай мне одну минуту, и ты поймешь, что я не обманщик. Когда ты предложила моей матери контракт, она не поняла, что указанная в нем сумма будет перечисляться ежегодно.

— Это всем известно. Мы обе не раз говорили об этом в интервью.

— Ладно, хорошо. На мое двадцатилетие ты прислала мне двадцать девушек. Мы с тобой никогда не спали: ты считала, что после этого не сможешь нормально работать со мной. Что еще… А, вот! Сейчас я расскажу то, о чем не знает никто: я рассек бровь не потому, что упал, как говорили по телевизору, — я специально ударился головой о зеркало в ванной комнате. Ну что? Теперь веришь?

— Да, верю…

Она кладет на колени сумочку и достает оттуда книгу.

— Верю, что у вас есть как минимум один талант: вы очень быстро читаете. Книга вышла сегодня утром.

Я беру ее и читаю название: «Моя жизнь с Самым красивым человеком в мире», автор Люсинда Феррари.

— Все, что вы рассказали, написано здесь. Она вышла несколько часов назад, а мы продали уже сотни тысяч экземпляров. Так что вы, как и сотни тысяч других людей, знаете все о нем и обо мне.

— Но я же был в тюрьме!

— Вы наверняка попросили кого-то из друзей прийти в магазин к открытию, купить книгу и тотчас принести вам. Это совершенно неудивительно, учитывая вашу одержимость Самым красивым человеком в мире

— Но… Люсинда, ты действительно все рассказала обо мне?

— О нем? Абсолютно все.

— Даже о маминой смерти?

— Да.

— О том, что я был дома, но никто не осмелился зайти ко мне, хотя у нее случился сердечный приступ?

— Да.

— И о том, что произошло в больнице?

— Конечно.

— Даже ее слова?

Это все есть в книге.

— Ее последние слова перед…

— В книге.

— Есть еще кое-что, еще более личное…

— Нет, ничего личного не осталось, я обо всем рассказала.

Я смотрю на книгу, и мне становится грустно. В этих нескольких сотнях страниц вся моя прошлая жизнь. Те немногие секреты, которые еще оставались у Самого красивого человека в мире, больше не существуют.

Люсинда продала их. Скоро они разойдутся по миру сотнями миллионов экземпляров.

— Позвольте мне выйти.

— Конечно. Это лучшее, что вы можете сделать. Водитель!

Лимузин останавливается. Еще не придя в себя после испытанного потрясения, я открываю дверцу. Отныне Люсинда для меня чужой человек. Между прочим, она тоже смотрит на меня как на незнакомца. В ее глазах нет привычного блеска, они холодны как лед.

Прежде чем закрыть дверцу, я наклоняюсь и спрашиваю:

— Люсинда, не одолжишь немного денег? Мне не на что поесть.

Даже не взглянув в мою сторону, она делает знак водителю, и машина трогается.

Я смотрю на удаляющийся лимузин, который вскоре исчезает в конце улицы.

* * *

Зима. На улице холодно.

Я не знаю, что делать.

Не знаю, куда идти.

За несколько недель моя мечта превратилась в кошмар. У меня было все, а теперь нет ничего. Только одежда, которую я купил, перед тем как попасть в тюрьму. Понимая, что Самый красивый человек в мирене стал бы такое носить, суд оставил вещи мне. Поэтому я таскаю их с собой в мусорном мешке. Я иду по улице. Сначала быстро. Потом медленнее. Иногда останавливаюсь.

Вот что такое свобода. Всего-навсего.


Вчера, устав от ходьбы и замерзнув от пронизывающего ветра, я сел передохнуть у входа в жилой дом. Женщина с собачкой на поводке вышла из подъезда и, не глядя, перешагнула через меня. Хотя я еще не такой грязный. По крайней мере, мне так кажется. Я ведь всего три дня на улице. Или четыре, точно не помню. Четверть часа спустя женщина вернулась. И снова даже не взглянула на меня, не сказала ни слова. Ее песик, устав после прогулки, шел спокойнее. Женщина разговаривала с ним:

— Как мы хорошо погуляли, да, малыш? Сделали все дела, пописали и наверняка проголодались! Да-да, вижу, мы так хотим есть! Сейчас мамочка приготовит вкусную еду!

Мне так захотелось сказать ей что-нибудь вроде… даже не знаю, что… просто обратить на себя внимание. Сказать, что я человек, а не старое кресло или пакет с мусором. Что я тоже проголодался. И был бы рад, если бы мамочка и мне приготовила вкусную еду. Как своему песику.

Но я промолчал.

Я снова принялся бродить по улицам, чтобы не замерзнуть насмерть. Совсем недавно я чуть не умер от жары, а теперь околеваю от холода. Я мечтал изменить свою жизнь — пожалуйста, все как вы хотели.

Шатаясь по городу, я увидел немало людей вроде меня. Многие прятались от мороза в подъездах и подворотнях. Я даже не догадывался, что бездомных так много.

С некоторыми из них я пытался заговорить, но они были либо очень пьяны, либо чересчур подозрительны, либо то и другое вместе. Наконец один из них сам обратился ко мне:

— Эй, ты че, новенький?

— Новенький?

— Я имею в виду на улице!

— Э-э-э… Да, новенький.

— Сигаретку будешь?

— Нет, спасибо.

— Как хочешь, второй раз предлагать не буду. Это, кстати, неплохо согревает!

— Ты давно на улице?

— Два года, третий пошел.

— А раньше ты кем был?

— Кем я был? В смысле?

— Ну, я, например, раньше был красивым. А теперь я, как все, и у меня ничего нет.

— Не понимаю.

— У меня ничего нет, потому что… я потерял работу.

— A! Так бы сразу и говорил! Я тоже раньше был как все! Булочник. Да-а-а… У меня даже была своя булочная! Не веришь?

— Почему же? Верю.

— Короче, у меня было все: дом, две машины… Представляешь? Две машины!

— Ну и что? У меня… Я даже не знаю, сколько их было у меня. Десятки!

— Десятки машин? Ну-ну… Теперь понятно, почему ты отказался от сигареты, — нализался уже небось! В общем, неважно. Главное, как и все наши, я потерял все, что было, начиная с жены.

— О! Я тоже был женат!

— Вот я продержался целых двенадцать лет. А ты?

— Один день.

— М-да, быстро ты. Короче говоря, жена ушла, я стал закладывать за воротник, а через какое-то время потерял работу. А поскольку у меня не было друзей… Вернее, я-то считал, что они есть, но оказалось, что нет. Никто из них и пальцем не пошевелил, чтобы вытащить меня из этого дерьма. В общем, вот. Прошло уже почти три года.

— Аналогично. Я остался без работы, если можно так сказать, а друзей у меня вообще никогда не было.

— Ха! В точности, как у всех нас! Взгляни на остальных! Некоторые по десять лет живут на улице. Посмотри на них! Посмотри на их раны! Им так плохо, что невозможно смотреть без слез! Ты, кстати, странный, не скажешь, что тебе плохо. Наверное, потому что недавно на улице. Но, запомни, если не выкарабкаться сейчас… потом будет поздно. Станешь таким же, как они. И как я.

Он второй раз предложил сигарету. Я согласился, но не чтобы согреться, а чтобы у нас появилось нечто общее и можно было посидеть вместе, помолчать и подумать. Поначалу я немного кашлял, потом мне стало лучше.

Вскоре мы уснули.

* * *

Открыв глаза, я увидел омерзительный мир. Начинало светать. В окнах загорался свет. Люди выходили из домов и шли на работу. А у нас, несчастных существ, даже не было сил подняться с земли.

Мне хотелось есть.

И тогда я поступил, как все остальные, — протянул руку. Но оказалось, что я слишком обычный и никто не замечает меня.

Я стал невидимкой среди невидимок, у меня не было никаких шансов вернуться к нормальной жизни.

В тюрьме я хотя бы не голодал.

Я встал и снова побрел куда глаза глядят. Я шел и шел, пока окончательно не выбился из сил. Выйдя на небольшую площадь, я плюхнулся на скамейку около карусели.

Вокруг со смехом носились дети. Они ели блины с сахаром и с шоколадом. Забавно, я никогда раньше не обращал внимания на детей, а сейчас посмотрел, как они играют и веселятся, и мне стало немного теплее.

У одной девочки развязался шнурок на ботинке. Она никак не могла с ним справиться: мама далеко, а в руках сладкий блин. Малышка присела рядом со мной — я внимательно смотрел, как она завязывает шнурок на два узелка. Мне захотелось сказать ей что-нибудь, просто поговорить.

— Что, девочка, весело вам тут?

— Фу, как от тебя пахнет!

— Что?

— Ты воняешь! Воняешь, как помойка!

— Просто я…

Я не успел закончить фразу. Передо мной возникла мать девочки, схватила дочку за руку и поспешно увела, бросив напоследок полный ненависти взгляд.

Да, теперь мне знаком этот взгляд, я ловлю его на себе каждый день…

Я плохо пахну? Ничего себе, даже не замечал. Вот она, новая жизнь, в которой я «воняю, как помойка».

Надо помыться.

* * *

Даже не думал, что существуют бесплатные души. Я нашел адрес в справочнике в телефонном автомате.

Вот так постепенно я учусь выживать на улице.

Неподвижно стою под струей горячей воды. Сегодня я не просто моюсь — я ловлю кайф. Так приятно, забыв о невзгодах, почувствовать тепло во всем теле, как если бы оно было другим и я до сих пор любил его. Кажется, это происходит со мной впервые.

Размышляя, чем бы заняться дальше, я достаю из шкафчика одежду, уже было собираюсь надеть ее, как понимаю, что она и правда ужасно воняет. Девочка была права. Только на самом деле несет не от меня, а от моих вещей.

Я прижимаюсь носом к руке и глубоко вдыхаю. Мое тело вкусно пахнет. Оно источает тот же аромат, что и прежде.

Что и прежде…

Ну конечно!

* * *

Я вздыхаю с облегчением, видя, что дом охраняют не так тщательно, как при мне. По дороге к входной двери я не встречаю никаких препятствий. Надеюсь, Джессика все еще живет здесь. Звоню.

Проходит двадцать долгих секунд, и наконец дверь приоткрывается на несколько сантиметров — ровно настолько, насколько позволяет цепочка. Да, это Джессика.

— Кто там?

— Это я.

— Кто вы? Я не узнаю ваш голос.

— Это нормально, я сильно изменился.

— Пожалуйста, скажите, кто вы.

— Если я скажу, ты не поверишь. Лучше просто понюхай.

— Что?

— Я прошу тебя понюхать мою руку.

Подношу тыльную сторону ладони к ее лицу и слегка задеваю кончик носа. Она пугается и, вскрикнув от неожиданности, отступает назад, но тут же останавливается, высовывает руку сквозь приоткрытую дверь, хватает мою кисть и прижимает к носу.

— Тот самый аромат…

— И?

— Не может быть! Я узнаю запах, но рука… Его руки были мускулистыми и вместе с тем тонкими. И голос… Кто вы такой?

— Это я. Тот, кто раньше был Самым красивым человеком в мире.

— Что вы несете?

— Джессика, умоляю, впусти меня, ты же знаешь, что это я. Ты сама говорила, что никто, кроме меня, так не пахнет.

Если бы я мог видеть ее глаза, то понял бы, что убедил ее.

Дверь закрывается, я слышу звяканье цепочки, и через пару секунд Джессика впускает меня в дом.

— Садись. Выпьешь что-нибудь?

— Да, с удовольствием. И, честно говоря, я бы что-нибудь съел.

— Еда почти готова. Если хочешь, пообедаем вместе.

Джессика садится так близко, что я чувствую ее тепло. После небольшой паузы она спрашивает:

— Расскажи, что случилось! Люсинда так напугала меня: постоянно звонит и рассказывает всякие ужасы. Она считает, что ты умер.

— В каком-то смысле она права. Самый красивый человек в миреумер.

— Что ты несешь? Я же чувствую, что это ты! Причем вполне живой, если я окончательно не сошла с ума.

— Живой — да, но с красотой покончено.

Я рассказываю о своих приключениях. Сначала она не верит, но потом признает, что иногда чудеса случаются. Пока мы едим, она несколько раз встает и подходит, просто чтобы еще раз понюхать меня. Не знаю, зачем она это делает, — может, хочет убедиться, что это действительно я, а может, наслаждается запахом. Думаю, он уже выветрился из дома, и ей его не хватало.

После десерта мы долго сидим за столом и болтаем о пустяках. Я снова чувствую себя человеком, чувствую, что существую, и все потому, что Джессика не видит меня. А ведь она даже не поняла, что я стал невидимкой.

— Знаешь, мир жесток и уродлив, в нем невозможно жить. Я думал, что сорвал большой куш, а на самом деле проиграл все до копейки. У меня ничего не осталось. Только ты одна.

Она встает передо мной на колени и протягивает руки к моему лицу.

— Можно?

— Конечно.

Я чувствую, как ее пальцы скользят по моей коже. Такие нежные, такие теплые, словно поцелуи. Она трогает сначала щеки, потом подбородок, затем нос и губы, и от этого тепла, от простого человеческого прикосновения у меня становится легко на душе. Словно до этого что-то давило на нее, но тут тяжесть пропала, и она, как выпущенная из клетки птица, моментально расправила крылья. Раньше я занимался любовью с сотнями женщин, но ничего не чувствовал, а теперь, когда ее пальцы касаются моих губ… Слеза катится у меня по щеке.

— Ты плачешь?

— Да. Ко мне так давно никто не притрагивался…

— У тебя странное лицо. Такое нечеткое, словно размытое. Не думаю, что узнала бы его, приди ты ко мне завтра.

— Это была моя мечта: стать обычным, незаметным, не привлекать к себе внимания.

— Кажется, она сбылась.

— Не то слово! Я даже не мог представить, что такое возможно. Теперь я не просто обычный, меня практически не существует. Мне так надоело быть заметным, что я превратился в человека-невидимку. К тому же я ужасно одинок. Хорошо, что есть ты. Ты ведь до сих пор любишь меня?

— Хм… Вообще-то нет.

— Что?

— Я тебя больше не люблю.

— Но ты же обещала любить меня вечно!

— Ты ошибаешься: я обещала любить вечно Самого красивого человека в мире. Но не тебя.

— Подожди, в первом выпуске передачи ты сказала: «Я не знаю, что такое красота». Ты соврала?

— Нет, так оно и есть. Как думаешь, почему я решила участвовать в передаче, хотя никогда не видела тебя?

— Честно говоря, никогда не задумывался…

— Потому что ты был звездой, кумиром миллионов. Вот что меня притягивало, а этим ты был обязан своей внешности. Я до сих пор не знаю, что такое красота, зато прекрасно понимаю, как она действует на людей, — между прочим, об этом я тоже говорила. Я любила тебя за то, какой эффект ты производил на людей. А теперь…

— Как можно быть такой жестокой?

— Я не жестока, просто больше не хочу любить тебя. Зачем мне человек, которого люди даже не замечают? Теперь ты никто, мне незачем любить тебя.

От этих слов мне хочется умереть.

Джессика встает и молча выходит из гостиной. Я тоже встаю, открываю дверь и… замираю на месте. Мне нужно немного прийти в себя, прежде чем покинуть дом.

Ровно в этот момент Джессика возвращается, останавливается перед креслом, где я еще минуту назад сидел, и протягивает пачку банкнот.

Будь я еще там, наверняка взял бы деньги. Принял бы ее милостыню, потому что достаточно было протянуть руку.

Но я уже далеко. Тем лучше.

Будучи красивым, я никого не мог полюбить. Теперь я знаю, что это за чувство, ощущаю в себе его присутствие. Знаю, что оно не дается просто так, его надо завоевать, заслужить, и чем больше я об этом думаю, тем больше мне хочется влюбиться.

Но сейчас, когда я обрел способность любить, мне не нужна такая женщина, как Джессика.

* * *

Решетка на тюремных воротах поднимается. Адам бежит навстречу и бросается в мои объятия.

— Чувак, не думал, что ты придешь!

— Я же обещал! И пришел.

— Ты не представляешь, как я рад! У меня же кроме тебя никого нет.

— Аналогично. Можно сказать, нам повезло. Теперь нас двое.

— Ладно, может, не будем торчать весь день около тюрьмы?

— Ты прав. Пойдем отсюда.

Хорошо говорить «пойдем», когда идти некуда. Но человеку нужны иллюзии. К тому же, главное, чтобы было с кем идти, тогда уже становится не важно — куда.

Мы нашли тихий закуток недалеко от метро, и я стал учить Адама выживать на улице: как согреться в холод, как сделать жалостливый вид, чтобы люди давали деньги, но при этом не перестараться и не отпугнуть их. Надо сказать, он с энтузиазмом отнесся к моим урокам.

Весь день мы болтали и строили планы. В результате решили отправиться на юг: загорелые люди обычно выглядят не такими бедными.

Адам признался, что они с женой, еще до ее ухода, собирались отпраздновать десять лет свадьбы в Полинезии. Он пересказал мне текст рекламной брошюры, которую им дали в турфирме. Признаться, это звучало заманчиво.

Да, когда-нибудь мы с Адамом поедем туда.

* * *

Прошло шесть месяцев.

Целых полгода на улице. Но нам очень повезло: от нас не воняет, и мы всегда в чистой одежде. Как-то раз к нам подошел мужчина и сказал: «Я часто вижу вас, но у меня не так много денег, чтобы давать милостыню. Зато я работаю в химчистке и могу бесплатно чистить вам одежду». С тех пор во вторник утром он забирает грязные вещи, а вечером возвращает их чистыми. Когда на них образуются дырки, его жена зашивает их или ставит заплаты. Иногда нам везет: некоторые люди не забирают свои вещи из химчистки, и спустя некоторое время наш благодетель отдает их нам.

Все же мир не без добрых людей.

Жаль, что пришлось оказаться на дне, чтобы понять это.

А еще у нас есть пес по имени Джек. Вначале я не горел желанием заводить животное, но Адам уговорил меня. Он сказал, что для счастливых людей Джек был бы просто домашним питомцем, а для нас он станет преданным другом.

Адам называет себя папой Джека, ведь это он его нашел. А мне оставляет роль мамы. Как же меня это раздражает!

Но я уверен — он не со зла. Он ведь такой шутник! Каждый раз, когда мы с кем-то знакомимся, он вспоминает тот памятный вечер в родительском доме, изображает, как отец удивился и как раскроил ему голову кочергой. И хотя я сто раз слышал эту историю, все равно всегда умираю со смеху.

Глядя на него, я тоже постепенно учусь шутить. Иногда в ночлежке появляются свободные места, тогда мы ужинаем там с другими ребятами, и, надо сказать, мои остроты их очень веселят.

Раньше я не умел смешить людей. Мне это было не нужно.

Адам говорит, что я ему как брат. Брат, которого у него никогда не было. Он постоянно твердит:

— Ни за что не дам тебя в обиду, слышишь? Если кто-то пристанет к тебе, будет иметь дело со мной.

Месяц назад двое типов в ночлежке попытались украсть у меня сумку. Адам вмешался со словами, что я его брат и лучший друг и он никому не позволит и пальцем притронуться ко мне. А чтобы показать, кто здесь главный, влепил им по оплеухе.

Результат — два дня в больнице. Адама избили так, что он весь распух. В машине «Скорой помощи» он пробормотал:

— Сумка у тебя? Вот видишь, это все я, они не посмели ее украсть!

Потом он сунул руку в рот и достал один из зубов, мешавших нормально говорить.

Такой у меня друг. Адам.

* * *

Давненько мы не уходили так далеко от центра города. Но один парень, Виктор, убедил нас, что игра стоит свеч. Виктор — эдакий принц улицы. Глядя на него, ни за что не догадаешься, что он бездомный. Он заметил, что у нас чистая аккуратная одежда, и позвал с собой. Сказал, что знает место, где можно бесплатно поесть и попить, да еще и неплохо повеселиться.

— Ну вот, пришли.

— О, я знаю это здание! Тут снимают телепередачи!

— Ага! Поэтому мы здесь. Ну-ка, выпрямитесь и причешитесь. Чтобы нас взяли, нужно выглядеть идеально.


Однажды я был здесь на съемках передачи. Какой, уже не помню. Помню только, что входил через другую дверь. С этой стороны здание выглядело серым и грязным, словно его не ремонтировали сто лет. Перед ним извивалась очередь человек в двести, не меньше. Мы пошли за Виктором и затесались в толпу.

Как долго!

Наконец дверь открывается. Мы входим, и девушка каждому выдает по талончику.

— Пожалуйста, не теряйте, это номер вашего места. Можете пройти в холл и выпить что-нибудь. Когда съемки начнутся, вас позовут.

— А сэндвичи?

— В перерыве.

Да здравствует перерыв!

Все толпятся в холле, пьют и разговаривают. Появляется юноша в наушниках с крошечным микрофоном и хлопает в ладоши:

— Дамы и господа, мы начинаем съемки. Следуйте за мной и занимайте указанные на талончиках кресла. Не толкайтесь, все равно все сядут на свои места.

Как только мы входим в студию, на меня накатывают воспоминания. Перед глазами мелькают отрывки из передач, в которых я участвовал, будучи звездой мирового масштаба.

Мне повезло — у меня место номер двенадцать в первом ряду. Голова Адама мелькает где-то далеко сзади, Виктора я даже не вижу. Странно, я с нетерпением жду начала съемок. Впервые в жизни вместо того, чтобы стоять на сцене, я сижу в зрительном зале.

Студия очень красиво оформлена — напоминает ярко освещенный зал судебных заседаний. На стенах загораются огромные экраны с логотипом передачи: «Вы судьи!»

По сцене семенит забавный типчик в сиреневом костюме. Он берет микрофон и обращается к нам:

— Добрый вечер, дорогие зрители!

— Добрый ве-е-ечер!

— Вижу, у вас хорошее настроение! Это наш четвертый выпуск, и — знаете что некоторых я уже узнаю. Вот, например, бабуля в пятом ряду! Как дела, бабуля? Не забыли вставную челюсть, как на прошлой неделе? Знаете, это прямо-таки бросалось в глаза!

Пожилая женщина качает головой. Все смеются.

— Тогда позвольте напомнить, что вы пришли сюда, чтобы высказать свое мнение! Потому что вы критики! Вы — судьи!

— Да-а-а!

— Если вам нравится, кричите как можно громче, аплодируйте, пока не отвалятся руки! Если не нравится — шикайте, свистите, вставайте с мест! Договорились?

— Да-а-а!

— А теперь позвольте покинуть вас. Встречайте нашу звездную телеведущую Люсинду Феррари!

Все как один вскакивают с мест. Звучит музыка, и под овации публики на сцене появляется Люсинда.

— Спасибо, дорогие друзья, большое спасибо. Добро пожаловать на нашу передачу. Передачу, где единственные ценители искусства — это вы. А теперь скажите мне, кто судьи?

— Мы-ы-ы!

— Да! А я ваш прокурор.

Она стремительно разворачивается на каблуках и взмахивает рукой. Снова играет музыка, раздаются аплодисменты. Я вижу ту самую Люсинду, которую когда-то знал: соблазнительную, элегантную, уверенную в себе.

— Не будем терять время и пригласим на сцену нашего первого обвиняемого. Встречайте, Борис Дарк!

— Добрый вечер, Люсинда! Добрый вечер, дорогие зрители!

— Добрый ве-е-ечер!

— Уважаемый Борис, вы пришли рассказать о своей новой книге. Подойдите, пожалуйста, к барьеру!

— Надеюсь, вы не отправите меня в тюрьму.

— Ха-ха-ха! Ничего не бойтесь, Борис! По традиции на прошлой передаче трое зрителей выиграли право прочитать вашу книгу и стать судьями. Дамы и господа, поприветствуйте наших сегодняшних судей!

На сцене появились одетые в мантии мужчина и две женщины. Они сели напротив писателя, который, как положено на настоящем суде, стоял у барьера.

— Борис Дарк, я как прокурор обращаюсь к вам с просьбой рассказать вашу версию событий.

— В общем, так… Уважаемые судьи, моя книга — это история молодой женщины, чей муж умер прямо в день свадьбы, и с тех пор каждый вечер в одно и то же время его призрак является несчастной вдове. Никто, кроме нее, не видит его, а между тем их отношения продолжаются, как если бы они действительно были женаты. Не хочу рассказывать подробности, чтобы не испортить удовольствие будущим читателям, скажу лишь, что мой роман — это история любви, не знающей границ.

— Отлично. Теперь дадим слово судьям. Госпожа судья номер один!

— Ну, в общем… Дорогая Люсинда… э-э-э… мне… э-э-э… книга мне понравилась. Думаю, это очень красивая история.

— Это все, что вы хотите сказать?

— Ну-у-у… да.

— Госпожа судья номер два, что вы можете добавить?

— Мне тоже все понравилось. Эта книга показывает, что любовь сильнее смерти, потому что у женщины потом рождается ребенок от призрака и…

— Стойте! Не пересказывайте книгу!

— Простите. Ну, в общем, мне очень понравилось.

Судьи продолжают еще несколько минут в том же духе — очевидно, всем троим книга понравилась. Наконец Люсинда просит вынести приговор. Писателя единогласно признают невиновным. Борис с облегчением вздыхает и удаляется под аплодисменты.

— А теперь, дорогие друзья, пришло время послушать новую песню Кати Мини. Но сначала мы бросим жребий и узнаем, кто из зрителей станет судьей. Итак, я кручу барабан… Наш судья — участник номер… двенадцать! Уважаемый судья, добро пожаловать на сцену!

Кто-то легонько толкает меня локтем: соседка увидела номер на моем талончике.

— Вот это повезло, вас покажут по телевизору!

Я встаю. Помощник Люсинды надевает на меня длинную черную мантию, а на голову нахлобучивает белый парик.

— Господин судья, устраивайтесь поудобнее! Дорогие телезрители, напоминаю, вы можете — вернее, не можете, а обязаны — высказать свое мнение. Если вы считаете певицу виновной, нажимайте единицу, невиновной — двойку, условное наказание — тройку. А теперь давайте поприветствуем Кати Мини, которая исполнит свою новую песню «Ля-ля-ля»!

Забавно, такое ощущение, будто я настоящий судья. Певица выходит на сцену и встает к барьеру.

Песня начинается. Я слушаю очень внимательно, чтобы не наговорить глупостей, когда придет время выносить приговор. Девушка поет и как бы невзначай одаривает меня улыбкой, а под конец даже подмигивает пару раз.

Раздаются аплодисменты.

— Господин судья, что скажете?

— Даже не знаю.

— В чем дело?

— Ну, понимаете, Кати поет не очень хорошо, вернее, я хочу сказать, она поет неплохо, но у нее не самый выразительный голос. К тому же, жаль, что все это под фонограмму! Я несколько раз замечал, что губы двигаются уже после того, как звучит текст!

— Господин судья, клянусь, я пою сама на всех концертах. Но сегодня у меня ангина, поэтому пришлось включить фонограмму.

— Понятно. А еще она как-то странно танцует, вам не кажется? Как будто вот-вот начнет раздеваться. Хотя вообще песня неплохая, особенно припев и это «ля-ля-ля». К тому же мелодия очень запоминающаяся — думаю, ее хорошо напевать, принимая душ.

Люсинда берет слово:

— Господин судья! Как прокурор, я должна вмешаться и попросить вас вынести приговор.

— Честно говоря, я в сомнениях…

— Это нормально, у вас очень непростая работа!

— Да уж. Пожалуй, я выберу… осуждена условно!

Я беру молоточек и стучу по деревянному столу. Публика аплодирует, Люсинда тоже.

— Видите, дорогая Кати, бессмысленно строить глазки господину судье, его не так просто склонить на свою сторону. Он воистину неподкупен! А теперь давайте посмотрим, как проголосовали наши телезрители! Согласны ли они с мнением судьи?

На экранах высвечиваются результаты голосования: виновна — один процент, невиновна — два процента…

— Осуждена условно — девяносто семь процентов! Впервые за время существования передачи зрители проявили такое единодушие! Поздравляю, господин судья!

— Спасибо!

— А вы, Кати, не забывайте, что наши судьи будут следить за вами. Малейшая оплошность — и они пересмотрят приговор!

Певичка понуро уходит со сцены. Люсинда исчезает за кулисами, а слово берет типчик в сиреневом пиджаке:

— Перерыв полчаса! Самое время подкрепиться небольшим сэндвичем.

Все устремляются в холл, Адам и Виктор, расталкивая людей, пробираются ко мне.

— Отлично выступил! И все правильно сказал, словно мои мысли прочитал!

— Да-да! Абсолютно согласен! На сто процентов.

— Ага, ничего так получилось. Ладно, где здесь буфет?

Я принимаюсь за четвертый сэндвич, как вдруг со мной заговаривает незнакомая девушка:

— Здравствуйте, я ассистентка Люсинды. Госпожа Феррари хочет поговорить с вами.

— Она хочет поговорить со мной?

— Да. Знаете, вам очень повезло, она никогда так не делает. Пойдемте со мной.

Я иду по длинным коридорам, и мне не дает покоя вопрос: что понадобилось Люсинде? Вдруг она узнала того типа, с которым разговаривала в лимузине, и сейчас прикажет службе безопасности вышвырнуть меня?

Ассистентка тихонько стучит в дверь гримерной. «Входите!» — доносится до меня голос Люсинды.

— Здравствуйте, господин судья!

Она встает и, расплываясь в улыбке, жмет руку. Люсинда не узнала меня, я вижу это по ее глазам. Наверное, ассистентка права: я вытащил счастливый билет.

— Здравствуйте, Люсинда. Спасибо за приглашение.

— Ну что вы, это я должна вас благодарить. Примите мои поздравления, вы выступили замечательно и, надо сказать, попали в самую точку. Кати всегда поет под фонограмму, а ее странная манера танцевать — просто отвлекающий маневр. Хотя, как вы сами заметили, песня довольно милая, и она, несомненно, станет хитом. Так что еще раз поздравляю вас!

— Спасибо.

— Знаете, почему я вас пригласила? Меня поразила одна вещь: ваше мнение в точности совпало с мнением публики. Это чрезвычайно любопытно!

— А…

— Да, чрезвычайно любопытно…

Люсинда замолчала и пристально посмотрела на меня, опустив очки на кончик носа.

— Кажется, мне знакомо ваше лицо. Мы случаем не встречались раньше?

— Не думаю. Знаете, у меня такая обычная внешность, можно сказать, я на всех чем-то похож…

— На всех… на всех, говорите… Ну, конечно! Как же я сразу не догадалась!

— Что вы имеете в виду?

— Вы похожи на всех, и ваше мнение оказалось мнением большинства! Потрясающе!

— Что вы хотите сказать…

— Думаю, вы еще не понимаете… Меня только что осенило! Я беру вас на работу.

— Что?

— Хочу, чтобы вы стали нашим постоянным судьей. Все остальные будут меняться каждую неделю, а вы будете участвовать в каждой передаче.

— Вы предлагаете мне работу на телевидении? Чтобы я оценивал книги, песни, фильмы? Боюсь, это слишком сложно.

— А вот и нет! У вас все получится!

— Но почему я? Я ведь никто!

— Ошибаетесь, вы — весь мир.

* * *

— Честно говоря, ничего не понял в этой книге. Вернее, понял, но там нет никакого сюжета. Думаю, читатели тоже вряд ли догадаются, что хотел сказать писатель, кроме того, что у него не пишется роман и он в поисках вдохновения возвращается в дом своего детства.

— Скажите, что именно вы не поняли в моей книге?

— Ну, во-первых, — это, конечно, совпадение — но, как и в книге, которую мы обсуждали на прошлой передаче, речь идет о призраках и…

— Позвольте прервать вас, господин судья, этот роман вовсе не о призраках!

— Как так? Вы же постоянно говорите, что вам являются призраки детства…

— Послушайте, это всего-навсего воспоминания!

— Вот именно! Так зачем обманывать читателей? Они ждут историй о призраках, а вы твердите об «аромате бабушкиного варенья»! Как это называется?

— Простите, господин судья, но я, как прокурор, обязана вмешаться. На мой взгляд, автор действительно делится с читателями глубоко личными переживаниями.

— Вполне возможно, но мне неинтересны воспоминания. Я люблю увлекательные истории, а их здесь нет. Хотите доказательство? В конце автор даже не уверен, действительно ли он сам написал этот роман!

— Это риторическая фигура, как вы не понимаете? Вы же держите книгу в руках!

— Знаете, она как раз выпала у меня из рук!

— Каков ваш вердикт, господин судья?

— Виновен.

Я с удовольствием смотрю первый выпуск передачи, радуясь своей новой роли. По-моему, я отлично выгляжу в сшитом по мерке костюме и тщательно подобранном парике.

— Что думаете, Люсинда?

— Для первого раза очень даже неплохо, поздравляю. Вы сами видели вчерашние результаты голосования: публика обожает вас и полностью разделяет ваше мнение. Начинающая группа, которую вы похвалили в том же выпуске, уже заняла первые строчки хит-парадов. И это всего неделю спустя, представляете?

— Прекрасно. Значит, я хороший судья.

— Вы больше, чем хороший судья. И вот что я вам скажу: сегодня вечером ведите себя, как в прошлый раз, будьте естественны!

— Хорошо, постараюсь.

— Ах, да, чуть не забыла! Познакомьтесь, это Элизабет, ваша личная ассистентка.

М-м-м… Какая у меня миленькая ассистентка! И как непривычно произносить слова «моя ассистентка». Меньше чем за две недели я снова стал человеком. Из грязи в князи, и все благодаря Люсинде.

— Добрый день, Элизабет.

— Приятно познакомиться, господин судья. Отныне я буду следить за вашим графиком. Надеюсь, вы останетесь довольны моей работой.

— Я просто уверен в этом!

— Если вы не против, давайте начнем прямо сейчас. Я принесла контракт, который предлагает вам Люсинда, сейчас объясню его основные пункты.

— Объясняйте, Элизабет.

На самом деле я почти не слушаю. Элизабет перечисляет цифры и условия, а я не отвожу глаз от ее губ, розовых и слегка влажных.

Забавно, если присмотреться, замечаешь, что кончик ее носа чуть-чуть двигается, когда она говорит, особенно когда произносит звук «о». Никогда не видел такого!

Элизабет… Она выглядит такой застенчивой.

* * *

Я чувствую себя более непринужденно, чем на прошлой неделе. Мне уже не так страшно выступать на публике. Когда Бобби, тот тип в сиреневом костюме, объявляет мой выход, зал взрывается аплодисментами, отовсюду раздаются крики:

— Господин судья! Господин судья! Господин судья!

В общем, я чувствую себя прекрасно. Меня любят за то, что я говорю, а не за то, как выгляжу.

Я объявляю невиновной тринадцатилетнюю девочку: у нее абсолютно взрослый голос и она очень красиво поет.

Затем признаю виновным юмориста, представившего совершенно несмешной скетч, где он издевается над президентом, а следом за ним выступавших вместе актера и режиссера. Они рассказывали о своем новом фильме, на мой взгляд, очень плохом. Действие происходит в новогоднюю ночь, и все персонажи только и делают, что едят, пьют, вспоминают прошлое и плачут, потому что брат главного героя сообщает, что тяжело болен и скоро умрет.

Меня лично такие фильмы утомляют.

Каждый раз мнение публики полностью совпадает с моим вердиктом.

Думаю, так будет всегда.

В перерыве я принимаю поздравления Люсинды. Гримерши слегка подкрашивают меня и поправляют парик.

Мне приносят воду, спрашивают, не нужно ли что-нибудь еще.

Все это время Элизабет стоит у края сцены рядом с камерой. Она издалека спрашивает, все ли в порядке, я в ответ улыбаюсь и киваю головой.

Режиссер объявляет окончание рекламной паузы. Громкоговорители начинают обратный отсчет.

Десять, девять, восемь…

Гримерши и инженеры, как зайцы, улепетывают со сцены.

Семь, шесть, пять…

Люсинда три раза подряд глубоко вдыхает и выдыхает, как спортсмен перед стартом.

Четыре, три, два…

Бобби дает публике знак аплодировать.

Один…

Публика хлопает.

Я сижу в кресле судьи и смотрю прямо в меру.

Ноль.


Я обожаю свою новую жизнь.

* * *

Я не особо слушал, когда Элизабет объясняла детали контракта, но, надо сказать, мне повезло: хорошая зарплата, личный водитель, квартира.

Мечта!

Адам поселился вместе со мной в гигантской квартире. Мы купили огромную подушку, чтобы Джек тоже спал на мягком. Первые несколько дней нам было непривычно засыпать в собственной постели. И потом, мы совсем отвыкли от тишины. В результате первую неделю я оставлял окно открытым на ночь, чтобы слышать уличный шум.

Такая вот колыбельная.

Но теперь все хорошо. Мы привыкли.

А еще мы все заметно поправились, потому что почти каждый день едим говяжьи ребра. Мы делим их так: мясо нам, кости Джеку.

Настоящий рай!

У меня полно денег, и я очень доволен. Часть я отдаю Адаму. Он тоже рад, но иногда немного ворчит. Дело в том, что мы общаемся все реже и реже, ведь у «господина судьи» с каждым днем все больше работы.

Я снова сблизился с Люсиндой: мы видимся каждый день, разговариваем, шутим. Иногда я вспоминаю другую Люсинду — ту, что обращалась со мной, как с дерьмом, в своем лимузине. Но потом понимаю, что своей сегодняшней жизнью обязан только ей. Все имеют право получить еще один шанс, я знаю это как никто другой. Поэтому неважно, что было раньше.

Не успел я и глазом моргнуть, как передача «Вы судьи!» стала самой популярной на телевидении. Люди называют это общественным явлением, а Люсинда неустанно повторяет, что все дело в моей феноменальности. Едва увидев меня и заслышав мои слова, люди тотчас кивают головами, полностью соглашаясь с тем, что я говорю.

Мою точку зрения разделяют все. Все и всегда.

Люсинда говорит, что это из-за моей внешности: красивые люди чувствуют, что я им не конкурент, и поэтому любят меня, а остальные видят во мне самих себя, потому что я их квинтэссенция. На всякий случай я проверил в словаре, что значит «квинтэссенция». Кажется, Люсинда сделала мне комплимент.

Но больше всего меня радует другое: выходя на улицу, я сливаюсь с толпой. Достаточно снять костюм судьи и меня никто не узнает, я становлюсь самым обычным человеком в лучшем смысле этого слова. Никаких проблем: гуляй себе по городу, разговаривай с людьми.

Я понял, что общаться совсем непросто, этому надо учиться. До тюрьмы и уличной жизни я не понимал, с чего начать, как найти подходящий момент, чтобы познакомиться с человеком… Теперь у меня с этим никаких проблем.

Надевая парик и мантию, я чувствую всеобщую любовь и уважение. А когда мне это надоедает и хочется побыть нормальным человеком, я просто-напросто переодеваюсь. У меня две жизни, и обе восхитительны.

У Супермена были очки, у меня парик. Можно сказать, я тоже в какой-то степени Супермен.

Даже инженеры и ассистенты с трудом узнают меня, когда я снимаю костюм. Единственные, у кого не возникает таких проблем, — это Адам, Джек, Люсинда и, конечно, Элизабет.

Элизабет… Какая же она хорошенькая. Мне невероятно повезло с ней, ведь она все делает за меня. Например, звонит и говорит: «Господин судья, в такое-то время надо выполнить то-то и то-то», и я послушно выполняю то-то и то-то в указанное время. Элизабет просто замечательная ассистентка. Благодаря ей я только надеваю костюм перед съемками. И то она помогает застегнуть его на спине.

Постепенно я кое-что узнал об Элизабет. Ей двадцать девять лет, она обожает свою работу, у нее нет братьев и сестер, больше всего на свете она любит телевидение, рок-музыку и салат. Салат она ест без майонеза. Какой смысл класть майонез, от которого толстеют, если ешь салат, чтобы похудеть?

Элизабет очень любезна со всеми. Поначалу она кажется застенчивой, но это не так. Честно говоря, первое время я думал, что не нравлюсь ей: она в основном молчала, а если и говорила, то исключительно о работе. Но мы так часто бываем вместе, что постепенно у нас появились свои традиции.

Например, каждое утро я выхожу из дома, сажусь в лимузин и еду на работу. В машине меня ждет Элизабет. Она протягивает чашку горячего кофе, я благодарю ее, и мы вместе пьем его — без меня она не делает ни глотка. Потом она спрашивает, хорошо ли я спал. Я отвечаю, что да. Это правда, я действительно очень хорошо сплю. А затем она пересказывает свои сны. Это очень забавно.

С самого детства Элизабет снится по одному сну за ночь. Больше всего мне нравятся те, в которых я присутствую. Мне нравится слушать ее рассказы, потому что в них мы часто держимся за руки, прямо как влюбленные. Это так красиво! Правда, однажды ей приснилось, что на меня напала акула и откусила обе ноги, но это не считается, потому что у Элизабет в тот день были проблемы с пищеварением.

Еще мне очень нравится смешить Элизабет. Когда она хохочет над моими шутками, я радуюсь, как ребенок. Смеясь, она обычно слегка нагибается ко мне и легонько толкает локтем. Иногда она просит прекратить, потому что от смеха у нее болят щеки и живот. Успокоившись, она с улыбкой проводит рукой по моей щеке, потом слегка наклоняет голову и мечтательно смотрит мне в глаза. В такие моменты в ее взгляде столько нежности… Это происходит довольно часто, но всякий раз она словно вспоминает о чем-то, и ее лицо внезапно становится серьезным, а она принимается быстро и безостановочно говорить о работе. Как жаль.

Мне очень нравится Элизабет. Даже не просто нравится. Я люблю ее.

Однажды я наберусь смелости, и мы будем вместе. В этот день я стану самым счастливым человеком в мире. Потому что с работой у меня и так все отлично. Передача пользуется огромным успехом, ее показывают во всем мире, и, по словам Люсинды, она считается «эталоном передачи о культуре». Это очень приятно слышать. Хотя удивительно, что люди всех стран и континентов голосуют абсолютно одинаково, причем их мнение всегда совпадает с моим. Когда я выношу вердикт «невиновен», человека ждет головокружительный успех, когда говорю «виновен» — полный провал. Такова жизнь.

Я «господин судья».

Я — весь мир.

Я звезда.

* * *

Люсинде пришла в голову идея выпустить куколку, изображающую меня в образе судьи. Получилось забавно: нажимаешь кнопку на спине, и она говорит «невиновен», «осужден условно» или «виновен», причем никогда не знаешь заранее, что она выдаст. Одну я принес домой, но Джек, играя, откусил ей голову.

Мы продали видимо-невидимо таких кукол.

С некоторых пор газеты и журналы стали публиковать статьи обо мне. Я вырезаю их и вклеиваю в специальную тетрадь. Большинство авторов настроено дружелюбно, они придумывают заголовки вроде «Господин судья всегда прав», «Господин судья, или Универсальный вкус». Но иногда встречаются довольно едкие образчики вроде этой:

«Господин судья» — под этим нелепым прозвищем скрывается человек, нацепивший судейский костюм и возомнивший себя выразителем vox populi. И что же мы слышим?

Сплошные банальности, переливание из пустого в порожнее. Низкопробные суждения для нетребовательной публики. Разве в этом роль СМИ? Неужели мы и вправду докатились до такого?

Вчера я узнал, что скоро во всем мире на экраны выйдет передача со скромным названием «Господин судья», целиком и полностью посвященная этому типу. А знаете, в чем суть?

Этому выскочке мало книг и песен — он хочет вынести приговор всему миру, колесить по земному шару и высказывать свое мнение обо всем, что попадется на глаза. Он запросто может заявить, что шедевр Пикассо ничуть не лучше детских каракулей, а Тадж-Махал и рупии ломаной не стоит. Этот скворец, вообразивший себя соловьем, скоро будет оценивать весь мир.

И, естественно, все радостно согласятся с ним. Можно даже не сомневаться.

Знаете, что я скажу? Это уже не смешно. Это становится страшно.

Вы будете возражать — мол, моя ненависть к «господину судье» не что иное, как зависть, ведь с его появлением ко мне, известному критику, перестали прислушиваться — и, конечно, будете правы. Самая резкая из моих обличительных речей пройдет незамеченной на фоне его вердиктов. Ему достаточно сказать «невиновен», и «оправданное» произведение тут же ждет головокружительный успех.

Меня это пугает. Если вначале он просто выражал точку зрения большинства, то теперь происходит обратное: весь мир соглашается с ним.

А когда мнение одного человека становится мнением всего народа… Это вам ничего не напоминает?

Однако прежде чем меня уволят по причине ненужности, я хочу сказать «Нет».

Я говорю «Нет» певцу обычного.

Я говорю «Нет» обычности.

* * *

Элизабет переехала и теперь живет в нашем доме. Так гораздо удобнее, если учитывать, сколько времени мы проводим вместе, обсуждая рабочие вопросы.

Я очень рад, потому что раньше она вынуждена была уходить, скажем, в десять тридцать, чтобы быть у себя в одиннадцать, а теперь спокойно может посидеть подольше, ведь, чтобы добраться «до дома», ей нужно всего лишь спуститься на один этаж.

В результате каждый день я вижу Элизабет на полчаса больше. Получается три часа в неделю, или двенадцать часов в месяц, — я специально посчитал.

По воскресеньям мы не работаем.


На прошлой неделе я поцеловал ее.

Поцеловал в губы. Я так давно мечтал об этом! Столько раз набирался смелости и давал себе обещание: «Сегодня вечером я обязательно это сделаю». В итоге мне не хватало совсем чуть-чуть. Очевидно, этих «чуть-чуть» накопилось слишком много, и в какой-то момент все получилось.

На этот раз я ничего не обдумывал, не просчитывал, не говорил себе всех этих фраз вроде «Я поцелую ее, когда минутная стрелка пройдет три деления» или «Я поцелую ее, когда она положит еще кусочек льда в стакан».

Минутная стрелка успевала сделать не один круг, а у Элизабет в стакане таял уже добрый десяток кусочков льда — у нее была привычка постоянно добавлять их, — но я так и не осмеливался сделать первый шаг.

А тут — раз! И поцеловал.

Едва прикоснувшись к ее губам, я ощутил, как внутри что-то щелкнуло, словно невидимый фокусник снял шляпу и из нее выпорхнули белые голубки.

А когда я почувствовал, что она ответила на поцелуй, слегка приоткрыла рот и провела рукой по моим волосам, голубки замерли и залюбовались нами, они даже старались ворковать тише, чтобы не дай бог не помешать.

Я купался в счастье.

Всю ночь. Потому что на следующее утро она сказала, что хочет поговорить. «Что-то не так», — тут же подумал я.

— Элизабет, я люблю тебя.

— Ты мне тоже очень нравишься, но…

— Но что?

— Мы не можем быть вместе.

— Почему? Что во мне не так?

— Ничего! Ты добрый, заботливый, мне с тобой очень весело, и потом, мы столько времени проводим вместе…

— Вот именно! В чем же дело?

— Я люблю другого.

— Другого? Но я ни разу не видел тебя с мужчиной!

— Знаю. Но, к сожалению, это правда. Я люблю другого. Мне очень жаль.

Сначала я просто плакал. Мне было плохо, невыносимо плохо. Потом я стал размышлять об этом типе и пришел к выводу, что они наверняка живут вместе. Элизабет запросто приходит к нам каждый вечер, но еще ни разу не пригласила меня в гости!

Я попросил Адама понаблюдать за ее квартирой, чтобы узнать, живет ли там кто-то, кроме нее. Я надеялся, что он увидит этого парня, когда тот будет выходить или возвращаться, или просто убедится, что из квартиры доносятся какие-то звуки, когда Элизабет нет дома.

Пока все безрезультатно. Но я принял решение: я должен проникнуть к ней в квартиру, чтобы самому во всем убедиться.

* * *

Сегодня снимают первый выпуск передачи «Господин судья». Мы отправляемся в музей. Люсинда хочет, чтобы эта программа имела культурный, или, как она говорит, «педагогический» подтекст, поэтому, прежде чем я выскажу свое мнение, опытный гид расскажет о выбранных произведениях искусства.

По-моему, отличная идея. Но все же решение принимаю я сам.

— Господин судья, перед вами одна из величайших картин нашего музея. Я немного помолчу, чтобы вы могли рассмотреть ее и проникнуться мастерством художника.

Подождите, это шутка? Передо мной белое полотно без какого бы то ни было намека на рисунок! Что они задумали? Интересно, Люсинда в курсе? А вдруг это скрытая камера? Ладно, подожду, не буду пока ничего говорить…

— Картина называется «Белый квадрат на белом фоне». Ее автор, Казимир Малевич…

— Но это же просто белый холст!

— Да, конечно. Это первая монохромная живопись в истории искусства.

— Монохромная живопись? Но тут же ничего не нарисовано!

— Вы ошибаетесь, господин судья. Если внимательно присмотреться, можно увидеть, что квадрат немного другого оттенка, нежели фон. Художник использовал две белые краски: французскую для квадрата, русскую для фона. Благодаря этому создаются разные текстуры и…

— О’кей, но я все равно вижу только белый цвет. Какая же это живопись?

— Конечно, это не классическая живопись, тут я с вами согласна. Но здесь главное — идея, загадочная погоня за бесконечным, которое…

— Которое ничего собой не представляет!

— Что, простите?

— Ерунда какая-то! Я могу рисовать по сто монохромных картин в день!

— Конечно, можете, господин судья. Просто Малевич первый догадался это сделать. В этом и состоит его гениальность.

— Виновен.

— Вам следовало бы…

— Мой вердикт — виновен. Пойдемте дальше.

Гид выглядит подавленной. Нет, правда, как можно показывать людям такое? По-моему, это слишком! Хорошо, пускай Малевич будет изобретателем монохромной живописи, но не надо называть это искусством.

— Ну что ж, господин судья, вижу, смелые живописные решения не в вашем вкусе. Тогда позвольте продемонстрировать вам другое произведение, гораздо более старое, кто-то назовет его классическим. Уверена, его способен оценить даже человек, не разбирающийся в искусстве. Перед вами картина художника Карраччи, написанная несколько веков назад.

Не обращая внимания на ее объяснения, я рассматриваю картину. Признаться, она мне нравится гораздо больше, чем предыдущая. У меня с языка чуть не срывается «невиновен», но тут до меня доносятся слова гида:

— На картине изображен бог Аполлон, воплощение красоты, венчающий лаврами Паскуалини…

— Это он воплощение красоты?

— Да. Вижу, вас заинтересовала фигура Аполлона, что совершенно неудивительно. Посмотрите на созданный художником идеальный образ, на этот оазис чистоты в окружении страданий, на это совершенство…

— Простите, что прерываю, но меня не привлекает красота.

— Вас не привлекает…

— Абсолютно. Конечно, Аполлон красив, но что у него есть, кроме внешности? Красота не приносит человеку ничего хорошего. Это заблуждение.

— Ваша точка зрения весьма любопытна. Знаете, красота в искусстве давно является темой ожесточенных дискуссий.

— Мне неважно, идет речь об искусстве или о реальной жизни — красота вышла из моды, она больше не интересна людям.

— A что же им интересно, господин судья?

Я на секунду замираю, не находя слов. И тут меня озаряет. Я вспоминаю критика, который в своей статье смешал меня с грязью.

— Знаете, мадемуазель, что привлекает людей? Их привлекает банальное, обычное.

— Вы так считаете?

— Я в этом уверен. Если хотите, спросите у них сами. Сегодня людям нравится обычность.

* * *

Произнося эти слова, я не думал, что все так резко изменится.

Мою фразу тут же подхватили тысячи журналистов. По телевизору только и говорили, что об обычности, особенно критик, пустивший это слово в оборот. В одной из последних статей он даже «отстаивал свое авторство». Никакой логики у людей!

Люсинда выпустила специальную передачу, посвященную обычности, пригласив кучу знаменитых журналистов, политиков, социологов, психологов, людей искусства… Ну и, конечно, меня.

Надо сказать, передача произвела фурор.

Почти все гости эфира полностью разделяли мое мнение. Они выглядели возбужденно и время от времени выкрикивали фразы вроде: «Покончим с диктатурой красоты!», «Скажем „нет“ эстетическому фашизму!», «За всеобщее право на обычность!».

Я был рад, хотя меня удивляло, что все эти люди приняли мои слова так близко к сердцу.

В середине передачи один журналист сказал:

— Я понимаю ваши аргументы, но вспомните Самого красивого человека в мире. Какое впечатление он производил на нас всех! Неужели и он был «заблуждением», если пользоваться вашей терминологией?

— Думаю, здесь-то кроется самое большое заблуждение. Этот тип покрасовался перед миром, собрал миллиарды, а в один прекрасный день взял и исчез. Поверьте, проект под названием Самый красивый человек в мире— это самое настоящее жульничество.

— Не знаю… Мы смотрели на него, и жизнь превращалась в мечту!

— Вот именно, мы смотрели на него и строили воздушные замки. А потом дорого заплатили за них. И что получили в результате? Ровным счетом ничего! Красота, мечты — с этим покончено. Все это, как говорят англичане, «has been». Сейчас важно другое — обычность. Вот что нравится людям. Вот чего они хотят.

Результаты опроса показали, что я победил: девяносто восемь процентов зрителей высказались за обычность и только два за красоту. Люсинда считает, что среди этих отщепенцев были немногочисленные красавцы, а также те, кто себя считает таковыми.

После этой передачи все изменилось. Статей стало столько, что тетради, куда я вклеивал вырезки, заканчивались, едва успев начаться. У меня не хватало времени читать все, что про меня пишут, поэтому Элизабет взялась отбирать самое интересное. Газетные заголовки гласили: «Господин судья осудил красоту», «Быть красивым? Это уже не модно!», «Быть банальным, как это ни банально».

Но больше всего мне понравился заголовок «Обычная революция». Когда я жил на улице, меня меньше всего интересовали перевороты и радикальные действия. Единственное, что меня не устраивало, — это моя нищета. Теперь, когда я купаюсь в роскоши, меня называют революционером. В самой статье журналист даже величает меня «императором обычного».

М-да…

Но кое-что меня действительно радует: буквально за несколько месяцев обычные люди обрели уверенность в себе. Они стали чувствовать себя значимыми, даже привлекательными. Порой на улице я слышу такие разговоры: «Удивительно, мы столько времени работаем вместе, и я ни разу не замечала, какой он потрясающе обычный! Вот дура! А теперь поздно, он уже встречается с этой девчонкой из бухгалтерии. Она быстренько захомутала его — конечно, с ее-то обычностью это несложно!» Или еще: «Муж раздражает меня. Не хочет бросать спорт! Когда мы идем вместе по улице, и я вижу его мускулы, идеально уложенные волосы, дорогие костюмы, мне становится стыдно, честное слово…»

Главные роли в фильмах играют актеры с обычной внешностью, а красавцам все чаще поручают изображать злодеев.

В музеях поменяли почти все картины и скульптуры: так называемые «шедевры» убрали подальше, оставив только «Джоконду» — ее, если честно, язык не повернется назвать красавицей.

Люди открывают для себя новых художников — тех, которых критики величают «божественно обычными». Они много выставляются, завоевывают славу и богатство.

По-моему, это прекрасно.

И очень забавно.

* * *

Я испробовал все средства, чтобы проникнуть в квартиру Элизабет. Осада длилась много недель, я придумывал предлог за предлогом: Адам привел девушку, у нас отключили электричество, в квартире пахнет газом…

Бесполезно. Каждый раз она придумывала новую отговорку, решала мою «проблему» или находила более удобное, по ее словам, место для ночлега.

Несколько раз я спускался и звонил, а когда она открывала, просил щепотку соли или яйцо и вытягивал шею, силясь разглядеть, что происходит в квартире. Но Элизабет совсем чуть-чуть приоткрывала дверь и обязательно вставала на носочки, загораживая обзор пышной шевелюрой. На любую просьбу она неизменно отвечала: «Подожди, сейчас принесу» и захлопывала дверь. До меня доносились ее шаги. Они сначала удалялись, потом приближались, затем она снова приоткрывала дверь, протягивала соль или яйцо, и на этом все заканчивалось.

Я возвращался домой весь на нервах.

Час назад я спустился в очередной раз. Когда она открыла, я сказал:

— Элизабет, я хочу войти.

— Зачем?

— Посмотреть твою квартиру.

— Не стоит.

— Почему?

— Я не хочу, чтобы ты входил.

— Элизабет, пожалуйста.

— Не надо, не проси.

— Все из-за этого типа?

— Да.

— Он дома?

— Да, он дома. Прости.

Мне это надоело.

Я попросил Адама не спускать глаз с двери Элизабет, пока не увидит этого типчика. Он все равно весь день бил баклуши и поэтому с радостью согласился, пообещав прихватить с собой Джека на случай, если тот что-то учует.

Адам настоящий друг.

Я тем временем решил прогуляться: немного развеяться и поглазеть на людей. Люблю бродить по городу в воскресенье.

Забавно, когда у тебя есть дом, город выглядит иначе. Раньше, идя по улице, я обращал внимание на две вещи: подъезды и помойки. Я выискивал пустые подъезды, где можно переночевать, и полные помойки, в которых можно найти еду.

Теперь, прогуливаясь по городу, я проверяю на обычность то, что встречается по пути. Профессиональный рефлекс, ничего не поделаешь! Я рассматриваю все: дома, машины, фонтаны, витрины… У меня всегда с собой блокнотик, где я записываю свое мнение, чтобы было о чем говорить на следующих передачах. Честно говоря, это довольно утомительная работа: нужно постоянно искать что-то новое, ведь люди обожают «господина судью», он стал частью их жизни…

Не понимаю, что происходит, но я чувствую себя не в своей тарелке. Что-то не так. Вроде хорошая погода, спокойный район… В чем же дело?

Я останавливаюсь и разглядываю людей. Смотрю на мужчин, женщин, детей. Провожаю взглядом всех прохожих.

Да, я знаю, что не так.

Они смотрят на меня по-особенному. Вернее, они смотрят на меня, что само по себе необычно. Люди смотрят на меня. Они меня замечают.

Я подхожу к витрине и разглядываю свое отражение: вдруг у меня что-то не так с лицом?

Нет. Все хорошо. Я выгляжу, как обычно.

Почему же они смотрят?

Тут я поворачиваю голову и вижу, что ко мне приближаются две женщины. Они тихонечко переговариваются, не сводя с меня глаз. Блондинка дергает брюнетку за рукав, и я слышу ее слова:

— Давай познакомимся с ним.

Та в нерешительности останавливается и с улыбкой шепчет что-то на ухо подруге.

Интересно, что они хотят сказать? А, понял! Они узнали меня! Может, я не такой уж и обычный? К тому же мое лицо мелькает повсюду — неудивительно, что кто-то, наконец, разглядел его, несмотря на парик. Надеюсь, это не так, иначе моей спокойной жизни конец. И тогда я очень расстроюсь…

— Здравствуйте, месье.

— Здравствуйте.

— У вас найдется немного времени? Мы хотим кое-что сказать вам.

— Я слушаю.

— Вы такой обычный, это невероятно!

— Что?

— Да-да, мы никогда не видели такого обычного человека!

— Спасибо, я польщен.

— Позвольте пригласить вас в гости!

— Зачем?

— Как зачем? Познакомиться поближе! А потом заняться любовью. Ну, если вы захотите. Можно даже втроем.

— Вы хотите заняться со мной любовью? Но почему?

— Неужели непонятно? Посмотрите на себя, вы же такой обычный!

— Нет, спасибо. Мне не хочется.

Они явно разочарованы. Блондинка говорит брюнетке:

— Видишь, я же говорила, это глупая затея. У него наверняка нет отбоя от женщин!

Нет отбоя от женщин! Ну и фразочка! В прошлой жизни все женщины мира хотели переспать со мной, но это не сделало меня счастливым. Я не вру, иначе зачем бы я захотел со всем этим покончить? И теперь мне не хочется начинать заново.

Однако на обратном пути я заметил, что многие девушки смотрят на меня. Некоторые даже оборачивались, проходя мимо. Я, конечно, был польщен, но не скажу, что это меня обрадовало.

Я хочу только Элизабет. На остальных мне плевать.


— Адам! А я жду тебя! Где ты был?

— В коридоре, у квартиры Элизабет. Я так хорошо спрятался, что ты прошел мимо и не заметил. Думаю, из меня выйдет отличный секретный агент.

— Это точно! Рассказывай, видел что-нибудь?

— Ну, дело в том, что…

— Что?

— Буквально пять минут назад она вышла из дома.

— И что?

— Перед тем как закрыть дверь, она сказала «До скорого».

— Кому?

— Не знаю, я не видел, что там за дверью.

— Может, собака или кошка?

— Знаю, тебе бы хотелось так думать, но…

— Но что? Давай, говори!

— Она послала ему воздушный поцелуй.

— А!

— Да. А потом сказала «Я люблю тебя» и закрыла дверь.

— А…

Так оно и есть. Он живет у нее. Этот парень — не знаю, муж или возлюбленный — живет в ее квартире.

А я… М-да…

Ладно, ничего не поделаешь.

* * *

По результатам голосования господин судьяпризнан самым популярным человеком в мире. Люди всей планеты отдали предпочтение не кому-нибудь, а мне.

Это очень приятно.

Обо мне пишут кучу книг, а Люсинда постоянно с кем-то судится, ведь «господин судья» — это торговая марка.

Ее торговая марка.

В последнее время она уговаривает меня написать автобиографию, уверенная, что, каким бы огромным ни был тираж, люди все раскупят. Я бы, конечно, рассказал о своей жизни, но ведь никто не поверит в мое чудесное превращение. Какой тогда смысл писать? Поэтому я сказал Люсинде, что в моей жизни не было ни одного стоящего события. Она объяснила, что самая обычная, банальная жизнь больше всего интересует людей, и наняла писателя, известного тем, что в его романах абсолютно ничего не происходит. Ему хотя бы не придется особо напрягаться, чтобы сочинить правдоподобную биографию. По словам Люсинды, таких писателей сейчас пруд пруди. Ладно, главное — я получу половину прибыли. Меня это вполне устраивает.

Не зная, куда девать деньги, я назначил Адама своим помощником, хотя на самом деле он ничего не делает, а занимается тремя любимыми вещами: ест, смотрит телевизор и играет с Джеком. Услышав, сколько он теперь будет получать за эти занятия, Адам расплакался от счастья. Это действительно огромные деньги, но я зарабатываю раз в десять больше, не считая процентов с продаж, так что…

Я рад за Адама: он сможет наконец вставить выбитые зубы и сам расплачиваться с девочками, вместо того чтобы занимать у меня.

Но это наш маленький секрет.

При желании Адам даже сможет купить себе дом, но он сказал, что предпочитает жить со мной и Джеком.

Честно говоря, я рассчитывал на такой ответ. Мы отлично уживаемся втроем, и нам больше никто не нужен.

Хотя нет, мне нужна Элизабет. Но у нее есть другой.

Такова жизнь.

* * *

Вокруг все только и говорят, что о господине судье. Я и не думал, что дело примет такой оборот. Люди искусства и владельцы компаний готовы заплатить целое состояние, лишь бы во время передачи я похвалил их произведение или продукт. Им достаточно одной фразы вроде: «Я попробовал этот пудинг, он невероятно обычный!» или «Я видел этот фильм, он потрясающе банален!». Но я всегда отказываюсь, потому что это нехорошо, это называется подкуп.

И потом, мне и так некуда девать деньги…

Но это еще не так страшно. А вот то, что я вижу в новостях, меня действительно пугает.

Красивым людям сейчас нелегко.

Говорят, им не найти работу. Никто не хочется общаться с ними, их не пускают в некоторые рестораны и на дискотеки. Но это не самое ужасное. Я видел интервью с одним красивым человеком: он лежал на больничной койке весь в гипсе и в синяках.

«Думаю, это была одна большая семья. Они вышли из ресторана, выглядели абсолютно нормально, никакие не хулиганы — обычные люди, кто-то помоложе, кто-то постарше. Внезапно они окружили меня со словами, что теперь моя красота ничего не значит, что я ничем не лучше их и больше не смогу зарабатывать деньги смазливым личиком. Они обвинили меня в том, что красивые люди всегда пользовались своим генетическим преимуществом, но, спасибо господину судье, с этим покончено. А потом принялись нести всякий бред, мол, стоит в компании появиться одному красавчику, как обычных людей туда уже не берут, что раньше на телевидении и в шоу-бизнесе были только такие, как я, а простым людям не было смысла соваться туда. Хотя я всего лишь разносчик пиццы. Затем один из мужчин дал мне пощечину, а женщина закричала:

— Идите сюда, давайте поможем ему стать таким, как все! Разобьем его красивую физиономию!

И они принялись бить меня, в основном по лицу. Я упал на землю и свернулся калачиком, надеясь, что они прекратят, но не тут-то было. Нос и скулы хрустели под ударами. Это продолжалось невыносимо долго, но в конце концов они успокоились. Я осторожно поднял голову. Тут ко мне подошел малыш лет четырех-пяти, не больше, и под одобрительные возгласы взрослых пнул меня ногой в щеку со словами: „Вот тебе, красавчик!“ Не скажу, чтобы было очень больно, но мне стало не по себе».

Честно говоря, я очень волнуюсь. Я ни разу не говорил, что красота — это плохо, и не желаю зла никому, кроме Самого красивого человека в мире, ведь мне до сих пор ненавистна жизнь, которую я вел, будучи им. Думаю, люди меня неправильно поняли.

Будь я до сих пор Самым красивым человеком в мире, я бы точно испугался. Скорее всего, мне пришлось бы прятаться. Впрочем, этим я занимался и раньше, и поэтому мне так надоела та жизнь. Но прятаться от чрезмерной любви — одно дело, а прятаться от всеобщей ненависти — совсем другое.

Я не хочу ни обожания, ни травли. Пусть меня оставят в покое или относятся, как ко всем остальным.

Я хочу жить в свое удовольствие.

Неужели я этого не заслужил?

* * *

Мы с Адамом отправились выгуливать Джека, но не успели пройти и десяти метров, как путь нам преградила незнакомая женщина. Она пригласила меня в кафе, предложив выпить по бокалу вина, а потом пойти к ней, но быстро передумала и решила сразу приступить ко второй части. Я вежливо отказался, сказав, что мне не хочется, но она продолжала настаивать. Адам предложил свою кандидатуру, но она накинулась на меня, пытаясь поцеловать. Мне пришлось отбиваться. Тогда, заливаясь слезами, она стала жаловаться на несправедливость жизни и сокрушаться, что недостаточно обычна для меня, хотя потратила месячную зарплату на курсы обычности и создания нового банального образа.

Не прошло и минуты, как меня заметили еще три дамочки и в один голос стали твердить, что я воплощение обычности. Первая предлагала стать женщиной всей моей жизни, вторая хотела выйти за меня замуж, третья обещала родить самых обычных на свете детей, если только я выберу ее. Тогда первая обвинила ее во вранье, выдав, что всего пару месяцев назад она была самой настоящей красавицей, на что та ответила: «Ну, я хотя бы не переделывала нос, чтобы стать менее симпатичной». В результате они подрались, и Адаму пришлось разнимать их.

Он вышел из стычки с расцарапанным лицом.

Самое ужасное, на крики этих истеричек сбежалась куча народу, причем все сошлись во мнении, что я невероятно обычный, и не хотели отпускать.

На меня тут же нахлынули воспоминания. Далеко не самые радужные.

В конце концов я вырвался и убежал. Джек, радостно виляя хвостом, несся за мной, довольный, что в кои-то веки можно размять лапы.

Адам остался разговаривать с людьми. Я недоумевал, зачем ему это нужно. Через полчаса он вернулся с кучей визиток и записок с номерами телефонов. «На всякий случай, мало ли что», — пояснил он и попросил разрешения оставить их себе, если мне они не нужны.

Я спросил, не увязался ли кто за ним. Он ответил, что нет. Вроде нет.

Меня испугала мысль, что кто-то мог проследить за Адамом и узнать, где я живу. Впервые после происшествия в баре я стал смотреть на мир, как Самый красивый человек в мире. Я снова стал бояться людей.

Кажется, я совершил ошибку.

Кажется, «Господин судья» погубил меня и разрушил мою мечту о спокойной жизни.

* * *

Чем дальше, тем хуже.

Я видел в международных новостях, как толпы разбушевавшихся молодых людей собирались на площадях, жгли фотографии Самого красивого человека в миреи палили в воздух из автоматов.

Это, конечно, снимки бывшего меня, но все же меня. Я похолодел, от волнения разболелся живот.

Один из них что-то говорил, а внизу экрана бегущей строкой шел перевод. Этот мужчина считал, что Бог создал людей по своему образу и подобию — всех, кроме красавцев, от которых надо избавиться.

Не понимаю, что значит «избавиться»?

В конце репортажа приятель этого парня довольно агрессивно заявил, что их нынешний президент слишком красивый. Остальные молчали, но было очевидно, что они согласны. В результате толпа стала жечь фотографии главы государства и еще более ожесточенно палить в воздух.

Потом внизу экрана появилась подпись: «Нападение на президентский дворец и попытка государственного переворота».

Красивых людей все чаще избивают на улицах. Поэтому им приходится днем отсиживаться дома и выходить, когда стемнеет. Иногда дело доходит до кровопролития.

Газеты называют это «охотой на ангелов».

Полиция переведена на усиленный режим работы, созданы номера горячей линии, по которым красивые люди могут звонить в экстренных случаях. Дошло до того, что правительства некоторых стран срочно вносят новые законопроекты, предполагающие более строгие санкции за нападения на красавцев.

В некоторых странах обстановка накалилась настолько, что красивые люди спасаются: незаконно пересекают границу и укрываются в небольших лагерях беженцев. Они приходят грязные и исхудавшие, а когда их снимают на камеру, плачут и жалуются на судьбу.

Я почти не выхожу из дома. А если и выхожу, то в кепке и огромных очках, причем не просто погулять, а когда нужно ехать на съемки.

Все свободное время я провожу перед телевизором с Адамом и Джеком. Адам рад, что мы, как и раньше, все время вместе. Это действительно очень хорошо. Недавно мы научили Джека стоять на задних лапах, и теперь он проделывает этот трюк, когда хочет получить кусочек сахара.

Элизабет приходит в гости почти каждый вечер. Даже в воскресенье. Говорит, что скучает без меня. Я спрашиваю, не ревнует ли ее парень, а она отвечает: нет, он ничего не говорит. Я очень рад, потому что все еще люблю ее, хотя знаю, у нас ничего не выйдет.

Странно, теперь я тоже каждую ночь вижу сны. Мне снится, будто мы с Элизабет вместе и любим друг друга. Кто-то скажет, такие вещи во сне не увидишь, но все выглядит так реально, словно происходит на самом деле. Просыпаясь, я понимаю, что мне это привиделось, и тут же сникаю, но постепенно успокаиваюсь, а потом звонит Элизабет, и я снова радуюсь жизни.

Иногда мне снится, что мы занимаемся любовью, и тогда я просыпаюсь красный от стыда.

Адам говорит, что каждый вечер, возвращаясь к себе, Элизабет уносит с собой мою улыбку.

Так оно и есть — мое счастье спит этажом ниже.

* * *

— Алло?

— Все, мы победили!

— Люсинда? Что произошло?

— К тебе еще не приходил курьер?

— Нет, а что?

— Значит, вот-вот придет. Я послала тебе сегодняшние газеты.

— Зачем?

— Ты на первых страницах всех газет! Абсолютно всех!

— Люсинда, это же не в первый раз. Не понимаю, что тут такого…

— Думаю, ты не понял. Я имею в виду не господина судью, а тебя.

— Меня?

— Да, тебя!

— Черт возьми… Подожди, кто-то звонит в дверь.

— О’кей, перезвони потом!

Ставлю подпись и забираю сверток. Нервно просматривая сегодняшние газеты и журналы, я везде вижу один и тот же снимок: себя, стоящего перед дверью дома со связкой ключей в руках. Фотография немного нерезкая — наверняка снимали издалека. На мне любимый зеленый свитер с небольшой нашивкой на груди. Под или над изображением, в зависимости от издания, заголовки следующего содержания: «Никто не сравнится с ним в обычности!» или «Вот самый обычный человек в мире!».

Я прочитал несколько статей: все невероятно рады происшедшему. Люди давно догадывались, что где-то в мире есть идеально-обычный человек, и вот он нашелся.

Сказать, что я в отчаянии — ничего не сказать. Конец моему счастью и покою. Все было зря. Я вернулся к тому, с чего начинал.

— Алло, Люсинда?

— Ну что, видел?

— Да, видел.

— Ты не представляешь, как я рада. С самого начала, с нашей первой встречи я знала, что так оно и произойдет.

— Знала?

— Естественно! Это же моя профессия. Когда мы познакомились, я сказала, что ты и только ты воплощаешь в себе весь мир. Сегодня люди наконец поняли, что безликость делает тебя уникальным, представляешь? Ты — весь мир, и поэтому ты уникален. Это настолько парадоксально, что скорее напоминает чудо. Скоро ты станешь самым знаменитым человеком на планете. Гораздо более знаменитым, чем «господин судья» и даже Самый красивый человек в мире. Он обладал лишь притягательной внешностью, а ты прежде всего человек-идея.

— …

— Поражен? Не знаешь, что сказать? Это нормально. Но тебе не о чем беспокоиться, я все улажу. Я только что закончила совещание со всей своей командой. Твой график расписан на два года вперед. И вот что мы сделаем. Во-первых, прямо сейчас я пришлю машину за тобой, Адамом и вашей собакой. Она отвезет вас в секретное место, расположенное вдалеке от людских глаз. Ты поживешь там некоторое время, а когда журналисты уже будут сходить с ума от любопытства, мы организуем мировое шоу «Кто Самый обычный человек в мире?». Это будет самый масштабный проект в истории телевидения. Следом можно будет запустить передачу «Кто хочет выйти замуж за Самого обычного человека в мире?». Дальше…

— Нет.

— Что значит «нет»?

— Нет значит нет. Я больше не хочу участвовать в ваших играх.

— Как это не хочешь? Что ты несешь? И это после всего, что я для тебя сделала?

— Люсинда, я тебе очень благодарен, но с меня хватит.

— А вот и не хватит! Ты забыл, что я вытащила тебя с улицы? Что только благодаря мне…

— Прощай, Люсинда.

Я кладу трубку, уже зная, что делать дальше. На душе скребут кошки.

* * *

На этот раз я все сделал правильно: деньги перевел на счет Адама, а недвижимость, кроме одной квартиры, купленной по поддельным документам, переписал на Элизабет. Эти двое — единственные в мире люди, на которых я могу рассчитывать, уж они-то не дадут мне пропасть. По крайней мере, я надеюсь, потому что сами они еще не в курсе. На всякий случай я припрятал довольно много наличности — я же не знаю, как буду выглядеть, когда вернусь. Вдруг они не поверят мне? Не хочу снова оказаться на улице без гроша в кармане.

Впрочем, неизвестно, вернусь ли я вообще. Кто знает, может, я не встречу эту женщину или она не захочет помочь мне еще раз.

Если так случится…

Если так случится, я умру от жажды, и на этом все закончится.

И больше никаких проблем.

* * *

Надо сказать, я доволен. Мне понадобилось всего пять дней, чтобы добраться до поселений туркана. Пять дней в дороге: сначала на самолете, потом на автобусе, затем на машине, дальше на спине верблюда и, наконец, пешком. Мне очень повезло.

Я тотчас узнал старую акацию неподалеку от деревни. Как и в прошлый раз, я прислонился к стволу и стал разглядывать поселение в бинокль, наслаждаясь тенью и прохладой. Надо набраться сил, прежде чем идти в пустыню.

Кажется, в деревне что-то изменилось. Вроде все те же домишки, те же играющие дети, но… По-моему, в прошлый раз этих двух хижин не было. Да-да, я уверен, раньше все дома стояли по кругу, а теперь два вынесены за его пределы, словно часть людей живет отдельно. Я насчитал там как минимум трех мужчин и двух женщин. Странно, почему они отделились от остальных?

— Их выгнали.

Я подскакиваю от неожиданности, оборачиваюсь и вижу…

Ту самую старуху.

— Племя решило выгнать их. Совет старейшин посчитал, что они не имеют права жить с остальными. Они едят отбросы и не могут вступать в брак с другими жителями деревни.

— Но почему?

— Они слишком красивые.

Этого и следовало ожидать. Культ обычности добрался даже досюда. Может, у этих людей слишком много распухших шрамов или, наоборот, недостаточно. Может, дырки в их губах слишком большие или, напротив, слишком маленькие. Что творится в мире? Думаю, с меня хватит. Я принес достаточно горя людям — всем, в том числе этому племени, живущему вдалеке от цивилизации.

Я перевожу бинокль на пустыню, чтобы ничего не видеть.

— Мне известно, зачем ты пришел.

— Вы меня узнали?

— Да. И я знаю, зачем ты здесь. Так что возьми вот это.

Она протягивает полотняный мешочек с травами, кореньями и прочими странными вещами, точно такой же, как в прошлый раз.

— Но откуда вы…

— Просто знаю, и все. Я не хотела, чтобы ты снова заблудился в пустыне и рисковал жизнью. На этот раз ты мог бы умереть, потому что твое тело не готово к такому испытанию. Поэтому я пришла навстречу.

— Спасибо.

— Не благодари меня. Ты должен правильно распорядиться моим подарком, потому что это твой последний шанс.

— Хорошо…

— Помни об этом! Если когда-нибудь ты придешь снова, то уже не найдешь меня, даже перерыв всю пустыню.

— Я понял.

— И знай: не тело виновато в твоих бедах, а то, что внутри тебя.

— Хорошо, я запомню.

— А теперь иди. И не забудь, что магический эликсир подействует только в ближайшее полнолуние.

Я сжимаю ее в объятиях и чувствую, как морщинистые руки гладят меня по спине. Благодаря этой старухе я смогу прожить третью жизнь. Первая оказалась тюрьмой. Во второй я имел все шансы стать счастливым, но прошлые ошибки ничему меня не научили, и я все испортил. Осталась еще одна жизнь. Еще один шанс.

Я снова заматываю лицо тюрбаном. Через пять дней буду дома.

* * *

Мне не по себе. Через час, даже меньше самолет приземлится, и я окажусь дома. Полнолуние сегодня вечером. Все путешествие я размышлял, что сделать с волшебным эликсиром, но так ничего и не придумал.

Я выглядываю в иллюминатор. Смеркается. Осталось несколько часов. Главное, не ошибиться.

Чего же мне попросить? Стать немного менее обычным или немного более? Бред какой-то! И потом, что такое «немного менее обычный»? Вдруг это значит «почти красивый»? Из-за меня пострадало достаточно людей, не хочу приносить в жертву еще и себя.

Что же делать? Как решить, кем хочешь быть?

Проблема в том, что невозможно вести нормальную жизнь, не изменившись внешне. Хотя… я уже не знаю, что такое «нормальная жизнь».

Я знаю лишь одно: надо торопиться.

А может, попробовать…

Хм, почему бы и не…

Ну, конечно!

* * *

Уже темно, а такси практически не двигается. Не знаю, что происходит, но, по-моему, здесь жарче, чем в Кении. Уехать из Африки и оказаться в таком же зное! Ладно, по крайней мере, — не буду страдать от акклиматизации. Мы почти не сдвинулись с места, а в небе уже повисла полная луна…

— Месье, не могли бы вы ехать немного быстрее?

— С удовольствием! Но только если вы научите мою машину летать.

В обычное время шутка рассмешила бы меня, но только не сейчас.

— Почему мы стоим?

— Наверное, пожар. Я недавно видел кучу пожарных машин.

— Думаете, это надолго?

— Понятия не имею, весь центр стоит. Скажите, вам не жарко с этим тюрбаном на лице? И вообще, зачем он вам? Какая-то новая религия?

— Нет-нет. Просто… э-э-э… новая мода.

— Вот это да! А мне нравится. Завтра попрошу жену купить мне такой же. Может, включить пока радио?

— Нет, спасибо. Думаю, я пойду пешком.

— Как хотите.

— Вот, возьмите.

— Спасибо, месье.

До дома не больше километра, так что можно и пройтись. Завтра я уже не буду таким обычным, так что стоит в последний раз прогуляться по городу в таком качестве.

Луна поднимается все выше. Ничего страшного, успею! Я прошел уже полдороги, осталось метров пятьсот, не больше.

Ну и жара! Как хочется пить…

Достаю из рюкзака бутылку с водой и немного разматываю тюрбан, чтобы утолить жажду…

— Это вы!

— Что?

— Да-да, это вы, Самый обычный человек в мире! Я вас узнал!

— Пожалуйста, не кричите, я очень спешу…

— Эй, посмотрите сюда! Это он!

Люди оборачиваются, замечают меня и подходят ближе. Не веря своим глазам, окликают других прохожих, те тоже останавливаются.

Одна девушка кидается ко мне в объятия, следом за ней вторая, третья… Люди кричат, щелкают вспышки, чужие руки хватают меня, причиняя боль и раздирая одежду. Все как раньше.

Две женщины вцепляются друг другу в волосы, их мужья тут же бросаются на подмогу. Со всех сторон раздаются крики и глухие звуки ударов, драка привлекает все новых и новых прохожих, и вскоре толпа окружает меня плотным кольцом. Их слишком много, они царапают меня, гладят, причиняя боль своими ласками.

И тут мной овладевает страх.

Я ору:

— ОСТАВЬТЕ МЕНЯ В ПОКОЕ!

На секунду все замирают, и на улице воцаряется тишина. Пользуясь передышкой, я вырываюсь и убегаю.

Мне удалось оторваться всего на несколько метров. Я слышу, как толпа бросается следом, оборачиваюсь: они бегут, кричат, их уже несколько десятков. Один мужчина хватает меня — я с размаху бью его локтем в лицо, другой цепляется за мою рубашку, но я резко сворачиваю направо в переулок, и он от неожиданности отпускает ее.

Вот, наконец, моя улица.

Давай-давай, скорее!

Быстро, вспоминай код!

Не оборачивайся.

Больше не могу, живот болит. И все же я добегаю.

Руки дрожат.

Я набираю 2-5-0-6-А.

Толкаю стеклянную дверь и захлопываю прямо перед носом у преследователей.

Я спасен.

Прислонившись спиной к стене, я пытаюсь отдышаться, но люди все сильнее и сильнее молотят в дверь, десятки рук барабанят по стеклу.

Я прохожу несколько метров, отделяющих меня от лестницы, поднимаюсь на пару ступенек…

И слышу шум.

Даже не шум, а грохот.

Стекло со звоном разлетается, и первые ряды, перешагивая осколки, устремляются в дом.

Нет времени думать. Из последних сил бегу по лестнице. Ноги подкашиваются, я вот-вот упаду.

И тут я вижу дверь. Это квартира Элизабет.

Я стучу изо всех сил:

— Элизабет, открой! Скорее! Элизабет!

До меня доносятся ее шаги.

Ну же!

Она слегка приоткрывает дверь.

— Ты вернулся! Не представляешь, как мы… Нет!

Не обращая внимания на протесты Элизабет, я влетаю в квартиру и закрываю дверь на все замки.

— Ты не имеешь права врываться в мой дом!

— Не кричи, посмотри лучше в глазок.

Она на секунду прижимается к отверстию и тут же оборачивается.

— Что это за люди? Куда они бегут? Что они делают в нашем доме?

— Они преследуют меня, домогаются. Пожалуйста, вызови полицию. Я так испугался…

Она хватает телефон, а я падаю на канапе, пытаясь отдышаться.

Не особо получается.

Элизабет кладет трубку и возвращается. Она выглядит странно, как будто ей неловко.

— Что случилось?

— Я не могу сделать и шага без того, чтобы меня не преследовали толпы людей. Это отвратительно!

— Знаешь, придется привыкать. Ты же Самый обычный человек в мире, люди считают тебя образцом привлекательности.

— Раз я такой привлекательный, почему ты не любишь меня?

— Потому что, в отличие от всех остальных, мне не нравится «обычность».

— Да?

— Вернее, мне нравятся обычные люди, но для меня это не главное.

— А что же главное?

— Разве ты не заметил, когда вошел?

— Что?

— Ну… его!

— Он дома?

— Да.

— Где?

— Везде.

Она взмахнула рукой, словно показывая квартиру.

И тут я увидел его.

Я вбежал в квартиру в такой панике, что даже не посмотрел по сторонам. Теперь, куда бы я ни взглянул, везде вижу его.

Все стены увешаны его фотографиями.

На столе, на этажерке — везде, где только можно, стоят рамки с его снимками и предметы с его изображением.

В этой квартире все посвящено ему.

Элизабет не соврала: он живет здесь. Он чувствует себя как дома.

— Теперь понимаешь, почему я никого не пускала к себе?

— Понимаю. Вот с кем ты, оказывается, живешь!

— Да. Я до сих пор люблю его.

— Так сильно любишь?

— Да. И буду любить всю жизнь.

Я встаю и осматриваю квартиру. Мне знакомы все снимки, все афиши, каждый из этих сотен, если не тысяч предметов.

— Наверное, тебе это кажется нелепым?

— Вовсе нет. Просто мне… обидно.

— Почему обидно?

— Неважно, не обращай внимания. Объясни мне только одну вещь.

— Какую?

— Раньше Самого красивого человека в миреобожали, можно сказать, боготворили. Теперь люди возненавидели его, он стал символом всего самого отвратительного. Почему же ты до сих пор любишь его?

— Тебе это, правда, интересно? Я ведь знаю о твоих чувствах ко мне, и не думаю, что…

— Расскажи, прошу тебя.

Она сомневается, очевидно, не зная, как об этом говорить и с чего начать. На стене напротив я вижу пять фотографий — первые пять снимков Самого красивого человека в мире. Они обрамлены в рамы, словно старинные картины.

— В общем, вот. Несколько лет назад я окончила университет, и меня взяли работать на телевидение в одну из передач Люсинды.

— И?

— Однажды она собрала всю команду, чтобы разработать концепцию новой передачи. Высказывались разные идеи, но Люсинда отвергала одну за другой. Наконец я собралась с духом и предложила свой проект. Люсинде он очень понравился, и она взяла его за основу для передачи.

— Какой передачи?

— «Кто хочет выйти замуж за Самого красивого человека в мире!». Никто не знает, что это моя идея.

У меня перед глазами пронесся тот день. Так это была Элизабет!

Такое ощущение, словно сердце остановилось.

— Люсинда подозвала меня и сказала, что вечером я приглашена к нему в гости…

Да-да, помню: Люсинда попросила меня сделать небольшое одолжение.

Это была она. Элизабет. Моя Элизабет.

— Но тут произошло нечто ужасное. Люсинда зашла в помещение, где он сидел, и…

— И что?

— Он забыл выключить микрофон, и все присутствующие услышали его слова.

— Что за слова?

— Он сказал, что я некрасивая. Что я обычная.

Какой идиот…

— Коллеги посмотрели на меня и засмеялись, а у меня все внутри оборвалось. Я возненавидела его.

— Возненавидела?

— Да, я возненавидела человека, которого обожали люди во всем мире. Знаешь, тяжело быть девушкой с такой обычной внешностью, как у меня: постоянно думаешь, что ты недостаточно красивая, никак не можешь смириться с этим. Поэтому так горько было услышать эти слова. Он разрушил то, что мне удалось построить ценой невероятных усилий, — уверенность в себе. Унизил одной дурацкой фразой.

— Ничего не понимаю, почему же ты его любишь?

— Я еще не закончила. Во мне кипела злость, и я решила во что бы то ни стало отомстить. Сделав вид, что ничего не произошло, я отправилась к нему.

Самое ужасное, что я абсолютно не помню эту ночь, ведь у меня тогда было столько женщин… Думаю, сейчас я бы не узнал ни одну из них.

— В тот вечер, после того как мы… э-э-э…

— Продолжай, я понял.

— Я налила шампанского и незаметно подсыпала в его бокал снотворное.

— Снотворное? Зачем?

— Мне хотелось унизить его: дождаться, пока он заснет, и наделать компрометирующих фотографий. Скажем, надеть на него мое белье, накрасить, уложить в дурацкой позе, еще и засунув ему палец в нос. Мне очень хотелось разрушить идеальный образ Самого красивого человека в мире, поэтому на всякий случай я насыпала лошадиную дозу снотворного. Я думала: пускай немного побудет в нашей шкуре и почувствует, что значит иметь недостатки. Может, станет немного добрее и человечнее.

— Наверняка сейчас так и произошло.

— Что?

— Ничего, извини.

— Я ждала, пока таблетки подействуют, но все произошло не так, как должно было.

— Правда?

— Совсем не так. Думаю, я немного перестаралась, к тому же, в сочетании с шампанским… Короче, вместо того, чтобы заснуть, он впал в странное состояние.

— Что за состояние?

— Он нес что-то бессвязное, я не понимала ни слова. Потом врубил музыку на полную громкость и принялся танцевать голышом и носиться по комнате. Это выглядело довольно дико, словно передо мной был не взрослый мужчина, а мальчишка. Внезапно он рухнул на кровать.

— И ты его сфотографировала?

— Да, я сделала несколько кадров.

Элизабет встает, нащупывает под вазой крошечный ключик и открывает ящик комода. Оттуда она вынимает большую коробку, из нее коробку поменьше, а уже из нее пачку фотографий, которую протягивает мне.

— Я их никому не показывала.

— Но это же отличные фотографии! Он просто спит обнаженный!

— Да. Это было вначале. Потом я подошла и попыталась уложить его, чтобы сделать следующие снимки. И тут он проснулся.

Я ничего такого не помню…

— Он подскочил, словно ему приснился кошмар. Я испугалась, что он заметит фотоаппарат, но он был не в себе. Через пару секунд он посмотрел мне прямо в глаза, и тут все произошло.

— Что же произошло?

— Он сказал мне два слова.

— Всего два слова, и ты влюбилась?

— Да. Он сказал: «Я несчастен». И снова уснул.

Это правда, я был несчастен: мои родители умерли, я чувствовал себя одиноко и ни с кем не мог об этом поговорить.

— Я поняла, что он говорит искренне, что это вовсе не шутка. Его взгляд… В его взгляде была пустота. Целая пропасть. Я поняла, что ошибалась. Что судила о нем поверхностно, как и он обо мне. Я считала его богатым избалованным юношей, которому ничего не стоит обидеть другого. Но оказалось, это не так. Лежавший передо мной мужчина был не Самым красивым человеком в мире, а просто человеком. Причем лишенным того, без чего никто не может жить, — счастья.

У меня по спине пробежали мурашки.

Если бы я только знал, что произошло той ночью, все могло бы быть иначе.

— Он не виноват, это они сделали его таким. Те, кто давали ему все, ничего не прося взамен, лишь потому, что он был красив. В тот момент я поняла, что никто, кроме меня, не знает, что у него на душе. Я была единственной, кто хоть немного понимал, каков он на самом деле. Едва осознав это, я полюбила его. Я знала, что никто, кроме меня, не любит его по-настоящему. А потом я немного постояла у его кровати и ушла.

— Вы виделись потом?

— Мы встретились пару дней спустя, когда шла работа над передачей. Думаю, он меня не узнал. Он снова надел маску Самого красивого человека в мире.

Элизабет грустнеет и замолкает. Я тоже не знаю, что сказать. Мысли сменяют друг друга. Элизабет, женщина, которую я обожаю, любит того, кем я был раньше. Того, кто был неспособен полюбить ее.

Зато теперь я схожу с ума от чувств. Я понимаю, что никого по-настоящему не любил. Но уже ничего не изменить.

Я упустил свой шанс. У меня на глазах выступают слезы.

— Ты плачешь?

— Нет, это из-за лука.

— Какого лука? Здесь нет никакого лука.

— А! Ну, значит, я действительно плачу.

Она с умилением смотрит и усмехается. Мне нравится смешить людей, когда самому грустно — хотя бы ненадолго перестаешь плакать. Всего на одну-две секунды, но это уже неплохо.

У Элизабет тоже слезы наворачиваются на глаза. Такое впечатление, что она чувствует себя виноватой, причиняя мне боль.

— Не упрекай себя, это я во всем виноват, потому я и плачу.

— Ты тут ни при чем. Я дала себе обещание любить его всю жизнь, решив, что это будет самая большая и чистая любовь, которая только может существовать на Земле. Согласна, звучит нелепо, особенно учитывая, сколько времени прошло…

— Что значит нелепо? Это же так красиво! Поэтому я и плачу. Я мог бы разделить с тобой эту большую чистую любовь, но предпочел измениться. Останься я самим собой, может быть…

— Подожди, о чем ты говоришь?

— Ты не поверишь…

— Нет, расскажи!

— Ты примешь меня за сумасшедшего, ну да ладно, все равно терять нечего… Самый красивый человек в мире— это я.

— Да, можно сказать, ты им стал.

— Нет, ты не поняла! Я тот человек, чьи изображения украшают твои стены, которому ты предложила проект передачи, с которым провела ночь и который признался тебе, что несчастен. Этот человек — я. Вернее, я был им когда-то, но с тех пор сильно изменился.

— Да, ты был прав. Мне кажется, ты сошел сума.

— Элизабет, позволь задать один вопрос. Тебе не кажется странным, что Самый красивый человек в миретак внезапно исчез?

— Да, это выглядит загадочно. Особенно то, что ему удается оставаться незамеченным все это время! Некоторые утверждают, будто он поселился на острове посреди океана, но я в это не верю. Его бы все равно нашли. И потом, он так страдал от одиночества, что не стал бы обрекать себя на такое…

— Отлично, хоть в чем-то мы сходимся. А теперь поставь себя на его место: ты божественно красива, несказанно богата, все восторгаются тобой, но ты несчастна, поскольку обречена на всеобщую любовь, а твоя жизнь больше напоминает заключение в одиночной камере. Скажи, какова была бы твоя заветная мечта?

— Ну… Наверное, жить как все.

— Точно. А как это сделать?

— Даже не знаю. Может, пойти к пластическому хирургу?

— Есть способ лучше. Какое желание ты бы загадала, будь у тебя такая возможность?

— К чему ты клонишь? Я не знаю, я живу в мире, где нет места чудесам.

— В том-то и дело, что есть! Магия существует.

У Элизабет забавное выражение лица: на губах насмешливая улыбка, а в глазах любопытство.

— Магия, говоришь? Ну-ка расскажи поподробнее!

Я уже собираюсь во всем признаться, как вдруг с лестницы доносится страшный шум. Прильнув к глазку, я вижу многочисленных полицейских, выгоняющих всех посторонних из дома. В коридоре начинаются стычки, Адам с Джеком под мышкой протискивается сквозь толпу. Полицейских становится все больше, и Адам чуть не получает дубинкой по голове. Улучив момент, когда он оказывается рядом с квартирой Элизабет, я приоткрываю дверь и затаскиваю его вовнутрь. Он вскрикивает и сжимает меня в объятиях. Пока меня не было, он ужасно переживал. К тому же ему позвонили из банка: у него на счету появилась баснословная сумма, а он понятия не имел, откуда она взялась.

При виде декора он не удерживается от замечания: «Ого! Вот это да! Не много ли для одной квартиры?» И все. Адама ничем не удивить, он такой. Видя, как спокойно мы относимся к ее увлечению, Элизабет постепенно успокаивается и даже находит в себе силы слегка улыбнуться:

— Вовремя пришел, Адам! Сейчас будем слушать сказку.

— Да? Отлично, мы с Джеком обожаем сказки! Правда, Джек?

Адам достает из кармана кусочек сахара и, держа его в нескольких сантиметрах от носа Джека, водит им вверх-вниз. Пес послушно кивает головой.

— Видишь, он согласен.

Элизабет весело смеется.

— Давайте, садитесь. Учитывая, что творится на лестнице, мы не скоро сможем выйти из квартиры.

Мы устраиваемся, Элизабет наливает вина, и я начинаю.

Я описываю всю свою жизнь.

Рассказываю о детстве, о смерти отца, обо всем, чего нет в книге Люсинды. Не знаю, верят они мне или нет, но слушают так увлеченно, словно они маленькие дети, к которым пришел в гости сказочник. Элизабет открывает еще одну бутылку, я продолжаю рассказ. Иногда она прерывает меня, чтобы задать вопрос: «Как ты сумел так долго просидеть взаперти?», «Не чувствовал ли ты себя несчастным в детстве?», «Не потерял ли способность смеяться после смерти отца?», «Действительно ли Сандра была такой красивой?». Кажется, она немного ревнует. Адам ничего не говорит. Он слушает молча, вытаращив глаза от изумления.

Я говорю и говорю, это какое-то безумие. Мне хочется не забыть ни одной детали, лишь бы Элизабет поверила. Я рассказываю об Африке, о старой колдунье, о желании, загаданном в полнолуние, о превращении. О том, как меня арестовали и посадили в тюрьму, где я познакомился со своим единственным другом. На этих словах Адам ужасно растрогался и заявил: «Ты так хорошо рассказываешь, мне даже кажется, будто я герой фильма или книги». Элизабет улыбается.

Наконец я дохожу до своего второго путешествия.

— Если я правильно понимаю, содержимое этого мешочка позволит тебе измениться еще раз, так?

— Да. И сегодня, кстати, полнолуние. Так что пора.

Они оба недоверчиво смотрят. Я глубоко вздыхаю.

— Адам, Элизабет, вы мои единственные близкие люди.

— Подожди, а как же Джек?

— Как же я мог забыть: вы двое и Джек. Скажи, Элизабет, у тебя есть гостевая комната?

— Да, в конце коридора.

— Хорошо. Через несколько минут я там закроюсь, а вы никуда не уходите, дождитесь, пока я выйду. Скорее всего, это произойдет завтра утром.

— Я не против. Мы с Джеком поспим на канапе, — отозвался Адам.

— Сейчас я выпью эликсир, а утром меня уже будет не узнать. Вы удостоверитесь, что я говорил правду. Знаю, в это сложно поверить, но магия существует, вот увидите. В любом случае, вам нечего терять. Согласны?

Они переглянулись и кивнули.

— Согласны!

— Спасибо. Только очень прошу, если что-то пойдет не так, не бросайте меня, я этого не переживу.

Я иду на кухню, наливаю полную кастрюлю воды, жду, пока она закипит, и высыпаю туда содержимое мешочка. Потом нахожу в шкафу дуршлаг и переливаю эликсир в пиалу, на дне которой лежит фотография Самого красивого человека в мире.

Возвращаюсь в гостиную, обнимаю Адама и Элизабет.

Меня душат слезы.

Что за глупости, мы же увидимся через несколько часов.

Хотя нет, ничего глупого здесь нет. Вполне возможно, через несколько часов они не захотят иметь со мной ничего общего.

Но решение уже принято. Бросив прощальный взгляд на друзей, я ухожу в гостевую комнату.

Я собирался изменить внешность еще раз, стать неузнаваемым, но теперь, когда Элизабет… Она так давно любит меня, с той самой ночи, которую я не помню. У меня в руках было настоящее сокровище, а я ничего не заметил. Не хочу быть красивым — хочу стать тем, кого любит Элизабет. Поэтому я готов вернуться в прошлое.

Я сажусь на кровать лицом к окну.

Смотрю на луну.

Выпиваю эликсир.

И трижды произношу фразу:

— Я хочу быть тем, кого любит Элизабет.

— Я хочу быть тем, кого любит Элизабет.

— Я хочу быть тем, кого любят Элизабет.

Затем ложусь в постель и с нетерпением жду, когда же эликсир подействует. Проходит совсем немного времени, и на меня наваливается страшная усталость…

Быть может, уже завтра моя жизнь превратится в сказку.

* * *

Я просыпаюсь от тихого скрипа: сначала поворачивается ручка двери, а потом сама дверь тихонько открывается. Солнце еще не встало, но его первые лучи уже освещают комнату. Я вижу Элизабет в коротенькой ночной рубашке. Она закрывает дверь и на цыпочках подходит ко мне. Я притворяюсь спящим. Она приподнимает одеяло, осторожно ложится рядом, потом кладет голову мне на плечо и целует в шею. Я вздрагиваю от ее горячего дыхания.

— Элизабет, что ты делаешь?

— Не могла дождаться, пока ты проснешься. Я пришла разделить большую чистую любовь с человеком, которого так давно люблю.

— Что? Неужели сработало?

— Если честно, я не верила в твою историю, слишком уж она странная. Но с фактами не поспоришь. Магия действительно существует.

Некоторое время я размышляю, не сон ли это: я не верю в слишком красивые истории, они кажутся мне неправдоподобными. Но я вижу Элизабет, ее взгляд. Она любит меня, она считает меня красивым.

Моя мечта наконец осуществилась.

Эликсир подействовал. Я снова тот, кем был раньше, я сделал это ради Элизабет. Неважно, что весь мир ненавидит меня и желает смерти — у меня есть свой маленький мир, где я любим. Что ж… Просто не буду смотреться в зеркало, это не так уж и сложно. И потом, может, со временем любовь Элизабет поможет мне смириться со своей внешностью.

Но я совсем забыл об одной «несущественной» детали: теперь весь мир меня ненавидит…

— Слушай, я ведь не смогу выходить из дома. Мне придется сидеть здесь взаперти, понимаешь?

— Понимаю. И с радостью буду сидеть вместе с тобой. Хоть всю жизнь.

Мы долго и нежно целуемся. За дверью лает Джек. Элизабет отстраняется:

— О, наверное, Адам проснулся!

— Пойду покажусь ему, вот он удивится!

Я выскакиваю из постели, бегу к двери, но по дороге останавливаюсь и возвращаюсь поцеловать Элизабет, и лишь потом выхожу в гостиную.

— Доброе утро, Адам!

— Доброе утро!

— Ну как, не ослеплен моей красотой?

— Э-э-э… Честно говоря, нет. Не больше, чем вчера.

— Ах да, я забыл, тебе же плевать на красоту.

— Да нет, не в этом дело. Просто ты не такой уж и красивый. Неужели ты ничего не заметил?

— Что такое?

— Посмотрись в зеркало!

Я бегу в ванную и рассматриваю свое отражение. Напрасно я ощупываю лицо и кручу головой, разглядывая себя под разными углами. Нужно признать очевидное: я не изменился ни на йоту. Я все еще Самый обычный человек в мире. Почему же Элизабет вдруг полюбила меня? Ничего не понимаю. Адам кричит из гостиной:

— Да уж, неприятно, наверное. Зато в квартире магия похозяйничала как следует!

Я возвращаюсь в гостиную и вижу свое лицо повсюду: на каждой афише, фотографии, безделушке. Отовсюду на меня смотрит лицо Самого обычного человека в мире. Адам хохочет:

— Не хочу тебя обидеть, но вчера квартира выглядела симпатичнее. А сегодня плакатов будто стало вдвое больше. Зато теперь мы тебе верим! Теперь мы точно знаем, что ты сказал правду!

Элизабет стоит в дверях спальни. Она с улыбкой кивает головой.

— Адам, говори за себя! Наверное, вы считаете меня наивной, но не до такой же степени! Думаете, я поверила бы в магию после такого фокуса? Вы могли все приготовить заранее и поменять фотографии и безделушки, пока я сплю. Это дурацкий план, но с вас станется. Не это заставило меня поверить в чудеса и понять, кто ты на самом деле.

— Не это? Тогда что?

— Когда так сильно любишь человека, он живет не только на стенах твоей квартиры. Мужчина моей мечты, моя большая чистая любовь стал частью меня. Его образ запечатлен у меня на сердце. Ночью я почувствовала, что кожа горит: я не могла спать, меня снедало странное чувство. Тогда я решила посмотреть, что происходит, и увидела… это.

Она спускает бретельку, и я вижу на ее груди свое лицо. Лицо Самого обычного человека в мире, как на фотографиях, развешанных по квартире.

— Тогда я поняла, что магия существует.

Я не верю своим глазам…

Хотя…

Старуха предупреждала, что в моих бедах виновато не тело. И на этот раз благодаря магическому эликсиру Элизабет поверила, что я тот, кого она всегда любила. Вместо того чтобы менять внешность, волшебный напиток изменил небольшой кусочек ее тела.

Теперь Элизабет любит меня. Она любит меня не за красоту и не за банальность. Она любит меня за то, что это я.

Элизабет подходит ближе, словно услышав мои мысли. На ее глаза наворачиваются слезы, она обнимает меня. Сердце бьется так сильно, что на мгновение я пугаюсь, не причинят ли ей боль эти удары.

* * *

Не знаю, сколько мне еще сидеть взаперти, но это неважно. У меня есть все, что нужно, все, о чем я мечтал, ради чего отказался от остального мира: лучший друг и любимая женщина.

Время идет, дни похожи один на другой, но это и есть настоящее счастье.

Мы с Адамом целыми днями бездельничаем: болтаем, смеемся, иногда учим Джека новым трюкам.

Вечером приходит с работы Элизабет. Она обнимает меня и целует в шею.

Потом мы вместе ужинаем и болтаем обо всяких пустяках. Вначале меня искали повсюду, но постепенно люди стали забывать Самого обычного человека в мире. Скоро они влюбятся в кого-нибудь другого. Они влюбятся в него до безумия, и тогда банальность никого не будет привлекать. Возможно, в тот день мне захочется выйти из дома, и мы с Элизабет отправимся на прогулку. И тогда мы станем как все. В этот день сбудется моя мечта и мечта моего папы.

А пока моя вселенная — это квартира Элизабет.

Напротив, в полумраке гостиной, дремлет в кресле Адам. Время от времени его нос издает пронзительный свист.

Элизабет тоже спит, положив голову мне на плечо. Я обнимаю ее, чтобы она не замерзла и спокойно наслаждалась снами, в которых, я уверен, мы всегда вместе.

Только Джек бодрствует со мной, свернувшись клубочком на канапе. Я глажу его свободной рукой, а он в ответ глубоко вздыхает и, поднимая голову, смотрит влажными глазами, и мне становится еще спокойнее.

Это все так красиво.

И так просто.

Я Самый счастливый человек в мире.


home | my bookshelf | | Я самый красивый человек в мире |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 7
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу