Book: Галапагос (перевод Колотов Александр)




Галапагос (перевод Колотов Александр)


Галапагос (перевод Колотов Александр)

Смертельная игра в жизнь по Воннегуту

«Я продолжаю считать, что художники — все без исключения — должны цениться как системы охранной сигнализации».

К. Воннегут

Сегодня, на рубеже тысячелетий, Курт Воннегут-младший — один из самых известных американских прозаиков. Автор многочисленных романов, рассказов, эссе и пьес, он и сам давно стал предметом общественного интереса. О нем и его творчестве написаны солидные научные монографии и диссертации, масса критических статей и рецензий, журналисты без конца обращаются к нему с просьбой об интервью.

Такое устойчивое внимание к личности и книгам этого писателя объясняется многим, но прежде всего парадоксальностью его мышления, когда глубочайший пессимизм облекается им в форму эскападного веселья. В пестрой ситуации литературы постмодернизма второй половины XX в. критикам никак не удается дать определение творчеству Воннегута: то его зачисляют в писатели-фантасты, то приписывают к так называемым «черным юмористам», то видят в нем сатирика, этакого современного Джонатана Свифта, то объявляют его столпом сюрреализма и лидером литературы абсурда. Но поскольку Воннегут не втискивается в прокрустово ложе ни одного отдельно взятого из этих определений, то все чаще говорят о том, что в своих произведениях писатель использует сразу все эти технологии, создавая тот неповторимый стиль, который сам он назвал «телеграфно-шизофреническим». Достаточно сказать, что чтение его произведений требует серьезных мыслительных усилий, и внимательный читатель очень скоро начинает понимать, что за внешней балаганностыо скрывается мудрая и трезвая оценка современной нам жизни, боль за нашу судьбу и страстное желание предупредить о грозящей катастрофе. Воннегут-философ упрямо бьет в набатный колокол, стремясь отвратить человечество от главной опасности — уничтожения самого себя.


Родом К. Воннегут-младший из Индианаполиса, штата Индиана — штата, в котором с 1850-х годов традиционно селились немецкие эмигранты, образовав большую колонию, многие члены которой составили впоследствии славу американской культуры, как, например, Теодор Драйзер. Родители Воннегута принадлежали к известным в Индиане состоятельным семьям. Дед его, Бернард Воннегут, и отец, Курт Воннегут-старший, имели репутацию талантливых архитекторов, тогда как мать писателя, Эдит Либер, происходила из семьи процветавшего пивовара. Поэтому образовавшаяся в 1913 году молодая семья вправе была рассчитывать на обеспеченное существование. Однако жизнь распорядилась иначе и, как и все их поколение, родители Воннегута познали всю драматичность социально-экономических перемен, ввергнувших их в пучину тяжелейших испытаний, которые по контрасту с благополучным периодом их жизни воспринимались особенно остро.

Начало этим бедам положила Первая мировая война, вызвавшая в обществе волну антигерманских настроений. Эту тяжелую атмосферу подозрительности и предрассудков в отношении людей, продолжавших говорить на немецком языке и хранивших верность своей культуре, Воннегут-младший впоследствии описал в своем романе «Балаган, или Больше я не одинок» (1976). Имидж семьи серьезно пострадал в результате этого общественного остракизма, что, в свою очередь, отразилось и на ее благосостоянии.

После войны ситуация только усугубилась: с введением «сухого закона» пивоваренное производство начинает приносить одни убытки и семье приходится от него отказаться. Великая депрессия 1929—1933 годов ударяет по второму источнику доходов семьи: из-за резкого падения уровня жизни прекращается строительство зданий и, естественно, пропадает надобность в их проектировании. В своем биографическом коллаже «Судьбы хуже смерти» (1991) Воннегут-младший с грустью говорит о несостоявшейся карьере отца, который остался без работы в возрасте 45 лет и сидел без нее, пока ему не исполнился 61 год. Человек, находившийся в самом расцвете жизненных и творческих сил, оказался лишенным возможности реализовать себя. Все эти перемены очень тяжело были восприняты родителями, имевшими к тому времени на руках троих детей, самым младшим из которых и был Курт, родившийся 11 ноября 1922 года.

Уклад семьи резко поменялся: из-за нехватки средств пришлось экономить на всем, в том числе отказаться от прислуги, гувернанток и перевести детей из частных школ в государственные. Столь неуклонное понижение общественного статуса воспринималось родителями Воннегута очень болезненно. Им отнюдь не было легче от осознания того факта, что в своих несчастьях они не были одиноки. Воспитанные на исконно американском мифе, в основе которого лежало требование личного преуспеяния, они трагично прореагировали на финансовый крах своей семьи. Не будет преувеличением сказать, что их поколение оказалось оглушенным Великой депрессией, подорвавшей веру американцев в способность реализации своих возможностей в одиночку: «На первый взгляд состояние мыслей и чувств американского народа в эти годы отличалось полнейшим хаосом. Вера в безграничные возможности, открывавшиеся перед каждым, сменилась ощущением безнадежности и отчаяния».{1} Им еще только предстояло принять неизбежность перехода к коллективному мышлению, необходимость совместных коллективных усилий для выхода из тяжелейшего социально-экономического кризиса. Недаром программа Нового курса, предложенная Ф. Д. Рузвельтом в 1930-е годы, наряду с принятием целого ряда законодательных программ, потребовала сплоченности всего общества для ее реализации. Осознание того, что коллективная безопасность и процветание невозможны на основе прежней экономической формулы бескомпромиссного индивидуализма, привело к перестройке всего общественного сознания и к выработке нового мышления, в основе которого лежало требование поступиться семейными, родовыми, клановыми и прочими интересами в пользу интересов общенациональных. И это представляется принципиально значимым, так как позволяет понять общегуманистический пафос послевоенного поколения писателей США.

В самом деле, такие разные творческие личности, как Дж. Керуак, А. Гинсберг, К. Кизи, Дж. Апдайк, А. Азимов, Дж. Хеллер, К. Воннегут и многие-многие другие, объединяет прежде всего их стремление писать об общечеловеческих ценностях, они мыслят планетарными категориями любви, стремлением уберечь человечество от катастроф. Порой эти явные вселенские тенденции в американской литературе рассматриваются как насильственная экспансия, угроза национальным особенностям других литератур. Но причина, по-видимому, кроется не в космополитизме американцев, а, напротив, в уроках их национальной истории.

Все эти писатели являются детьми поколения, оглушенного Великой депрессией. Историки литературы, изучая творчество различных авторов, постоянно отмечают влияние неудачной, нереализованной судьбы родителей на формирование личности их впоследствии добившихся признания отпрысков. И в каждом отдельном случае история семьи оказывается по-своему поучительной. Что же касается поколения в целом, то его обычно признают жертвой неизбежных обстоятельств, раздавленной молотом судьбы о наковальню исторической неизбежности. Однако в том-то и дело, что поколению этому принадлежит заслуга кардинального изменения отношения к жизни, отход от узких рамок мышления в пользу себя и признание необходимости действий в пользу коллективной безопасности. Именно они своим горьким опытом и примером научили своих детей мыслить более широкими категориями, которые те, в свою очередь, расширили до планетарных масштабов.

В конечном счете опыт любого поколения приносит свои плоды, но признание этого факта может служить лишь слабым утешением непосредственным участникам самих событий. Родители Воннегута так и не смогли оправиться от ударов судьбы. С течением времени отец выработал фаталистический взгляд на свою несостоявшуюся карьеру. Мать же так и не сумела смириться. Одно время она пыталась зарабатывать деньги сочинением рассказов, но, потерпев неудачу, впала в депрессию. Легче всех в ситуацию вписался Воннегут-младший. К тому моменту, когда семья окончательно разорилась, он был еще мал, чтобы понимать происходящее. В отличие от старшего брата Бернарда и сестры Элис свою учебу в общеобразовательной школе воспринял вполне естественно.

По совету отца в 1940 году поступил в Корнеллский университет, где изучал биохимию. Уже со второго курса активно пишет статьи для студенческой газеты. В них выражает свое отрицательное отношение к вступлению США во Вторую мировую войну и осуждает вновь вспыхнувшие в стране антигерманские настроения. После печально известной атаки японцев на Перл-Харбор его позиция меняется, и в январе 1943 года Воннегут добровольцем записывается в армию. Ему удается настоять на своем, несмотря на первоначальный отвод от армии по медицинским показаниям.

В мае 1944 года он получил краткосрочный отпуск, чтобы провести с родными День матери. Накануне приезда сына домой Эдит Воннегут умерла от передозировки снотворного. Она так и не смогла принять новую реальность, предпочтя ей уход из жизни.

Во время Арденнской операции зимой 1944 — 1945 годов, успешно проведенной немецкими войсками, К. Воннегут был ранен, попал в плен и был направлен в Дрезден, где вместе с другими военнопленными работал на заводе по изготовлению солодового сиропа с витаминами, служившего ценной добавкой к скудному питанию беременных немецких женщин. И именно в Дрездене ему было суждено приобрести свой самый страшный военный опыт. В феврале 1945 года объединенные силы союзников предприняли беспрецедентную по масштабам двухдневную бомбардировку Дрездена, в результате которой город подвергся страшным разрушениям. Воннегуту удалось остаться живым только благодаря тому, что военнопленных содержали в бетонных подвалах бывшей скотобойни. Чудом избежав гибели от своих же самолетов, он в полной мере познал ужас войны, когда им, военнопленным, пришлось разбирать руины и вытаскивать из-под обломков тысячи трупов. По разным подсчетам в городе погибло тогда от 35 тыс. до 200 тыс. человек, трупов было столько, что их просто кремировали на месте, устраивая гигантские погребальные костры. Эти страшные эпизоды военного периода легли в основу самого известного его романа «Бойня номер пять, или Крестовый поход детей: дежурный танец со смертью» (1969), и именно этот опыт навсегда отвратил Воннегута от всех войн и сделал его убежденным пацифистом. Потрясение от пережитого не отпускает его по сей день, он постоянно в мыслях возвращается к тем дням и выносит безжалостный приговор любым войнам, считая, что в них не может быть ни правых, ни виноватых: «А бомбардировка Дрездена была чисто эмоциональным всплеском, ни малейшей военной необходимостью продиктована не была. Немцы специально не размещали в этом городе ни крупных военных заводов, ни арсеналов или казарм, чтобы Дрезден остался местом, где могли себя чувствовать в безопасности раненые и беженцы. Оборудованных убежищ, всерьез говоря, не существовало, как и зенитных батарей. Дрезден — знаменитый центр искусств, как Париж, Вена или Прага, а в военном отношении угрозу он представлял не большую, чем свадебный торт. Повторю еще раз: бомбардировка Дрездена не дала нашей армии продвинуться вперед хотя бы на тысячную долю миллиметра».{2}

Воннегут был освобожден из плена советскими войсками, вступившими в Дрезден в мае 1945 года. По возвращении домой он был награжден медалью «Пурпурное Сердце». В сентябре того же года он женился на Джейн Мери Кокс и той же осенью поступил в Чикагский университет, где изучал антропологию. Чтобы содержать семью, работал полицейским репортером. В 1947 году представил к защите на кафедру антропологии Чикагского университета магистерскую диссертацию на тему «Неустойчивое соотношение между добром и злом в простых сказках», которая была единодушно отвергнута всем составом кафедры. В 1971 году эта же кафедра присудила Воннегуту степень магистра антропологии за его роман «Колыбель для кошки» (1963).

С 1947 по 1950 годы он работает в рекламно-информационном отделе при научно-исследовательской лаборатории «Дженерал электрик», в Скенектади, штат Нью-Йорк. Эти годы оказались исключительно важными для всего последующего творчества Воннегута. Он пробует писать, сначала рассказы, в которых пытается описывать свой военный опыт, а затем обращается к научно-технической тематике, черпая сюжеты из наблюдаемой им жизни в Скенектади. Некоторый успех приходит с публикацией рассказа «Доклад об эффекте Барнхауза» (1950), за которым последовали другие рассказы и в 1952 году роман «Механическое пианино» (в русском переводе «Утопия 14», 1967). Однако несколько ранее, в 1951 году, Воннегут предпринимает решительный шаг, оставляет работу в «Дженерал электрик», переезжает в Провинстаун, штат Массачусетс, и полностью отдается писательству.

Широкое признание приходит к Воннегуту постепенно. Поначалу он слывет писателем «андеграунда» в том смысле, что произведения его имеют хождение в довольно узкой среде. Среди ценителей его таланта прежде всего университетская молодежь и молодые преподаватели. Его первые романы и рассказы не вызвали интереса у критиков, хотя творчество Воннегута с самого начала имело весьма отличительные, только ему одному свойственные черты.

В 1957 году ему суждено пережить серьезную утрату — смерть отца от рака легких, а вскоре вслед за этим гибель сестры Элис и ее мужа. Глубокое потрясение сказалось на работе, ибо только этим можно объяснить годовое молчание писателя. Воннегут становится приемным отцом троих своих племянников. За свою жизнь Воннегут воспитал семерых детей — троих собственных, троих оставшихся после гибели сестры, и последнюю, младшую, девочку он удочерил со своей второй женой Джил Клеменц, на которой писатель женился в 1979 году.

Содержание такой большой семьи требовало зарабатывания денег, и именно этим обстоятельством Воннегут объясняет семилетний перерыв, предшествовавший появлению второго романа «Сирены Титана» (1959, русский перевод — 1982), когда предпочтение отдавалось сочинению рассказов, ибо, по словам самого писателя, написание романов требовало большой сосредоточенности и времени, которого он не мог себе позволить, так как детей надо было кормить. Вторым источником средств к существованию было для Воннегута, как и большинства современных американских писателей, преподавание литературы в различных университетах.

Успех и широкое признание приходят после публикации таких романов, как «Колыбель для кошки» (1963, русский перевод — 1970) и «Бойня номер пять». С этого времени начинают говорить о феномене Курта Воннегута-младшего и писатель становится видной общественной фигурой. Спустя десятилетия слава его только упрочилась и он занял видное место в современной мировой классике. Он продолжает активно работать, — последними крупными произведениями стали романы «Фокус-покус, или Что за спешка, сынок?» (1990, русский перевод — 1993) и «Времятрясение» (1997).

Обладая ярким публицистическим талантом, Воннегут — непременный участник различных движений и форумов, выступающих за мир и прекращение всех войн.


Как уже было отмечено, творчество К. Воннегута заводит исследователей в тупик. Все попытки дать ему однозначное определение заведомо обречены на провал. Схожая с постмодернистскими изысканиями рваная форма его произведений откровенно противостоит гуманистическому пафосу содержания, немыслимому в эстетике литературы абсурда и черного юмора. Романы Воннегута представляют собой сложный симбиоз реальности и фантастики, вымысла и документальности, логики и абсурда, и в основе всего этого лежит «игровое художественное воображение, реализующееся через поэтику парадокса то в очертаниях града Божьего на земле, то в картинах Апокалипсиса».{3}

Писательское кредо Воннегута вынесено в эпиграф к данной статье. Эти слова были сказаны им в интервью журналу «Плейбой» и заслуживают быть приведенными здесь в более широком контексте:

«Плейбой: Если не считать того общепризнанного факта, что писательство дело прибыльное, что еще вас заставляет писать?

Воннегут: Мои мотивы — политические. Я вполне согласен со Сталиным, Гитлером и Муссолини, что писатель должен служить своему обществу. Я расхожусь во мнении с диктаторами лишь в том, как писатели должны служить. Прежде всего, я полагаю, что им следует быть — и это обусловлено биологической необходимостью — провозвестниками перемен. Перемен к лучшему, будем надеяться.

Плейбой: Обусловлено биологической необходимостью?

Воннегут: Писатели — это особые клетки общественного организма. Это эволюционные клетки. Человечество стремится стать чем-то еще, оно постоянно экспериментирует с новыми идеями. А писатели служат средством внедрения этих идей в общество и в то же время средством условного реагирования на эти изменения в жизни. Я не думаю, что мы действительно контролируем, то что делаем... ...Но я продолжаю считать, что художники — все без исключения — должны цениться как системы охранной сигнализации».{4}



Весь опыт собственной жизни Воннегута привел его к осознанию того, что кто-то в обществе должен взять на себя выполнение миссии набатного колокола. И неслучайно все его произведения автобиографичны. Зачастую их объединяют одни и те же персонажи, жизнь которых протекает во все тех же, знакомых по прежним произведениям местам: это писатель Говард У. Кемпбелл, главный герой романа «Порождение тьмы ночной» (1962, русский перевод — 1991) и упоминаемый в романе «Бойня номер пять»; еще один писатель, Килгор Траут из «Завтрака для чемпионов, или Прощай, черный понедельник!» (1973, русский перевод — 1975), вновь появляется в книге «Галапагос», причем в последнем главным действующим лицом является уже его сын. Воннегут весьма свободно перемещается по сюжетным линиям всех своих произведений, вспоминая о каких-либо событиях из предыдущих книг, доверительно делясь с читателем своим отношением к ним, создавая тем самым единое человеческое пространство, плотно заселенное странными, эксцентричными персонажами.

Политические мотивы действительно важны для Воннегута. Из всех проблем, затрагиваемых им в произведениях, наиболее настойчиво он разрабатывает три: долой все войны, контроль над техническим прогрессом и спасение природы. Из написанных им к настоящему времени полутора десятков романов четыре можно рассматривать в качестве ключевых в трактовке названных тем: «Колыбель для кошки» — апофеоз безнравственности науки и технического прогресса, «Бойня номер пять» — разрушительность войн и их безжалостное воздействие на человеческие душу и плоть, «Завтрак для чемпионов» — экологическая катастрофа как плод человеческого разума и, наконец, «Галапагос», в котором каждая из перечисленных тем перестает быть камертоном, и, сливаясь, вместе они создают печально-погребальный перезвон колоколов над останками человечества.

Если «Колыбель для кошки» заканчивается концом света, то действие «Галапагоса» им открывается. И неважно, по какой причине наступает Апокалипсис — в результате ли нехватки продовольствия, ядерной войны или какой-либо иной техногенной катастрофы. Деятельность человека на Земле столь «плодотворна», что причин самоуничтожения может быть сколь угодно много, — опасность глобальной катастрофы давно нависла над нами...

«Галапагос» — одна из самых «мифологически» перегруженных книг К. Воннегута. Аллюзии на главные мифы Книги Бытия из Ветхого Завета — о сотворении мира, Эдеме, грехопадении Адама и Евы, Великом Потопе и чудесном спасении Ноя, а также миф о непорочном зачатии из Нового Завета — составляют фон, на котором разворачиваются события книги, придавая им глубокий философский смысл. Но Воннегут не был бы Воннегутом, если бы не попытался объединить полярное, несовместимое. И в его повествовании библейские мифы тесно сплетаются с наукой и освещены полемикой с предшествующим развитием американской мысли.

Центральным является повествование о готовящемся «естественнонаучном круизе века», который представляет собой пародию сразу на дарвиновские путешествия, библейский миф и некоторые литературные мифы, прежде всего на собственно американскую литературную историю, вступая в диалог с произведениями романтиков — «Повестью о приключениях Артура Гордона Пима» Э. А. По и величественной эпопеей «Моби Дик» Г. Мелвилла.

Продолжая традиции великих писателей-сатириков, таких как Дж. Свифт («Путешествие Гулливера»), С. Брант («Корабль дураков») и Эразм Роттердамский («Похвала глупости»), Воннегут использует миф о Ноевом ковчеге и подводит нас к осознанию того, что все это уже было, все это мы уже проходили. Уже Господь, рассердившись на людей за грехи, приговаривал весь людской род к уничтожению, дав своему единственному праведнику возможность спастись и стать новым прародителем человечества. Уже был Великий Потоп, смывший с лица Земли людей, не оставив после них даже малейшего следа, наподобие того, как набежавшая прибрежная волна смывает построенные детьми песчаные замки. Но большемозглые люди никак не делают выводов из своего прошлого и вновь оказываются в уже знакомой им ситуации конца света и неизбежности нового возрождения мира. И в данном случае не столь важно, кто выступает вершителем судеб человеческих — Бог или мать-природа, — все возвращается на круги своя, и по законам эволюции, сделав очередной виток по спирали, человек вновь находится в единой точке завершения-начала пути.

Сколь велика, однако, разница между ветхозаветным патриархом Ноем и волею судеб оказавшимся в роли нового Ноя и одновременно нового Адама капитаном «Байя де Дарвин» Адольфом фон Клейстом. По Воннегуту, новым прародителем человечества должен стать алкоголик, ничего не смыслящий ни в одном ремесле. Это ли не ирония судьбы и радикальное переосмысление мифа о грехопадении Адама и Евы? Согласно Ветхому Завету, вкусив от древа познания, первые люди отказались от вечного блаженства ради возможности утоления своего любопытства, возможности полагаться на собственный разум и силы. И сколь печален итог, который символизирует новое плавание Ноева ковчега.

Однако Воннегуту недостаточно трансформации библейских мифов. Он накладывает на них естественнонаучную теорию Дарвина о происхождении видов путем естественного отбора, которая сама давно превратилась в своеобразный научный миф для современного человеческого сознания. Плавание «Байя де Дарвин» — это плавание не только ветхозаветного ковчега, но и легендарного корвета «Бигль», на котором в свое время и совершил кругосветное путешествие Ч. Дарвин, — путешествие, приведшее к торжеству науки, торжеству разума.

«Естественнонаучный круиз века» стилизован под бесстрастное биологическое исследование, отстраненно фиксирующее логическое завершение эволюции видов, венцом которой, как известно, по Дарвину, является человек. Воннегут безжалостно повествует о том, что человечество проглядело тот момент, когда эволюция сменилась вырождением, и чрезмерно раздутые мозги человека не только не способны исправить положение, напротив, они становятся плохо управляемыми и просто деградируют. Миф обращается вспять. Символом яблока познания становится компьютер — электронное продолжение человеческих мозгов. «Мандаракс» — самое мощное из всех электронных устройств, созданное компьютерным гением Зенжди Хирогучи и призванное превратить каждого пользователя во владельца сверхмощного мозга, что, казалось бы, открывало перед человеком небывалые возможности Для познания мира и реализации себя, — этот «Мандаракс» оказывается абсолютно бесполезен на острове, куда попадают осколки человечества.

«Мандаракс» напичкан всевозможными сведениями, хранит информацию обо всех открытиях, совершенных homo sapiens, служит переводчиком на любые языки и по сути есть скрижали человечества. Приборчик этот, кладезь мировой премудрости, — уже знакомый нам по прежним романам Воннегута прием. «Мандаракс» выполняет ту же функцию, что и Боконон в «Колыбели для кошки» или Килгор Траут в «Бойне номер пять» и «Завтраке для чемпионов». Бесконечный поток высказываний знаменитых мыслителей прошлого, выдаваемых «Мандараксом», при всей глубине и значительности звучит напыщенно и глупо, всегда оказываясь неуместным. Это глубочайшая по своей трагичности мысль: бесценные знания человечества бессильны помочь в той ситуации, в которой оказалось человечество, и даже не могут служить утешением. Круг замкнулся, и человечество, испив чашу познания до дна, отказывается от него, предпочтя блаженство неведения искусу знания. Печальный, но неизбежный итог, предупреждает Воннегут. Неизбежный, если люди не одумаются.

Писатель полемизирует и с естественнонаучным мифом Дарвина: согласно великому ученому, в основе эволюции лежит естественный отбор, осуществляемый в процессе борьбы за выживание. Род продолжают самые сильные и приспособленные особи. Воннегут же ехидно показывает, что человеческая эволюция целиком зависит от воли случая, а не биологической закономерности. Он предлагает нам модель, которая при всей ее кажущейся дикости и противоестественности представляется вполне реальной в наше время, когда само существование нашей планеты оказывается под угрозой. Так, в силу обстоятельств, продолжение человеческого рода связано отнюдь не с лучшими представителями людей (в общепринятом понимании лучшие — значит наиболее умные), а со случайно оказавшимися в одном и том же месте биологически несовершенными особями, — это слепая Селена; Хисако, в организме которой имеются генные изменения, являющиеся результатом ядерного облучения ее матери, и благодаря этому человечество приобретет ценное качество — пушистость; это Мери, женщина, уже миновавшая возраст деторождения; шесть странных девочек из племени канка-бонос, чей мозг находится на весьма примитивной стадии развития, и единственный мужчина Адольф фон Клейст, о «достоинствах» которого было уже упомянуто. На новом витке «эволюции» в ход идет человеческий материал не самого лучшего качества. И никакого вам естественного отбора, в ход идут подручные средства.

Отказ человека от познания,  символически выраженный уничтожением «Мандаракса», сопровождается возвращением заблудшего в лоно Бога (или матери-природы?), но уже не в облике богоподобного, идеального творения самого Всевышнего, а в виде еще одного животного вида — что-то вроде смеющихся тюленей. Для них вновь открываются врата рая, и миф об Эдеме получает тоже свое, но отличное от библейской традиции воплощение.

Церковная традиция утверждает, что ветхозаветный рай находился на территории древнего Междуречья, между реками Тигр и Евфрат. Описание райских кущ всегда содержало восторженные эпитеты. Однако Воннегут перемещает Эдем на Галапагос, следуя логике своего мифа, в основе которого лежит целесообразность. Галапагосские острова воспринимаются писателем как колыбель земной жизни. В 1982 году вместе со своей второй женой он совершил поездку на острова, и на собственном личном опыте убедился в особом значении этого места, и увидел, насколько прав был Дарвин, говоря об уникальности этих островов. Воннегута, как и всех посещающих Галапагосы, поразила девственная неиспорченность природы, ее простота, целесообразность, граничащая с примитивизмом, и ошеломляющая доверчивость обитателей этих мест. Затерянный мир, существующий вне времени и населенный непугаными жителями, самодостаточный мир, сохраняющий свое равновесие сколь угодно долго, даже миллион лет спустя.

Только таким и должен быть рай, утверждает Воннегут. Еще один парадокс этого писателя, требующий некоторых разъяснений. Стереотип нашего восприятия отказывается представлять рай, в основе которого лежит голая целесообразность. Для нас характерно отождествлять сад вечного блаженства с добрым началом, с царством справедливости и торжества морали. И в этом наше величайшее заблуждение, издевательски говорит нам автор.

Но не только наше, а всей предшествующей христианской и — шире философской традиции. Понятия добра и зла — откуда взялись они в нашем сознании? В природе нет морали. Хищник лев убивает свою жертву из целесообразности, и этот акт убийства не имеет никакого отношения к нравственности. Описывая происходящее в романе «Галапагос», Воннегут использует свой излюбленный прием отстранения — за всем наблюдает сторонний наблюдатель — Лев Траут, который уже нечеловек, что и позволяет ему судить о человеческих поступках, находясь над понятиями добра и зла. Впервые в этом романе Воннегут отказывается от введения в действие инопланетян и иных цивилизаций, стремясь подчеркнуть, что человеческий разум одинок во Вселенной и это настоятельно требует позаботиться о его сохранении. Человек должен наконец понять, что самоуничтожение будет окончательным и никакое возрождение невозможно. Нравственные категории придуманы человеческими мозгами и человеческими же мозгами вывернуты наизнанку.

Зло предстает в «Галапагосе» нестрашным, а добро — недобрым. Эти бинарные представления о мире на фоне природной целесообразности выглядят смешно и нелепо. Эндрю Макинтош, богатый финансист, хищная акула предпринимательства, не теряющий надежды еще больше разбогатеть на мировом экономическом кризисе, этакий современный Френк Каупервуд,{5} изображен в романе жалким и смешным. Ему кажется, что он сам руководит своей судьбой, а на самом деле неизбежная череда обстоятельств и слепой случай правит свой бал в его жизни.

Не менее карикатурен и прожженный тип, разрушивший судьбы почти двух десятков женщин, — Джеймс Уэйт, хотя по логике вещей он должен был бы восприниматься как одно из исчадий ада, если не инкарнация самого сатаны. Но перед лицом естественной закономерности все человеческие уловки, направленные только на то, чтобы добиться исключительно собственной выгоды, возвыситься над себе подобными, доказать свое право называться лучшей особью и претендовать на получение права участвовать в продолжении рода человеческого, — все эти уловки оказываются бессмысленными и ничтожными. Жалкие потуги, спровоцированные человеческим мозгом. По иронии судьбы у Макинтоша — слепая дочь, бракованный элемент с точки зрения эволюции, Уэйту также не суждено оставить след после себя.

Но также лишена привлекательности и Мери Хепберн — воплощение Матери-Природы. Ее потуги делать добро — суетны и мелочны, а самопожертвование никому не нужно. До тех пор пока она не внесла свой вклад в продолжение человеческого рода (травестия мифа о непорочном зачатии), ее существование было лишено смысла, так же как и ее доброта, которой она посвящала себя не по зову сердца, а потому что так требовали нормы христианской морали, стереотипы общественного поведения.

В свое время, отвечая на анкету, присланную «Уикли Гардиан», на вопрос: «Что для вас всего огорчительнее у других людей?» — Воннегут написал: «Вера в социальный дарвинизм».{6}

Идеи социального дарвинизма получили распространение в американской мысли еще во времена Драйзера под влиянием работ Т. Гексли, соратника Ч. Дарвина и активного пропагандиста его учения, и Г. Спенсера, английского философа и социолога, которые стремились распространить биологические законы естественного отбора на человеческое общество. Они проводили много параллелей между поведением примитивного сообщества животной стаи и человеческих групп в аналогичных ситуациях. Признание того, что в жизни человек руководствуется инстинктами, вело к оправданию социальной иерархии построения общества, получившему название социального дарвинизма. Это узаконивало и жестокую конкуренцию среди людей, их стремление выжить в обществе за счет других. И именно влияние этих идей так огорчительно для писателя.

Неужели Воннегут всерьез говорит о бессмысленности моральных категорий? Неужели и вправду человек лишь жалкое животное, недостойное лучшей участи как только превратиться в смеющихся пушистых тварей? Конечно же нет, и внимательный читатель должен понять это, понять не умом, а сердцем, душой. Ответ этот заложен в подтексте всего романа, но с особой пронзительностью он звучит в словах Роя, умирающего от рака мозга мужа Мери: «Я знаю, что такое душа, Мери, — произнес он, лежа с закрытыми глазами. — Душа есть только у человека. Она всегда знает, когда мозг ошибается. И я всегда знал об этом, Мери. Я ничего не мог с собой сделать, но знал всегда».

Душа — это то, что не дает человеку покоя, бередит его совесть, маленький колокольчик, бьющий тревогу. Его надо просто чувствовать, а не заглушать доводами разума. Рой особенно остро воспринимает сигналы свой души (ничего удивительного, «хихикает» Воннегут, ведь мозг его болен и практически отключен). Настолько остро, что берет на себя ответственность за страшные человеческие преступления на атолле Бикини.


Главный парадокс художественного метода Воннегута заключается в том, что о самых кризисных, трагических моментах человеческой жизни он рассказывает со смехом. В его романах мы наблюдаем смертельную игру в жизнь, которую ведет человек. Это столкновение двух планов — глубокого философского содержания с внешней карнавальностью выражения — и создает тот неповторимый воннегутовский стиль, секреты которого без конца выпытывают у писателя. Сквозной гротеск, сатира и горчайшая ирония, парадоксы, создающие эффект обманутого ожидания, кажущийся алогизм человеческих поступков и полное разрушение стереотипов — все эти элементы стилистики в изобилии встречаются у американских писателей, так называемых «черных юмористов», таких как Джон Барт, Джеймс Патрик Донливи, До-налд Бартельм и других. Однако, в отличие от них, эта словесная игра не является у Воннегута самоцелью.



Странный на первый взгляд прием реагировать смехом на неразрешимые проблемы имеет под собой серьезную подоплеку. «Самые смелые шутки вырастают из самых глубоких разочарований и отчаянных страхов», — считает писатель. Свое умение смеяться в наиболее кризисные моменты жизни Воннегут объясняет реакцией на стереотипы чисто американского мышления. Миф об американской мечте, в основе которого лежит вера в быструю реализацию своего потенциала и непременное стремление к успеху, заставляет его горько иронизировать, наивный оптимизм соплеменников относительно беспредельности своих возможностей и вера в преодоление всех мыслимых и немыслимых препятствий вызывают у него саркастический смех: «Мне представляется отвратительной и комичной присущая нашей культуре особенность ждать от любого человека, что он всегда в состоянии разрешить все свои проблемы. Имеется в виду, что проблема всегда может быть решена, если ты приложишь еще чуть больше усилий, чуть больше борьбы. Это настолько не соответствует истине, что мне хочется рыдать — или смеяться. Опять же в соответствии с культурной традицией американцы не имеют права плакать. Поэтому я не много плачу — но очень много смеюсь».{7}

И этому кредо писатель остается верен всю свою жизнь. В романе «Галапагос» способность смеяться — единственное достоинство человеческого рода, которое людям удается сохранить даже при вырождении, став «смеющимися животными».

По форме все романы Воннегута представляют собой коллаж, — события, описания, размышления сменяют друг друга как в калейдоскопе. Писателя не интересует логическая последовательность событий — в самом начале романа он может разболтать читателю, чем, собственно, закончится действие, в ходе самого повествования он без конца перемешивает события, свободно перемещаясь во времени и тем самым как бы уничтожая его.

Преступное желание отложить дела на завтра, на потом, на какое-то отдаленное будущее, столь свойственное каждому человеческому существу, проступает со всей отчетливостью в романе «Галапагос», когда мы оказываемся свидетелями того, как миллион лет спрессовывается в одно мгновение. «Проблемы надо решать здесь и сейчас, — кричит нам Воннегут. — Один час сегодня может оказаться определяющим для последующих десяти тысяч столетий».

Такой коллаж из осколков времен, фрагментов пространств, поворотов человеческих судеб, подаваемых с самого неожиданного ракурса, призван ошеломить читателя и заставить его задуматься. Такая форма подачи материала предусматривает напряженное участие читателя в создании текста. Именно в создании, сотворении каждый раз иного смысла из того хаоса фрагментов, которые щедрой рукой писатель рассыпает перед читателем, каждый раз иного в силу целого ряда факторов, обусловливающих коммуникацию между стороной, посылающей художественный импульс, и стороной, его принимающей. Все мы очень разные — в силу нашего воспитания, образования, личного жизненного опыта, психологических особенностей, социального статуса и массы прочих вещей, которые обусловливают нашу индивидуальность. И эта наша непохожесть друг на друга ведет к разной стратегии прочтения романа-коллажа. В терминологии У. Эко, текст — это лабиринт, со множеством сообщающихся между собой ходов. И чтобы добраться до скрытого смысла, каждый выберет свой путь в этом лабиринте. Сметаются стереотипы прочтения, разрушаются коды традиционной литературы, читатель выбирает свой путь вхождения в лабиринт и включается в игру. Это соучастие в едином акте творения текста полагается важнейшим принципом современной эстетики, и коллаж принято считать изобретением культуры постмодернизма, поскольку именно эта форма дает возможность отразить расщепленность современного сознания.

Однако не следует забывать и о проблеме взаимопонимания, которая встает весьма остро в контексте поэтики постмодернизма. Но если такие писатели-абсурдисты, как У. С. Берроуз, стремятся возвести невозможность полного взаимопонимания между людьми в ранг абсолюта, то для Воннегута коллаж служит лишь нестандартным средством привлечь внимание к самым болевым точкам современной жизни. Для него очень важно, чтобы люди поняли друг друга, и в его текстах-лабиринтах всегда отчетливо видны главные проходы, миновать которые никак нельзя.

Писатель идет по пути не уничтожения смысла, но расширения его за счет многомерности пространства художественного произведения. В «Галапагосе», как ни в одном другом произведении Воннегута, наблюдается причудливое смешение самых разных жанров, — это и документальная научно-популярная проза, используемая при описании природы Галапагосских островов, и остросатирические шаржи современных знаменитостей, собирающихся принять участие в «естественнонаучном круизе века», и мистико-оккультные пассажи, и высокая поэзия, — увы! — опять-таки несущая парадоксальный заряд, ибо самое поэтическое место в романе связано с описанием брачного ритуала у синеногих олуш — вневременного символа истины и красоты, который и через миллион лет неизменно прекрасен.

Необычность формы произведения, своеобразная интеграция жанров, имеет давнюю историю в американской литературе и не сводима лишь к экспериментаторству последних десятилетий. Мы имеем в виду знаменитый роман Г. Мелвилла{8} «Моби Дик, или Белый Кит», написанный еще в 1851 году. Тогда, в эпоху американского романтизма, Мелвилл пошел по пути интеграции жанров, и, как пишет Ю. В. Ковалев, «философские, социальные, маринистские, приключенческие, фантастические аспекты повествования в „Моби Дике" как бы „проросли" друг в друга и образовали монолитную глыбу, эпопею, в которой сплавились основные достижения американской романтической прозы и многовековой опыт мировой литературы».{9} Можно заметить много параллелей между этими двумя произведениями — «Моби Диком» и «Галапагосом», отстоящими друг от друга более чем на столетие. Большое место в первом уделено научной и фактографической информации о китах, которая во времена Мел-вилла смотрелась явно нелепо в канве художественного текста. Но попытка извлечь эти, казалось бы чужеродные, страницы привела бы к уничтожению всего глобального замысла писателя. В «Галапагосе» Воннегут использует тот же прием, приводя фактические сведения о разных птицах и животных, и достигает того же результата, ибо удаление из контекста блестяще написанных страниц с картинами природы Галапагосских островов и национального парка (когда молодые Мери и Рой впервые увидели друг друга) разрушит всю архитектонику романа. Написанные в лучших традициях американской литературы, посвященной поэтическому описанию природы, лучшие образцы которой, как известно, дал в свое время другой писатель-романтик — Г. Д. Торо{10}, эти фрагменты служат тем разумным, стабилизирующим фоном, на котором ярче проступают параноидальные деяния современных людей.

Различие же между романом Мелвилла и романом Воннегута состоит прежде всего в стилистике: свои серьезнейшие философские размышления над судьбами человечества Воннегут скрывает под маской иронии и порой весьма жестокого юмора. И если составные части романа Мелвилла, взаимопроникая друг в друга, формируют усложненную структуру романа, то Воннегут создает свои коллажи резкими, короткими «мазками». Композиционно все его произведения состоят из небольших глав и подглавок, включающих в себя порой всего несколько кратких предложений. Текст каждой такой подглавки по сути представляет собой отдельный анекдот, а весь роман — целую коллекцию саркастических шуток, нанизанных друг на друга.

Такой принцип подачи текста характерен для всего его творчества, но в каких-то сочинениях, как, например, в «Колыбели для кошки», это является единственным принципом художественного построения произведения, в других, как это мы наблюдаем в «Галапагосе», он сочетается с реалистическими и документальными отрывками. «Я занимаюсь написанием анекдотов, — признается Воннегут. — Шутка — это малоформатное искусство. У меня к этому природная склонность. Можно сравнить это с установкой мышеловки. Вы ставите мышеловку, взводите ее и — бац! Мои книжки по большей части мозаики, сложенные из целого вороха крохотных кусочков, и каждый такой кусочек — анекдот. Они могут состоять из пяти строк, могут из одиннадцати. Если бы я писал в трагическом ключе, это было бы постоянным извержением словесного потока. Вместо этого я сочиняю анекдоты. И одной из причин, по которой я пишу так медленно, как раз и является то, что я стараюсь вложить смысл в каждый анекдот».{11}

Коллаж из анекдотов — это изобретение Воннегута, что как раз и составляет основу его «телеграфно-шизофренического стиля». При чтении его книг создается ощущение, что ты втянут в какой-то карнавальный вихрь, вокруг мелькают уродливые, невероятно смешные и одновременно пугающие маски, парадоксы следуют один за другим, и только что прочитанный анекдот представляется вершиной мастерства автора, думается, что ничего более удачного ожидать нельзя. Ан нет, Воннегут остается верен себе и продолжает ошеломлять. Он без конца меняет повествовательные ракурсы, создавая иллюзию вечного движения; грустные и веселые, трагические и жизнерадостные мгновения сменяют друг друга, сплетаясь в единый поток впечатлений. И всем этим руководит кукольник Воннегут, смешно дергая за ниточки своих персонажей, вызывая странный смех, очень похожий на рыдания. Порой ему недостаточно исконно литературных средств и он рисует картинки, шокируя добропорядочного семьянина этими шаржами-загадками, не всегда приличного содержания.{12} Поэтому, когда вдруг книга обрывается (а у Воннегута она обрывается именно вдруг), читатель оказывается внезапно брошенным, хотя в его сознании еще продолжается кружение образов, картин, сюжетов, но только лишь по инерции. И ошеломленный читатель пытается осознать, что же это с ним происходило.

Критики неоднократно пеняли Воннегуту за неумение, по их словам, создавать концовки своих произведений. Внезапный обрыв повествования зачастую оформляется у него фразой: «Ну и так далее», или: «Вот так это было». Но следует признать, что такое завершение книг есть единственное логическое развитие формы коллажа, который, не имея строгой линейной последовательности изложения, не может иметь и рационалистической концовки с четкой формулировкой авторской позиции. Коллаж и концовка — вещи взаимоисключающие друг друга.

Кроме того, излюбленный Воннегутом прием парадокса настоятельно диктует ему держать эту линию до конца — удивлять, озадачивать и... в конечном итоге будить мысль.

Добиваясь одной единственной цели — разбудить спящую совесть человека (или будет правильнее сказать — человечества), он настырно, до занудности бьет в одну и ту же точку, и его излюбленным лингвистическим приемом являются повторы. В «Галапагосе» таким эпицентром повторяющегося сарказма оказываются оксюмороны{13}, обыгрывающие слово мозг: «Чудовищного размера мозг — единственное темное пятно на нашей планете»; «...человеческий мозг превратился в неуправляемый и безответственный генератор идей...»; «...Зенджи получил от большого мозга совет, непрактичный до инфантильности»; «Большой мозг Дельгадо морочил его разнообразными лживыми историями...» и т. д.

Все наши беды от чрезмерно развившегося трехкилограммового мозга, живущего ради самого себя и заставляющего нас поступать вопреки нашим собственным желаниям и интересам, как, напомним, мозг заставляет Мери Хепберн предпринять попытку самоубийства вопреки ее собственному желанию. Воннегут вынуждает нас взглянуть на наш собственный орган, вершину биологической эволюции, по Дарвину, с совершенно иной позиции. Он приводит нас к пониманию, что наша традиционная гордость за достижения человеческого разума есть глубочайшее заблуждение. Что значат великие творения, если за всю историю своего существования люди так и не смогли решить кардинальные проблемы своего бытия? И как нелепо звучат цитаты из знаменитых мыслителей и художников прошлого, то и дело вкрапляемые в текст романа, на фоне той бессмыслицы, которую являет собой современная нам жизнь. И мысль эта звучит рефреном, повторяясь снова и снова: «...топлива и еды хватило бы на всех жителей планеты, сколько бы их ни насчитывалось, но уже миллионы за миллионами гибли от голода. Самые выносливые держались без еды сорок суток. Потом наступала смерть. Всемирный голод, как ранее Девятую симфонию Людвига ван Бетховена, породил очень большой мозг».

Описание Воннегутом «представителей эпохи больших мозгов и изощренного мышления» приводит к тому, что к концу романа «большие мозги» становятся синонимом «безмозглости» и, когда Воннегут пишет о «могучем мозге капитана», отчетливо прочитывается полный кретинизм данного персонажа. Вот так, ставя все с ног на голову, переворачивая наши привычные представления о мире и самих себе, Воннегут раскачивает свой набатный колокол, считая, что для этого хороши все средства, вплоть до использования вульгаризмов и табуизированной лексики.

Об этой специфике стиля писателя необходимо поговорить особо. Не раз и не два доставалось ему и в печати, и в кругу знакомых ему людей за безмерное использование так называемых непечатных слов. Существуют свидетельства, что книги его изымались из школьных и городских библиотек в ряде регионов США и чуть ли не сжигались прилюдно. Причем все это происходило отнюдь не в эпоху средневековья или при тоталитарном режиме, а в 70-е годы XX столетия в самом демократическом государстве. В своем автобиографическом коллаже «Вербное воскресенье» Воннегут попытался расставить все точки над «i».

Что считать непристойным, спрашивает он, — исповедование ханжеской морали или называние вещей своими именами? Все взрослые люди прекрасно знают слова, составляющие лексикон неприличных выражений. Почему же тогда надо краснеть и делать вид, что в печатном виде эти выражения недопустимы и неприличны? Не есть ли это продолжение все тех же якобы нравственных законов, следование которым лишает нас возможности реально и трезво оценить свои же поступки, и вместо этого мы ищем им оправдание в общепринятых стандартах поведения? Общество поражено ложью, и для того, чтобы помочь ему прозреть, Воннегут и идет на крайние меры, вплоть до самых непечатных выражений. Еще одно средство привлечь внимание, к которому он прибегает в отчаянной надежде достучаться уж если не до человеческого разума, то до человеческой души. В ранних романах Воннегута — «Сиренах Титана», «Колыбели для кошки», «Завтраке для чемпионов» — игре этими словами отведено очень большое место. Каламбуры, оксюмороны, гиперболы, построенные на семантике непечатных выражений, своей смелостью поражают воображение даже искушенного человека. Апогея в этой игре он достигает в рассказе «Большой космический трах» (1972, русский перевод — 1992), повествующем о последнем гениальном проекте землян — отправить в космический полет не людей, а сперму, дабы распространить «разумную» жизнь во Вселенной. «Галапагос» несколько выпадает из этого ряда. В этом романе практически нет неприличных выражений, хотя описание кое-каких физиологических актов может вызвать неприятие, но сделано это, по сравнению с предыдущими произведениями Воннегута, достаточно скромно, в стиле научной прозы: раз физиология существует в реальности — значит, ее надо учитывать и описывать. Здесь нет того безудержного желания вывернуть все наизнанку, потрясти до самых основ. Думается, что здесь мы наблюдаем отход от прежней стратегии: если раньше он пытался достучаться до разума человека, то теперь Воннегут-атеист обращается к душе человека. По сравнению с ранними вещами «Галапагос» даже имеет концовку, но писатель не противоречит себе. В одном из своих интервью он говорил о том, что признает лишь один-единственный способ завершения — когда жизнь персонажа подходит к своему логическому концу. В этом романе жизни всех людей приходят к своему концу и круг замыкается. Здесь чувствуется некоторая усталость Воннегута-человека, — уже столько десятилетий он неустанно бьет в вечевой колокол, а люди не слышат. И может быть, поэтому, наряду с жестоким сарказмом, в «Галапагосе» столь ощутима тихая печаль.

В 1985 году, когда вышла книга «Галапагос», Воннегут выступал перед студентами знаменитого Массачусетского технологического института, многие выпускники которого прославились своими научными открытиями, и вновь (в который раз!) говорил об опасностях, в которые могут завести научно-технические фантазии. Он призывал остановить эту смертельную игру в жизнь и осознать наконец, что жизнь — дело серьезное. И был потрясен, когда, по завершении его выступления, раздались лишь несколько жидких хлопков, и то из вежливости. Молодые «хониккеры»{14} не желали отказываться от своих увлекательных смертельных игр. «Так вот, я скажу, отчего студенты так безразличны. Им ведомо то, что я до конца усвоить не могу: жить — дело несерьезное», — делает грустный вывод Воннегут.{15}

Но, несмотря на все разочарования, писатель продолжает выполнять добровольно возложенную на себя миссию — быть сигналом тревоги, служить системой охранной сигнализации для человечества. И ведет его по этому пути неистребимая вера в человеческую доброту, та самая вера, которая поддерживала и погибшую в концлагере еврейскую девочку Анну Франк, слова из дневника которой вынесены эпиграфом к этому роману. Для Воннегута — это и есть момент истины: мы не имеем права предать память об этом ребенке.

Н. Абиева


Галапагос

Памяти Хиллиса Л.Ноуи (1903 — 1982), натуралиста-любителя и очень хорошего человека. Летом 1938 года он взял меня, моего лучшего друга Бена Хитца и еще нескольких мальчиков и увез из Индианаполиса, штат Индиана, на Дикий Запад.

Там он нас познакомил с настоящими живыми индейцами, научил спать под открытым небом, содержать лагерь в чистоте и ездить верхом. Мы узнавали от него названия растений и животных и что необходимо для того, чтобы они уцелели и размножились.

Однажды ночью он напугал нас до полусмерти, взвыв около палаток, как дикий кот. В ответ из леса раздался вопль дикого кота.


И все-таки я верю, что в глубине души люди добрые.

Анна Франк, 1929-1944


Книга первая

Вот какая история


1

История вот какая:

Миллион лет назад, в 1986 году от Рождества Христова, Гуаякиль был морскими воротами маленькой южноамериканской страны Эквадор, форма правления — демократия, столица (высоко в Андах) — Кито. Гуаякиль находился двумя градусами южнее экватора, воображаемой ленты вокруг Земли, давшей название государству. Там было очень жарко и очень влажно, город лежал в экваториальной штилевой полосе, на мшистом болоте, где смешивались воды нескольких рек, которые текли с гор.

Сам порт находился в нескольких километрах от моря. В грязной воде комьями плавали остатки растений и скапливались у свай и якорных цепей.

В те времена мозг у людей был гораздо больше, чем сейчас, поэтому люди могли разгадывать всякого рода тайны. В 1986 году, например, их волновало: каким путем столько не умеющих плавать тварей добрались до Галапагосских островов, голого вулканического архипелага к западу от Гуаякиля, отделенного от материка тысячей километров глубоких вод, холодных вод, принесенных из Антарктики. Когда люди открыли эти острова, на них уже жили гекконы и игуаны, болотные крысы и туфовые ящерицы, пауки и муравьи, жуки и кузнечики, клопы и блохи, не говоря о гигантских сухопутных черепахах.

Какие средства передвижения они использовали?

Множество людей напрягли свои большие мозги и догадались: они приплыли на бревнах и других естественных плотах растительного происхождения.

Им возражали, что такие плоты намокнут и сгниют раньше, чем выплывут в открытое море, и еще: течение между материком и островами скорее снесло бы их на север, а не на запад.

Другие заявляли, что все эти сухопутные создания пришли на острова посуху, через естественный мост, в крайнем случае через небольшие расстояния от камня к камню, а камни или естественный мост потом затонули. Но к 1986 году ученые с помощью больших мозгов и остроумных приборов составили карты океанского дна. По их словам, там не наблюдалось никаких следов погружения больших масс суши.

• • •

Третьи представители эпохи больших мозгов и изощренного мышления утверждали, что острова были частью материка и откололись в результате ужасной катастрофы.

Но острова явно ни от чего не откалывались. Это были типичные молодые вулканы, недавно извергшиеся и застывшие. Многие из них были такими юными, что в любой момент могли вновь взорваться. В далеком 1986-м они даже не обросли кораллами и не обзавелись белым песком и голубыми лагунами, привычно связанными для многих с будущей райской жизнью.

Прошел миллион лет, у островов теперь есть и голубые лагуны, и белые пляжи. В начале нашей истории там были только уродливые горбы и горы, пещеры и купола застывшей лавы с грубой шероховатой поверхностью. Расселины и ущелья, провалы и пропасти не покрывал жирный чернозем, прорезанный чистыми ручьями. На них лежал тончайший слои сухого вулканического пепла.

• • •

Была и еще теория: что Всемогущий Бог создал все живое прямо на месте и с материка никто не перебирался.

• • •

Еще одна теория разъясняла, что живые существа парами сошли на берег по трапу ковчега.

Если рассказ про Ноев ковчег правдив (а почему бы и нет?), я мог бы озаглавить мою повесть так: «Второй Ноев ковчег».

• • •

2

Миллион лет назад тридцатипятилетний американец по имени Джеймс Уэйт, плававший как утюг, знал абсолютно точно, как он попадет с Южноамериканского континента на Галапагосские острова. Он совершенно не собирался сидеть, скорчившись, на растительном плоту естественного происхождения и озирать в тоске горизонт. В портовом районе Гуаякиля он у себя в отеле купил билет на двухнедельный круиз — первый рейс нового туристского теплохода «Байя де Дарвин» (Bahía de Darwin — Залив Дарвина, исп.). Первое плавание корабля было объявлено и разрекламировано как Естественнонаучный Круиз Века.

Уэйт плыл один. Он рано облысел, был полноват, с нездоровым цветом лица (цвета корки на пироге в дешевом кафетерии), и мог при необходимости уверять, что ему за пятьдесят. Уэйт старался выглядеть скромно и безобидно.

Сейчас он одиноко сидел в баре отеля «Эльдорадо» на широкой улице Диец-де-Агосто. Бармен Хесус Ортиц, прямой потомок гордых инкских вождей, думал, что этот одинокий грустный человек, записавший себя канадцем, наверно, сломлен и обездолен чудовищной бедой или несправедливостью. Уэйт хотел, чтобы про него все так думали.

Хесус Ортиц, один из самых симпатичных героев моей повести, смотрел на одинокого туриста не высокомерно, а, скорее, участливо. Он думал, как это грустно (на что и рассчитывал Уэйт), что Уэйт потратил много денег в гостиничном киоске на соломенную шляпу, плетеные сандалии, канареечные шорты и сине-бело-бордовую рубашку. Ортиц думал, что Уэйт выглядел очень солидно, когда приехал в строгом костюме из аэропорта. Теперь он задорого вырядился паяцем, карикатурой на американского туриста в жарких странах.

У шва новехонькой рубашки Уэйта болтался ярлык с ценой, о чем ему чрезвычайно учтиво и на хорошем английском сообщил Ортиц.

— Да, действительно, — отозвался Уэйт.

Он помнил про ярлычок и не собирался отрывать его, но разыграл пантомиму «Ах я растяпа» и даже взялся за ярлычок двумя пальцами. Потом, словно подавленный заново нахлынувшим горем, Уэйт как будто бы забыл про ярлык.

• • •

Уэйт промышлял охотой, используя ярлычок рубашки как приманку — способ заставить незнакомых людей заговорить с ним и сказать, как Ортиц: «Прошу прощения, сэр, может быть, это не мое дело, но...»

В отеле Уэйт предъявил фальшивый канадский паспорт на имя Уилларда Флемминга. Он был на редкость везучим авантюристом.

Лично бармену Ортицу опасность не угрожала. Опасность грозила одиноким женщинам, в особенности вышедшим из возраста деторождения. Уэйт брал таких на заметку, женился, прибирал к рукам банковские счета, вклады и драгоценности и исчезал. Он уже перебрал семнадцать жен.

Ему так везло, что он стал миллионером, имел счета во всех банках Северной Америки и не попался ни разу. Насколько он знал, его ни разу и не разыскивали. С точки зрения полиции, он был одним из семнадцати неверных мужей, все с разными именами, а вовсе не заурядным мошенником Джеймсом Уэйтом.

• • •

Сейчас трудно поверить в реальность существования таких блистательных лицедеев, как Джеймс Уэйт. Приходится напоминать себе, что в прошлом почти у каждого взрослого человека мозг весил до трех кило! В гипертрофированном мыслительном органе с легкостью зарождался и при надлежащих условиях вызревал коварный умысел любой сложности.

И вот я спрашиваю, хотя ответа ждать не от кого: в чем, если не в излишней чувствительности нервной системы, таится корень того зла, которое окружало нас со всех сторон?

Ответ: больше ни в чем. Чудовищного размера мозг — единственное темное пятно на нашей планете.

• • •

3

Новенький пятиэтажный отель «Эльдорадо», собранный из серых бетонных блоков, пропорциями и стилем напоминал плоскую широкую и высокую витрину книжного магазина. Спальни с окнами во всю стену выходили на запад, в сторону океанского рейда в искусственно углубленной дельте в трех километрах от берега.

В былое время порт бурлил и кипел, корабли со всего мира везли в страну мясо, зерно, фрукты, овощи, автомобили, электротовары и домашнюю утварь, а увозили в обмен кофе, какао, нефть, золото, ювелирные и ремесленные изделия индейцев, в том числе и шляпы-панамки, всегда изготовлявшиеся в Эквадоре и не имевшие никакого отношения к Панаме.

Но когда Джеймс Уэйт сидел в баре со стаканом рома и бутылкой кока-колы, в порту на рейде маячили всего два корабля. Уэйт не злоупотреблял выпивкой. Он жил умственным трудом и не имел права закорачивать алкоголем изящные схемы большого компьютера, смонтированного в его черепной коробке. Спиртное было частью его стратегии, такой же, как ярлычок на рубашке.

Он не располагал достаточными данными, чтобы судить, нормально ли обстоят дела в гавани. Два дня назад он впервые услыхал слово «Гуаякиль» и в первый раз очутился южней экватора. На его взгляд, «Эльдорадо» ничем не отличался от безликих отелей, дававших ему прежде укрытие в Мус-Джо, Саскачеване, Сан-Игнасио, Мехико, Уотервлийте и пр.

Он прочитал название города, где оказался сейчас, в расписании движения самолетов в Нью-Йоркском международном аэропорту имени Кеннеди. Он только что ограбил и бросил семнадцатую жену, семидесятилетнюю вдову из Скоки, штат Иллинойс, близ Чикаго. Он рассудил, что никому не придет в голову искать его в Гуаякиле.

Глупая и уродливая, старуха родилась на свет по чьей-то явной оплошности, и все же он оказался вторым мужчиной, который на ней женился.

Впрочем, он не собирался засесть в «Эльдорадо» надолго. В холле, у агента по продаже туристских путевок, он купил билет на естественнонаучный круиз века. Наступил вечер. На улице было жарче, чем в пекле. Его корабль, «Байя де Дарвин», готовился отплыть завтра в полдень, в пятницу 28 ноября 1986 года, один миллион лет назад.

• • •

Залив, чье имя носило избранное Уэйтом средство передвижения, расположен у южного берега острова Хеновес. Уэйт ничего не знал про Галапагосские острова. Он думал, что они похожи на Гавайские, где он провел один из медовых месяцев, или на Гуам, где он однажды скрывался: просторные белые пляжи, голубые лагуны, стройные пальмы и шоколадные туземные девушки.

Агент дал ему брошюру с описанием круиза, но Уэйт даже не заглянул в нее. Брошюра лежала перед ним на стойке бара. Она правдиво рассказывала, как безотрадно выглядит большая часть островов, и в отличие от агента правдиво предупреждала будущих пассажиров, что им следует запастись прочными ботинками и походной одеждой, поскольку они будут часто приставать к берегу и, как морские пехотинцы, карабкаться по скалистым склонам.

• • •

Залив Дарвина назван в честь великого английского ученого Чарльза Дарвина, который в 1835 году провел пять недель на Хеновесе и прилегающих к нему островках. В возрасте двадцати шести лет, совсем еще молодым человеком, он плыл за свой счет на корабле ее величества королевы английской «Бигль», совершавшем кругосветное плавание для пополнения запаса географических знаний. «Бигль» обогнул земной шар за пять лет.

В рекламной брошюре, рассчитанной более на любителей науки, чем на искателей приключений, приводилось описание типичного острова группы Галапагос, перепечатанное из «Путешествия натуралиста на корабле „ Бигль"»:

«Первое впечатление было самое непривлекательное. Изломанное поле черной базальтовой лавы, застывшей самыми причудливыми волнами и пересеченной громадными трещинами, повсюду покрыто чахлым, выжженным солнцем кустарником, обнаруживающим мало признаков жизни. Сухая, раскаленная полуденным солнцем поверхность делает воздух душным и знойным, точно он выходит из печи; нам казалось даже, будто кустарник неприятно пахнет».

Далее Дарвин пишет:

«По-видимому, сквозь всю поверхность этой части острова, как сквозь сито, проникали подземные пары; там и сям лава, пока была еще мягка, вздулась крупными пузырями; кое-где верхушки образовавшихся таким образом пустот провалились, так что остались круглые ямы с крутыми стенками».

Это ему живо напомнило, замечает он, «те места Стаффордшира, где чугунолитейные печи особенно многочисленны».

Над стойкой бара, в окружении бутылей и раковин, висел портрет Дарвина, увеличенная копия гравюры, с которой смотрел не молодой натуралист, а дородный британский семьянин, с бородой, пышной, как венки рождественской зелени. В киоске продавались футболки с тем же портретом. Уэйт купил две. Так Дарвин выглядел, когда уступил настояниям друзей и родных и записал свои мысли о том, как именно все разновидности живых существ, включая его самого, друзей, родных и ее величество королеву, приобрели внешность, характерную для девятнадцатого столетия. Он создал самый знаменитый научный труд эпохи больших мозгов. Его книга более всех других способствовала упорядочению мятущихся умов в вопросах о том, где и в чем коренится успех или неудача. Безжалостные мысли исследователя нашли отражение и в названии: «Происхождение видов путем естественного отбора, или Сохранение избранных пород в борьбе за существование».

• • •

Уэйт никогда не читал этой книги, ему ничего не говорило имя Дарвина, хотя он время от времени без труда разыгрывал образованного человека. В естественнонаучном круизе века он намеревался разыграть роль инженера из Мус-Джо, штат Саскачеван, жена которого недавно скончалась от рака.

Вообще-то его образование ограничивалось двухлетней практикой ремонта и обслуживания автомобилей в его родном городе Мидленд-сити, штат Огайо. Он тогда сменил пятую пару приемных родителей. Он был в некотором смысле сиротой, явившись на свет в результате кровосмесительной связи между отцом и дочерью, вскоре после его рождения бежавшими из города вместе и навсегда. Когда Уэйт дорос до того, чтобы самому куда-нибудь убежать, он на попутных машинах добрался до Манхэттена. Его пригрел сутенер и научил торговать гомосексуальной любовью, не отрывать ярлыки с ценой от рубашек, извлекать наслаждение из платных совокуплений и т. п. Уэйт был красавчиком.

Когда его красота поблекла, он перешел в учителя бальных танцев. Он очень хорошо танцевал, а в Мидленд-сити ему говорили, что и его родители тоже отлично танцевали. Он обладал врожденным чувством ритма. В школе танцев он познакомился, обольстил и женился на первой из своих семнадцати жен.

• • •

В детстве все приемные родители жестоко наказывали Уэйта за любую провинность. Все полагали, что с такой наследственностью, как у него, он непременно вырастет негодяем.

Теперь этот негодяй сидел в баре отеля «Эльдорадо», богатый, удачливый, в меру своего разумения — благополучный, готовый в борьбе за выживание к преодолению новых трудностей.

• • •

Я в детстве, так же как и Джеймс Уэйт, убегал из дому.

• • •

4

Чарльз Дарвин, немногословный и лощеный британец, бесстрастный и беспристрастный, скрупулезно точный в научных описаниях, сделался в бурлящем, жарком, многоязычном Гуаякиле героем дня и символом туристического бума. Если б не Дарвин, ни «Эльдорадо», ни «Байя де Дарвин» не привлекли бы Джеймса Уэйта. Не было бы и киоска, где Джеймс Уэйт приобрел шутовской наряд.

Если бы Дарвин не объявил естественную историю Галапагосских островов необычайно поучительной, Гуаякиль был бы еще одним жарким и грязным портом, а Эквадор обращал бы на архипелаг не больше внимания, чем на отвалы пустой породы в Стаффордшире.

Дарвин оказал воздействие не на острова, а на отношение к ним людей. В древности, в эпоху больших мозгов, общественное мнение значило очень много.

Общественное мнение, по существу, определяло поведение людей так же, как и окружающая среда, но в отличие от окружающей среды могло резко меняться. Галапагосские острова были сегодня раем, а завтра адом, Юлий Цезарь сегодня гением, а завтра кровавым убийцей, эквадорские ассигнации сегодня обменивались на еду, жилье и одежду, а завтра ими выстилали дно собачьей конуры, Вселенную сегодня создавал Всемогущий Бог, а завтра Большой Взрыв, и так далее.

Сегодня благодаря разумному уменьшению мыслительных способностей игра ума не отвлекает больше людей от главного дела жизни.

• • •

Белые открыли архипелаг в 1535 году, когда буря сбила с курса испанский корабль. Острова были необитаемы. На них не обнаружили никаких признаков человеческого жилья.

Злосчастный корабль вез епископа Панамского в Перу, не отдаляясь от берегов Южной Америки. Но налетел шторм и погнал корабль к западу, туда, где согласно господствующему мнению лежало море да море.

Буря улеглась, и испанцы поняли, что оказались вместе с епископом в стране страшных сказок про жалкие клочки суши без бухт, без пресной воды и без единого следа человека. Подавленные, они расходовали остатки воды и пищи. Перед ними расстилался океан, гладкий как зеркало. Они спустили баркас и повлекли на буксире парусник вместе с духовным пастырем.

Им не пришло в голову объявить о принадлежности островов Испании, с тем же успехом они преподнесли бы испанской короне преисподнюю. За три последующих столетия архипелаг утвердился на картах, но нации и народы не пожелали владеть им. Лишь в 1832 году одна из самых крохотных и нищих стран на планете, а именно Эквадор, поставила вопрос перед мировым сообществом: все ли согласны с тем, что Галапагос принадлежит Эквадору?

Народы не возражали. Народы отнеслись к этому как к безобидной, даже комичной выходке, как если бы Эквадор в припадке великодержавного слабоумия захватил скопление астероидов.

Но три года спустя юный Дарвин стал убеждать всех вокруг, что зачастую уродливые животные и растения, выжившие на островах, сделали их настоящей жемчужиной, стоит лишь посмотреть на них так, как он, — с научной точки зрения.

Для перемены отношения к островам от пренебрежительного к восторженному подходит только одно слово: чудо.

• • •

В момент приезда Джеймса Уэйта в Гуа-якиль город притягивал к себе немало людей, интересующихся научной историей и пожелавших увидеть то, что увидел Дарвин, и ощутить то, что он ощутил. Три судна, назначенные для совершения круизов, были приписаны к порту. Туристов ждали отели, включая новехонький «Эльдорадо», киоски с сувенирами и прочим товаром и рестораны вдоль улицы Диец-де-Агосто.

Но — вот какая история: когда Джеймс Узит приехал в Гуаякиль, кризис мировой финансовой системы, внезапный пересмотр общественного мнения о ценности денег, акций; облигаций и закладных ударили рикошетом по туристическому бизнесу в Эквадоре и других странах. В Гуаякиле принимал гостей только один отель — «Эльдорадо», и только один корабль, «Байя де Дарвин», готовился к отплытию.

«Эльдорадо» служил сборным пунктом участникам естественнонаучного круиза века, поскольку отель принадлежал владельцам «Байя де Дарвин», Но менее чем за сутки до начала круиза в двухсотместном отеле жило шесть человек, включая Джеймса Уэйта. Остальные пятеро — это:

*3енджи Хирогучи, двадцати девяти лет, японец, абсолютный гений в области компьютеров;

Хисако Хирогучи, его жена, двадцати шести лет, беременная на последнем сроке, преподавательница икебаны, японского искусства составления букетов;

*Эндрю Макинтош, пятидесяти пяти лет, американец, авантюрист, финансист, богач и вдовец;

Селена Макинтош, восемнадцати лет, его слепая от рождения дочь;

и, наконец, Мери Хепберн, пятидесяти одного года, американка, вдова, родом из Илиона, штат Нью-Йорк. Ее никто не видел, потому что с момента приезда прошлым вечером она не выходила из номера. Еду ей приносили из ресторана.

Двоим, отмеченным звездочками, не суждено увидеть закат. На протяжении всего рассказа я буду ставить звездочки, чтобы предупредить читателей о том, что тот или иной персонаж скоро подвергнется безжалостной дарвиновской  проверке  на выживаемость.

• • •

Был там и я.

Но я был абсолютно невидим.

• • •

5

Корабль «Байя де Дарвин» тоже обречен, но ставить звездочку перед его названием пока рано. Пять раз еще зайдет солнце, прежде чем его машины заглохнут навеки, и лишь через десять лет опустится он на дно. Он был не только самым современным, вместительным, шикарным и быстроходным судном в Гуаякиле, но и единственным, предназначенным уже от закладки киля курсировать между материком и архипелагом, туда-обратно, туда-обратно.

Его построили в Швеции, в Мальме, при моем непосредственном участии. Шведские и эквадорские моряки, перегонявшие его из Мальме в Гуаякиль, говорили, что после шторма, через который они прошли в северной Атлантике, он не увидит больше ни свежего ветра, ни бурного моря.

Положение на земной поверхности этого плавучего ресторана, лектория, отеля и ночного клуба для сотни временных постояльцев определялось с точностью до ста метров при помощи радара, сонара и электронного штурмана. Теплоход был до такой степени нашпигован автоматикой, что один человек мог с мостика врубить машины, поднять якоря, дать обороты и лечь на курс, и все без единого механика в машинном отделении или матроса на палубе. Как в отцовском автомобиле. На корабле действовали восемьдесят пять смывных туалетов, двенадцать биде, на мостике и в каютах стояли телефоны, которые через спутник связывали абонента с любой точкой земного шара. С телевизионных экранов звучали последние новости.

Владельцы, два брата — немцы из Кито, похвалялись, что связь с их судном никогда не прервется. Много они понимали.

• • •

Длина «Байя де Дарвин» составляла семьдесят метров.

Корабль «Бигль>>, на котором за свой счет когда-то плыл Дарвин, имел в длину всего-навсего двадцать восемь метров.

Когда «Байя де Дарвин» спустили со стапелей в Мальме, тысяча сто метрических тонн соленой воды оказались вытеснены со своего места. А меня уже не было в живых.

При спуске на воду в Фальмуте, Англия, «Бигль» вытеснил всего лишь двести пятьдесят метрических тонн.

«Байя де Дарвин» был цельнометаллическим теплоходом, «Бигль» — деревянным парусником с десятью пушками на борту для устрашения дикарей и пиратов.

• • •

Два старших корабля — соперники «Байя де Дарвин» по туристическим рейсам — вышли из игры еще до начала соревнования. Ввиду финансового кризиса, заказанные за много месяцев вперед билеты остались не выкуплены. Корабли встали на якорь в болотной заводи вдали от города, подальше от оживленных морских путей. В предвидении долгого периода гражданских смут владельцы сняли с них электронику и все, что представляло минимальную ценность.

В конце концов, Эквадор, как и Галапагосские острова, состоял большей частью из лавы и пепла, не мог же он начать вдруг кормить свои девять миллионов населения. Эквадор обанкротился, страны, владевшие пашней, не продавали ему больше еду, морской порт Гуаякиль опустел, и люди начали умирать с голоду.

Бизнес есть бизнес.

• • •

Соседние Перу и Колумбия тоже обанкротились. Единственным кораблем на рейде Гуаякиля, кроме «Байя де Дарвин», было колумбийское грузовое судно «Сан-Матео», застрявшее на приколе без топлива и провизии. Оно стояло на внешнем рейде и простояло так долго, что возле якорной цепи образовался огромный плот растительного происхождения. На таком плоту к архипелагу Галапагос мог бы приплыть слоненок.

Обанкротились Мексика, Чили, Бразилия, Аргентина, а также Индонезия, Пакистан, Индия, Таиланд, Италия, Бельгия, Турция. Целые нации попали неожиданно в положение «Сан-Матео» и не имели возможности за металлические или бумажные деньги приобретать предметы первой необходимости. Те же, у кого было что продавать, — и иностранцы, и сограждане — отказывались брать деньги. Они не давали послабления тем, кто обладал бумажными заменителями товаров, и говорили: «Очнитесь, идиоты! С чего вы взяли, будто бумага так ценится?»

• • •

В принципе, топлива и еды хватило бы на всех жителей планеты, сколько бы их ни насчитывалось, но уже миллионы за миллионами гибли от голода. Самые выносливые держались без еды сорок суток. Потом наступала смерть.

Всемирный голод, как ранее Девятую симфонию Людвига ван Бетховена, породил очень большой мозг.

Все коренилось в человеческом сознании. Люди просто переменили мнение о ценности некоторых бумаг, а результат оказался таким, как если бы Земля сошла с орбиты из-за столкновения с метеором величиной с Люксембург.

• • •

6

Финансовый кризис, который не может произойти сегодня, явился заключительной катастрофой в длинном ряду бедствий двадцатого века, рожденных человеческим мозгом. Если бы инопланетянин увидел, как люди жестоки к себе, друг к другу и всем вокруг, он бы решил, что все ополчилось против людей, они обезумели и природа решила покончить с ними.

А между тем миллион лет назад планета была не менее тучна и щедра, чем сегодня, — единственное обитаемое небесное тело в Млечном Пути. Переменилось общественное мнение.

В защиту бывшего человечества укажем: все большее количество людей приходило к выводу, что их мозг безответствен, ненадежен, опасен, лишен обратной связи с действительностью, одним словом, не стоит ломаного гроша.

В замкнутом мирке отеля «Эльдорадо» вдова Мери Хепберн, которой даже еду приносили в номер, вслух проклинала мозг, толкавший ее на самоубийство.

— Ты мой враг, — шептала она. — Я ношу своего врага внутри себя.

Она преподавала биологию в старших классах школы ныне несуществующего города Или-он, штат Нью-Йорк, преподавала двадцать пять лет и потому хорошо знала загадочную историю про эволюцию уже тогда исчезнувшего создания, названного людьми ирландский лось.

— Будь у меня выбор между таким мозгом и рогами ирландского лося, я выбрала бы рога, — говорила она, обращаясь к своей центральной нервной системе.

Рога ирландского лося достигали размеров люстры. Она поясняла ученикам, что это блестящий пример того, насколько неисчерпаем запас терпения у природы даже по отношению к явным ошибкам эволюции. Ирландские лоси существовали два с половиной миллиона лет, хотя их рога были слишком неуклюжи для драк и самозащиты и мешали кормиться в густом лесу и кустарнике.

• • •

Мери рассказывала детям, что человеческий мозг — самое удивительное орудие выживания, когда-либо созданное эволюцией. Но вот теперь в Гуаякиле этот самый непревзойденный мозг побуждал ее вытряхнуть из полиэтиленового мешка в шкафу красное вечернее платье и, натянув мешок на голову, перекрыть доступ кислорода к клеткам и тканям тела.

• • •

Незадолго до этого ее замечательный мозг доверил в аэропорту вору дорожную сумку с туалетными принадлежностями и одеждой, удобной для проживания в гостинице. Дорожная сумка составляла всю ее ручную кладь на авиарейсе Кито—Гуаякиль. Правда, у нее оставалось содержимое чемодана, который она сдала в багаж, и в том числе вечернее платье для светских вечеров на «Байя де Дарвин», гидрокостюм, ласты и маска для ныряния, два купальника, пара прочных туристских ботинок и походная форма американской морской пехоты — для береговых вылазок. Брючный костюм, в котором она летела из Кито, ее мозг решил сдать в прачечную и поверить администратору отеля, что утром она его получит не позже завтрака. К недоумению администратора, костюм тоже пропал.

Но худшим из всего, что насоветовал мозг Мери Хепберн, не считая позыва к самоубийству, было решение отправиться в Гуаякиль вопреки сообщениям о мировом финансовом кризисе и почти абсолютной уверенности, что естественнонаучный круиз века, месяц назад рекламировавшийся повсюду, не состоится из-за отсутствия пассажиров.

Сверхмощная мыслительная машина бывала порой просто мелочна. Она не позволяла Мери выйти в армейской форме в холл, чтобы не показаться кому-нибудь смешной, даром что отель практически пустовал. Мозг говорил ей: «Все будут смеяться у тебя за спиной и называть жалкой дурой, твоя жизнь кончена. Ты потеряла и мужа, и работу в школе, у тебя нету детей, нет цели в жизни, лучше со всем покончить при помощи полиэтиленового мешка. Разве это не самый легкий, разумный и безболезненный выход?»

• • •

Однако, надо признать, 1986 год оказался так страшен не только по вине ее мозга. Год начинался удачно, ее муж, Рой Хепберн, был в отличной форме, его ценили на «Джефф-ко», самом большом предприятии Илиона. Члены клуба «Кивание» устроили ей банкет и подарили памятную медаль в ознаменование двадцатипятилетия плодотворной педагогической деятельности, ученики в двенадцатый раз подряд назвали ее лучшей учительницей года.

В начале января она сказала:

— Ах, Рой, мы должны быть так благодарны судьбе, нам по сравнению с другими так везет.  Мне просто хочется плакать от счастья.

И он ответил, обняв ее:

— Ну что же, не стесняйся, поплачь.

Ей исполнился пятьдесят один год, ему пятьдесят девять, они терпеть не могли сидеть дома, с увлечением занимались туризмом, лыжами, альпинизмом, греблей, бегом, плаванием, были стройными и моложавыми.

Не пили и не курили, ели в основном свежие фрукты и овощи, изредка рыбу.

Разумно подходили к деньгам, не давали суммам залеживаться зря на счете, держали сбережения под столь же неусыпным контролем, как здоровье.

Знай Джеймс Уэйт про благоразумие Мери в денежных вопросах, оно бы разом привело его в состояние боевой готовности.

• • •

Уэйт — потрошитель вдов как раз размышлял о ней в баре отеля «Эльдорадо», хотя еще не успел ни познакомиться с ней, ни выяснить, что у нее за душой. Он увидал ее имя в регистрационной книге отеля и расспросил о ней молодого администратора.

То немногое, что он успел узнать, ему понравилось. Скромная одинокая учительница из верхнего номера была моложе всех вдов, которых он разорял до сих пор, но, безусловно, она была его законной добычей. Он ею займется на досуге, во время естественнонаучного круиза века.

• • •

Позволю себе маленькое отступление личного характера. При жизни мой большой мозг часто давал мне советы, мягко говоря, сомнительные с точки зрения выживания, как моего лично, так и всего человечества. Например, с его подачи я записался добровольцем в морскую пехоту и отправился во Вьетнам.

Спасибо Вам, мистер Мозг.

• • •

7

Национальные валюты шести постояльцев «Эльдорадо» — четверых американцев, один из которых называл себя канадцем, и двух японцев — пока ценились везде наравне с золотом. Их ценность была, конечно, фиктивной. Так же как устройство Вселенной, притягательность долларов и иен существовала исключительно в человеческих головах.

Но если бы Уэйт, ничего не знавший о разразившемся финансовом кризисе, привез с собой для пущего правдоподобия канадские доллары, он встретил бы гораздо менее радушный прием. Канада еще не обанкротилась, но люди везде, включая саму -Канаду, все с меньшей охотой обменивали реальные ценности на канадские доллары.

Упали в цене британский фунт, французский и швейцарский франки, немецкая марка. Эквадорские сукре, названные в честь национального героя Антонио де Сукре, стоили дешевле банановой кожуры.

• • •

Наверху, в номере, Мери Хепберн раздумывала, нет ли у нее в мозгу опухоли и не оттого ли мозг постоянно толкал ее на самые неразумные действия. Подозрение возникло у нее вполне естественно, потому что именно опухоль мозга сразила три месяца назад ее мужа. Правда, одной опухоли с ним оказалось справиться не под силу. На помощь подоспели распад памяти и полная утрата способности к логическому мышлению.

Мери прикидывала, когда же опухоль начала творить свое черное дело и не она ли виновата в том, что ее муж в безоблачном январе рокового года заказал два билета на естественнонаучный круиз века.

• • •

История вот какая:

Она пришла днем из школы, думая, что Рой еще на работе (он освобождался на час позже ее). Но Рой был дома. Выяснилось, что он ушел со службы в двенадцать. Он отдавался работе целиком, за двадцать девять лет не пропустил ни одного часа рабочего времени, ни по болезни, так как никогда не болел, ни по другой причине.

Она спросила, как он себя чувствует. Он отвечал, что чувствует себя как нельзя лучше. Он явно гордился собой. Как будто подросток, уставший быть паинькой, подумала Мери. Он всегда говорил кратко и веско, ни разу глупость или непродуманное суждение не прозвучали из его уст. В тот день он брякнул с дурацким выражением на лице, будто разговаривал с недовольной мамашей:

— А я сачкую.

Наверное, это говорила его опухоль, думала впоследствии Мери. Опухоль не могла выбрать хуже дня для беззаботной выходки. Вечером накануне выпал град, с утра не переставая лил дождь со снегом. Рой шлялся взад и вперед по Ростон-стрит, главной улице Илиона, заглядывал во все лавки и магазины и объяснял продавцам, что он сачкует.

Мери изобразила радостное удивление и заявила, что очень хорошо, что он решил расслабиться и отдохнуть. Они прекрасно отдыхали за выходные и в отпуск, да и сама работа, честно говоря, была им не в тягость. От неожиданной эскапады попахивало гнильцой. Сам Рой, сев за ужин раньше обыкновенного, был не в своей тарелке. Как-то все странно вышло. Вряд ли он собирался повторять подобное, и про сегодняшний инцидент уже вспоминали разве что для того, чтобы посмеяться.

Но вечером перед сном, глядя на горячие угли в камине, сложенном из грубого камня его мозолистыми руками, Рой сказал:

— Ты думаешь, это все?

— Что «это»? — спросила Мери.

— Сегодня днем, — сказал он, — я по дороге зашел в туристическое агентство.

Единственному в Илионе туристическому агентству было далеко до процветания.

— И что же? — спросила она.

— И записал нас с тобой в один список, — ответил он медленно, словно припоминая сон, — да, и уже заплатил. Все остальное они берут на себя. В лучшем виде. Мы в ноябре отправимся с тобой в Эквадор, в научно-естественный круиз века.

• • •

Супруги Хепберн первыми откликнулись на рекламу о предстоящем боевом крещении «Байя де Дарвин», представленного на тот момент в Мальме, Швеция, килем и пачкой чертежей. И лионский агент-распространитель только что получил первые оттиски рекламной брошюры. Он как раз крепил ее к стене, когда в контору вошел Рой Хепберн.

• • •

Я тогда год как работал в Мальме сварщиком, но «Байя де Дарвин» еще не воплотился в жизнь и металл настолько, чтобы потребовались мои услуги. Лишь по весне мне предстояло из-за него, как из-за капризной красавицы, потерять голову.

Вопрос: а кто по весне голову не терял?

• • •

На обложке рекламного буклета птица чрезвычайно странного вида смотрела с кромки вулканического берега на подплывающий к острову красивый белый теплоход. Самое поразительное в облике черной, размером примерно с утку птицы с длиннющей, по-змеиному гибкой шеей — это то, что у нее, казалось, не было крыльев. Птица принадлежала к эндемичной фауне Галапагосских островов, т. е. обитала там, только там и нигде более на планете. Маленькие, прижатые к туловищу крылышки позволяли ей плавать глубоко и быстро, как рыба. Она охотилась намного продуктивнее, чем множество применявших другой способ птиц, которые поджидали, пока рыба всплывет к поверхности, и пикировали на нее с распахнутым клювом. Люди назвали удачливого охотника баклан бескрылый. Он догонял рыбу везде. Ему не приходилось ждать, пока рыба совершит смертельную для нее ошибку.

По-видимому, в процессе эволюции предки баклана бескрылого усомнились в ценности крыльев, так же как в 1986 году люди потеряли уверенность в привлекательности большого мозга.

Если закон естественного отбора Дарвина справедлив, то бакланы с меньшими крыльями, отчаливавшие, как рыбачьи лодки, от берега, ловили больше рыбы, чем их большекрылые собратья. Спариваясь друг с другом, они производили потомство с еще меньшими крыльями, которое ловило рыбу еще успешнее, и т. д.

• • •

В точности то же самое происходило с людьми — не с крыльями, крыльев у людей никогда не было, — с руками и мозгом. Сегодня люди не ждут, пока рыба соблазнится крючком с наживкой или запутается в сетях. Сегодня кто хочет рыбы, ныряет за ней в морскую синюю глубину, как акула. Это гораздо проще.

• • •

8

Уже в январе поступок Роя Хепберна выглядел по многим соображениям очень странно. Конечно, мало кто мог предвидеть, что близок экономический кризис и что к назначенному сроку жители Эквадора будут умирать от голода. Но ведь Мери работала! Она же не знала, что скоро ее уволят, не дав дослужить положенного для пенсии срока, и не могла взять в толк, как это она ни с того ни с сего уедет в отпуск в конце октября — начале ноября, в самой середине полугодия.

К тому же Галапагосский архипелаг заочно осточертел ей до потери пульса. Она, как испорченная пластинка, без конца талдычила о нем на уроках, показывала фильмы и слайды и думала, что для нее сюрпризов на островах быть не может.

Много она понимала.

За время совместной жизни они с Роем не выезжали за пределы Соединенных Штатов. Если уж, думала она, плюнуть раз в жизни на экономию и позволить себе увлекательное путешествие, то лучше в Африку. В Африке гораздо богаче животный мир и изощреннее стратегии выживания. Фауна Галапагосских островов не шла ни в какое сравнение с носорогами, слонами, львами, жирафами и проч. Накануне круиза Мери сказала близкой подруге:

— Да не хочу я смотреть на олушу синеногую!

• • •

В беседах с мужем Мери тем не менее скрывала свои сомнения, боясь, как бы он не догадался, что его постигло легкое мозговое расстройство. Но уже в марте Рой лишился работы, а Мери знала, что продержится максимум до июня. Время круиза стало вполне приемлемым, а в воспаленном мозгу Роя Хеп-берна круиз разросся до «единственной радости, которую сулит будущее».

• • •

Работу они потеряли вот почему: «Джефф-ко» предоставила всем сотрудникам, и инженерам, и техникам, бессрочный отпуск, чтобы за это время произвести модернизацию Илионского филиала. После того как «Мацумото» внедрила всюду роботов и компьютеры, для выполнения производственных операций хватило двенадцати человек, и все, кто был достаточно молод, чтобы иметь детей и честолюбие, бежали из городка — все как один. «Словно под дудочку крысолова», — как вспоминала Мери в свой восемьдесят первый день рождения, за две недели до гибели в пасти гигантской белой акулы. В городе почти не осталось школьников. Из-за отсутствия налогоплательщиков Илион обанкротился. В июне состоялся последний выпуск илионской школы.

Служащий компании «Мацумото» *3енджи Хирогучи, гений по части компьютеров, жил с женой в «Эльдорадо» в соседнем номере с Мери.

• • •

В апреле у Роя нашли неоперабельную опухоль мозга. Теперь он жил только ради естественнонаучного круиза века.

— Уж до круиза я дотяну, правда, Мери? Ноябрь ведь не за горами.

— Конечно не за горами, — отвечала Мери.

— Уж столько-то я протяну.

— Ты можешь протянуть еще не один год, Рой, — подбадривала она.

— Мне бы только съездить в круиз, — мечтал он. — Увидеть пингвинов на экваторе. Больше я ни о чем не прошу.

• • •

Рой уже мало о чем судил здраво, но про пингвинов был совершенно прав. Под лакейским фраком, который носили пингвины Галапагосских островов, скрывалась костлявая худоба. А как же иначе: будь они жирными, как их дальние (на расстоянии в полмира) родственники, они погибали бы от теплового удара во время кладки яиц на лаву и высиживания птенцов.

Их предки, как и предки баклана бескрылого, отвергли соблазн полета ради более эффективной организации рыбной ловли.

• • •

К вопросу о необъяснимом энтузиазме, с которым миллион лет назад люди рвались переложить все на плечи машин: нужно ли лучшее доказательство того, что они признали свой мозг дрянной игрушкой?

• • •

9

Рой Хепберн умирал. С ним вместе умирал Илион. Город и человек умирали из-за злокачественных образований, несовместимых со здоровьем и счастьем человека. Перед смертью большой мозг Роя убедил его в том, что он служил на флоте матросом, когда США производили ядерные испытания в 1946 году в районе атолла Бикини, расположенного, как и Гуаякиль, близ экватора. Рой намеревался высудить у правительства миллионы за то, что доставшаяся ему доза радиации сперва лишила его возможности иметь детей, а после привела к раку мозга.

Он вправду служил вестовым на флоте, но в целом основания для возбуждения дела были довольно хлипкими, так как он родился в 1932 году, что легко доказали бы адвокаты ответчика. В момент предполагаемого облучения ему было четырнадцать лет.

Эта неувязка не отразилась на его ярких воспоминаниях о страшных муках, причиненных им по приказу правительства так называемым неразумным тварям. Он, по его словам, работал один, без помощников, вгоняя колья в землю по всему острову и привязывая к ним животных. «Как видно, они выбрали меня, — говорил он, — потому что животные всегда доверяли мне».

Что было чистейшей правдой: животные доверяли Рою. Он после школы окончил только курсы при «Джеффко», в то время как у Мери имелся диплом зоолога, выданный университетом Индианы, но, когда доходило до дела, Рой управлялся с животными куда лучше, чем она. Он, например, владел птичьими языками — вещь совершенно для нее недоступная, поскольку все ее предки по обеим линиям отличались отсутствием слуха. С любой собакой, любой лесной тварью, даже с четвероногим сторожем на службе компании или недавно опоросившейся свиноматкой Рой умел свести дружбу за пять минут.

Поэтому слезы, с которыми Рой вспоминал привязанных к столбам мучеников, были вполне объяснимы. Вообще-то подобные опыты, бывало, и проводились — над овцами, свиньями или коровами, лошадьми, обезьянами, утками, курами и гусями, но уж никак не над экзотическими обитателями зоопарка, оживавшими в воображении Роя. Его послушать, так он привязывал к столбам павлинов и снежных барсов, горилл, крокодилов и альбатросов. В его большом мозгу атолл Бикини стал Ноевым ковчегом навыворот: туда всякой твари по паре везли, чтобы подвергнуть атомной бомбардировке.

• • •

Самая неправдоподобная деталь его воспоминаний, казавшаяся ему как раз самой достоверной, касалась того, что «там был и Дональд». Рыжий ирландский сеттер Дональд бродил в это время вокруг дома Хепбернов под Илионом. Ему было четыре года.

— Вообще, это была тяжкая работа, — вспоминал Рой. — Но хуже всего было с Дональдом. Я уж оттягивал, оттягивал, сколько мог. Дональда я привязал к колышку самым последним. Я закончил, он мне лизнул руку и повилял хвостом, а я ему говорю, и мне вот не стыдно, что я заплакал: «Прощай, — говорю, — дружище, ты уходишь в иной, наверняка лучший мир, ведь хуже, чем этот, просто не может быть».

Рой уже откалывал подобные номера, а Мери все еще являлась каждый день на уроки и убеждала немногих оставшихся у нее учеников, что они должны благодарить Бога за свой большой мозг.

— Разве вы предпочли бы шею жирафы, или мимикрию хамелеона, или рога ирландского лося? — твердила она, не удосужась сменить пластинку.

А потом шла домой и на примере мужа видела, до какой степени безумия может дойти мозг. Рой не ложился в больницу, разве что на короткие обследования. Он не упрямился попусту. Водить автомобиль он был больше не в состоянии, сам это понимал и не обижался, что Мери прячет ключи от «джипа». Он даже сказал: «А не продать ли нам машину?» — раз дальние поездки для них, видимо, кончились. Мери не нанимала мужу сиделку на дневные часы. Безработные соседи радовались случаю заработать несколько долларов, развлекая его и следя, чтобы он не ушибся и не поранился.

• • •

Работа была нетрудная. Он без конца смотрел телевизор и часами играл во дворе с рыжим сеттером Дональдом, по параллельной  версии  погибшим  на  атолле  Бикини.

• • •

Читая, как оказалось, последнюю лекцию о Галапагосских островах, Мери запнулась на полуслове. Ее посетило мгновенное озарение, которое, будь оно выражено в словах, отлилось бы в следующую формулировку: «А что, если я просто идиотка? Пришла вот в школу и объясняю молодым тайну жизни, а они верят мне, хотя я несу полнейшую околесицу».

И предалась размышлению о тех великих ученых прошлого, которые и со здоровыми мозгами объясняли мир так же извращенно, как Рой.

• • •

10

Сколько островов входило миллион лет назад в Галапагосский архипелаг? Тринадцать больших, семнадцать малых и триста восемнадцать крохотных, порой просто скал, торчавших из-под воды на один-два метра.

Теперь их стало: четырнадцать больших, семь малых и триста двадцать шесть крохотных. Вулканическая деятельность идет безостановочно. Боги всё сердятся. Шутка.

А самый северный остров лежит отдельно, поодаль от остальных. Это, как и прежде, остров Санта-Розалия.

• • •

Миллион лет назад, 3 августа 1986 года, человек по имени *Рой Хепберн лежал на смертном одре в уютном, но тесном домике в городе Илион, штат Нью-Йорк. Перед концом он горько жаловался на то, что они с Мери бездетны. Даже после его кончины она не могла зачать детей от кого-нибудь другого, потому что в ее организме прекратился процесс овуляции.

— Мы,  Хепберны, вымерли, как дронты, — сказал *Рой и занялся перечислением существ,  представленных на эволюционном дереве бесплодными засохшими сучьями.

— Ирландский лось, — сказал он.

— Тираннозаурус Рекс{16}, — добавил он, и еще, и еще. Чувство горького юмора не покидало его до последней минуты. Он внес в мрачный список два дополнения.

— Оспа, — сказал он. — Джордж Вашингтон.

Он до последней минуты верил, что правительство свело его в могилу избыточной дозой радиации. Мери, врачу и медсестре, не отходившим от него, поскольку конец мог наступить в любой момент, он сказал:

— Ах, лучше бы на меня ополчились силы небесные!

Мери уже решила, что это его последние слова. Черты его лица стали совсем безжизненными.

Но через несколько минут синие губы снова зашевелились. Мери наклонилась, прислушиваясь. Всю жизнь она потом радовалась, что разобрала его бормотание.

— Я знаю, что такое душа, Мери, — произнес он, лежа с закрытыми глазами. — Душа есть только у человека. Она всегда знает, когда мозг ошибается.  И я всегда знал об этом, Мери. Я ничего не мог с собой сделать, но знал всегда.

Тут он перепугал Мери и остальных до полусмерти: сел, глаза загорелись.

— Библию! — приказал он голосом, прогремевшим по коридорам и комнатам.

За все время болезни он ни разу не вспомнил о религии. Они с Мери не посещали церковь и даже в тяжелые минуты не прибегали к молитве. Библия в доме была, Мери только не помнила, где именно.

— Библию, — повторил он. — Женщина, дай мне Библию!

Он никогда не обращался к ней так: «Женщина!»

Мери пошла искать. Она нашла ее в пустой комнате, рядом с «Путешествием на корабле „Бигль"» Чарльза Дарвина и «Повестью о двух городах» Чарльза Диккенса.

*Рой снова сел и опять назвал Мери «женщиной».

— Женщина, —  молвил он, —   возложи руку свою на Библию и повторяй за мной: я, Мери Хепберн, клянусь исполнить две просьбы моего возлюбленного мужа, лежащего на смертном одре.

Она повторила в надежде, что просьбы будут настолько нелепы, что выполнять не придется. Например, судиться с правительством. Но ей не повезло.

Согласно первой просьбе ей следовало без промедления выйти замуж, не тратя время на слезы и траур.

Согласно второй — отправиться в Гуаякиль в ноябре и совершить естественнонаучный круиз века.

— Мой дух пройдет с тобою весь путь дюйм за дюймом, — сказал он и умер.

• • •

И вот она сидела в Гуаякиле, подозревая у себя тоже опухоль мозга. Повинуясь приказу мозга, она открыла стенной шкаф и вытащила из полиэтиленового пакета красное вечернее платье, которое называла «платье для Джекки». В круизе должна была участвовать Жаклин Онассис, бывшая Кеннеди, и Мери хотела выглядеть перед ней не хуже прочих.

Но, стоя перед открытой дверцей шкафа, Мери не сомневалась, что вдова Джона Кеннеди не так глупа, чтобы приезжать в Гуа-якиль, где солдаты уже патрулируют улицы, оборудуют пулеметные гнезда на крышах и роют в парках траншеи.

Вытащив платье, она уронила его с рас-пялки на пол. Платье упало бесформенной тряпкой.

Мери не нагнулась за ним. Она считала себя чуждой земных пристрастий. Но и перед ее именем звездочку ставить рано. Она проживет еще тридцать лет. Более того, она найдет такое применение некоему веществу, которое, вне всяких сомнений, сделает ее крупнейшим экспериментатором в истории человечества.

• • •

11

Будь Мери настроена не на самоубийство, а на подслушивание, она бы приложила ухо к задней стенке шкафа и услыхала шепот в соседней комнате. Она понятия не имела, кто были ее соседи, так как в момент ее приезда прошлым вечером других постояльцев в отеле не было, а после приезда она ни разу не выходила из номера.

Шептались же гениальный конструктор вычислительной техники *3енджи Хирогучи и его беременная жена Хисако, преподавательница икебаны.

В соседнем номере с другой стороны жили Селена Макинтош, слепая дочь *Эндрю Макинтоша, и ее собака-поводырь по кличке Казак. Мери ни разу не слышала оттуда лая, потому что Казак никогда не лаяла.

Казак никогда не лаяла, не играла с другими собаками, не брала след, не делала стойку и не гонялась за живностью, служившей естественной добычей ее предкам. Когда она была совсем щенком, люди — обладатели большого мозга — жестоко с ней обращались и не кормили, если она делала что-нибудь в этом роде. Они ей сразу дали понять, что таков закон жизни на нашей планете: запрещены все без исключения проявления собачьих инстинктов.

Они удалили ей половые органы, дабы у нее никогда не возникал сексуальный позыв. Я уже собирался сказать, что список действующих лиц моего рассказа скоро сузится до одного самца и нескольких самок, включая собаку, но вследствие хирургического вмешательства Казак не была самкой. Она, как и Мери Хепберн, не участвовала в драме эволюции. Ее гены не перейдут ни к кому.

• • •

Рядом с комнатой Селены и Казак располагались апартаменты любвеобильного Селениного папаши, авантюриста и финансиста *Эндрю Макинтоша. Он был вдовцом и мог бы недурно провести время с не менее общительной, чем он, Мери Хепберн.

Но им не суждено встретиться. Как я уже говорил, *Эндрю Макинтош и *3енджи Хирогучи уйдут из жизни прежде, чем сядет солнце.

Джеймс Уэйт оказался единственным жильцом третьего этажа. Большой мозг Джеймса Уэйта радовался тому, что ему удалась маскировка под заурядного, бесцветного человечка, хотя в действительности успех был не полон. Управляющий отелем заподозрил в Джеймсе Уэйте мошенника.

• • •

Управляющий *Зигфрид фон Клейст, сумрачный, лет под сорок, происходил из старинной и в целом процветающей немецкой колонии в Эквадоре. Два брата его отца, владевшие отелем «Эльдорадо» и кораблем «Байя де Дарвин», доверили ему управление отелем на две недели (которые уже подходили к концу), чтобы проследить за приемом участников естественнонаучного круиза века. *3игфрид фон Клейст получил солидное наследство, работать не любил, но, устыженный дядьями, приложил руку к семейному предприятию.

Холостой *Зигфрид фон Клейст потомства после себя не оставил и с точки зрения эволюции интереса не представляет. Он тоже мог бы претендовать на союз с Мери Хепберн, но он переживет только ближайший закат. Через три часа после захода солнца его накроет приливной волной.

Пока, впрочем, стрелки подползали к четырем часам пополудни, и этот эквадорский немец с водянисто-голубым цветом глаз и вислыми усами имел такой вид, словно и впрямь готовился умереть не поздней вечера. Однако будущее было от него скрыто так же, как и от меня. Мы оба с ним ощущали, что планета вихляется на совершенно разболтанной оси и может произойти что угодно.

*Эндрю Макинтош и *3енджи Хирогучи погибнут от пулевых ран.

• • •

*Зигфрид фон Клейст не играет никакой роли в моей истории, зато его единственный брат Адольф, тоже холостой, на три года его старше, играет весьма существенную. Адольфу фон Клейсту, капитану «Байя де Дарвин», предстоит стать ни много ни мало праотцом всех людей на Земле.

С помощью Мери Хепберн он, так сказать, выполнит функцию новоявленного Адама. А вот биологичка из илионской школы, вышедшая из возраста периодической овуляции, никак не заменяет праматерь Еву. Скорее, ей уготована роль Творца.

Незаменимый брат никому не нужного управляющего снижался над международным аэропортом Гуаякиля в почти пустом транспортном самолете из Нью-Йорка, где рекламировал естественнонаучный круиз века.

• • •

Если бы Мери подслушивала через стенку шепот супругов Хирогучи, она не поняла бы ни слова, поскольку они шептались по-японски — на том единственном языке, которым владели свободно. *3енджи кое-как объяснялся по-русски и по-английски, Хисако — по-китайски. Они не знали ни испанского, ни португальского, ни немецкого, ни кечуа — ни одного из наиболее распространенных в Эквадоре наречий.

Они тоже были озабочены результатами деятельности их якобы замечательных больших мозгов. Они чувствовали, что влипли сдуру в кошмарную историю. А ведь *3енджи слыл одним из самых деловых и хватких людей в мире! Но именно по его, а не по ее вине они попали в капкан, расставленный *Эндрю Макинтошем.

Вот как это случилось: *Макинтош приехал в Японию год назад вместе со своей слепой дочерью и ее собакой-поводырем, там встретил *3енджи и увидал, какую великолепную работу тот делает в компании «Мацумото». В технологическом плане *3енджи в возрасте двадцати девяти лет был уже дедом. Он для начала изобрел карманный компьютер для мгновенного перевода с нескольких языков, названный им «Гокуби». К приезду *Макинтоша *3енджи разработал опытный образец следующего поколения автоматических синхронных переводчиков с акустическим вводом, «Мандаракс».

Владелец маклерской конторы *Эндрю Макинтош тотчас отвел *3енджи в сторону и заявил ему, что он глупец, если удовлетворяется жалованьем. Он, *Макинтош, готов помочь ему создать корпорацию, возглавив которую *3енджи станет миллиардером в долларах и триллиардером в иенах.

*3енджи ответил, что подумает.

Предварительная беседа состоялась в Токио, в ресторане, где подавали суши. Суши, сырую рыбу, начиненную полусырым рисом, миллион лет назад любили многие. Многим ли грезилось, что в светлом будущем сырая рыба станет для людей почти единственной пищей?

Шумный вульгарный американец объяснялся со сдержанным, похожим на куклу японцем-изобретателем через «Гокуби», так как ни один не владел в достаточной мере языком собеседника. Использовать «Мандаракс» было невозможно: единственный работающий образец бдительно охранялся в рабочем кабинете *3енджи.

Так в большой мозг *3енджи Хирогучи вползла мысль об очень большом богатстве, таком же большом, как у богатейшего человека Японии — японского императора.

Несколько месяцев спустя, в следующем январе, когда супруги Хепберн в слезах от счастья благодарили судьбу, *3енджи получил от Макинтоша письменное приглашение в качестве аванса провести десять месяцев на его вилле в Мериде, штат Юкатан, Мексика, а потом принять участие в первом рейсе туристского теплохода «Байя де Дарвин», построенного на деньги, в числе прочих, и Макинтоша.

Написанное по-английски письмо, которое пришлось для *3енджи переводить, гласило: «Не будем упускать шанс как можно лучше узнать друг друга».

• • •

Главное, что *Макинтош рассчитывал получить от *3енджи, может быть, в Юкатане и уж наверняка на борту «Байя де Дарвин», — это письменное согласие возглавить новую корпорацию, акции которой он хотел пустить в оборот.

Как и Джеймс Уэйт, *Макинтош был охотником. Приманкой для вкладчиков у него служил не ярлычок на рубашке, а гениальный японец.

Я вдруг подумал, что внешние обстоятельства моего рассказа, охватывающего миллион лет, мало меняются по ходу его развития. В начале, как и в конце, герои независимо от размеров мозга живут охотой.

• • •

К началу ноября супруги Хирогучи прибыли в Гуаякиль. По совету *Макинтоша *3енджи солгал начальству. Он сказал, что очень устал, работая над «Мандараксом», и хочет вдвоем с Хисако пожить месяц-два не думая о работе. Он подкрепил дезинформацию следующими действиями: зафрахтовал шхуну для рейса в Мексику, нечто вроде прогулки по Карибскому морю, список экипажа не представил, название порта прибытия не уточнил.

И хотя список пассажиров «Байя де Дарвин» публиковался в печати, начальство *3енджи так и не узнало, что участником круиза был самый талантливый из их служащих. Как и Джеймс Уэйт, *3енджи с Хисако плыли под вымышленными именами.

Вместе с Джеймсом Уэйтом они тоже как бы исчезли!

Кто бы их ни искал, усилия пропали бы втуне. Обладатели больших мозгов организовывали бы поиск не в тех краях.

12

В номере, соседнем с комнатой Мери Хепберн, супруги Хирогучи шепотом убеждали друг друга, что *Эндрю Макинтош лишился остатков разума. Они преувеличивали. *Макинтош был груб, жаден, неосмотрителен, но не безумен. Большая часть событий, казавшихся его большому мозгу реальностью, происходила на самом деле. Когда он с Селе-ной, четой Хирогучи и собакой Казак на личном самолете прилетел из Мериды в Гуаякиль, он знал, что город скорее всего на военном положении, магазины закрыты, везде бурлят толпы изголодавшихся людей, «Байя де Дарвин» навряд ли отплывет в рейс, и т. д., и т.п.

Связь его юкатанской виллы с внешним миром работала безотказно, он знал о событиях и в Эквадоре, и в любой другой точке земного шара. Он, образно говоря, держал обоих Хирогучи, в отличие от слепой Селены, во тьме неведения относительно наиболее вероятного ближайшего будущего. Селена, не в пример Хирогучи, знала о подлинной цели его пребывания в Гуаякиле. Цель *Макинтоша заключалась в скупке по бросовым ценам как можно большего количества эквадорской недвижимости, включая, если бы повезло, отель «Эльдорадо», корабль «Байя де Дарвин», золотые прииски, нефтяные поля и проч. Более того, он намеревался навеки приковать к себе *Хирогучи, взяв его в долю, ссудив деньгами и наравне с собой сделав крупнейшим собственником Эквадора.

• • •

*Макинтош велел японцам сидеть в номере: он скоро принесет им замечательные новости. Весь день он висел на телефоне, обзванивая банкиров и финансистов. Новости, которые он хотел преподнести Хирогучи, заключались в перечислении новых, совместно сделанных приобретений.

После чего намеревался послать к чертям естественнонаучный круиз века.

Но Хирогучи уже не ждали хороших вестей от *Макинтоша. Они от всей души честили его безумцем, причем вина за это заблуждение лежала, как ни странно, на детище *3енджи. В мире было десять «Мандараксов»: девять в Токио, один у *3енджи с собой. «Мандаракс», во всем превосходивший «Гокуби», не только переводил. Он безошибочно распознавал тысячу болезней, наиболее характерных для homo sapiens, включая двенадцать разновидностей истерии.

Впрочем, по части медицины «Мандаракс» был сама простота. Его запрограммировали в расчете на живого врача, т. е. на серию вопросов, где каждый ответ влечет за собой следующий вопрос, например: «Хороший ли у вас аппетит?» — а потом: «Регулярно ли вы опорожняете кишечник?» — а потом: «Опишите внешний вид стула» и так далее.

В Юкатане Хирогучи по этой системе вопрос-ответ описали «Мандараксу» поведение *Эндрю Макинтоша, и на дисплее размером с игральную карту высветилось: «Патологически неуравновешенный тип».

• • •

К сожалению (для Хирогучи; «Мандаракс» ничего не чувствовал и ни о чем не жалел), программа не предусматривала разъяснений, что найденный недуг не был, по существу, недугом, а его носители редко подвергались лечению и вели, как правило, счастливую жизнь: от их поведения чаще всего страдали не они, а окружающие. Любой живой врач также добавил бы, что миллионы людей вокруг все время балансировали на тонкой грани, условно разделявшей норму и патологию.

Но Хирогучи не смыслили в медицине ни аза и расценили выставленный диагноз как чрезвычайно грозное предупреждение. Они решили любой ценой вырваться из лап *Макинтоша и возвратиться в Токио, но его власть над ними была больше, чем их нежелание терпеть ее. От грустного управляющего отелем они с помощью «Мандаракса» узнали, что все коммерческие рейсы из Гуаякиля отменены и телефоны авиакомпаний не отвечают.

У растерявшихся Хирогучи оставалось два пути исхода из Эквадора: на самолете *Макинтоша или на борту «Байя де Дарвин», если и в самом деле (что вряд ли) завтра начался бы круиз.

• • •

13

Миллион пять лет назад *3енджи Хирогучи породил «Гокуби», миллион лет назад — «Мандаракс». В момент создания «Мандаракса» жена *3енджи готовилась произвести на свет первенца *3енджи в обычном человеческом смысле, ребенка.

Медики усомнились в качестве генов, которые Хисако могла передать зародышу, потому что ее мать подверглась радиоактивному облучению, когда американцы сбросили атомную бомбу на Хиросиму. В Токио Хисако сделали анализ плодных вод на предмет выявления аномалий. Соленость их, между прочим, совпадала с соленостью морской пучины, где вскоре исчезнет «Байя де Дарвин».

Плод признали нормальным. Определили и пол будущего ребенка. По прогнозу врачей, на свет ожидалось появление девочки, еще одного персонажа женского пола в моем рассказе.

Тесты не выявили отклонений, да их и не было (у Мери Хепберн в свое время были, но незначительные), однако не указали на наличие гладкого и мягкого меха, который, как у морского котика, с рождения покрывал тело малышки.

*3енджи Хирогучи никогда не увидит свое единственное дитя, очаровательную мохнатую дочурку.

Она родится на Санта-Розалия, самом северном из Галапагосских островов. Ее назовут Акико.

• • •

Характером Акико, став взрослой, очень напоминала мать. Внешность у нее была совсем другая. Эволюционная разница между «Гокуби» и «Мандараксом», напротив, заключалась в принципиально иной начинке почти без изменения оболочки. Акико не боялась палящего солнца, плавала в холодной воде, сидела и лежала на грубой лаве — в отличие от ее матери Хисако, беззащитной перед мелкими неприятностями островной жизни. «Гокуби» и «Мандаракс», совсем не сходные изнутри, заполняли внутренний объем почти идентичных коробков из черной прочной пластмассы размером двенадцать на восемь и толщиною два сантиметра.

Акико было невозможно спутать с Хисако.

«Гокуби» и «Мандаракс» мог различить только эксперт.

• • •

У «Мандаракса» и у «Гокуби» имелись сенсорные клавиши, при помощи которых осуществлялось общение. На внешней поверхности располагались совершенно одинаковые экраны для вывода графической информации, они же фотоэлементы, подзаряжавшие миниатюрные батарейки, опять-таки одинаковые как у «Гокуби», так и у «Мандаракса».

В правом верхнем углу дисплея был вмонтирован микрофон величиной с булавочную головку. «Гокуби» и «Мандаракс» воспринимали устную речь и при нажатии соответствующих клавиш высвечивали текст на экране. Синхронный перевод требовал быстроты и ловкости рук почти как у фокусника. Если, к примеру, я говорил по-английски, а собеседник по-португальски, то приходилось держать прибор у губ португальца, но не убирая экран от моих глаз, иначе я не мог прочесть его слова по-английски. Затем я должен был мгновенно перевернуть прибор и говорить в микрофон, а собеседник чтоб читал мои слова на дисплее.

Сегодня ни у кого нет таких ловких рук и такого большого мозга, чтобы работать с «Гокуби» и «Мандараксом». Никто не может вдеть нитку в иголку, сыграть на пианино или поковырять в носу.

• • •

«Гокуби» владел десятью языками, а «Мандаракс» тысячей. «Гокуби» ждал специального сообщения, на каком языке к нему обращались. По нескольким словам «Мандаракс» распознавал любой из тысячи языков и сразу же переводил на язык пользователя.

Оба были снабжены хронометром и вечным календарем. Часы «Мандаракса», принадлежавшего *3енджи Хирогучи, отстали на восемьдесят две секунды за тридцать один год, от установки точного времени в «Эльдорадо» и до момента, когда гигантская белая акула съела Мери Хепберн вместе с электронным переводчиком.

«Гокуби» отсчитывал время с такой же точностью, но в остальном «Мандаракс» давал ему сто очков вперед. Он переводил со в сто раз большего количества языков, распознавал большее количество болезней, чем кто-либо из живших тогда врачей, перечислял по запросу важнейшие события любого наперед заданного года. Например, в 1802 году, когда родился Чарльз Дарвин, родились также Александр Дюма и Виктор Гюго, Бетховен завершил Вторую симфонию, Франция подавила восстание негров на Санто-Доминго, Готфрид Теверанус придумал слово «биология», в Англии указ «О морали и здоровье учеников школ» стал законом, и пр., и пр. В том же году Наполеон сделался президентом Итальянской Республики.

«Мандаракс» знал правила двухсот игр и различал художественные принципы пятидесяти с лишним мастеров разных школ. Он хранил в памяти двадцать тысяч литературных цитат. Скажем, на слово «закат» он откликался следующими высокопарными строчками:

Закат зажигает звезду,

Звезда призывает к себе.

По мне не рыдайте, когда я уйду

В море, навстречу судьбе.{17}

                 А.Теннисон, 1809-1892.

В условиях Санта-Розалия медицинские советы «Мандаракса» звучали как утонченное издевательство. Когда Хисако Хирогучи впала в длившуюся двадцать лет, до конца жизни, глубокую депрессию, «Мандаракс» предложил ей сменить друзей, работу, хобби, привязанности, а также попринимать литий. Когда в возрасте всего тридцати восьми лет у Селены Макинтош начали отказывать почки, «Мандаракс» посоветовал срочно найти подходящего донора и произвести пересадку. Акико, мохнатая дочурка Хисако, в шесть лет свалилась с пневмонией, явно подхваченной у ее лучшего друга — морского котика. «Мандаракс» рекомендовал антибиотики. Хисако и слепая Селена жили и воспитывали тогда Акико вместе, почти как муж и жена.

Когда у «Мандаракса» просили подходящую цитату, чтобы достойно отметить какое-нибудь событие на лавовом бугре Санта-Розалия, прибор неизменно попадал впросак. Вот его реакция на роды Акико, которая в двадцать четыре года родила покрытую шерстью девочку, первую из нового поколения людей на острове:

Если судьба мне повешенным быть,

Мама моя, родная моя!

Знаю, в чьем сердце останусь я жить,

Мама моя, родная моя!

                Редьярд Киплинг, 1865—1936.

В утробе темной мне открылся путь,

И мать сумела жизнь в меня вдохнуть.

Со дня зачатья, с самого начала

Своею красотой меня питала.

Чтоб мог я жить, и видеть, и дышать,

Ей плоть свою и кровь пришлось отдать.

                        Джон Мэйсфилд, 1878-1967.

          Заботы нежной доброты

          Всевышний людям уготовил.

          Так будь благословенна ты,

          Святая связь людей по крови!{18}

                        Уильям Коллин Брайент, 1794—1878.

     Почитай отца твоего и мать твою,

чтобы продлились дни твои на Земле,

которую Господь, Бог твой, дает тебе.

                                                   Библия.

Акико оплодотворил тринадцатилетний Камикадзе, старший сын капитана.

• • •

14

Первые сорок один год на Санта-Розалия ознаменуются множеством рождений, но не произойдет ни одного брачного торжества. На Санта-Розалия зародилось все современное человечество. Конечно, некоторые пары сразу селились отдельно. Всю жизнь прожили отделившись Хисако и Селена. Мери Хепберн и капитан жили отдельно первые десять лет, до тех пор пока она не совершила нечто недопустимое с его точки зрения: самовольно распорядилась его, капитана, спермой. Даже остальные шесть женщин, жившие своей стайкой, распались на отдельные пары внутри тесной общины.

Первая свадьба на Санта-Розалия состоялась в 2027 году между Акико и Камикадзе, когда все первопоселенцы давно исчезли в жерле таинственного голубого туннеля, ведущего в загробную жизнь, а «Мандаракс» зарос ракушками на дне Тихого океана. Будь «Мандаракс» под рукой, он бы не преминул весьма мрачно высказаться по поводу бракосочетания. Например, так:

Семья — общество, состоящее из двоих и включающее в себя монарха, повелительницу и двух рабов.

                                                                             Амброз Бирс, 1842 — ?.

Или:

Брак по любви похож на уксус винный — В хозяйстве нужный, скромный, благочинный. Так прокисает лучшее вино, Когда в подвале старится оно.{19}

                                                          Джордж Гордон Байрон, 1788—1824.

И прочая.

Последнюю свадьбу на Галапагосских островах и на всей Земле сыграли в 23011 году на острове Фернандина. Сегодня никто не знает, что такое свадьба. Язвительность «Мандаракса» по поводу процветавшего когда-то обычая имела, надо признаться, все основания. Мои родители, поженившись, сделали друг друга несчастными, а одряхлевшая на Санта-Розалия Мери Хепберн однажды призналась мохнатой Акико, что они с Роем были, наверное, единственными счастливыми супругами во всем Илионе.

Брак усложняла в древности та же причина, которая приводила ко многим другим трагедиям, — чудовищного размера мозг. Громоздкий компьютер вырабатывал столько противоречивых суждений по стольким проблемам одновременно и с такой скоростью переключался с одной версии на другую, что простой супружеский спор то и дело переходил в драку на роликовых коньках с завязанными глазами.

Так, Хирогучи, чей шепот доносился до Мери Хепберн через платяной шкаф, меняли как раз тогда свои понятия о себе, друг друге, любви, сексе, работе, мире с быстротой молнии.

То Хисако честила про себя мужа глупцом и думала, как бы спастись самой и уберечь почти доношенный ею плод. То через секунду она решала, что отзывы о его блестящем уме справедливы, ей не о чем беспокоиться и он легко и просто вызволит их из переделки.

*3енджи то мысленно проклинал ее за беспомощность и называл обузой, то клялся умереть, если понадобится, ради своей богини и их будущей дочери.

Какую, спрашивается, пользу мог принести такой эмоциональный раздрай, чтобы не сказать помешательство, двум представителям животного мира, которым предстояло жить вместе, пока детеныш не подрастет, стало быть лет четырнадцать?

• • •

В неожиданно наступившей тишине *3енджи услышал свой голос:

— Тебя что-то тревожит.

Он имел в виду, что Хисако постоянно и уже довольно давно мучает что-то более личное и конкретное, чем общая обстановка вокруг.

— Нет, — ответила она.

Кстати, о большом мозге. Он с легкостью делал то, чего «Мандаракс» в принципе не умел: лгал и лгал без конца.

— Тебя все время что-то тревожит, — повторил *3енджи. — Не таись от меня. Скажи, в чем дело.

— Ни в чем, — отвечала она.

Хотели бы вы четырнадцать лет подряд жить рядом с компьютером, не зная, когда он говорит правду, а когда лжет?

Они говорили по-японски, а не на сочном англо-американском миллионолетней давности, на котором я излагаю эту историю. При разговоре *3енджи нервно теребил «Мандаракс», перекладывал его из руки в руку и нечаянно набрал код для перевода с японского на навахский.

• • •

— Ну раз ты настаиваешь, — сдалась наконец Хисако. — Когда ты в Юкатане нырял с «Омо» за сокровищами, я как-то взяла «Мандаракс»...

«Омо» называлась стометровая яхта *Макинтоша, и тот действительно заставлял *3енджи, плававшего немногим лучше топора, нырять с аквалангом на глубину сорок метров к испанскому галеону за пушечными ядрами и битой посудой. *Макинтош заставлял нырять и слепую Селену, привязывая ее правое запястье к своей правой лодыжке нейлоновым трехметровым шнуром.

— И я нечаянно обнаружила, что «Мандаракс» умеет делать то, о чем ты ни разу не говорил, — продолжала Хисако. — Сказать тебе?

— Нет, не хочу, —  ответил он. Настал его черед лгать.

— Оказывается,   «Мандаракс»   —   прекрасный учитель икебаны.

Своей профессией Хисако гордилась и была страшно уязвлена, узнав, что черная шкатулка обучает компоновке букетов не хуже ее, мало того — делает это на тысяче языков.

— Я собирался сказать тебе, я просто забыл, — отвечал *3енджи новой ложью. Вероятность, что Хисако узнает еще про одну профессию «Мандаракса», не превышала вероятности угадать шифр сейфа в банке.

Ее никогда в жизни не интересовал принцип работы «Мандаракса». Когда она бездумно играла с кнопками на борту «Омо», «Мандаракс» вдруг сообщил ей, что самые красивые букеты составляются из одного-двух, максимум трех цветков. Из трех цветков в композиции все три могут быть одинаковыми или одинаковыми должны быть два, но никогда нельзя брать все три различными. «Мандаракс» знал о наилучших соотношениях высот в многоцветочных композициях, равно как о гармоничных пропорциях между высотами и диаметрами цветов и ваз, горшков или корзин.

Искусство икебаны кодировалось чуть ли не проще медицины.

• • •

*3енджи Хирогучи не обучал «Мандаракс» ни икебане, ни прочим отраслям знания. Он перепоручил это подчиненным. Для обучения икебане урок в знаменитой школе Хисако записали на магнитофон и с ленты ввели в компьютер.

• • •

*3енджи объяснил Хисако, что обучил «Мандаракс» икебане в качестве сюрприза для миссис Онассис, которой собирался подарить прибор в конце естественнонаучного круиза века.

— Потому что, — пояснил он, — она, как говорят, очень большая любительница прекрасного.

При этом он сказал правду, но Хисако не поверила. Вот до чего докатился человек в незапамятном 1986 году. Никто никому не верил, ибо все лгали.

— О да, — сказала Хисако, — ну разумеется. Ты безусловно это сделал для миссис Онассис. И еще чтобы оказать честь жене. Ты ведь меня ввел в круг бессмертных.

Она имела в виду гигантов мысли, которых по любому поводу цитировал «Мандаракс».

Она ужасно разозлилась и захотела отомстить мужу за нанесенное оскорбление.

—   Я дура, — заявила она, и «Мандаракс» тотчас же перевел ее слова на навахский. — Я слишком долго не понимала, сколько в тебе жестокости и высокомерия.  Вы, доктор Хирогучи, — продолжала она, — презираете всех, кроме себя. По-вашему, мы зря коптим воздух, причиняем излишнее беспокойство, растрачиваем природные ресурсы, рожаем слишком много детей и оставляем за собой груды мусора. Вот этот твой расчудесный «Мандаракс», которым ты сейчас чешешь ухо, — что это, как не предлог, позволяющий любому подлому эгоисту не платить денег и даже не благодарить тех, кто обучает иностранным языкам, истории, математике, медицине и икебане?

• • •

Я уже упоминал об идиотском стремлении людей древности переложить все свои дела на плечи машин — все! Мой отец, писатель-фантаст, однажды написал книгу про человека, над которым все потешались, а он создавал роботов-спортсменов. Его кибернетический игрок в гольф каждый раз попадал в ворота, баскетболист в корзину, у теннисиста ни один удар не пропадал даром.

Сперва люди не понимали, зачем нужны эти роботы, жена изобретателя закатывала ему истерики точь-в-точь как моя мать, дети пытались упечь папашу в психушку. Но он намекнул журналистам, что его роботы могут все: водить автомобиль, пить пиво, бриться, определять время по часам. По версии моего отца, изобретатель разбогател, потому что множество спортивных болельщиков захотели во всем походить на роботов.

Не спрашивайте только у меня почему.

• • •

15

Тем временем *Эндрю Макинтош сидел в номере у слепой дочери и ждал звонка с той самой доброй вестью, которой хотел порадовать чету Хирогучи. Он бегло говорил по-испански и, не отходя от телефона, вел непрерывные переговоры то со своей конторой на Манхэттене, то с перетрусившими эквадорскими маклерами. Он занимался делами в комнате дочери, чтобы она все слышала. Между ними существовала настоящая духовная близость. Селена не знала матери, умершей во время родов. По-моему, Селена с ее бесполезными зелеными глазами была частью эксперимента, поставленного самой природой: ее слепота относилась к наследуемым дефектам. В Гуаякиле ей было восемнадцать лет, и перед ней лежали лучшие репродуктивные годы. Ей было двадцать восемь, когда на Санта-Розалия Мери Хепберн предложила ей участие в опытах по самовольному переносу спермы. Она отказалась. Но если бы она считала, что слепота в жизни полезна, она могла бы передать дальше по эстафете свой генотип.

• • •

И не подозревала юная Селена тогда, слушая, как ее «патологически неуравновешенный» отец связывает по телефону узелки финансовой ткани, что ей суждено доживать век с Хисако Хирогучи и заниматься воспитанием мохнатой девчурки.

Для ее отца не существовало видимых преград на Земле: он добивался всего, чего хотел, от кого хотел и когда хотел. Большой мозг Селены предсказывал ей жизнь веселую и безбедную, как будто внутри электромагнитного пузыря, сотканного из неукротимого отцовского темперамента, который защитит ее даже после его кончины, когда и для него откроется голубой туннель, ведущий в загробную жизнь.

• • •

На Санта-Розалия слепота дала Селене определенное преимущество перед другими колонистами. Она доставляла ей много радости, хотя и не заслуживала увековечивания в последующих поколениях: больше, чем кто-либо из островитян, она наслаждалась, гладя шелковистую шерстку крошки Акико.

*Эндрю Макинтош отдал распоряжение ведущим американским банкам немедленно перевести в Эквадор на имя доверенного лица пятьдесят миллионов американских долларов, до сих пор ценившихся дороже, чем золото. Большая часть богатств, принадлежавших американским банкам, сделались к тому времени настолько условными, настолько неосязаемыми и невесомыми, что их можно было в любом количестве переводить что в Эквадор, что в любое другое место, доступное для почты и радио.

*Макинтош запросил Кито, какую недвижимость согласны эквадорцы переписать на имя его, Селены и Хирогучи в обмен на указанную сумму денег.

Деньги он платил не свои. Он получил кредит в банке «Чейз Манхэттен», изыскавшем возможность пойти ему навстречу.

Вы поняли, к чему я клоню: в случае успешной сделки Эквадор по проводам или эфирным волнам послал бы часть своего призрачного богатства в тучные страны и получил бы взамен настоящее продовольствие.

Потом еду — ам-ам, ням-ням — быстренько всю бы съели и от нее остались бы воспоминания да кучки фекалий. Что стало бы тогда с бедным маленьким Эквадором?

• • •

*Макинтош назначил разговор на пять тридцать. У него оставалось полчаса, и он заказал в номер два порционных филе со сложным гарниром. В отеле было вдоволь изысканнейших деликатесов, запасенных впрок для естественнонаучного круиза века. В частности, и для миссис Онассис. В момент, о котором я веду речь, солдаты для обеспечения сохранности продовольствия натягивали колючую проволоку на расстоянии одного квартала от «Эльдорадо».

То же происходило в порту. Колючей проволокой оградили место швартовки «Байя де Дарвин», где, как знал весь Гуаякиль, хранилось достаточно запасов, чтоб вкусно кормить сто пассажиров по три раза в день, ни разу не повторяясь в течение двух недель. Случайному прохожему при взгляде на красавец корабль могла случайно прийти в голову мысль: «Я так голоден, и мои дети и жена так голодны, и мои мать и отец тоже голодны, а здесь лежит четыре тысячи двести порций отменной еды!»

Такую калькуляцию проделал и коридорный, несший в номер Се лены заказанный ужин. В его большом мозгу хранились полные сведения о кладовых «Эльдорадо». Его семья, немногочисленная по эквадорским меркам — беременная жена, теща, отец и осиротевший племянник, — питалась довольно сносно. Как все служащие отеля, он крал еду для семьи.

Я говорю о Хесусе Ортице, молодом инке, который недавно обслуживал в баре Джеймса Уэйта. Управляющий *Зигфрид фон Клейст нанял его барменом, но быстро перевел в коридорные. Как вдруг отель опустел. Двое коридорных словно растаяли в воздухе. Большой беды в этом не было, поскольку наплыва приезжих не ожидали. Пропавшие могли спокойно прикорнуть в темном углу.

Большой мозг Ортица имел возможность поразмышлять над двумя филе на кухне, в лифте и в коридоре у двери в номер Селены. Такой вкусной еды служащие отеля не ели, не крали и тем гордились.

Большой (очень большой!) мозг Ортица порой показывал хозяину мультики про то, как сам Хесус и его родня станут миллионерами; и он, в сущности почти мальчик, в своей наивности верил, что мечта сбудется, потому что он не имел дурных привычек и был готов вкалывать не видя белого света, лишь бы получить ободряющую улыбку от настоящих, взаправдашних богачей.

Он без особого успеха пытался выудить секрет везучести у Джеймса Уэйта, обладавшего жалкой внешностью, — зато, как с почтением отметил про себя Ортиц, его бумажник трещал по швам от кредитных карточек и двадцатидолларовых банкнот.

Стучась к Селене, Ортиц подумал так: люди за дверью достойны вкусной еды и он, Ортиц, став миллионером, тоже будет достоин вкусной еды. Умный и предприимчивый юноша работал в гуаякильских отелях с десяти лет и бегло говорил на шести языках, то есть знал больше половины всех языков, известных «Гокуби», в шесть раз больше, чем Джеймс Уэйт или Мери Хепберн, в три раза больше, чем супруги Хирогучи, и в два раза больше, чем *Макинтош. Он был отличный повар и пекарь, а на вечерних курсах выучился бухгалтерскому учету.

Он восхищался уже заранее всем, что видел и слышал в Селениной комнате. Он знал, что ее зеленые глаза слепы, в противном случае он бы не догадался: она и выглядела, и делала все, как зрячая. Она была такая красивая. Его большой мозг позволил ему влюбиться в Селену.

*Эндрю Макинтош стоял у стеклянной стены, глядя через болота и стоячие заводи на «Байя де Дарвин». По условиям сделки, корабль переходил в собственность его, Селены и семьи Хирогучи еще до заката. На пять тридцать он договорился о встрече с Готфридом фон Клейстом, главой чрезвычайного консорциума финансистов заоблачного города Кито, председателем правления крупнейшего эквадорского банка, дядей управляющего «Эльдорадо» и капитана «Байя де Дарвин» и, вместе со старшим братом Вильгельмом, совладельцем и корабля, и гостиницы.

Обернувшись к вошедшему с бифштексами Ортицу, *Макинтош повторял в уме по-испански фразу, приготовленную им для Готфрида фон Клейста: «Первым делом, коллега, клянитесь честью, что я смотрю на мой корабль из окна моего отеля».

• • •

*Макинтош стоял босиком, с расстегнутой ширинкой и без трусов. Его пенис был открыт взорам, как маятник старинных часов.

• • •

Здесь я хочу прерваться для рассуждения о том, как незначителен был при всей своей непотопляемости этот человек с точки зрения продолжения рода, не ущемленный страстью к эксгибиционизму, обуреваемый маниакальным стремлением объявить своей собственностью как можно больше средств жизнеобеспечения на планете. В те времена самые жизнеспособные особи чаще всего оставляли немногочисленное потомство (не без исключений, конечно). Те же, кто размножался усердно, кому по логике вещей следовало как можно лучше обеспечить детей, зачастую вместо того нравственно их уродовали. Наследнички вырастали глупцами, их без труда облапошивали выжиги обоего пола, не знавшие удержу в приобретательстве, под стать прародителю, который оставил детям гораздо более того, что требуется разумному существу. *Эндрю Макинтош не прикладывал усилий к тому, чтобы подольше прожить, наоборот, он увлекался то парашютным спортом, то автомобильными гонками, то чем-нибудь еще в том же роде.

К тому времени человеческий мозг превратился в неуправляемый и безответственный генератор идей на тему о том, как бы распорядиться жизнью. Забота о благе будущих поколений стала одним из многих легкодоступных развлечений, наподобие покера, поло, биржевых спекуляций или писания научно-фантастических романов.

Все больше людей, не один только *Макинтош, считали заботу о выживании человечества занудством и ерундой.

Гораздо лучше играть, например, в пинг-понг — ракеткой по мячику, пинг, понг, пинг, понг, пинг, понг...

• • •

Зрячая собака Казак сидела у стеллажа рядом с трехспальной кроватью Селены. Казак была немецкой овчаркой. В данный момент, без поводка и ошейника, она наслаждалась свободой и отсутствием забот. Ее маленький мозг, возбужденный запахом мяса, велел ей с ласковой надеждой взглянуть темными большими глазами на Ортица и завилять хвостом.

В древние времена собаки разбирались в запахах гораздо лучше людей. Под действием закона естественного отбора Дарвина у всех людей чутье стало теперь не хуже, чем у Казак. Они даже превзошли собак кое в чем: они различают запахи под водой.

Собаки по-прежнему не умеют плавать под водой, хотя им тоже закон естественного отбора отпустил на обучение миллион лет. Они ни капельки не поумнели. Не научились даже рыбу ловить. Вообще животные, за исключением человека, поразительно мало продвинулись по пути прогресса.

• • •

16

Слова, обращенные *Макинтошем к Ортицу, такие оскорбительные, а с учетом голода, душившего Эквадор, такие опасные, с очевидностью подтверждали, что его большой мозг и впрямь очень болен (если считать, что озабоченность близким будущим есть признак душевного здоровья). Более того, он нахамил дружелюбному, усердному Ортицу чисто машинально.

*Эндрю Макинтош был среднего роста, с квадратной головой на квадратном торсе, с толстыми руками и ногами. Он так же любил и умел получать радость от жизни, как Рой Хепберн, но в отличие от него с азартом ввязывался в любую авантюру. Он обнажил на удивление белые и чистые зубы, похожие на клавиши концертного рояля, и произнес по-испански:

— Поставьте судки на пол рядом с собакой и убирайтесь.

• • •

Насчет зубов: на Санта-Розалия и прочих островах архипелага Галапагос дантистов никогда не было. Миллион лет назад это означало, что рядовой член колонии около тридцати лет лишался зубов, причем после мучительных приступов зубной боли, что, в свою очередь, успешно смиряло гордыню, ибо снабженные зубами челюсти — единственное орудие труда современного человека.

Сегодня, кроме зубов, у людей нету никаких орудий труда.

• • •

К моменту высадки на Санта-Розалия Мери Хепберн и капитану давно минуло тридцать, но они сохранили отличные зубы благодаря частым визитам к зубным врачам, где им высверливали гниль, вычищали абсцессы и пр. Но умерли они без зубов. Селена Макинтош, договорившись с Хисако Хирогучи об обоюдном самоубийстве, умерла совсем молодой, с полным ртом совершенно бесполезных зубов. А у Хисако все зубы выпали.

Если бы я взялся оспорить целесообразность устройства человеческого тела миллион лет назад, я бы указал на два недостатка. Один из них уже фигурирует в моем рассказе — бессмысленно большой мозг. Второй — с зубами было что-то неладно. Как правило, они изнашивались намного раньше, чем приходила смерть. Какой зигзаг эволюции облагодетельствовал нас россыпью гнилого фаянса?

Было бы очень мило, если бы закон естественного отбора, сделавший так много добра людям за такое короткое время, позаботился и о зубах. В известном смысле так и произошло, но решение оказалось поистине драконовским. Зубы не стали лучше. Продолжительность жизни сократилась примерно до тридцати лет.

• • •

Но мы сейчас вернемся в Гуаякиль, где *Макинтош велел Ортицу поставить судки на пол.

— Простите, сэр? — переспросил по-английски Ортиц.

— Поставьте оба судка перед собакой, — отвечал *Макинтош.

Ортиц повиновался, но его большой мозг пришел в полное смятение и начал с колоссальной скоростью менять представления Ортица о самом себе, человечестве, прошлом, будущем, устройстве Вселенной.

Ортиц еще не успел выпрямиться и отойти от собаки, как *Макинтош повторил:

— И убирайтесь.

• • •

Даже сейчас, через миллион лет, моя рука с трудом поднимается для описания таких диких поступков.

Через миллион лет мне хочется попросить прощения за весь людской род. Честное слово.

• • •

Если природа произвела над Селеной опыт, лишив ее зрения, то над ее отцом она произвела опыт, лишив его сердца. Хесусу Ортицу природа в виде эксперимента дала преклонение перед богатыми, мне — ненасытное любопытство, отцу — цинизм, матери оптимизм, капитану «Байя де Дарвин» — безосновательную уверенность в себе, Джеймсу Уэйту — неуемную алчность, Хисако Хирогучи — склонность к депрессии, Акико — шерстяной покров.

Мне вспоминается один из романов отца, «Эпоха преуспевающих монстров». Он описал планету, где гуманоиды до последнего момента игнорировали серьезнейшие проблемы выживания. Потом, когда леса уже были сведены, озера отравлены кислотными дождями, а почвенные воды — промышленными отходами и т.п., у гуманоидов пошли рождаться дети с крыльями, плавниками, рогами, с сотней глаз и вообще без глаз, с громадным мозгом или вообще без мозга — вариации бесконечны. Все они являлись экспериментальными творениями природы и при благополучном исходе могли стать лучшим населением для планеты, чем гуманоиды. Большинство умирало, иных пристреливали или избавлялись от них иными способами, но самые удачные подавали большие надежды, скрещивались между собой и воспроизводили себя в потомстве.

Сегодня я бы и сам назвал бывшую миллион лет назад эпоху эпохой преуспевающих монстров, только чудовища отличались уродствами не тела, а личности.

• • •

Большой мозг знал в то время не только жестокость ради жестокости. Он знал разные виды боли, в принципе незнакомой низшим животным. Никакая земная тварь не могла бы ощутить то, что ощущал Ортиц, спускаясь в лифте, а именно как он унижен словами *Макинтоша. Он даже усомнился в том, стоит ли теперь жить.

Его мозг был так изощрен, что демонстрировал ему мысленные картины, равно недоступные низшим животным, настолько же нереальные и порожденные человеческим воображением, как те пятьдесят миллионов долларов, которые *Эндрю Макинтош готовился мгновенно перевести с Манхэттена в Эквадор путем произнесения нужных слов в трубку. Ортиц видел перед собой сеньору Онассис в виде, неотличимом от икон Девы Марии. Он был католиком. Все эквадорцы были католиками. Фон Клейсты были католиками, и даже людоеды из экваториальных лесов, неуловимые канка-бонос, были католиками.

Его сеньора Онассис была прекрасна, грустна, чиста, всемогуща. В представлении Ортица она возглавляла группу младших божков, готовившихся к естественнонаучному круизу века, и в их числе шестерых постояльцев отеля. Ортиц не ждал от них ничего, кроме добра, и чувствовал, как и большинство эквадорцев до начала большого голода, что их приезд в Эквадор ознаменует славнейшую страницу национальной истории и потому их следует всячески ублажать.

Страшная правда об одном из этих волшебных гостей, *Эндрю Макинтоше, залила грязью не только мысленные представления Ортица о младших богах, но и о самой сеньоре Онассис.

У нее выросли кровожадные клыки вампира, с лица слезла кожа, оставив на голове волосы; она превратилась в ухмыляющийся череп, несущий маленькому Эквадору чуму и смерть.

• • •

Ортиц не мог избавиться от жуткого видения. Может быть, ему станет легче на жарком солнце? И он пересек холл, не обращая внимания на *3игфрида фон Клейста, окликнувшего его из бара. *Фон Клейст спрашивал, в чем дело и куда он идет. Лучший из всех служащих «Эльдорадо», Хесус Ортиц, послушный, умелый, всегда приветливый, был в самом деле нужен сейчас *фон Клейсту.

• • •

Управляющий отелем детей не имел, хотя был гетеросексуален, а его сперма выглядела под микроскопом отлично. Существовала пятидесятипроцентная вероятность, что внутри него дремлет неизлечимая наследственная болезнь мозга, хорея Хантингтона. Хорея Хантингтона входила в тысячу наиболее распространенных болезней, распознававшихся «Мандараксом».

Сегодня носителей хореи Хантингтона нет по чистой случайности, да и тогда *Зигфрид фон Клейст угодил в ее потенциальные носители по чистому невезению. Его отец узнал о наличии у себя хореи Хантингтона в зрелых годах, уже размножившись дважды.

Иными словами, красивый и рослый, Адольф фон Клейст, капитан «Байя де Дарвин», старший брат *Зигфрида, тоже мог быть ее носителем. И *3игфрид, умерший, не продолжив рода, и Адольф, родоначальник нового человечества, миллион лет назад отказывались свершать столь важный биологически акт плодотворной копуляции по чисто альтруистическим соображениям.

• • •

*Зигфрид и Адольф держали потенциальный дефект своего генотипа в глубокой тайне. Такая скрытность избавляла их от неловких ситуаций и защищала их родственников. Если бы вокруг знали, что в семье фон Клейстов угнездилась хорея Хантингтона, они испытывали бы затруднения с заключением выгодных браков, хотя сами не могли быть носителями болезни.

Тут — вот какая история: риск заболеть они унаследовали от бабки по отцу, второй жены деда, которая родила единственного сына, их отца, эквадорского скульптора Себастьяна фон Клейста.

Насколько страшной была болезнь? Намного хуже, чем гипертрофированный волосяной покров на теле младенца.

Хорея Хантингтона была, наверное, самой худшей, самой коварной и самой мерзкой из известных «Мандараксу». Не различимая никакими анализами, она лежала в засаде, пока заполучивший ее бедолага не вступал в зрелый возраст. Например, отец братьев фон Клейст вел ничем не омраченную творческую жизнь до сорока четырех лет, как вдруг начал бредить и непроизвольно приплясывать. Потом ни с того ни с сего убил жену. В полицию сообщили о бытовом инциденте, расследование велось по той же версии, и дело замяли.

• • •

В течение двадцати пяти лет братья ждали судорог и галлюцинаций. Внезапное помрачение поджидало каждого с вероятностью пятьдесят процентов. Сойди кто-то из них с ума, и это было бы доказательством, что он мог бы передать потомству дефектный ген. Доживи любой из них в здравом уме до старости, и это доказало бы, что ни он, ни его потомки не имели ущербных генов, то есть он мог бы безнаказанно размножаться. Орел и решка определили капитану не быть носителем заболевания, а его брату — быть. По крайней мере, несчастному *3игфриду не пришлось долго страдать. Первые признаки сумасшествия обнаружились у него за несколько часов до смерти, во второй половине дня 27 ноября 1986 года. Он стоял за стойкой гостиничного бара, между сидевшим перед ним Джеймсом Уэйтом и висевшим за ним портретом Чарльза Дарвина. Только что перед ним промелькнул его лучший служащий Хесус Ортиц, который вышел из здания, чем-то очень расстроенный.

Тут его мозг на одно мгновение качнулся в безумие и сразу вернулся к здравому рассуждению.

• • •

На ранней стадии заболевания, единственной, которую познал брат-неудачник, он еще мог понять, что его мозг вышел из-под контроля, и вернуть себя в нормальное состояние простым усилием воли. Он удержал спокойную маску на лице и, попытавшись сосредоточиться на привычных делах, обратился с вопросом к Уэйту.

— Чем вы зарабатываете на жизнь, мистер Флемминг? — спросил он.

Произнесенные слова вернулись к *Зигфриду адским эхом, словно он изо всех сил кричал в пустую бочку. У него появилась повышенная чувствительность к звуку.

Тихий ответ Уэйта едва не разорвал ему барабанные перепонки.

— Я был инженером, — ответил Уэйт, — но разочаровался в технике, да, честно говоря, и вообще во всем со смертью моей жены. Мне кажется, я сейчас просто борюсь за жизнь.

• • •

Хесус Ортиц, чудовищно оскорбленный *Эндрю Макинтошем, вышел из отеля. Он хотел пройтись по улицам, чтобы успокоиться. Но он быстро убедился, что проволочные заграждения и вооруженные посты окружили отель плотным кордоном. Необходимость этой предосторожности была очевидна. Толпы людей всех возрастов смотрели на него из-за колючей проволоки так же умильно и грустно, как собака Казак, в безнадежном уповании, что он даст им еду.

Не выходя за колючую проволоку, он обошел отель снова и снова. На каждом круге он проходил мимо открытой двери в прачечную. Внутри к стене была привинчена серая стальная коробка. Он знал, что в ней находится: разъемы, соединявшие телефоны отеля с внешним миром. Миллион лет назад добрый гражданин при виде такой коробки подумал бы: «Что телефонная компания соединила, человек да не разъединит».

Такова была первая реакция и у Хесуса Ортица. Он никогда бы не причинил вреда устройству, столь важному для такого количества людей. Но в те времена ужасно большой мозг умел вводить в заблуждение своего владельца. В первый же раз, когда он прошел мимо прачечной, его мозг захотел отключить все телефоны. Но, зная, как чужд его хозяину дух гражданского неповиновения, мозг, полон коварства, начал его, наоборот, убеждать: «Нет, нет, мы никогда такого не сделаем».

На четвертом обходе здания мозг втолкнул Ортица в прачечную, но и тут выдал прикрывающую легенду. Исполненный добродетели, он искал зеленый брючный костюм Мери Хепберн, исчезнувший накануне вечером где-то в других мирах.

Тут Ортиц открыл коробку и вырвал разъемы. В считанные секунды типичный миллион лет назад мозг обратил лучшего из гуаякильцев в хищного террориста.

• • •

17

На острове Манхэттен рекламный агент, американец средних лет, созерцал крушение своего шедевра — Естественнонаучного Круиза Века. Он только что переехал в новое помещение в опустевшем небоскребе «Крайслер», где до него размещался выставочный зал фирмы по производству арф, которая обанкротилась, подобно городу Илион, Эквадору, Филиппинам, Турции, и проч., и проч. Американца звали Бобби Кинг.

Он жил в одном часовом поясе с Гуаякилем, и глубокая морщина на его лбу, продолженная на юг, к экватору и чуть ниже, встретилась бы с еще более глубокой складкой на лбу *Эндрю Макинтоша. *Макинтош пытался вдохнуть жизнь в мертвый телефон. *Макинтош мог бы с тем же успехом держать возле уха чучело галапагосской морской игуаны и повелительно кричать в ее квадратную морду: «Алло! Алло!»

Бобби Кинг держал чучело морской игуаны на письменном столе. В былые дни он развлекал своих посетителей, изображая, будто перепутал ее с телефоном. Он подносил ее к уху и говорил:

—  Алло! Алло!

Сейчас ему было не до шуток. На свой лад он сделал для прославления Галапагосских островов не меньше, чем Чарльз Дарвин. Десять месяцев рекламы и поток публикаций убедили людей в том, что первое плавание «Байя де Дарвин» и впрямь станет естественнонаучным круизом века. Он превратил в знаменитостей многих жителей архипелага: баклана бескрылого, олушу синеногую, крылатых мародеров — фрегатов и многих, многих других.

На него работали министерство туризма Эквадора, авиакомпания «Экваториана Эрлайнз», владельцы «Эльдорадо» и «Байя де Дарвин», дядья-благодетели *Зигфрида и капитана Адольфа фон Клейстов. Ни управляющий отелем, ни капитан в немедленном заработке не нуждались. Наследство полностью обеспечивало их потребности, но они не хотели погрязать в праздности.

Сейчас Кинг все более убеждался в том, что, хотя последнее слово сказано не было, он трудился впустую и естественнонаучный круиз века не состоится.

Морскую игуану он выбрал своеобразным тотемом — эмблемой круиза. Игуану нарисовали на обеих носовых скулах «Байя де Дарвин» и воспроизводили на всех рекламах и информационных листках.

В жизни рептилия достигала метра с лишним в длину и выглядела так же устрашающе, как китайский дракон. Впрочем, для всех живых существ, кроме морских водорослей, она была не более опасна, чем ливерная колбаса. Вот ее образ жизни, такой же, как и миллион лет назад:

Врагов у нее нет, поэтому она сидит на одном месте, пялясь в близкую пустоту, ни в чем не нуждаясь, ни о чем не тревожась, покуда не проголодается. Тогда она бредет к океану, проплывает без особенной резвости несколько метров, погружается на манер субмарины и набивает брюхо морской травой, пока еще несъедобной. Водоросли следует сперва приготовить.

Она выныривает на поверхность, плывет к берегу и вновь усаживается на лаву на солнцепек. Она использует себя в качестве сковородки с крышкой, нагреваясь до все более высокой температуры, покуда солнечное тепло обрабатывает в ней водоросли. Она опять таращится в никуда, но есть и разница: теперь она регулярно сплевывает все более и более теплую соленую воду.

За миллион лет, проведенный мною на островах, закон естественного отбора не смог ни усовершенствовать, ни ухудшить данную схему выживания.

• • •

Кинг выяснил, что шесть человек, прибывших в Гуаякиль, до сих пор сидят в отеле «Эльдорадо» и ждут отплытия «Байя де Дарвин». Это было для него полной неожиданностью. По его мнению, тем, кто на свой страх и риск добрался дотуда, лучше было бы держаться от всей затеи подальше, уж очень скверные новости поступали из Эквадора.

Он держал в руках список всех шестерых. Одно имя ничего не говорило ему: канадец Уиллард Флемминг (он же Джеймс Уэйт). Кинг не понимал, как этот тип туда затесался. Кроме Мери Хепберн и японского ветеринара с женой, список заполняли сплошные звезды и знаменитости.

Его также озадачило, что Мери Хепберн значится одна, без мужа. О смерти Роя он не слыхал, а про Хепбернов как раз знал, потому что, не будучи никакими знаменитостями, они оказались первыми в списке будущих пассажиров. У Кинга были тогда все основания сомневаться, что хоть одного человека с именем удастся заманить на борт.

Записав Хепбернов, Кинг надеялся сделать из них каких-нибудь мини-звезд, а дальше уже пошли бы в ход интервью и телевизионные выступления. Он никогда не встречался с ними и только раз поговорил с Мери по телефону в безнадежной попытке найти в них что-нибудь интересное вопреки заурядным профессиям и жизни в сером промышленном городке с самым высоким уровнем безработицы по стране. Могли же у кого-то из них быть знаменитые предки или родня, или вдруг Рой оказался бы героем какой-нибудь там войны, или они сорвали крупный выигрыш в лотерее, или недавно перенесли страшную трагедию — что-нибудь.

Телефонная беседа Кинга и Мери протекала следующим образом.

— Э-э... ну вообще-то я состою в дальнем родстве с Даниэлем Буном. Моя девичья фамилия Бун, и я родом из Кентукки.

— Отлично! — отвечал Кинг. — Вы, значит, его прапраправнучка или как?

— Нет, вряд ли это так прямо, — сказала Мери. — Для меня это никогда не играло роли, и я не пыталась выяснить.

— Но ваша девичья фамилия Бун?

— Нет, это простое совпадение. Бун — фамилия моего отца, но он никак не связан с семьей Даниэля Буна. Я связана с ними через мать.

— Но если у вашего отца была фамилия Бун и он из Кентукки, это имеет отношение к Даниэлю Буну, разве не так?

— Не совсем, — сказала она. — Его отцом был венгерский лошадник Миклас Гьёмбос, который изменил себе имя на Майкл Бун.

Насчет призов и медалей, ее и мужа, Мери сказала, что ее муж заслужил тысячу наград, работая в «Джеффко», но эта компания никого не награждает, кроме боссов.

— И ни военных отличий, ничего?

— Он был во флоте, но не сражался, — сказала Мери.

Если бы Кинг позвонил Рою через три месяца, он выслушал бы три полных короба о трагических приключениях во время ядерных испытаний в Океании.

— У вас есть дети? — спросил Кинг.

— В обычном понимании нет, — ответила Мери, — но к каждому из моих учеников я отношусь как к родному, а Рой много работает со скаутами и всех мальчиков считает своими сыновьями.

— Очень благородно с вашей стороны, — сказал Кинг. — Рад был поговорить с вами. Желаю вам с мужем приятного плавания.

— О, разумеется, — отвечала Мери, — но я еще не собралась с духом попросить у директора три недели в середине полугодия.

— Вернувшись,   вы  сможете  рассказать ученикам  столько  нового,  что  ваш  директор, конечно, отпустит вас, — сказал Кинг. Он никогда не видал Галапагосских островов своими глазами и не увидит. Он, как и Мери, наверняка видел множество иллюстраций.

— Ах да, — вспомнила Мери перед тем, как он повесил трубку, —  насчет наград и вообще...

— Да? — сказал Кинг.

— У меня вот-вот будет приз, то есть я воспринимаю это как приз... Мне еще не положено знать о нем, не знаю, сказать ли вам...

— В меня — как в могилу, — заверил Кинг.

— Я и узнала-то случайно, — сказала Мери. — В этом году выпускной класс хочет посвятить мне альбом. Для посвящения они дали мне прозвище, а я как раз увидела в магазинчике, когда выбирала поздравительную открытку подруге, у нее родилась двойня, мальчик и девочка...

— Так-так, — сказал Кинг.

— И знаете, как меня прозвали мои питомцы? — спросила Мери.

— Нет, — сказал Кинг.

— Воплощение Матери-Природы, — сказала Мери.

• • •

На Галапагосских островах нету захоронений. Тела отдаются на волю океана. Но если бы сохранилась могила Мери Хепберн, то ни одна надгробная надпись не сказала бы о ней лучше: «Воплощение Матери-Природы». Чем она напоминала природу? Перед лицом полнейшей безысходности на Санта-Розалия она все же хотела, чтобы у людей рождались дети. Не было ей преград, когда речь шла о бесконечном продолжении жизни.

• • •

18

Узнав, что Мери Хепберн попала в число шести недотеп, собравшихся в Гуаякиле, Кинг вспомнил о ней впервые за несколько месяцев. Он решил, что Рой тоже с ней — они казались такой неразлучной парой, — а имя его пропущено по оплошности управляющим «Эльдорадо», чьи телефонные звонки делались все более лихорадочными.

• • •

Кинг знал и обо мне, не знал только моего имени.

Он знал, что при постройке корабля погиб какой-то рабочий.

Знал, но не хотел огласки, чтобы избежать слухов о привидении, живущем на «Байя де Дарвин», так же как не хотела семья фон Клейст сообщать об одном из своих членов, госпитализированном с хореей Хантингтона, и о пятидесятипроцентном риске заболевания еще у двоих.

• • •

Упомянул ли хоть раз капитан в разговорах с Мери Хепберн за годы совместной жизни про свою возможную генетическую неполноценность? Он открыл ей ужасный секрет лишь через десять лет их робинзонады, обнаружив, что она распоряжается его спермой по своему усмотрению.

• • •

Из шестерых жильцов «Эльдорадо» Кинг был лично знаком с *Эндрю Макинтошем, его слепой дочерью Селеной и собакой Казак. Все знакомые Макинтошей знали их собаку, лишенную индивидуальности путем хирургического вмешательства. Макинтоши часто бывали в ресторанах, которыми владели клиенты Кинга, а *Эндрю без дочери и собаки порой выступал на телевидении. Из наблюдений за Селеной и Казак, сидевшими во время телешоу на заднем плане, Кинг вынес впечатление, что, кроме тех случаев, когда она сидела рядом с отцом, дочь обладала не большей индивидуальностью, чем собака, и говорить не могла ни о чем, кроме как об отце.

*Эндрю Макинтош любил выступать перед камерой. Его ценили за полное отсутствие тормозов во время речи. Он распространялся о радостях жизни, при которой можно не жалеть денег, выказывал сочувствие и презрение к беднякам и т. п.

Прежде чем Селена ушла в голубой туннель, жизнь на Санта-Розалия выковала в ней яркую индивидуальность, резко отличную от отцовской.

Она овладела японским.

В эпоху больших мозгов любая жизнь могла увенчаться любым концом.

Моя, например.

• • •

Макинтоши и Хирогучи записались в естественнонаучный круиз века вслед за Хепбернами. Это произошло в феврале. Хирогучи гостили у *Эндрю Макинтоша и записались под вымышленной фамилией из страха, как бы хозяева *3енджи не заподозрили, что он ведет закулисные переговоры с Макинтошем.

Для Кинга, *3игфрида фон Клейста и остальных Хирогучи были не Хирогучи, а Кендзабуро, а *3енджи не инженером, а ветеринаром.

Иными словами, ровно половина постояльцев отеля были не те, за кого их принимали, в полном согласии с чем на левом нагрудном кармане поношенного армейского комбинезона Мери Хепберн красовалась неспоротая нашивка с именем прежнего владельца, Каплан. Когда она наконец встретилась в коктейль-баре с Джеймсом Уэйтом, он ей представился вымышленным именем, а она ему настоящим, но он все равно обращался к ней «миссис Каплан» и распинался в любви к еврейской нации.

Потом капитан обвенчал их на верхней палубе «Байя де Дарвин», и она преобразилась как будто бы в жену Уилларда Флемминга, а он как будто бы в мужа Мери Каплан.

Сегодня такая неразбериха невозможна. Ни у кого нет ни имени, ни профессии, ни биографии. Единственное удостоверение личности у человека — его запах, неизменный от рождения до смерти. Люди теперь стали просто людьми. В этом смысле закон естественного отбора сделал людей кристально честными. Каждый есть ровно то, что он (или она) есть.

• • •

Когда *Эндрю Макинтош заказал три отдельные каюты на первый рейс «Байя де Дарвин», Бобби Кинг растерялся. *Макинтош владел шикарной океанской яхтой «Омо» размером почти с туристский корабль, он мог отплыть к Галапагосским островам сам по себе, без тесного общения с незнакомцами, без подчинения дисциплине, обязательной для участников круиза. Пассажиры, например, не могли сходить на берег когда вздумается и вести себя как заблагорассудится. Им придавались для сопровождения и опеки дипломированные гиды, натасканные в естественных науках сотрудниками Дарвиновского научного центра на острове Санта-Круз.

Однажды ночью, совершая очередное турне по ресторанам и ночным клубам, Кинг встретил в модном ресторане «Илейи» *Макинтоша с дочерью и собакой в компании еще двух человек, задержался возле их столика и сообщил, как он рад, что они едут в круиз. Не могли бы они ему подробнее объяснить, что их подвигло, — может быть, при помощи их доводов ему удастся уговорить еще кого-нибудь?

Уже поздоровавшись с Макинтошами, Кинг узнал их спутников, одну из самых знаменитых женщин планеты, Жаклин Кеннеди-Онассис, и великого танцора Рудольфа Нуриева.

Первоначально Нуриев имел советское гражданство, потом получил политическое убежище в Штатах. Это произошло еще при моей жизни, когда я получил политическое убежище в Швеции.  Мы оба любили танцевать.

• • •

Рискуя напомнить *Макинтошу про его океанскую яхту, Кинг спросил, что привлекло его на «Байя де Дарвин». В ответ начитанный *Макинтош произнес речь об ущербе, нанесенном Галапагосским островам невеждами и эгоистами, гулявшими там без провожатых. Материал он почерпнул из «Нэшнл Джиогрэфик», который раз в месяц прочитывал от корки до корки. По мнению редакции, Эквадор нуждался в военном флоте численностью в объединенные эскадры всего мира для предотвращения самочинных прогулок по островам. Хрупкая островная фауна уцелеет, только если люди научатся осторожно себя вести. «Ни один сознательный житель планеты, — говорилось в статье, — не станет высаживаться на острова без компетентного экскурсовода».

• • •

В первые годы на островах у Мери Хепберн, капитана, Хисако Хирогучи, Селены Макинтош и остальных не было компетентного экскурсовода, и в результате в начальный период робинзонады они нанесли островам ужасный вред.

Но они очень быстро осознали, что разрушают собственную среду обитания и что они здесь не случайные визитеры.

• • •

Тогда, в ресторане «Илейн», *Макинтош потряс очарованную аудиторию рассказом о сапогах, ступающих по замаскированным гнездам морской игуаны, о жадных пальцах, выкрадывающих яйца синеногих олуш, и т. д., и т. п. Самая трогательная история из «Нэшнл Джиогрэфик» описывала людей, баюкающих перед объективом детенышей морского котика, словно человеческих младенцев. Когда детеныша возвращали матери, горько заключил он, самка не признавала его, потому что от него исходил чуждый запах.

— Что станет с несчастным малышом, удостоенным великой чести побывать в объятиях сентиментального любителя природы? — патетически вопрошал *Макинтош. — Он умрет с голоду ради эффектной фотографии.

Кингу он ответил так: он хочет преподать благой пример прочим и для того плывет в естественнонаучный круиз века.

Вообще-то показная забота *Макинтоша о природе звучала прямо как анекдот. Множество компаний, которыми он управлял или где владел контрольным пакетом акций, относились к злостным загрязнителям воды, почвы и воздуха. Но *Макинтош с рождения не умел всерьез заботиться о чем бы то ни было. Чтоб скрыть свой порок, он сделался великим актером и даже перед самим собой разыгрывал заботу обо всем на свете.

С той же степенью убедительности он несколько раньше изложил дочери другую версию необходимости плавания на «Байя де Дарвин» вместо «Омо». На «Омо», когда рядом никого не будет, кроме Макинтошей, Хирогучи могут почувствовать себя как в капкане: ударятся в панику, *3енджи прервет переговоры, попросит высадить его в ближайшем порту и улетит домой.

Подобно многим патологически неуравновешенным личностям, жившим миллион лет назад, *Макинтош принимал решения импульсивно, не думая о последствиях. Логическое обоснование придет потом. На досуге.

Да будет описанное поведение, случавшееся миллион лет назад, художественным образом для войны, в которой я имел честь сражаться, — вьетнамской.

• • •

19

Как большинство патологически неуравновешенных типов, *Макинтош мало заботился о правдивости своих слов, но говорил чрезвычайно убедительно. Он так потряс миссис Онассис и Рудольфа Нуриева, что те запросили у Бобби дополнительную информацию о круизе, присланную им на следующее же утро с нарочным.

Рекламный проспект подробно описывал жизнь синеногой олуши на Галапагосских островах. Кинг от себя добавил записку с предположением, что теперь им будет интересно увидеть все собственными глазами. Впоследствии эти птицы будут принципиально важны для выживания человеческой колонии на Санта-Розалия. Не будь синеногая олуша глупа и органически не способна понять, что человек — существо опасное, первопоселенцы вымерли бы с голоду.

• • •

Гвоздем телепрограммы, равно как и уроков Мери Хепберн в илионской школе, был короткометражный фильм с брачным танцем синеногой олуши. Танец состоял в следующем.

На лавовом наросте стоят две крупные, размером с баклана бескрылого, птицы с такими же длинными змееобразными шеями и клювами, похожими на остроги. Они не отказались от полета и сохранили большие, сильные крылья. Их ноги с перепончатыми ступнями были ярко, до вульгарного синими. Они ловили рыбу, обрушиваясь на нее из поднебесья.

Рыба! Рыба! Рыба!

Самец и самка неотличимы один от другого. Они как будто заняты каждый своим делом и не обращают друг на друга внимания, но что-то свело их вместе на лавовом холме, хотя они не питаются ни насекомыми, ни семенами. Не собирают они и материалы для устройства гнезда: этот этап игры еще не наступил.

Самец отрывается от занятия, казалось бы поглощающего его целиком, то есть от ничегонеделания. Он видит самку. Отворачивается. Смотрит на нее снова, не двигаясь и сохраняя молчание. У них есть голоса, но танец остается беззвучным.

Она поглядывает то туда, то сюда и ловит наконец его взгляд. Их разделяет около пяти метров.

Когда Мери показывала фильм в школе, она обыкновенно говорила в этот момент как будто за самку: «Во имя всего святого, что хочет от меня этот чудак? Как странно!»

Самец поднимает ярко-синюю лапу и расправляет перепонку в воздухе, как бумажный веер.

Мери продолжает, по-прежнему говоря за самку: «Ну и что? Тоже мне чудо природы! Может, он думает, что у него у одного на всем острове лапы синие?»

Самец опускает лапу и поднимает другую, подходя к самке на один шаг. Потом показывает ей опять первую и снова вторую, глядя прямо в глаза.

Мери за нее говорила: «Уйду отсюда!» Но самка не уходила. Она словно прилипла к лаве. Самец приближается, показывая лапы по очереди.

Тут самка приподнимает одну из своих синих лап, а Мери говорила: «Ты думаешь, твои ноги красивы? Так посмотри, что такое красивая нога. Да, и у меня есть вторая».

Здесь Мери замолкала. Ее антропоморфные шутки заканчивались. Дальше дело было за птицами. По-прежнему неторопливо и величаво, не замедляя и не ускоряя, они наконец сходились грудь в грудь и перепонка в перепонку.

Старшеклассники не ждали, что им покажут, как птицы спариваются. Поскольку Мери показывала фильм каждый год на протяжении многих лет, все знали, что до копуляции дело не дойдет.

Однако птичье представление перед кинокамерой было в высшей степени эротичным. Уже сойдясь грудь в грудь и перепонка в перепонку, они выпрямляли гибкие шеи, как ружейные стволы, головы закидывали изо всех сил назад, сводили вместе горла и основания клювов, и получалась башня, составленная из двух блоков, устремленная вверх, стоящая на четырех синих ногах.

Так заключался брак.

Новобрачные обходились без свидетелей, другие олуши не поздравляли счастливую пару и не восхищались исполнением танца. Единственными посторонними зрителями были кинооператоры — обладатели больших мозгов, заснявшие фильм, который показывала школьникам Мери Хепберн и который с подачи Бобби Кинга посмотрели Жаклин Онассис и Рудольф Нуриев.

Фильм назывался «Глядя в небо». Так обозначили ученые (обладатели столь же больших мозгов) момент, когда клювы птиц были устремлены прямо в небо, в направлении, противоположном действию гравитации.

Фильм произвел на миссис Онассис громадное впечатление. Наутро ее секретарша позвонила Кингу с вопросом, не поздно ли еще заказать две каюты первого класса на «Байя де Дарвин» в естественнонаучный круиз века.

• • •

20

Мери Хепберн повышала оценку школьникам, сочинявшим стихотворение или эссе на тему о брачном танце. Свои опусы сдавали ей около половины учеников, и половина писавших считала, что танец доказывает существование веры в Бога в животном мире. Прочие писали по делу. Один ученик сдал Мери стихотворение, запомнившееся ей до конца дней. Она ввела его в «Мандаракс». Автор стихотворения, Нобл Клагет, погиб во Вьетнаме, но его стихотворение сохранилось в «Мандараксе» вместе с отрывками из произведений величайших писателей всех времен и народов. Вот его текст:

Я тебя люблю —

Заведем ребенка,

Пусть он подрастет

И воскликнет звонко:

«Я тебя люблю —

Заведем ребенка,

Пусть он подрастет

И воскликнет звонко:

«Я тебя люблю —

Заведем ребенка,

Пусть он подрастет

И воскликнет звонко:

...*{20}

И т. д.

    Нобл Клагет, 1947-1966.

Некоторые ученики просили позволения написать не об олушах, а о других обитателях островов. Мери, как опытный педагог, всегда разрешала. Излюбленными героями сочинений были, как правило, огромные фрегаты — воры, паразитировавшие за счет олуш. Джеймсы Уэйты птичьего царства, они питались пойманной олушами рыбой и строили гнезда из собранных олушами материалов. Кое-кто из учеников считал, что это смешно. В юмористическом ключе писали почти всегда мальчики.

Самцы фрегатов имели отличительную черту, привлекавшую к себе внимание человеческих недорослей, весьма озабоченных способностью своих половых членов к эрекции.

Самец привлекал к себе внимание самок, надувая ярко-красный пузырь у основания горла. В брачный период гнездовье фрегатов напоминало с воздуха большой детский праздник, на котором всем детям выдали красные воздушные шарики. Остров устилали туши громадных самцов с запрокинутыми головами и признаками мужской силы, надутыми до отказа всей силой легких. Самки кружили сверху.

Выбрав себе тот или иной пузырь, самки одна за другой спускались вниз.

• • •

Закончив показ фильма про галапагосских фрегатов и подняв жалюзи, Мери Хепберн ждала неизбежного вопроса, тоже почти наверняка от мальчиков, задаваемого иными против воли, иными в шутку, иными с горькой смесью женобоязни и женоненавистничества: «А самки всегда предпочитают тех, у кого пузырь больше?»

У Мери заранее был готов ответ, точный и неотразимый, как цитата из «Манда-ракса»:

— Для получения правильного ответа надо поговорить с самкой большого фрегата, а это, насколько я знаю, еще никому не удалось. Ученые, посвятившие изучению фрегатов всю жизнь, считают, что в действительности самки предпочитают красные пузыри, расположенные на лучших точках для гнездования. То есть мы опять возвращаемся к борьбе за выживание. Но тут нам приходится обращаться вновь к загадке брачного танца у олуш синеногих, который не имеет видимой связи ни с выживанием, ни со строительством гнезда, ни с охотой. Зачем же он в таком случае? Дерзнем ли мы употребить слово «религия»? Или, не посмев замахнуться так высоко, скажем «искусство»? Как вы считаете?

• • •

Брачный ритуал синеногих олуш, так неожиданно пленивший заочно миссис Онассис, не изменился за миллион лет ни на йоту. Олуши также не научились бояться чего-нибудь, Они не проявили ни малейшей склонности к переходу из авиации в подводный флот.

Еще по поводу брачных танцев: птицы, по существу, представляют собой огромные молекулы с синими ступнями, у них нету свободы выбора. Они ведут себя так, как им велит природа.

Люди были молекулами, которые могли танцевать различные танцы или не танцевать совсем, по желанию. Моя мать танцевала вальс, танго, румбу, чарльстон, линди-хоп, джиттербаг, ватусси и твист. Отец не танцевал ничего. Имел право.

• • •

21

Вслед за миссис Онассис народ повалил валом, и все забыли про Мери и Роя Хепберн, ютившихся в жалкой каютке под ватерлинией. В конце марта Кинг напечатал список участников, в котором за миссис Онассис следовали не менее славные имена: д-р Генри Киссинджер, Мик Джегтер, Палома Пикассо, Уильям Ф. Бакли-младший и, разумеется, *Эндрю Макинтош, Рудольф Нуриев, Уолтер Кронкайт, и пр., и пр. *3енджи Хирогучи, плывшего под именем Зенджи Кендзабуро, записали, чтобы уравнять его с остальными, всемирно известным ветеринаром.

Два имени не попали в список по тактическим соображениям, они никому ничего не говорили. Кому нужны лишние недоуменные вопросы, кто такие Рой или Мери Хепберн, ютившиеся в жалкой каютке под ватерлинией?

Но именно этот урезанный список приобрел официальный статус, и, когда «Экваториана Эрлайнз» в мае разослала всем поименованным в нем телеграфные уведомления об организации специального вечернего авиарейса из Нью-Йорка накануне отплытия, Мери Хепберн не известили.

Кресла в самолете раскладывались в длину, как койки, в туристском классе расчистили место под ресторанные столики и эстраду, на которой ансамбль «Эквадорский балет „Фольклорико"» представлял бы танцы разных индейских племен, включая канка-бонос. За столиками сервировались бы изысканная еда и вина, достойные лучших ресторанов Франции, и все бесплатно. Но Мери и Рой так и не узнали об этом.

К ним не пришло письмо, посланное всем остальным в июне от имени президента Эквадора д-ра Хозе Сепульведы де ла Мадрид с приглашением на официальный завтрак в их честь в отеле «Эльдорадо», после чего планировалась кавалькада. Участники круиза ехали бы в увитых цветами каретах к набережной и от причала всходили бы на борт корабля.

Мери не получила письмо, разосланное Бобби Кингом 1 ноября с тревожным описанием сгущающихся на экономическом горизонте туч; впрочем, экономика Эквадора стояла крепко, и не было оснований тревожиться за назначенный срок отплытия «Байя де Дарвин». Располагавший всею полнотой информации, Кинг не указал в письме, что список пассажиров вдвое сократился из-за отказов, сыпавшихся из всех стран мира, кроме США и Японии, так что на особом рейсе Нью-Йорк — Эквадор хватило бы места всем.

Тут неожиданно вошедшая секретарша сказала Кингу, что, как передали по радио, в сложившейся обстановке Государственный департамент рекомендует американским гражданам воздержаться от поездок в Эквадор.

Таким вот образом предприятие, которым по справедливости гордился Кинг, приобрело окончательный вид. Не понимая ни аза в кораблестроении, он сделал корабль лучше, убедив владельцев назвать его «Байя де Дарвин» вместо «Антонио Хозе де Сукре». Он превратил обычную морскую экскурсию из двухнедельного плавания на острова и обратно в естественнонаучный круиз века. Как? А просто он ни разу не называл ее иначе чем ЕСТЕСТВЕННОНАУЧНЫЙ КРУИЗ ВЕКА!

И если даже, в чем Кинг практически не сомневался, «Байя де Дарвин» никуда не отплывет завтра в полдень, некоторые цели кампании были достигнуты. Благодаря его публикациям о чудесах природы, восторгавших миссис Онассис и д-ра Киссинджера, люди получили множество сведений по биологии. Он создал две мировые знаменитости, Робера Пепена, нанятого шеф-поваром на первый рейс судна и провозглашенного лучшим поваром Франции, и капитана Адольфа фон Клейста, который со своим большим носом и изображением невыразимо-трагичной тайны на лице показал себя в телевизионных интервью первоклассным комиком.

В передаче «Сегодня вечером» капитан, в белой с золотом форме эквадорского флота, производил неизгладимое впечатление. В архиве Кинга сохранилась запись следующего диалога с Джонни Карсоном:

• • •

Карсон: «Фон Клейст» звучит не очень-то по-латиноамерикански.

Капитан: Это одно из распространеннейших имен у инков, вроде как Смит или Джонс у англичан. Вы читали рассказы об испанских ученых, разрушивших империю инков из-за того, что она была не христианской?

Карсон: Ну-ну?..

Капитан: Читали?

Карсон: Да, это моя настольная книга, вместе со «Страсть и я» и автобиографией Хеди Ламар.

Капитан: Тогда вы знаете, что из всех индейцев, сожженных за ересь, фон Клейст звали каждого третьего.

Карсон: Насколько велик эквадорский подводный флот?

Капитан: Четыре подлодки. Они всегда под водой. Вообще не всплывают.

Карсон: Вообще?

Капитан: Годами.

Карсон: Но связь с ними по радио есть?

Капитан: Нет. У них режим радиомолчания. Это они сами так предложили. Мы бы и рады с ними поговорить, но они молчат.

Карсон: Почему же они не всплывают?

Капитан: Об этом надо у них спросить. У нас в Эквадоре демократия, вы же знаете. Даже мы, простые моряки, по очень многим вопросам сами решаем, что делать, а чего не делать.

Карсон: Многие верят, что Гитлер до сих пор жив и живет в Латинской Америке. По-вашему, это возможно?

Капитан: Кое-кто из эквадорцев был бы счастлив заполучить его к себе на обед.

Карсон: Неонацисты?

Капитан: Не знаю. Кто их разберет.

Карсон: Если они хотели бы заполучить к себе Гитлера на обед...

Капитан: Скорее, они людоеды. Я думал про канка-бонос. Они счастливы заполучить к себе на обед кого угодно. Они, как это по-английски — у меня слово на языке вертится...

Карсон: Не важно, не напрягайтесь.

Капитан: Они, эти канка-бонос, ну...

Карсон: Не торопитесь, мы подождем.

Капитан: Вот! Они аполитичны. Точно, канка-бонос аполитичны.

Карсон: Но они граждане Эквадора?

Капитан: Да, разумеется. Я уже сказал, у нас демократия. Один людоед — один голос.

Карсон: Несколько женщин просят меня задать вам вопрос, но, может быть, он слишком интимен...

Капитан: Почему человек с моей внешностью и обаянием ни разу не испытал радостей семейной жизни?

Карсон: У меня-то есть некоторый опыт по этой части, вы знаете.

Капитан: Я слишком уважаю женщин.

Карсон: Мы переходим на личности. Поговорим о синеногих олушах.

Капитан: Нет-нет, я хочу поговорить именно о моем нежелании связывать руку и сердце. Я слишком уважаю женщин, чтобы жениться на них. Ведь я в любой момент могу получить назначение на подводную лодку...

Карсон: И погрузиться навсегда под воду...

Капитан: Таков обычай.

• • •

Кинг шумно вздохнул. Перед ним на письменном столе лежал список пассажиров, уменьшившийся наполовину, с вычеркнутыми именами мексиканцев и аргентинцев, итальянцев и филиппинцев — неудачников, связавших свое состояние с валютой своих стран. Кроме шестерых, прибывших в Гуаякиль, остальные жили в районе Нью-Йорка. Их можно было легко разыскать по телефону.

— Мне надо сделать несколько звонков, — сказал Кинг секретарше.

Она предложила свои услуги. Он отказался. Это его личный долг, он завлек великих людей в круиз, он увивался, как ухажер, вокруг славнейших из них — он им, как верный любовник, обязан сообщить лично дурные новости. Не так уж трудно было найти их всех. В списке осталось сорок два человека, включая супругов и сопровождающих для инвалидов; и, чтобы приятнее проводить время, оставшееся до проезда в мягких лимузинах в международный аэропорт имени Кеннеди к десятичасовому рейсу Нью-Йорк—Гуаякиль, они разделились на обеденные смены, исправно перечислявшиеся каждый день в светской хронике.

Во всяком случае, ему не придется объясняться с ними насчет возврата денег. Круиз не стоил им до сих пор ни одного цента: провоз багажа и ручной клади был бесплатным, так же как и уже розданные шляпы-панамки.

Слегка позабавив и несколько удивив секретаршу и самого себя, Кинг разыграл свой коронный номер с чучелом морской игуаны. Он взял его в руку, направил параллельно щеке и сказал, как в телефонную трубку:

— Алло, миссис Онассис? Боюсь, что у меня для вас печальные новости. Вы так и не увидите брачный танец синеногих олуш.

• • •

Телефонные извинения Кинга были пустой формальностью. Никто в тот день не собирался в полет десятичасовым рейсом. К десяти часам вечера *Эндрю Макинтош, *3енджи Хирогучи и брат капитана *Зигфрид были уже мертвы. Они проделали свой путь по голубому туннелю в неведомое.

Пассажиры из списка Кинга нашли себе на ближайшие две недели другие занятия. Многие собрались покататься на лыжах невдалеке от безопасных границ Соединенных Штатов. Еще одна группа из шести человек, предполагавших сидеть в круизе за одним столиком, отправилась на курортную ферму с прекрасным теннисным кортом в Фениксе, штат Аризона.

Последний звонок, перед тем как покинуть контору, Кинг сделал человеку, ставшему в последние месяцы его близким другом, доктору Теодоро Доносо, поэту и врачу из Кито, представителю Эквадора в ООН. Он получил медицинский диплом в Гарварде, и другие эквадорцы, с которыми Кинг имел дело, тоже учились в США. Капитан «Байя де Дарвин» Адольф фон Клейст кончал Военно-морскую академию в Аннаполисе. Его брат *3игфрид закончил Корнеллскую школу обслуживания в Итаке, штат Нью-Йорк.

В трубку прорывался шум, как будто в посольстве шла разгульная вечеринка. Наконец д-р Доносо прикрыл дверь.

— Что у вас там за праздник? — спросил Кинг.

— Балет «Фольклорико», — ответил посол. —  Репетируют огненные пляски канка-бонос.

— Они не знают, что круиз отменен? Выяснилось,  что знают,  но собираются остаться в США, чтобы заработать немного долларов, представляя в театрах и ночных клубах танец, на совесть разрекламированный Кингом: огненные пляски канка-бонос.

— В ансамбле есть настоящие канка-бонос? — поинтересовался Кинг.

— Я думаю, что настоящих канка-бонос вообще не осталось, — сказал посол. Он написал в свое время стихотворение «Последний канка-боно», двадцать шесть строк о вымирании маленького народа из эквадорских экваториальных лесов.  В  начале стихотворения там было одиннадцать канка-бонос, к концу оставался один, да и тому нездоровилось. Стихотворение питалось исключительно вымыслом, поскольку поэт, как и большинство эквадорцев, ни разу не видал канка-бонос. Он слышал, что численность племени сократилась до четырнадцати человек,  так что его исчезновение под напором цивилизации казалось неизбежным.

Много он понимал! Разве он мог подумать, что меньше чем через сто лет в жилах людей будет течь по преимуществу кровь канка-бонос, слегка разбавленная наследием фон Клейста и Хирогучи.

Весь разворот событий в большой степени предопределили два неприметных человека, даже не удостоенные упоминания в списке участников естественнонаучного круиза века. Одним из них была Мери Хепберн, вторым — ее муж, сыгравший неоценимую роль в судьбе человечества тем, что, предчувствуя собственное исчезновение, купил два билета в каютку под ватерлинией.

• • •

22

Траурные двадцать шесть строк профессора Доносо — «Последний канка-боно», — мягко говоря, упредили события. Лучше бы он написал что-нибудь грустное про «Последнего человека Южной Америки», или «Последнего человека Северной Америки», или «Последнего человека Европы», или «Последнего человека Африки», или «Последнего человека Азии».

Однако он правильно угадал, что произойдет с социальными устоями Эквадора в ближайший час или два, когда сказал Бобби Кингу по телефону:

— Все полетело в тартарары, когда  они  узнали,   что  миссис Онассис все-таки не поедет.

— Все так переменилось за этот месяц, —  ответил Кинг. — Естественнонаучный круиз века был одним из немногих светлых пятен в будущем Эквадора, теперь у Эквадора единственное, что осталось, — это круиз.

— Как будто, — сказал Доносо, — мы наливали шампанское в огромную хрустальную чашу и вдруг остались с ржавым ведром взрывчатки.

Он согласился с тем, что естественнонаучный круиз века, по крайней мере, отсрочил неразрешимые экономические проблемы, нависшие над Эквадором, на неделю, а то и на две. Правительства Колумбии к северу и Перу к югу уже были свергнуты и заменены военными хунтами. И между прочим, новое руководство Перу, дабы отвлечь большие мозги своих подданных от невзгод, готовилось вот-вот объявить войну Эквадору.

• • •

— Если бы миссис Онассис приехала сейчас в Эквадор, — сказал Доносо, — ее встречали бы как спасительницу, как чудотворца. От нее ожидали бы появления груженных товарами кораблей в гуаякильском порту и американских бомбардировщиков, сбрасывающих с неба на парашютах кукурузные хлопья, молоко и свежие фрукты для детей!

Сегодня по исполнении девяти месяцев от рождения никто не ждет ни от кого помощи.

Девять месяцев — такова нынче продолжительность детства.

• • •

Меня спасали от последствий моего неразумия и легкомысленности до десяти лет, потом мать бросила нас с отцом, и я уж волей-неволей рассчитывал только на свои силы. Мери Хепберн не выходила из-под родительской опеки вплоть до получения диплома в двадцать два года. Родители Адольфа фон Клейста регулярно оплачивали его карточные долги, штрафы за вождение автомобиля в пьяном виде, хулиганство, сопротивление властям, вандализм и прочее до двадцати шести лет. Потом его отец, сраженный хореей Хантингтона, убил его мать, и лишь тогда капитан стал нести ответственность за свои ошибки.

Не удивительно, что в прошлом, когда детство длилось так долго, многие люди верили, что и после смерти родителей всегда найдется кто-нибудь, кто присмотрит за ними: святой, Бог, ангел-хранитель, звезды — кто-нибудь.

Сегодня люди лишены подобных иллюзий. Они быстро познают, каков этот мир, и мало найдется взрослых, которые не видели бы хоть раз кого-нибудь из своих братьев, сестер или родителей живьем проглоченными косаткой или акулой.

• • •

Миллион лет назад велись горячие споры о том, допустимо ли препятствовать сперматозоидам оплодотворять яйцеклетку или удалять оплодотворенную яйцеклетку из матки, чтобы количество людей не превзошло количество продовольственных ресурсов.

Сегодня эта проблема решается без привлечения искусственных средств. Акулы и косатки осуществляют гибкий и эффективный контроль за численностью населения, и голодающих в мире нет.

• • •

Мери Хепберн вела в илионской школе два предмета, общую биологию и половое воспитание. Это вынуждало ее описывать различные противозачаточные средства, которыми сама никогда не пользовалась, потому что ее единственным любовником был ее муж, а они с Роем всегда хотели иметь ребенка.

Не сумев забеременеть в течение многих лет интенсивной половой жизни с мужем, она разъясняла девочкам, насколько легко женщине забеременеть в результате любого, самого краткого, самого, казалось бы, незначительного контакта с мужчиной. По прошествии нескольких лет ее предостережения уже опирались в основном на опыт ее же учениц — прямо в школе.

Редкое полугодие обходилось без нежелательной беременности, а памятной весной 1981-го число их выросло до шести. Причем половина этих младенцев с младенцами клялась в вечной любви к своим партнерам, а половина вопреки абсолютно неопровержимым уликам отпиралась от совершения каких-либо действий, хотя бы отдаленно имевших отношение к деторождению.

В конце весны 1981 года Мери сказала коллеге, что «иным, как видно, забеременеть что чихнуть». В каком-то смысле аналогия была тут уместна: простуда и беременность вызываются биологическими агентами, нацеленными на проникновение в слизистую оболочку.

• • •

Через десять лет жизни на Санта-Розалия Мери Хепберр! довелось лично удостовериться, с какой легкостью девушка-подросток оплодотворяется семенем самца, не ищущего ничего, кроме сексуальной разрядки, и не испытывающего к ней даже симпатии.

• • •

23

так, не имея никакого понятия о важности избранной мной персоны, я внедрился в голову капитана Адольфа фон Клейста, когда он ехал в такси из гуаякильского аэропорта к своему кораблю. Я же не знал, что игрою случая человечество сожмется до размеров пригоршни, а потом, также игрою случая, расцветет вновь. Я думал, что беспорядочное перемещение миллиардов обладателей больших мозгов, суетившихся всюду и размножавшихся без конца, продолжится вечно. Как мог быть кто-то один важнее других в этом неуправляемом хаосе?

То, что я выбрал именно капитана, было как если бы кто-то бросил монетку в щель игрального автомата и сорвал миллионный выигрыш.

Меня привлекла его форма, бело-золотой китель адмирала запаса. Мне, бывшему рядовому, стало интересно, как выглядит мир для человека, находящегося на такой высокой ступени служебной и общественной лестницы.

Меня поразило, что его большой мозг размышлял о метеоритах. Это со мной часто случалось тогда: я проникал в чью-то голову, когда вокруг творилось что-нибудь особенно занимательное, и всякий раз обнаруживал, что большой мозг моего хозяина абсолютно отключен от реальности.

Метеоритами капитан интересовался издавна. Лекции в Военно-морской академии США он пропускал мимо ушей и закончил последним по успеваемости. Его вообще исключили бы за списывание на экзамене по ориентированию по небесным светилам, если бы его родители не вмешались через дипломатические каналы. Но то, что курсантам рассказали однажды про метеориты, поразило его. Преподаватель сказал, что ливни из громадных булыжников, которые обрушивались из космоса, были в далеком прошлом вполне обыденны и приводили порой к ужасным катастрофам, например к гибели целых жизненных форм (динозавров). Он добавил, что человечество имеет все шансы получить свежий залп межпланетной артиллерии и следует заранее позаботиться о системе, которая делала бы различия между вражескими ракетами и метеоритами.

Иначе как бы космический взрыв, направленный в божий свет как в копеечку, не спровоцировал мировую войну.

Апокалиптическое предсказание идеально вписалось в настрой логических цепей капитанского мозга, и он навсегда уверился в наиболее вероятном способе конца света: от метеоритов.

По мнению капитана, это было гораздо возвышеннее, поэтичнее и даже прекраснее, чем в результате Третьей мировой войны.

• • •

Ознакомившись лучше с его большим мозгом, я понял, что в его мыслях о метеоритах присутствовала определенная логика, когда он смотрел на Гуаякиль, где голодные толпы вскипали, сдерживаемые только военным положением. Без космической пиротехники, без блеска небесного огня, на глазах у жителей города близился конец света.

• • •

В каком-то смысле этот человек был ушиблен метеоритом. Он так и не оправился от того, что его отец убил мать. А ощущение, что жизнь есть бессмысленный кошмар и что порядок навести некому, было мне хорошо знакомо.

Я испытал это чувство, когда застрелил во Вьетнаме старуху. Она была беззубой и сгорбленной, как Мери Хепберн под конец жизни, а застрелил я ее потому, что она бросила ручную гранату и убила моего смертельного врага и лучшего друга в отделении.

Тот случай заставил меня пожалеть, что я остался в живых, и позавидовать камню. Лучше бы я был камнем в Естественном Порядке Вещей.

• • •

Из аэропорта капитан направился прямо на корабль, не заглянув в отель к брату. Весь долгий перелет из Нью-Йорка он пил шампанское, и голова у него сейчас раскалывалась от боли.

Когда мы с ним поднялись на борт «Байя де Дарвин», я понял, что его функции как капитана, так же как звание вице-адмирала запаса, сводились к чисто церемониальным. Другим предстояло следить за курсом, машинами и дисциплиной в экипаже, пока он будет развлекать уважаемых пассажиров. Он мало знал о навигации и не ощущал нужды в излишних знаниях. Его сведения о Галапагосских островах также не отличались полнотой. В качестве адмирала он наносил парадные визиты на военно-морскую базу на острове Балтра и в Дарвиновский научный центр на Санта-Крузе, будучи не более чем пассажиром на судне, коим номинально командовал. Прочие острова оставались для него terra incognita. Он с большим толком служил бы инструктором на лыжных склонах Швейцарии, или на ковровых полах казино в Монте-Карло, или в конюшнях при стадионах для игры в поло в Палм-Бич.

Но собственно говоря, ну и что? В естественнонаучном круизе века экскурсантов сопровождали бы гиды, подготовленные в Дарвиновском научном центре и обладавшие дипломами в области естественных наук. Капитан намеревался слушать их очень внимательно и изучать острова вместе с другими пассажирами.

• • •

Устраиваясь в капитановой голове, я надеялся увидать мир глазами большого начальника, а увидал мир глазами светского мотылька. У трапа нас встретили по полному парадному ритуалу, и ни один человек на борту не обратился к нам с вопросом о последних приготовлениях к прибытию миссис Онассис и остальных.

По сведениям капитана, корабль все еще отплывал завтра. Других данных к нему не поступало. Он находился в Эквадоре не больше часа, его желудок был наполнен вкусной нью-йоркской едой, а голова болела от шампанского, так что ему еще предстояло обнаружить, в какую страшную ловушку он угодил вместе с кораблем.

• • •

Еще один недостаток человеческого организма покамест остается на совести естественного отбора. Наевшись, люди ведут себя в точности как их предки миллион лет назад: они с чрезвычайной неохотой смотрят в глаза близкой опасности. Они попросту забывают остерегаться акул и китов.

Миллион лет назад этот недочет стал решающим. Кто лучше всех был информирован о состоянии дел на планете, как, например, *Эндрю Макинтош, кто обладал богатством и властью, в чьих силах было замедлить подступающую беду и разруху, те по определению хорошо питались.

Все шло отлично, пока не касалось лично их.

Со всеми компьютерами, измерительными приборами, системами сбора и обработки данных, информационными банками, экспертами по любым вопросам, бывшими в их полном распоряжении, их слепые и глухие желудки оставались судьями в последней инстанции по любым вопросам. Например, о гибельном воздействии кислотных дождей на леса Северной Америки и Европы.

И вот вам образчик мнения, которое высказывал и продолжает высказывать набитый живот, вот вывод, к которому пришел под влиянием своего желудка капитан, когда Эрнандо Круц, первый помощник на «Байя де Дарвин», сказал ему, что ни один экскурсант не дал о себе знать, а треть экипажа разбежалась, решив, что им лучше быть дома, с семьями: «Терпение — улыбка — оптимизм — все как-нибудь устаканится».

• • •

24

Мери Хепберн по достоинству оценила комический талант капитана сначала в передаче «Сегодня вечером», а потом в «С добрым утром, Америка» и в этом смысле была с ним уже знакома прежде, чем большой мозг отправил ее в Гуаякиль.

Он выступал в «Сегодня вечером» через две недели после смерти Роя, и она в первый раз после пережитой трагедии рассмеялась вслух. Она сидела у себя в гостиной, назначенные на продажу дома по соседству пустовали, и вдруг она услышала свой смех в ответ на историю об эквадорском потешном подводном флоте, который уходит на погружение и по традиции больше никогда не всплывает.

Она решила, что этот фон Клейст, должно быть, любовью к технике и природе походит на ее покойного мужа. Иначе его ведь не назначили бы капитаном?

К вящему ее изумлению, большой мозг Мери заставил ее произнести вслух, обращаясь к катодной трубке за неимением других собеседников: «А уж не пожениться ли нам?»

• • •

Как выяснилось, она, прожив жизнь с Роем, понимала в технике больше, чем капитан. Когда, к примеру, у нее в Илионе однажды не завелась сенокосилка, Мери сменила вылетевший предохранитель и запустила ее. Он в жизни бы до этого не додумался.

Она гораздо больше знала об островах. Именно Мери определила, на какой остров их занесла судьба. Капитан, пытаясь сохранить остатки собственного достоинства вопреки дикой путанице, происшедшей по вине его большого мозга, заявил (и, конечно, ошибся), что это тоже никогда не виденный им остров Рабида.

Мери опознала остров по доминировавшей на нем разновидности вьюрков. Маленькая серая птичка, неинтересная для большинства туристов и старшеклассников, заинтересовала молодого Чарльза Дарвина не меньше, чем гигантские сухопутные черепахи, морские игуаны и другие животные. История вот какая: все вьюрки различались между собой очень мало, но разделялись на тринадцать видов в зависимости от рациона и способа пропитания.

Ни у одного не было близких родственников на Южноамериканском континенте и нигде в мире. Их предки, наверно, тоже добрались до архипелага в Ноевом ковчеге или на растительных плотах естественного происхождения, поскольку не в их привычках было пускаться в тысячекилометровые перелеты над океаном.

Дятлы на островах не селились, но объявились вьюрки, кормившиеся тем, чем должны были бы кормиться дятлы. Они не умели долбить кору, поэтому они брали в маленький тупой клюв прутик или колючку кактуса и выковыривали насекомых из укрытий.

Другие вьюрки сделались кровососами. Они клевали длинные шеи беззаботных олуш, пока не выступали капельки крови, затем насасывались питательной жидкости досыта. Люди назвали их Geospizza difficilis.

Основным местом гнездования странных вьюрков, их райским садом, был остров Санта-Розалия. Мери могла бы тоже не знать ничего о Санта-Розалия, лежащем вдалеке от остальных островов, если бы не многочисленная популяция Geospizza difficilis, и уж наверняка она бы не рассказывала о нем на уроках, если бы кровососы не были единственными вьюрками, к которым она могла хоть как-то привлечь внимание учеников.

Будучи отличным преподавателем, она учитывала ментальность школьников, описывая птичек как идеальных домашних тварей для графа Драку лы. Она понимала, что выдуманный граф был для детей куда реальнее, чем, скажем, Джордж Вашингтон, всего-навсего основавший их родину.

Про графа Дракулу они знали гораздо больше, поэтому Мери могла продолжить шутку и пояснить, что, может быть, граф и не держал их у себя в доме, так как он (Мери звала его Homo transilvaniensis) спал днем, а Geospizza difficilis ночью. «Быть может, — с подчеркнуто насмешливой грустью в голосе говорила она, — любимым домашним животным Дракулы все-таки оставался представитель семейства Desmontidae — научное наименование кровососущего нетопыря».

• • •

А завершала свою шутку так: «Если вы окажетесь на Санта-Розалия и там убьете вьюрка, что нужно сделать, чтобы он никогда не ожил?» Правильный ответ гласил: «Зарыть трупик на скрещении дорог и проткнуть сердце маленьким колышком».

• • •

Особенно занимало пытливый ум юного Чарльза Дарвина усердие, с которым галапагосские вьюрки подражали самым разнообразным пернатым жителям континента. На тот момент он все еще готов был поверить в логичность версии о Божественном сотворении всего живого, встреченного Дарвином во время плавания. Но его большой мозг не унимался: зачем на Галапагосских островах Создатель доверил все функции всевозможных птиц лишь одному, не лучше всех приспособленному, вьюрку? Что помешало Ему, Создателю, сделать настоящего дятла, если уж Он считал, что на островах должно быть некое подобие дятла? Если Он полагал необходимым наличие кровососа, что помешало ему назначить на эту роль не вьюрка, а настоящего вампира — нетопыря? Что еще за вьюрок-вампир?!

• • •

Ту же задачу Мери задавала и школьникам и заключала ее словами: «А вы как думаете?»

• • •

Сойдя впервые на черный обрыв берега, мель вблизи которого остановила бег «Байя де Дарвин», Мери споткнулась. В падении она выставила перед собой правую руку и ободрала костяшки. Боль не была сильной. Она наскоро осмотрела руку. Из свежих царапин выступили капельки крови.

Вдруг подлетевший вьюрок бесстрашно сел к ней на палец. Она не удивилась, так как слышала много раз, что вьюрки садятся к людям на головы, на руки, на тарелки — куда угодно. Ее даже обрадовало такое приветствие («Добро пожаловать на Галапагосские острова!»). Она не отдернула руку, а ласково обратилась к птичке:

— К какой же из тринадцати разновидностей вьюрков ты относишься?

И, словно поняв ее вопрос, вьюрок ответил ей, выпив капельку крови с ее руки.

Она окинула взглядом остров, не подозревая, что проведет на нем остаток дней, в течение которых послужит тысячею трапез для вьюрков-кровопийц. Она повернулась к капитану, не вызывавшему у нее больше ни малейшего уважения, и сказала:

— Так, значит, это, по-вашему, остров Рабида?

— Да, — отвечал он, — я в этом абсолютно уверен.

— Мне   не   хотелось  бы   вас  расстраивать после всего, что вы перенесли, но вы опять не правы. Это безусловно Санта-Розалия.

— Откуда вы знаете? — спросил он.

— Птичка на ушко начирикала, — сказала она.

• • •

25

На острове Манхэттен Бобби Кинг выключил свет в конторе на верхнем этаже небоскреба «Крайслер», попрощался с секретаршей и пошел домой. Он исчезает и из нашей истории. Чем бы он ни занимался вплоть до — спустя много бурных лет — прохода через голубой туннель в загробную жизнь, его деятельность не связана с будущим человечества.

В момент, когда Бобби Кинг добрался до дома, *3енджи Хирогучи в Гуаякиле вышел из номера, сердитый на беременную жену. Она наговорила ему непростительных вещей, ругая его за то, что он изобрел «Гокуби» и «Мандаракс». Тяжело дыша и нервно щелкая пальцами, он вызвал лифт.

Но тут в коридоре показался человек, которого он меньше всего хотел видеть, считая его причиной всех их несчастий, — *Эндрю Макинтош.

— А! Вот и вы, — сказал *Макинтош. — Я только хотел сказать, что приключилось что-то неладное с телефонами. Как только их починят, я сообщу вам хорошие известия.

*3енджи, чьи гены живы по сей день, разозлился на жену, а теперь еще и на *Макинтоша, так что у него язык отнялся. Он набрал по-японски на клавиатуре «Мандаракса» сообщение, прочитанное *Макинтошем с дисплея: «Сейчас я не хочу разговаривать. Я очень расстроен. Пожалуйста, оставьте меня одного».

По воле случая *Макинтош, так же как Бобби Кинг, не повлияет на будущее человечества. Вот если бы его дочка через десять лет согласилась на искусственное осеменение, все могло бы быть по-другому. Он с удовольствием поучаствовал бы в экспериментах, проводимых Мери Хепберн с капитановой спермой. Будь Селена отважнее, у людей в жилах могла бы сегодня течь кровь неукротимых шотландских воинов, в незапамятные времена отражавших нашествие римских легионеров. О, упущенные возможности! Как говаривал «Мандаракс»,

В тоске не выведет стило

Печальней слов: «Так быть могло!»{21}

      Джон Гринлиф Уитьер, 1807-1892.

— Чем я вам могу помочь?  —  спросил *Макинтош. — Я все сделаю, вы только скажите.

*3енджи не смог даже покачать головой. Он только крепко-крепко зажмурился. Подошел лифт, и его голова чуть не раскололась, когда *Макинтош вошел вместе с ним.

—   Послушайте, — сказал *Макинтош по пути вниз, — я ваш друг. Вы можете рассказать мне все, а если я вас чем-нибудь раздражаю, скажите, чтобы я плыл к матери на бронированном катере, я не обижусь. Я тоже человек, и у меня бывают ошибки.

• • •

Спустившись, *3енджи получил от большого мозга совет, непрактичный до инфантильности: бежать и скрыться от *Макинтоша, — как будто он реально мог одержать победу, состязаясь с натренированным американцем в беге трусцой.

Он вылетел из двери отеля прямо на отгороженную часть улицы Диец-де-Агосто, и *Макинтош вслед за ним.

Они с такой скоростью пересекли холл и выбежали навстречу закату, что неудачливый фон Клейст, *Зигфрид, даже не успел вовремя предупредить их из-за стойки бара. Когда он наконец прокричал: «Постойте! Стойте! Я бы на вашем месте не выходил наружу», было уже поздно. И он побежал за ними.

• • •

Много событий, происшедших на крохотном пространстве в короткий промежуток времени, отозвались далеким эхом через миллион лет. Пока *фон Клейст-неудачник бежал за *Макинтошем и *Хирогучи, удачливый брат принимал душ в каюте рядом с капитанским мостиком «Байя де Дарвин». Для будущего человечества он ничего не сделал, кроме того, что просто уцелел, остался в живых. А вот его старший помощник по имени Эрнандо Круц готовился совершить нечто чрезвычайно важное.

Старший помощник Круц стоял на верхней палубе. Он рассеянно посматривал на единственный корабль поблизости, давно стоявший в гавани на приколе, колумбийский «Сан-Матео». Круц был лыс, плотно сложен, одних лет с капитаном. На разных кораблях он раз пятьдесят плавал на острова и обратно, в числе первого экипажа перегонял «Байя де Дарвин» из Мальме. Под его надзором судно переоборудовали в Гуаякиле, покуда его номинальный капитан совершал рекламное турне по Америке. Эрнандо Круц нагрузил свой большой мозг знанием мельчайших подробностей о корабле, от мощных дизелей до холодильника в баре главного салона. Он знал наперечет все сильные и слабые стороны каждого члена команды и пользовался у экипажа заслуженным авторитетом.

Истинный капитан, он вел бы корабль в то время, как Адольф фон Клейст очаровывал бы пассажиров за обедом и танцевал с каждой дамой по очереди на праздничных вечерах. Пока старпом колебался, Адольф фон Клейст распевал в душе.

У якорной цепи «Сан-Матео» скопился очень большой плот растительного происхождения. Маленькое ржавеющее суденышко стало непременной частью ландшафта, неотличимой от неподвижных скал. Но сейчас возле него встал небольшой танкер, нянчивший его, как кит, наверное, нянчит маленького китенка. Он через гибкий шланг переливал ему дизельное топливо. Топливо служило для турбин «Сан-Матео» аналогом материнского молока.

Владельцы «Сан-Матео» получили за колумбийский кокаин много американских долларов, доллары переправили в Эквадор и обменяли на дизельное топливо и на еще более ценный товар: продовольствие, служившее топливом для людей. Стало быть, не вся международная коммерция на тот момент уже замерла.

Круц не разбирался в темных делах, результатом которых стала заправка «Сан-Матео» топливом и провизией, он размышлял о несправедливости вообще, например о том, что тот, кто располагал реальными ценностями, мог получить все, что душе угодно, независимо от личных заслуг. Принимавший душ капитан был одним из таких людей, а Круц нет. Нажитые упорным трудом сбережения Круца обратились в пыль вместе с валютной единицей сукре.

Он завидовал приподнятому настроению матросов «Сан-Матео», собиравшихся домой. С рассвета Круца не оставляла мысль о том, чтобы отправиться домой самому. Одиннадцать человек детей и беременная жена ждали его в уютном домике недалеко от аэропорта. Им было страшно. Он был сейчас очень нужен семье, и все-таки бросить судно, с которым его связывал служебный долг, казалось ему, независимо от любых причин, самоубийством, отказом от всего достойного уважения в репутации и характере.

В конце концов он решился. Он похлопал ладонью по фальшборту «Байя де Дарвин» и тихо произнес по-испански: «Удачи тебе, моя шведская принцесса; ты будешь мне сниться по ночам».

Он испытал то же, что Хесус Ортиц, когда отключал телефоны «Эльдорадо». Его большой мозг до последней минуты скрывал от него, что пришло время антисоциальных поступков.

• • •

Адольф фон Клейст остался на корабле полновластным хозяином, не зная, чем отличается гальюн от компаса, где находятся Галапагосские острова и как управляется судно такого класса.

Сочетание его невежества с решением старпома заботиться о своей семье могло послужить сюжетом низкопробного водевиля, но оказало неоценимое воздействие на развитие человечества. Вот после этого и говорите про водевили и про трагедии.

• • •

Если бы естественнонаучный круиз века начался по утвержденному плану, то разделение обязанностей между капитаном и старпомом произошло бы по схеме, стандартной для многих учреждений, действовавших миллион лет назад: фиктивный начальник для представительства и подчиненный, несущий ответственность за работу системы и все происходящее.

Руководство процветающих стран, как правило, состояло из такой пары, существовавшей в тесном симбиозе друг с другом. Когда я размышляю о самоубийственных ошибках древних народов, я вижу, что они пытались обойтись одним Адольфом фон Клейстом, без Эрнандо Круца. Потом, когда уцелевшие представители нации выбирались из-под развалин собственноручно возведенного ими строения, они в тяжелые времена не видели наверху никого, кто понимал бы, что нужно делать, что произошло и что их ждет впереди.

• • •

26

Удачливый фон Клейст, праотец человечества, был высок, худ, с носом, похожим на орлиный клюв, с курчавой шевелюрой, некогда золотистой, теперь седой. Ему доверили «Байя де Дарвин» и дали старпома, который бы заботился обо всем, из тех же соображений, что привели Зигфрида на пост управляющего отелем: дядья из Кито хотели, чтобы за знатными гостями и семейным имуществом наблюдал близкий родственник.

Капитан с братом имели прекрасные дома в прохладных туманных горах над Кито, которые они уже не увидят вновь. От безвременно погибшей матери и дедов по обеим линиям они унаследовали недурное состояние, почти не привязанное к обесцененному сукре. Львиная доля всех денег хранилась в банке «Чейз Манхэттен» в Нью-Йорке и исчислялась в американских долларах и японских иенах.

Приплясывая в душе, капитан не думал, что с приездом в растревоженный Гуаякиль у него прибавится много забот. Что бы ни творилось вокруг, за всем присмотрит Эрнандо Круц.

Его большой мозг осенила идея, которую он решил донести до помощника по окончании водной процедуры. Если бы кто-то из экипажа вздумал дезертировать, ему следовало напомнить, что «Байя де Дарвин» был по проекту военным кораблем, и с дезертиром поступили бы в согласии с военно-морским уставом.

Чушь полная, но на бумаге судно принадлежало эквадорскому военному флоту, в каковом качестве адмирал Адольф фон Клейст принял его прошедшим летом в Мальме. Случись война, и его палубы были бы покрыты маскировочными настилами, а в стальных бортах вынуты затычки из амбразур для пулеметов, ракетных установок и минных желобов.

Он превратился бы в вооруженный военный транспорт, снабженный, как сказал капитан в «Сегодня вечером», «...из расчета десять бутылок „Дом Периньон" и одно биде на каждую сотню личного состава».

Кое-какие идеи капитан почерпнул у Эрнандо Круца. Например, если круиз не состоится, за что было девяносто девять шансов из ста, Круц с несколькими матросами поставят корабль на якорь где-нибудь в заводи, вне досягаемости грабителей. Круц не представлял себе ситуации, в которой капитан оказался бы при этом на судне.

В худшей ситуации, когда близ города не оказалось бы безопасных мест, Круц планировал отвести корабль к военно-морской базе на галапагосском острове Балтра. Опять-таки он не планировал участия капитана в этом рейсе.

С другой стороны, если бы назавтра, вопреки всякому вероятию, прибыли нью-йоркские знаменитости, то капитану следовало быть на борту, дабы приветствовать и вселять в них уверенность. Тогда Круц бросил бы якорь на внешнем рейде, как колумбиец «Сан-Матео». В порт он вошел бы только по получении известий о прибытии пассажиров, принял их на борт, вышел как можно скорее в безопасный открытый океан, а там, в зависимости от обстановки, может быть, начал бы обещанный островной круиз.

Скорее, однако, он бы отвез их в более безопасный, чем Гуаякиль, порт, то есть не в Перу, не в Чили и не в Колумбию, иными словами, не на западное побережье Южной Америки. Гражданам названных стран пришлось еще хуже, чем эквадорцам. Может быть, оставалась Панама.

При необходимости Эрнандо Круц мог бы их доставить хоть в Сан- Диего. Для этого запасов продовольствия и топлива на корабле хватало с избытком. По пути они могли бы известить по телефону друзей и родственников, что им нет дела до того, что творится во внешнем мире, и они по-прежнему катаются как сыр в масле.

• • •

Однако в голову капитану никак не приходил сценарий такого рода: он примет реальную команду над судном, единственную помощь будет получать от Мери Хепберн и посадит «Байя де Дарвин» на мель у острова Сайта- Розалия, который и станет колыбелью нового человечества.

• • •

Как говаривал «Мандаракс»:

Маленькая небрежность ведет к большой беде. <...> Не было гвоздя — пропала подкова; подкова пропала — захромала лошадь; лошадь захромала — убит командир.

                                                                 Бенджамин Франклин, 1706-1790.

С такой же легкостью маленькая небрежность ведет и к большой удаче. Не было на борту Эрнандо Круца — спасено человечество. Тот никогда бы не сел на мель у острова Санта-Розалия.

Сейчас Круц ехал в «кадиллаке» по набережной, набив багажник до отказа деликатесами, предназначавшимися для естественнонаучного круиза века. Он их похитил для семьи еще на рассвете, задолго до появления голодной толпы и солдат на улицах.

Модель его автомобиля называлась так же, как и отель, — «Эльдорадо», в честь сказочно богатого города, манившего, как несбыточная мечта, его предков-испанцев, — города, который искали долго и безуспешно. Его предки подвергали индейцев пыткам, чтобы те выдали местонахождение Эльдорадо.

Сегодня никто не подвергает никого пыткам. Попробуйте-ка хотя бы захватить в плен того, кого бы вы хотели пытать, при помощи ласт и зубов. Попробуйте кого-нибудь изловить, если теперь люди так быстро плавают и так долго остаются под водой. Предмет погони, во-первых, выглядит неотличимо от остальных, а во-вторых, найдет укрытие в любом месте и на любой глубине.

Эрнандо Круц выполнил свою миссию на благо человечества.

Скоро его усилия будут подкреплены действиями перуанских ВВС, — впрочем, не ранее шести часов вечера, когда *Эндрю Макинтош и *3енджи Хирогучи будут мертвы. В шесть вечера Перу объявит Эквадору войну. Перу обанкротилось на четырнадцать дней раньше, чем Эквадор, и голод принял там гораздо более широкие масштабы. Пехота разбегалась по домам, прихватывая с собой оружие. Только военная авиация была надежна, и хунта поддерживала ее готовность, по высшему разряду снабжая всем самым лучшим.

Высокая мораль в рядах военно-воздушных сил в не меньшей степени поддерживалась суперсовременным уровнем техники, купленной в кредит и доставленной до наступления банкротства. На их вооружении состояли восемь новейших французских истребителей-бомбардировщиков, и каждый самолет нес американскую ракету класса «воздух-земля» с японским процессором для наведения на радиоизлучение радаров или тепловое излучение моторов, в зависимости от боевого задания. Пилот, в свою очередь, получал инструкции от наземных и бортовых компьютеров. Боеголовка каждой ракеты несла заряд новой израильской взрывчатки, производивший разрушения до одной пятой от мощности атомной бомбы, которую Соединенные Штаты сбросили на мать Хисако Хирогучи во время Второй мировой войны.

Этот тип взрывчатки ученые обладатели больших мозгов, разрабатывавшие военную технику, считали большим шагом вперед. До тех пор пока они убивали людей, не прибегая к ядерному оружию, они считались гуманными политиками. Пока они не обращались к ядерному оружию, никто не называл бойню, шедшую со дня окончания Второй мировой войны, ее настоящим именем: Третья мировая война.

• • •

Причина, выдвинутая перуанской хунтой как повод для начала войны: Галапагосские острова по праву принадлежат Перу, а не Эквадору. Перу возвращает их под свой законный контроль.

• • •

Никто сегодня не обладает достаточной ловкостью для пользования оружием, бывшим в ходу даже у беднейших народов миллион лет назад. Причем его на самом деле использовали! На протяжении моей жизни не было дня, чтобы на планете шло меньше чем три войны.

Закон естественного отбора не смог ничего противопоставить развитию технологии. Ни одна самка, разве что носорожиха, не могла произвести огнеупорного пуленепробиваемого детеныша.

Максимум, что мог предложить закон естественного отбора в наше время, это бесстрашие в ситуациях, когда причин для страха более чем достаточно. Я знал несколько бесстрашных парней во Вьетнаме. Я с ними сходился постольку, поскольку с ними было возможно свести дружбу. К такому типажу относился и *Эндрю Макинтош.

• • •

27

Селена Макинтош удостоверится в смерти отца, лишь встретившись с ним по ту сторону голубого туннеля. Единственное, что она о нем знала, это что он вышел из ее номера и обменялся несколькими словами в коридоре с *3енджи Хирогучи. Они вошли вместе в лифт и оба исчезли для нее навсегда.

Кстати, о ее слепоте: дефектный ген, унаследованный ею по женской линии, привел к retinitis pigmentosa. Она получила его от матери, видевшей хорошо и скрывшей от мужа дефект своего генотипа.

«Мандаракс» знал про эту болезнь, она входила в тысячу наиболее распространенных недугов Homo Sapiens. Спрошенный Мери Хепберн на Санта-Розалия, «Мандаракс» определил случай Селены как «очень серьезный», хотя она была слепа от рождения. Обычно, пояснил «Мандаракс», сын «Гокуби», retinitis pigmentosa позволяла своим жертвам ясно видеть мир долго, порой до тридцати лет. Он также подтвердил то, что Селена сама сказала Мери: если у нее родится ребенок, он с вероятностью пятьдесят на пятьдесят будет слеп. Если родится девочка, то, независимо от того, будет ли она слепой или зрячей, если она доживет до зрелого возраста, ее ребенок с вероятностью пятьдесят процентов будет слепым.

• • •

Кажется невероятным, что два таких сравнительно редких наследственных заболевания, как retinitis pigmentosa и хорея Хантингтона, прямо или косвенно сопутствовали первым человеческим поселенцам на Сайта- Розалия, при том что выборка насчитывала лишь десять особей.

Как я уже говорил, капитан счастливо избежал наследственного заболевания, Селена — нет. Но если бы она произвела потомство, я думаю, человечество избавилось бы от retinitis pigmentosa при помощи закона естественного отбора, акул и китов-косаток.

Пока Селена и собака Казак вслушивались в гул собравшейся снаружи толпы, ее отец и *3енджи Хирогучи покинули бренный мир: кто-то, оставшийся неопознанным, убил их выстрелами в спину. Убивший их солдат совершил нечто имеющее видимые последствия даже и до сего дня. Речь не о его выстрелах, а о том, что он вбежал сквозь дверной проем в сувенирный магазинчик в доме, примыкавшем к гостинице «Эльдорадо».

Если бы он не ограбил лавку, не было бы сегодня людей на Земле. Серьезно. Каждый ныне живущий да возблагодарит Господа за то, что тот солдат помешался.

Рядовой Геральдо Дельгадо, восемнадцати лет от роду, дезертировал из своей части, прихватив флягу, тесак, десантный автомат, несколько рожков с патронами и прочую мелочь. Он страдал паранойей и шизофренией. Ему ни в коем случае нельзя было доверять оружие.

Его большой мозг морочил его разнообразными лживыми историями. То он был лучшим танцором в мире, то сыном Фрэнка Синатры, то будто бы завистники покушались на его танцевальный талант и направляли на него особые радиоизлучения и т.д., и т.п.

Дельгадо, страдавший, как и все население Гуаякиля, от голода, считал своими врагами людей с портативными радиопередатчиками. Врываясь с черного хода в давно покинутую сувенирную лавочку, он думал, что это не магазин, а штаб-квартира эквадорского балетного ансамбля «Фольклори-ко». Он хотел доказать им, что он на самом деле танцует лучше всех в мире.

• • •

Ныне среди людей есть довольно много галлюцинаторов, живо реагирующих на события, которые вовсе не происходят. Возможно, это наследие канка-бонос. Зато они не носят оружия и от них очень легко уплыть подальше. Допустим даже, они нашли бы гранату, пулемет, нож или еще что-нибудь, оставшееся от старых добрых времен; что бы они с этим сделали? Используя ласты и рот?

• • •

Во времена моего детства в Кохоусе мать иногда брала меня в цирк в Олбани, хотя мы редко позволяли себе такую роскошь, а отец вообще не любил цирка. Там дрессированные тюлени и морские львы удерживали мяч на кончике носа, дудели в рог, хлопали ластами и т. п.

Но и они не могли зарядить и навести на цель пулемет или выдернуть чеку из гранаты я бросить ее в цель.

• • •

Ну хорошо; а почему недоразвитый Дельгадо вообще попал в армию? Он внешне нормально выглядел, нормально разговаривал с офицером на призывном пункте — совсем как я, когда я записывался в американскую морскую пехоту. Дельгадо призвали прошлым летом, как раз когда умирал Рой Хепберн, на кратковременную службу, связанную именно с естественнонаучным круизом века. Роту гоняли до изнеможения, дабы продефилировать парадным шагом перед миссис Онассис и прочими. Солдатам полагались стальные шлемы и автоматы, но, разумеется, никаких патронов.

Дельгадо отлично маршировал, еще лучше начищал медные пуговицы и надраивал сапоги. Но тут в Эквадоре начался экономический кризис, и личному составу раздали боеприпасы.

Дельгадо явил собой пример удручающе быстрой эволюции, как, впрочем, и все солдаты. Когда я по выходе из учебного лагеря отправился во Вьетнам и получил боевые патроны, во мне уже почти ничего не осталось от ласкового теленка, каким я пришел в армию. Я там вытворял штучки почище любого Дельгадо.

• • •

Итак, Дельгадо вломился в лавку, входившую в большой торгово-административный комплекс рядом с отелем. Солдаты, когда огораживали квартал колючей проволокой, сочли фасад комплекса естественной частью заграждения. Поэтому, когда Дельгадо выбил заднюю дверь одного из помещений и чуточку приоткрыл главный вход, он сделал проход, которым мог воспользоваться кто угодно. Вот эта брешь и стала его вкладом в будущее человечества, ибо необычайно важные персонажи пройдут скоро в упомянутую щель и попадут в отель «Эльдорадо».

• • •

Выглянув в щель, Дельгадо увидал двух врагов. Один размахивал радиопередатчиком, нацеленным, как он решил, ему в мозг. То был «Мандаракс», а двое его врагов — *3енджи Хирогучи и *Эндрю Макинтош. Они быстрым шагом шли вдоль внутренней баррикады (они ведь относились к числу постояльцев).

*Хирогучи по-прежнему кипел от ярости, а *Макинтош все посмеивался, что он слишком серьезно относится к жизни. Они поравнялись с дверью, откуда выглядывал Дельгадо. Дельгадо вышел из двери и застрелил обоих, как ему представлялось, в порядке самозащиты.

Отныне я перестаю помечать имена Зенджи Хирогучи и Эндрю Макинтоша звездочками. Я делал это лишь для того, чтобы напомнить читателю, что двое из шести жильцов «Эльдорадо» уйдут из жизни раньше, чем сядет солнце.

И вот они умерли, и солнце склонилось на закат в мире, где миллион лет назад многие верили в выживание наиболее приспособленных.

• • •

Уцелевший в первой схватке Дельгадо опять нырнул в магазин и вышел через заднюю дверь, готовый встретиться с новыми врагами и помериться с ними силой.

Но он не нашел там никого, кроме шестерых маленьких смуглых девочек-оборвышей, слишком голодных, чтобы испугаться, когда перед ними внезапно выросло обвешанное оружием страшилище в военной форме. Они стали разевать рты, закатывать карие глаза, хлопать себя по животу и проводить вдоль пищевода ладонями, показывая, как они голодны.

Во всем мире, не только в богом забытом Эквадоре, дети делали тогда те же жесты.

Дельгадо пошел дальше, его никто не схватил, не наказал и не послал на обследование. Он был солдатом в кишащем солдатней городе, никто на него не смотрел, его лицо под козырьком каски не отличалось от лиц прочих солдат. Герой, доказавший свое право на выживание, назавтра он изнасиловал женщину и зачал одного из приблизительно десяти миллионов последних детей, рожденных на Южноамериканском континенте.

• • •

Когда он исчез, шесть девочек вошли в магазин в поисках еды или чего-нибудь, чтобы обменять на еду. Это были сироты из экваториальных лесов, из дальнего далека. Их родители умерли, отравленные распыленными с воздуха инсектицидами, летчик привез их в Гуаякиль, и они стали беспризорными.

Они были индианками канка-бонос с примесью негритянской крови от африканских рабов, бежавших очень давно на волю и скрывшихся в экваториальных джунглях.

Их созревание произойдет на Санта-Розалия, и там они вместе с Хисако Хирогучи станут праматерями современного человечества.

• • •

Но прежде чем достичь Санта-Розалия, им нужно было попасть в отель. Солдаты из заграждения остановили бы их, если бы рядовой Геральдо Дельгадо не проложил им путь через магазин.

• • •

28

На острове Санта-Розалия эти шесть девочек станут шестью Евами одного Адама — капитана фон Клейста; но и они, в свою очередь, не оказались бы в Гуаякиле, если бы не молодой эквадорский летчик Эдуарде Хименец. Предыдущим летом, на следующий день после похорон Роя Хепберна, Хименец летел на четырехместном самолете-амфибии над экваториальными джунглями вдоль верхнего течения реки Типутини, впадавшей, собственно, не в Тихий, а, наоборот, в Атлантический океан. Он доставил французского антрополога со всеми запасами для жизни в джунглях в условленное место чуть ниже по течению, возле границы Перу. Ученый там намеревался искать таинственных канка-бонос.

Хименец далее направлялся в Гуаякиль, лежавший на расстоянии пятисот километров, за двумя высокими и опасными горными хребтами. Он должен был взять на борт двух аргентинских миллионеров и перебросить их на галапагосский островок Балтра, где их ждала наемная шхуна с экипажем. Они там собирались ловить не вообще рыбу, а исключительно гигантских акул, тех самых, что через тридцать один год съедят Мери Хепберн, «Мандаракс» и капитана фон Клейста.

В полете Хименец увидел выдавленные в прибрежном иле буквы SOS. Он сел на воду и вперевалку вывел самолет на берег.

На берегу его приветствовал католический священник, ирландец восьмидесяти одного года от роду, отец Бернард Фитцджеральд, проживший в племени канка-бонос пятьдесят лет, и с ним шестеро девочек, последние из канка-бонос. Вместе, дружными усилиями они и выдавили буквы возле реки.

Кстати, у отца Фитцджеральда и Джона Ф. Кеннеди, первого мужа госпожи Онассис и тридцать первого президента США, был общий прадед. Если бы падре совокупился с какой-нибудь индианкой (чего он не сделал), все ныне живущие могли бы претендовать на благородную ирландскую кровь. Впрочем, сегодня никто ни на что не претендует.

После первых девяти месяцев жизни человек перестает узнавать даже свою мать.

• • •

Когда племя было опылено ядом, девочки занимались хоровым пением под руководством отца Фитцджеральда. Старик хотел проводить в последний путь тех, кто еще не умер, а девочек перепоручил Хименецу, чтобы тот отвез их куда-нибудь, где кто-нибудь за ними бы присмотрел.

Пятичасовой полет перенес их из каменного века в век электроники, от пресных лесных заводей к солоноватым болотам Гуаякиля. Они говорили на языке канка-бонос, известном лишь умирающим сородичам в джунглях да, как выяснилось, грязному босяку из Гуаякиля.

Сам Хименец жил в Кито, в Гуаякиле девочек ему девать было некуда. Он поселился в отеле «Эльдорадо», в том номере, где впоследствии поселились Селена Макинтош и собака Казак. По совету полиции он сдал девочек в приют рядом, при соборе, где монашенки с готовностью приняли их на свое попечение. Еды еще хватало на всех с лихвой.

В отеле Хименец рассказал про них бармену Хесусу Ортицу, которому предстояло вскоре разорвать телефонную связь между отелем и внешним миром.

• • •

Так Хименец вошел в число летчиков, определивших будущее человечества. Первым был американец Поль У. Тиббетс. Во время войны он сбросил атомную бомбу на мать Хисако Хирогучи. Возможно, и без него люди с течением тысячелетий обросли бы шерстью, но он, конечно, ускорил этот процесс.

• • •

Дирекция приюта обратилась с призывом ко всем знающим язык канка-бонос помочь с переводом. На зов явился старый, вечно пьяный карманник, белый, без примеси иной крови, приходившийся, как ни странно, дедом младшей из девочек. В молодости он был старателем в эквадорских джунглях и три года провел среди канка-бонос. Он лично приветствовал отца Фитцджеральда, приехавшего из Ирландии к дикарям.

Звали его Доминго Кеседа. Он обладал блестящей родословной: его отец возглавлял кафедру философии Центрального университета в Кито. Если бы это имело какое-нибудь значение, то люди могли бы нынче хвастаться происхождением от длинной линии испанской интеллектуальной элиты.

• • •

Во времена моего детства в Кохоусе, когда я никак не мог найти, кем из немногочисленной родни мне гордиться, мать рассказала, что в моих жилах течет французская голубая кровь. Если бы не Французская революция, я жил бы в замке и владел обширным поместьем, это по ее линии. Через нее же, продолжала она, я состоял в родстве с Картером Бракстером, чья подпись стояла среди других под Декларацией независимости. Я мог ни перед кем не склонять голову, сказала она, потому что в моих жилах текла такая благородная кровь.

Это мне ужасно понравилось. Я пошел к отцу и оторвал его от пишущей машинки вопросом про его родственников. Тогда я еще не знал, что такое сперматозоиды, и понял его ответ лишь через несколько лет. «Сын мой, — сказал отец, — ты происходишь от древнего рода отборных, шустрых, крохотных, находчивых головастиков, один лучше другого».

• • •

Провонявший отбросами старик Кеседа сказал девочкам, чтобы они верили ему одному. Они подчинились ему с тем большей готовностью, что он был дедом одной из них и единственным человеком, с кем они могли разговаривать. Они верили каждому его слову. У них в буквальном смысле не было почвы для недоверия, поскольку окружающая городская среда не имела ничего общего с экваториальным тропическим лесом. Из племенных заповедей, которые они защищали бы гордо и непримиримо, ни одна не имела практического применения в Гуаякиле, включая ложный постулат, фатальный миллион лет назад в городских трущобах: родич вреда не причинит. Кеседа намеревался подвергнуть их смертельной опасности, обучив воровству, попрошайничеству и, как скоро представилось бы возможным, проституции. Тем самым он думал ублаготворить свой большой мозг, жаждавший почета и водки. Он получил шанс стать богатым и уважаемым человеком.

Он брал малюток гулять по городу, показывая им, по мнению святых сестер, соборы, парки, музеи и прочая. На самом деле он их учил обращаться с туристами: отыскивать их, дурачить, распознавать, где они хранят ценности. Они играли в игру «Полисмен меня не словит» и запоминали надежные укрытия,   на случай  если  враги  вздумали бы поймать их.

• • •

Через неделю дедушка Доминго Кеседа и девочки скрылись от монашенок и полиции. Паскудный предок всего человечества увел их в пустой док у набережной, предназначенный для старшего конкурента «Байя де Дарвин». Док пустовал, потому что туризм почти замер и нужда в кораблях отпала.

Зато девочки были вместе. С первых лет на Санта-Розалия, когда Мери Хепберн еще не одарила их младенцами, им было хорошо и комфортно вместе: общий язык, общая вера, общие шутки, песни и т. п.

По очереди входя в голубой туннель, ведущий в загробную жизнь, они оставили своим детям взаимную близость, язык, песни и шутки племени канка-бонос.

• • •

В старые скверные дни в Гуаякиле старик Кеседа использовал свое вонючее тело для обучения подопечных начальной азбуке проституции.

Они нуждались в укрытии задолго до экономического кризиса. Пыльные окна ангара, их мрачной школы, выходили на внутренний рейд. На рейде им загораживала обзор корма «Байя де Дарвин». Где же им было знать, что они смотрят на свой Ноев ковчег!

• • •

В конце концов девочки сбежали от старика. Они слонялись по улицам, воровали и попрошайничали. Но по непонятным причинам туристов встречалось все меньше, и наконец наступил голод. Изголодавшиеся, они подходили ко всем прохожим, широко открывали рот, закатывали глаза и проводили рукой по горлу, чтобы показать, как давно не ели.

Однажды к вечеру они услыхали шум, который доносился со стороны отеля «Эльдорадо». Они увидели открытую дверь черного хода в покинутую лавку, и им навстречу вышел Дельгадо, только что застреливший Эндрю Макинтоша и Зенджи Хирогучи. Они вошли в магазин, вышли через главный вход и оказались внутри оцепления. Теперь им никто не мешал проникнуть в бар отеля, где они и сдались на милость Джеймса Уэйта.

• • •

29

Тем временем Мери Хепберн у себя в номере совершала самоубийство. Она лежала на кровати с натянутым на голову полиэтиленовым пакетом из-под платья «для Джекки». Пакет уже запотел изнутри, и Мери грезила, будто бы она — гигантская сухопутная черепаха, лежащая на спине в жарком и влажном трюме старинного парусного корабля. В точности как сухопутная черепаха в ее положении, она судорожно разгребала руками воз-дух.

В былые дни она рассказывала ученикам про моряков, которые, перед тем как пуститься в плавание через Тихий океан, приставали к Галапагосским островам для отлова беззащитных сухопутных черепах, способных месяцами обходиться без еды и питья, лежа кверху брюхом на панцире. Черепахи были медлительны, доверчивы, громадны и многочисленны. Матросы переворачивали их, не боясь зубов и когтей, и стаскивали к шлюпкам, используя ставшие бесполезными доспехи рептилий в качестве волокуш.

Потом их складывали в темноте вверх ногами и вспоминали о них тогда, когда очередной черепахе подходило время быть съеденной. Прелесть черепах с точки зрения моряков была в том, что этот запас свежего мяса хранился без замораживания.

• • •

Каждый учебный год в Илионе кто-нибудь из учеников бунтовал против такого жестокого обращения с такими кроткими существами. Мери в ответ объясняла, что естественный порядок вещей был суров к черепахам еще до появления людей на Земле.

Прежде черепахи исчислялись миллионами, они ковыляли по всем бугоркам и кочкам. Потом какие-то крохотные зверьки эволюционировали в грызунов. Они отыскивали и поедали черепашьи яйца, не оставляя ни одного, и очень быстро черепахи вымерли всюду, кроме тех нескольких островов, где грызуны не водились.

Задыхаясь, Мери не случайно воображала себя сухопутной черепахой. Нечто подобное судьбе сухопутных черепах постигло в последнее время большую часть людей.

Какая-то крохотная тварь, не видимая невооруженным глазом, поедала яйцеклетки в яичниках женщин. Впервые болезнь дала о себе знать на Франкфуртской книжной ярмарке в Германии. Женщины, посещавшие ярмарку, заболевали, их день-другой лихорадило, иногда зрение теряло четкость, и они становились как Мери Хепберн: теряли способность к деторождению. Способов борьбы с новой напастью не существовало, болезнь распространялась все шире.

Едва не происшедшее истребление могучих сухопутных черепах маленькими грызунами явилось очередным циклом в борьбе Давида и Голиафа. Только что приведенная история — тоже.

• • •

Мери подошла к смерти так близко, что чуть не заглянула в голубой туннель, ведущий в загробную жизнь. Но тут она возмутилась против своего большого мозга, который завел ее так далеко. Она сдернула полиэтиленовый мешок с головы и, вместо того чтобы умереть, спустилась в холл, где и обнаружила Джеймса Уэйта, кормившего девочек орешками, маслинами, вишнями и сладкими луковицами для коктейлей.

Образ скромного благодетеля навсегда врезался в память Мери. Она и потом верила, что Уэйт был бескорыстным, добрым и милым человеком. Скоро он умрет от инфаркта, и Мери останется в неведении относительно истинного лица этого мерзавца.

Он кроме всего прочего был убийцей.

Убийство он совершил так:

Он торговал собой на Манхэттене, и какой-то жирный богач в баре спросил его, знает ли он, что на его дорогой вельветовой рубашке болтается ярлычок с ценой. В жилах богача текла благородная кровь: князь Хорватии и Словении Ричард был прямым потомком короля английского Якова Первого, императора немецкого Фридриха Третьего, императора австрийского Франца-Иосифа и короля французского Людовика Пятнадцатого. Он не был гомосексуалистом. Он держал антикварный магазин в начале Мэдисон-авеню и хотел, чтобы юный Джеймс Уэйт придушил его поясом от шелкового халата, а после отпустил удавку, подведя к смерти как можно ближе.

У князя были жена и двое детей, на тот момент катавшиеся на лыжах в Швейцарии, и, кстати, жена была достаточно молода для нового оплодотворения, так что юный Уэйт предотвратил рождение новых преемников благородной линии.

Останься князь Ричард в живых, они с женой могли бы получить от Бобби Кинга приглашение в естественнонаучный круиз века.

• • •

Его вдова потом изобретала узоры для мужских галстуков. Она основала фирму «Княгиня Шарлотта», хотя сама вышла из простонародья — дочь кровельщика из Стейт-Айленд, не имевшего ни фамильного древа, ни герба. Благоприобретенный титул она ставила на каждом выпускавшемся ею галстуке.

Несколько галстуков от «Княгини Шарлотты» висели в гардеробе покойного Эндрю Макинтоша.

• • •

Уэйт распластал жирное вельможное тело на большой кровати под балдахином, принадлежавшей, по словам князя, Элеоноре Ной-бургской, матери венгерского короля Иосифа Первого. Уэйт привязал его к колонкам балдахина нейлоновыми шнурами, уже отмеренными до нужной длины, хранившимися в потайном ящичке под кроватью. Старинный ящичек хранил когда-то любовные секреты Элеоноры Нойбургской.

— Привязывай аккуратно и крепко, чтоб я не вырвался, — сказал молодому Уэйту князь Ричард, — только не пережми артерии. Гангрены мне не хватало.

Большой мозг князя Ричарда побуждал его проделывать это не реже одного раза в месяц: нанимать незнакомцев, чтоб те его слегка придушили. Отменная схема выживания!

• • •

Ричард, князь Хорватии и Словении, проинструктировал юного Джеймса Уэйта (Джимми) затягивать петлю до тех пор, покуда он не потеряет сознание, потом медленно считать до двадцати в ритме «тысяча один, тысяча два...».

Призраки знатных предков — короля Якова и императора Фридриха, императора Франца Иосифа и короля Людовика — могли незримо взирать, как князь, один из претендентов на югославский трон, предупреждает Джимми, чтобы тот не притрагивался ни к его коже, ни к одежде, только держал удавку. Он хотел испытать оргазм, но чтобы Джимми не ускорял событий ни руками, ни губами.

— Я не педераст, — сказал он. — Я нанял тебя в качестве слуги, а не проститутки. Ты, может быть, не поверишь мне при твоем образе жизни, Джимми, — продолжал князь, — но для меня это истинно духовное потрясение. И оно должно остаться чисто духовным. Иначе ты не получишь никакой сотни долларов. Понял? Со мной не так просто.

• • •

Чего он не рассказал Уэйту, это что его большой мозг показывал ему прямо кино, пока он лежал без сознания. Он видел вход в плавно изогнутую голубую трубу диаметром около пяти метров. В нее свободно въехал бы грузовик. Изнутри, как из вихревой воронки, струился свет. В отличие от торнадо труба не завывала. Из нее слышалась неземная музыка, словно на дальнем конце, лежавшем метрах в пятидесяти, наигрывала стеклянная гармоника. В зависимости от угла поворота трубы князь Ричард различал вдалеке мелькание золотых искр на зеленоватом фоне.

То был, разумеется, туннель в загробную жизнь.

• • •

Согласно инструкции Уэйт заткнул рот будущего освободителя Югославии резиновым мячиком и залепил поверху заранее отмеренным куском изоленты, висевшим наготове на спинке кровати.

Затем он задушил князя. Он перекрыл доступ крови в мозг и воздуха в легкие, а когда у князя потемнело в глазах и он испытал вожделенный оргазм, Уэйт, вместо того чтобы медленно сосчитать до двадцати, медленно сосчитал до трехсот, отмерив таким образом пять минут.

Эту идею подал Уэйту его большой мозг. Сам он ничего такого делать не собирался.

• • •

В суде он скорее всего сослался бы на временное помрачение. Он бы сказал, что в тот момент его большой мозг плохо функционировал. Миллион лет назад не было на Земле человека, не знавшего, как это порою бывает.

Набор извинений за временное отключение функций мозга широко употреблялся в повседневной речи: «Ох черт!», «Виноват!», «Надеюсь, вы не ушиблись», «Нет, чтобы я такое вдруг выкинул!», «Все произошло так быстро, я и подумать ни о чем не успел», «В жизни себе этого не прощу» и «Кто мог вообразить, что оно заряжено?!»

• • •

Стайки благородных головастиков носились друг за другом в безнадежной гонке в каплях и лужицах, разлившихся на крахмальных княжеских простынях, когда юный Уэйт вышел из шикарного дома на Саттон-плейс. Он ничего не украл, нигде не оставил отпечатков пальцев. Видевший его портье не сумел описать полиции его внешность: ну белый, ну молодой, ну стройный, в белой велюровой сорочке с еще не снятой биркой из магазина.

Образ мириад головастиков, метавшихся по сатиновой простыне, содержал в себе нечто пророческое. За исключением Галапагосских островов, весь мир, где человеческая сперма играла какую-нибудь роль, уподобился сатиновой простыне.

И с дозволения читателей добавлю, что это произошло очень быстро.

• • •

30

Пришла пора ставить звездочку перед именем *Джеймса Уэйта. Он умрет вслед за *3игфридом фон Клейстом. *Зигфрид войдет в голубой туннель часа через полтора, а *Джеймс Уэйт примерно через полсуток, предварительно сочетавшись с Мери Хепберн законным браком на палубе «Байя де Дарвин», в открытом море.

• • •

    Все  хорошо,   что  хорошо

кончается.

   Джон Хейвуд, 1497(?)-1580(?).

Давнишнее речение «Мандаракса» полностью подтверждено жизнью Джеймса Уэйта. Он пришел в мир незваным гостем, и сразу же началось битье. Перед концом он, изумленный неведомой ему дотоле радостью, кормил девочек-индианок. Они выказывали такую благодарность, и их было так легко осчастливить, благо бар ломился от фруктов, сластей и сухариков. Ему до тех пор ни разу не представлялась возможность быть щедрым. Теперь он попробовал, и ему страшно понравилось. В глазах детей Уэйт отождествлялся с самой жизнью.

Потом сверху спустилась вдова Хепберн, которую он дожидался весь день. Ему не пришлось завоевывать ее доверие. Глядя, как он кормит малюток, она сразу сказала:

— Ах, какой вы молодец, какой вы молодец!

Вчера по дороге из аэропорта в гостиницу она видела столько голодных детей! Она раз и навсегда решила, что он увидал девочек на улице рядом с отелем и позвал в бар, чтобы накормить.

—   Нет бы мне взять с вас пример, — продолжала Мери. — Сижу наверху, жалею себя, вместо того чтобы спуститься и, как вы, делиться нашими последними крохами с несчастными туземными ребятишками. Мне просто стыдно, и мое единственное оправдание — что я малость не в себе. Мозги отказывают. Я иногда готова прострелить их насквозь.

Она обратилась к девочкам по-английски, на языке, которым они так и не овладели.

— Вкусно? — спросила она, а потом: — Где ваши мамы и папы? — и прочее в том же духе.

Индианки так и не выучили английского. Канка-боно был с самого начала языком большинства населения Санта-Розалия, через полтора столетия он сделался языком большинства населения Земли, еще через сорок два года — единственным языком человечества.

• • •

Девочки не нуждались в советах Мери, что им лучше есть. Орехи и апельсины, во множестве имевшиеся на полках буфета, были для них идеальным рационом. Негодные оливки и луковицы они выплевывали. По части еды инстинкт их не подводил.

Мери и *Уэйту оставалось лишь наблюдать, болтать, рассказывать о себе. *Уэйт сказал, что, по его мнению, люди на Земле обязаны помогать друг другу, поэтому он и кормит девочек. Он сообщил, что дети — будущее мира и главный ресурс планеты.

— Позвольте вам представиться, — сказал он. — Уиллард Флемминг из Мус-Джо, штат Саскачеван.

Мери призналась, что она вдова и бывшая учительница по профессии. Он выразил восторг перед профессией педагога и рассказал, какую важную роль сыграли в его судьбе учителя в школьные годы.

— Если бы не они, я бы навряд ли закончил Массачусетский технологический.  Может, я бы и колледжа не закончил, стал бы автомехаником, как отец.

— Кто же вы в результате? — спросила Мери.

— Никто. Моя жизнь кончилась, когда жена умерла от рака.

— О, — сказала она, — простите.

— За что, тут нет вашей вины.

— Нету, — подтвердила она.

— Я  был инженером,  специалистом по ветряным мельницам. Мне не давал покоя переизбыток чистой, праздной энергии вокруг нас. Глупо звучит, не правда ли?

— Прекраснейшая идея, —  сказала Мери. — Мы с мужем часто разговаривали об этом.

— У всех электрокомпаний я торчал как кость в горле. Тем более у нефтяных и угольных магнатов и ядерной мафии.

— Еще бы! — сказала она.

— Теперь они могут быть спокойны. Я закрыл свое предприятие после смерти жены и с тех пор странствую по всему свету. Что я ищу, сам толком не знаю. Да и есть ли что-нибудь, что стоило бы искать?

Одно-то  уж   точно,   любви   я   никогда  не найду.

— Но мир стольким обязан вам! — воскликнула Мери.

— Если бы я вновь полюбил, — сказал он, — то не пустоголовую пташку с пышными перышками, от которых большая часть мужчин с ума сходит. Представить тошно.

— Я думаю, — согласилась Мери.

— Я избалован теперь.

— Неудивительно, — кивнула она.

— И я теперь думаю: что толку в деньгах, — продолжал он. — Ваш муж наверняка был таким же замечательным человеком, как и моя жена.

— Он был удивительным человеком, — сказала она. — Таких мало на свете.

— И вы наверняка задавались тем же вопросом: что толку в деньгах, когда впереди одиночество. Допустим, у вас есть миллион...

— Боже!    —    воскликнула   Мери   Хепберн. — Откуда у меня столько денег?!

— Ладно, сто тысяч долларов...

— Ну, это ближе.

— А толку от них сейчас как от кучи мусора, правильно? Могут они купить вам счастье?

— Немножко комфорта могут, — сказала Мери.

— У вас, наверное, хороший дом...

— Да, очень уютный.

— Машина, две или три, что там еще...

— Одна.

— Наверняка «мерседес».

— «Джип».

— Наверное, как и у меня, есть сбережения в ценных бумагах...

— Компания мужа давала скидки на приобретение акций.

— Ну вот, — сказал  *Джеймс  Уэйт. — Страховка,  пенсия — американская мечта, словом.

— Мы  оба работали  и  оба  откладывали, — согласилась она.

— Я бы не стал жить с неработающей женой, — сказал *Уэйт. — Моя жена работала в телефонной компании. После ее смерти я получил страховку в полном размере, вышло не так уж мало. Но я плакал не переставая; мне эти деньги напоминали об опустевшей жизни. А шкатулка, где она хранила кольца, бусы и брошки, которые я ей дарил! Детей нет, и некому ее передать.

— У нас тоже не было детей, — вздохнула Мери.

— Я вижу, что у нас с вами немало общего. Кому вы завещаете свои драгоценности?

— Да у меня их немного, — сказала Мери. — Самое дорогое из всех моих украшений — это, наверное, нитка жемчуга, свекровь подарила. С бриллиантовой застежкой. Я так редко ношу что-нибудь, про жемчуг только сейчас вдруг вспомнила.

— Вы не забыли застраховать его?   — спросил *Джеймс Уэйт.

• • •

31

До чего люди были тогда болтливы! Они говорили с утра до вечера без перерыва. Многие разговаривали даже во сне. Отец, например, во сне всегда разговаривал, особенно после того, как мать нас бросила. Я спал на кушетке, и в середине ночи, когда мы были в доме одни, из спальни вдруг слышалось «бу-бу-бу». Потом он замолкал, и снова «бу-бу-бу».

Позже, когда я завербовался в морскую пехоту, и после, в Швеции, меня будили, чтобы я перестал бормотать. Что я говорил, я не помнил. Когда мне пересказывали мои слова, я их не узнавал. Бесконечная болтовня служила клапаном для стравливания неупорядоченных сигналов, спонтанно генерируемых гипертрофированным гиперактивным мозгом.

И не заткнуть их было ничем! Осмысленные, бессмысленные, они звучали не прекращаясь. И громко! Вслух!

А молодые умники в мое время таскали с собой портативные приемники и магнитофоны и наяривали музыку на всю катушку. Случись гроза — грозу б не заметили. Переносную звуковоспроизводящую технику называли «Смерть комарам». Как будто не хватало того, что гремело у нас под черепной крышкой.

• • •

Даже сейчас я прихожу в ярость при мысли о естественном порядке вещей, допустившем такой уродливый, нецелесообразный, гибельный зигзаг развития, как большой мозг.

И хоть бы он говорил правду, тогда ему можно было бы найти оправдание. Но ведь врал! Смотрите, например, как *Джеймс Уэйт врал Мери Хепберн.

К тому моменту *Зигфрид фон Клейст вернулся в холл. На его глазах погибли только что Зенджи Хирогучи и Эндрю Макинтош, и, будь его мыслительная машина правдивой, он непременно передал бы *Уэйту и Мери информацию, имевшую первостепенную важность для их выживания: что он испытывал первые приступы душевной болезни, что двух постояльцев гостиницы застрелили, что толпу снаружи не смогут сдерживать долго, что контакт с внешним миром прерван и проч.

Но черта с два. Он притворился спокойным, дабы уберечь остальных постояльцев от паники. В результате они не узнали, что случилось с Зенджи Хирогучи и Эндрю Макинтошем, не услыхали экстренного выпуска последних известий, переданного по радио через час: Перу объявило Эквадору войну.

Капитан тоже его не слышал. Когда перуанские ракеты поразили цели в районе Гуаякиля, то все поверили капитану, пересказавшему сообщение своего большого мозга, искренне убежденного в том, что начался Большой метеоритный дождь.

Поскольку на Санта-Розалия никто не интересовался происхождением своих предков, а в течение первых трех тысяч лет само понятие о подобного рода любопытстве начисто стерлось, то вот какая история осталась в памяти поселенцев: отцов-основателей изгнал с материка метеоритный ливень.

Как говаривал «Мандаракс»:

Счастлива нация, не имеющая истории.

    Чезаре Бонезана, маркиз Беккарии, 1738-1794.

Абсолютно спокойным тоном *3игфрид, брат капитана фон Клейста, попросил *Уэйта, чтобы тот поднялся по лестнице и попросил Селену Макинтош и Хисако Хирогучи спуститься вниз, а также помог бы им с багажом.

— Только не волнуйте их, — сказал он. — Скажите, что все в порядке. Для пущей безопасности я лично отвезу их в аэропорт.

Гуаякильский международный аэропорт первым подвергся удару перуанских ВВС.

Чтобы *Уэйт мог объясниться с Хисако, *3игфрид дал ему «Мандаракс», найденный на теле Зенджи. Оба трупа убрали подальше от глаз, в разграбленный сувенирный магазин. *3игфрид собственноручно накрыл их простынями, украшенными тем же портретом Чарльза Дарвина, который висел над баром.

*Зигфрид фон Клейст посадил Мери Хепберн, Хисако Хирогучи, Джеймса Уэйта, Селену Макинтош и собаку *Казак в живописно раскрашенный автобус, припаркованный у входа в отель. Автобус предназначался первоначально для музыкантов и танцоров, встречавших в аэропорту гостей из Нью-Йорка. В автобус сели шесть девочек из племени канка-бонос, и я поставил звездочку перед собачьей кличкой, потому что индианки скоро убьют и съедят ее. Вот уж не скажешь, что собачьи времена наступали!

Селена спрашивала, где ее отец, Хисако — где ее муж. *3игфрид ответил, что они уже поехали в аэропорт. Он хотел отправить их в любом самолете, коммерческим или чартерным рейсом, хоть истребителем, только бы подальше от Эквадора. Правду про Эндрю Макинтоша и Зенджи Хирогучи он бы им сказал напоследок перед взлетом, когда независимо от горестных новостей они были бы на верном пути к спасению.

Маленьких индианок он присоединил по настоятельной просьбе Мери. Он даже с помощью «Мандаракса» не понимал их речь. Максимум, что мог «Мандаракс», это опознать примерно одно слово из двадцати как родственное с кечуа — лингва франка{22} инкской империи. Порой «Мандаракс» натыкался на следы арабского, служившего лингва франка в работорговле древних времен.

Еще одна идея большого мозга, ушедшая навсегда, — работорговля. Попробуйте-ка заковать кого-нибудь в цепи, используя лишь зубы да плавники.

• • •

32

Едва все расположились в автобусе, поданном к подъезду отеля, по радио — в толпе были приемники — передали, что естественнонаучный круиз века отменяется. Для всех, включая солдат (а кто, собственно, такие солдаты? Люди в военной форме), это означало, что еда, хранящаяся в отеле, принадлежит всем. Поверьте очевидцу событий миллионолетней давности: куда ни глянь, в основе всегда будет лежать еда.

Как говорил «Мандаракс»:

Сначала хлеб, а нравственность потом.{23}

                       Бертольд Брехт, 1898-1956.

Толпа хлынула к дверям отеля и по дороге накинулась на автобус, хотя ни он, ни сидевшие в нем не представляли продуктового интереса, но люди барабанили по бортам и вопили, терзаемые сознанием, что другие уже ворвались в отель и на их долю еды не останется.

Сидеть в автобусе было страшно. Толпа могла перевернуть и поджечь его, могла забросать камнями, превратив оконные стекла в шрапнель. Тому, кто хотел уцелеть, пришлось распластаться на полу в проходе. Хи-сако Хирогучи сделала первый шаг к сближению с Селеной Макинтош. Она при помощи жестов и успокоительного бормотания по-японски убедила ее встать на колени и закрыть голову руками, сама встала на колени рядом и обняла ее.

Как нежно Хисако и Селена заботились друг о друге в последующие годы! Какое прелестное дитя вырастили! Как я восхищался ими!

• • •

Джеймс Уэйт снова оказался в роли защитника детей. Он своим телом укрывал в проходе перепуганных девочек. Он не помышлял ни о чем, кроме собственного спасения, но Мери Хепберн схватила его за обе руки и притянула к себе, так что получился живой навес. Осколки стекол впивались бы в их тела, а девочки были в безопасности.

Как говорил «Мандаракс»:

Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих.

                                                                 Св. Иоанн, 4 до н. э.(?) - 77 н.э.(?)

Именно в тот момент сердце *Уэйта начало давать сбои. Сокращения волокон сердечной мышцы потеряли координацию, нарушив регулярность подачи крови в сосудистую систему. Опять дала о себе знать его наследственность. Он не подозревал, что его отец и мать, приходившиеся друг другу отцом и дочерью, умерли от инфаркта, едва перевалив за сорок.

Человечеству повезло: Уэйт прожил слишком мало, чтобы принять участие в оплодотворительных играх на Санта-Розалия. С другой стороны, допустим, люди унаследовали бы от него мину замедленного действия вместо сердца; ну и что? Никто не живет теперь так долго, чтобы запал сработал. Доживший до возраста *Уэйта сегодня оказался бы подлинным Мафусаилом.

• • •

В порту другая толпа — еще одна вышедшая из-под контроля подсистема общественного организма Эквадора — грабила «Байя де Дарвин». С корабля несли еду, телевизоры, телефоны, радар, сонар, радиоприемники, лампочки, компасы, пипифакс, ковры, мыло, кастрюли, сковородки, карты, матрасы, лодочные моторы, спасательный надувной плот, и прочая, прочая, и прочая. Толкаемые слепым инстинктом, они пытались даже сорвать якорную лебедку, но только изуродовали ее. Остались на месте шлюпки — разумеется, без продовольственного НЗ. В страхе за свою жизнь, капитан фон Клейст в одном исподнем влез в воронье гнездо на мачте.

• • •

Возле отеля «Эльдорадо» толпа пронеслась мимо автобуса, оставив его, так сказать, сухим в бушующем море. Он мог ехать куда угодно. Вокруг не было никого, кроме нескольких человек, затоптанных и покалеченных в давке.

*Зигфрид фон Клейст, героически подавляя судорогу и отгоняя галлюцинации, сопровождающие хорею Хантингтона, занял водительское место. По его мнению, самым лучшим для пассажиров было оставаться как есть, на полу в проходе. Невидимые снаружи, они согревали друг друга успокоительным теплом своих тел.

Он завел мотор, убедился, что бензобак полон, включил кондиционер и объявил по-английски, на единственном языке, понятном и ему, и пассажирам, что через минуту-две в автобусе станет прохладно.  Выполнить это обещание было в его власти.

Снаружи сгустились сумерки. Он включил фары.

• • •

Тем временем Перу объявило Эквадору войну. Два перуанских бомбардировщика уже летели над эквадорской территорией. Ракета одного из них следила за радиосигналами Гуаякильского международного аэропорта, ракета второго — за военно-морской базой на галапагосском острове Балтра, где размещались учебное судно, шесть катеров береговой охраны, два океанских буксира, патрульная субмарина и высоко на стапелях сухого дока — эсминец, самый большой корабль эквадорского флота, за исключением «Байя де Дарвин».

Как говаривал «Мандаракс»:

Это было самое прекрасное и самое страшное время из всех протекших времен. Срок мудрости и безмыслия, эпоха веры и неверия ни во что, годы света и тьмы, весна надежды и зима отчаяния. Перед нами простирался весь мир, мы были в безвыходном тупике, нам распахнулись райские врата, нас караулила преисподняя.

                                                                             Чарльз Диккенс, 1812-1870.

• • •

33

Я иногда думаю: каким стало бы человечество, если бы первопоселенцами Санта-Розалия были пассажиры «Байя де Дарвин» из первоначального списка круиза? То есть капитан фон Клейст, Хисако Хирогучи, Селена Макинтош и Мери Хепберн, конечно, остались бы, а место девочек канка-бонос заняли бы матросы и офицеры, Жаклин Онассис и Генри Киссинджер, Рудольф Нуриев, Мик Джеггер, Палома Пикассо, Уолтер Кронкайт, Бобби Кинг и Робер Пепен, лучший повар Франции, ну и Зенджи Хирогучи, Эндрю Макинтош и другие.

Остров хоть и с трудом, но прокормил бы такое количество населения. Скорей всего, по мере иссякания запасов пищи или воды разгорались бы ссоры, драки, вплоть до убийств. Победители думали бы, что природа или Высшие Силы рады тому, что именно они одержали верх. Но их победа не стоила бы с точки зрения эволюции ломаного гроша, если бы им не удалось произвести потомство, а большинство женщин в круизе вышли из репродуктивного возраста, и из-за них драться не стоило.

В первые тринадцать лет на острове Санта-Розалия, пока Акико не достигла половой зрелости, единственными женщинами, способными к деторождению, были слепая Селена, Хисако Хирогучи, уже родившая мохнатого младенца, и индианки, родившие нормальных младенцев без отклонений. Победители оплодотворили бы их всех, и если понадобилось бы, то и силой. Но я не думаю, чтобы в конечном итоге имело какое-нибудь значение, кто оплодотворил бы самок — Генри Киссинджер, Мик Джеггер, капитан или юнга. В конечном итоге человек все равно стал бы таким, как сейчас.

В конечном итоге все равно уцелел бы не самый свирепый боец, а самый умелый рыболов. Такова островная жизнь.

• • •

На волосок от необходимости приспособления рутинной схемы выживания к условиям Галапагосских островов оказались также североатлантические омары. До разграбления «Байя де Дарвин» в трюмах в проветриваемых резервуарах с соленой водой сидели двести омаров.

Океан у Санта-Розалия был для них достаточно холоден, но глубоковат. Так же как люди, они были абсолютно всеядны.

Глубоким стариком капитан фон Клейст вспоминал про омаров с «Байя де Дарвин». Чем больше он старел, тем живей делались его воспоминания о прошлом. Как-то, поужинав вечером, он развлекал Акико, мохнатую дочь Хисако, научно-фантастической историей с сюжетом, построенным на высадке атлантических омаров на острова. В его рассказе, совсем как в жизни, прошел миллион лет, и вот омары стали расой приматов на планете, построили города, театры, больницы, наладили общественный транспорт и так далее. В рассказе капитана омары играли на скрипках, расследовали преступления, делали пластические операции, подписывались на книжные новинки.

Суть состояла в том, что омары вели себя точь-в-точь как люди, то есть произошла полнейшая путаница. А они мечтали стать обыкновенными омарами, тем более что людей, варивших их заживо, больше не было.

Только бы их не варили заживо, все остальное их устраивало. И вот, лишь потому, что им не хотелось вариться заживо, они основывали симфонические оркестры и проч. Главным героем рассказа был второй рожок Омарвильского симфонического оркестра, от которого жена ушла к хоккеисту.

• • •

Придумывая свою историю, капитан не знал, что человечество стоит на краю гибели и, следовательно, другие биологические виды сталкиваются со все меньшим противодействием на пути к доминированию на Земле. Об этом не знали и не узнали ни капитан, ни остальные колонисты на Санта-Розалия. Я говорю про борьбу крупных существ за превосходство над другими, тоже крупными формами. В действительности же победителями всегда выходили микроскопические организмы. Случилось ли хоть раз, чтобы Голиаф победил в схватке Давида?

Однако среди живых существ, видимых невооруженным глазом, омары имели слабые шансы на превращение в столь же изобретательную и опасную расу, как люди. Если бы капитан сделал героями своей сатирической истории осьминогов, она бы звучала не так нелепо. Склизкие многорукие создания располагали высокоразвитым мозгом, занятым в основном управлением гибкими многочисленными конечностями. Ситуация напоминала людскую, с необходимостью управлять руками. Возможно, их мозг справился бы с проблемами и посложнее добычи рыбы.

• • •

Насчет возвращения человечества в прежнее состояние, к использованию орудий, строительству домов, игре на музыкальных инструментах и пр.: им пришлось бы работать пастью. Рука видоизменилась и превратилась в плавник, в котором тонкие кости ладоней практически обездвижены. Плавник заканчивается пятью короткими выступами, роль которых сводится к привлечению противоположного пола в брачный период. Эти выступы и есть все, что осталось от пальцев. Более того, исчезли разделы мозга, в прошлом управлявшие пальцами и ладонями, и человеческий череп имеет ныне удлиненную и заостренную форму. Чем больше он вытянут, тем легче его владельцу.

Сегодня люди не уступают по части быстроты и дальности плавания морскому льву; так что им помешает выплыть на берег, как сделали когда-то их прапрапредки? Ответ: ничто.

Многие делали такие попытки и будут их повторять в периоды нехватки рыбы или перенаселенности вод вокруг островов, но та бактерия, съедающая человеческие яйца, всегда наготове. За страсть к освоению новых ареалов надо платить.

С другой стороны, с какой стати кто-нибудь пойдет жить на сушу в условиях всеобщего мира? Каждый остров обратился в земной рай для выращивания потомства: гибкие кокосовые пальмы, широкие белые пляжи, прозрачные голубые лагуны.

Человек стал наивен и доверчив, а все потому, что его больше не гнетет пресс эволюции.

Как говаривал «Мандаракс»:

Работай сутки напролет

Без отдыха и сна,

А для ленивого найдет

Занятье Сатана.{24}

      Исаак Уатс (1674-1748).

• • •

34

Миллион лет назад жил-был перуанский летчик, молодой подполковник авиации. Он вел свой истребитель-бомбардировщик от одного воздушного вихря к другому на самой границе стратосферы планеты Земля. Звали его Гильермо Рейес. Его жизнедеятельность не прекращалась на такой высоте потому, что у него в кабине и в скафандре поддерживались искусственные атмосферные условия. Трудолюбивые люди тех времен воплощали в действительность самые невероятные мечты. Однажды подполковник Рейес поспорил с приятелем, есть ли что-нибудь в мире лучше, чем переспать с женщиной. Сейчас он выходил на связь со своим оппонентом, сидевшим на военно-воздушной базе. Рейес ждал сообщения, что Перу находится официально в состоянии войны с Эквадором.

Он уже привел в действие мозг самоуправляющейся боевой системы, подвешенной под брюхом его машины. Ракета впервые пробудилась от младенческого сна и уже была по уши влюблена в тарелку радара на навигационной башне Гуаякильского международного аэропорта. Эта удивительная любительница радаров чем-то напоминала гигантскую сухопутную черепаху Галапагосского архипелага: все нужное ей для жизни содержалось у нее внутри панциря.

И вот ему дали добро.

И он произвел пуск.

Его приятель с Земли спросил, ну что, каково выпустить на свободу такую тварь? И Рейес ответил, что это таки получше, чем переспать с женщиной.

• • •

Чувства молодого подполковника относились к области трансцендентного, области, где заправлял большой мозг, ибо, когда ракета отправилась на поиски любовного приключения, самолет не встряхнуло и не качнуло, не опустило и не подбросило. Он продолжал лететь как летел, автопилот моментально компенсировал изменение веса и аэродинамических свойств.

Что видел Рейес? Ракета стартовала слишком высоко, чтобы оставлять след конденсированной влаги, выхлоп ее был прозрачен, и для полковника она была стержнем, быстро превратившимся в точку, а после в пятнышко; потом она и вовсе исчезла. Она ушла из виду так быстро, что трудно было вообще поверить в ее существование.

Вот и все.

Единственный отпечаток события, происшедшего в стратосфере, остался в мозгу подполковника Рейеса — или нигде. Подполковник был счастлив. Он испытывал смятение, благоговение и усталость.

• • •

Рейсе неспроста уподобил боевой пуск совокуплению. Компьютер, не подчинявшийся ему с момента включения, определил точный момент запуска и, более не нуждаясь ни в нем, ни в его указаниях, передал подробные инструкции пусковым механизмам. Как работают механизмы, Рейес не знал — этим занимались специалисты. В войне, как в любви, он оставался бесстрашным, отчаянным авантюристом.

Пуск боевой ракеты действительно напоминал роль самца в размножении. От подполковника требовалось только одно — доставить товар вовремя.

Он сделал все, как положено. Дальше стержень, быстро превратившийся в точку, в пятнышко и растаявший, пускай заботит других. Мяч перекатился на поле другой команды.

Он сделал свое дело и мог спать спокойно, удовлетворенный и гордый.

• • •

Меня беспокоит странный крен моего рассказа: несколько его персонажей явно не в себе. Может сложиться впечатление, что миллион лет назад все были чокнутые. Это не так. Еще раз повторяю: это не так.

Нормальными были в те времена почти все, и подполковника Рейеса я с облегчением отношу к высокому братству нормальных людей. Проблема коренилась не в ненормальности мозга, а в его непрактичности, большом размере и лживости.

• • •

Никто конкретно не нес ответственности за пущенную ракету, готовую к блестящему выполнению поставленной перед ней задачи. Она родилась на свет в результате коллективных усилий всех, кто направил свой большой мозг на подчинение и концентрацию в малом объеме рассеянного в природе разрушительного потенциала для сбрасывания этих его малых объемов врагу на голову.

У меня тоже есть опыт обращения с описанными сгустками инженерной мысли. Я говорю о минометах, гранатометах и пушках времен вьетнамской войны. Без помощи человека природа никогда бы не произвела такие локализованные разрушения.

Я уже упоминал про старуху, которую я застрелил за то, что она бросила ручную гранату. У меня в запасе найдется немало таких историй, но ни один взрыв из виденных мной во Вьетнаме не сравнится с. тем, что произошло, когда перуанская ракета ткнулась носом, куда сходились все ее нервные окончания, в тарелку эквадорского радара.

• • •

Сегодня нет ни скульптуры, ни скульпторов. Кто удержит долото или паяльную лампу пастью и плавниками?

Но если бы на Галапагосских островах поставили монумент в память важнейшего события прошлых дней, то лучше всего такой: момент касания перед взрывом ракеты и радарной тарелки.

А на базальтовом подножии монумента были бы вырезаны слова, отражающие думы и помыслы всех приложивших руку к проектированию, производству, продаже и пуску ракеты, всех, для кого высокоэффективная взрывчатка проходила по разряду промышленности или торговли:

Это ли не цель

Желанная?{25}

    Уильям Шекспир (1564 — 1616).

• • •

35

Минут за двадцать до того, как ракета поцеловала взасос радар, капитан Адольф фон Клейст решился слезть вниз из «вороньего гнезда» «Байя де Дарвин». Корабль был разграблен дочиста, на нем осталось меньше оборудования и навигационных приборов, чем на корабле ее величества «Бигль», когда 27 декабря 1831 года храброе деревянное суденышко отправилось в кругосветное путешествие. Команда «Бигля» располагала как минимум секстантом и компасом, а мореплаватели умели по звездам с достаточной точностью представить себе местоположение корабля относительно небесных сфер. На «Бигле», между прочим, имелись свечи и керосиновые лампы для освещения по ночам, гамаки для матросов и матрасы с подушками для офицерского состава.

Человеку, вознамерившемуся переночевать на «Байя де Дарвин», пришлось бы положить усталую голову на голую сталь или поступить, как Хисако Хирогучи, когда она уже не могла бороться со сном. Хисако села на крышку унитаза в туалете рядом с кают-компанией, голову положила на руки, а руки на раковину умывальника.

• • •

Толпу, хлынувшую к отелю, я сравнил с приливной волной, которая буруном перехлестнула автобус и более не вернулась; толпа у причала скорее напоминала торнадо. В описываемый момент этот свирепый смерч, откатываясь в потемки суши, питался внутренними ресурсами. Его составным частицам было теперь что грабить: они несли омаров, вино, приборы, гардины, зеркала, сигареты, стулья, ковры, полотенца, белье и прочее.

Капитан спустился на палубу. Веревочные поперечины резали его нежные босые ступни. К его услугам был весь корабль и, сколько хватал глаз, вся набережная. Он первым делом прошел в каюту, потому что был в одних кальсонах, — а вдруг грабители забыли что-нибудь из одежды? Выключатель не сработал. Не осталось ни одной лампочки.

Но электричество на корабле было. Аккумуляторные батареи находились в машинном отделении. История вот какая: похитители электрических лампочек погрузили машинное отделение в темноту прежде, чем успели украсть аккумуляторы, генераторы и стартеры. В каком-то смысле они оказали большую услугу человечеству: благодаря им корабль мог плыть. Без навигационных приборов он, конечно, был слеп, как Селена Макинтош, но оставался самым скоростным кораблем Латинской Америки, приспособленным в случае нужды к двадцатидневному вспениванию моря в автономном режиме, лишь бы ничего не произошло в непроглядной тьме машинного отделения.

Судьба распорядилась иначе. Серьезная поломка в непроглядной тьме машинного отделения произошла через пять дней.

Капитан, естественно, не собирался выходить в море, он бродил по рубке в напрасных поисках чего-нибудь, чем прикрыть наготу. Ни носового платка, ни салфетки. Так он столкнулся с дефицитом ткани. В тот первый раз он испытал не более чем неудобство, но в отведенные ему тридцать лет жизни проблема приобрела серьезный характер. Одежды, предохранявшей днем от жгучих лучей, а ночью от холода, попросту не существовало. Как он вместе с другими колонистами завидовал меховому покрову Акико!

Все, кроме Акико, носили днем шапчонки из перьев, кое-как связанных рыбьими кишочками, словно наперекор словам «Мандаракса» о том, что:

Человек есть двуногое без перьев.

          Платон, 427 (?) — 347 до н. э.

Обшарив каюту, капитан не потерял хладнокровия. В душе текла вода, и он закрутил кран. Настолько-то он был рассудителен. Как я уже говорил, его пищеварительная система имела что переваривать. Еще важнее для его присутствия духа было то, что на него никто не возлагал надежд. Почти все грабившие корабль имели многочисленных родственников, закатывавших глаза, поглаживавших себя по животу и выразительно тыкавших пальцем в открытый рот, не хуже, чем канка-бонос.

Покамест капитану не изменило его знаменитое чувство юмора, а сдерживающие факторы в поведении — да перед кем бы он стал сейчас притворяться, будто жизнь есть нечто серьезное? На корабле не было ни души. Ни крысы. И кстати, хорошо, что не было крыс. Если бы крысы тоже высадились на Санта-Розалия, через шесть месяцев людям было бы нечего есть.

Съев все, что им перепало бы от людей, крысы, в свою очередь, вымерли бы от голода.

Как говаривал «Мандаракс»:

Крысы, крысы, крысы там!

Они вцеплялись в глотку псам

И малышей кусали в люльках,

Смоли на горе поварам

Сыр в кладовых и суп в кастрюльках,

Все превращали в сор и хлам

(Увы воскресным сюртукам!),

И даже разговоры дам

Своим глушили визгом,

Урчанием и писком, —

Чудовищный бедлам!{26}

                 Роберт Браунинг (1812-1889).

Проворные пальцы капитана нашарили в кромешной темноте нечто оказавшееся наполовину полной бутылкой коньяка, стоявшей на сливном бачке туалета. Последние капли спиртного на корабле, последние остатки чего-нибудь вообще пригодного для пищеварительной системы человека, от носа до кормы, от киля до мачты. Кроме возможности каннибализма. Сам капитан был вполне съедобен.

В момент, когда пальцы капитана вцепились в темноте в горлышко коньячной бутылки, теплоход получил крепкий пинок извне. На нижней палубе послышались человеческие голоса. Экипаж буксира, доставившего на колумбийский «Сан-Матео» топливо и еду, вернулся на «Байя де Дарвин» за двумя спасательными шлюпками. Они перерезали носовой причальный канат и носом буксира толкали корму корабля к центру порта, чтобы спустить правобортовую шлюпку на воду.

«Байя де Дарвин» связывал с Южной Америкой один лишь кормовой трос. Образно говоря, белый нейлоновый трос явился пуповиной современного человечества.

• • •

Капитан мог с тем же успехом быть, подобно мне, призраком на борту. Матросы с буксира не подозревали о чьем-либо присутствии на судне.

В полном одиночестве (не считая меня) он пил. Теперь-то какая могла быть разница? Буксир с послушно тащившимися за ним спасательными шлюпками исчез в южном направлении. Празднично освещенный «Сан-Матео» с вращающейся тарелкой радара над капитанским мостиком ушел на север. Капитан мог орать со своего мостика что угодно, не привлекая ничьего неблагосклонного внимания. Не отнимая рук от штурвала, он рявкнул в звездную даль: «Человек за бортом!» Он имел в виду самого себя и, ни на что не рассчитывая, нажал кнопку стартера малого двигателя. Из глубины корабля донеслось приглушенное властное ворчание мощного, полностью исправного мотора. Капитан вдавил кнопку стартера левого двигателя. Ожил левый двойник работающей машины. Надежные, вечно послушные рабы увидели свет в Колумбусе, штат Индиана, недалеко от университета, где Мери Хепберн защищала диплом по биологии. Мир тесен.

• • •

Готовность моторов к работе дала капитану новый повод надраться коньяком в стельку. Он заглушил двигатели, и хорошо сделал. Если бы они продолжили работать до полного разогрева, температурная аномалия могла бы привлечь внимание перуанского самолета из стратосферы. Мы во Вьетнаме пользовались такими чувствительными тепловыми детекторами, что замечали присутствие людей и других крупных млекопитающих в ночи, потому что их тела были чуть-чуть теплей воздуха.

Раз я вызвал артиллерийский огонь на буйвола. Обычно, однако, ночь скрывала людей, старавшихся во что бы то ни стало подстеречь и прикончить нас. Ну и жизнь была! Я лично предпочел бы выбросить оружие и сделаться рыбаком.

• • •

И капитан фон Клейст на капитанском мостике тоже думал: «Ну и жизнь!» Смешно. Но он не смеялся. Он думал, что жизнь наконец берет свое, высшая справедливость оценила его по достоинству, и он теперь проявит себя. Много он понимал!

Он вышел на верхнюю палубу рядом с перилами капитанского мостика и каютами офицеров. Ковровые дорожки с нее содрали, и даже при свете звезд ясно виднелись задраенные оружейные люки. Я собственноручно приваривал четыре стальных плиты верхней палубы. Но самая важная и тонкая моя работа лежала глубоко внизу.

Капитан посмотрел на звезды, и его большой мозг сказал ему, что вся планета — пылинка, затерянная в мироздании, он сам — букашка на ней и не имеет никакого значения, что с ним станет. Так большой мозг использовал свои способности к ненужному мышлению: на эти и им подобные рассуждения. Сегодня ни у кого таких мыслей нет.

Затем он увидел падающую звезду, метеорит, горящий в неимоверной высоте, там, где закованный в скафандр подполковник Рейес получил сообщение об официальном начале войны между Эквадором и Перу. Падающая звезда вновь вернула капитана к мыслям о беззащитности человечества перед метеоритной атакой.

Со стороны аэропорта раздался чудовищный взрыв. Ракета и радар нашли друг друга.

• • •

Гостиничный автобус, снаружи разрисованный олушами синеногими, морскими игуанами, пингвинами, бескрылыми бакланами и прочей живностью, стоял возле больницы. Брат капитана *Зигфрид искал медицинской помощи для потерявшего сознание *Джеймса Уэйта. Из-за сердечного приступа, случившегося с *Уэйтом, они задержались по дороге в аэропорт и тем, вне всяких сомнений, спасли себе жизнь.

Взрывная волна накрыла их, как кирпичный град. Сидевшим в автобусе показалось, что сама больница взлетела на воздух. Окна автобуса вдавило внутрь, но они были сделаны из защитного стекла. Они не превратились в шрапнель, а засыпали Мери, Хисако, Селену, несчастного *Уэйта, собаку *Казак, девочек канка-бонос и *Зигфрида подобием кукурузных хлопьев.

То же произошло на «Байя де Дарвин». Окна раскрошились, усыпав палубы и полы в каютах белой трухой.

Больница, ярко освещенная несколько мгновений назад, погрузилась вместе с целым городом в темноту. Из здания неслись крики о помощи. Мотор автобуса, слава богу, работал. Фары вырезали узкую дорожку света сквозь развалины. *3игфрид, с каждой секундой терявший контроль над собой, сумел отъехать оттуда. Чем они могли помочь уцелевшим внутри больницы?

Повинуясь логике лабиринта обломков, автобус ехал от места взрыва, от аэропорта, по направлению к набережной. Дорога через болото к морю была почти не завалена. Ударной волне здесь было нечего разрушать.

*Зигфрид фон Клейст вел автобус к причалу, так как дорога туда являлась путем наименьшего сопротивления. Он один видел, куда они едут. Все остальные лежали в проходе на полу. Мери Хепберн оттащила полумертвого *Джеймса Уэйта от канка-бонос. Он лежал навзничь. Его голова покоилась у нее на коленях. Не умея даже приблизительно объяснить, что творится вокруг, большой мозг девочек-индианок полностью отключился. Хисако Хирогучи, Селена Макинтош и *Казак не шевелились. Все оглохли. Ударная волна нанесла тяжкие повреждения косточкам внутреннего уха, тончайшим костям скелета.

Слух не вернулся к ним полностью никогда. За исключением капитана, первые колонисты Санта-Розалия были глуховаты, и большинство их бесед на разных языках заключалось в «А?» и «Что вы сказали?».

К счастью, дефект не передавался по наследству.

• • •

Они, как Эндрю Макинтош и Зенджи Хирогучи, так и не узнали, что на них обрушилось, разве что получили разъяснения по ту сторону голубого туннеля, ведущего в загробную жизнь. Им пришлось удовольствоваться теорией капитана, согласно которой взрывы, как только что описанный, так и еще не грянувший, вызваны столкновением Земли с раскаленными добела космическими булыжниками. С другой стороны, их не покидали сомнения, ибо капитан показал себя абсолютным невеждой во многих других вопросах.

• • •

Брат капитана *Зигфрид остановил автобус на причале. В ушах у него звенело, слух еще не восстановился. Он не ожидал найти на «Байя де Дарвин» рай земной. Ему казалось естественным, что корабль брошен, стекла выбиты, в каютах темно, спасательных шлюпок нет и он едва удерживается у берега одним кормовым канатом. Незакрепленный нос отошел от причала, трап висел над водой. Корабль, как и отель, разграбили дочиста. На набережной громоздились завалы из картона, оберточной бумаги и другого мусора, оставленного грабителями.

*Зигфрид не думал встретить брата. Он слышал, что капитан в Нью-Йорке и не добрался до Гуаякиля, а если бы и добрался, скорее всего был мертв или искалечен и никому ничем не мог помочь. На тот исторический момент ни от одного жителя Гуаякиля не приходилось ждать помощи.

Как говаривал «Мандаракс»:

Помогай себе, и Бог поможет тебе.

             Жан де Лафонтен, 1621-1695.

*Зигфрид хотел получить мирную передышку от хаоса. Это ему удалось. Вокруг было безлюдно.

Он вышел из автобуса, чтобы попробовать физическими упражнениями (приседаниями, подпрыгиваниями, наклонами и т. п.) остановить судорожные подергивания, вызванные хореей Хантингтона.

Всходила луна.

Он увидал человеческую фигуру, встающую во весь рост на верхней палубе «Байя де Дарвин».

Лицо Адольфа пряталось в тени, и *3игфрид его не узнал.

Он вспомнил слухи о привидении, живущем на корабле, и решил, что перед ним призрак. Он решил, что перед ним я, Лев Траут.

• • •

36

Но капитан фон Клейст узнал брата и крикнул ему то, что прокричал бы и я, будь у меня возможность материализоваться:

— Добро пожаловать в естественнонаучный круиз века!

• • •

Не выпуская из рук пустую бутылку, капитан спустился на главную палубу и оказался почти на одном уровне с братом. Оглохший *3игфрид подошел так близко, как только мог, чтобы не упасть в воду. Над заполненным водой крепостным рвом между причалом и судном висела нейлоновая пуповина.

— Я полностью оглох, — сказал *Зигфрид. — Ты тоже?

— Я — нет, — сказал капитан.

В момент взрыва он был гораздо дальше от эпицентра. У него шла кровь из носу, но капитан относился к этому с юмором. Он разбил нос, когда ударная волна швырнула его на верхнюю палубу. Выпитый коньяк довел его смешливость до точки. Все происходящее казалось ему безумно смешным.

Капитан думал, что физкультура, которой *3игфрид занимался на берегу, была пародией на трясучку, угрожавшую им обоим по отцовской линии.

—   Здорово ты отца изобразил, — сказал капитан. Братья говорили между собой по-немецки. Немецкий был языком их детства, первым языком, который они выучили.

— Братец,  не смешно, —   ответил *Зигфрид.

— Жутко смешно, — возразил Адольф.

— Лекарства у тебя есть? Еда есть? Постели?

В ответ капитан процитировал, прямо как «Мандаракс»:

    У меня много долгов и никакого имуще-

ства. Все остальное раздайте нищим.

                          Франсуа Рабле, 1494-1553.

— Ты пьян! — сказал *Зигфрид.

— Ну и что? — ответствовал капитан. — Я же паяц.

Неупорядоченное воздействие коньяка на его мозг сделало капитана крайне эгоцентричным. Ему было наплевать на страдания людей в темном разбомбленном городе вдалеке.

—   Знаешь, что мне сказал один из моих матросов, когда я хотел помешать ему украсть компас?

— Не знаю, — ответил *Зигфрид и начал опять приплясывать.

— Он мне сказал:   «Прочь отсюда,  паяц!»   —  сказал капитан и расхохотался. — Мне, представляешь? Адмиралу! Я б его на рее повесил, ик!, если бы рею, ик!, не украли. На рассвете! Если бы рассвет не украли! Ик!

И ныне на людей, случается, нападает икота. Они по-прежнему не могут с ней справиться. Я часто слышу, как они икают, непроизвольно сдавливая голосовые связки и судорожно вдыхая, лежа на белых пляжах и плавая в голубых лагунах. Они икают даже больше, чем миллион лет назад. Икота, очевидно, претерпела меньшее эволюционное развитие, чем умение глотать рыбу сырой без предварительного прожевывания.

Еще, несмотря на уменьшившийся размер мозга, люди по-прежнему много смеются. Когда они лежат стайкой на берегу и кто-то пукает, все разражаются смехом, как миллион лет назад.

• • •

37

Я был прав, ик! — сказал капитан. — Я давно говорил, что время от времени на Землю падают большие метеориты. Вот и упал.

—   Это   взорвалась   больница, — ответил *3игфрид.

К такому выводу он пришел.

—   Больницы   не   взрываются, — сказал капитан и, к неудовольствию   *3игфрида,   влез  на фальшборт, чтоб спрыгнуть на берег. Расстояние было невелико, метра два, но капитан был пьян в стельку.

Капитан благополучно приземлился, упав на колени. Икота прошла.

— Есть кто-нибудь еще на корабле? — спросил *Зигфрид.

— Никого, кроме нас с тобой.

Капитану не приходило в голову, что им с *3игфридом предстоит спасать кого-нибудь, кроме самих себя. В автобусе все еще лежали на полу. «Мандаракс» *Зигфрид передал Мери Хепберн, на случай если ей понадобится поговорить с Хисако Хирогучи. Как я уже говорил, в общении с канка-бонос «Мандаракс» был бесполезен.

Капитан обнял вздрагивающие плечи *Зигфрида и сказал:

— Не бойся, братишка. У нас в крови богатый опыт выживания. Что для фон Клейстов метеоритный дождик, в конце концов?

—   Послушай-ка, — сказал *Зигфрид, — а мы могли бы подтянуть корабль ближе к берегу?

Ему подумалось, что людям будет на корабле спокойнее и уж наверняка просторнее, чем в автобусе.

— Плевать     на     корабль, — ответил Адольф. — На нем ничего нету. Привидение и то сперли.

Под привидением он имел в виду меня.

— Слушай, — возразил  *3игфрид, —  в автобусе десять человек, и у одного из них плохо с сердцем.

Капитан покосился на автобус.

— А что это их не видно? — спросил он. Икота возобновилась.

— Они лежат на полу. Они все до смерти перепуганы. Давай-ка, трезвей. Я не могу за ними ухаживать. Соберись с силами. Я ни на что не годен, брат. Надо же, чтобы именно сейчас! У меня отцовская хворь.

Время остановилось для капитана. С ним это случалось по нескольку раз в год — всякий раз, когда поступавшие новости были уж совсем не смешны. Столкнуть время с мертвой точки вперед он умел единственным способом: сказав себе, что новости ошибочны.

— Неправда, — сказал он. — Не может быть.

— Ты думаешь, я пляшу просто так? — спросил *Зигфрид и, непроизвольно приплясывая, отдалился от брата.

Потом он, столь же непроизвольно, подплясал к нему ближе и сказал:

— Моя жизнь кончена. Лучше бы ей и не начинаться. Хорошо хоть, у меня нет детей, — никто не родил от меня урода.

— Я чувствую себя совершенно беспомощным, — признался капитан и страдальчески добавил: — И я же мертвецки пьян. Господи, мне еще не хватало ответственности! Я в хлам напился. У меня мозги не ворочаются. Скажи мне, что нужно делать, братишка.

Он был ни на что не пригоден. С отвисшей челюстью и выпученными глазами он праздно следил, как Мери Хепберн, Хисако Хирогучи и, когда тик отпускал его, несчастный *3игфрид прицепили трос к автобусу, причалили корабль к берегу и подогнали автобус к корме, чтобы с его крыши подняться на нижнюю палубу, не досягаемую никаким иным способом.

Вы скажете, что это гениальное решение и вот им и пригодился их большой мозг. Верно, но ведь им не пришлось бы так изощряться и искать выход из жуткой ситуации, если бы другие обладатели больших мозгов не сделали планету практически необитаемой.

Как говаривал «Мандаракс»:

    Потерявши на качелях, ищем вновь на

каруселях.

    Патрик Реджинальд Челмерс, 1872—1942.

Пассажиры автобуса думали, что труднее всего будет справиться с лежавшим без сознания *Джеймсом Уэйтом. Трудней всего оказалось справиться с капитаном фон Клейстом, ни на что не пригодным по причине алкогольного опьянения и потому сидевшим на заднем сиденье автобуса и сокрушавшимся о том, до чего же он пьян.

Икота не проходила.

*Уэйта перенесли на корабль так: Мери Хепберн, будучи опытной альпинисткой, соорудила из длинного конца троса веревочную обвязку. *Уэйта уложили на землю рядом с автобусом, Мери с Хисако и * Зигфридом вскарабкались на крышу автобуса, бережно втянули его втроем наверх и перетащили через фальшборт на главную палубу. Потом они переместили его на верхнюю палубу, где он пришел в себя ровно настолько, чтобы успеть жениться на Мери Хепберн.

• • •

Затем *Зигфрид спустился к капитану, которому пришла пора подняться на борт. Капитан, зная, что будет смешон, пытаясь залезть на крышу, тянул время. В пьяном виде легко прыгать вниз, обратно забираться труднее. Зачем столь многие из нас миллион лет назад намеренно отключали большие участки мозга посредством алкоголя, остается загадкой. Быть может, мы таким способом пытались направить эволюцию в нужное русло, т. е. к уменьшению мозга.

С целью протянуть время капитан достойно и рассудительно заметил брату, что еще неизвестно, пошло ли перемещение на пользу больному. *3игфрид вспылил и ответил, что, безусловно, было бы лучше вызвать вертолет и доставить больного в лучший номер гостиницы «Уолдорф-Астория».

То были последние слова, которыми обменялись между собой братья фон Клейст, если не считать возгласов вроде «Оп-ля!», «А ну-ка!» и «Гоп», с коими Адольф безуспешно пытался взять высоту.

После нескольких унизительных неудач он влез наверх и уж оттуда перешел на корабль без посторонней помощи. Тогда *3игфрид приказал Мери Хепберн и остальным идти на корабль и позаботиться об *Уэйте, которого они принимали за Уилларда Флемминга. Мери послушалась, решив, что *Зигфрид из чувства мужской гордости отказывается от помощи при переходе с крыши автобуса на корабль.

• • •

Оставшись на причале один, *Зигфрид проводил их взглядом. Они ждали, что он присоединится к ним, но он сел к рулю и, преодолевая судорогу в суставах, завел мотор. Он собирался вернуться в город и там покончить с собой, на максимальной скорости во что-нибудь врезавшись.

Но прежде чем он включил передачу, его накрыла ударная волна от еще одного взрыва чудовищной силы. Второй взрыв прогремел не в районе города, а внизу, в безлюдных болотах.

• • •

38

Второй взрыв был вызван тем же, чем первый: пылкая ракета нашла радар. Тарелка радара торчала над маленьким «Сан-Матео». Перуанский пилот Рикардо Кортец, вдохнувший искру жизни в ракету, думал сосватать ей «Байя де Дарвин», однако на «Байя де Дарвин» радара уже не было, что с точки зрения ракеты лишало судно всяческой привлекательности.

Майор Кортец, как говорили миллион лет назад, просто ошибся.

Кстати, Перу никогда не атаковало бы теплоход, если бы тот отплыл в естественнонаучный круиз века, набитый, как планировалось, знаменитостями. Перу внимательно прислушивалось к мировому общественному мнению. Отмена круиза в корне изменила статус корабля. Он превратился в потенциальное военно-транспортное средство. Его потенциальный груз превратился в нечто, что непременно должно быть разбомблено, сожжено напалмом, уничтожено пулеметным огнем, — в живую силу противника.

• • •

Колумбийцы, плывшие из болотной дельты в открытый океан, направлялись домой. Они в первый раз за неделю съели нормальный ужин и думали, что крутящийся радар хранит их от бед и, как вращающаяся Дева Мария, убережет от всех напастей. Много они понимали.

На ужин они ели говядину. На грузовой барже, подогнанной к «Сан-Матео», под рубероидом лежала старая корова молочной породы, по старости больше не дававшая молока, но живая. Ее затащили на баржу с причала и привязали возле другого борта, обращенного к морю, чтобы никто не увидал ее с берега. Люди на берегу запросто могли зарезать ее на месте.

Много протеина уплывало из Эквадора в виде старой коровы.

• • •

Вот как они грузили ее: Они  не  использовали   ни   погрузочную клеть, ни стандартную перевязь. Они обмотали ее рога веревочной короной во много витков, в спутанную корону воткнули стальной крюк, и крановщик натянул трос так, что корова повисла в воздухе. Впервые в жизни она приняла вертикальное положение, с вытянутыми задними и горизонтально торчащими передними ногами, с выменем напоказ, в позе скорее характерной для кенгуру.

Процесс эволюции, создавший это большое млекопитающее, не предусмотрел для него такого положения, когда весь вес тела приходится на одну шею. Корова покачивалась на крюке, а ее шея вытянулась, как у синеногой олуши. Или у лебедя. Или у баклана бескрылого.

Иным обладателям больших мозгов коровий полет мог бы показаться смешным. Она выглядела ужасно неуклюже.

Приземлившись на палубе «Сан-Матео», корова была так травмирована, что не могла больше стоять, но это от нее и не требовалось. Практический опыт, накопленный мореплавателями, говорил, что животное после описанной погрузки остается в живых неделю и более, сохраняя свое мясо свежим вплоть до съедения. По сокращенному способу корова подверглась обработке, применявшейся к гигантским сухопутным черепахам во времена парусников.

В обоих случаях провизия хранилась без холодильников.

• • •

Счастливые колумбийцы жевали и глотали куски говядины, когда заряд дагонита разнес их в клочья. Последнее звено эволюции высокоэффективных взрывчатых веществ, дагонит произошел от глакко — гораздо более слабой взрывчатки, выпускавшейся той же фирмой. Глакко, так сказать, породил дагонит, а оба они вместе вели родословную от греческого огня, черного пороха, динамита, кордита и тринитротолуола.

С точки зрения морали колумбийцы обращались с коровой варварски, и скорое, страшное возмездие настигло их. Им отомстили обладавшие большими мозгами изобретатели дагонита.

• • •

В свете варварского обращения колумбийцев с коровой майор Рикардо Кортец, летевший быстрее звука, уподобился благородному рыцарю старины. Он ощущал себя именно так, хотя не знал ни про корову, ни про то, куда попала его ракета. Он радировал начальству об уничтожении «Байя де Дарвин» и попросил передать своему другу подполковнику Рейесу подтверждение приема радиограммы последнего, состоявшей из двух испанских слов: «Ты прав».

Получив радиограмму, Кортец понял, что Рейсе признает его правоту, — боевой пуск взбадривает кровь не меньше, чем половой акт. Кортец так и не узнал, что не попал в «Байя де Дарвин». Друзья и родные колумбийцев, разорванных в кровавые лохмотья в бухте Гуаякиля, так и не узнали об их участи.

• • •

Ракета, уничтожившая аэропорт, была в дарвиновском смысле гораздо эффективнее ракеты, выпущенной по «Сан-Матео». От нее погибли тысячи людей, птиц, собак, кошек, крыс, мышей и пр., которые бы в противном случае размножились.

Взрыв на болоте прикончил четырнадцать человек, полтысячи крыс на борту да несколько сот птиц, крабов, рыб и т. п.

В целом, однако, это было малоэффективной попыткой добраться до нижних звеньев трофической цепи — мириад и мириад микроскопических организмов, которые вместе со своими экскрементами и останками своих предков составляли болотную жижу. Взрыв их не потревожил, так как они не были особо чувствительны к резким ускорениям и торможениям. Они бы не покончили с собой путем внезапного торможения, как собирался поступить *3игфрид фон Клейст, сев за руль автобуса.

• • •

Они просто переместились из одной точки пространства в другую, перелетели по воздуху вместе с большими комьями привычной среды обитания и плюхнулись вниз. Многие из них, наоборот, выиграли, приземлившись на трупы коров, крыс, людей и других высших животных.

Как говорил «Мандаракс»:

    Удивительно, сколь малы нужды малых

существ.

                      Мишель Монтень, 1533—1592.

От взрыва дагонита, потомка глакко, происходившего от благородного динамита, в бухте образовалась волна типа цунами высотою в шесть метров. Она смыла с причала автобус и утопила Зигфрида фон Клейста, искавшего смерти.

А главное — она оборвала белую нейлоновую пуповину, связывавшую будущее человечество с материком.

Волна отбросила «Байя де Дарвин» на километр в сторону внутреннего рейда и мягко опустила на грязевую банку прибрежного мелководья. Шел яркий свет от луны, отсвечивали неровные, дрожащие отблески пожара над Гуаякилем.

Капитан добрался до мостика. Послушные движению его руки, в темной утробе судна заработали спаренные дизельные двигатели. Усилием спаренных винтов оно соскользнуло с грязевой банки на вольную глубину.

Капитан направил курс вниз, к океану.

Как говаривал «Мандаракс»:

    Корабль, отколовшийся от суши обло-

мок, плыл быстро и одиноко, как малень-

кая планета.

                      Джозеф Конрад, 1857-1924.

А это был не простой корабль. Для человечества корабль «Байя де Дарвин» был — второй Ноев ковчег.

Книга вторая

А дальше так

1

А дальше так:

Новенький белый теплоход ночью, без карт и компаса, режет на максимальной скорости глубокий холодный океан. Никто из людей не подозревает о его существовании. По общему убеждению, от «Байя де Дарвин», а не от «Сан-Матео» остались осколки рожек да ошметки ножек.

Невидимый с земли корабль-призрак несет на запад гены капитана фон Клейста и семерых из общего числа в десять пассажиров. Впереди приключение длиною в миллион лет.

Я — призрак на призрачном корабле. Я — сын обладавшего большим мозгом писателя-фантаста по имени Килгор Траут.

Я дезертировал из морской пехоты Соединенных Штатов.

Я получил политическое убежище, а после гражданство в Швеции и стал там сварщиком на верфи в Мальме. Однажды, когда я работал внутри будущего корпуса «Байя де Дарвин», упавший стальной лист, не причинив боли, отрезал мне голову, но я отказался войти в голубой туннель, ведущий в загробную жизнь.

Я мог материализоваться в любой момент, но сделал это всего один раз, в самом начале игры, на несколько штормовых мгновений во время бури, настигшей корабль в северной Атлантике, когда его перегоняли из Мальме в Гуаякиль. Я показался в «вороньем гнезде» на мачте. Меня видел один из членов шведского экипажа. Он пил виски. Мое обезглавленное туловище с поднятыми руками было обращено к корме. В руках я, как баскетбольный мяч, держал свою голову.

• • •

Невидимый, стоял я рядом с капитаном на мостике. Мы ждали конца первой ночи, проведенной в океане после поспешного отплытия из Гуаякиля. Капитан бодрствовал всю ночь, был трезв и только страдал от дикой головной боли. Он описал ее Мери Хепберн, как «...будто золотой шуруп между глаз ввинчивают».

На память о постыдном дебоше вчерашнего вечера у него остались ушибы и ссадины, полученные, когда он залезал на крышу автобуса. Он бы ни за что не напился так, если бы знал, что на него падет такая ответственность. Он уже объяснил это Мери, которая тоже не спала всю ночь, ухаживая на верхней палубе за *Джеймсом Уэйтом.

*Уэйта уложили там, заменив подушку скатанной курткой Мери, потому что во всех остальных частях корабля царила полная тьма. Здесь, по крайней мере после захода луны, остался свет звезд. С восходом его решили перенести в рубку, чтобы он не изжарился заживо на голых стальных плитах.

Все остальные устроились ниже, на шлюпочной палубе. Селена Макинтош лежала в большом салоне, положив голову вместо подушки на собаку. Там же легли канка-бонос, вместо подушек положив головы друг на друга. Хисако уснула в туалете, втиснувшись между унитазом и ванной.

• • •

«Мандаракс», отданный Мери капитану, лежал в выдвижном ящике в шкафу на мостике. Это был единственный непустой шкаф на корабле. Ящик был приоткрыт, и «Мандаракс» подслушал и перевел многое из говорившегося в ту ночь на «Байя де Дарвин». Работая в режиме случайного поиска, он переводил все, включая план действий капитана, на киргизский язык. План состоял в следующем: они плывут прямо к острову Балтра, где есть простейший док, аэродром, больница и главное — мощная радиостанция. Там они узнают подробности про оба взрыва и что вообще происходит в мире, подвергшемся метеоритной атаке. Мери предположила, что началась Третья мировая война.

Переводился ли этот план на киргизский или на любой другой никому не известный язык, значения не имело. Они шли курсом мимо Галапагосских островов.

Одной капитановой безграмотности хватило бы за глаза, чтобы промахнуться, а он, прежде чем протрезвел, еще усугубил ошибку, резко поворачивая штурвал при виде падающих в океан звезд. Большой мозг убедил его в реальности метеоритной бомбардировки. От каждой звезды он ждал, что она упадет в океан и вызовет новое цунами.

К каждой из них он направлял корабль так, чтобы встретить волну острым форштевнем. Когда взошло солнце, он благодаря своему большому мозгу был просто — где-то и направлялся — куда-то.

• • •

Тем временем Мери рядом с *Джеймсом Уэйтом, в полудреме, занималась тем, на что не способны нынешние люди с их малым мозгом. Она переживала прошлое заново. Она была юной девушкой. Она лежала в спальном мешке. Перед рассветом ее разбудил в темноте посвист пеночки. Она проводила время на природе в национальном парке Индиана — музее под открытым небом, показывающем природу, какой она была до того, как европейцы постановили, что только ручные или съедобные животные имеют право на существование. Мери высунула голову из спальника — из своего кокона, — она увидела гниющие стволы и вольный ручей. Она лежала на ароматном дерне, образовавшемся за несчетные века распада и смерти. Для микроорганизмов и травоядных еды было вдосталь, но человек один миллион тридцать лет назад нашел бы там для себя не много.

Было начало июня. Стояла полная тишина.

Птичий свист раздавался шагах в пятидесяти из зарослей вереска и сумаха. Мери обрадовалась побудке. Она легла рано, чтобы рано проснуться, и представляла себе спальный мешок коконом, из которого она неторопливо и радостно выйдет в чудесную взрослую жизнь. И все сбылось.

Какая радость!

Какое счастье!

Тем более что подруга, с которой она путешествовала, спала крепким сном.

Она тихонько прокралась по пружинистому лесному ковру, чтобы посмотреть на раннюю пташку. Вместо нее она увидела высокого, худого, симпатичного парня в матросской форме. Это он подражал звонкому птичьему посвисту. Это был ее будущий муж Рой.

• • •

Она смутилась и рассердилась. Особенно странно выглядела матросская форма так далеко от моря. В ее мир вторглись, и может быть со злыми намерениями. Если бы странный незнакомец погнался за ней, она нырнула бы в колючие заросли. Она спала не раздеваясь и была сейчас полностью одета, кроме обуви.

Он слышал, как она подходила. Природа дала ему исключительно острый слух. Как и его отцу. Фамильная черта.

Он заговорил первым.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — ответила Мери.

После она рассказывала так: она как будто бы гуляла в райском саду и вдруг является некто в матросской форме с видом законного владельца.

— Что ты здесь делаешь?   —  спросила она.

— Я думал, в этой части парка не разрешается ночевать, — ответил он.

Тут он был прав, и Мери об этом знала. Они с подругой нарушили правила заповедника. Они провели ночь на территории, отведенной для низших животных.

— Ты матрос? — спросила она.

Он сказал, да, вернее, уже нет. Недавно он уволился с флота и перед возвращением домой путешествовал по стране. Оказывается, человека в военной форме подвозят охотнее.

• • •

Сегодня бессмысленно кого-нибудь спрашивать, как Мери спросила Роя: «Что ты здесь делаешь?» Сегодня причина для местонахождения в любом месте всегда ясна, проста и понятна. Никто не расскажет, как Рой в то утро, запутанную историю: он взял деньгами стоимость билета до дома, купил спальник и пошел бродить по Большому каньону, Йеллоустоунскому парку и другим местам, где давно хотел побывать. Он очень любил птиц и умел говорить с ними на их языке.

В машине он услыхал по радио, будто в Индиане нашли пару белоклювых дятлов, которые считались вымершими, и тут же отправился сюда. Сенсация оказалась дутой. Крупные красивые жители первобытных лесов вымерли безвозвратно. Человек разрушил их среду обитания. У дятлов отняли гниющие деревья, тишину и покой.

— Им нужна полная, абсолютная тишина, — пояснил Рой. — Мне тоже. Кажется, и тебе тоже, да? Извини, если потревожил. Но я ведь только подражал птице.

У Мери в мозгу замкнулся автоматический ключ. Она почувствовала слабость в коленях и холодок в желудке. Она влюбилась.

Сегодня такие воспоминания больше не оживают.

• • •

2

Грезы Мери Хепберн прервал *Джеймс Уэйт, обратившийся к ней со следующими словами:

— Я очень люблю вас. Пожалуйста, станьте моей женой. Я так одинок. Мне так страшно.

— Не напрягайтесь, мистер Флемминг, — отвечала она.

Всю ночь он возвращался к идее о заключении брака.

— Дайте мне вашу руку, — просил он.

— Но я вам ее даю,  а вы после не отпускаете.

— Честное слово, отпущу. Она дала ему свою руку, и он слабо пожал ее. Перед ним не проходили видения из прошлого или из будущего. Все его существо заключалось в едва трепещущем сердце, так же как все существо Хисако Хирогучи, зажатой между вибрирующим унитазом и ванной, заключалось в зародыше и утробе.

Ее жизнь, думала она, нужна только ее будущему ребенку.

• • •

Сегодня у людей бывает икота, и им смешно, когда кто-нибудь пукает. Они также успокаивают больных ласковыми интонациями. Интонация, которую Мери использовала в разговоре с *Джеймсом Уэйтом, нередко слышится и сегодня. Со словами или без слов, это та интонация, которая нужна больному, и *Джеймс Уэйт нуждался в ней миллион лет назад.

Мери говорила *Уэйту множество разных слов, но ее голос повторял ему на все лады без конца: «Мы любим тебя. Ты не одинок. Все будет хорошо».

• • •

Сегодня ни один утешитель и ни один утешаемый не ведут такую сложную любовную жизнь, как Мери Хепберн или * Джеймс Узит. Кульминация любовных историй нынешних дней связана прежде всего с тем, наступил ли для возлюбленных брачный период. Мужчина и женщина тянутся друг к другу, игриво подталкивают один другого ластами и т. п. два раза в год, а если не хватает корма — один раз в год. Все упирается в рыбу.

Мери Хепберн и *Джеймса Уэйта любовное помешательство могло настичь, в зависимости от обстоятельств, в любой момент.

В тот день, перед восходом солнца, на верхней палубе *Уэйт был искренне влюблен в Мери, а Мери в него, вернее, в того, за кого он себя выдавал. Всю ночь она его звала «мистер Флемминг», а он ни разу не предложил ей обращаться к нему по имени. Он позабыл, каким именем он ей представился.

— Я сделаю вас богатой, — говорил *Уэйт.

— Ну-ну, — откликалась Мери. — Конечно, конечно.

— Со   сложным   процентом, —   говорил *Уэйт.

— Не напрягайтесь, мистер Флемминг, — отзывалась она.

— Пожалуйста, выходите за меня замуж.

— Поговорим об этом на Балтре.

Она внушала ему, что он должен дожить хотя бы до Балтры. Она всю ночь ворковала и напевала ему про Балтру, как будто их там ждал земной рай. В порту их встретят ангелы и святые и принесут много-много еды и лекарств.

А он знал, что умирает.

— Вы будете богатой вдовой, — говорил он.

— Не говорите так, — отвечала она.

Насчет обещанного ей в наследство богатства (она же действительно вышла за него замуж и осталась законной вдовой): ни один детектив с самым громадным мозгом до него не добрался бы. Перебираясь из города в город, *Уэйт плодил законопослушных, не существовавших на самом деле граждан, чье богатство неуклонно росло вопреки всемирному обнищанию. Сохранность накоплений гарантировалась правительствами США и Канады. Превратился в пыль единственный счет в банке Гвадалахары, привязанный к мексиканскому песо.

Если бы его богатство продолжало расти в том же темпе, все в мире принадлежало бы сегодня *Джеймсу Уэйту — галактики, черные дыры, кометы, скопления астероидов, болиды, метеориты капитана фон Клейста, межзвездная пыль — всё.

А если бы в том же темпе, как тогда, росла численность населения, сегодня людей было бы больше, чем капиталов *Уэйта, иными словами, больше, чем всей материи во Вселенной.

Как фантастичны были людские бредни о непрерывном росте не далее как вчера — один миллион лет назад!

• • •

3

Кстати, *Уэйт произвел потомство. В давние времена он не только столкнул в голубой туннель того антиквара, но и зачал наследника. По дарвинистским стандартам, он преуспел и как убийца, и как производитель.

Он зачал в возрасте шестнадцати лет — возрасте созревания самца человека миллион лет назад.

Стоял жаркий июльский полдень в Мидленд-сити, в штате Огайо. Он косил лужайку перед домом сказочно богатого торговца автомобилями и владельца сети местных ресторанов быстрого обслуживания по имени Дуэйн Гувер, женатого, но бездетного. Мистер Гувер уехал по делам в Цинциннати, а миссис Гувер осталась дома. *Уэйт никогда не видел ее, хотя регулярно косил траву перед ее домом. Она никуда не выходила, как слышал *Уэйт — из-за проблем, связанных с употреблением алкоголя и предписанных врачами транквилизаторов. Ее большой мозг сделался неуправляемым, и ее не выпускали на люди.

*Уэйт тогда был красив. Отец и мать у него тоже были красивые. Он происходил из красивой семьи. Несмотря на жару, он не снимал рубашку. Он стеснялся рубцов, полученных из-за побоев от рук многочисленных приемных родителей. Потом, когда он торговал собой на Манхэттене, его клиентов очень возбуждали рубцы и шрамы, оставленные сигаретами, распялками, пряжками и т. п.

*Уэйт не искал любовных приключений. Он как раз решил рвануть на Манхэттен и не собирался засвечиваться. В полиции его хорошо знали и часто допрашивали по поводу того или иного ограбления независимо от его непричастности. Полиция не оставляла его в покое. Ему то и дело повторяли: «Ты, парень, рано или поздно влетишь по-крупному».

И вот миссис Гувер появилась в дверях в открытом купальнике. За домом был плавательный бассейн. Ее лицо было в прыщах и морщинах, зубы кривые, однако фигура хорошая. Она спросила, не хочет ли он зайти в дом, где есть кондиционер, и выпить стакан холодного чая или лимонада.

Затем, по воспоминаниям *Уэйта, они занялись любовью, причем она твердила, что их только двое таких, они обречены, целовала его шрамы и прочее в том же духе.

Она зачала и через девять месяцев родила сына, которого мистер Гувер считал своим. Красивый и музыкальный мальчик, когда подрос, отлично танцевал. Совсем как *Уэйт.

• • •

*Уэйт узнал о ребенке вскоре после переезда на Манхэттен, но никогда не считал его родственником. Он не вспоминал про него годами. Как вдруг его большой мозг без всякой причины напоминал ему, что где-то есть в мире юноша, которого, если бы не он, не было бы. Эта мысль его страшно мучила. Слишком серьезен результат для такого ничтожного эпизода.

На черта ему ребенок? Бессмыслица, чушь какая-то.

• • •

Сегодня человеческие самцы созревают около шести лет. Когда шестилетка набредает на самку в течке, ничто не может удержать его от совокупления.

И мне его жаль. Я помню себя в возрасте шестнадцати лет. Адовы мучения. Оргазм, как и мужчинам сегодня, не приносил облегчения. Уже через десять минут на чем сосредоточивались все помыслы? Правильно, на следующем соитии. А уроки делать когда?

• • •

4

Пассажиры «Байя де Дарвин» покамест не страдали от голода. У всех, включая *Казак, в кишечнике еще не иссякли поглощенные накануне питательные вещества. Никто не перешел на схему выживания галапагосских черепах, питавшихся внутренними запасами. Канка-бонос хорошо знали, что такое голод; остальным предстояло с ним познакомиться.

Единственными, кто не спал, а стоял на посту, были Мери Хепберн и капитан. Маленькие индианки не понимали ничего в море и кораблях и вообще ничего не понимали, если к ним не обращались на языке канка-бонос. Хисако пребывала в коматозном состоянии, Селена была слепа, *Уэйт умирал. Для управления кораблем и ухода за *Уэйтом оставались двое.

В первую ночь они решили, что Мери будет править днем, когда солнце четко показывает, где восток, откуда они бегут, где запад с мирным изобилием Балтры, а капитан будет ориентироваться ночью по звездам.

Тот, кто свободен от вахты, будет рядом с *Уэйтом, а когда удастся, выкроит время для сна. Вахты получались длинные, но, с другой стороны, ненадолго, ибо, по расчетам капитана, от Гуаякиля до Балтры было не больше сорока часов ходу.

Если бы они доплыли до Балтры, они нашли бы ее разгромленной и безлюдной: незадолго до описываемых событий на остров воздушным транспортом прибыла упаковка дагонита.

• • •

Люди в те времена были так плодовиты, что на биологическом уровне применение обычной взрывчатки практически ничего не меняло. Даже по окончании долгих войн людей оставалось много. Младенцы рождались в таких количествах, что серьезные попытки уменьшить численность населения насильственными средствами были обречены на провал. След от их применения, за исключением ядерной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки, исчезал со скоростью следа от «Байя де Дарвин», пенистой полосой вскипавшего на невозмутимом море.

Из-за общеизвестной способности человечества к быстрому восстановлению путем рождения младенцев слишком многие смотрели на взрывы как на некую разновидность шоу-бизнеса, как на чересчур экспансивную форму самовыражения, но не более.

Но человечество, кроме крохотной колонии на Санта-Розалия, стояло на пороге потери того, что никогда не могло потерять необъятное море, покуда оно состояло из воды, — способности к самовосстановлению.

С точки зрения человечества ни одна рана больше не зарубцовывалась. Высокоэффективная взрывчатка переросла рамки шоу-бизнеса.

• • •

Ведь если бы человечество по-прежнему залечивало раны посредством сексуальных союзов, моя история о колонистах Санта-Розалия превратилась бы в драматическую комедию с тщеславным и безграмотным капитаном Адольфом фон Клейстом в главной роли. Вместо миллиона лет она продолжалась бы максимум несколько месяцев, поскольку колонисты не стали бы колонистами. Они бы малость поробинзонили, были бы обнаружены и развезены по домам.

Опозоренного капитана выставили бы единственным виновником авантюры.

Но, проведя первую же ночь в океане, капитан потерял изрядную долю самоуверенности. Он готовился передать штурвал Мери Хепберн со словами: «Солнце должно светить в корму до полудня, а потом с носа». Капитан во что бы то ни стало хотел заработать авторитет среди пассажиров. Они видели его в час позора. После прихода на Балт-ру, думал он, они позабудут его пьяную эскападу и будут в один голос рассказывать, что он спас им жизнь.

Вот что еще могли тогда делать люди: радоваться чему-то, что еще не произошло и может не произойти вовсе. Особенно этим отличалась моя мать: когда-нибудь отец бросит свою фантастику, напишет что-нибудь, что много-много людей захотят прочесть, мы купим новый дом в замечательном городе, красивую новую одежду и пр. Я, глядя на нее, недоумевал, зачем Бог вообще создал действительность.

Как говорил «Мандараке»:

    Воображаемые путешествия не хуже

настоящих и гораздо дешевле!

       Джордж Уильям Куртис, 1824-1892.

Итак, полуголый капитан стоял на мостике «Байя де Дарвин», мысленно перенесясь на Манхэттен, где оставалась большая часть его денег и его друзей. Ему бы только выбраться с Балтры, купить хорошенькую квартирку на Парк-авеню, и к черту провались Эквадор.

• • •

Реальность грубо вторглась в его мечты. Вполне реальное солнце вставало над океаном. Капитан считал, что они всю ночь плыли точно на запад, и солнце, следовательно, поднимется точно со стороны кормы. И солнце встало с кормы, однако с сильным смещением к правому борту. Капитан взял круто лево руля, чтобы возвратить солнце на положенное ему место. Его большой мозг, истинный виновник происшедшего, уверил его, что ошибка невелика и произошла недавно, когда рассвет притушил звезды. Его большой мозг жил своей собственной жизнью, рискуя перейти ту границу, за которой возникает желание уволить его за злостный обман.

Но до того момента оставалось еще пять дней.

Капитан все еще доверял мозгу, когда пошел на корму узнать, как там «Уиллард Флемминг», и помочь Мери перенести больного в тень прохода между каютами. Я не помечаю звездочкой имя «Уиллард Флемминг», ибо такой человек не существовал, не мог, следовательно, и умереть.

Мери Хепберн абсолютно не интересовала капитана, он даже не знал, как ее фамилия. Он думал, что — «Каплан», вышитая на нагрудном кармане ее армейской куртки, подложенной Уэйту под голову.

*Уэйт тоже считал, что ее фамилия Каплан, хотя она и поправляла его время от времени. Ночью он говорил ей:

— Вы, евреи, знаете, как уцелеть в беде.

— Вы тоже разбираетесь в этом,  Уиллард, — отвечала она.

— Я   раньше   так  думал,   миссис   Каплан, — говорил он, — но теперь... Кто умер, тот всяко не уцелел.

— Ну-ну, — откликалась она. — Давайте поговорим о чем-нибудь приятном. Вот, например, о Балтре.

Но видимо, кровоснабжение его мозга улучшилось. *Уэйт продолжал гнуть свою линию. Он даже нашел в себе силы на сухой смешок. Он сказал:

— Пусть кто угодно хвастает умением выживать. А мертвые-то молчат.

Капитан застал их в момент, когда Мери согласилась выйти за *Уэйта замуж. *Уэйт ее утомил. Он словно всю ночь умолял напоить его, и вот она собралась принести ему воды. Он просил ее о помолвке, больше она ничего дать ему не могла, пусть будет помолвка.

Она не собиралась выполнять обязательство ни тогда, ни потом. Ей нравилось то, что он рассказывал о себе. Ночью он узнал, что она любит ходить на лыжах, и признался, что счастлив только стоя на лыжах, когда вокруг чистый снег и тишина замерзшего леса или озера. На лыжах он в жизни никогда не стоял. Правда, однажды он разорил вдову владельца лыжного курорта в горах Нью-Хемпшира: ухаживал за нею весной и бросил в полной нищете раньше, чем пожелтел, покраснел или побурел первый лист.

Мери заключила помолвку не с человеком, а с фантомом влюбленного.

Ее большой мозг успокаивал ее тем, что до прибытия на Балтру они не поженятся, а там «Уиллард Флемминг», если доживет, немедленно поступит в реанимацию. Она считала, что еще не вечер и она успеет дать задний ход.

Так что она не встрепенулась, когда *Уэйт сказал капитану:

— У меня замечательные новости. Миссис Каплан выходит за меня замуж. Я счастливейший человек на свете.

Судьба обрушилась на Мери почти с такою же внезапной жестокостью, как на меня стальной лист в Мальме. Капитан сказал:

— Вам повезло. В качестве капитана корабля, находящегося в международных водах, я уполномочен сочетать вас законным браком. Возлюбленные братья, мы собрались здесь перед лицом Всевышнего, — начал он и в две минуты совершил таинство брака между «Мери Каплан» и «Уиллардом Флеммингом».

• • •

5

Как говорил «Мандаракс»:

     Клятва  — лишь слово, а

слово — лишь ветер.

  Сэмюэль Батлер, 1612—1680.

На Санта-Розалия Мери Хепберн нередко вспоминала и это, и многие другие высказывания «Мандаракса», но к их браку с «Уиллардом Флеммингом» с течением лет относилась все более и более серьезно, хотя ее второй муж умер с улыбкой на устах через две минуты после того, как капитан объявил их супругами. Сгорбленной, беззубой старухой она говорила мохнатой Акико:

— Я благодарю Господа, что он послал мне двух хороших людей.

Она имела в виду Роя и «Уилларда Флемминга» и намекала тем самым на свое пренебрежительное отношение к капитану, который тоже дожил до глубокой старости, став либо отцом, либо дедом всей островной молодежи, кроме Акико.

• • •

Акико единственная из молодого поколения любила слушать рассказы, особенно истории о любви на большой земле. Мери иногда извинялась перед ней за то, что мало о чем могла рассказать на основании своего опыта. Ее родители, говорила она, наверняка очень любили друг друга, и Акико радовалась тому, как они обнимали и целовали друг друга до самой смерти.

Мери смешила Акико историей о нелепом, если так можно выразиться, романе, который произошел у нее со вдовцом по имени Роберт Войцехович, работавшим старшим преподавателем английского в и лионской школе, прежде чем школа закрылась. Не считая Роя и «Уилларда Флемминга», только Роберт всерьез предлагал ей руку и сердце.

История была вот какая:

Роберт Войцехович начал ее навещать и ухаживать за ней через две недели после похорон Роя. Она прямо объявила ему, что ухаживать за ней еще рано.

Мери старательно избегала его, но как-то раз он подъехал к ее дому, когда она косила траву на лужайке. Он силком заставил ее выключить косилку и, торопясь и смущаясь, предложил пожениться.

Мери описывала Акико автомобиль, и Акико смеялась, хотя от рождения и до конца жизни ни разу не видала автомобиля. Роберт Войцехович ездил на «ягуаре», красивом, но поцарапанном и помятом со стороны водителя. Автомобиль ему подарила перед смертью жена. Жену звали Дорис. В память о рассказе Мери Акико дала это имя одной из своих мохнатых дочерей.

*Дорис Войцехович получила небольшое наследство. Она купила мужу «ягуар» в знак благодарности за то, что он был ей таким хорошим мужем. Они вырастили сына по имени Джозеф, и, когда мать лежала при смерти, этот наглец разбил прекрасную машину и сел на год в тюрьму за управление автомобилем в пьяном виде.

Тут мы опять вспоминаем про нашего верного друга — алкоголь, уменьшавший мозг.

Брачное предложение Роберта прозвучало на единственной свежевыкошенной лужайке во всем квартале. Дворы у других домов заросли бурьяном, потому что хозяева съехали. Пока Роберт говорил с Мери, на него лаял рыжий сеттер, притворяясь злой, опасной собакой. Это был Дональд, служивший едва ли не единственной отрадой в последние месяцы жизни Роя. В те времена даже собакам давали имена. Дональд был собакой. Рой был человеком. Дональд был безопасен. Он в жизни никого не кусал. Все, чего он хотел, это чтобы ему бросали палку, а он приносил ее, ему бросали снова, а он опять приносил. Он, мягко говоря, не отличался большим умом. Он никогда бы не написал Девятую симфонию Бетховена. Во сне он часто подвывал и лапы его подергивались. Ему снилась погоня за палками.

Роберт Войцехович боялся собак. Когда ему было пять лет, на них с матерью набросился доберман-пинчер. Роберт чувствовал себя уверенно рядом с собакой, только когда хозяин собаки находился поблизости, в противном случае он покрывался потом, дрожал и волосы у него на затылке топорщились. Таких неприятных ситуаций он старательно избегал.

Его предложение так поразило Мери, что она разрыдалась (нечто немыслимое сегодня). Она была так поражена и смущена, что извинилась перед ним и убежала в дом. Она не хотела быть ничьей женой, кроме Роя. Пускай Рой умер, она не хотела принадлежать никому, кроме него.

Роберт остался на лужайке наедине с Дональдом.

Если бы большой мозг Роберта чего-нибудь стоил, он бы велел ему спокойным шагом пройти к машине, а Дональду сказать жестко и уверенно, чтоб тот заткнулся и шел домой. Но вместо этого Роберт повернулся и побежал. Его дефективный мозг велел ему пробежать мимо автомобиля, и с Дональдом, бегущим за ним по пятам, он перебежал через улицу и влез на яблоню, стоявшую перед опустевшим домом, хозяева которого переехали на Аляску.

Дональд уселся под деревом и продолжал лаять.

Роберт, боясь спуститься, просидел там час с лишним, покуда Мери в недоумении, отчего Дональд так долго и нудно гавкает, не вышла и не спасла его.

Когда Роберт слез, его стошнило от страха и отвращения к самому себе. Его буквально вывернуло. Он забрызгал себе туфли и брюки и со злостью сказал:

— Я не мужчина, я попросту не мужчина. Я никогда больше не потревожу вас. Я больше ни к одной женщине не приближусь.

Я вспомнил про него потому, что приблизительно такого же мнения о себе держался капитан Адольф фон Клейст, после того как он пять дней и ночей бороздил морские просторы, не находя ни одного острова.

Он уклонился на север — далеко на север. Следовательно, мы все ушли с ним на север — далеко, далеко на север. Ни я, ни Джеймс Уэйт, замороженный дотверда на камбузе в холодильнике, голода не испытывали. Камбуз, оставшийся без единой лампочки и не имевший иллюминаторов, освещался адским светом электрических плит и духовок.

Водопровод был в порядке. Горячая и холодная вода лилась из кранов полной струей.

Никто не страдал от жажды, зато все изрядно изголодались. Казак, собака Селены, исчезла, и я не ставлю звездочку перед ее кличкой, ибо ее уже не было в живых. Пока Селена спала, индианки голыми руками задушили собаку, без инструментов, зубами и ногтями освежевали, разделали и испекли в духовке. Никто так и не узнал об этом.

Казак последние дни жила за счет внутренних запасов. Когда ее убили, от нее оставались кожа и кости.

Если бы она доплыла до Санта-Розалия, ее не ожидало бы блестящее будущее, даже при весьма маловероятном наличии кобеля. Ее ведь лишили пола. Единственное, что могло бы пережить срок ее земного существования, — это воспоминания мохнатой Акико, которая скоро появится на свет, о бывшей у нее в детстве собаке. В самом идеальном варианте собака дожила бы до следующего поколения детей, которые запомнили бы, как она виляет хвостом. Но и они бы не запомнили ее лая. Казак никогда не лаяла.

• • •

6

Дабы никто не прослезился над безвременной гибелью Казак, я прибавляю: право, она все равно бы не написала Девятую симфонию Бетховена.

И то же насчет кончины Джеймса Уэйта: право, он все равно бы не написал Девятую симфонию Бетховена.

Это сухое замечание о том, сколь малого мы достигаем, даже когда долго живем, не я придумал. Впервые я его услыхал по-шведски во время похорон, еще при жизни. Героем траурного обряда был труп туповатого, никем не любимого бригадира по имени Пер Олаф Розенкист. Он умер совсем молодым, т. е. по тогдашним понятиям молодым. Он, как и Джеймс Уэйт, унаследовал от предков больное сердце. На похоронах я стоял рядом с напарником-сварщиком, его звали Хьялмар Арвид Бострём. Не важно, впрочем, как кого звали миллион лет назад. Выйдя из церкви, Бострём сказал мне:

— Право, он все равно бы не написал Девятую симфонию Бетховена.

Я спросил, сам ли он придумал мрачную шутку, а он сказал нет, он ее услыхал от своего деда-немца, начальника похоронной команды на Западном фронте в Первую мировую войну. Служившие под его началом солдаты нередко разводили философию по поводу мертвеца, которому вот-вот швырнут в лицо комки грязи. Задумчивый новобранец слышал в ответ немало циничных замечаний от ветерана, и в частности: «Право, он все равно бы не написал Девятую симфонию Бетховена».

• • •

Когда меня самого хоронили молодым в Мальме, в шести метрах от Пера Олафа Розенкиста, Хьялмар Арвид Бострём, выходя с кладбища, сказал:

— Право, Лев все равно бы не написал Девятую симфонию Бетховена.

Я вспомнил об этом, когда капитан Адольф фон Клейст обрушился на Мери за слезы по человеку, которого они считали Уиллардом Флеммингом. Их плавание продолжалось тогда всего двенадцать часов, и капитан чувствовал себя вправе помыкать ею и кем угодно на судне.

Передавая ей штурвал для продолжения пути курсом на запад, он изрек:

—   Дурацкое занятие — оплакивать первого встречного. Вы сами сказали, что у него не было ни семьи, ни полезных занятий, чего ж о нем плакать?

Вот тут-то мне бы и проговорить загробным голосом: «Он бы нипочем не написал Девятую симфонию Бетховена!»

А капитан пошутил, но шутка вышла очень серьезной.

— В качестве капитана корабля, — сказал он, — приказываю плакать только при наличии повода.  А сейчас повод отсутствует.

— Он  был  моим  мужем, —   возразила Мери. —  Вы можете смеяться, но я отношусь всерьез к совершенной вами церемонии.

Уэйт лежал рядом с ними. Его не успели отнести в морозильник.

— Он много дал людям и дал бы еще больше, если бы мы сумели спасти его.

— Что же он такого сделал? — спросил капитан.

— Он был лучшим в мире специалистом по  ветряным  мельницам,  он говорил,  что угольные и урановые штольни надо закрыть, что ветряные мельницы дадут такой обогрев, что полюс холода превратится в тропики. Кроме того, он был композитором.

— Ну да? — сказал капитан.

— Да, он написал две симфонии. По-моему, в свете вышеизложенного это

прозвучало пикантно: Узит в последнюю свою ночь на Земле заявил, будто написал две симфонии, а Мери настаивала, что, когда они вернутся домой, она поедет в Мус-Джо, найдет никогда не исполнявшиеся симфонии и предложит их какому-нибудь оркестру.

— Он был так скромен, — сказала она.

— Ну-ну, — сказал капитан.

• • •

Через сто восемь часов он полностью потерялся в тени скромного, но непобедимого соперника.

— Будь Уиллард жив, он знал бы, что надо делать, — говорила Мери.

Капитан утратил последние крохи самоуважения, и, хотя он прожил потом тридцать лет, самоуважение так и не вернулось к нему. Это ли не сюжет для драмы?

Он смиренно сносил насмешки Мери и говорил:

— Согласен; скажите, что сделал бы на моем месте несравненный Уиллард, и я с радостью поступлю так же.

Он отказался от услуг могучего мозга и управлял кораблем, повинуясь душевному вдохновению, рыская то туда, то сюда. Наткнувшись на любой островок размером с блюдце, он зарыдал бы от благодарности. А тут еще солнце, светившее то в нос, то в корму, то справа, то слева, пошло на закат.

На нижней палубе Селена Макинтош звала свою собаку:

— Казак!  Казак!  Никто мою собаку не видел?

— Здесь ее нет, — крикнула сверху Мери. Потом, представляя себе, как бы поступил

Уиллард, Мери вдруг решила, что «Манда-раке» — это не только переводчик, хронометр и т.п., но и радиопередатчик, и велела капитану передать сигнал бедствия.

Капитан не знал, что такое «Мандаракс». Он думал, это «Гокуби», такой же, как у него дома в Кито, в шкафу, в одном ящике с манжетами, воротничками и часами. Брат подарил ему приборчик на прошлое Рождество, но капитану он был не нужен. Еще одна игрушка, и уж во всяком случае никак не радио.

Он покачал на ладони коробочку и сказал:

— Я дал бы себе отрезать правую руку, лишь бы эта дрянь превратилась в радио. Но я вам клянусь, что даже пресвятой Уиллард Флемминг не смог бы ни послать, ни принять через «Гокуби» ни одного сообщения.

— А может,   хватит обо  всем  говорить с такой уверенностью? — поинтересовалась Мери.

— Во всяком случае, мне так кажется, — отвечал он.

— Пошлите SOS, — предложила Мери. — Вреда от этого не будет.

— Безусловно, —  согласился капитан. — Вы абсолютно правы, миссис Флемминг. Вреда от этого не будет.

Он поднес ко рту крошечный микрофон и стал повторять слово, миллион лет назад означавшее, что корабль попал в беду.

— Mayday, Mayday, Mayday,{27} — твердил он.

Затем он повернул дисплей «Мандаракса» к Мери, чтобы они оба видели ответ, который мог появиться на экране. Случайно они включили область интеллекта прибора, отсутствовавшую у «Гокуби» и отвечавшую за хранение цитат на все возможные случаи. В том числе связанные с последним весенним месяцем. И на экране загорелись таинственные слова:

Порочным маем, в цветах кизила,

                   каштана, Иудина дерева

Быть поглощенным, разъятым,

                         выпитым, опоенным

В шорохе шепотов...{28}

                          Т.С.Элиот, 1888-1965.

• • •

7

На краткий миг Мери и капитан почти поверили, что установили контакт с внешним миром, хотя ответ на SOS не мог прийти ни в такой изысканной формулировке, ни с такой скоростью. Капитан заговорил снова: — Mayday! Mayday! Говорит «Байя де Дарвин», местонахождение неизвестно. Вы меня слышите?

И «Мандаракс» высветил:

Каким бы ни был следующий

                                          май —

Двадцать четыре года стукнет

                                          нам... {29}

                     А. Хаусман, 1859-1936.

Прибор с очевидностью черпал из внутреннего запаса цитат, относящихся к слову «май». Капитан задумался. Он все еще полагал, что держит в руках «Гокуби», может быть немного усовершенствованный по сравнению с хранившимся у него дома. Много он понимал! Сообразив, что ответы связаны с маем, он попытался перейти на июнь. И «Мандаракс» ответил:

Июнь закипает кругом.

               Оскар Хаммерштейн-мл., 1895—1960.

— Октябрь, — закричал капитан, — октябрь!

И «Мандаракс» ответил:

Хладно-пепельным был небосвод,

Листва замерзала до срока,

Листва умирала до срока...

Не дано мне забыть этот год,

Эту ночь в октябре одиноком.{30}

           Эдгар Аллан По, 1809-1849.

С «Мандараксом» (по мнению капитана — «Гокуби») все было ясно. Мери сказала, что она лучше поднимется в «воронье гнездо», авось увидит хоть что-нибудь.

Перед тем как уйти, она воткнула капитану еще одну шпильку. Она спросила, к какому острову они, по его мнению, ближе всего. Капитан гадал об этом весь третий день плавания, перебирая острова, лежавшие за линией горизонта предположительно прямо по курсу.

—   Сан-Кристобаль или Хеновес, смотря, насколько мы уклонились к югу, — отвечал он, но позже в тот же день добавил: — А нет, я знаю, где мы! Мы скоро увидим остров Гуд, единственное в мире гнездовье волнистых альбатросов, самых больших птиц архипелага.

И продолжал менять мнение.

Волнистые альбатросы не вымерли, они по-прежнему гнездятся на острове Гуд, размах их крыльев достигает двух метров. Они по-прежнему приписаны к авиации. Наверное, по-прежнему думают, что за ней будущее.

• • •

Вечером пятого дня капитан не ответил Мери. Мери повторила вопрос, и он огрызнулся:

— Гора Арарат!

Когда Мери поднялась в «воронье гнездо», я удивился, что она не вскрикнула от изумления при виде необычайно странного атмосферного явления, всплывшего над носом, переместившегося к корме и беззвучно повисшего над кильватером, — явно электрической природы, типа шаровой молнии или огней святого Эльма.

Бывшая учительница биологии смотрела прямо на феномен, не выказывая ни малейшего удивления. Я понял, что она не видит его. Мне снова открылся голубой туннель в загробную жизнь.

Я трижды видел его: когда мне отрезало голову, потом на кладбище в Мальме, когда сырая шведская глина забарабанила по крышке моего гроба, а Хьялмар Арвид Бострём, который уж точно никогда не написал Девятой симфонии Бетховена, сказал про меня:

— Право, он все равно бы не написал Девятую симфонию Бетховена.

Третий раз был во время шторма с дождем и мокрым снегом в Атлантике, когда я стоял держа отрезанную голову на вытянутых руках высоко, как баскетбольный мяч.

Я, только я должен сейчас решить, как быть с голубым туннелем: не исчерпался ли запас моего любопытства по поводу жизни на Земле? Если да, то мне оставалось сделать один шаг в подобие шланга от пылесоса. По моему отцу, бывшему писателю-фантасту Кил-гору Трауту, не определить, есть ли внутри тяга, как в пылесосе. Отец стоит на краю светоносного жерла, мерцающего, подобно электрическим духовкам и плитам «Байя де Дарвин», и разговаривает со мной.

• • •

И первое, что мне сказал отец, паря над кормой «Байя де Дарвин»:

— Наплавался на корабле дураков всласть, сынок? Теперь иди к папе. Откажешься — увидимся через миллион лет.

Миллион лет! Господи, миллион лет! Он говорил всерьез. Он не был образцовым отцом, но он всегда держал слово и никогда не лгал мне намеренно.

Я сделал к нему один шаг и остановился. Я напоминал себе олушу синеногую во время брачного танца. Как в брачном танце, первый неуверенный шаг обозначал начало необратимого движения. Я еще стоял далеко от жерла, но уже сильно переменился. Стук судовых двигателей сделался глуше, палуба стала прозрачной, и я сквозь нее увидел большой салон, где канка-бонос обгладывали кости своей невинной сестры Казак.

Тогда я вспомнил про девочек-индианок, Мери, торчащую в «вороньем гнезде», беременную Хисако Хирогучи в туалете, отчаявшегося капитана и слепую Селену на капитанском мостике, вспомнил про замороженный труп в холодильнике и подумал: что мне до этих чужих людей, терзаемых страхом и голодом? Какое мне до них дело?

• • •

Я медлил со вторым шагом. Отец сказал: —  Не останавливайся, Лев. Некогда.

— Но я еще не все понял, — сказал я.

Ведь я пошел в корабельные привидения ради возможности читать мысли, познавать прошлое людей, видеть сквозь стены, пребывать в нескольких местах сразу, постигать истинные причины происходящего, словом, ради доступа к информации.

— Отец, — сказал я, — дай мне еще пять лет.

— Пять лет! — воскликнул отец и с насмешкой припомнил, как я торговался с ним раньше: «Один день, папа! Месяц! Полгодика!»

— Но я так и не понял, что такое жизнь, чем она движется и в чем ее смысл!

— Не лги мне, — сказал отец. — Я тебе когда-нибудь лгал?

— Нет, отец.

— И ты мне теперь не лги.

— Ты превратился в бога? — спросил я.

— Нет. Я по-прежнему твой отец. Но ты не смей лгать мне. Ты все подслушиваешь, подсматриваешь и не накапливаешь ничего, кроме знаний. Лучше бы собирал бейсбольные афиши или пробки от бутылок. Ты смыслишь в накопленной тобой информации не больше, чем «Мандаракс».

— Пять лет, пожалуйста, отец, пожалуйста, ну пожалуйста, папа!

— Тебе их не хватит даже, чтобы узнать, что именно ты хочешь узнать. Поэтому вот тебе мое слово: откажешься — расстанемся на миллион лет. Лев, Лев, — взмолился он, — чем больше узнаёшь людей, тем противнее. Я надеялся, что, попав по приказу мудрейших, как видно, людей страны на бесконечную, безжалостную, страшную, бессмысленную войну, ты поумнел и твоих знаний о человеке хватит тебе на всю вечность. Ты что, не знаешь, что эти же премудрые создания, которых ты хочешь изучить еще лучше, сейчас горды, как павлины, тем, что у них есть оружие, способное убить все живое? Не знаешь, что некогда прекрасная, плодоносная планета напоминает с высоты птичьего полета сгнившие внутренности Роя Хепберна, извлеченные на свет во время вскрытия? Что города твоего любимого человечества — это опухоли, растущие ради роста, все пожирающие и все отравляющие вокруг; что эти твари запутали все в кровавый клубок и сами не верят, что их внуки проживут нормальную жизнь? Да они сочтут чудом, если к двухтысячному году, всего через четырнадцать лет, на Земле останутся еда и радость! Мой мальчик, их, как пассажиров этого проклятого корабля, ведут капитаны без карт и компаса, озабоченные только сохранением своего авторитета!

• • •

Как и при жизни, он зарастал щетиной. Как в жизни, был бледен и изможден. Как в жизни, держал во рту сигарету. По-настоящему меня удерживало от следующего шага то, что я его не любил.

В шестнадцать лет я сбежал из дому, потому что стыдился его.

Будь вместо отца в туннеле ангел, я бы пошел.

• • •

Джеймс Уэйт сбежал из дому, спасаясь от физической боли, которая сопровождала его с рождения. Иные из приемных родителей изобретали для него такие изощренные пытки, что он с тем же успехом мог бы попасть прямо из родильного дома в лапы испанской инквизиции, а я сбежал от родного отца, ни разу не поднявшего на меня руку.

Но прежде чем я стал разбираться в жизни, отец сделал меня своим сообщником: я помогал ему выгнать из дому мать. Навсегда. С его подачи я издевался над матерью, когда она хотела поехать куда-нибудь, с кем-нибудь познакомиться и пригласить на обед, пойти в кино или иногда в ресторан. Я был на стороне отца. Я верил, что он величайший писатель в мире, — мне больше было нечем гордиться. У нас не было друзей, мы жили в самом запущенном доме во всем квартале, у нас даже автомобиля, даже телевизора не было. Что же мне оставалось, кроме как защищать отца от нападок матери? К его чести надо сказать, что он не претендовал на величие; но я, будучи совсем зеленым юнцом, находил величие уже в одном том, как он отвергал любые занятия и только писал и курил, курил и писал с утра до ночи.

Нет, был еще один повод для гордости, и немалый: отец когда-то служил в морской пехоте.

В шестнадцать лет, однако, я самостоятельно пришел к выводу, давно уже сделанному и матерью, и соседями: отец был хроническим неудачником. Его публиковали самые низкопробные издательства и почти ничего ему не платили. Он оскорбителен самым своим существованием, думал я, тем, что он ничего не делает, а только пишет и курит с утра до ночи, курит и пишет.

В школе я не занимался ничем, кроме гуманитарных предметов. Их в старших классах учили все, манкировать ими не проходило. Потом сбежал на поиски матери, но не нашел ее.

• • •

Отец выпустил сто с лишним романов и тысячу рассказов. За все время моих странствий я встретил одного человека, знавшего его имя. Эта встреча после долгой цепочки неудач оказала на меня шоковое воздействие. Я чуть не свихнулся.

Я никогда не звонил и не писал отцу. Я и не знал, что он умер, пока сам не умер и он не встал передо мною у входа в голубой туннель, ведущий в загробную жизнь.

Но за одно я его по-прежнему уважал, думая, что он тоже этим гордится, — службой в морской пехоте. Семейная традиция.

И черт меня побери, если я не стал, как и он, писателем. Пишу не переставая, без малейшей надежды найти читателя. Нету ни одного читателя. И быть не может.

• • •

Обращаясь ко мне из голубого туннеля, отец сказал:

— Ты в точности как твоя мать.

— Как это? — удивился я.

— Знаешь ее любимое изречение? Конечно, я его знал, и «Мандаракс» его

тоже знал. Любимое изречение матери служит эпиграфом к этой книге.

• • •

— Ты веришь, что люди добры и что они когда-нибудь распутают все проблемы и превратят землю опять в райский сад.

— А можно мне увидеть ее? — спросил я.

Я знал, что она где-то по ту сторону голубого туннеля, что она умерла. Когда я умер, я первым делом спросил отца:

— Ты знаешь, что с матерью?

Перед тем как записаться в морскую пехоту, я ее повсюду искал.

—   Это не мать там за тобой? — спросил я его.

Туннель все время извивался, по временам открывая взгляду глубину коридора. Когда отец явился мне в третий раз, я увидал за ним женщину и подумал, а вдруг это мать. Но мне не повезло.

— Это я, Наоми Тарп, — откликнулась женщина. Это была наша соседка, сделавшая после ухода матери все, чтобы заменить мне ее хоть отчасти. — Ты помнишь меня? Иди сюда, это не труднее, чем войти когда-то ко мне на кухню. Не упрямься. Не оставаться же тебе там еще на миллион лет.

Я шагнул. Очертания «Байя де Дарвин» расплылись, как туманная фантазия, а голубой туннель предстал реальным и надежным транспортным средством, как трамвай, ежедневно доставлявший меня в Мальме на верфь и обратно.

Но тут сзади, из «вороньего гнезда» «Байя де Дарвин», сплетенного из осенних паутинок, донесся отчаянный выкрик полупрозрачного призрака Мери Хепберн. Ее словно поразил внезапный приступ боли. Слов я не разобрал, а голос был как будто ей всадили пулю в живот.

Я не мог уйти, не выяснив, что она говорит, и я отступил на два шага назад и обернулся. Она смеялась и плакала, перегнувшись через стальной обод, так что ее лицо перевернулось вверх подбородком. Она кричала стоявшему на мостике капитану:

— Земля! Земля! Слава Богу, слава милосердному Господу! Земля! Земля!

• • •

8

Мери Хепберн увидала остров Санта-Розалия. Капитан, разумеется, немедленно направил судно туда, дабы проверить, есть ли на нем люди или, по крайней мере, пригодные в пищу звери.

Вопрос для меня теперь заключался в том, увижу ли я все дальнейшее. Цена любопытства к судьбе пассажиров «Байя де Дарвин» была установлена однозначно — миллион лет на земле в качестве привидения, без права освобождения под залог или под честное слово.

Решение за меня приняла Мери Хепберн, она же «миссис Флемминг», ликовавшая в вороньем гнезде. Она так прочно завладела моим вниманием, что, когда я обернулся назад, туннель исчез.

Я отбыл приговор длиною в тысячу тысяч лет. Я полностью расплатился с обществом и прочими кредиторами. В любое мгновение передо мною может открыться жерло голубого туннеля. На сей раз я с радостью войду в него. Вокруг не происходит ничего, что я бы не наблюдал уже великое множество раз. Никто в мире, право же, не напишет Девятую симфонию Бетховена. И не соврет. И не начнет Третью мировую войну.

Мать была права: в самые черные времена человечеству всегда светила надежда.

В понедельник 1 декабря 1986 года капитан Адольф фон Клейст, не имея ни одного исправного якоря, намеренно посадил «Байя де Дарвин» на мель, образованную подъемом вулканических донных пород у самого берега. Он думал, что сможет снять корабль своим ходом с мели, когда придет время, как он это сделал в Гуаякиле.

Он планировал отплыть, как только трюм наполнится птичьими яйцами, олушами, игуанами, пингвинами, бакланами, крабами — что попадется под руку съедобного и не очень шустрого. Дополнив запасами продовольствия имевшиеся запасы топлива и воды, он бы не торопясь вернулся на материк, нашел мирный порт и заново открыл Южноамериканский континент.

Он выключил послушные двигатели, чье послушание на этом и кончилось. В силу неведомых причин их больше не удалось включить.

Едва лишь сели аккумуляторы, та же участь постигла плиты, духовки и холодильники.

• • •

Десять метров синтетического троса, белой нейлоновой пуповины, были намотаны на барабан носовой лебедки. Капитан навязал на нем стопорные узлы, слез вместе с Мери на мель, и они перешли вброд на берег собирать яйца и убивать не имевших страха перед людьми низших животных. Вместо мешков для переноски им служили жакет Мери и новенькая рубашка Уэйта с болтавшимся на ней ярлыком.

Они сворачивали шеи олушам, хватали сухопутных игуан за хвосты и разбивали им головы о черные камни. В разгар бойни Мери поцарапалась, и вьюрок-вампир испил первую каплю человеческой крови.

• • •

Морских игуан охотники не убивали, считая их несъедобными. Через два года они обнаружат, что полупереваренные морские водоросли в желудках рептилий являются не только готовым горячим блюдом, но и возмещают недостаток витаминов и микроминералов, который серьезно тревожил колонистов. Их рацион, таким образом, обогатился. Некоторые усваивали эту кашицу лучше других, были здоровее и выглядели привлекательнее, в частности как сексуальные партнеры. Закон естественного отбора вступил в силу и за миллион лет подарил человеку умение переваривать морские водоросли самостоятельно, без помощи морских игуан. Игуан оставили в покое.

Такой порядок для всех удобнее.

Правда, люди по-прежнему убивают рыб, а когда рыбы мало — олуш, которые по-прежнему не боятся человека.

Пробудь я на острове еще миллион лет, я абсолютно уверен: олуши так и не поняли бы, насколько опасен человек. В брачный период они, как описано выше, по-прежнему исполняют танцы.

• • •

Какой пир устроили люди в тот вечер на борту «Байя де Дарвин»! Они ели на верхней палубе, и палуба служила им накрытым столом, и капитан выступал шеф-поваром. Он подавал жареных сухопутных игуан, фаршированных крабами и миниатюрными вьюрками. Он подавал жареных синеногих олуш, начиненных собственными яйцами и политых растопленным пингвиньим салом. Деликатесы имели восхитительный вкус. Все были опять счастливы.

С первым лучом рассвета капитан и Мери вновь сошли на берег, взяв с собой девочек-индианок. Маленькие канка-бонос наконец оказались в своей стихии. Они убивали и убивали, таскали и таскали туши за тушами, пока в морозильнике, приютившем Джеймса Уэйта, не набралось игуан, птицы и яиц на месяц вперед. Теперь пассажиры располагали и водой, и топливом, и едой — вкусной едой.

Потом капитан включил двигатели. Он собирался плыть полным ходом к востоку. Вернув себе чувство юмора, капитан уверял Мери, что они не пропустят Южной Америки, «разве что стрясется беда и мы въедем прямиком в Панамский канал, да и тогда без спешки я паники упремся в Европу или в Африку».

Он рассмеялся, и она рассмеялась ему в этвет. Все шло как нельзя лучше. Но двигагели не завелись.

• • •

9

сентябрю 1996 года, когда судно скрылось под мертвой гладью океанской воды, все, кроме капитана, звали его между собой прозвищем, придуманным Мери Хепберн: Бешеный Храбрец.

Эту презрительную кличку Мери взяла из песенки, которую нашла в «Мандараксе»:

Корабля не найти для морского

                                             пути

Лучше «Бешеного Храбреца».

И тайфун не мог сбить матросов

                                             с ног,

Капитана спугнуть, молодца.

А тот, кто держал тяжелый

                                      штурвал,

Презирал любую грозу!

Но когда прояснялось,

                        порой выяснялось,

Что спит он на койке, внизу.{31}

             Чарльз Керрил, 1842-1920.

Так называли свой корабль Хисако Хирогучи, ее мохнатая дочь Акико, Селена Макинтош и девушки из племени канка-бонос. Последние не понимали смысла, но им нравились звуки слов. Когда они выросли и родили своих детей (что будет еще нескоро), они им рассказывали, как добрались до острова на волшебном корабле, которого больше нет, по имени Бешеный Храбрец. Акико, владевшая их языком наравне с японским и английским и бывшая единственным каналом коммуникации с индианками, так и не подобрала адекватного перевода.

Для канка-бонос в звукосочетании было не больше смысла, чем для современных людей, как если бы я незаметно подошел к кому-нибудь из лежащих на белом песке у края синей лагуны и прошептал на ухо: «Бешеный храбрец!»

• • •

Вскоре после того, как Бешеный Храбрец лег на дно, Мери Хепберн приступила к своей программе искусственного осеменения. Ей исполнился шестьдесят один год, она была единственной половой партнершей шестидесятидвухлетнего капитана, у которого сексуальный позыв утратил былую силу. Зная, что он с большой вероятностью носил в себе дремлющую хорею Хантингтона, он твердо решил воздерживаться от размножения. К тому же он был расистом, и ни Хисако, ни ее мохнатая дочка, ни тем более индианки не привлекали его в качестве носительниц его детей.

Не забывайте, колонисты пребывали в уверенности, что их вот-вот спасут, они не представляли себе, что именно они оставались последней надеждой человечества. Они, наоборот, твердо знали, что размножаться — значит проявлять безответственность. Во-первых, Санта-Розалия не была местом, пригодным для воспитания детей, а во-вторых, дети поставили бы под угрозу продовольственное обеспечение.

Пока Бешеный Храбрец не присоединился к эквадорскому подводному флоту, Мери знала не менее твердо, чем остальные: рождение ребенка на острове явилось бы настоящей трагедией.

Душа ее в этом не разуверилась; ее большой мозг исподволь, осторожно, чтоб не спугнуть, начал раздумывать, а можно ли вообще сперму, которую капитан впрыскивал в нее дважды в месяц, перенести как-нибудь в способную к деторождению женщину, дабы при подобающем стечении шансов та забеременела. Десятилетняя Акико еще не созрела — в отличие от канка-бонос, находившихся в возрастных рамках от пятнадцати до девятнадцати лет и, значит, несомненно половозрелых.

• • •

Мери часто объясняла ученикам, что, когда человек мысленно развивает какую-нибудь идею, из этого не может выйти ничего плохого, кроме хорошего, даже если сама идея бессмысленна, непрактична или просто бредовая. И так же как она прежде убеждала илионских подростков, так она уверила себя на Санта-Розалия, что мысленные эксперименты, построенные на заведомой ерунде, привели к величайшим научным прорывам того, что миллион лет назад звалось современностью.

Она обратилась к «Мандараксу» за консультацией насчет «любопытства», и «Мандаракс» ей ответил:

           Любопытство есть неизменное и  не-

отъемлемое свойство мощного разума.

                         Сэмюэль Джонсон, 1709—1784.

Ни «Мандаракс», ни большой мозг не предупредили Мери, что если она разработает мысленную схему эксперимента, то не видать ей ни минуты покоя, пока она не поставит эксперимент на деле.

Вот что, по-моему, было самой страшной чертой больших мозгов древности. Они всякий раз твердили своим хозяевам: «Вот безумная выходка, которую можно, в принципе, и осуществить, но мы, конечно, ни за что не пойдем на это».

А после, как будто в трансе, люди осуществляли все что ни попадя — кровавые битвы гладиаторов в Колизее, сожжение заживо на площадях тех, кто думал иначе, чем большинство обывателей, громадные предприятия для истребления людей в промышленных масштабах, уничтожение единым махом больших городов и прочая.

• • •

К сожалению, «Мандаракс» не предупредил об этом эффекте. В него не записали ни одной фразы типа: «В наше время — время больших мозгов — все, что может быть сделано, будет сделано. Притормози!»

Ближайшая по смыслу цитата из «Мандаракса» принадлежала Томасу Карлейлю, 1795-1881:

       Любое сомнение завершается претворе-

нием в действительность.

• • •

Сомнения Мери в том, что на необитаемом острове, без всякого оборудования, одна женщина может оплодотворить другую, заставили ее действовать. Она как во сне добрела до логова индианок по ту сторону кратера, сопровождаемая Акико в качестве переводчицы.

Кстати говоря, при жизни мой отец, нищий, с чернильными пятнами на руках и на одежде, все время мечтал продать что-нибудь из своих писаний в Голливуд, с тем чтобы бросить работу, нанять домработницу и кухарку.

Он очень хотел этого, но ключевые сцены его книг ни один режиссер в здравом уме не вставил бы в фильм — разве что решил бы наверняка отпугнуть зрителей.

Ключевая сцена моей истории тоже никоим образом не годилась для экранизации. В этой сцене Мери Хепберн, двигаясь, как в лунатическом сне, погружает правый указательный палец в себя, потом в восемнадцатилетнюю индианку. Та зачинает ребенка.

Впоследствии Мери придумала шутку о поспешном, непродуманном и безответственном обращении с телами девушек канка-бонос. Единственный, кто мог бы оценить ее шутку, был капитан, но они уже на тот момент не разговаривали друг с другом. Шутка звучала так:

«Если бы я выкинула такой фокус, когда преподавала в илионской школе, я бы сидела сейчас в уютной женской тюрьме штата Нью-Йорк, а не на проклятой Богом Санта-Розалия».

• • •

10

Вместе с «Байя де Дарвин» на океанское дно ушел скелет Джеймса Уэйта, чьи кости перемешались в холодильнике с костями рептилий и пернатых, подобные которым процветают и по сей день на земле. Покров плоти не одевает сегодня лишь скелеты существ с внешностью Джеймса Уэйта.

Названный скелет, по-видимому, принадлежал самцу обезьяны — прямоходящей, с большущим мозгом, предназначенным скорее всего для управления необычайно развитыми руками. Он мог овладеть огнем и пользоваться орудиями труда.

Его активный словарь мог насчитывать больше десятка слов.

• • •

Когда корпус «Байя де Дарвин» лег на дно, капитан был единственным бородачом на острове. Через год родится его сын Камикадзе, и еще через тринадцать лет на острове вырастет еще одна борода — борода Камикадзе. По словам «Мандаракса»:

Старичок с бородою кудрявой

Пригорюнился: «Был я раззявой!

Не заметил, как дрозд,

Три кукушки и клест

В бороде угнездились оравой».{32}

               Эдвард Лир, 1812-1888.

Когда корпус «Байя де Дарвин» лег на дно, колонисты жили на острове уже десять лет, и капитан стал невероятным занудой, ему было нечем заняться и не о чем думать. Он в основном слонялся возле единственного источника пресной воды — ключа на дне кратера и каждого, кто приходил за водой, встречал как милостивый повелитель, хранитель и служитель воды. Он информировал не понимавших ни слова индианок о состоянии источника, описывая течение струи как «неспокойное», «бодрое», «ленивое» и т. п.

В действительности струя текла неизменно ровно, как за тысячи лет до прибытия туда колонистов и как неизменно ровно течет поныне, когда люди больше от источника не зависят. Механизм действия ключа прост, для его разгадки не требуется диплома Военно-морской академии США: кратер, как огромная чаша, накапливает дождевую воду и укрывает ее от солнечных лучей под толстым слоем вулканических пород. Случайно возникшая течь рождает источник.

Никаким способом не мог бы капитан в свободное, т. е. во все отпущенное ему время повлиять на течение. Вода преспокойно вытекала из трещины в лавовой стене и собиралась в естественном резервуаре десятью сантиметрами ниже. Вычерпанный резервуар, независимо от капитановых понуканий, наполнялся до краев за двадцать три минуты одиннадцать секунд, согласно отсчету «Мандаракса».

Что мне сказать про годы старости капитана? Он не выходил из депрессии, но это не было отличительным признаком жизни на Санта-Розалия. По свидетельству «Мандаракса»:

       Жизнь множества людей проходит

в тихом отчаянии.

                Генри Дейвид Торо, 1817-1862.

Отчего в давние времена депрессия была столь распространена, в особенности среди людей? На сцену вновь выступает главный злодей моего рассказа — непомерно разросшийся мозг.

• • •

Сегодня депрессии ни у кого нет. Миллион лет назад множество людей впадали в отчаяние из-за того, что адский компьютер в их черепной коробке не знал минуты покоя. Он не переставая искал себе все новых и новых задач, не связанных с реальной жизнью.

• • •

По-моему, я описал все или почти все события и обстоятельства, подготовившие чудесный феномен выживания человечества. Создается полная аналогия со множеством дверей, одна за другой отпирающихся причудливой формы ключами, и за последней лежит счастливое царство.

Один ключ — это отсутствие на Санта-Ро-залия инструментов, за исключением непрочных приспособлений из костей, перевязанных рыбьими и птичьими кишками.

Будь у капитана инструменты — лопаты, гвоздодеры, кирки, — он бы уж отыскал способ во имя науки и прогресса замуровать источник совсем или опорожнить все содержимое кратера за несколько дней.

• • •

По поводу баланса между потенциальными источниками пищи и ее потреблением: тут тоже выпало больше от везения, чем от разума.

Природа оказалась щедра, еды было вдоволь. Птицы размножились на соседних островах так, что из перенаселенных гнездовий выводки перелетали на Санта-Розалия и заменяли потребленных собратьев. Система естественной циркуляции не распространялась на плохо плававших морских игуан, но отвратительная внешность бородавчатых рептилий с раздутой шеей и их внутреннего содержимого побуждала людей обращаться к ним только в периоды жестокой нехватки другой еды.

Все соглашались в том, что нет ничего вкуснее яиц, прожаренных в течение долгих часов на плоских камнях под солнцем. Огня на Санта-Розалия не было. За яйцами следовала похищенная у птиц рыба, потом сами птицы и лишь напоследок оставалась зеленая масса из желудков морских игуан.

Природа одарила колонистов с непревзойденной щедростью, дав им запасы пищи, о наличии которой они знали, но не пользовались. На острове водились во множестве тюлени и морские львы, опасные только в период течки. Они переваливались на ластах и выкатывали глупые глаза на людей; а тоже ведь отличное мясо.

• • •

Могло бы, но не оказалось фатальным немедленное истребление колонистами поголовья сухопутных игуан. Последствия могли быть непредсказуемыми, но людям на острове сошло с рук и это. На Санта-Розалия не водились сухопутные черепахи, иначе люди бы и их перебили — что тоже не повлияло бы на дальнейшее.

Тем временем в других частях света, особенно в Африке, люди вымирали миллионами из-за того, что им не везло. Осадки, в прежние времена изобильные, не выпадали годами. Казалось, дождей уже никогда не будет.

Зато африканское население больше не увеличивалось. Не было бы счастья, да несчастье помогло. Каждому из живущих теперь причиталась существенно большая доля, чем прежде. Распределять только было нечего.

• • •

Капитан не подозревал о беременности индианок еще за месяц до того, как первая из них родила первого туземца мужского пола на острове. За мальчиком осталось прозвище, данное ему мохнатой Акико, пришедшей в восторг от его мужских отличий, — Камикадзе, что по-японски означает «священный ветер».

• • •

Первопоселенцы не образовали единой семьи. В единую семью слились последующие поколения островитян, после того как старое поколение вымерло. У них возникли общий язык, общая религия, общие шутки, песни и танцы, и почти все уходило корнями в обычаи канка-бонос. Достигнув в свой черед глубокой старости, Камикадзе, в отличие от капитана, сделался досточтимым праотцом. Акико сделалась досточтимой праматерью.

События происходили в ускоренном темпе. Я говорю про слияние случайного сочетания генного материала в единую дружную семью. Смотреть на это было приятно. Я чуть было не полюбил вновь людей такими, как они есть, с большим мозгом и прочими прелестями.

• • •

11

Капитан узнал о беременности индианок с большим опозданием по двум причинам. Во-первых, никто ему не сказал, а во-вторых, девушки его ненавидели за расистские выходки, и он с ними практически не пересекался. Чтоб с ним не встречаться, они ходили за водой к кратеру по ночам, когда он крепко спал. Они ненавидели его до конца жизни, хотя он был отцом их горячо любимых детей.

За месяц до рождения Камикадзе капитан мучился от бессонницы на перовой подстилке рядом с Мери. Большой мозг дразнил и смущал его дерзким проектом: начав с вершины горы, докопаться до начала источника и поставить под контроль то, что и так всех устраивало, — силу течения воды.

По дерзости инженерной мысли проект мало чем отличался от сооружения великой пирамиды Хуфу и прорытия Панамского канала.

Капитан встал и пошел к кратеру, освещаемый светом высокой полной луны. Придя к источнику, он увидал канка-бонос, которые похлопывали поверхность воды в резервуаре, как будто играли с ласковым зверем, брызгались и т. п. Они были счастливы, в особенности потому, что скоро у них у всех должны были родиться дети.

Капитан испортил им удовольствие. Он помешал им. Но он и сам был смущен, смущен своей наготой. Он не позаботился опоясаться набедренной повязкой из игуановой кожи. Впервые за все десять лет островной жизни девушки увидели его гениталии. Они расхохотались и хохотали без остановки.

• • •

Капитан убрался к себе в логово, где Мери крепко спала. Он не обратил внимания на смех глупых женщин, подумав, что у одной из них опухоль — раздражение или заболевание живота, так что она, при всей ее веселости, наверно, скоро умрет.

Наутро он рассказал Мери про колоссальную опухоль, но получил в ответ загадочную улыбку.

— Что вы улыбаетесь? — спросил он.

— Я? Господи, чему же тут улыбаться.

— Такое  вздутие!   —   продолжал он. — Наверняка там что-то серьезное.

— Вы   абсолютно   правы.   Поживем   — увидим, нам больше ничего и не остается.

— Она выглядела так бодро, — недоумевал он, — как будто ее ничто не беспокоит. А опухоль такая огромная!

— Вы же всегда говорили, что они не такие, как мы. У них примитивное мышление. Они во всем ищут только хорошее. Они считают, что, раз от них ничего не зависит, надо принимать жизнь такой, как есть.

«Мандаракс» лежал рядом с ней. Из всех колонистов она да десятилетняя мохнатая Акико еще забавлялись с приборчиком. Если бы не они, капитан, Селена или Хисако, обидясь на издевательские советы, неуместное умствование и тяжеловесные потуги на юмор, давным-давно швырнули бы его в океан.

К примеру, капитан числил за «Мандараксом» личное оскорбление за язвительный стишок про «Бешеного Храбреца».

Зато теперь Мери сразу нашла подходящую цитату для описания невежественной индианки, счастливой вопреки опухоли в животе:

Счастие жизни — в незнании, данном

Прежде сочувствия или печали.

                Софокл, 496-406 до н.э. 384

Из чувства мужской солидарности с капитаном я расценил поведение Мери как низкое и эгоистичное. Будь я при жизни женщиной, я бы считал иначе. Будь я женщиной, я бы вместе с Мери злорадствовал насчет весьма ограниченной роли самца в размножении, тогда так же, как и теперь. Тут ничего не изменилось. Все сводится к здоровенным штуковинам, которые должны вовремя брызнуть живыми сперматозоидами.

Злорадство Мери в конце концов прорвалось наружу. Когда после рождения Камикадзе капитан узнал, что это его сын, он проворчал, что не худо было бы сперва у него спросить.

Но Мери ответила:

—   Вам же не пришлось носить ребенка в течение девяти месяцев или выпускать его на волю у себя между ног. Кормить его грудью вы бы не смогли, если бы даже захотели — что тоже сомнительно. Никто не ждет от вас помощи в его воспитании. Собственно, вся надежда на то, что вы останетесь по-прежнему в стороне!

— Но все-таки...

— О Господи, — сказала она, — да если бы мы могли сделать ребенка из слюны игуаны, неужто вы думаете, что мы бы стали тревожить ваше сиятельство?

• • •

12

После этого разговора между Мери и капитаном все было кончено. Миллион лет назад обладатели больших мозгов умели предотвращать разводы; и, если бы Мери захотела, она бы все-таки нашла способ жить с ним, как прежде, соврав ему, например, что канка-бонос вступили в половую связь с морскими львами и тюленями. Он бы поверил не только исходя из низкого мнения об их моральном уровне, но и потому, что ему в кошмарном сне не приснилось бы искусственное осеменение. Он думал, что в настоящих условиях оно неосуществимо, хотя процедура оказалась на поверку — проще некуда.

Как говорил «Мандаракс»:

    Есть страсть к преодоле-

нию барьеров.

       Роберт Фрост, 1874-1963.

А я добавляю:

    Но кое-что страстно влюблено в сли-

зистую мембрану.

         Лев Траут Троцкий, 1946-1001986.

Мери могла спасти отношения только ложью, и ей потом пришлось бы придумывать, откуда у Камикадзе взялись голубые глаза. Сегодня голубые глаза и золотистые кудри капитана встречаются у десяти процентов землян. Я иногда в шутку говорю, встречая такую особь: «Guten morgen, Herr von Kleist» или: «Wie geht es ihnen, Freulein von Kleist?» — чем мои познания в немецком исчерпываются.

Сегодня этого более чем достаточно.

• • •

Вопрос о том, надо ли было Мери поддерживать связь с капитаном ценою лжи, остается открытым. Они никогда не были идеальной парой. Они сошлись, когда Селена и Хисако отделились и занялись воспитанием малышки Акико, а канка-бонос, храня нетронутыми дикарские верования, обычаи и привычки, переселились на ту сторону кратера.

Одна из заповедей канка-бонос запрещала открывать посторонним имена. Но я был посвящен во все их секреты (и не только их) и вряд ли причиню кому-нибудь вред, сообщив, что первую индианку, родившую ребенка от капитана, звали Синка, вторую Лор, третью Лира, четвертую Дирно, пятую Нанно, шестую Кил.

• • •

Уйдя от капитана и соорудив себе отдельный шалаш и постель из перьев, Мери сказала Акико, что она не стала от этого более одинокой. Он мог бы исправить многие недостатки, раздражавшие Мери, будь он хоть чуточку заинтересован в сохранении отношений.

— Взаимоотношения зависят от обоих, — поучала она Акико. — Если о них заботится только один, пиши пропало. Тогда ничто не поможет, и тот, кто проявляет большую ответственность, оказывается в конце концов в дураках — как я. Я была очень счастлива в браке, Акико, и, может быть, была бы счастлива снова, если бы Уиллард не умер, так что я знаю, о чем говорю.

Провинности капитана, которые он мог, но не захотел исправить, по мнению Мери, состояли в том, что:

1. Он, строя планы на будущую жизнь, после того как их снимут с острова, ни разу не включил в них Мери.

2.  Зная, как больно задевают Мери насмешки над Уиллардом Флеммингом, он отрицал, что тот написал две симфонии, разбирался в ветряных мельницах и умел кататься на лыжах.

3.  Он постоянно жаловался на звон, издаваемый при нажатии кнопок на «Мандараксе», хотя звуки были еле слышны, а ведь он знал, как важно для нее расширять кругозор, заучивать мудрые изречения, учить языки и пр.

4.  Он бы скорее сдох, чем сказал ей: «Я вас люблю».

— И это лишь главное, — подчеркивала она.

Давно копившаяся обида прорвалась в ее обращенных к капитану словах про предпочтительность игуановой слюны.

• • •

Я не нахожу ничего трагического в их разрыве: детей у них не было и ни она, ни он не считали одиночество чем-то невыносимым. Обоих их регулярно навещала Акико, и, лишь когда у Камикадзе прорезалась борода, Акико принялась за воспитание собственных мохнатых детишек.

• • •

Мери не пользовалась особым расположением канка-бонос, хотя благодаря лишь ей у них появились дети. Они боялись Мери не меньше, чем капитана, считая, что ей по силам как совершить добро, так и причинить огромное зло.

Прошло еще двадцать лет. Восемью годами раньше покончили с собой, утопившись, Селена и Хисако. Акико сделалась почтенной тридцатидевятилетней матроной, матерью семерых детей — двух мальчиков и пятерых девочек, все от Камикадзе. Она свободно владела тремя языками без помощи «Мандаракса>> — английским, японским и канка-боно. Ее дети, однако, говорили только на канка-боно, а по-английски знали два слова: «бабушка» и «дедушка». Так они по требованию матери обращались к Мери и капитану. Акико тоже звала их так.

• • •

9 мая 2016 года, в половину восьмого утра согласно отсчету «Мандаракса», Акико разбудила *Мери и попросила ее пойти помириться с *капитаном, который был совсем плох и мог не дотянуть до вечера. Акико зашла к нему накануне, после чего отослала детей домой, а сама ухаживала за ним всю ночь, хотя ничем не могла помочь.

И *Мери, тоже уже не прыгавшая, как молодая козочка, пошла к *капитану. Ей исполнилось восемьдесят, все зубы выпали, а позвоночник изогнулся, как вопросительный знак, по мнению «Мандаракса» — из-за остеопороза, о чем она знала и без него. У ее матери и бабки кости к концу жизни превратились в желе. Еще одно наследственное заболевание, исчезнувшее сегодня.

*Капитана,   по-видимому,   поразила   болезнь Альцгеймера. Бедный старик ходил под себя и вообще не понимал, где он и что с ним. Он умер бы с голоду, если бы Акико не приносила ему еду и не следила, чтобы он проглатывал по кусочку.

Как сказал «Мандаракс»:

А в завершенье

Причудливого жизненного цикла —

Беспамятство, младенчество второе,

Всего лишенное — очей, зубов и вкуса.{33}

                  Уильям Шекспир, 1564—1616.

Сгорбленная *Мери, шаркая, впервые за двадцать лет приблизилась к перовому навесу, который когда-то делила с *капитаном. С тех пор навес не раз заменялся новым, так же как державшие его мангровые шесты и перовая подстилка. Архитектура, однако, не изменилась. Через сквозной несущий каркас просматривался вдаль берег, переходивший в отмель, где давным-давно застрял Бешеный Храбрец.

В конце концов «Байя де Дарвин» свело с мели весом дождевой и морской воды, скопившейся в кормовой части. Морская вода просочилась в шахту одного из гигантских гребных винтов. Корабль ушел под воду за одну ночь. Никто не видел последнего маневра, завершившего естественнонаучный круиз века в трех километрах по прямой от логова морских духов.

• • •

13

Мель напротив жилища *капитана имела мрачное, по историческое значение. К моему неизменному удивлению, он ежедневно вперял взор в ее направлении. Там, напротив полузатонувшей громады, *Хисако Хирогучи и *Селена Макинтош, взявшись за руки, вошли в воду в поисках голубого туннеля, ведущего в загробную жизнь. Они нашли его и прошли в него вместе. Селене было сорок восемь, она еще не вышла из репродуктивного возраста, Хисако было пятьдесят шесть; и яйцеклетки давно уже не образовывались в ее организме.

При виде отмели у Акико всякий раз портилось настроение. Она чувствовала свою ответственность за самоубийство обеих вырастивших ее женщин. Напрасно «Мандаракс» убеждал ее, что их убила не поддающаяся управлению, ни на чем не основанная, по-видимому наследственная, депрессия *Хисако.

Акико не давал покоя простой факт: *Хисако и *Селена покончили с собой после того, как Акико ушла от них.

Ей было тогда двадцать два года. Камикадзе еще не созрел и не имел к ней никакого отношения. Она просто жила одна и этому радовалась. В ее возрасте отдельно от родителей жило подавляющее большинство людей, и я горячо одобрял ее. Я видел, как ее раздражала манера *Хисако и *Селены сюсюкать с ней, как с маленькой девочкой, хотя она уже выросла, повзрослела и возмужала. Она, однако, долго мирилась с этим из благодарности за их заботу, пока была мала и беспомощна.

Вы не поверите — они до самого ухода мелко крошили для нее птичье мясо.

Целый месяц они, как прежде, каждый день ждали ее к обеду. Она не приходила, но они по-прежнему нежно ворковали и ласково поддразнивали ее, как будто бы она была с ними.

А потом жизнь потеряла для них всякий смысл.

• • •

При всех ее хворобах *Мери Хепберн в период, когда ходила навещать *капитана на смертном одре, оставалась самостоятельна. Она добывала и готовила для себя еду и содержала в безупречной чистоте жилье. Она заслуженно гордилась собой. *Капитан стал обузой для общины, т. е. для Акико, а она — нет. Она часто говаривала, что, когда почувствует, что стала обузой, последует примеру Хисако и Селены и в океанской пучине воссоединится со вторым мужем.

Неспроста контраст между ее ногами и ногами неженки *капитана был так разителен. Его ноги были нежными и белыми, ее — загорелыми и грубыми, как ботинки, привезенные ею когда-то в Гуаякиль.

И вот она обратилась к нему впервые за двадцать лет и сказала:

— Вы, говорят, больны?

Он выглядел неплохо: упитанный, ухоженный, — Акико каждый день мыла его, расчесывала волосы и бороду. Она использовала мыло, сделанное индианками из костной муки и пингвиньего жира.

В его болезни неприятно поражало именно то, что тело оставалось здоровым и сильным. Отказывался функционировать его большой мозг, из-за чего он почти не вставал с постели, пачкал, отказывался от еды и т. п.

Его состояние не было чем-то характерным исключительно для Санта-Розалия. На всех континентах миллионы стариков впадали в детство, и добросердечная молодежь вроде Акико за ними ухаживала. С течением времени проблема решилась сама собой при содействии акул и косаток.

— А это что за карга? — спросил *капитан Акико. — Терпеть не могу старых ведьм, а эта уродливей всех на свете.

— Дедушка, это же *Мери Хепберн, миссис Уиллард, — отвечала Акико, и по ее мохнатой щеке сползла слеза. — Это же бабушка.

— В жизни не видал ее, — сказал *капитан. — А ну, убери-ка ее отсюда. Вот я закрою глаза, а когда открою, чтобы ее здесь не было.

Он закрыл глаза и начал считать вслух.

— Ох, бабушка, — сказала Акико, отойдя к *Мери и взяв ее за руку, — я и не думала, что он настолько переменился.

— Каким был, таким и остался, — громко сказала *Мери.

Капитан продолжал считать.

От протекавшего в полукилометре ручья донесся торжествующий возглас мужчины и женский смех. Все островитяне знали победный мужской клич. Он служил Камикадзе для объявления о том, что он поймал женщину и намерен с нею совокупиться. Ему не так давно исполнилось девятнадцать, и, будучи единственным мужчиной на острове, он готов был спариваться с кем угодно, чтобы не сказать с чем угодно. И этот крест несла Акико — демонстративную неверность супруга. Поистине святая была.

На сей раз Камикадзе поймал у ручья свою тетку Дирно, давно не пригодную к размножению, на что ему было наплевать. Он совокуплялся и с ней, и даже с тюленями и морскими львами. Потом Акико убедила его отказаться от этого, если не ради него самого, то ради нее.

Ни одна тюлениха или морская львица не забеременела от Камикадзе. А жаль, тогда эволюция человечества не растянулась бы на миллион лет.

С другой стороны, а куда спешить?

• • •

Открыв глаза, *капитан сказал *Мери:

— Ты еще здесь? Она ответила:

— Не беспокойтесь, я всего-навсего женщина, с которой вы прожили десять лет.

Тут другая индианка, Лира, крикнула Акико на канка-боно, что ее четырехлетний сын Орлон сломал руку и им без Акико не справиться. Индианки не подходили близко к лежбищу капитана, где, по их мнению, обитала нечистая сила.

Акико попросила *Мери присмотреть за *капитаном, пока она сбегает домой, и пообещала вернуться немедленно.

— Будь паинькой, дедушка, — сказала она *капитану. — Обещаешь?

Капитан сквозь зубы пообещал вести себя хорошо.

• • •

В надежде определить причину коматозного состояния, в которое *капитан впадал несколько раз в течение последних суток, *Мери взяла с собой *«Мандаракс».

Вдруг *капитан выкинул совершенно невероятный фортель. Как только *Мери достала *«Мандаракс», еще даже не успев ни о чем спросить его, *капитан встал на ноги, как здоровый, и выхватил у *Мери прибор.

— Вот что я ненавижу больше всего в мире! — воскликнул он, потрусил рысцой к берегу и вошел в воду на мелком месте.

Бедная *Мери гналась за ним, но где ей было сладить с таким громадным противником! Она беспомощно наблюдала, как он швырнул *«Мандаракс» на глубину, как оказалось, трех метров — у края отмели. Шельф обрывался вглубь круто, как хребет морской игуаны.

Она видела, куда он упал — бесценное наследство, завещанное ею Акико. Бесстрашная старуха нырнула за ним, нащупала, но в этот момент гигантская белая акула съела ее и «Мандаракс» вместе с ней.

• • •

Память у капитана не работала, и он не понял, что значит кровавое пятно, расплывшееся в воде. Он даже не знал, в какой части света находится. Он больше всего боялся птиц. Безвредные вьюрки-кровососы, самые многочисленные из островных птиц, присасывались к его пролежням. Он их не узнавал и боялся до смерти.

Он замахал на птичек руками и закричал, зовя на помощь кого-нибудь. Но вьюрков слеталось все больше, и он в полной уверенности, что они заклюют его насмерть, прыгнул в воду, прямо к рыбе-молоту в зубы. У рыбы-молота глаза сидят на боковых выростах — проект, осуществленный законом естественного отбора многие миллионы лет назад. С точки зрения естественного порядка вещей эта разновидность акулы безупречна, в ней нечего исправлять и она безусловно не нуждается в большом мозге.

Зачем он ей? Писать Девятую симфонию Бетховена? Или такие строки:

Весь мир — театр,

В нем женщины, мужчины — все актеры,

У них свои есть выходы, уходы,

И каждый не одну играет роль.{34}

                    Уильям Шекспир, 1564—1616.

• • •

14

Я записал мою повесть, водя перед собой указательным пальцем левой руки, воздухом по воздуху. Я, как и моя мать, был левшой. Сегодня левшей больше нет. Люди одинаково ловко орудуют обоими ластами. Моя мать была рыжей, как Эндрю Макинтош, но ни Селена, ни я не унаследовали их огненных локонов. И человечество не унаследовало рыжину, да и не могло унаследовать.

Или, например, альбиносы: я лично их никогда не встречал, и альбиносов среди людей больше нет. Котики-альбиносы время от времени попадаются. Миллион лет назад их мех высоко ценился и шел на дамские шубки, в которых женщины ездили в оперу и на благотворительные балы.

Ценили бы тогдашние люди мех людей современных? А почему бы и нет?

• • •

Вот я пишу воздухом по воздуху, недолговечно и ненадежно. Не более недолговечно, чем мой отец, Шекспир, Бетховен и Дарвин. Они ведь тоже писали воздухом по воздуху, и я выхватываю из пряного ветра мысль, принадлежавшую Дарвину:

    Прогресс — понятие гораздо более об-

щее, нежели вырождение.

Золотые слова!

• • •

В начале моей истории земной уголок мироздания очутился в смертельной опасности из-за того, что многочисленные детали его механизма, а именно люди, пришли в негодность и угрожали всей окружавшей их среде. Тогда мне казалось, что нанесенный ими ущерб непоправим.

Так нет же!

После поправок, внесенных в строение человека, нет причины, по которой бы земной уголок мироздания не продолжал функционировать в устойчивом режиме до бесконечности.

• • •

Если сверхъестественные создания или инопланетяне, излюбленные герои отцовских книг, приложили руку к исправлению человечества и приведению его в гармоническое согласие с природой и самим собой, я этого не заметил.

Готов поклясться страшными клятвами, закон естественного отбора обошелся без всякого постороннего вмешательства.

В водной среде, окружающей Галапагосские острова, лучше всех размножились лучшие рыболовы. Лучше всех плавали те, у кого руки и ноги напоминали по форме ласты. Удлиненные челюсти захватывали и удерживали рыбу гораздо лучше, чем пальцы, и каждый рыболов, который проводил все больше и больше времени под водой, естественно, быстрей плавал, если имел наиболее обтекаемую, веретенообразную форму, то есть имел меньший череп.

• • •

История моя закончена. Осталось несколько второстепенных деталей, не упомянутых мною ранее. Я их записываю наспех и в беспорядке, у меня мало времени. За мною вот-вот придет отец с голубым туннелем.

• • •

Помнит ли ныне человек о неизбежной кончине? Нет, и по моему скромному мнению — к лучшему. О смерти люди не знают.

• • •

В давнишние времена я чуть было не оставил потомство. Одна девчонка-старшеклассница в Санта-Фе случайно от меня забеременела, незадолго перед моим вступлением в морскую пехоту. Ее отец был директором школы, где она училась. Мы и друг другу-то не особо нравились, так — валяли дурака, как часто бывает в юности. Ее отец оплатил аборт, и мы даже не узнали, заделал я ей мальчика или девочку.

Урок из происшествия я извлек. С тех пор я никогда не приступал к делу, не убедившись, что я или моя партнерша не забыли про предохранительные средства. Семьи у меня никогда не было.

Вот смех — представить, чтобы современные люди пользовались презервативами! С ластами вместо рук!

• • •

Плавают ли сейчас где-нибудь естественные плоты растительного происхождения, с пассажирами или без? Нет. Добрался ли с момента крушения «Байя де Дарвин» до островов кто-нибудь из материковых жителей? Нет.

Правда, я наблюдал один миллион лет — одно мгновение.

• • •

Как я добрался от Вьетнама до Швеции? Застрелив старуху, убившую ручной гранатой моего злейшего врага и лучшего друга, я со своим взводом сжег деревню и лег в госпиталь с так называемым нервным истощением. За мной ухаживали заботливо и умело. Старшие офицеры, навещая меня, напоминали, как важно, чтобы я никому не рассказывал, что произошло в деревне. От них-то я и узнал, что мы перебили там пятьдесят девять человек всех возрастов обоего пола, их не поленились пересчитать.

По выходе из госпиталя я от одной проститутки в Сайгоне подцепил сифилис (еще одна исчезнувшая ныне болезнь). Я к ней ходил пьяный, накурившись марихуаны. Первые язвы, однако, открылись у меня в столице Таиланда Бангкоке, куда я попал в числе многих других «на отдых и переформирование» — прозрачное обозначение для новых походов по борделям, наркотиков, пьянства. Проституция являлась вторым источником поступления иностранной валюты в Таиланд, уступая только экспорту риса. За ней шли: каучук, лес, олово.

• • •

Я решил скрыть мою болезнь от начальства. В противном случае мне на период лечения задержали бы жалованье и, более того, добавили бы время лечения к году, который я должен был служить во Вьетнаме.

Я стал искать частно практикующего врача. Приятель рекомендовал молодого шведского доктора, который занимался подобными случаями. Он вел исследовательскую работу при Медицинском университете в Бангкоке.

В свой первый визит он начал расспрашивать меня о войне, и я вдруг услышал, как рассказываю ему о подвигах моего взвода в той деревне. На вопрос, что я при этом чувствовал, я ответил: самое ужасное, что я вообще ничего не чувствовал.

• • •

— Но   вы   потом   плакали,    не   могли уснуть? — спросил он.

— Нет, сэр, — сказал я, — я и попал-то потому в госпиталь, что постоянно спал на ходу.

Чего со мной не бывало, так это слез. Я себя проявлял кем угодно, но не плаксой, не нытиком и не страдающей душой. Морская пехота сделала меня настоящим мужчиной, но я и мальчишкой не плакал. Не плакал даже тогда, когда рыжеволосая левша, моя мать, бросила нас с отцом.

Но шведский врач нашел-таки слова, заставившие меня разрыдаться. Он был изумлен не меньше, чем я, тому как я неудержимо плакал — как невинный младенец.

Он сказал:

— Интересно, между прочим, — вас зовут Траут. Случайно вы не состоите в родстве с замечательным писателем-фантастом Килгором Траутом?

Молодой швед был единственным, кто за пределами Кохоуса слышал про моего отца.

Стоило проделать весь путь до Бангкока, чтобы узнать, что, по крайней мере в глазах одного человека, мой неустанно переводящий бумагу отец живет не зря.

• • •

Я рыдал так, что доктору пришлось вколоть мне транквилизатор. Когда я проснулся на койке у него в кабинете, он спросил:

— Теперь лучше?

— Может быть, — ответил я. — Нет. Не знаю.

— Пока вы спали, я о вас думал, — сказал он. — У меня есть в запасе одно лекарство, оно сильнодействующее, и вы решите сами,  прибегнем мы к нему или нет.  Оно имеет побочные эффекты.

Я думал, он говорит о появлении, благодаря закону естественного отбора, устойчивых к антибиотикам спирохет, и вновь мой большой мозг ошибся.

Если я захочу, его друзья сумеют переправить меня из Бангкока в Стокгольм, а я там попрошу политического убежища.

— Но я же не говорю по-шведски, — возразил я.

— Научитесь, — сказал он. — Научитесь.

Комментарии

1

Литературная история Соединенных Штатов Америки. М., 1979. Т. 3. С. 375.

2

Воннегут К. Судьбы хуже смерти: Биографический коллаж // Воннегут К. Собрание сочинений: В 5 т. М, 1993. Т. 5(2). С. 551.

3

Писатели США: Краткие творческие биографии. М., 1990. С. 82.

4

Vonnegut, Kurt Jr. Wampetcrs, Foma and Grandfalloons: Opinions. N. Y., 1976. P. 237.

5

Персонаж трилогии Т.Драйзера «Финансист», «Титан», «Стоик», воплощение хищнического инстинкта наживы и жажды власти.

6

Судьбы хуже смерти... С. 475.

7

Vonnegut K. Jr. Wampeters, Foma and Grandfalloons: Opinions... P. 258.

8

Мелвилл, Герман (1819 — 1891) — американский писатель-романтик. Автор морских повестей и романов, таких как «Таили», «Ому», «Белый бушлат», а также аллегорического романа «Марди», написанного в свифтовской традиции. Роман-эпопея «Моби Дик, или Белый Кит» считается вершиной его творчества.

9

Писатели США: Краткие творческие биографии... С. 272.

10

Торо Генри Дейвид (1817-1862) - американский писатель и мыслитель, представитель трансцендентализма. Подлинным шедевром признается его прозрачная по стилю философская проза «Уолден, или Жизнь в лесу», описывающая двухлетнее отшельничество автора в лесу.

11

Vonnegut K. Jr. Wampeters, Foma and Grandfalloons... P. 258.

12

Сначала такие картинки Воннегут изредка вставляет в «Бойне номер пять», весьма обильно в «Завтраке для чемпионов», и впоследствии они становятся непременной художественной принадлежностью большинства его произведений. Не отказался он от этой традиции и в «Галапагосе», употребив графический знак перед именем персонажа, жизнь которого должна вскоре подойти к своему логическому концу.

13

Оксюморон — стилистический прием, основанный па сочетании противоположных по значению слов, например «Живой труп» у Л. Н. Толстого.

14

Профессор Хониккер  —  персонаж романа «Колыбель для кошки», изобретатель льда-9.

15

Воннегут К. Судьбы хуже смерти: Биографический коллаж// Воннегут К. Собрание сочинений: В 5 т. М., 1993. Т. 5(2). С. 573.

16

Tiranosaurus Rex — королевский тиранозавр (лат.).

17

Перевод А. Колотова.

18

Стихи Р. Киплинга, Дж. Мэйсфилда и У. К. Брайента в переводе А. Шульгат.

19

Перевод А. Шульгат.

20

Перевод А. Шульгат.

21

Перевод А. Шульгат.

22

Лингва   франка — общий язык для коммуникации разноязычных   групп,   живущих   по   соседству   (напр.   русский — в бывшем СССР, английский — в Индии).

23

Перевод С. Апта.

24

Перевод А. Шульгат.

25

Перевод Б. Пастернака.

26

Перевод А. Шульгат.

27

Mayday (букв, «майский день», англ.) — призыв о помощи в море (искаж. фр. «m'aider» — «Помогите!»).

28

Перевод А. Шульгат.

29

Перевод А. Шульгат.

30

Перевод А. Шульгат.

31

Перевод А. Шульгат.

32

Перевод А. Шульгат.

33

 Перевод А. Шульгат.

34

Перевод Т. Щепкиной-Куперник.


home | my bookshelf | | Галапагос (перевод Колотов Александр) |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 5
Средний рейтинг 4.6 из 5



Оцените эту книгу