Book: Тайные врата



Тайные врата

Кристин Керделлян, Эрик Мейер

Тайные врата

Кто умирает богатым, умирает в бесчестье.

Дейл Карнеги

Посвящается

Пьеру-Александру;

Николя, Алексису, Лорану и Матье,

за терпение, которое они проявили, и несколько футбольных матчей, которыми они пожертвовали ради редактирования нашей книги.

Пролог

Перед тем как нажать на клавишу Enter, Оуэн Макреш вспомнил о своем брате Кариме, который погиб 11 сентября 2001 г. при атаке одной из башен Всемирного торгового центра. Наконец шесть лет спустя, день в день, настал тот час, когда Оуэн тоже станет героем, как его брат.

Оуэн повернулся к Дмитрию с застывшей улыбкой, больше похожей на оскал.

…Сегодня утром эти двое прибыли в Таллин самолетом из Джакарты, который совершил промежуточную посадку в Москве. До центра города добрались на автобусе, а потом пешком до бара, расположенного в старой части города. Организация обеспечила их поддельными паспортами и магнитной картой, поэтому они беспрепятственно прошли в NoKu, вход в который был открыт только завсегдатаям. NoKu означало «молодежная культура», или «пенис», – на эстонском арго.

– Ты не знаешь, когда приезжают остальные? – спросил Дмитрий.

– Плевать, – буркнул Оуэн. – По мне, так тебя уже много.

В баре было немноголюдно. Это и понятно – вторник, вторая половина дня. Несколько русских, прислонившись к стойке бара, потягивали Saku, местное пиво. Музыка – прибалтийский рок – заглушала разговоры. В глубине зала в нескольких кабинках стояли компьютеры последней модели, их плоские экраны призывно мерцали. Все подключены к Интернету. Отсюда можно соединиться с любым уголком мира, и очень быстро.

Оуэн посмотрел на часы – 17.43. Он сделал Дмитрию знак, чтобы тот шел за ним к компьютерам. В соседней кабинке какой-то подросток, скорее всего русский, судя по словам, которые он набирал большими буквами, скачивал порнокартинки и вставлял их в рекламный ролик фильма Джорджа Лукаса. Рядом с ним сидела молодая женщина (бритые волосы, кожаная куртка) и составляла страницу какого-то сайта.

Оуэн присмотрелся и прочел название: American Expresss, с тремя s. Прием – phishing – был известен компьютерным пиратам уже лет восемь или девять, но срабатывает до сих пор. Суть в том, чтобы создать сайт, идентичный сайту какого-нибудь крупного предприятия. Идентичный полностью, кроме какой-нибудь мелочи, например одной буквы. Рассеянные юзеры, считая, что находятся на сайте своего банка, указывают свои данные и пароль…

Оуэн отлично знал все приемы подобного мошенничества, но сегодня они вызывали у него презрение. В это он больше не играет. Ровно через сто восемьдесят секунд он совершит операцию совершенно другого масштаба.

Лицо Оуэна было совершенно спокойным, движения точны и выверены. Цель воплотить свой план в жизнь вселяла в него уверенность, вдохновляла. Он, маленький, презренный, жалкий, всегда остававшийся в тени своего брата, через несколько секунд войдет в Историю.

Оуэн представил себе ту волну шока, которую вызовет его поступок. Ее полноту и силу. Но никто, даже он, не мог пока оценить возможные последствия. Внезапно перед его глазами возник образ Карима. Прошло уже шесть лет, как брат сгорел в «Боинге-747».

Эту картину Оуэн прокручивал мысленно уже сотни раз. Карим тогда погиб, как и все пассажиры. Возможно, он даже улыбался… Потому что, в отличие от всех этих поганых псов, не боялся. Он действительно знал предназначение самолета еще до того, как поднялся на борт. И в момент столкновения Карим находился в пилотской кабине, на месте командира экипажа, которому перерезал горло десять минут назад.

Оуэн закрыл глаза и сосредоточился, чтобы лучше расслышать щелчок от нажатия компьютерной мыши, которое он сейчас сделает. Подошедший к нему Дмитрий услышал:

– Еще десять секунд, брат, и мир будет принадлежать нам.

1

Эмма Шеннон поставила чемодан Lancel перед дверью номера 17 отеля «Оверлорд».[1] Достала из кармана магнитную карточку, вставила ее в замок и подождала щелчка. Она любила этот тайный знак, который открывал перед ней дверь в привычный мир: гостиничный номер.

Но на этот раз огонек на замке упрямо оставался красным. Эмма сделала еще одну попытку. Безрезультатно. Работник отеля, обслуживающий этаж, подошел и заметил раздражение на ее лице.

– Не срабатывает карточка, мадам?

– Как вы догадливы…

– У нас проблемы с программой. Видимо, не срабатывает центральный сервер. Давайте я наберу код.

Эмма толкнула дверь номера. Она устала, раздражена, и даже обходительность служащего ничего не изменила. Когда Эмма устраивалась в отеле, особенно после долгого перелета, она не выносила помех. Вынужденная часто жить в отелях, одинаковых по сути своей, она выработала собственные приметы, ориентиры, которые помогали ей обрести видимость душевного спокойствия. Эмма поставила чемодан на кровать и открыла его. Затем раздвинула тяжелые шторы, чтобы оценить вид из окна номера. Как на прошлой неделе, в Барселоне, или на Кубе, месяцем раньше, ей повезло: окна номера 17 выходили на море. Были видны молы порта и бетонные кессоны, которые – Эмма это знала – были затоплены американцами 6 июня 1944 года.[2]

Эмма с восторгом смотрела на длинную полосу пены, которая, казалось, окаймляла небо. Ее взгляд задержался на белых облаках, таявших вдали на бирюзовом фоне. В конце лета Ла-Манш был прекрасен.

«Везет же французам, – подумала Эмма, настроение которой немного улучшилось от созерцания такой красоты. – У них есть пальмы и Альпы, теплые и холодные моря, и все это на территории меньше Калифорнии! И они еще вечно недовольны!»

Номер был светлый, просторный, цветовое решение – в желтых и красных тонах, напоминающих о домиках Прованса и крышах на картинах Ван Гога, любимого художника ее матери.

Эмма увидела на стене напротив кровати плоский телевизор. Она взяла пульт дистанционного управления и начала переключать каналы, пока не нашла CNN. В какой бы точке мира она ни оказалась, ей неизменно нравилось слышать лозунг этого канала: This is CNN, be the first to know! – «Вы смотрите CNN, узнайте обо всем первыми!» Вообще-то, если кто узнавал мировые новости первым, так это она. Сообщения приходили ей на мобильный. Так что Эмма слушала CNN не ради последних новостей, а совсем по другой причине. В Бангкоке, Абу Даби, Токио или, как сегодня, на берегу Ла Манша, – куда бы ни приводили ее дела, она – цветок без корней – слышала на этом телеканале голос родины. Эмма долго пыталась преодолеть эту странную зависимость, но потом заметила, что множество коллег самых разных национальностей тоже страдали от чего-то подобного. Например, приезжавшие в США французы не успокаивались, пока не находили «бистро», в котором подают «настоящий» кофе…

Арроманш – знакомое и любимое место. Летняя конференция ежегодного женского конгресса уже лет двенадцать подряд проходила в отеле «Оверлорд». «Ну прямо высадка десанта», – говорили местные. Каждый год в конце туристического сезона толпы женщин среднего возраста оккупировали на неделю узкие улочки маленького нормандского городка. Таксисты, официанты, торговцы газетами и сигаретами натирали на руках мозоли. Старые рыбаки, видевшие другой десант – 1944 года, – гоготали у плотины.

Конгресс феминисток, на котором Эмма Шеннон была почетным гостем, в этом году начался в прошлую субботу и заканчивался в пятницу вечером. Она заранее решила, что проведет на конгрессе три последних дня; затем сюда на уик-энд приедет дочь, Ребекка, и они вместе осмотрят окрестности: Ута-Бич, Омаха, Голд, Джуно; кроме этого, еще военные кладбища и, если хватит времени, полуостров Котантен, говорят, очень похожий на Ирландию.

До ужина оставалось еще три часа. Эмма раздумывала, то ли пойти на пляж, то ли внести последние штрихи в завтрашнюю презентацию «Женщины управляют лучше, чем мужчины». В конце концов она села на кровать и распустила волосы, решив просто отдохнуть. В командировках Эмма любила превращать подобные паузы в «ее собственные» моменты: такие редкие в плотном расписании – между двумя встречами, совещаниями, командировками. Лучшая подруга, попавшая в ужасную автомобильную аварию, когда-то говорила: «Счастье – это по крупицам собранная пыль ежедневной радости…»

Но сегодня Эмма не могла избавиться от странного ощущения беспокойства и раздражения. Может, тому виной утомительное путешествие? Или сильный ветер? Наконец, недавний случай с карточкой? Нет. Она просто боялась признаться самой себе, что болезнь усилилась. И этот силуэт, который она заметила вдалеке, в холле. На долю секунды походка, манеры, профиль показались знакомыми. Вновь этот образ начинает преследовать ее.

Эмма открыла мини-бар, достала вторую на сегодня банку колы-лайт, сняла костюм и блузку, бросила все на кровать. Оставшись в одном черном нижнем белье, она вытянулась на другой кровати, смотрела в открытое окно и пыталась успокоиться. Конечно, она не дома, все вокруг чужое, но за столько лет, проведенных в поездках, она так привыкла к гостиницам, что в конце концов стала думать, не являются ли номера отелей ее настоящим домом…

– Все, чем я дорожу, мне не принадлежит. Все, чем я владею, мне на самом деле не дорого, – произнесла она.

Эту фразу когда-то во время интервью сказал один человек, исколесивший весь мир, – Эмме тогда она запала в душу. Но чем больше проходило времени, тем более спорными казались ей эти слова.

Эмма полагала, что у нее есть то, чем она в действительности дорожит – своего рода точки опоры, так необходимые человеку: родной дом в Фармингтоне, Миннесота, население три тысячи человек – несмотря на то что она никогда там не жила подолгу. Что еще? Фотография, на которой ей двадцать лет, рядом бабушка по матери. Еще несколько писем, настолько дорогих ей, что она взяла бы их с собой на необитаемый остров. Но, с другой стороны, то, что ей по-настоящему дорого, разве в действительности ей принадлежит? Отец, живущий в Бразилии с третьей женой и никогда не задерживающийся в одной стране больше, чем на четыре года? Они ненадолго встречались в залах аэропортов между двумя самолетами – и хорошо, потому что оба не знали, что сказать друг другу. Дочь, Ребекка, выросшая во Франции у бабушки и в свои семнадцать лет одна из самых многообещающих танцовщиц Парижской оперы? Эмма обожала дочь, звонила раз в три дня и всегда просила ее приехать во Фриско, если намечались хотя бы два выходных дня. Но это происходило все реже, потому что на каникулах Ребекка брала дополнительные уроки у знаменитой танцовщицы, имя которой гремело много лет назад.

Еще Брэдли, банкир. Они вместе вот уже пять лет. Несомненно, Брэдли очень к ней привязан, но из-за того, что Эмма по полгода где-то разъезжала, у него была своя жизнь: гольф с коллегами из банка, управление делами по Интернету, коллекция спасательных кругов и иногда поездки в Йосемит… Если была возможность, они обязательно ездили туда вместе. Но обязательно, если была такая возможность.

«Единственное, что на самом деле вам принадлежит, – ваши сны», – подумала она.

Эмма прикусила губу. Помимо воли, навязчивый образ мужчины, который, как ей показалось, мелькнул в холле отеля, заслонил лицо Брэдли. Словно желая избавиться от беспокойства, Эмма невольно потянулась за своей сумочкой и достала фотографию матери, Анн-Лор Ле Менестрель. Она умерла два года назад. Эмма всегда по ней тосковала, особенно во Франции, стране, которая так и не стала «ее», несмотря на все годы, прожитые здесь. Мать же выросла во Франции и вернулась сюда жить после развода.

– Miss you, – прошептала Эмма. – Мне тебя не хватает.

Эмма положила фотографию на кровать, ощутив укол вины: Ребекка, наверное, после смерти бабушки страдала еще больше Ведь Эмма редко бывала рядом с дочерью и не могла помочь ей пережить утрату.

Эмма отвлеклась на заставку World Business News, экономического блока CNN. Ведущий рассказывал о событиях, известных в Интернете с раннего утра. Эмма слушала рассеянно, вполуха, но читала бегущую строку внизу экрана: курсы акций крупных американских компаний, с открытия торгов на Уолл-стрит. IBM: 20,25 долларов, – 1 %. General Motors: 50,75 долларов, – 2 %. «Контролвэр»: 70,25 долларов, + 10 %. Вот на ком не сказался синдром 11 сентября: спустя шесть лет, в печальную годовщину страшного события, любые слухи принимались всерьез и могли снизить курсы акций.

– Десять процентов! My God! За один день Дэн получил целое состояние! – воскликнула Эмма.

Она взяла пульт и прибавила звук. Диктор говорил, что компания «Контролвэр» собиралась выпустить на рынок новое программное обеспечение широкого спектра применения в начале 2008 года. Ее акции за два дня поднялись на семнадцать процентов. На экране появилась фотография Дэна Баретта.

– Могли бы взять фото поновее, – вздохнула Эмма, подтянув колени под подбородок и глотнув еще колы.

Дэн Баретт, один из самых богатых людей мира, очень изменился. Сколько она помнила, у него всегда были морщины, но с годами к ним прибавились лишние килограммы. Очки в прямоугольной оправе – даже в этом он не изменяет своим привычкам. Никто никогда не видел его в костюме с галстуком. Черные брюки, черная рубашка-поло с длинными рукавами – Баретт приходил в офис в сандалиях на босу ногу. Типичный образец стиля дзен. Человек, настолько богатый, может позволить себе выглядеть как бедняк, полагая, что настоящее богатство – личность. Пепельные волосы Дэна тоже заметно поредели. Эмма вспомнила, как во время их последнего уик-энда она упрекнула Дэна, что он совсем за собой не следит.

«Это все Амелия», – ответил Дэн, пожав плечами.

После женитьбы на Амелии Дэн стал пренебрегать условностями даже больше, чем это было раньше. Для него словно не существовали правила дресс-кода.

В этот момент в размышления Эммы вновь вторглась мысль о мужчине, которого она заметила, регистрируясь в отеле. И снова появилось желание позвонить Брэдли.

Часы на ее правом запястье всегда показывали время Сан-Франциско, часы на левом – местное. Несложно представить себе, чем сейчас занят Брэдли. Сидит на заднем сиденье своей машины, едет по шоссе 1, читает «Уолл-стрит Джорнал», перемежая чтение комментариями, адресованными шоферу. Эмма часто наблюдала подобную картину. Слишком часто. Встать рано, приехать на работу пораньше и как можно раньше вернуться домой вечером. И, главное, никаких неожиданностей, как он их называл, чтобы подразнить Эмму. Все-таки Брэд был слишком предсказуемым мужем. Слишком.

Эмма поднесла к губам левое запястье и, обращаясь к часам, произнесла «Брэд». Номер телефона мужа высветился на маленьком экране, начался автоматический набор. Но, прежде чем вызов успел достичь абонента, автоматический голос произнес:

Вызов не может быть установлен. Попробуйте перезвонить позже.

– Черт! Вечно одно и то же, работают через раз! Пусть не надеются, что я буду продвигать их финансирование!

С сегодняшнего утра Эмма испытывала последнее изобретение маленькой лондонской компании: миниатюрный сотовый телефон, встроенный в часы. Днем в зале ожидания аэропорта ей удалось сделать несколько звонков, чем она привлекла к себе множество любопытных взглядов. Сейчас, не желая испытывать свое терпение, Эмма нашла в сумочке мобильный и набрала номер Брэда по старинке, кнопками.

Вызов прерван.

– Это еще что такое?

Остается только электронная почта. Эмма взяла ноутбук «Сони», который всегда был при ней, и поставила его на стол. Пока компьютер загружался, Эмма закончила распаковывать чемодан, разложив и развесив вещи по ящикам комода, вешалкам шкафа и тумбочкам в ванной комнате. Затем она устроилась с ноутбуком на кровати, подложив под ноги подушку, и открыла письмо Брэдли, полученное вчера поздно вечером. Новости насчет виллы, которую они пытались купить на вершине Саусолито, привычные нежности и совет зайти на сайт с обещанием «сюрприза, который ей обязательно понравится». Эмма щелкнула мышкой по адресу в конце письма: www.operadeparis.fr. Наверняка что-то про Ребекку.

Но страница не открылась. Голубая панель в низу экрана, которая отмеряла время ожидания перед выполнением команды, была словно заблокирована. Эмма подождала минуту, потом попыталась зайти на www.fool.com – любимый сайт биржевых новостей. Безуспешно. Наконец на экране появилось сообщение:

Обрыв связи.

Что происходит?

Эмма позвонила на ресепшен и объяснила – французский всегда вспоминался спонтанно, – что у нее не работают ни мобильный, ни Интернет.

– К сожалению, не только у вас, мадам Шеннон! – ответили ей.

Дежурный произносил «Ша-нон», с сильным французским акцентом, но Эмма не стала его поправлять.

– А что случилось? – настаивала она. – Почему?

– Перегрузка всей сети, мадам. Такое впечатление, что даже в США нет Интернета с самого утра. Вы не слышали? Говорили по радио.

– В отеле нет никого, кто может починить сеть? – поинтересовалась Эмма.



В любом хорошо организованном предприятии – уж она-то знала – проблемы с техникой решались обычно достаточно быстро.

– Нет, мадам, я же вам говорю – сеть по всему миру…

Последовала пауза, и Эмма услышала звонок другого телефона.

– Прошу прощения, мадам, подождите минуту, не кладите трубку.

Бросил трубку на стойку, подумала Эмма, которая и не намеревалась опускать свою.

– Врач? Нет, мадам, его еще нет. Будет с минуты на минуту. Да, перевезли в номер сто двенадцать… Да, участницы конгресса немного паникуют: такое впечатление, что она упала во время выступления.

Внезапно женский крик перебил его приглушенный голос. Вскоре Эмма отчетливо услышала:

– Мишель, звони врачу, скажи, пусть поторопится! Она мечется на постели. У нее глаза закатились, боюсь, она сейчас умрет!

2

Пьер проснулся, как от толчка. Значит, не приснилось: пронзительные вопли сирены под окнами. Он вышел на балкон и успел увидеть только носилки, захлопнувшиеся двери красного автомобиля – и машина рванула с места.

Пьер посмотрел на часы и выругался. 7.55! Вечером он ставил звонок будильника в телефоне на 7.15. Увы! Сигнал – голос Фредди Меркьюри, распевающий We are the champions, – прозвучал вовремя, но он машинально нажал на кнопку «отбой» и уткнулся лицом в подушку. Поза «тяжелое утро». Если б не эта сирена, так бы и спал. Встреча назначена на 8.15.

Еще есть немного времени, чтобы быстро принять душ, побриться, влезть в светло-коричневые Dockers. И обязательно позавтракать. Пьер ненавидел работать на пустой желудок.

Он включил телевизор – новости LCI, и нырнул в ванную. В два часа ночи, когда он ложился спать, Интернет все еще не работал. Но сейчас нет времени включить компьютер и посмотреть, заработала ли Сеть. Выбор: или проверить, или успеть выпить кофе.

Когда он принимал душ, оставил дверь ванной открытой и вполуха слушал новости. Ведущая рассказывала про ряд аварий в Северной Америке. Несколько авиакомпаний, среди них Air Canada и Continental, объявили о задержке рейсов, вызванных срывом работы центров бронирования. В аэропортах Бостона и Ла Гвардия не работают стойки регистрации.

Пьер сунул магнитную карточку в задний карман джинсов, схватил мобильный и вышел в коридор, оставив телевизор включенным. Едва он ввел PIN-код, как раздался сигнал получения SMS. Пьер уже собрался прочесть сообщение, когда услышал другой звонок: телефона, который стоял в его номере. Кто мог звонить сюда? У всех есть номер его сотового, да и жена всегда звонила на мобильный, когда он куда-то уезжал. Нервничая, Пьер вновь открыл дверь и подошел к телефону.

– Алло!

– Пьер, это ты?

Он узнал голос Клары.

– Да, привет. Все нормально? Тебе повезло, я уже собирался завтракать, и вообще-то я опаздываю. Ладно, почему не на мобильный, как обычно?

– Я пыталась несколько раз, сеть не работает! Не знаю, в чем дело. В Марселе со вчерашнего вечера сотовые не работают вообще.

– Правда?

Его сотовый, кажется, работал, судя по пришедшему SMS.

– Да… Но я не поэтому звоню. С нашим компьютером проблема. Гаэтану нужно приготовить презентацию на завтра, он хотел поискать фотографию Мон-Сен-Мишель в Интернете, но соединение не устанавливается. Ты не знаешь, как это исправить? Я в этих компьютерах ничего не понимаю. Прошлый раз…

Пьер знал, что бесполезно пытаться остановить жену, когда она начала что-то рассказывать. Он дождался паузы и вклинился в ее монолог:

– Подожди секунду… Проблема не в компьютере.

Пьер объяснил жене, что Интернет не работает со вчерашнего вечера. Со второй половины дня никто не мог выйти в Сеть.

Сложно точно сказать, когда начались проблемы, но американские журналисты были убеждены, что выключение Сети совпало с годовщиной теракта 11 сентября 2001 года: 8 часов 46 минут по нью-йоркскому времени – именно тогда «Боинг-747» врезался в башню Всемирного торгового центра. Нельзя исключить, что одновременно велись несколько компьютерных пиратских атак и они оказались успешными. Пьер добавил, что если бы Клара смотрела новости…

– Знаешь, у меня нет времени смотреть новости, – огрызнулась Клара. – У меня минуты свободной нет. Я только знаю, что наш компьютер вечно не работает! Если есть на свете постоянный вирус, то он создан специально для нас.

Пьер провел рукой по еще не просохшим волосам и вздохнул, стараясь сдержать раздражение. Каждый раз одно и то же. Что бы ни случалось с домашней компьютерной сетью, Клара устраивала одну и ту же сцену. Она упрекала Пьера, что он «опять» – вместо того, чтобы разговаривать с ней, – проводил «все вечера», устанавливая новые программы. «Никому не нужные». И еще они «мешают другим программам», то есть тем, с помощью которых она просматривала фотографии своих подруг, нормально работать.

Пока жена произносила привычную трагическую речь, Пьер смотрел на экран телевизора и бегущие строки на LCI. Ведущий говорил о цепной реакции в Европе. Задержаны рейсы в аэропортах Орли и Руасси. Движение поезда Евростар из Лондона остановлено.

Все это – теперь он понимал – связано, прямо или косвенно, с нарушением или замедлением работы интернет-связи. Несомненно.

А Клара по-прежнему была как будто на другой планете.

– Что ж, тем хуже, потом станет ясно, – объявила она. – Посажу детей на автобус и поеду к Сильви. Она нашла вчера рубашки со скидкой в Сен-Шарль. Потом, я не все еще купила, эти украшения для вечера, ну, для Гаранс, а раз выезд сегодня после обеда…

Шопинг. Отлично, на этом можно закончить разговор. Пьер мягко перебил жену:

– Слушай, любимая, созвонимся попозже, ладно? Конференция начинается через десять минут, мне пора спускаться.

– Хорошо… Нет, видел бы ты, как дочка начинает кокетничать! Она прелесть. Вчера утром, перед школой, дважды переоделась… сначала надела джинсы, потом поняла, что блузка в цветочек не подходит…

– Клара, мне пора!

– Да, любимый… Перезвоню попозже. Целую.

– Целую.

Пьер раздраженно поставил телефон на столик. Клара не только не дала ему позавтракать, но и умудрилась пройтись по теме, которая уже несколько месяцев безумно его раздражала: воспитание их дочерей, Гаранс и Сикстин. Десятилетние близняшки подражали Бритни Спирс. Джинсы с низкой талией, выглядывающие трусики, коротенькие облегающие кофточки. Каких-нибудь год-два назад он брал их с собой на велосипедах к бухтам, но это уже в прошлом. Теперь в субботу днем девочки отправлялись с матерью в Боннвен, торговый центр Марселя. Zara и Н&М их не устраивали. Однажды Клара вернулась со «сногсшибательным» костюмчиком для Гаранс, купленным у Marie Puce. Итог: 300 евро на карте Visa Premier. Вечером в разговоре наедине Пьер напомнил ей: хоть он и хозяин собственной фирмы, но все же не поднимал себе зарплату последние пять лет, а вот семейные траты увеличивались на 5-10 процентов каждый год: налоги, визиты мадам к психоаналитику и колледж для одаренных детей, куда нужно было обязательно записать Гаэтана, «потому что ему скучно в школе и нельзя губить такой талант». А когда Пьер провел в дом ADSL и подключил два компьютера по Wi-Fi, Клара буквально взбесилась, уверяя, что теперь вирусы заполонят дом.

«Что поделать, – говорил себе Пьер, будучи прирожденным фаталистом. – Женщина, которая вышла за вас замуж в двадцать пять, вряд ли изменится к сорока…»

Пьер понимал, что у него осталось самое большее пять минут, чтобы выпить чашечку черного кофе. Участницы конгресса наверняка заполнят конференц-зал без опозданий. С первого дня семинара, с прошлой субботы, Пьер замечал, что его техники иногда «запаздывают», а вот конгрессистки, наоборот, всегда приходят вовремя. По большому счету, точность – вежливость королев, напомнил он себе. А если говорить о пунктуальности сегодня, то он тоже был явно не на высоте. А жаль. Ежегодный женский конгресс – один из крупнейших клиентов «S3E» (звук, свет, информационное и техническое обеспечение).

Пьер сел за свободный столик и попытался привлечь внимание официантов. В дверях стояли двое полицейских и разговаривали с директором отеля. На террасе все столики были заняты, внутри – толчея.

«Какой контраст!» – подумал Пьер, глядя на море, которое этим утром было спокойное и прозрачное, как горное озеро. Сильный теплый ветер, дувший с вечера, стих еще ночью.

На краю дока, нависавшего прямо над морем, стояли столики, занятые женщинами, которых становилось все больше: они постоянно приносили новые стулья. Несмотря на жару, большинство из них были одеты в брючные костюмы – черные или в тонкую полоску, клетку или «куриную лапку» – слишком жарко, не по сезону. Некоторые были в джинсах и рубашках без рукавов, открывавших загорелые плечи. Пьер издалека узнал стиль «деловой женщины, возвращающейся из отпуска», уже задавленной стрессом. С такими женщинами ему всегда было некомфортно.

Некоторые держали в руках журналы. Другие работали с электронными ежедневниками. Рядом с этим сборищем business women, разбавленным несколькими актрисами и телезвездами, Пьер чувствовал себя ничтожным и… неуместным. Провинциалом, как сказали бы парижане. Что ж, в конце концов, он всего лишь обслуживающий персонал, один из многих… даже если у него и были прекрасные отношения со вторым человеком в Женском конгрессе, единственной француженкой, входившей в исполнительный комитет, Кристель Лорик. Именно она три года назад приложила все силы, чтобы он получил этот контракт.

Пьер попытался найти знакомые лица. В Figaro, который лежал в его номере, он прочел, что здесь должна быть Хилари Клинтон. Еще Сеголен Руаяль и несколько «шишек» вроде Индры К. Нуйи, индианки, возглавляющей Pepsi-Cola. Уже третий год подряд его компания обеспечивала техническую сторону проведения конгресса. Пьер достаточно быстро понял, что этот конгресс, который он поначалу счел забавной манифестацией женщин, которым не хватает внимания прессы, был серьезным общественным институтом. Встреча лидеров борьбы за права женщин во всем мире, которую невозможно игнорировать. Нечто вроде саммита Женщин с большой буквы, на котором обсуждались условия жизни женщин в мусульманском мире, вопросы борьбы за повышение зарплат или детали возможных последствий победы женщины на президентских выборах в Америке. Пьер помнил, как Беназир Бхутто или, например, Ингрид Бетанкур позировали для фото на фоне Музея десанта. На заседания иногда приглашались несколько мужчин, но они обычно появлялись в последние дни работы конгресса. У компании Пьера за все годы работы не было ни одного такого крупного клиента, как конгресс. Да и благодаря этому обстоятельству количество клиентов из Парижа прибавилось. Пьер даже подумывал уехать из Марселя. Клара всегда возмущалась, услышав о «возвращении», забыв, как она впала в депрессию, когда несколько лет назад им пришлось переехать. Но на то она и Клара.

Наконец к Пьеру подошел плохо выбритый официант и спросил безразличным тоном:

– Кофе, месье? Что-нибудь еще?

– Нет, только кофе… Я очень спешу.

– Не только вы.

Официант взял чашку Пьера, наполнил ее кофе и поставил прямо на стол, не на блюдце. Кофе выплеснулся через край, на скатерти расплылось пятно. «Он из Парижа», – подумал Пьер, полагая, что официанты в провинции всегда любезнее парижан.

– Спасибо, вы очень любезны, – сказал Пьер, кладя сахар в кофе. – А скажите, что сегодня случилось в отеле? Мне показалось, кого-то увозили на носилках утром.

– Как, вы не знаете? Номер сто двенадцать. Шведка, ей стало плохо вчера после обеда. Врач приехал вечером… Он решил, что это аллергия и ее не надо госпитализировать. По-моему, ошибка в диагнозе. Хотя, конечно, я не доктор…

– И что же?

– Утром ее нашли в коме. Сотрудница музея. Красотка, поверьте, а я их повидал! Слегка не от мира сего, правда: вчера днем попросила «Дарджиллинг»… а когда я принес чай, заявила, что просила кофе с молоком! Прямо взбесилась! Но в этом году еще все отлично. Их меньше, чем обычно, этих супервумен, – сказав это, официант ушел.

Пьер вдруг вспомнил, что не прочитал SMS, пришедшее утром. Сообщение было от Фрэнка, давнего коллеги, программиста, работавшего в РМЕ в Экс-ан-Провансе. Они играли в регби по субботам.

ОТПРАВЛЯЮ ТЕБЕ ФАКС. НОМЕР?

Фрэнк, видимо, тоже пытался связаться напрямую. Иногда, когда сеть работала в ограниченном режиме, SMS все же проходили. Пьер попытался вызвать номер Фрэнка. Короткие гудки, линия занята. Пьер положил телефон на белую салфетку и увидел, как на дисплее появилось сообщение оператора:

Сеть перегружена.

Пьер попытался отправить SMS – успешно. Фрэнк получит ответ, и хорошо. Номер факса отеля был указан в меню, лежавшем на столе.

Пьер поспешил к залу Эйзенхауэра, где вот-вот должно начаться заседание. Техники, очевидно, беспокоятся, что его нет. Но у них наверняка те же проблемы, что у него. Сбой Интернета. Странно это. Нетипично. Из-за сбоя у Пьера возникли технические проблемы, особенно с двусторонней связью. Он до двух ночи проработал с Бернаром, чтобы решить эту проблему. Потому и с будильником так получилось. Но Фрэнк… Что такого срочного он хотел ему сказать?

Внезапно у входа в коридор, ведущий в зал, он увидел знакомое лицо на фотографии и остановился как вкопанный. На одном из экранов, установленных по случаю конгресса, мелькали фото его участниц. Пять секунд на каждое изображение. Он сам настраивал программу демонстрации, но не просмотрел все переданные ему фотографии. И вот сейчас над надписью Добро пожаловать на ЕЖК появилось знакомое лицо. Пьер подошел, чтобы прочесть надпись внизу фотографии: Эмма Шеннон, почетный гость.

– Эмма! Невероятно! – пробормотал он, невольно улыбаясь.

Он познакомился с ней двенадцать или тринадцать лет назад, когда работал в «Супра Дата», еще в Париже, задолго до переезда в Канбьер. Тогда это была молодая темноволосая женщина, стройная, француженка по матери. Ее отец работал в американском дипломатическом корпусе.

Пьер считал, что красота Эммы какая-то особенная: чем дольше смотришь на нее, тем красивее она кажется. И еще она была дамочка с характером.

Эмма Шеннон жила в пяти или шести странах, училась в лучших лицеях, затем получила диплом в Гарварде и приехала в Париж в Sciences-Po – интересная часть ее резюме. Три года проработала в «Супра Дата» и заслужила там репутацию умелой коммерсантки, но непокладистой, не выносившей, когда собрания начинались с опозданием. Вечно сетовала на французские методы работы. При первой же возможности Эмма вернулась в Соединенные Штаты. В те времена, когда Пьер и Эмма были коллегами, они несколько раз ездили к клиентам и завтракали вместе раз пять или шесть, не больше. Так, обычные приятельские отношения.

О самом выгодном «деле» Эммы он узнал только спустя два или три года. Мисс Шеннон стала любовницей Дэна Баретта, основателя «Контролвэр» – самого могущественного человека в мире информатики. На самом деле их история началась намного раньше, в университете, в конце 1980-х годов, и прервалась, когда Эмма уехала жить во Францию. Но после ее возвращения в Америку связь возобновилась, правда, скорее виртуальная, чем реальная. Их разделяли тысячи километров, но влюбленные ходили смотреть один и тот же фильм в одно и то же время и созванивались, выходя из зала, чтобы обменяться впечатлениями. Оба уставили свои квартиры веб-камерами, чтобы можно было завтракать или принимать ванну «вместе». Электронная почта, MMS, SMS летали между ними постоянно – днями, ночами, из постели, из самолета. В своей автобиографии «Мои воспоминания» Баретт рассказал, не называя имени, о своих отношениях с Эммой. В них он поведал, как сам жил в Бостоне, когда его любимая находилась в Сан-Франциско, и как они пользовались цифровыми сетями, чтобы на расстоянии оставаться неразлучными.

Этой виртуальной связи, естественно, оказалось недостаточно, и основоположники веб-сожительства снова расстались в 1999 году, «поскольку влюбленные не смогли выработать одинаковые приоритеты в жизни» (эта подробность была опубликована на каком-то сайте). Сразу после расставания хозяин «Контролвэр» женился на Амелии Джендер, но поговаривали, что в брачном контракте он оставил за собой право каждый год проводить «большой уик-энд» с Шеннон.

В программке Пьер прочел, что Эмма теперь генеральный директор и соучредитель компании «Беркинс и Шеннон». Название ему ни о чем не говорило. Внезапно ему в голову пришла мысль, что Эмма находилась здесь, среди сливок executive women, не столько благодаря своим личным заслугам, сколько отношениям с Дэном. Подобная идея, несомненно, выведет из себя ее высочество Шеннон. Словно в отместку за эти мысли лицо нынешней Эммы на фото совершенно совпадало с тем образом, который помнил Пьер. За двенадцать лет Эмма совершенно не изменилась…

В зале на пульте управления все работало нормально. Пять техников находились на своих местах. Пьер отправился проверить работу микрофонов и компьютеров в небольших залах, где в десять утра должны были начаться секции – семинары, как их называли приезжие дамы. Затем Пьер вернулся на террасу: президент Чили, Мишель Башеле, должна была выступать там за завтраком. Два техника устанавливали транслирующие экраны и гигантские громкоговорители.



Вдруг Пьер вспомнил о факсе от Фрэнка. Может быть, он объясняет, почему не работает Интернет? За время работы программистом Пьер повидал всякое – аварии, вирусы, жуки… Обычно он довольно быстро понимал, в чем дело. Или же просил, чтобы ему объяснил какой-нибудь старый друг, давний член группы «Страшный суд». Все его приятели еще в восьмидесятых развлекались тем, что взламывали программы. Ничего особенно: невинные взламывания систем безопасности только для того, чтобы показать, что они сильнее. Когда Пьера представляли старым хакером, он всегда горячо протестовал. Как и он, многие из его друзей давно вернулись на праведный путь. Они нашли хорошо оплачиваемую работу в исследовательских центрах производителей антивирусных программ.

Пьер вспомнил вирус Сламмера, который атаковал в 2003 году основу интернетовских сетей и среди прочего повредил ядерный центр Дэвид-Бесс в Огайо. Первым защиту нашел один из его друзей. Интернет вообще всегда был неплохо защищен. Сеть начинена датчиками, которые информировали специалистов, как только появлялось малейшее отклонение от нормы, аномально большой (или маленький) трафик, например, на каком-то сайте или в чате. Как правило, специалистам требовалось не больше двух часов, чтобы выявить новый вирус и принять меры. Начинающие говорили, что атака не может принести большого вреда, если она не была массированной и распространялась недостаточно быстро. Минимум десять минут, чтобы быть точным. В случае, теоретически абсолютно невозможном. Теоретически… Пьер слишком хорошо разбирался в информатике и понимал: в этой области знания постулаты часто вступали в противоречие с фактами.

Но сегодняшний сбой? Пьера беспокоило, что никто еще не определил происхождение проблемы. И обрыв сетей сотовой связи затруднял обмен информацией между экспертами.

Пьер направился на ресепшен. Факс уже должен прийти. Пока его искали, Пьер смотрел на экран телевизора, висящего за стойкой; на TF1 специальные программы показывали очереди ожидания перед стойками регистрации Ниццы и Орли. Представитель SNCF зачитывал в микрофон заявление, рекомендующее клиентам больше не заказывать билеты на сайте sncf.com. Затем он услышал голос корреспондента в Сеуле, выходящего в эфир по телефону. Он говорил о том, что вся Южная Корея осталась без мобильной связи и Интернета несколько часов назад и что это вызвало панику.

Само собой, факс Фрэнка касался сбоя в работе Интернета. Это была статья на английском, написанная для срочного выпуска специализированного журнала zdnet, которую сам Фрэнк получил по факсу. Пьер начал читать статью, поднимаясь по лестнице – лифты тоже не работали.

Массированная атака парализует Интернет

Авторы Дэвид Бласт и Терри МакГуайр

zdnet.com

Вашингтон, 11 сентября 2007, вторник, 11 часов 30 минут

Тщательно подготовленная, скоординированная и массированная атака, направленная на «сердце» Сети, началась в 8 часов 46 минут. В ФБР подтвердили, что речь идет о том, что специалисты называют распределенным отказом в обслуживании. Такая атака создает настолько большой наплыв данных, что они вызывают остановку сетей. Что касается того, откуда идет атака, Дэвид Рэй, пресс-секретарь Национального центра защиты инфраструктур, сказал, что прошло еще слишком мало времени, чтобы можно было определить происхождение и авторов преступления.

ФБР подтверждает, что десять из тринадцати корневых серверов внезапно прекратили работу одновременно, во вторник в 8 часов 46 минут. Атака возобновилась часом позже и парализовала одиннадцатый сервер. Эти компьютеры, так называемые корневые серверы (root servers), представляют собой настоящий, по сути, нервный центр Интернета. Когда пользователь Интернета отправляет электронное письмо или хочет зайти на сайт, адрес, который он набирает (например, www.cnn.com), транслируется в число. Число состоит из четырех блоков из трех цифр от 000 до 255 (например 234.020.123.143) и называется IP-адресом. Это и есть настоящий адрес сайта. Адрес хранится на пресловутых корневых серверах, распределенных по всему миру. Кроме того, серверы действуют и как гигантские справочники, с которыми консультируются миллионы человек по всему миру.

Предшествующая атака на корневые серверы произошла в декабре 2000 года. Amazon, eBay, Yahoo и другие гиганты электронной коммерции были заблокированы в течение нескольких часов. Но тогда вирус поразил только восемь серверов, и мировая сеть работала просто с замедлением.

Отказ серверов составляет часть атак, зафиксированных в настоящее время в Интернете, но сегодняшняя атака, кажется, не имеет равных по масштабу. Есть вероятность, и она вызывает ужас, что все тринадцать серверов будут остановлены раньше, чем специалисты смогут принять меры. «Полная блокировка – вопрос нескольких часов, может быть, минут, – заявил Луис Тутон, вице-президент Internet Software Consortium. – Это самая крупная атака во всей истории Интернета, насколько мы знаем». Несколько руководителей сайтов, защищающих корневые серверы, с которыми мы связались, подтверждают слухи, но желают сохранить анонимность. Один из них произнес слова «информатическое цунами».

Пьер выругался – он понял, что скрывается за парой технических терминов в статье: речь идет о подрыве основ цифровой связи, цунами совершенно нового вида. Мишенью разрушительного вируса являлся Интернет как таковой. Кошмар пострашнее, чем Бластер, Сламмер, СоБиг и их клоны, гулявшие последние годы.

Процесс прост. Новый вирус, который трудно обнаружить, пока он пассивен, способный к самоактивации в указанный день и час, должен быть занесен – несомненно, по почте – в миллионы машин. Вирус превращает компьютеры в зомби – покорных рабов, слепо подчиняющихся приказу. В указанный момент, одновременно, все эти зомби отправили столько запросов на центральные серверы Интернета, что системы оказались перегруженными.

И все равно такой сбой казался невероятным, поскольку вокруг тринадцати корневых серверов DNS, о которых шла речь в статье, существовали тысячи серверов, которые называют «зеркалами». Их используют как справочники-посредники. Когда пользователь запрашивает сайт, запрос отправляется не на центральный сервер, его обрабатывает один из «зеркальных» серверов. И тот факт, что эти зеркала тоже заблокированы вирусом, казался невозможным.

С другой стороны, Пьер был уверен, что практически невозможно остановить тринадцать серверов одновременно. На всех них стояли системы безопасности, которые немедленно давали оповещение, когда уровень нагрузки поднимался слишком высоко. Если эти программы не сработали и оповещения не было, значит ли это, что они оказались дезактивированы человеком, работавшим там же, где находятся сами серверы?

Эта мысль напрашивалась сама собой. Большая часть серверов стояла в университетах, и то, что хакеры могли оказаться там, казалось невероятным. Сообщества хакеров могли обрушиться на серверы крупных промышленных предприятий, монополий или на монополию Дэна Баретта, но никогда не нападали на университеты или институты, которые не стремились получить прибыль. В этом сообществе действовал своеобразный кодекс чести.

Еще принято было слушать Боба Дилана, распевающего «Выбирая жизнь не по законам, обязан выбрать честность», восхищаться «Легионом рока» или компьютерным клубом «Хаос». И вообще целью было не разрушить мир, а показать ему, что он может стать лучше. Или этот кодекс чести сейчас кем-то нарушен?

Пьер чувствовал, что атака, которую он наблюдал, носила не только совсем иной размах по сравнению с мелкими выходками, знакомыми миру до сих пор, но что и цель у нее была совсем другая.

В низу второй страницы Фрэнк нацарапал несколько слов. Пьер с трудом разобрал мелкий почерк своего друга. Он зашел в номер, включил галогеновую лампу и прочел:

«Пьер, это Big Опе». Big One подчеркнуто тремя чертами.

Пьер не верил своим глазам. Не может быть! Big One. Совершенный вирус, от которого нет защиты. Который парализует передатчики и новейшие программы, серверы предприятий, диспетчерские пункты, телефонные центры, компьютеры систем безопасности, системы контроля над ядерными технологиями и… Пьер знал, что дальше. Big One – цифровая чума. Виртуальная эпидемия. Старый кошмар программистов, который вот-вот станет явью.

3

Вначале было Слово.

И Слово было Бог.

И Словом был я.

В десять лет я сходил с ума по Людовику XIV. В двенадцать – по Наполеону. Французы заставляют считать их императора большим революционером, чем «короля-солнце». Но мне казалось, что разницы между нет нет. По сути, меня интересовало только одно: как с ними сравняться. Вписать свое имя в Историю, как они. Однако секрет их величия открылся мне случайно. Секрет, благодаря которому мое имя навсегда останется в памяти людской.

Сегодня только я знаю эту потрясающую истину. Если дослушаешь до конца, то и ты, мой самый давний и дорогой друг, станешь хранительницей поразительной тайны, которую триста лет ревниво охраняли французские короли. Во имя этой тайны погибли сотни людей. Но она может спасти миллионы. Это зависит только от тебя.

В английском языке немало общеизвестных французских словечек и выражений. Например, «рандеву» для обозначения нежных встреч. «Невеста», «кафе». Но мое любимое – «cherchez la femme». Эту фразу знают даже пуэрториканцы-таксисты в Нью-Йорке. В ней много правды. В начале всего всегда оказывается женщина… Даже в моем случае… Моя личная жизнь, столь благонравная и пресная, никогда не интересовала прессу. Так вот, даже в ней достаточно найти «ту самую» женщину – тебя, – чтобы вывести меня начистую воду.

Все началось 11 сентября 2003-го, то есть почти два года тому назад. Незабываемый день. Амелия упрекала меня в том, что я не остался в США на мероприятия в память атаки на Мировой торговый центр. Не хватает патриотизма, говорила она. Я думаю, жена никогда не понимала, что я люблю свою страну по-своему. Правда, я ни во что не ставлю гимны, огромные знамена и маленькие флажки со звездочками, как многие наши соотечественники. Как и не люблю, когда толпа идиотов одновременно сходит с ума. Поэтому ненавижу спорт. Исключение – немного плавания и бег по утрам.

Так вот, в то утро, когда все началось, я отправился на пробежку в парк Версаля. Нет в мире места красивее. Если видел, как первые лучи солнца пробуждают фонтаны, статуи, вековые деревья; если видел, как первые тени вытягиваются на Зеленом ковре и как их движущиеся контуры пересекают аллеи; если видел, как вечером Аполлон горит в красном закате, этого не забудешь. И вернешься. Придешь зимой в Деревню Королевы. Летом в толпу туристов на Зеркальном партере. Версаль – магнит. Любовница. Наркотик. Даже если мое пребывание во Франции расписано по минутам, а так всегда и происходит, я встану в пять утра, чтобы пройтись по любимым дорожкам, по следам «короля-солнце».

Как обычно, я поселился в отеле «Трианон Палас» под чужим именем. Вынужденная мера, потому что мою фамилию, к сожалению, часто узнают – даже во Франции, где пока еще иногда я могу находиться инкогнито. Было свежо, на Большом канале стоял легкий туман. Я шел широкими шагами.

«Двадцать километров в час! Слишком быстро, помедленнее!»

Электронный голос в беспроводных наушниках, подключенных к ботинкам, сообщал мне длину пройденного пути, среднюю скорость… и, конечно же, количество сожженных калорий. Так нужно: уже несколько недель Амелия давила на меня из-за моего веса. Она не упускала возможности напомнить о том, что я поправился. Заявляла, что последнее время я слишком часто пренебрегал бегом и плаванием. И была права.

Воздух, наполненный влагой, разносил запах мокрой травы – запах особый, не деревенский и не городской. Через 10 минут я оказался перед фонтаном Аполлона и, как всегда, не мог не восхититься силуэтом молодого бога Солнца, с поводьями в руке, рассекающего воду на своей колеснице, запряженной четверкой, окруженного тритонами и морскими чудищами. Скульптуры Тюби, горящие всеми огнями в лучах солнца, очаровывали многих. И меня, признаюсь в этом, – почти против моей воли.

Я продолжал подниматься к Большой Перспективе: Зеленый ковер, этот длинный аккуратно оформленный газон, по краям которого стоят статуи; фонтан Латоны, гигантский бассейн которого несет в самой верхней части мать с детьми, цепляющимися за фалды ее платья. Позади – Сто ступеней, затем дворец – против света. И везде, везде – тени королей, королев, императора, людей науки и искусства. Какое удовольствие – каждый раз! Силиконовая долина со своими банальными домами, выстроенными вдоль шоссе 1; Манхэттен со своими офисами, подвешенными к облакам; Бостон с огороженными участками серого цвета, среди которых двадцать лет назад я решил разместить штаб-квартиру «Контролвэр», – все это было так далеко… Америка с городами без истории, парками предприятий, память которых уместится на двух дискетах. Здесь, в величественных анфиладах, я чувствовал, как во мне растет удовольствие от прикосновения к Истории. В тот момент она казалась историей всего мира.

На партере Латоны я остановился передохнуть перед статуей любимой жены Юпитера.

«Упражнения для головы!» – Голос электронного тренера приказал мне сделать несколько поворотов головы, чтобы расслабить мышцы шеи. Я всегда делаю эти упражнения очень тщательно, это ты не придавала им значения, когда мы бегали вместе. Мой подбородок прочерчивал в воздухе десятый круг, оставалось только повторить вращения в другую сторону, когда я заметил, что нахожусь здесь не один.

В нескольких метрах от меня человек рулеткой обмерял диаметр фонтана Ящериц. Точнее, северной группы, потому что на партере Латоны есть два фонтана Ящериц, расположенных на равном расстоянии от нее. Мужчине было лет тридцать. Очень высокий, нескладный, с острым профилем и светлыми волосами, которые редкими прядями падали на шею. Я наблюдал за ним несколько секунд. Поскольку фонтан круглый, протянуть рулетку по окружности было трудно. Метод меня поразил: ты отлично знаешь, сегодня есть уже не столь примитивные приемы измерения. Даже во Франции.

– Добрый день!

– Добрый!

Молодой человек выпрямился и посмотрел на меня, явно заинтригованный. Узнал?

– Могу вам помочь?

– Да, спасибо, спасибо… Вы не подержите рулетку? Там, с краю?

Я присел, прижав ленту большим пальцем. Позже я узнал, что мужчина хотел измерить расстояние между фонтаном Латоны и боскетом,[3] который тянулся вдоль левой стороны королевской аллеи, а для этого надо было пересечь фонтан Ящериц.

– Вы один из садовников при замке? – спросил я. – Или присматриваете за фонтанами?

– Не совсем.

– А можно спросить, чем вы занимаетесь?

Я спрашивал по-английски. Конечно, по-французски я говорил намного лучше, чем в университетские времена. Ты обязательно сказала бы: «Все благодаря мне!» Да, несомненно, благодаря тебе, нашим «предрассветным часам», когда мы потягивали вино после занятий любовью и ты говорила со мной по-французски, оправдываясь тем, что слова любви тебе легче произносить на этом языке… Но на самом деле, уж прости, успехов во французском я добился благодаря репетитору, с которым занимался уже после нашего расставания. Теперь я с удовольствием говорю по-французски, но, ты же меня знаешь, я ненавижу неточности.

Мужчина выпрямился и ответил на хорошем английском:

– Вы очень любопытны… Как все американцы…

Я промолчал. Парень казался мне странным, и мне хотелось побыстрее уйти. Он вздохнул и все же ответил:

– Что я здесь делаю? Разве не очевидно? Замеры.

– Вручную?

– Да.

– Вы, наверное, реставратор? Обмеряете водоем перед ремонтом?

– Фонтан в прекрасном состоянии!

Он заставлял меня отгадывать загадки, но, как ты знаешь, мое терпение исчерпывается довольно быстро. Он это понял.

– Измеряю, чтобы… измерить, скажем так. Я уже измерил все фонтаны, бассейны, аллеи, боскеты и статуи! Высоту, ширину, высоту подставок…

Услышав это, я подумал, что он свихнулся. Ты бы его видела! Джинсы слишком велики, кеды грязные, черный спортивный свитер с надписью «no future» белыми буквами «от руки» в стиле Бена – того французского художника, с которым ты меня познакомила на вечеринке несколько лет тому назад. Впалые щеки. Маленькие черные глаза прорезали его бледное лицо.

– Вы же, наверное, потратили на это несколько недель!

– Лучше скажите, месяцев. И я только начал.

– Зачем столько трудов?

Он широко раскрыл глаза, как будто говоря: что здесь непонятного?

– Чтобы составить план, черт побери!

На этот раз в изумлении замер я. Мой собеседник оглянулся и вполголоса прошептал:

– Сколь невероятным это ни покажется, еще никто не составил план садов Версаля.

Он действительно был не от мира сего… Нет плана садов! Утверждение показалось мне таким нелепым, что я решил даже не отвечать.

Я на них насмотрелся, на эти планы в путеводителях и книгах о дворце, тщательно откомментированные чертежи с расположением фонтанов, их названиями, обозначениями… Только дурак мог притворяться, что всего этого не существует. Я собрался было уйти, но в эту секунду он окликнул меня:

– Не уходите! Мы не представились… Я Бертран Леру, ландшафтный архитектор. Вы?..

– Баретт. Дэн Баретт.

– Дэн Баретт! – сказал он, глядя на мои наушники. – Я сомневался… Вас не очень ценят во Франции, верно? Хотя вы уже отдали на благотворительность миллиарды долларов.

Я не желал поддерживать этот разговор. Французы – мы часто с тобой об этом говорили – ни во что не ставят миллиарды. Даже если их тратят на борьбу с бедностью во всем мире. В этой стране предпочитают, чтобы бедным помогало государство, взимая налоги с богатых.

К счастью, Леру сменил тему:

– У вас странные наушники… Зачем они?

Я протянул ему аппарат.

– Они передают мне информацию от микропроцессора, встроенного в ботинки. Настоящее чудо! Указывают расстояние, скорость, силу, уровень молочной кислоты и…

Леру поднял взгляд, отошел на несколько шагов и поднял рулетку, внезапно утратив ко мне интерес.

– Думаете, я говорю чушь? – внезапно спросил Леру. – Вы правы, есть куча карт и планов садов… Их даже раздают туристам на входе. Правда, на них указаны статуи и боскеты, в общем, что где находится. – Так, бога ради, что вы-то здесь делаете?

На этот раз он положил рулетку.

– Вы просто не знаете, – воодушевившись, начал он говорить, – что все эти планы сделали художники. А сегодня – маркетологи! Каждый развлекается тем, что ставит на карту то, что представляется ему наиболее самым правильным. Точный масштаб? Точность линий? Ха! Забудьте! Вот, попытайтесь совместить все эти планы и увидите: нет ни одной верной схемы садов. Поверьте! Нет ни одного подробного и полного, с точностью до дециметра, плана парка в его нынешнем состоянии.

– Скажите еще, что нет спутниковых фотографий! А если есть эти снимки, план составить проще простого.

– Разумеется. Но хранители Версаля его так и не сделали. Уж поверьте, я перерыл все архивы.

– Допустим, что план так и не был составлен или что они не захотели показать его вам… Но вам же не нужны хранители, чтобы найти спутниковые снимки! Возьмите Shadows Local World, этого хватит. Можно сделать увеличение на любую рощу, измерить, и…

– Shadows Local World? Ах, ну… И вы в это верите?

С одной стороны, он дал понять, что этот интернет-сайт, разработанный «Контролвэр», ничуть его не интересовал. Смешные все-таки люди – французы… Они всегда принимают в штыки новые технологии. Особенно если их предлагают американцы. Может, в этом дело, сказал я себе, глядя, как Леру разворачивает рулетку, – в ревности к моей стране. Стране, укравшей у Франции былую гордость: играть первую скрипку в политической и культурной жизни мира. Странные французы! Они столь резво объявляют нас культурными империалистами и в то же время награждают Стивена Спилберга орденом Почетного легиона! Давно прошло время взаимного и безусловного восхищения между нашими странами! Время, когда маркиз де Лафайетт был нашим героем, Бенджамина Франклина обожали в парижских салонах, а Томаса Джефферсона приглашали в Конституционную ассамблею…

Я подумал, что он сейчас скажет мне, что наши карты недостаточно точны или что спутниковые снимки не позволяют измерять высоту или объем. Но прозвучал ответ, потрясающий для человека его возраста.

– Знаете, в этой жизни, чтобы что-нибудь получить, надо пострадать. Поработать. Только в этом случае поймешь истинную цену всего. Историки таких вещей не понимают. Они пытаются восстановить реальность, основываясь на текстах. Мы, архитекторы парков, отталкиваемся от того, что можно увидеть, измерить, – от реального пространства! И хоть и остаются загадки, поскольку нельзя все изложить на плоскости, мы не останавливаемся.

Я не понимал:

– Так все же, что же вас озадачивает?

Я снова начал делать разминку. Леру нагнулся за рулеткой и поднял на меня глаза.

– О! Это ни для кого не секрет, – ответил он с разочарованной гримасой. – «Верблюды». В парке их полно.

– Верблюды? При чем тут они?

Он усмехнулся.

– Нет, не просто верблюды, не бактрианы с двумя горбами… Нет! Горбы! Аномалии! Так называют отклонения в упорядоченном ансамбле. Несоответствия, если угодно, которые мы находим в саду, стиль которого во всех прочих отношениях гармоничен. Неподходящие детали, вещи, не сочетающиеся с остальными, понимаете? На сегодня их насчитали тринадцать.

Я повернулся к фасаду дворца. Зеркальный бассейн, Латона, Ящерицы, лестницы, ведущие к Большой Перспективе… Все это мне казалось идеально упорядоченным, выверенным, просчитанным. Или этот странный архитектор все-таки нашел невписывающиеся детали?

– Сад вроде Версаля не вполне сад, месье Баретт: это палимпсест![4] – продолжил он, сделав несколько шагов к Зеленому ковру. – Версаль – нечто вроде пергамента, на котором, как бы это выразить поточнее, образовались следы различных действий. В начале от работы садовника Людовика Тринадцатого, затем – Ленотра[5] при Людовике Четырнадцатом, они самые важные. И, наконец, его последователей: Ардуэна-Мансара, разумеется, но и после него садовники Людовика Пятнадцатого, Людовика Шестнадцатого, ну и Наполеона. Здесь все хотели отметиться!

К чему он клонит? Как это связано с «горбами»? Догадываясь, что я озадачен, он закатал рукава свитера и вытянул руку, указывая куда-то в сторону Зеленого ковра.

– Вот, видите там статую и вазу?

– А… да…

– Что вы видите между ними? Аллею, так?

– Так.

– Так вот же! Один из «горбов». В эпоху Людовика Четырнадцатого и Ленотра начало аллеи всегда обрамлялось двумя статуями. А не вазой и статуей! Сначала аллея находилась вообще выше, понимаете, между двумя статуями, вон там, где сегодня ничего нет!

– Может, кто-то просто переставил статуи.

Леру посмотрел на меня внимательно, очевидно, удивленный скоростью моего мышления.

– Никаких статуй здесь никуда не передвигали. Перенесли аллею.

Я решил ему подыграть.

– Простите, но я все еще не понимаю. Кто перенес аллеи? И зачем?

– Видите ли, в эпоху Людовика Шестнадцатого любили длинные диагонали. Поэтому они растянули боскеты Людовика Четырнадцатого, отодвинули аллеи, изменили перспективы… Посмотрите на боскет Дофина, например. Когда Ленотр устраивал его в тысяча шестьсот шестьдесят четвертом году, он назывался Северным боскетом. В тысяча шестьсот шестьдесят девятом году его переименовали в боскет Дофина. Спустя еще сто лет Людовик Шестнадцатый заставил его вообще перенести, чтобы открыть перспективу. После этого его назвали Северными Шахматами, садовники были вынуждены рисовать вместо аллеи нечто вроде штыка, короткий разрыв, и появился еще один «горб».

Я ничего не понимал.

– Но, в конце-то концов, он же существует, боскет Дофина! Вон он, я отлично его знаю! – ответил я, показывая вправо.

– Да, но только потому, что в две тысячи первом году Шахматы снова переделали в боскет Дофина…

Я сел на край бассейна в замешательстве от всей галиматьи, которую обрушил на меня Леру. В чем смысл всего этого? Станет ли ландшафтный дизайнер, даже очень страстный, тратить время на бесполезную работу? Может, во всем этом кроется некий тайный смысл – намного более важный, чем составление плана садов, хоть и более точного, чем предшествующие.

Наконец я спросил:

– А что вы хотите доказать в конце концов, после всех замеров?

Леру пристально посмотрел на меня.

– Доказать? В Версале нужно доказать еще множество вещей, месье Баретт! Множество вещей, которых мы не знаем. Версаль полон загадок.

Он остановился, чтобы оценить впечатление, произведенное его речью. Его многозначительный вид вывел меня из себя.

– Загадки Версаля! Смешно! – воскликнул я, поворачиваясь к дворцу. – Скажите еще, что это вы их открыли! Архивы Версаля ломятся от диссертаций, посвященных загадкам Версаля. Интернет ими кишит!

– Интернет! Интернет! Ничего, кроме Интернета! Есть вещи, которые компьютер не увидит.

Это всего лишь вопрос времени, чуть не ответил я.

Но Леру продолжал:

– Вон там, видите, северный фасад дворца?

– Около спальни королевы?

– Да. Прежде там была лестница. Ее снесли в тысяча девятьсот восемьдесят третьем году, во время земляных работ перед встречей Большой семерки. До того она была под землей. Ни один историк, ни один исследователь не подозревал о ее существовании. Кроме меня. И еще моего преподавателя, директора школы ландшафтных архитекторов. Он и показал мне тринадцать «горбов» Версаля. С помощью обычной записной книжки и рулетки он выяснил, что на этом северном фасаде должна быть лестница, шестиугольная лестница. Без компьютера, месье Баретт. И без ученой степени. Наверное, поэтому никто не хотел ему верить… Вот так-то. – Леру перехватил мой недоверчивый взгляд и продолжил, все более вдохновляясь: – А фасады! Я уверен, вы никогда ничего не замечали! Отсюда не видно. Но я измерил. Длина Южной галереи, справа от вас, шестьдесят два метра с половиной. Северной – пятьдесят девять метров двадцать девять сантиметров! Откуда такая разница, знаете? Ведь нет? Ответа на этот вопрос в Интернете не найдешь!

Он раздражал меня, и все же почему-то мне хотелось его слушать. Я прочитал немало исследований по Версалю, но такого…

– Дворец несимметричен, месье Баретт! Все просто! Его искривили, перекрытие за перекрытием, чтобы вставить в сады! – Теперь Леру впал в лекторский тон. – Весь мир считает, что сердце Версаля, его пирамида, оплот, замковый камень – это дворец. И вы тоже, да? Так вот, это ошибка! Сердце Версаля – не покои короля, а сады! Сначала был сад, дворец уже подстраивался под него! – Леру остановился, чтобы оценить произведенный на меня эффект.

– Это невозможно, – ответил я, тем не менее слегка пораженный его уверенной речью. – Замок Людовика Тринадцатого существовал задолго до парков Людовика Четырнадцатого…

– Разумеется, месье Баретт! Само собой! Людовик Четырнадцатый выстроил свой дворец, заворачивая в каменный «конверт» охотничий домик своего отца. Но он начал в тысяча шестьсот шестьдесят восьмом году. К этому времени работы над парком продолжались уже шесть лет. – Теперь на лице Леру появилась улыбка триумфатора. – Эти сады – самое близкое к совершенству создание человеческих рук, которое мне известно! Поэтому я без устали пытаюсь понять, как они устроены. И даже то, о чем никто не хочет слышать и что не очень-то касается парковой архитектуры, если честно…

– Правда? Еще какой-то «горб»? – высказался я.

– Нет, я говорю о тайне, которую никто в мире не смог разгадать уже сотни лет! Тайну о центре тяжести парка.

– Фонтан Латоны?

Он снисходительно улыбнулся, как профи многообещающему ученику, который пока еще допускает кое-какие ошибки.

– Месье Баретт… Вы знаете Версаль хорошо, но все же недостаточно. Латона – центр Малого парка. Настоящий центр тяжести Версаля – фонтан Аполлона в основании Большого канала!

Я повернулся к моему любимому фонтану в сотне метров от нас, внизу.

– И что? В чем аномалия? Колесницу тянет верблюд?

Он не отреагировал на шутку

– Ну, месье Баретт, вы меня удивляете, – произнес Леру. – Неужели ничего не видите? Никогда не замечали, что колесница Аполлона не на месте?

Еще только поучений мне не хватало… Но любопытство опять взяло верх, и я выслушал продолжение.

– Солнце встает на востоке, за дворцом. Оно обходит парк поверх Королевской аллеи и садится на западе, в конце Большого канала. Аполлон обязан следовать этим путем, потому что он сам – солнце. Однако вы теперь видите, что его колесница обращена с запада на восток. Он движется к замку, а солнце – наоборот. Когда звезда проходит перпендикулярно над упряжкой, в полдень, он пересекается со светилом, а не движется вместе с ним.

Леру настойчиво продолжал, боясь, что я ничего не понял:

– Аполлон должен был бы стоять к нам спиной, а вместо этого он смотрит на нас!

Я потерял дар речи. Это же знак. Знак, который я не заметил. Я столько ходил вокруг этого фонтана, столько разглядывал его! Как я мог не заметить? В этих идеальных садах, в парке, оправдывавшем название прекраснейшего в мире, Ленотр и его подчиненные совершили грубейшую ошибку.

Колесница Аполлона едет в обратную сторону!

4

«Титаник». «Странное название для клуба, – думала Эмма Шеннон. Она помнила, что „Титаник“ заходил в Нормандию по пути в Америку, прямо перед столкновением. – Для клуба „Отдых рыбака“ или „Под Шербурскими зонтиками“ было бы лучше».

Интерьер соответствовал: минимум освещения, темно-зеленая мебель, стены обшиты деревянными панелями. Несмотря на то что из окон были видны скалы, нависавшие над морем, внутри интерьер был typically british.

– Вы подумали, почему «Титаник», верно? – спросил Эмму с легкой усмешкой молодой брюнет, заметивший тень сомнения на ее лице.

На нем была рубашка-поло от Ральфа Лорана, в одном ухе – серьга-колечко. Темная загорелая кожа и мрачный вид южанина. Интересно, что он делает в Нормандии?

– «Титаник»? Не из-за фильма, я знаю…

Эмма не стала говорить, что «Титаник», как «Франция» и «Королева Мария», был приписан к порту Шербура в 1944 году. На прошлой неделе в Шербуре прошел аукцион, на котором продавались вещи с «Франции»: через Интернет Брэд купил там в свою коллекцию лот из трех спасательных кругов. 1800 евро.

Страсть к бирже и к спасательным кругам – увлечения ее мужа.

Эмма быстро отогнала мысли, уводившие ее к Брэду.

– Вы знаете, я не впервые здесь, – сказала она официанту, быстрым шагом направляясь в глубь зала.

Ресторан был пуст. На секунду Эмма остановилась перед фотографией прекрасного белого теплохода. «Франция», никаких сомнений. Рядом с ней «Королева Мария». Эмма смотрела на них и думала о матери. Анн-Лор обожала круизы. Они вместе ходили смотреть, как строили «Королеву Марию II» в Сен-Назере. И Ребекка с ними. Незадолго до аварии. Их последнее путешествие вместе…

Но все это в прошлом.

В глубине зала Эмма увидела Валери Перрье, на встречу с которой пришла. Тоже воспоминание из далекого прошлого, хотя они довольно часто встречались со времен учебы в институте политических наук. Женщин-руководителей не так уж много, и все они знакомы. В клубах, на коллоквиумах и международных съездах, где шла речь о развитии женского движения, Францию всегда представляли одни и те же лица. Валери прошла блестящий путь: из Национальной школы управления в правительственные кабинеты левых партий. Сегодня она возглавляла одно из подразделений министерства промышленности. Несомненно, последняя ступень перед предстоящей политической карьерой.

– Добрый вечер, Эмма, – сказала она, клюнув Эмму в щеку сжатыми губами, боясь размазать помаду.

На лице Валери Эмма прочла то же беспокойство, которое не покидало и ее уже несколько часов.

– Я думаю, ты уже знаешь, – начала Валери.

– Ты имеешь в виду…

– Да, Катрин Страндберг, ты в курсе?

Эмма думала, что Валери говорит о сбое в Интернете, но она имела в виду происшествие со шведкой. Эмма не знала Катрин лично, но имя показалось ей знакомым. Наверное, где-то пересекались раньше.

– Ее увезли сегодня, когда она впала в кому, так? И с тех пор она не пришла в себя? – спросила Эмма, усаживаясь напротив Валери, лицом к морю.

– Все намного хуже. Он умерла до прибытия в больницу.

– Что?

Эмма потеряла дар речи, но быстро взяла себя в руки.

– Боже мой, Валери! Ты уверена? Я не знала… У меня не было времени сегодня с кем-нибудь поболтать и все узнать. Провела два семинара – один утром и один сразу после обеда, затем пошла искупаться, но это…

– Не могу поверить в эту ужасную историю… – сказала Валерии.

– Про аллергию на мелатонин? – спросила Эмма. – Я знала одну женщину – несколько лет тому назад она внезапно умерла от аллергии на новокаин. Но она была пожилая и страдала от астмы.

Валери вздохнула:

– Слушай, ты не все знаешь. Я не про аллергию. Мне с самого начала диагноз показался странным: я находилась с Катрин на семинаре, который она вела после обеда, было заметно, что ей плохо: она как будто была не в своем уме. Останавливалась несколько раз посреди фразы и смотрела на нас, словно не понимая, где она и кто мы… Она даже не смогла закончить свою речь. Говорила невнятно, путалась, поэтому в конце концов мы и вызвали врача. Но после этого ей стало еще хуже.

– После? Что ты имеешь в виду?

– Я все думаю о том, что произошло ночью…

Валери сделала глоток колы, вытащила сигарету, положила пачку на стол, однако закуривать не стала.

– Я бросаю курить, пока в отпуске, но не знаю, выдержу ли. Всегда ношу с собой пачку, успокаивает.

«Странный способ избегать соблазнов», – подумала Эмма.

– Так о чем ты хотела поговорить?

– Добрый вечер, мадам, закажете что-нибудь для начала? – Официант перебил Эмму, которая ответила ему сухо, едва взглянув:

– Да, пожалуйста, воду «Перрье», спасибо.

Валери убрала сигарету обратно в пачку, подождала, пока официант отойдет подальше, и вполголоса произнесла:

– Никому не рассказывай о том, что я сейчас тебе сообщу. Нельзя допустить, чтобы паника охватила весь конгресс. Есть все причины полагать, что Катрин Страндберг убили.

Эмма вздрогнула. Валери никогда не выдумывала и не передавала пустопорожние разговоры.

– Убили? То есть аллергия была не…

– Не естественная.

– Вроде отравления?

– Именно. Когда вчера вечером врач осматривал Катрин, выяснил, что она мало что съела за день – чай, хлебцы и еще приняла лекарство, чтобы снизить последствия перелета. Поэтому он и решил, что мелатонин вызвал аллергию. Осмотрел ее, сделал укол от аллергии и ушел. Но ночью случилось еще кое-что. – Валери понизила голос. – Когда Кристелль Лорик пришла узнать, как дела у Катрин, примерно в полвосьмого сегодня утром, та ей не ответила. Горничная открыла дверь своим ключом. Катрин лежала на полу. Рукава сорочки оторваны. Руки и ноги – кровавое месиво.

– Что?!

– Да. Словно кто-то сознательно рвал их чем-то острым… как стальной перчаткой, утыканной шипами.

– Она была еще жива?

– Говорю же, она умерла, чуть-чуть не доехав до больницы..

Эмма отвела взгляд, пытаясь подавить приступ дурноты.

– Врачи говорят, что, когда ее пытали, она была уже в коме.

– Кошмар какой! – вскрикнула Эмма. – Чудовищно! Известно, кто…

Валери сделала знак говорить потише.

– Очевидно, нет. Официально врачи подтверждают, что причиной смерти явилась именно аллергия…

– Аллергия на мелатонин… Я не верю! Это же абсолютно безвредный препарат, разве нет?

– Не знаю. Сейчас всех участников конгресса предупреждают, чтобы они не принимали подобных лекарств. Кстати, ты сама его принимала?

– Нет. Я в Европе уже больше недели, и у меня нет проблем со сном. Но я регулярно им пользуюсь, когда летаю в Пекин. А ты?

– Я из Парижа, ты же знаешь.

– Да, прости, сглупила.

– И вообще происходит черт знает что. Проблемы с Интернетом и телефонной связью, это ужасно… А ты как выкручиваешься, у тебя же семья в США? Получилось связаться с мужем?

– Нет. Но Брэд знает, что я должна быть в этот уикэнд здесь с Ребеккой и что до понедельника никуда не уеду. Тогда уж наверняка восстановят связь по электронной почте, заработают телефоны, начнут наконец летать самолеты.

– Я не могу даже вызвать вертолет из Парижа… Все они заняты министрами.

Валери носила короткую стрижку с одной длинной прядью, спадавшей на лоб. Она явно была без сил; макияж плохо скрывал усталость и беспокойство. Эмма вспомнила убийственную характеристику, которую дал участницам конгресса один знакомый журналист-француз: «Сборище плохо причесанных женщин с криво намазанной помадой». Правда, автор сего шедевра был женат на актрисе, которая использовала силикон так же просто, как другие – маскирующий карандаш, и два часа каждое утро проводила перед зеркалом. Вот уж настоящая женщина… Для мужчин его круга – людей с бульвара Сен-Жермен – планета женщин делилась на две половины: настоящих женщин, которые тщательно следили за собой, и остальных… На самом деле журналист ошибался: среди участниц конгресса было много женщин, время от времени прибегающих к услугам пластических хирургов и не желающих отставать от моды. Эмма в своем комбинезоне чувствовала себя неуместной среди женщин в строгих костюмах от Гуччи или Вюиттона.

– И надо же, Интернета нет… – повторила Валери чуть громче.

– Программисты занимаются этим. Защиту скоро найдут. Ее всегда находят. Этот сбой длиннее обычного, вот и все, – как можно спокойнее ответила Эмма.

Жуткое происшествие с Катрин Страндберг не выходило у нее из головы.

– Хотелось бы, чтобы ты оказалась права, – заключила Валери. – Ладно, что ты будешь? – продолжила она, решительным жестом отбрасывая длинную прядь и открывая меню.

Красавец брюнет подошел к их столику.

– Выбрали что-нибудь? Могу я посоветовать вам блюдо дня? Козленок в сливках.

Женщины переглянулись, едва сдерживая смех. Молодого человека это задело, он продолжал настаивать:

– Молодой козленок. Корсиканский деликатес.

Он произнес слово «корсиканский», растягивая гласные.

– Я не хочу есть, – сказала Эмма.

– Эмма, надо поесть.

– Возьмите одно блюдо на двоих.

– Хорошо.

– Дамы на диете?

Валери и Эмма проигнорировали этот вопрос.

– Принесите нам бутылку минеральной воды, газированной. «Сан Пе» у вас есть?

– «Орецца», – поправил официант.

– Хорошо.

– Вы не пожалеете, – заметил он. – Это лучшая вода в мире.

Эмма проводила его взглядом и повернулась к Валери:

– Корсиканский официант… корсиканская минералка… в самом сердце Нормандии! Интересно, кому принадлежит отель?

Эмма попыталась вытеснить из подсознания навязчивый образ Катрин. Но Валери, усмотрев в замечании Эммы тайный смысл, выдохнула:

– У них там суровые обычаи. А если это он?

– Хватит, Валери! Не говори чепухи! Мы все на нервах… Случилось ужасное, но не надо преувеличивать, поверь!

Валери попыталась сменить тему:

– Не знаю, ты слышала мое выступление сегодня после обеда?

– Ты вела семинар по микрокредитам, да? Нет, я не смогла пойти. Ты же знаешь, я тоже вела семинар по перспективам программирования.

Валери продолжила свой рассказ:

– Эта система мелких кредитов неплохо работает. Тем тяжелее мне признаться тебе в том, что я сначала совсем в нее не верила. Ты бы видела цифры! В Африке, в Латинской Америке – везде одно и то же: если проект выдвигается женщиной, количество неудач уменьшается в три раза.

Эмма понимала, к чему ведет собеседница. Они уже говорили об этом во время кофе-брейков. Ей были нужны посредники в Америке, свои люди, для того чтобы провести ее документы мимо Всемирного банка или Евросоюза.

– Я поняла, – сказала Эмма, едва заметно улыбнувшись. – Ну и next step? Вернусь я во Фриско и что мне сделать?

Произнеся next step, Эмма отметила, что мысленно продолжила фразу на французском. Всякий раз, когда она приезжала сюда, повторялось одно и то же: нескольких дней, а порой и часов хватало, чтобы подсознание само собой переключалось на язык матери.

Валери удивилась.

– Не предполагала, что ты так легко согласишься, – сказала она.

Официант вернулся с двумя полными тарелками, поставил их перед женщинами и застыл около столика. Они озадаченно посмотрели на него. Корсиканец молчал. В воздухе повисла неловкая пауза.

– Сегодня откроют дискотеку в пол-одиннадцатого, – наконец после долгого молчания объявил он невпопад.

Информация не вызвала интереса – настроение совсем не для танцев. Понятно, что администрация отеля пытается отвлечь участниц конгресса от тревожных событий. Валери подождала, когда официант отойдет.

– Сколько лет сюда езжу, а не знала, что здесь есть клуб. С женщинами всегда так…

Эмма не ответила. Здесь и мужчины были. В день приезда ей показалось, что она заметила в отеле Пьера Шаванна; теперь она была в этом уверена. В прошлом коммерческий управляющий «Супра Дата» теперь возглавлял компанию, которая обеспечивала техническую базу конгресса.

Но она не пыталась встретиться с ним – к чему ворошить прошлое?

– Или они надеются, что Сего или Хилари придут дать выход энергии на танцполе? – усмехнулась Валери.

– Так Хилари Клинтон все-таки приедет?

– Нет, судя по всему. Учитывая ситуацию, она отменила визит. И не только она.

Валери понизила голос. За соседним столиком три конгрессистки-француженки, пришедшие в ресторан одновременно с ними, громко разговаривали, поглощая салат и зерна маиса.

– Стратегия розового фламинго? Никогда о такой не слышала! – громко заявила самая старшая из них.

– Да слышала ты, вспомни! – возмутилась ее соседка – очки закрывали пол-лица. – Это же главная мысль его книги вроде «естественная история соблазна»…

– Ну и что это такое – «стратегия розового фламинго»?

– Нет никакой разницы между розовым фламинго, который демонстрирует самке свой пыл, и парнем, когда он дарит цветы цыпочке, за которой приударил. Цветы – фаллический символ… и они разноцветные. У самцов-хамелеонов прибавляется красного цвета. Короче, понимаешь, креветка, кролик и человек – по сути, одно и то же! Для соблазнения они используют одинаковые приемы…

Конец фразы потонул в шуме, вызванном вторжением группы канадских туристов. Валери и Эмма проговорили еще добрый час. Эмма притягивала чужие исповеди, и Валери не замедлила выложить ей свои любовные горести. После развода она львиную долю времени посвящала карьере и благотворительности, но страдала от одиночества. Классическая ситуация женщин ее круга. Эмма подумала, как же ей повезло: Брэдли был смыслом ее жизни, убежищем, «портом приписки». Хотя… Она вспомнила разговор, состоявшийся перед ее отъездом. Она вновь заговорила о своем желании родить ребенка. Брэд, у которого были сын и дочь от предыдущего брака, не очень-то рвался «вернуться в пеленки», как он выразился. Все прошлые годы отсутствие общих с Брэдом детей не беспокоило Эмму. В конце концов, у нее есть Ребекка…

Но полгода назад она вдруг впервые заговорила об этом с Брэдом, и он обещал подумать. Перед отъездом Эмма вернулась к этой теме.

«Эмма, baby, тебе тридцать восемь: не кажется, что немного поздно?» – попробовал Брэд отвертеться, отводя глаза. Эмма поняла, что Брэд по-прежнему не хочет ничего менять в их устоявшейся жизни.

…Когда они уходили из бара, Валери уговорила Эмму пойти взглянуть, что здесь за дискотека. Небольшой зал, по стенам которого стояли диваны и полдюжины низких столиков, в центре – танцпол. На потолке зеркальный шар. В комнате было человек тридцать, не больше.

Валери и Эмма уже собрались выходить, как послышался голос:

– Эмма, привет!

5

Пьер Шаванн, улыбаясь, подошел к Эмме и Валери. Он заметил Эмму сразу, как только она вошла – в темном комбинезоне с воротничком в стиле Мао, подчеркивающем плечи и уменьшающем талию, она явно выделялась на общем фоне. Зеленая ткань подчеркивала цвет глаз. Длинные каштановые волосы заплетены в толстую косу. В уголках глаз чуть заметные морщинки, овал лица не такой четкий, как раньше.

Стараясь ничем не выдать своего волнения, Эмма поцеловала его в щеку.

– Я видел твое имя в программе, но не решился позвонить.

– А надо было бы!

– Так ведь ты же теперь звезда…

– Издеваешься?

Эмма никогда не могла понять, когда он подшучивает над ней, а когда говорит серьезно. Это обстоятельство только усиливало неловкость, которую она чувствовала в его присутствии. Эмма всегда считала его красивым, но слегка «неотделанным после распалубки», как выражалась ее мать о провинциалах. У него была репутация человека, который говорит людям то, что думает о них, но Эмма никогда не могла понять, что являлось причиной этого: то ли бестактность, то ли откровенность.

– Пойдем, Эмма, я представлю тебя своим знакомым. Она колебалась. Неудобно отказаться. Валери подмигнула ей и поспешила уйти.

– Ладно, ненадолго, – согласилась Эмма – Еще не отошла от перелета, слегка покачивает, – соврала она.

– Ты, значит, мелатонин не принимала? – ответил Пьер. – Какая удача!

Музыка заглушила ответ Эммы, а Пьер уже шел в глубь зала. Эмме ничего не оставалось, как последовать за ним. Она ужасно не любила клубы. Каждый визит в подобное место с друзьями был для нее пыткой. Под конец первого часа ее начинало выворачивать от шума, суеты, запаха духов и пота, деланного смеха, звонков мобильников, позвякивания бокалов и браслетов от Гермеса, фальшивых улыбок и искусственных, ничего не значащих фраз. Пока Пьер представлял ей своих коллег-мужчин и двух женщин, видимо, случайных знакомых – Эмма узнала в них ассистенток с Конгресса, – она наблюдала за ним. Пьер ничуть не изменился. Все то же обманчивое сходство с Расселом Кроу.

Лицо немного осунулось, морщинки вокруг рта стали заметнее. Но все те же ореховые глаза, черные волосы, густые пряди которых он так и не научился приручать, и прежняя немного несуразная манера покачиваться с одной ноги на другую. Обаятельный, несомненно, хотя и немного зажатый. В отличие от оригинала в нем не было ничего от bad boy.

К счастью, он даже отдаленно не представлял, о чем она думает.

На мгновение ей показалось, что он представит ее как давнюю любовницу Дэна Баретта, – с него станется.

– Ты знаешь, что случилось, почему не работает связь? – спросила она, пытаясь сменить тему.

Ответ Пьера не открыл ей ничего нового. Беседа – точнее, то, что ее заменяло в таком-то шуме, – вертелась вокруг систем сетевой безопасности и через несколько минут съехала, Эмма не поняла почему, на вопросы сексуальности нормандцев. Техники болтали со своими соседками. Одна из девиц, уже довольно пьяная, висела на плече Пьера, который тыкал в свой Palm Pilot и, казалось, не замечал ее присутствия. Эмме все это порядком надоело, и она собралась уже уходить, как какой-то ладно скроенный усач, сальные шутки которого перекрывали музыку, пригласил одну из девиц на танец. Его сосед слева – лет пятидесяти, выдвинутый подбородок, толстые очки, – предложил Эмме последовать их примеру. Она вообще-то всегда отказывалась от таких приглашений, потому что не любила танцевать. Но сейчас, удивляясь сама себе, безропотно последовала за партнером.

Они продержались три роковые композиции из sixties, выбранных с учетом возраста гостей. Время от времени Эмма бросала взгляд на Пьера – он танцевал с девицей, которая кокетничала и прижималась к нему. Он отталкивал ее, смеясь.

Когда Пьер пригласил на танец Эмму, она подумала, что он просто хочет избавиться от своей слишком навязчивой поклонницы.

И все равно пошла за ним. Она танцевала с Пьером когда-то раньше и сейчас вспомнила их разгульную вечеринку после семинара, который проводила «Супра Дата» в Марракеше, за год до ее отъезда в США.

Когда она возвращалась с той вечеринки, ей приснился странный сон, который Эмма помнила до мельчайших подробностей.

Вообще-то сны ей не снились никогда. То есть считается, что сны снятся всем, но она своих не помнила. Эмма завидовала людям, которые, проснувшись, могли в подробностях рассказывать свои сны.

Но однажды ей приснился сон. Всего один раз. Один-единственный за все тридцать восемь лет! Году в девяносто третьем или девяносто четвертом. Позже Эмма пыталась вспомнить, что вызвало этот сон. Как советовали психологи, она положила на прикроватную тумбочку блокнот и карандаш, чтобы записывать мысли, которые придут ей в голову по пробуждении, между двумя циклами сна. Тщетно. Она ставила будильник на середину ночи – сегодня на два часа, завтра на три, – чтобы было проще ухватить собственное бессознательное. Безрезультатно.

Итак, ей приснился сон только один раз за всю жизнь. Зато какой! Всякий раз, вспоминая его, она краснела, как швед в первый день на пляже. Эмма запомнила этот сон в мельчайших подробностях. Она лежит в спальнике на склоне холма. Вокруг спят десятки людей. Она лежит на спине и смотрит в небо: светает, только-только занимается рассвет. Вдруг она понимает, что в ее спальник проскользнул мужчина. Он на ней. Внутри нее. Живот, грудь, вся плоть воспламеняется до пальцев ног. Он говорит, не шевеля губами, она не понимает ни слова. Над ней его плоское лицо, будто не имеющее отношения к движениям его бедер. Она утыкается в его крепкую шею, вдыхает запах его плеч, тонет в нем. Он берет ее за волосы на затылке и оттягивает голову назад, чтобы поцеловать в губы. Только теперь она понимает, что они не одни: рядом лежит ее жених, здесь же ее знакомые, которые только притворяются, что спят! Кто-нибудь их точно увидит. Эмма протестует для виду, но не может оторваться от удовольствия. Физическое наслаждения было настолько сильным, что проснулась она в поту…

Своим снам не прикажешь, ими не управляешь. И кастинг для них тоже не проведешь. Почему Пьер Шаванн? Почему Пьер появился в этом сне? Она едва его знала. Он старательно держал дистанцию. Они, как сказала бы Валери, не были fit друг для друга. Знай Эмма, что подобное эротическое приключение испытает только раз в жизни, она «заказала» бы подсознанию для этого Хью Гранта, Роберта Редфорда или… Рассела Кроу. Настоящего. А если бы пришлось выбирать из собственного окружения, то парней покрасивее, с которыми она проводила время.

Теперь, когда Эмма встретила Пьера, сразу же вспомнила этот сон, ее окатило волной неловкости, более того, она чувствовала себя подавленной. Она проклинала подсознание за такой подарочек. Через несколько месяцев появилась возможность уехать в США, и поводы ссориться с темной частью подсознания возникали все реже. Надоедливые образы не напоминали о себе, разве что в ходе беседы, чтения романа или когда кто-то вспоминал о собственных снах. Но сейчас, танцуя с Пьером, она вновь вспомнила этот сон.

– Ты хорошо танцуешь, – сказал Пьер, сжимая ее запястье.

– Даже если я сбиваюсь с ритма? – пошутила Эмма.

– Зачем ты это говоришь? По-моему, все отлично.

Началась медленная мелодия. Пьер повернулся к Эмме.

– Выбора нет, – сказал он.

Она промолчала, подумав, что выбор есть – можно просто не танцевать. Зачем портить ему удовольствие? Первые аккорды You're Beautiful, песни, прославившей Джеймса Бланта два года назад, раздались на площадке. Их тела соприкасались, словно узнавая друг друга. «Тела не врут», вспомнила Эмма любимую аксиому своего старого преподавателя психологии.

Пьер не задавал вопросов, он просто двигался в такт музыке. У него была отличная партнерша. На самом деле он мало знал о ней, но это и хорошо. Она создана не для него, нет. Он вспомнил разговор с коллегой в тот день, когда узнал, что Эмма уезжает работать в США и что она выходит замуж, – приятель Жак сообщил ему эту новость.

«Кстати, ты в курсе? Эмма Шеннон уезжает в США. Там у нее жених». – «Да? А кто он?» – «Некий Брэдли Шпитс, банкир». – «Повезло мужику».

На этом все. Потом он забыл об Эмме.

Они протанцевали до половины первого, почти не разговаривая.

– Как, не мечтаешь поработать в НАСА? Смог бы слетать в космос, – пошутила Эмма, чтобы поддержать разговор.

Очевидно, она вспоминала время, когда они работали вместе. Тогда освоение космоса увлекало его почти так же, как первые шаги Интернета.

– Знаю, но для меня дороговато. Двести тысяч долларов разом, ведь так?

– Слушай, ты же нормально зарабатываешь? Такое впечатление, что вся техника здесь твоя! Создал свою фирму?

– Нет, все начал мой брат. Когда он тяжело заболел, я приехал в Марсель поддержать его, да так и остался.

– Занимаешься коммерцией?

– Всем. Знаешь, когда фирма такая маленькая, надо быть везде одновременно.

Когда она сказала, что уже поздно и пора идти, он тут же согласился.

Снаружи тишину нарушал только плеск моря. Эмма и Пьер шли рядом по аллее, усыпанной гравием. Прошли метров тридцать и выяснили, что живут в разных зданиях. Они расстались прямо перед аркой, которая стояла перед входом в южное крыло отеля. Эмма почувствовала, как сжимается сердце.

Позже Пьер рассказал ей, что он представлял, как украдет у нее поцелуй, но отказался от этой мысли. Возможность «схлопотать по морде» представлялась ему слишком вероятной.

– Здесь расходятся наши дороги, – объявила она с деланным весельем.

И они попрощались.

6

Всегда обожал разгадывать загадки. В три года я сам научился читать. В пять доводил маму до белого каления, когда она открывала свои журналы на столике и видела, что кроссворды разгаданы, а ответы на шарады подписаны. В восемь я сходил с ума по большим загадкам Истории: Железная маска не отпускала меня целое лето, а естественной или насильственной смертью умер Наполеон – до сих пор любимая тема для споров (которых, надо сказать, мне не хватает в наш век любителей тупо противоречить). Еще до начальной школы на меня повесили ярлык «опережает в развитии», а когда я был подростком, мать просто перестала со мной спорить. Я помню фразочку, после которой все началось:

– Дэн, иди сюда. Ужин готов.

– Щас, мам, подожди!

– Чего подождать? Ты что там делаешь вообще?

– Я думаю…

– Думаешь? Что это значит?

– Да, мам, думаю. Это же просто, нет? Ты вот уже пробовала думать, а?

На следующий день мать отправилась на поиски лучшего психолога в городе и все ему доложила.

– Дэн совсем меня не слушает. Он часами читает трактаты по истории и заставляет нас объяснять, почему мы принимаем те или иные решения, даже самые пустячные.

Психолог заставил меня прийти на прием и провел несколько сеансов. Я не помню точно, о чем мы говорили. Кажется, я объяснил ему, почему разумнее поставить прачечную в подвале здания и изменить схему движения транспорта в квартале. В конце сеанса он всегда звонил моей матери, чтобы признаться в собственном бессилии:

– Мадам, боюсь, последнее слово всегда за вашим сыном.

Не сомневайся: я был уверен, что знаю о Версале все. Считал, что знаю все о «короле-солнце» и его дворе. Пока не встретил того трудягу-архитектора в желтом спортивном свитере…

Ты наизусть знаешь мои мании и лучше всех – потому что именно с тобой я приехал туда впервые, почти двадцать лет назад, – что я ничуть не интересовался парком. Помнишь двухнедельную поездку по Европе, которую я организовал, не спросив тебя? Мне был двадцать один год, тебе – восемнадцать. Вначале ты прыгала от радости, а потом… ругала меня за то, что я не свожу глаз с часов и считаю минуты в странах, которым сотни лет. Я навязал тебе два часа экскурсии по Версальскому дворцу – уже тогда я знал его наизусть. Два часа со скоростью бегуна… из которых пятнадцать минут, по часам, в аллеях Ленотра, не останавливаясь ни перед статуями, ни перед фонтанами, не увидев достопримечательностей и ничего не поняв. Я пришел туда только для того, чтобы убедиться: реальность соответствует написанному в книгах, кучу которых я проглотил. Если б я и заглянул в рощи, то только чтобы воспользоваться… ты понимаешь. Но даже об этом я не подумал.

Все путеводители, как один, утверждали, что парк производит потрясающее впечатление своей красотой, но я совершенно не обращал на него внимания. Хуже, после того пропущенного свидания, у меня был миллион возможностей заметить ошибку с Аполлоном, но все прошло мимо меня.

Я даже обошел все парки, следуя указаниям безупречного путеводителя: «Как надо осматривать сады Версаля» пера самого Людовика XIV, чтобы важные гости открывали красоты парка, не пропустив важные виды и соответствия. Чтобы остановились перед фонтаном в тот самый момент, когда в нем заиграет вода, или перед газоном в час цветения. Первый вариант путеводителя король написал в 1689 году и потом несколько раз обновлял его с учетом изменений в парке. До самой смерти.

Я последовал всем его советам и прошел в точности по его следам. Испытал экстаз перед колесницей Аполлона, восхитился упряжкой со всех сторон. И ничего не увидел. Я не заметил послания, которое Людовик и Ленотр зашифровали в своем шедевре, основную мысль, спрятанную за эстетической безупречностью! Но нет! Я знал лучше всех, что эти сады, в которых встречаются свет и тень, широкие эспланады и филигранные украшения, небольшие рощи и бесконечные пространства, не только самые большие и красивые в мире. Прежде всего это демонстрация силы. Политическая программа. Они рассказывают историю, которую все куртизанки XVII века знали как свои пять пальцев: жизнь Людовика Великого, неразрывно связанная с солнцем, его эмблемой, и воплощенная в Аполлоне – боге солнца.

Никакое агентство по связям с общественностью не смогло бы придумать лучше! Солнце, душа Вселенной, – символ поразительный, могущественный, сразу понятный «домохозяйке моложе пятидесяти лет». Кроме того, это был знак современности, поскольку со времен Коперника астрономия вошла в моду. Король, сияющий в центре общественной системы, как Солнце – в центре Солнечной. Король старался быть добрым, справедливым, щедрым, спокойным, надежным, не устающим, раздающим всем тепло и свет, – одним словом, жизнь… Солнце являлось политическим символом!

Я прочитал сотни исторических книг и знал, что в расположении садов нет ничего случайного. В этом уникальном парке король был солнцем, а солнце – королем. Парк сориентирован по ходу движения солнца, с востока на запад. Светило поднимается на востоке, со стороны Мраморного двора, затем проходит над дворцом, вдоль Королевской аллеи, потом Большой канал и садится на западе, озаряя последними лучами фасад дворца. Даже говорят – но никто пока не смог этого доказать, – что в день Святого Людовика укрощенное солнце садится точно на краю Большого канала.

Архитекторам XVII века оставалось только определить символ видимой связи между солнцем и королем. Выбор пал на Аполлона! Божественный посредник. Если поставить Аполлона на упряжке в парке, каждый может заметить эту связь. Король был сыном божьим, как Аполлон – сыном Зевса – бога богов Олимпа.

Лучше не придумаешь! Вот он, гений Ленотра! Какой надо иметь талант, чтобы переложить на музыку – то есть на образы – политическую стратегию короля!

Ведь статуи оживали сами собой! Ле Брюн и Кольбер передали инструкции короля и рисунки Ленотра команде скульпторов – Жирардону, Куазево, Дежардену и Ле Онгру, – которые превратили парк Ленотра в удивительную иллюстрированную книгу – Библию на открытом воздухе! Но Библию без единого святого, без малейшего намека на католическую религию. Новый рай, где Людовик XIV – Аполлон – разгуливал запросто среди других античных богов.

Я считал за счастье пробежаться среди них. Последнее время я не носил МРЗ-плеер, как раньше. Какое удовольствие двигаться среди боскетов, любуясь ими в сотый раз, смотреть, как гениальные скульпторы трактовали миф об Аполлоне – мне этого хватало. Потому что все вокруг рассказывает истории. Каждая статуя, каждый фонтан что-то сообщают. И посетителя ведут, даже против его воли, среди боскетов к Истине, Мудрости, Откровению.

Версальский парк – не просто парк. Это сад-инициация, в котором мраморные гиганты, стоящие посреди фонтанов, спрятанные в лесах, накрытые зимой зелеными крышами, нашептывают сообщение, которое редко слышат рассеянные посетители. Не спорь…

Начнем. Фонтан Латоны открывает большой бал метафор: в нем мы видим крестьян, превращенных в жаб, которые отказывают в убежище матери Аполлона, спасающейся бегством вместе со своими детьми. Прозрачный намек: фрондерам стоит последить за своим поведением. Это они 5 января 1649 года заставили Анну Австрийскую, мать Людовика XIV, бежать из парижского Пале-Рояля с двумя сыновьями через черный ход, чтобы укрыться в Сен-Жермен-ан-Лэ![6]

Фонтаны Ящериц, рядом с Латоной, повторяют эту мысль.

Сюжет развивается далее в фонтане Дракона: Дракон, которого победил ребенок-Аполлон, лежит, весь изрешеченный стрелами. Еще один намек на мятежников и восстания. Чуть дальше Энцелад, несчастный гигант, который осмелился восстать против Юпитера и захотел свергнуть его с Олимпа, лежит в роще, которая носит его имя. Его раздавило горой камней. Огромный рот открыт: он обращает к небу молитву о помиловании. Жестокое наказание гиганта, забитого камнями-скалами заживо за то, что вызвал гнев богов.

Даже помазанный богом, король зависим от милости толпы, и молодой Людовик знал это лучше, чем кто бы то ни было. Его деда, Генриха IV, убили. Кузена, Карла I, английского короля, казнили.

Поэтому все аллегории в парке предназначены для смирения дерзких, замышляющих напасть на короля Франции. Во всех рощах и фонтанах будто слышится предупреждение Людовика XIV: «Мятежников я накажу по заслугам». Хотелось бы мне побывать там с тобой, чтобы показать, как этот парк дышит политикой!

Конечно, это я виноват, что ты так поздно заинтересовалась садами Версаля. Надо было рассказать тебе о своих исследованиях с самого начала. Тогда ты бы лучше поняла, почему я так люблю фонтан Аполлона. Он стоит в одну линию с газонами Латоны, на краю Зеленого ковра. Аполлон, кажется, устремляется в воздух, чтобы броситься на спасение своей матери… Когда знаешь, какие тонкие нити связывают сына с той, что произвела его на свет, такое положение кажется совершенно естественным. Логично, что бог солнца повернут к Латоне.

И тем не менее именно здесь и таится ошибка! Боже, как я мог не заметить? Почему потребовалось дождаться появления Леру, который раскрыл мне глаза? Конечно, едущий в эту сторону Аполлон может спасти свою мать, но он двигается против хода солнца! Специально ли так сделали, и если да, что за этим скрывается? Я не переставал обдумывать этот вопрос. Ночами мне снились сны об этом. Я перерыл кучу исследований, в которых утверждалось, что колесница обращена на самом-то деле к гроту Фетиды: в этом фонтане, расположенном рядом с дворцом, действительно можно было полюбоваться на скульптуру отдыхающего Аполлона, ночью, среди нимф, готового отправиться в путешествие на запад. Абсурдность этой интерпретации подтверждается разрушением грота в 1684 году.

Действительно, авторы, кажется, пришли к некоему общему мнению: странное положение Аполлона, разумеется, «противоречит» солярному мифу, но, по большому счету, это не очень важно.

Но я чувствовал, что не могу бросить эту тайну, не разгадав ее. Всю жизнь, всю свою карьеру – ты прекрасно это знаешь – я находил решения там, где другие не видели ничего, кроме проблем. В программировании, технологиях, где угодно… Неужели Версаль мне не покорится?

Я чувствовал, что, если хочу действительно раскрыть тайну, добиться успеха там, где остальные потерпели неудачу, мне нужно увидеть первые планы, которые сделал Ленотр, садовник Людовика, первые эскизы бассейнов, Зеленого ковра, Большой Перспективы, боскетов, всего огромного шедевра, который он рассеял по Версалю.

«Ленотр». «Людовик XIV». «Парки Версаля». «Первоначальные планы». «Первые чертежи». Я пробил десятки ключевых слов через artvalue.com, и сайт оповещал меня, когда интересовавшие меня объекты появлялись на аукционах. Несколько раз так и получилось, но я не нашел ничего, что касалось бы Аполлона или оригинальных рисунков Ленотра.

Я приехал в Бостон, и прошло еще несколько недель, прежде чем у меня появилась возможность снова вернуться к досье на Версаль. Я был занят нападками конкурентов на мою компанию, хоть я и отошел от непосредственного управления, чтобы посвятить все время благотворительному фонду. Паттмэн выходил из себя, увольнял людей и швырялся банками колы на совещаниях. Так что проблема Аполлона отошла на второй план и грозила превратиться лишь в воспоминание.

Но однажды утром накануне Дня благодарения в офис мне позвонила Сандра.

– Дэн, ты сейчас можешь говорить? Не мешаю?

– Ты, Сандра, никогда мне не мешаешь.

Сандра работает в «Контролвэр» лет сто и уже несколько лет руководит фондом, который основали мы с Амелией. Ты знаешь эту девушку! Микропроцессор в мочке левого уха! Ее я назначил заниматься запросами о финансировании. С тех пор как мы стали одной из самых влиятельных благотворительных организаций в мире, нас ими заваливают. В принципе основное направление нашей деятельности – борьба с бедностью, и мы же не можем помешать всем видам благотворительных ассоциаций, владельцам рушащихся замков или хранителям нищих музеев писать нам. Когда все знают, что ты можешь потратить шестьдесят миллиардов долларов, им хочется…

– Дэн, у меня тут гость из Франции. С заданием от министерства культуры. Речь идет о Версале.

Сандра знала, что эта тема меня интересует.

– Что именно они хотят?

– Говорит, что коллекционер-француз выставляет на аукцион в Париже небольшой сундучок в стиле буль, принадлежавший Людовику Четырнадцатому. Скорее всего, вещь покинет пределы Франции, если Версаль не найдет средств на покупку. Нужны меценаты. Нас это, в общем-то, не касается, но…

– Цена?

Сандра привыкла к моей манере говорить без обиняков.

– Восемьсот тысяч долларов.

Мелочь, само собой. Только вот я не имел ни малейшего желания отказываться от своей стратегии. Деньги моего фонда предназначены не для того, чтобы французские дворцы обогащали свои коллекции за мой счет. Но я мог предложить им эту сумму лично, не через фонд. В конце концов, речь идет о Версале.

– Проводи гостя ко мне.

Через час Пьер де Клавери сидел в моем кабинете. Лет сорок, большие очки, темно-синий костюм, белая рубашка, темно-красный галстук – идеальный вид высокопоставленного французского чиновника. Никаких диссонансов. Он пришел встретиться с Сандрой, чтобы представить ей проекты сохранения Версаля за счет меценатов. Говорит по-английски медленно, но неплохо, и совершенно не смущается из-за того, что находится в кабинете самого могущественного благотворителя в мире.

– Месье де Клавери, у меня есть полчаса.

Твой старый трюк, чтобы не дать совещаниям затянуться…

Клавери достал из дипломата фотографии и документы, которые доказывали подлинность этого сундучка. Едва ли больше обувной коробки, выполнен между 1685 и 1690 годами, мастер Андре Шарль Буль, с самого начал предназначался для версальского кабинета, в котором Людовик XIV хотел его поставить. Я рассеянно слушал рассказ. Два раза поговорил с Паттмэном по телефону о деле «Балко». В конце пятнадцатой минуты прервал своего собеседника.

– Послушайте, месье де Клавери, поступим проще. Я дам вам восемьсот тысяч долларов… если вы скажете мне, почему колесница Аполлона развернута в другую сторону.

Чиновник замолчал, положил документы на стол. Я ждал, что он сменит тему, вернется опять к своей коробке, что он засмеется. Но нет, Клавери сидел прямо, почти неестественно прямо.

– Колесница в другую сторону… Старая история. Многие историки брались за нее. И обломали о нее зубы, если позволите так выразиться, месье Баретт. Парк не раз перестраивался! – Он слегка улыбнулся, потом продолжил: – Есть только один способ узнать: найти старые, самые первые рисунки Ленотра. Но здесь все тоже не просто…

– Ведь все они уже проанализированы, разве нет? Они во Франции, в Национальной библиотеке или во Французском институте, так?

– Конечно. А вы знаете, что молодой исследователь, Пьер Боннор, нашел еще один план – тысяча шестьсот шестьдесят четвертого года? В хранилищах Национальной библиотеки…

– Да, я видел в его блоге. Он был атрибуирован некому Франсуа де Лапуанту, хотя, видимо, выполнен рукой Ленотра. Но это не начальный план, в нем нет ничего нового про Аполлона.

– Действительно так… Но это открытие доказывает как минимум одну вещь: нельзя исключить, что найдутся более древние – в частных коллекциях, архивах, старых музеях, чердаках… Особенно в Швеции.

В Швеции? На сей раз я замер. Почему в Швеции – непонятно.

– В Музее Стокгольма, – продолжил Клавери, видя мое изумление, – хранится самая большая коллекция рисунков Ленотра в мире. Может, среди них найдется рисунок, имеющий отношение к Аполлону? План части парка? Или там есть человек, который скажет, где надо искать?

– Откуда вы все это знаете?

Чиновник посмотрел на меня почти с вызовом, гордый от того, что может продемонстрировать знание французской истории. Прежде всего американцу.

– Несколько лет назад я работал в Лувре, – ответил он. – Мы обменивались многими произведениями со Стокгольмом. Но рисунки Ленотра остались там. Их не вывозят. Они слишком хрупкие.

– Но почему они там?

– Старая история. Внучатый племянник Ленотра предоставил шведскому архитектору доступ к рисункам мэтра. Он позволил сделать копии и даже вывезти оригиналы.

– Кто ваш человек в Стокгольме?

– Это вопрос на восемьсот тысяч долларов?

Говорил он медленно, а вот думал быстро.

– Вы все поняли совершенно верно, месье де Клавери.

Чиновник стряхнул кончиками пальцев невидимую пылинку с рукава пиджака.

– Страндберг, Катрин Страндберг. Хранительница музея.

На следующий день я распорядился сделать перевод денег для Клавери. И вылетел в Стокгольм.

7

Эмма вошла в номер несколько разочарованная, если не сказать обескураженная. От общения с Пьером всегда появлялось странное чувство незавершенности. Даже ничего не значащие разговоры, казалось, оставляли ощущение недосказанности. В прошлом, когда они несколько раз завтракали вместе, он ничего о себе не рассказывал. «Считай другом того человека, – говорила мать, – с которым можешь поговорить о том, что болит». С Пьером они никогда не говорили о сокровенном, как и о пустяках. Они, несомненно, могли бы быть друзьями, но он как будто определил между ними зону отчуждения. Конечно, сегодня вечером они стали немного ближе, но невидимая стена так и не исчезла.

Эмма села на кровать и включила компьютер, чтобы отвлечься; пока ноутбук загружался, она приняла душ. Вернулась, набрала пароль, опять отошла почистить зубы. Выйдя из ванной в любимой голубой пижаме, Эмма попыталась подключиться к Интернету. На этот раз, к ее большому изумлению, не появилось никакого сообщения об ошибке. Она набрала адрес сайта своей компании, и он сразу же открылся. Удивительно – все опять работает!

Мир спасен от Big One, неотразимого всемирного вируса! Значит, исследователи обнаружили авторов атаки и нейтрализовали их. Это наверняка было непросто, но специалисты, как видно, добились успеха. Она едва не позвонила Пьеру, чтобы рассказать об этом, но сдержалась.

Эмма поудобнее устроилась на кровати и начала с ответов на письма Брэда. Забавно, какими банальными они казались в этих обстоятельствах. Никаких намеков на разговор перед отъездом. Брэд писал, что работа не очень пострадала от сбоя Интернета, беспокоился об Эмме, с нетерпением ждал новостей. Она написала ему коротенькое письмо с новостями, не больше десяти строчек, и закончила по-французски: «Как я счастлива, что ты есть!» На языке Мольера эта фраза казалась ей весомее, чем на английском. Она не впервые замечала: чувство, выраженное по-французски, казалось не таким поверхностным.

Еще на два срочных сообщения Эмма ответила лаконичным «о'кей». За два предшествующих дня ей пришло порядка двадцати писем. В двадцать раз меньше обычного. Значит, большая часть потерялась из-за сбоя работы Сети. Она уже собиралась закрыть почтовый ящик, как название последнего письма привлекло ее внимание. Тема письма обозначена на английском, отправитель – служба оповещения, на рассылки которой она подписалась.

Будьте осторожны с мелатонином. Погибли пять пассажиров. Эксперты опасаются начала эпидемии.

От статьи, которую она немедленно открыла, ее пробрала дрожь. «Тайна мелатонина»: информация о смерти пяти человек, принявших накануне или два дня назад лекарство, помогавшее избавиться от последствий перелета с большой разницей во времени. Как и в случае с Катрин Страндберг, все незадолго до гибели перенесли длительный перелет. Все страдали от частичной потери памяти последние часы перед смертью – забывали, где живут, имена близких, иногда даже свое имя. Причины смерти тоже оказались одинаковыми: затрудненное дыхание, отек и остановка сердца, часто после нескольких часов комы. На момент смерти две жертвы находились в Бостоне, одна – в Сиднее, четвертая – во Франкфурте. Пятая, очевидно, шведка – сотрудница музея. Никаких намеков на физическое насилие в статье не было. В должном порядке провели вскрытия, но пока еще ни один врач не смог определить точное течение заболевания, вызвавшего смерть. Можно ли говорить об аллергии, вызванной передозировкой лекарства? О непереносимости мелатонина, не выявленной прежде? О начале эпидемии? Эмма спросила себя: как журналист, написавший статью, связал воедино Сидней, Бостон и Франкфурт? Не говоря уже об Арроманше.

Был уже второй час ночи. Эмма не знала, стоит ли пытаться заснуть, но все равно забралась в постель и накрылась одеялом. Погасив свет, она опять подумала о Пьере. Судьба снова свела их, и у нее было смутное чувство, что стоит им остаться здесь еще на какое-то время – и произойдет что-то очень важное. Ничто не говорило о том, что они должны быть вместе, но ей очень хотелось узнать его получше. Возможно, помимо его воли ему отведено немалое место в ее подсознании. Эмма пожалела, что не сказал Пьеру о том, что чувствовала там, под аркой. Но что? Что она чувствовала?

Эмма зажгла лампу. Телефон стоял здесь же, на прикроватной тумбочке. Всего-то протянуть руку, набрать 928 и узнать, что думает Пьер об их отношениях. Но как он это воспримет? Она никогда не делала первого шага в отношениях с мужчинами. И ведь она в него не влюблена. Знать бы точно, чего она хочет! Может быть, просто поговорить по душам… Да, как минимум. Но все же больше всего она хотела быть уверенной в том, что нечто важное не окажется упущенным.

Эмма снова выключила свет. Женщина не должна звонить мужчине среди ночи. Психоаналитики говорят, что это даже опасно. Потому, что, если отношения строятся на таком поступке, устанавливается необратимый дисбаланс. Мужчины, и это правда, хотят только тех женщин, которых они сами соблазнили.

И что, какая разница? Речь идет о Пьере, а значит, не о желании. Что касается отношений, которые могут у них развиться, зайти слишком далеко все равно не получится: между их городами две тысячи километров.

…В половине второго ночи Эмма поднялась и на ощупь нашла телефон.

8

Пьер сидел на песке лицом к морю, ночное небо было почти безоблачным: он ждал прихода Эммы, пытаясь вспомнить названия звезд. Когда она десять минут назад позвонила, он, пораженный, что Сеть заработала, сидел в Интернете. Фрэнк напугал его своей статьей про Big One. И вот Интернет удалось восстановить. Однако атака двух последних дней свидетельствовала о могущественной организации – группе террористов, у которой есть средства, прежде невиданные, и которые на этом не остановятся…

С 15.00 часов в Нью-Йорке, с 21.00 во Франции все работает нормально, однако Пьер все же не мог окончательно успокоиться. Что-то не давало ему покоя. Как все программисты, он не мог считать дело решенным, пока не проанализировал все «винтики». Кто руководил атакой? Какую цель преследовали киберпираты? Просто хотели продемонстрировать свою техническую мощь? Вряд ли. Можно предположить политическую цель: уничтожить Интернет – символ глобализации. А главное, если оставить в покое их мотивы, как они смогли обойти файерволы и антивирусы?

Вернувшись из клуба, Пьер сразу вышел на форумы специалистов, выискивая информацию в блогах хакеров и на сайтах производителей программного обеспечения. Прочитанное ничуть его не утешило. Разумеется, серверы были очищены, что и позволило оживить систему.

Но причины сбоя никто не смог установить точно. Эксперты находились все еще на стадии гипотез – многочисленных и противоречивых.

Единственное, в чем они были единодушны, – это масштаб поражения: речь шла о самом крупном сбое, который знал Интернет с момента своего появления. Стала очевидной чрезвычайная уязвимость Сети. Несмотря на систему оповещений и реальный прогресс, достигнутый в последние годы в обеспечении безопасности, компьютерные пираты намного опережали системы защиты. Пьер только что в электронном письме написал Фрэнку, казалось, уже успокоившемуся: «Вот увидишь, эта атака войдет в анналы. Надо извлечь из нее уроки». В это время его размышления прервал звонок телефона. Эмма.

– Пьер, прости, что беспокою.

Часы показывали полвторого ночи. Почему она звонит так поздно? Что-то случилось?

– Все хорошо, я не спал, – ответил он.

– Не могу заснуть. Ты не хочешь немного прогуляться?

Почему она позвонила? Ее беспокоит смерть той женщины, они же наверняка были знакомы? Или произошло что-то еще? Эмма не из тех, кто станет просто так звонить ночью.

– Ты, может, придешь ко мне? – ответил Пьер, не испытывавший ни малейшего энтузиазма от мысли выходить на улицу.

– Нет, я бы прогулялась.

– Ладно… Значит, так. Куда ты хочешь пойти?

– Неважно… Встретимся на пляже?

Несколько минут на то, чтобы одеться, и Пьер вышел и сейчас ждет уже пять минут. Он уже спрашивал себя, не считает ли Эмма делом чести, как некоторые женщины, опаздывать, чтобы проверить, насколько терпелив мужчина. Хотя в прошлом Эмма совсем не была кокеткой, надо отдать ей должное. Но она могла измениться…

Пьер не знал, что Эмма, испугавшись собственной смелости, несколько минут выбирала пуловер, затем осмотрела себя в полный рост перед зеркалом у входа, потом приняла решение не наносить ни пудру, ни подводку для глаз. Кроме того, под аркой она остановилась, чтобы взять себя в руки и избавиться от смущения.

Когда он увидел Эмму, на ней были джинсы, спортивный свитер и кеды. Он никогда не видел ее такой. Длинные темные волосы развевались на ветру. Она протянула ему руку, чтобы помочь подняться. Пьер сделал это без ее помощи и обнял Эмму.

– Что-то случилось? – спросил он.

– Я не могла заснуть, захотелось прогуляться… Ты видел, Интернет опять работает.

Она подняла к нему лицо в тот момент, когда он, собираясь ответить, наклонился к ней. Их губы соприкоснулись.

Обнявшись, они пересекли пляж – ноги вязли в песке и гальке – и подошли к морю. Вдали виднелось начало извилистой дорожки, которая вела к следующему пляжу, по другую сторону утеса. Десятки любителей пеших прогулок проходили здесь каждый день. Но в эту ночь здесь не было ни души.

– Поднимемся на утес и спустимся по другой стороне на пляж? – спросила Эмма.

– Как называется утес?

– Не знаю, но здесь небольшая бухточка, подняться будет легко. А внизу, когда спустимся, окажется потрясающе. Прямо рай.

Пьер поцеловал ее в блестящие волосы.

– Ну, значит, вперед в рай.

9

Хранительница Национального музея в Стокгольме не чинила никаких препятствий для нашей встречи. Когда ты Дэн Баретт… По телефону я мало что ей сказал. Интересуюсь Андре Ленотром. Очень хочу увидеть планы и чертежи, которые принадлежат ее музею. Она сразу спросила: «Вы не собираетесь их покупать, ведь нет?» Опять репутация меня опередила. Утешил: я покупаю только то, что выставлено на продажу. Дальше беседа продолжилась в более расслабленном тоне. По хрипловатому голосу я представлял ее этакой Ангелой Меркель, только помоложе. Такие постоянно оказываются на ответственных должностях в северных странах. Но Катрин Страндберг оказалась совсем другой.

Перед отъездом я разузнал о ней кое-что. Этих файлов в то время у меня было больше десяти тысяч. Да, помню, ты часто меня упрекала, что я лезу в жизнь других людей. Но выбора-то нет. Собеседники знают все обо мне – во всяком случае, все, что рассказывает пресса. И разузнать кое-что о них – это единственный способ оказаться на том же уровне информированности. Помнишь тот день, когда я впервые встретился с твоим отцом в Нью-Йорке? Когда я заговорил о годах, которые он провел с Ричардом Никсоном, мне показалось, ты сойдешь с ума. Ты едва не орала: «О чем вы собираетесь с ним говорить, раз ты все уже знаешь?» Я ответил: «О том, кто он на самом деле! Это гораздо интереснее, нет?» За этим последовала очень длинная пауза, помнишь?

Намного позже ты скажешь мне: «С компьютером можно узнать о людях все, кроме того, что у них на сердце».

Когда речь заходит о человеке, с которым я уже встречался, карточки мне еще полезнее. Так, я могу поздравить человека со статьей, вышедшей в New York Times полгода назад, даже если не читал ее… Производит впечатление, и немалое.

Когда я только начинал, ведение этих файлов страшно утомляло. Сегодня достаточно записать несколько фраз на телефон или наушники с микрофоном, работающим Wi-fi, на выходе со встречи. Данные передаются по Интернету, и специальное устройство печатает карточку.

Итак, середина января, идет снег, и «Боинг-747» American Airlines садится в аэропорту Стокгольма. Дорога до города показалась мне невыразительной. Под белым покрывалом все города Европы похожи друг на друга. Ничего интересного. Такси, аэропорт, отель – не тебе рассказывать про рутину.

Хранительница приехала встречать меня в аэропорт. Глядя на нее, я понял, что система карточек и файлов все же несовершенна. Я знал все об ее образовании (история искусства, управление общественными организациями), карьере (успех высокотехнологичного музея для детей, который она создала из ничего в северном городишке, позволил ей занять нынешнее престижное место) и даже о личной жизни: тридцать три года, разведена, детей нет. Но, поскольку фотографии не было, я не мог представить, что Катрин Страндберг окажется красивой блондинкой, просто северным ангелом: длинная шея, короткая стрижка, вьющиеся волосы.

С ней была женщина – невысокая, русая, в английском стиле. Ее пухлая рука смялась, как пластилин, когда я ее пожал.

– Я решила посвятить вам весь день, месье Баретт, – сразу объявила Катрин. У нее был восхитительный глуховатый голос, напомнивший мне какую-то итальянскую певицу.

Безупречный английский. Она не стала упоминать, что зимой график работы музея совпадает с графиком захода солнца: в три часа музей закрывается.

– Как мило с вашей стороны… Но ведь хватит и нескольких часов, разве нет? У меня обратный самолет сегодня в пять дня.

– Если вы хотите увидеть все, то понадобится как минимум день, – настаивала она, улыбаясь.

Было 9 часов утра. Я хотел посмотреть документы и как можно скорее вернуться в Бостон. Знаю, что ты только что вообразила: круто было бы провести там ночь с такой хозяйкой. Но этого в плане не было. Точка.

Мы пересекли весь город и направились прямо в музей, по случаю моего приезда закрытому для публики на два часа, чтобы я мог пройти инкогнито. Эффект «Баретт» – еще один пример… Мой друг Брэд Питт, обожающий Ван Гога, регулярно заставляет открывать лично для него музей в Амстердаме, чтобы показать любимого художника друзьям. Люди, которые жалуются на свою известность, невыносимы, правда?

Катрин Страндберг провела меня в отдел графики. Длинная комната в старом стиле, застекленные витрины, большие прямоугольные столы под окнами. Бумаги хранились в огромных пластиковых ящиках и чемоданах. Я поражен: ни один документ не оцифрован. Посетитель, пройдя должный контроль, сверялся со списками, разложенными по папкам. Выписав шифр интересующего его документа, он заполнял карточку-требование, по которой архивист искал нужную бумагу на стеллажах.

К счастью, Катрин подготовилась к моему приезду. Ее спутница быстро принесла нам полдюжины больших бумажных и пластиковых папок, в которых лежали рисунки, атрибутированные Ленотру. Чтобы убедиться, что я в полной мере осознал степень оказанного одолжения и ценность предоставленных мне сокровищ, она напомнила, что во всем мире существует не больше двадцати рисунков, полностью выполненных одним Ленотром; около сорока тех, что вместе с ним делали помощники и на которых он сделал пометки, и сотня более-менее современных копий.

– Наденьте, это обязательно, – сказала она, протягивая мне пару белых перчаток из тончайшего эластика.

Я смотрел, как ее красивые пальцы исчезают в поскрипывающем эластике. Катрин аккуратно открыла коробку.

– Рисунки никогда не входят в постоянную экспозицию, – объяснила она, вынимая первый лист. – Три или четыре раза за сто лет, в лучшем случае, их показывают публике.

По одному, очень нежно, словно переставляя редкий фарфор, она вынимала из папок и вкладышей чертежи и раскладывала их передо мной на большом столе, освещенном двумя лампами белого света. Большая часть работ забрана в картонные рамки. Катрин комментировала их ликующим голосом. Музей Стокгольма столь богат рисунками Ленотра потому, что триста лет назад один молодой шведский архитектор поехал учиться к французскому двору. Этот Карл смог перевезти в родную страну, как и рассказывал Клавери, много подлинных рисунков мэтра.

Большинство рисунков – каскады, разработанные для королевских владений: Со, Сен-Жермен… Во-ле-Виконт здесь же: Катрин показала мне превосходный вид поместья, самый большой из известных рисунков Ленотра. Метр тридцать в длину, семьдесят сантиметров в ширину. Я пришел в восторг от чертежа фонтана Юпитера, бога богов, отца Аполлона. Насколько я знаю, этот фонтан никогда не был построен в садах Версаля. Вообрази, Юпитер – бог грома и молнии! Людовик XIV не допустил такого соперника в своих владениях!

Я восхищался этими работами, как восхищаются старыми картинами или египетскими статуями: не столько из-за внутренней красоты, сколько из-за чувства, которое они вызывают, воспоминания о людях, творивших ради их появления на свет. Старые вещи способны воскрешать людей, тебе не кажется?

Катрин приходила в восторг перед каждым рисунком, который она выкладывала перед нами. Она хорошо знала технику Ленотра и говорила о нем, как фанат о своем идоле.

– Вот это проект каскада Марли. Видите, как он воспроизводит на плане третье измерение? Как использует тени от больших деревьев, изгороди и потоки воды? Поразительно, правда?

Катрин отметила, что не всегда известно, для какого поместья сделан рисунок. Некоторые проекты, которые не были реализованы в Версале – порой против воли автора, вынужденного приноравливаться к переменчивым вкусам Людовика, – могли быть предложены для других мест.

– Почему он делал это? Чтобы оправдать затраты? – спросил я.

– Скорее из мести, я бы сказала. Показать, что его проект несправедливо отвергли… Сказать Людовику что-то вроде: «Вы не захотели ставить его у себя, сир, но посмотрите, как красиво получилось у других».

Позже, намного позже, я вспомнил эти идеи Катрин Страндберг. Она первая озвучила возможность мести доброго Ленотра своему другу королю.

Когда на стол лег последний рисунок, Катрин скрестила руки на груди и с улыбкой повернулась ко мне.

– Вот, месье Баретт, прекрасно, правда?

Она видела, что я не разделяю ее энтузиазма. Я был, ты догадываешься, слегка разочарован. В музее не оказалось ни единого рисунка, связанного с Аполлоном.

– Что именно вы ищете в нашем музее, месье Баретт? – спросила она, осторожно складывая большой план Во-ле-Виконта.

Я не видел причины и дальше скрывать от нее цель моего визита.

– Честно говоря… подготовительные чертежи фонтана Аполлона.

– Статуи Тюби или самого фонтана?

– И то и другое…

– Только не говорите, что озадачились…

– Да, совершенно верно, положением статуи…

Она звонко рассмеялась.

– Что же вы сразу мне не сказали! Вот, оказывается, что мучает вас с самого начала! Что ж, вы не первый. Пойдемте, я кое-что вам покажу.

Она сделала несколько шагов к стеллажу, стоящему чуть подальше, и взяла огромный фолиант, на обложке которого был изображен Версаль. Всего за несколько секунд она нашла, что искала: черно-белый рисунок скульптурной группы Встающего солнца, в центре которой был Аполлон. Сверху – фотография самой скульптуры. Группа, изображенная на рисунке, казалась более компактной, чем на фотографии.

– Вот, – сказала она, – это первоначальный рисунок Лебрюна. А на фотографии – скульптура Тюби. Посмотрите, месье Баретт, как замечательно сработал скульптор! Он добавил к начальному рисунку детали, но ничем этого не выдал. Поставил Амура на ноги, а вокруг него, в бассейне, тритоны и киты!

Катрин опять воодушевилась. Со своего места я мог отлично разглядеть рисунок, но не видел ни малейшего указания на то, должны ли были статуи сначала смотреть на замок или от него, к деревне. Заднего вида тоже не было. Катрин смотрела на меня.

– Если вы сможете понять, в каком направлении должна была двигаться колесница, что ж, вы сильны… вы видите вещи, которых никто никогда не замечал! Значит, правда, что вы провидец, месье Баретт!

Еле уловимый оттенок иронии, который послышался в ее голосе, раздражал. Она брала надо мной верх, так как была осведомлена в чем-то лучше меня. И, как все красивые женщины, знающие о своей красоте, считала, что находится на уже завоеванной территории. Я понял, что ничего нового больше не узнаю, и решил закончить визит.

– Мадам Страндберг, благодарю за прием. Не буду вас больше задерживать. Через два часа вылетает самолет. Вы не могли бы вызвать мне такси?

Катрин бросила взгляд на часы.

– Месье Баретт! Вы не поедете прямо сейчас! Нет ничего тоскливее, чем ждать в аэропорту. Даже в VIP-залах. Я вызову такси через полчаса. Сегодня в Стокгольме свободное движение. Давайте выпьем кофе, что скажете? На соседней улице очень симпатичный бар.

Ее смелость удивила меня. Обычно люди ведут себя со мной или униженно, или почтительно. Но времени среагировать у меня не было. Она уже накинула мне на плечи свой шарф и застегнула свою огромную красную пуховую куртку. Показала, в какой стороне выход. Детская радость проказницы сверкала в ее ясных глазах. Она была похожа на большую Красную Шапочку. Я прекрасно знал, что оттолкну ее часом позже, но внезапно мне очень захотелось пойти за ней.

– Литературное кафе. Отсюда метров пятьдесят. Вот увидите, очень милая атмосфера.

…Мы вошли в кафе и сели под книжными полками в старом зале, стены которого были уставлены книжками и фотографиями с подписями великих писателей. Катрин выглядела свежей и привлекательной. На моей карточке значилось, что она написала докторскую диссертацию о персонажах сказок братьев Гримм. Я завел разговор об этом. Дал ей рассказать о ее теории, о которой ничего сейчас не помню, кроме движения ее губ – небольших волн, медленных и любящих порезвиться. Потом я резко перебил ее, сказав, что моя персональная специальность – портить красивые истории. Уже несколько лет моя любимая игра с Кевином по вечерам – придумывать технологические приспособления, которые развенчивают истории с феями. Например, Мальчику-с-пальчику мы давали GPS, чтобы он нашел нужную дорогу, а семи нянькам – сотовый, чтобы они предупредили прекрасного принца…

– А почему вы так интересуетесь Версалем? – внезапно спросила она, очевидно, желая сменить тему.

У меня не было ни времени, ни желания все ей объяснять. Тем не менее я коротко упомянул Бертрана Леру, его теорию «исправленного» замка и знаменитые «горбы». Когда я произнес это слово по-французски, она вздрогнула. Она явно знала, о чем я говорю.

– Вы знаете, что такое эти «горбы»?

Она отодвинулась на стуле, забеспокоившись.

– Да, конечно…

– В Версале? Вы там бывали?

– Да, дважды. Впервые, когда еще училась… Второй раз примерно два года назад, на конгрессе.

– А кто рассказал вам об отклонениях в парке?

Она сжала губы и опустила глаза. Явно знала больше, чем хотела рассказать.

– Познакомилась там с одним… ландшафтным дизайнером. Француз. Без ума от истории. И вообще очень страстный человек. Он опубликовал огромное исследование в каком-то журнале по дизайну садов.

– И что же? Какая у него теория?

Катрин отбросила вопрос одним взмахом руки. Казалось, она говорит: «Неважно, давайте сменим тему».

Она сказала или слишком много, или недостаточно. Почему она не хотела называть этого человека? Почему жалела? Они знакомы лучше, чем она хочет показать? По какому-то неблаговидному поводу?

– Что он рассказал вам, скажите? – продолжил я, делая вид, что не замечаю ее замешательства.

– А, ничего! Он был несколько… особенный. Всех экспертов Версаля положил на обе лопатки.

Необычный исследователь. Презираемый истеблишментом Версаля. Это мне кое о чем напомнило.

– У него не было степени по искусствам?

– Историческим памятникам, вы хотите сказать…

Катрин улыбнулась. Она знала, что, если ты хочешь проникнуть в круги экспертов в области истории во Франции, необходимо иметь звание главного архитектора исторических памятников.

– Нет, простой дизайнер парков, очевидно, – продолжила она, все еще сомневаясь. – Он доказал, что в семнадцатом веке на северном фасаде дворца существовала шестиугольная лестница. Никто ему не поверил… Но спустя несколько лет совершенно случайно нашли эту лестницу…

История с лестницей! Ну конечно. Бертран Леру, помнится, рассказывал мне об этом человеке. Его учитель, который нашел тринадцать «горбов».

– Понятно… Я тоже слышал эту историю! Ну и что? Эксперты поссорились из-за нескольких каменных блоков. Вот, знаете, люблю я исследователей. У меня в «Контролвэр» их сотни работают. Но суть истинного исследователя сводится к жалобам на то, что никто не понимает его гениальности…

– Несомненно, месье Баретт. Но этот отличался от других. Он был… Эйнштейном Версаля. Христофором Колумбом садов!

– Что вы имеете в виду?

Катрин поболтала ложкой в чае и улыбнулась. Я смотрел на нее: голова склонилась над чашкой, она медленно подняла на меня глаза и снова опустила. Казалось, ее взгляд умолял. Как и голос – грудной, проникновенный, почти горестный. Какой соблазн. Удивлена, признайся! С момента нашего знакомства женщины не очень меня интересовали. Мы часто об этом говорили. Слишком часто. В жизни есть другие битвы. В любом случае, управление предприятием вроде «Контролвэр» поглощает время и силы и почти не оставляет место желанию. Люди хотят меня даже меньше, чем я хочу их.

К нам подошел официант.

– Мадам Страндберг?

– Да?

– Такси подъедет через несколько минут.

Я смотрел на Катрин, которая вновь обрела уверенность и поблагодарила официанта. Инстинктивно я начал качаться на стуле. Еще задолго до тебя мама и коллеги говорили мне, что, когда я напряженно о чем-то думаю, начинаю раскачиваться, сам того не замечая. Медленное движение корпуса, широкое, как у маятника. Молодая женщина, казалось, смутилась. Я видел, как она отвела взгляд, взяла мобильный и заговорила по-шведски.

– Сейчас приедет ваше такси, – машинально повторила Катрин, повернувшись ко мне. – Сегодня свободное движение.

Мило с ее стороны беспокоиться, чтобы я везде успел, но почему она решила закончить разговор? Что рассказал ей этот исследователь парков? Он разгадал тайну Аполлона? Хватит ей уже мотать меня среди своих намеков и сомнений. Ты знаешь, такое обращение я долго не выдерживаю.

– Послушайте, Катрин, у меня остались считанные минуты… Я знаю про этого садовника, если вас это утешит, который проводил время, измеряя сады Версаля вручную, ползая по земле. Однажды он пришел к выводу, что существовала лестница около северного прохода, рядом с апартаментами королевы. Историки смеялись ему в лицо! Но когда главы иностранных государств приезжали в Версаль на саммит Большой семерки, потребовалось провести земляные работы, и случайно нашли следы шестиугольной лестницы…

– Честно говоря, так ли уж необходимо обсуждать идеи этого господина? – отрезала Катрин. – Мало ли идей насчет Версаля, одна чуднее другой!

– Катрин, пожалуйста… В чем проблема?

– Он взял с меня слово хранить тайну.

– Я умею хранить секреты.

– Я тоже. В этом и есть принцип тайны.

– Катрин, не играйте со мной…

– А то что?

Обычно в подобных случаях я начинаю считать, чтобы успокоиться. Но надо успеть добиться своего.

– Ничего. Подкуп должностного лица. Сколько за это дают в Швеции?

Она улыбнулась.

– Предупреждаю, силой вы не заставите меня ни о чем рассказать. Теория… лишит покоя.

– Катрин, довольно. Говорите!

Катрин Страндберг наклонилась ко мне и выпалила:

– Ничего особенного, чудачество. Он был уверен, что в садах Версаля Ленотр зашифровал математическую формулу существования Бога.

Вот тут я вздрогнул.

– Математическую формулу…

Она выдержала мой взгляд.

– Да, вы все верно расслышали. Теорема, которая доказывает существование Бога.

На секунду я задумался. Математическая формула Божественного творения? Только вообразить, что французский садовник, вооруженный рулеткой, смог найти такую бомбу? Что он смог пойти дальше, чем Паскаль, Эйнштейн и множество других? Прямо слышу, как Натан, мой директор исследований: Laughing Out Loud, LOL, как он выражается, говорит: «Дэн, зачем ты тратишь время на такую чушь? Иди лучше ко мне! Я нашел секрет дофинского угощения под сыром с трюфелями. Тоже француз научил. Вот это они умеют. И получается божественно!» Натан, ты помнишь, год брал по субботам выходные, чтобы изучить кухню великих французских поваров и попытаться вывести ее алгоритм.

Катрин смотрела на меня, не отводя глаз. Она откинулась назад и склонила голову набок, словно приглашая меня в свои размышления.

– Знаю, кажется, это невозможно представить. Он годы провел в этих садах. Но он не открыл мне формулу. Кроме того, вы сомневаетесь, что я настаивала…

Я хорошо мог это представить – козыри, которые могла пустить в ход Катрин, чтобы заставить исследователя заговорить.

– Прежде чем рассказать всем о своих открытиях, он искал неопровержимые доказательства. И почти достиг цели. Обещал рассказать мне, как только появятся доказательства.

В этот момент подошел официант и подал знак, что такси ждет у кафе. Пора идти.

– Катрин! Дайте мне номер вашего сотового, скорее! Я позвоню.

Я занес ее номер в телефон, натянул непромокаемый плащ и положил на стол шарф, который она дала мне раньше. Даже руки ей не пожал, честное слово. Сел в такси и сразу ей позвонил. У меня уже накопились вопросы, вызванные ее рассказом. Хорошо: Ленотр захотел найти в садах зашифрованное доказательство существования Бога, почему нет. В конце концов, можно ли придумать лучший способ подчеркнуть связь короля с Богом? Демонстративнее признать творение Божие в век, вообще говоря, Науки? Но в таком случае почему не явить всему миру сей благородный прожект? Почему прогуливающиеся его не могли увидеть? И если Ленотр спрятал формулу, кто захотел ее открыть и с какой целью?

Наконец, почему безумец был единственным, кто открыл этот секрет?

И еще один вопрос: необъяснимое направление колесницы Аполлона как-то связано с этой формулой?

Катрин ответила на первый звонок.

– Как вы быстро! – воскликнула она.

– Знаете, выживают только быстрые. Но вернемся к формуле… Он не дал вам вообще никаких указаний на ее состав?

На Стокгольм уже опустилась ночь. Крупные снежинки вились перед фарами машин. Поездка до Скавста не отличалась ничем примечательным. Я думал о Версале, о сиянии Большого канала под солнечными лучами, о тишине боскетов, о величии аллей. Уже минимум десять лет эти сады были тем уголком мира, в котором я любил прятаться. Никакие люксовые отели, никакие спа, никакие бассейны для миллиардеров не дарили мне той же благости, как этот парк. Может быть, потому, что я чувствовал, что все эти уголки не были обычными прогулочными дорожками. Нигде так не ощущалось дыхание Истории, как в этом парке. На Южном партере, перед Латоной и Аполлоном, я чувствовал то, что мои верующие друзья ощущают на хорах собора. Существование – близкое – Бога, Вечности, первичного Источника человека.

Всякий раз, как я приезжаю в Версаль два или три раза в год, нахожу ту же нежность и туже силу, хрупкое соединение могущества и изящества. Я восстанавливаю здесь силы. Может быть, причина в том, что там вписано существование Бога? Отмечено в генах этого парка, так сказать? Но если дело в этом, почему поколения историков, садовников и землемеров проходили мимо этого знака?

Высаживаясь из такси в аэропорту, зажав телефон под подбородком, держа в руках сумку, я пытался продолжить беседу, шагая к стойке регистрации.

– Катрин, вы же встречались с ним два года назад, так, с этим садовником? А потом? Он вам не позвонил потому, что еще не нашел искомого доказательства?

На секунду воцарилось молчание.

– Не могу вам сказать. Надо его спросить.

– Как его зовут на самом деле, этого доброго человека?

– Мишель Костеро… Нет, Костелло. Хотите, чтобы…

– Да, дайте мне его координаты.

Я хотел бы быть вежливее с Катрин. Но ничего не поделаешь, я автоматически заговорил командным тоном.

– Я еще не в офисе, а с собой у меня их нет… Я передам вам их по электронной почте, хорошо?

– Да, Катрин, спасибо.

– Можно узнать ваш адрес?

– Записывайте… treo… [email protected]

Я поколебался перед тем, как дать ей самый личный адрес. Тот, которым пользовались только мы с тобой. Но дело было чрезвычайное.

– Тре… как-как?

– Treo. T-R-E-O [email protected]

– О'кей.

– Катрин?

– Да?

– Хочу поблагодарить вас за день. Сплошное удовольствие.

– Мне тоже было очень приятно.

– Я уверен, что мы с вами еще встретимся.

– Зависит только от вас…

– До свидания!

– До свидания, месье Баретт.

Перед отключением ее голос прошептал мое имя, словно на выдохе.

«Я уверен, что мы еще встретимся». Я произнес эту фразу исключительно по привычке. Вынужденный встречаться с людьми, которых никогда не вижу во второй раз… Так и Катрин. Я знал, что в моей памяти она присоединится к череде незавершенных встреч, которыми полнится жизнь. Мне лично это неважно. В этот вечер, уезжая из Стокгольма, я вспоминал, что ты сказала мне однажды об этой фатальности пунктирных встреч. Тебя они утомляли. Приводили в отчаяние. Но не было ли это отчаяние, в конечном счете, одной из прелестей существования? Счастье «мельком» должно заставлять страдать, нет? Может, это и есть одно из лиц счастья?

Когда самолет начал снижаться над Нью-Йорком, то есть спустя восемь часов, я включил компьютер. В папке «Входящие» лежало письмо Катрин. 

Месье Баретт,

Парижский номер телефона, который у меня оставался, больше не числится за Мишелем Костелло, но я смогла отыскать его следы благодаря Ордену архитекторов. Год назад Костелло вышел на пенсию и поселился в Экс-ан-Провансе, на юге Франции. Я только что ему позвонила. Мне ответила его жена.

Мишель Костелло скончался несколько недель назад от опухоли головного мозга.

Мне очень жаль.

С наилучшими пожеланиями,

Катрин Страндберг.

10

Света звезд не хватало, чтобы осветить тропинку. Эмма и Пьер шли медленно. Они прошли залитую гудроном дорожку, затем змеившуюся в основании мыса тропинку. Говорили тихо. У Пьера не было времени ответить на замечание Эммы насчет Интернета, но теперь он не хотел возвращаться к этой теме.

Они сели на большой камень над Голд Бич. Золотой пляж, как его окрестили генералы 6 июня. «Слишком красивое название для поля битвы», – подумала Эмма. Несколько секунд молчания, едва нарушавшегося шумом волн внизу, у их ног. Поцелуй, еще два.

– Почему я? – внезапно спросил Пьер.

Вопрос застал Эмму врасплох.

– Потому что…

Она понимала смысл его вопроса, но сомневалась, что сможет ответить. Лицо Пьера, море и песок вокруг подсказали ей почти непроизвольный ответ. – Потому что… ты красивый.

Он возразил:

– Надеюсь, не только поэтому?

На что он рассчитывал, задавая этот вопрос? Что она объявит, что влюблена в него с первого взгляда, что он – мужчина всей ее жизни? Конечно, нет, она не умеет врать.

С тех пор как они живут с Брэдли, она впервые обняла другого мужчину. Эмма никогда не пускалась в приключения на один вечер, о которых ей рассказывали подруги, проводившие, как она, каждую вторую неделю в командировках. Бизнесмены, с которыми она встречалась в отелях, где останавливалась, или предприниматели, к которым приезжала на переговоры, часто пытались приударить за ней – некоторые, казалось, чувствовали себя обязанными сделать это из галантности, почти что из вежливости, – но она всем мягко отказывала. Со временем она заметила, что некоторые слова, манеры, улыбки воспринимались как предложение. И тщательно их избегала. Кроме того, Эмма узнала, какие формы отказа меньше задевают мужчин: необходимая предосторожность, когда нужно поддерживать с ними деловое сотрудничество. Она отговаривалась – по порядку – избытком работы, нехваткой времени, физической слабостью, приберегая в качестве последней меры самое обидное: «Вы не в моем вкусе». Железная причина, единственная по-настоящему верная – «Я не хочу обманывать мужа», – как ни странно, была наименее эффективной. Говорить донжуану о верности – все равно что размахивать красной тряпкой перед носом у быка. Против бабников есть только одно средство, теоретически более надежное, чем намек на верность: прямое объявление своей нетрадиционной ориентации. Но после этого ситуация могла стать еще опаснее. Одна из подруг совсем недавно говорила, рассказывая о себе: «Все больше мужчин носятся с мечтой вернуть лесбиянку на верный путь…»

Эмма не знала, как объяснить Пьеру: она сама не может определить то, что она чувствует к нему. Для начала, почему она сама ему позвонила? И, кроме того, почему он против всех ожиданий обнял ее на дороге? Она догадывалась по тому, как он сформулировал вопрос («почему я?»), что он не из тех мужчин, кто пользуется любым удобным случаем. Во всяком случае, раньше, в «Супра Дата», такого за ним не водилось. И Эмма решила рассказать ему правду, надеясь, что он в нее поверит. И что поймет.

Он никак не среагировал на ее рассказ. Он ей снился, хорошо. Но почему она вкладывает в этот сон нечто большее – странное, почти навязчивое желание? Ему тоже снятся сны. Часто одно и то же: радость в тот день, когда он выиграл первый турнир регби, падение в бездонные пропасти, красивые девушки, так, ничего особенного. И тем более ничего такого, что после пробуждения превращалось из сна в знак судьбы.

Пьер был женат уже пятнадцать лет и всегда хранил верность жене. В университете он встречался с несколькими девушками, но после знакомства с Кларой поклялся себе, что, если у него получится ее завоевать, он никогда не посмотрит в другую сторону. И сдержал клятву. Несмотря на сюрприз, который открылся ему позднее, или, если быть точным, некий изъян Клары. Помешательство на потреблении, возраставшее с каждым годом совместной жизни. Сначала Пьер не обращал на это внимания. Клара хотела, как все соседки, ходить на занятия в спортзал в Club Med, а не VVF. Хорошо. Но постепенно она поднимала планку: Мальдивы зимой, кухня Boffi за тридцать тысяч евро, шторы в тон коврам, Smart вместо Twingo и так далее. Конечно, он проводил много времени в офисе – особенно с тех пор, как переехал в Марсель и взялся за фирму брата, и смотрел на увлечение жены как на законную компенсацию за те вечера, когда он сидел за своими компьютерами.

Пьер говорил об этом с Анитой, проводившей психологический тренинг на фирме. Вместе с ней он составил карту фрагментов своей жизни: часть, посвященная его роли отца, супруга, главы фирмы и т. д. Третья в списке стала слишком важной, но Пьер не переживал по этому поводу. В остальном бояться Кларе было нечего. Он не обращал внимания на других женщин. Размеренное существование и соответствующая репутация – и количество предложений со временем уменьшалось.

В любом случае, если бы он выбирал «дополнительную» женщину, он не подумал бы об Эмме. Конечно, она не оставляла его бесчувственным. При их первой встрече, когда в «Супра Дата» их начальник представил друг другу, он подумал: «Надо же, а вкус у старика еще есть». Но что-то в ней не давало ему покоя. Отсутствие мягкости и женственности. Раздражение, которое он испытывал, видя ее на работе. Ее успех казался ему слишком быстрым и даже незаслуженным.

По правде говоря, в глубине души Пьера раздражало – теперь он вспомнил об этом – ее безупречное воспитание, политкорректность. Он думал, что в лицее она была отличницей по математике или физике. Сверх того, артистические наклонности, наверное, умение играть на скрипке или фортепиано. Короче, этакая девочка-отличница.

В «Супра Дата» она получала немного больше, чем он, хотя они занимались практически одним и тем же, и была одной из немногих, кому предоставили корпоративный автомобиль. И это действовало на нервы: Пьер всегда считал, что она получила работу благодаря системе квот, применяющихся в американских компаниях. Система обязывала компании нанимать на технические должности, обычно занимаемые мужчинами, определенный процент женщин. Он даже мягко сказал ей об этом в тот день, когда она объявила о переезде в Сан-Франциско. Она взбесилась. Скажи Пьер, что она продвигалась по «служебным диванам», она и то восприняла бы это легче.

Он не считал ее переезд в США невосполнимой утратой для предприятия и скоро забыл о ней.

Тем не менее образ Эммы всплывал в памяти раз или два в год, когда он водил дочек в парк аттракционов. В такие дни он вспоминал одно и то же: в «Супра Дата» в 1990-х годах дирекция каждый год устраивала мотивационные семинары. Обычный прием с целью сплотить «войска». Поэтому Пьер с коллегами спускались на плотах по ущельям Вердона, шли по раскаленным пескам Марракеша и играли в пейнтбол в лесах Трансильвании.

А затем был период астронавтики. В тот год Эмма ездила с ними. Они провели несколько часов в симуляторе полета: управляли космическим кораблем и ощутили, впечатанные в кресла, давление настоящего отрыва от земли. Затем – симулятор невесомости: в длинной закрытой камере свободные от притяжения, они «плавали» в невесомости и ходили по стенам – балет марионеток, свободных и неловких.

Тогда случилась одна странная вещь: в конце упражнения Эмма и Пьер оказались бок о бок в горизонтальном равновесии на нижней стенке камеры, словно готовясь прыгнуть с трамплина в бассейне. И в момент прыжка в пустоту, вместо того чтобы смотреть вперед, они улыбнулись друг другу и прыгнули, не отводя глаз. Он отлично помнит эту сцену. Лицо молодой женщины, ее улыбка, темные волосы, летающие вокруг лица, – ему показалось тогда, что на несколько секунд время остановилось.

С тех пор, когда Пьер приходил на космический аттракцион с детьми или смотрел на фотографии астронавтов, он вспоминал об Эмме. Анита, с которой он шутил на этот счет, несомненно, видела во всей этой истории след подавленного желания, но Пьер научился воспринимать ее рассуждения отстраненно.

Однажды Анита сказала, что люди, не испытывающие удовольствие от еды, точно так же не любят радости постели. Проще говоря, сексуальный аппетит связан с аппетитом обычным. Более того, она распространяла это мнение и на тех, кто не любит готовить. Анита смотрела на мир сквозь призму фрейдизма, и Пьера это раздражало. Не говоря уже о том, что в настоящее время Клара жила на диете «салат – йогурт».

«Почему я?» – Эмме не пришло в голову спросить у него о том же. В конце концов, даже если ее смутил он, позвонила-то она. И даже если удовольствие от танца было совершенно очевидно взаимным, что могла она предположить о причинах, побуждающих Пьера обнять ее? Если бы она набралась смелости и спросила, Пьер, наверное, сказал бы ей, что, как и она, он не хочет упускать возможность установить более глубокие отношения, нежели те, что порождает повседневность. И что он тоже почувствовал необъяснимую нежность поцелуя.

Они поднялись и пошли дальше. Когда Эмма обняла его за талию, Пьер испытал такое блаженство, что пришел в замешательство. Почему его так тянет к этой женщине? Ничего подобного он не испытывал уже лет пятнадцать.

– Слушай, а Баретт? – повернул он беседу. – Как ты на самом деле с ним познакомилась?

– Ничего особенного. На вечеринке в университете.

– Танцевали, потом ты ему позвонила…

– Прекрати! Дэн не умеет танцевать. Мы начали спорить о будущем управленческого программного обеспечения, очень хорошо это помню… Понимаешь, не вчера дело было.

Пресса изображала историю Дэна и Эммы как логическую последовательность объективных фактов: студенческий роман, перерыв на шесть лет, новая встреча на семинаре Эстер Дайсон, одного из гуру информатики, в Нью-Йорке. Интересная история, но мало страсти и согласованности. Она хочет семью, он против. Она ждала его, потом бросила. Точка. Только это карикатура на реальную историю. У Баретта и Шеннон много общего, прежде всего – поразительное интеллектуальное партнерство, но в жизни у них разные приоритеты и принципы.

– Я не хотела отказываться от работы во Фриско… а Дэн не хотел детей – в то время. Но это все уже в прошлом.

Судя по неуверенному тону, Пьер заподозрил, что рана была не такой уж старой, как она хотела изобразить.

– А правда, что в брачном контракте у него оговорено право раз в год проводить с тобой уик-энд? – спросил Пьер.

– Да – и не вижу в этом ничего сверхъестественного.

– Я же ничего не сказал!

– Ладно, давай прямо, – в голосе Эммы звучало заметное нетерпение, – правда, что наш ежегодный уикэнд вписан в его брачный контракт, но это не значит, что… Словом, когда он спросил об этом Амелию, она ничуть не возражала. Знаешь, она никогда не считала меня соперницей. Когда Дэн ее встретил, мы уже разошлись. Кроме того, секс в наших отношениях всегда был на вторых ролях.

Темнота скрыла улыбку сомнения на лице Пьера. Он слегка коснулся губ Эммы и ласкал ее плечи. Пьер не мог поверить, что Дэн Баретт, всегда столь страстно относившийся к интеллектуальным переменам, мог оставаться бесчувственным к ней. Но она опередила вопрос.

– Верь не верь, как хочешь, но самые яркие моменты, которые мы пережили, – наши споры после… На прикроватной тумбочке всегда стояло два бокала и бутылка вина. Выпивали половину и разговаривали всю ночь.

– Господи, о чем?

– Генная терапия, космический туризм, тайные обряды в романских монастырях…

Надо было спросить, как ее ум посмел тягаться с гением программирования, но Пьер не мог придумать достаточно мягкую формулировку, чтобы рискнуть. И опять она ответила раньше, чем он подобрал слова:

– Знаешь, я для Дэна sparring partner, не больше. Он выдвигает идею, я встречную. Или возражаю. Вношу здравый смысл в его безумства. В техническом плане, я думаю, все его важнейшие сотрудники – мужчины.

– В собственной фирме не нашлось sparring partner женского пола?

– Есть, конечно. Но я думаю, это все же чуть-чуть другое. Он привык ко мне. Кроме того, я смотрю со стороны, а ему это может быть полезно. Мне сообщают кучу новостей, я встречаюсь с массой изобретателей и на развитие технологий зачастую смотрю прагматичнее, чем он…

– И всегда бутылка вина около кровати? Уж, наверное, не калифорнийское каберне!

Эмма промолчала – ревнивая ирония и намек во фразе и голосе Пьера ее скорее позабавили, чем вывели из себя. Как объяснить? Ее эпизодические отношения с Дэном Бареттом не похожи ни на что. Как бы претенциозно ни звучало, в первую очередь они были интеллектуальными партнерами. Кто, Пруст или Оскар Уайльд, сказал, что «дружба между мужчиной и женщиной возможна… особенно когда сопровождается легким физическим отвращением»? Разумеется, никакого отвращения к Дэну она никогда не испытывала, но с ним – да и ни с кем другим до сего дня – не ощущала страстного желания слиться в одно, которое порой возникает между двумя существами, когда их руки слегка соприкасаются или на секунду пересекаются взгляды.

Голд Бич остался позади. Эмма и Пьер вышли на щебеночную дорожку, проходившую по мысу и выводившую, если идти на юг, к деревне Лонг-сюр-Мер, а на север круто спускавшуюся к морю. Они дошли до пляжа по мокрой гальке и пересекли полосу белого песка, тянувшуюся среди камней. Луна отражалась в поблескивающем море. Справа, за утесом Манвье, виднелись темные цепи барж, двигающихся в гавань Арроманша.

– Надо было взять купальники, – пожалел Пьер.

– Можно купаться в белье, нет? – ответила Эмма, пожав плечами.

Она сняла джинсы и свитер. Удивляясь сам себе, он подождал секунду, прежде чем последовать ее примеру. Пьер смотрел на Эмму, а она тем временем направилась к воде: тонкая шея, округлые плечи, узкие ладони на конце длинных мускулистых рук. Не дожидаясь его, Эмма бросилась в воду.

– Ты идешь? – прокричала она.

В двадцати метрах от берега над водой торчал большой плоский камень. Эмма подплыла к нему, села, сложив ноги на краю, и скрестила руки.

– Ничего не напоминает? – спросила она, хлопая ресницами.

Пьер, только что добравшийся до камня, слишком узкого, чтобы на нем уместились двое, остановился, сбитый с толку. Госпожа Эмма Шеннон, президент компании «Беркинс и Шеннон», кокетничала с явным удовольствием…

– Нет.

– Ты никогда не бывал в Дании?

– Бывал.

– В Копенгагене?

– Да, и что?

– И не узнаешь датский фетиш?

Она вздохнула:

– Русалочка, Пьер, ну ты чего?

Эмма звонко рассмеялась. Пьер не смог сдержаться. Она наклонила к нему голову. Он подтянулся на руках и вылез из воды, к ее губам. Этот поцелуй будто затопил его. Пьер наклонил голову к ее животу, едва сдерживая дыхание, покрыл живот поцелуями. Эмма не шевелилась. Она сидела, опираясь на руки, на краю камня, и не видела ничего, кроме бескрайней вышивки звезд над собой. Был бы здесь Дэн, они бы, конечно, заспорили о причине происходящего – выброс эндорфинов? гипнотический транс? – но в этот момент ее мозг был не способен предложить хоть какой-нибудь аргумент.

Плечо к плечу Эмма и Пьер доплыли до берега. Он смотрел, как она делает все более длинные рывки брассом – от плеч отражался свет луны. Она бросила на него взгляд. Пьер увидел напряженные зеленые глаза – он никогда бы не смог представить, что эта женщина может так смотреть.

Они вытянулись рядом на холодном песке. Эмма слегка дрожала, он притянул ее к себе, сначала чтобы согреть, растирая спину. Затем движения стали медленнее. Кончиками пальцев, еле касаясь кожи, он провел вдоль ее позвоночника, начиная снизу и поднимаясь наверх, до затылка. Пьер почувствовал, как она выгибается, задрожав уже от желания. И он подумал в тот момент, что они нашли абсолютную гармонию, которая проявляется без слов, без знаков.

Они занялись любовью – Эмма наконец обрела реальное ощущения своего сна. Но наслаждение наяву было сильнее, обжигало больше, чем во сне.

Если бы было можно, Пьер предпочел бы остаться неподвижным, чтобы погрузиться в охватившее его чувство. Эмма скользнула пальцами в его еще влажные волосы, другой рукой исследовала его лицо, плечи, спину, словно боялась, что однажды их забудет. Безотчетно она стонала все сильнее. И внезапно он почувствовал, на краю бесконечного стона, как его затопила томительная беспредельность.

…Пьер лег рядом с Эммой и поднес к своим губам ее безвольную ладонь. Песчинки на ее лице подчеркивали темные круги под глазами.

– Ты похожа на панду, – прошептал он.

Она моргнула, не зная, рассмеяться или обидеться. Он добавил:

– Обожаю панд. Я хочу тебя еще сильнее, когда ты похожа на панду.

Они долго говорили, как будто пытались наверстать упущенное. Снова занимались любовью. Пьер навсегда запомнил: Эмма на коленях рядом с ним, улыбается. В это мгновение ему показалось, что ее тело – изгиб плеч, основание грудей, гладкий живот – самое прекрасное, что может быть на свете. Он желал Эмму всем своим существом – просто хотел на нее смотреть – новое и беспокойное ощущение.

У них с Кларой были свои привычки. Занятия любовью стали механическими – привычно, но без фантазии. В такие моменты жена проявляла нежность: много и с любовью говорила, и ему нравилось это. Такая любовь, внушающая уверенность, не выбивала у него почву из-под ног. Приятная гимнастика, во время которой он всегда четко сознавал, что делает. С Эммой все иначе: он был захвачен, пленен желанием, словно высшая сила диктовала ему свою волю.

Для Клары занятие любовью было серьезной вещью, которой она именно занималась. Она, казалось, получала удовольствие, но он иногда чувствовал, что ее радость как бы «цензурирована». Согласована. Управляема. Иногда даже немного вынужденна.

Эмма, казалось, не столь серьезно подходила к любви. Скорее она наслаждалась, смеясь. Провоцировала Пьера. Он обожал наблюдать, как Эмма смеется, но еще больше любил момент, когда она переставала смеяться, – в ее глазах сохранялся отсвет лукавства.

Солнце поднималось рано. Нужно возвращаться, иначе в отеле увидят, что они пришли вместе. Но Пьер не хотел уходить. Эмма тем временем пришла в себя и была уверена, что ее спутник уже задумался над последствиями их ночного приключения. А что дальше? Что ждет их? Что с Кларой, с Брэдом?

– Пьер, знаешь… – начала она, кусая губы.

– Да?

– Я хочу сказать…

– Что?

– Это первый и последний раз.

Он отнял руки, повернулся на живот, положил подбородок на руки и прошептал:

– Да…

Последние слова он произнес еле слышно, но Эмма, прижавшаяся щекой к его плечу, расслышала:

– Да, господин генерал.

Пьер произнес «генерал», словно против воли подчинился приказу. Он с трудом мог вообразить, что молодая, нежная, томная женщина, уткнувшаяся лицом в изгиб его плеча, – та самая образцовая директриса, затянутая в деловой костюм, которую он знал прежде, персона одновременно притягательная и отталкивающая, – из мира, в котором не было места чувствам.

Когда они вернулись на дорогу на мысе, Пьер пропустил Эмму вперед. Он смотрел на ее тонкую белую шею, плечи, спину, спутанные водой волосы, в которых он прятал лицо и руки. Пьер не понимал, как мог Баретт довольствоваться виртуальной любовью с такой женщиной? Пьеру казалось, что после близости с Эммой он хотел ее еще сильнее. И это тоже было в новинку – казалось, он мог ласкать эту женщину часами, не переставая. Дело даже не в физическом желании – источник его ощущений находился где-то глубже, но он не знал где.

Он схватил ее за талию, прижал к себе и прошептал, что хочет ее еще.

Эмма улыбнулась с вызовом, и Пьер, как в омут, бросился в наваждение, которое испытал совсем недавно, которому не мог сопротивляться, и вновь услышал томительные стоны, которые хлынули с такой силой, словно она освобождалась от долго сдерживаемых чувств.

Когда страсть отхлынула, они посмотрели друг на друга, не произнося ни слова. Щеки Эммы пылали, Пьер осторожно обнял ее. Оба хотели говорить о любви, но зачем? У них все равно не будет возможности воплотить эти слова в жизнь. Они не знали: зов плоти, который они только что пережили, прогорит, как пылающая солома, или создаст очаг, жар углей которого никогда не угаснет?

Когда они вновь направились к отелю, уже светало. Эмма рассказывала о своей жизни, о том, что побег от рутины в конце концов превратился в еще большую рутину: запланированные поездки, одинаковые номера отелей, постоянные мимолетные встречи.

– Появляется привычка не знакомиться, – заключила она, в ее голосе слышалась горечь. – Потому что – зачем? Иногда лучше ограничиться поверхностным знакомством. По крайней мере, все честно.

– Пока не приходит время умирать, – прошептал Пьер. – Тогда думают, что надо было больше времени посвятить тому, чтобы узнать любимых людей. Но жалеть уже поздно.

Она вдруг вспомнила Катрин Страндберг, и Эмме вдруг захотелось узнать о ней побольше – кто она была и как жила.

На подходе к отелю воспоминания о прошедшем дне взяли верх. Эмма повернулась к Пьеру.

– А ты хоть мелатонин не принимал?

– Я? Я же приехал из Марселя! И не ездил в Бостон лет десять.

– Бостон? При чем тут Бостон? Умирали люди в разных местах…

– А ты не в курсе? В Интернете же есть информация. Ты ведь знаешь, что все шесть последовательных смертей за два дня – это люди, возвращавшиеся из долгого путешествия и принявшие лекарство против джетлага?[7]

– Да, врачи говорят, что, может быть, передозировка вызвала аллергию…

– CBS сообщила результаты всех аутопсий: жертвы погибли не от передозировки мелатонина, не от аллергии, это отравление! В составе лекарства был препарат, обычно использующийся для лечения болезни Альцгеймера, но при увеличенной дозе он усиливает проявление этого заболевания… Все равно что ввести большую дозу вакцины! Действует молниеносно.

Эмма была в шоке. Вещество, вызывающее болезнь Альцгеймера, и смерть, – в упаковке мелатонина? Как так? Что это, ошибка производителей или умышленно задуманное убийство? Ей не терпелось вернуться в номер, выйти в Сеть и узнать побольше. Эмма ускорила шаг.

– А почему Бостон, ты не сказал? – настаивала она. Пьер ответил спокойно:

– Такое впечатление, что все образцы препарата из одного места: аптеки в аэропорту Логан, в Бостоне. Все погибшие пассажиры побывали там.

11

Увидев фотографию Костелло на камине, я поразился, до чего он был похож на дирижера Герберта фон Караяна. Та же седая грива, острый взгляд голубых глаз, величественная осанка. Добавим французский шарм и получим тот тип романтической ауры, который так понравился Катрин. Рядом с фотографией стояла золоченая урна с его прахом.

– Садитесь, мадам Страндберг, – сказала Бландин Костелло. – Месье…

– Баретт, Дэн Баретт.

Получив письмо Катрин с известием о смерти Мишеля Костелло, я прежде всего попытался созвониться с его супругой в Экс-ан-Провансе. Если есть минимальный шанс ознакомиться с бумагами архитектора, то только сейчас. Наследники могли решить вообще все выбросить. Что стоили в их глазах картинки и чертежи выжившего из ума старика? Но я не осмелился. Трудно звонить незнакомой женщине спустя несколько недель после смерти супруга, тем более с целью покопаться в архивах. Я не Берни Паттмэн. Он, я отлично знаю, прет напролом. Душа на нулевом уровне развития.

Выход нашла Катрин. «Исследовательские труды». «Научный интерес». Она позвонила Бландин Костелло и изложила свои доводы: Национальный музей Стокгольма интересуется теориями Костелло и желает пополнить свои коллекции Ленотра. Предлог сработал. Бландин Костелло согласилась нас принять. То есть согласилась принять Катрин. Я был довеском.

Дом Костелло, из бежевого и розового камня, был не очень большим по американским стандартам, но совершенно великолепным, построенным в стиле испанского дома с патио. Прямо перед террасой, под балконом, – голубой бассейн, накрытый брезентом, в окружении апельсиновых и банановых деревьев, еще не зацветших. Проходя вдоль него, я замер перед солнечным диском, висящим на стене над бассейном. Диск был увенчан девизом: «Пространство – знак моего могущества, время – беспомощности». Подписано: Жюль Ланьо, французский философ.

Прием был вежливый, но не более того. Естественно, подумал я, учитывая обстоятельства. Катрин, полиглот, как многие шведы, представила меня скромно:

– Месье Баретт – крупный меценат, помогающий музею Стокгольма. Кроме того, он лично очень интересуется Версалем.

Бландин Костелло, казалось, меня не узнала. Я не удивился. У французов крепкая репутация технофобов, хоть ты и заявляешь, что это не так. Да, несмотря на то что именно они изобрели Minitel и TGV… А я всегда считал, что если однажды мне придется прятать сверхсекретный образец или новую программу, то я найду уголок во Франции. Последняя страна в мире, где мои конкуренты додумаются ее искать.

Хозяйка провела нас в гостиную – уютную комнату с ивовой мебелью, большими подушками и занавесками из бежевого полотна.

– Хотите что-нибудь?

Мадам Костелло была моложе, чем ее умерший муж. Окончила университет, факультет литературы в Эксе. Одета без фантазии, как многие учительницы: серая юбка, серая кофта, белая рубашка.

– Чай, с удовольствием, – ответила Катрин.

– Вам, месье?

– Колу-лайт, если у вас есть.

– Да, для внуков. Я часто им говорю, что американцы нас ею травят…

Она изъяснялась без обиняков. По сути, суховато, но в голосе все же слышался намек на веселье – несомненно, из-за южного акцента. Это ты познакомила меня однажды с особенностями произношения в разных регионах Франции. Ты говорила, что в прованском акценте слышна музыка Вивальди, даже если говорящий бранится.

Бландин Костелло быстро вернулась с напитками и сухими кексами. Поставила тарелку на низкий столик и села на край кресла. Обычная вежливость по обстоятельствам.

– Хорошо добрались?

– Да, прекрасно. Поезд пришел вовремя. И ехали через заснеженные поля. Ваш TGV – такое чудо! Правда, Дэн?

В силу необходимости Катрин называла меня по имени. Но попытка оживить беседу провалилась. Бландин Костелло вставила реплику:

– Чудо, несомненно, только вот американцы у нас так ни одного и не купили.

За иронией я уловил негатив, который французы порой испытывают к моим соотечественникам.

– Да, знаете, американцы ничего не понимают во французском гении! – вежливо ответил я, отпивая колу.

Бландин Костелло запротестовала:

– Гении? Вы считаете TGV гениальным? Доехать до Парижа в два раза быстрее? Мне лично плевать на возможность доехать до Парижа в два раза быстрее! Чем реже я туда езжу, тем лучше себя чувствую! Французский гений – это не TGV. Это Шатобриан, Виктор Гюго, Матисс…

– И Ленотр, – добавила Катрин.

– Так считал мой муж…

Но шведская хранительница ухватилась за возможность продолжить тему разговора:

– Что ж, мадам Костелло, я благодарю вас, что приняли нас в таких обсто…

– Ничего, мы уже говорили об этом по телефону. Знаете, Мишель был бы рад, если бы вы приехали повидаться с ним пораньше.

– Знаю, мне ужасно жаль. Это был очаровательный человек. Великий исследователь. Я познакомилась с ним два года назад на конгрессе, и на меня огромное впечатление произвели его труды.

– Было бы вас больше, тех, кто интересуется работой Мишеля! Он был такой тонкий. Потрясающий исследователь. В последние месяцы он вплотную подошел к решению. Но болезнь помешала… Время решало все, ведь он не мог больше ходить в сад. Знаете, он понемногу терял зрение.

– Нет, я не знала, – пробормотала Катрин.

Воцарилось неловкое молчание. Бландин Костелло поднялась с явным раздражением. Я почувствовал, что Катрин не стоило уходить от сути дела.

Наша хозяйка, подойдя к камину, внезапно повернулась ко мне:

– А почему вы интересуетесь Версалем?

Пора рассказать, как я страстно увлекаюсь королями Франции, о вопросах, о планировке парка, о сомнениях по поводу положения Аполлона, о поездке в Стокгольм. И о том, что стало уже навязчивой идеей: «Вписал Ленотр в расположение сада математическую формулу, доказывающую существование Бога, или нет?»

И я начал говорить. Едва я произнес фразу «божественная теорема», как Бландин Костелло вздрогнула.

– Так вы знаете про формулу! – сказала она, глаза ее забегали, словно она внезапно испугалась, что нас подслушивают. – Но муж говорил, что никто не знает… Он не хотел о ней говорить! Даже со мной: он никогда не показывал мне саму формулу. Говорил, что…

Она остановилась и села в кресло, чтобы опереться на спинку, словно пытаясь прийти в себя.

– Да, так что он говорил? – выдохнула Катрин.

– О, будете смеяться. Он говорил, что это может принести несчастье. Как проклятие Тутанхамона, знаете, да? Или Отци…

Ты следила за этой историей, нет? В 1991 году в снегах Альп нашли Отци, мумию, и с тех пор шесть человек, которые нашли его, погибли кто от несчастного случая, кто от внешне вполне естественных причин. С тем любителем гор, Гельмутом, во главе.

Я подумал: чтобы проводить параллели с Тутанхамоном и Отци, архитектор должен был немного спятить.

– Хотите сказать, что другие люди до него открыли формулу и все они мертвы? – прошептала Катрин.

Бландин Костелло покачал головой.

– Я не знаю. Открытие насчет Бога он сделал не больше шестнадцати-восемнадцати месяцев назад. Может быть, он искал отговорки, чтобы не говорить о нем, учитывая то, как были приняты его предыдущие открытия… Знаете, он двадцать пять лет стучался во все двери. Хранители Версаля, понятное дело, министр культуры, политики в Париже, пресса, журналисты – никто не принимал его всерьез.

– После открытия лестницы ничего не изменилось?

– Ни капли. Поверьте, понадобилась бы настоящая революция, чтобы эксперты посмотрели по-новому на свой Версаль. Они считают, что знают его наизусть просто потому, что придирчиво изучили счетные книги.

– Счетные книги? – спросил я, боясь, что неверно ее понял. – Что именно вы имеете в виду, Бландин?

Катрин ответила вместо нее по-английски:

– Французские историки восстанавливают историю Версаля, опираясь на записи затрат, потребовавшихся на постройку и реконструкцию дворца и садов. Кольбер, премьер-министр Людовика, вел точный и подробный учет. Так что можно узнать, как день за днем здесь подрезали боскет, там пересаживали деревья…

– Но проблема в том, – продолжила по-французски Бландин, – что стройка, не указанная в книгах, автоматически признается несуществовавшей!

Она начала постукивать пальцами по подлокотнику кресла, как бы призывая меня в свидетели.

– Даже после открытия лестницы они делали вид, что Мишеля не существует! Во всяком случае, так я считала до сих пор. Потому что потом мне показалось, что дело приняло совсем другой оборот.

Бландин Костелло наклонилась назад и показалась внезапно более хрупкой в своем большом ивовом кресле. Она продолжила:

– Я ни в чем не уверена. Между тем… Мишель регулярно работал на общественных стройках, но в течение десяти лет после этого не получил ни одного государственного заказа. Большинство заказов, которые, по логике вещей, должны были попасть к нему, ускользнули из-под носа. – Вдова съежилась в кресле: – Это подорвало его здоровье. Три года назад у него усилились головные боли. Но опухоль обнаружили только год назад. Затем все развивалось очень быстро…

Я прекрасно понимал отчаяние Костелло, но начинал терять терпение. Катрин знала меня не так хорошо, как ты, однако почувствовала мое раздражение. Все то же покачивание вперед-назад, которое меня выдает.

– Мадам Костелло, как я сказала вам по телефону, у нас мало времени. Нам надо уехать на TGV в шесть вечера. Месье Баретт должен обязательно быть в Париже сегодня вечером. И мы не хотим слишком долго вас беспокоить. Можно мы взглянем на архивы вашего мужа?

– Вы за этим сюда приехали. Пойдемте. Идите за мной. Это наверху, в голубятне.

Голубятней назвалась мастерская Костелло под крышей. Маленькая комнатка вроде мансарды, набитая всякой всячиной: макеты и скатанные в рулон планы, прислоненные к стенам. На стеллажах дюжина архивных папок в алфавитном порядке. Под окном кушетка, обитая вытершимся красным бархатом.

– Вот, здесь все, что есть, – объявила Бландин, указывая на полку с дюжиной картонных папок, от руки черными чернилами помеченных «Версаль». – Я ничего еще не открывала, не было времени… или смелости.

Стол был полностью завален. Бландин Костелло отодвинула несколько рулонов, покрытых пылью.

– Вот. Располагайтесь здесь. Можете все посмотреть. Прошу только ничего не выносить. Если хотите сделать фотокопии, используйте мой телефон-факс.

Я улыбнулся. Прежде всего от жалости, когда увидел этот телефон-факс на куче пожелтевших номеров Monde. Ни компьютера, ни сканера – ничего. Архитектор со своей аурой поэта, которая так нравилась женщинам, был, наверное, из тех динозавров, кто может часами рассуждать об «обезличивании письма» и «бесплодии мысли», вызванных использованием компьютера.

Я сел на табурет напротив Катрин; она начала открывать архивные папки, взятые со стеллажа. Она казалась спокойной, но я чувствовал, что это не так. Время от времени Катрин бросала на меня косые взгляды, и я бы поклялся, что она поглядывала на красный диван. Она улыбалась нежно, почти сладострастно. Я бы соврал, скажи я, что оставался бесчувственным к притяжению, которое она, казалось, выказывала в мой адрес. Но ты же меня знаешь. У меня синдром Мэрилин, как ты это называла. Когда я сосредоточен на какой-то работе, не замечу, если даже в мой кабинет войдет самая красивая девушка в мире. Будь то Мэрилин Монро, я запросто смогу отправить ее за кофе, едва взглянув на нее. Ты всегда иронизировала по поводу этой разницы между нами. Ты бы, зайди к тебе Хью Грант или Джордж Клуни…

Мы исследовали документы один за другим. Каждый элемент сада – фонтаны, статуи, вазы, аллеи – имел право на картонный пакет с фотографиями, подготовительными рисунками, результатами обмеров, иногда комментариями эрудита о символическом значении или месте задействованного бога в мифологии. Я старался прежде всего прочитать многочисленные комментарии, которые исследователь оставил на полях. Мы просидели в голубятне около часа, когда Катрин вскрикнула:

– Смотрите, Дэн!

Он положила передо мной папку, названную «Использование магического числа в структуре садов Версаля». В папке хранились рисунки, выполненные из кругов, кривых и прямых линий, пересекающихся между собой. Вдруг она вытащила из этой кучи листок, разорванный сбоку и испещренный с двух сторон мелким почерком.

– Дэн, вы только послушайте! – воскликнула она.

Она начала громко читать и переводить, слегка сокращая, текст – записку Костелло, очевидно, предназначенную ученикам или неофитам: может быть, набросок статьи для журнала. Дата – 1988 год.

Когда рисуют план сада или здания, первое правило – учитывать базовое соотношение. Объясню, что имею в виду. Если я рисую прямоугольный партер, основным соотношением будет соотношение между его длиной (L) и шириной (1). Например, представим, что длина равна десяти метрам, а ширина пяти метрам. В таком случае базовое соотношение будет L/1 = 2. Когда я стану строить второй прямоугольник и все последующие, будь они больше или меньше первого, я должен соблюдать эту пропорцию. Она будет одна для всех. Именно эта постоянная величина обеспечит гармонию всего ансамбля. Из этой (среди прочих) пропорций, повторенной много раз, и рождается Красота. 

Продолжение было на второй стороне листка. 

Я постоянно пытался высчитать соотношение, выбранное Ленотром для… 

Я перебил ее. Ненавижу терять время. Вынул электронный ежедневник, на котором стоит новейшая программа «Контролвэр», позволяющая распознавать тексты и немедленно получать их переводы на экране. Так что я мог прочесть по-английски записку, которую Катрин продолжала тщательно расшифровывать.

Я постоянно пытался высчитать соотношение, выбранное Ленотром для своих цифр. Я искал целое число, в этом и заключалась проблема. Потому что его не было! Число, которое я получал после каких бы то ни было измерений, не было целым!

Получив такой результат, я сам себе не поверил. Подумал, что совершил ошибку. Я знал, что мои измерения были примерными, считал, что совпадение… Я пересчитывал все снова и снова. Чтобы всякий раз прийти к тому же результату. К той же дроби.

Я систематически приходил к единственному соотношению, которым Ленотр не мог воспользоваться. Чтобы узнать…

Катрин остановилась. Я ее опередил.

– Золотое сечение!

Она посмотрела на меня округлившимися глазами.

– Откуда вы знаете?

– Компьютерный перевод! Знаете, Катрин, в наши дни он хорошо работает!

Загоревшись, я назвал ее по имени, но она не заметила. Шведка вновь посмотрела на листок бумаги.

– В самом деле, золотая пропорция…

Она выглядела потрясенной. Я не понимал, почему золотая пропорция – «единственное соотношение, которое Ленотр не мог использовать».

– И что? – спросил я слишком быстро.

– Вы не знаете золотую пропорцию? – удивилась она, не уверенная, что поняла смысл моего вопроса.

– Знаю, разумеется.

Я не стал говорить ей, что выучил наизусть это магическое число – минимум первые десять цифр – еще до того, как она родилась. И не сказал, что ее лицо, несомненно, соответствовало золотой пропорции. 1,6180339887. «Идеальное» соотношение длины и ширины прямоугольника газона и фигуры топ-модели…

Она не дала мне продолжить.

– Смотрите, Дэн! Вы только посмотрите! Костелло измерил все. Неопровержимо!

Выкладки ученого были не столь уж ясны для понимания, но я поверил Катрин.

От входа в большую аллею замка до пересекающейся аллеи: 350 тз (туаз). От боскета Пирамиды до… 50 тз, и т. д.

Она ликовала. Разложила на столе планы, сопоставляла их, в уме проверяла расчеты…

– Смотрите, угол наклона Латоны! Тридцать шесть градусов! Сто восемь градусов! Пятьдесят четыре градуса! Все делится на восемнадцать! Все связаны с золотым сечением…

А эта фигура в садах: звезда о пяти лучах! Пентагон! Вся архитектура садов строится на золотом сечении!

Я все равно не понимал, почему ее это так взволновало. Золотое сечение известно очень давно. Ленотр его использовал – мне это не казалось таким уж фундаментальным открытием. И прежде всего наше исследование связано с чем? С обратным расположением Аполлона. Доказательством бытия Бога. Мы от этого отклонялись. В таких случаях, как ты знаешь, я все возвращаю на свои места.

– Катрин, вы очень милы, но я не понимаю, где здесь открытие.

– Дэн, ну что же вы! Вы не в себе! Ленотр использовал золотое сечение! А до конца семнадцатого века это считалось ересью! Те, кто ссылался на него, подозревались в безумии, подтасовках, сектантстве…

– А вы не преувеличиваете?

– Ничуть! Ленотр прибег к золотому сечению. Совершенно невероятно. Это был современный человек, веривший в науку, как Людовик Четырнадцатый. Он использовал знаменитые градуированные линзы аббата Пикара, чтобы высчитать отклонение от изгиба Земли, или количество земли, которое надо срыть, чтобы бассейн Аполлона был виден из окон замка… Он нашептал все свои идеи королю, чтобы подвести максимум воды в версальские сады. Это человек науки! Он серьезно рисковал, используя такой анахронизм!

Я начинал понимать волнение Катрин. Я знал привязанность короля к астрономии, географии, геометрии, математике, физике… Когда он пришел к власти, Галилей и Декарт уже несколько лет как умерли, но их влияние оставалось довольно сильным: они внесли дух науки в философию, технику и даже в искусство. Писатели, художники, скульпторы – все испытывали влияние рационализма. Как представить, что садовник короля, единственный человек, сопровождавший монарха почти сорок лет, сам подчинялся другому, ненаучному закону?

– Ленотр не мог быть ретроградом! К тому же он спрятал свое сечение: теперь я понимаю, почему на его планах никогда не указаны оси. Кроме того, он не мог измерить углы!

Катрин Страндберг схватила мою руку и сжала ее.

– Дэн! Если бы Костелло доказал, что Ленотр использовал золотое сечение для планировки версальских садов, он положил бы всех версальских исследователей на обе лопатки! Никто из них не мог признать такую ересь!

Я понимал подтекст такого открытия. Человек, столь преданный науке, как Ленотр, не мог ввести оккультное соотношение в образцовый сад.

– Почему он так поступил?

– Подождите… Думаю, ответ находится здесь.

Катрин протянула мне оборванный лист, который держала в руке, обратной стороной. Я сфотографировал его и подождал перевод. Тем временем хранительница продолжила читать вслух. 

Когда вы создаете прямоугольник, соотношение длины и ширины которого равняется золотой пропорции (то есть первая составляет 1,618 от второй), и затем создаете квадрат со стороной, равной ширине этого прямоугольника, просто обрезав длинную сторону – все садовники хорошо знают эту операцию, – отрезанный остаток тоже является прямоугольником, соответствующим золотому сечению. Если в этом прямоугольнике опять уравнять длинные и широкие стороны, то получится новый прямоугольник, подчиняющийся тому же правилу, из которого можно образовать четвертый такой же… повторять можно бесконечно! В конце концов вы уверуете в бесконечное движение, открытую структуру, в которой каждая форма связана с последующими в идеальной гармонии.

Катрин говорила медленно, почти как священник, открывающий Пятое Евангелие.

– Бесконечное движение! Вы понимаете, Дэн? Абсолютная гармония… Неужели не видите?

На этот раз я понял, но дал ей высказаться.

– Золотое сечение в архитектуре – высшая мера элегантности. Но его используют не только поэтому. Правда, если Ленотр рискнул его использовать, он ссылался не на какую-то непонятную мысль, но хотел завершить триумф «короля-солнце». Кроме того, позволил монарху реализовать мечту об абсолюте. Предложил с помощью идеального размещения боскетов и лестниц бесконечный вид на деревню. Иначе говоря, он предложил бесконечность человеку, который считал, что ему принадлежит власть от Бога, что он представитель божественного на Земле! В каком-то смысле он показал ему, что Бог существует!

Она сияла. На землю быстро вернулся я:

– Катрин, вы слишком торопитесь. Вполне согласен, что золотое сечение позволило внести бесконечность, но это не формула, которая доказывает бытие Бога! Наоборот!

– Признайте, поразительно, что Ленотр его использовал.

– Несомненно.

– И что сложно представить, что он сделал это по приказу короля, верно?

– Послушайте, Катрин, подумаем позже. У нас осталось всего полтора часа. Давайте сфотографируем бумаги, сколько успеем, а потом составим опись.

Я следил за временем. Открытие Костелло, казавшееся Катрин таким экстраординарным, ничего не говорило нам о положении статуи Аполлона и, если оно и позволило внести «бесконечность в человечность», все равно не имело никакого отношения к какой бы то ни было формуле, доказывавшей бытие Бога. Я начинал спрашивать себя, на самом ли деле Костелло нашел революционную теорему среди фонтанов и партеров. Монашеский труд на коленях в аллеях парка с рулеткой в руке принес ли другие результаты, помимо золотого сечения в расположении садов, что само по себе уже открытие? Папки, в которые мы еще не заглядывали, должны содержать и другую информацию. Но раз не хватает времени, лучше было удовлетвориться фотографированием.

– Вот идиот, не мог загрузить все в компьютер! – не выдержал я, склоняясь над документами, чтобы сфотографировать. – Может, он был и отличным садовником, но, вынужденный копаться в бумажках и ползать в садах, он не дал никому себя понять. Бедный старикан!

Реплика Катрин, последовавшая в ответ, прозвучала грубо. И взгляд был только что не угрожающий.

– Кем вы себя мните, месье Баретт?

До сих пор помню этот момент. Внезапно напрягшиеся черты Катрин Страндберг, руки, скрещенные на зеленой рубашке. Низкий, почти мужской голос. Ничего общего с нежной Красной Шапочкой из Стокгольма. Словно, напав на Костелло, я вызвал у нее реакцию немедленной защиты. В этот момент я почувствовал, что она любила этого мужчину. Самое меньшее «бегло».

Когда я готовился смягчить ситуацию, в дверном проеме появилась Бландин Костелло.

– Мадам Страндберг, вам звонят из такси, спрашивают, подтверждаете ли вы время, когда они за вами заедут.

Катрин вздрогнула.

– А… да. Через полчаса. Спасибо! – запинаясь, ответила она.

Худшего времени для прихода Бландин Костелло выбрать просто не могла. Сколько времени она наблюдала за нами? Слышала ли она, что я сказал о ее муже?

– Большое спасибо, мадам Костелло, – повторила Катрин. – Мы еще не все закончили.

Едва хозяйка отвернулась, Катрин вытащила из сумки сотовый. Последняя модель Nokia с видеокамерой и фотоаппаратом 8 мегапикселей.

– Каждый фотографирует сам? – предложила она, явно нервничая. – Если один из нас что-то забудет или потеряет…

Спустя сорок пять минут она загрузила в свой телефон фотографии планов и записей Костелло, разложенных на столе. С моей помощью она разложила их по папкам, прежде чем вернуть все на место. Прощание с Бландин Костелло вышло вежливым, не более того. Катрин забыла сумку в гостиной. Когда она вернулась за ней, я видел, как она обошла всю комнату, чтобы не приближаться к урне.

В такси, везшем нас на вокзал, молодая хранительница не промолвила ни слова. Я не осмелился спросить, почему она так напряжена.

Едва мы сели в поезд, она открыла свой ноутбук, чтобы перекачать в него все фотографии из телефона. У меня на экране тоже следовали один за другим рисунки Костелло, очевидно, в лучшем разрешении, чем у нее. Мы подражали друг другу, щелкая, увеличивая, классифицируя. Присутствие золотого сечения в творении Ленотра обозначало его совершенство. Пусть так. Нота, что искал я, моя навязчивая идея – именно несовершенство. Незаметный изъян, ничтожно малая ошибка, вносящая недостаток в идеальную архитектуру. Ты знаешь, дьявол прячется в деталях. Не перестаю это повторять. Одна из причин, по которой я выбрал в преемники Паттмэна. Он болен деталями.

Я начинал засыпать, устав от бесплодного поиска ошибок во всех этих планах, рисунках, череды измерений, когда внезапно Катрин дотронулась до моей руки.

– Дэн, хотите увидеть, что могут маленькие французские интеллектуалы?

Я проигнорировал насмешку и повернулся к ее монитору. На фотографии версальского имения двигался курсор в форме улыбки.

– Что вы видите?

– Немного, учитывая качество сни… А, ну да, фонтан Латоны, вид с лестницы.

– Вы знаете фонтаны Ящериц? – спросила Катрин, показывая на экран.

– Знаю, конечно. Они входят в партер Латоны.

– И вас они не шокируют?

– Нет. Они абсолютно симметричны…

– Симметричны, Дэн, именно! Это мы видим на плане. Но посмотрите на примечание Костелло! Парные фонтаны? Вопросительный знак. В этом вся проблема!

– И что? Почему знак вопроса?

– Сейчас объясню, Дэн. Костелло считал, что не может быть, чтобы Ленотр расположил так два фонтана, желая создать зеркальную симметрию.

– Что вы говорите!

Я начинал терять терпение. Да что она вообразила! Ты же знаешь, ненавижу, когда мои собеседники развлекаются, чтобы утвердить свою власть. Катрин улыбнулась:

– Не нервничайте, сейчас все объясню. Чтобы создавать красоту, Ленотр использовал симметрию – но в этимологическом смысле слова, то есть «соответствие» частей, а не их «воплощение». Так, когда он задумал южную часть садов, он провел ее не абсолютно параллельно северной. Он нарисовал косые, которые пошли лучами от Зеркального бассейна. Так он избежал монотонности абсолютно симметричной с обеих сторон системы.

Теперь Катрин открыла план реального Версаля и по указателю обозначила положение элементов. Она знала карту наизусть.

– К тому же, когда он проектировал Большой канал в тысяча шестьсот шестьдесят восьмом году, он создал симметрии, но не идентичные. Симметрия, которая является только зрительным эффектом. Два бассейна, которые служат концами Большого канала и которые одинаково видно с Большой террасы, на самом деле совершенно разного размера. Будь они одинаковые, из-за дальности расстояния бассейн Гайи, удаленный от дворца, казался бы меньше, чем ближний. Ленотр не стремился к красоте зеркальной симметрии, к эффекту близнецов. Это свойственно искусству предшествовавшего века. Ленотр уже шагнул к следующему этапу.

Катрин остановилась, может быть, ожидая, что я поздравлю ее с отличной презентацией.

– И какой вывод вы делаете из этого, Катрин?

– Дэн, это же просто. Фонтаны Ящериц, парные, идентичные, не могли быть запланированы Ленотром в самом начале. Костелло пишет, что их нет на первоначальных планах.

– Зачем тогда их поставили?

– Хороший вопрос. Зачем они здесь? Или, еще лучше, что должно было быть на их месте?

Сна как не бывало. Мы сидели так близко друг к другу в купе TGV, что я чувствовал жар ее тела. Обычно в европейских поездах пассажиры кажутся мне слишком прижатыми друг к другу, но у подобной близости порой есть свои плюсы.

Катрин опять наклонилась над планом.

– Смотрите, Дэн, вот еще вопрос. Латона. Видите? Вы знаете, что фонтан Латоны – центральный элемент расположения. Доминирующая фигура. Именно от нее отсчитываются прочие изображения, перекликающиеся друг с другом. В начале статуя Латоны, сердце фонтана, стояла лицом к замку на уровне земли. Затем король решил ее поднять и повернуть лицом к Аполлону. До сих пор этому нет никакого объяснения. Злые языки говорят, что в то время, когда планировали Латону, в тысяча шестьсот шестьдесят восьмом году, ее скульптор, Гаспар Марси, взял моделью госпожу де Монтеспан, любовницу Людовика Четырнадцатого, безупречную красавицу.

– А в тысяча шестьсот восемьдесят третьем году Людовик женился на строгой госпоже де Ментенон.

– Именно. Он не хотел, чтобы парк напоминал ему о прошлых похождениях… Спрячьте прелести, которые я не смогу увидеть! Короче, Латону перевернули.

– И Ленотр не протестовал?

– Ни Ленотр, ни Гаспар Марси. Но, с другой стороны, всегда оставалась неясность по поводу идеального положения супруги Юпитера. Вплоть до того, что всего двадцать лет назад, когда хранители Версаля решили заменить оригинальную скульптуру полимерными копиями, техники ошиблись: они повернули статую к замку, а не к Аполлону, как она стояла триста лет! Два дня она стояла, глядя не в ту сторону!

– Откуда вы это знаете?

– Садовник сказал Костелло. Садовник, который, естественно, заметил ошибку.

– Хорошо, а дальше? К чему вы ведете?

– Можно задаться вопросом, как же на самом деле должна стоять Латона, как хотел ее поставить Ленотр? В самом начале как он себе ее представлял? Лицом к замку? Или к Аполлону? Смотрите, вот здесь Костелло пишет: «А если оба варианта неверны?»

Я молчал несколько секунд. Потом вернулся к своей навязчивой идее.

– А какая связь с положением Аполлона? Или с Богом?

– Терпение, Дэн! Вы не считаете, что это тоже любопытно? Симметричные Ящерицы. Перевернутая Латона, лицом к Аполлону, спиной к посетителям. Аполлон, лицом к замку, вопреки логике. У нас уже три «ошибки», как вы говорите, идеал Ленотра трижды предан. Как не подумать, что между ними есть связь?

– Доказательств нет!

– В любом случае, Костелло был в этом уверен! А больше всего меня беспокоит…

Катрин ткнула пальцем прямо в экран. Меня бесил ее торжествующий вид.

– …что все три фигуры, о которых мы говорим, составляющие аномалию, расположены на одной оси, по обе стороны Зеленого ковра. Искать в других местах бесполезно: если формула существования Бога где-то и зашифрована, то здесь. Копаться надо здесь! На центральной оси садов. Королевской оси!

12

Нет, не может быть! Каждое утро одно и то же!

Пьер с трудом повернулся на кровати и взял телефон, в ярости, что его разбудили в семь, хотя он ставил будильник на восемь. Он почти не спал. Пьер приготовился уже облить грязью голос автоответчика, когда понял, что это Клара.

– Пьер… Наконец-то! Что с тобой случилось?

Н-да, уж лучше бы автоответчик.

– Ты не звонишь! Уже два дня мы с детьми беспокоимся, куда ты пропал!

Она не говорила – кричала. Пьера это шокировало. Жена, естественно, не могла знать, как он провел ночь, но так взбеситься…

– Прости, любимая, здесь полный завал, – проговорил он сдержанным голосом, сам себя не узнавая.

– В конце концов, Пьер! Это же конец света!

Теперь Клара уже рыдала. Пьер со всей силы ударил по подушке, чтобы убедиться, что это не сон. Но всхлипы Клары продолжались.

– Любимая, успокойся. О чем ты?

Женщина всхлипнула:

– Пьер, сколько можно! Ты что, ничего не знаешь? Завод «Атофина» взорвался!

– Завод «Атофина»? Химический?

Он не понимал, о чем она говорит. Клара продолжала:

– Там сотни погибших. Хуже, чем в Тулузе. Говорят, Марсель стерт с лица земли!

– Ты с ума сошла! – заорал Пьер, охваченный внезапным гневом. – Будь Марсель уничтожен, ты бы не сидела сейчас и не разговаривала со мной…

– Пьер, – простонала супруга, – ну в среду же, вчера! Мы поехали навестить маму, в Але, она не очень хорошо себя чувствовала. Решили вернуться сегодня утром. Но центральная станция взорвалась сегодня в час ночи! По радио только об этом и говорят, по телевизору… Я попыталась дозвониться до подруг и соседей, но не соединяют, там телефонные линии не работают. Власти объявили чрезвычайное положение, туда никого не пускают, к зоне взрыва нельзя приближаться на двадцать километров…

Пьер, уже сидевший на краю постели, замер на несколько секунд, медленно вдохнул, прежде чем ответить. Вылив на него лавину тревожных новостей, Клара начала успокаиваться. Она рассказала о том, что узнала в шесть утра по радио, затем по телевизору. Очертания драмы еще не обрисовались, и ее масштабов никто не знал. Но последствия, вызванные взрывами, ощущались более чем в десяти километрах от места происшествия. Только специально оснащенные спасатели могли заходить в зону поражения. Передавали, что в той части города, где стоял нефтехимический комплекс, улицы устланы трупами и по тротуарам ползут окровавленные раненые. Еще сообщали, что утечки, вызванные взрывом на «Атофине», спровоцировали выброс в воздух ядовитых веществ. Комментаторы говорили о диоксине.

– Дети в порядке? – оборвал ее Пьер.

Сильнее страха его захлестывало сознание собственной вины: когда Клара и дети находились в смертельной опасности, он занимался любовью с Эммой. «Больше никогда», – подумал он.

– Я не хотела рассказывать им об этом, – продолжала Клара, – я бы предпочла, чтобы они ничего не знали, но в любом случае это невозможно. Гаранс поднялась, когда я смотрела телевизор, минут пятнадцать назад. Гаэтан и Сикстин в слезах, они боятся, что больше никогда не увидят своих друзей… Пьер, ты должен вернуться!

– Да, Клара, я знаю. Я сделаю все что можно. Все будет хорошо, поверь мне… Я люблю тебя.

Пьер заставил себя оставаться спокойным, пообещав Кларе все разузнать и перезвонить, когда будут новости. Повесил трубку со словами, что хотел бы увидеть ее как можно скорее. Затем в спешке набрал номер Фрэнка – безрезультатно, потом попытался дозвониться до двух других партнеров по гольфу. Один из них жил в двадцати километрах севернее Марселя, и никто не отозвался.

Пьер схватил пульт дистанционного управления и включил телевизор. Ни один канал не смог отправить корреспондента на место происшествия, и все передавали одну и ту же информацию. Переключил на CNN. И только тут он узнал настоящий размах катастрофы.

Трагедия в Марселе – всего лишь звено в непостижимой цепи катастроф. Кошмар наяву. В США, Великобритании, Японии чрезвычайное положение объявлено на всей или части территории страны. Целью, определенно, были семь самых могущественных экономических государств, бывшая Большая семерка. В этих странах в целом вышли из строя пятнадцать химических заводов или крупных станций, поставлявших электричество в крупные метрополии. Время – от 17 до 19 часов по нью-йоркскому времени (в Арроманше, быстро высчитал Пьер, это от 13 часов до часу ночи). Одна из электростанций, располагавшаяся недалеко от Ниагарского водопада (в штате Нью-Йорк), взорвалась точно в то же время, что завод в Марселе, вследствие необъяснимого пожара. Специальный корреспондент рассказывал о противоречивой информации, касающейся ядерной электростанции в Пенсильвании, которая тоже вышла из строя в 17 часов 15 минут по ньюЙоркскому времени: кто-то предполагал обычную остановку в целях безопасности, кто-то говорил о начале радиоактивных утечек. Но самое тревожное, если верить журналистам, речь не шла о серии совпавших атак: ни ракеты, ни самолеты не падали на станции; в каждом случае авария была организована изнутри.

Сначала думали, что отключение электроэнергии ограничивалось одним Нью-Йорком; однако теперь стало ясно, что пострадало все побережье, и когда это закончится, сказать никто не мог. Детройт, Кливленд, Сиракузы, даже Торонто, Оттава и многие города региона Великих озер и бассейна Онтарио. В целом пострадали тридцать пять миллионов человек. Экономическая столица Соединенных Штатов тем временем попала во все заголовки. Там отключение электричества длится уже более десяти часов; оно произошло в 16 часов 50 минут, когда заканчивают работать офисы. Это шестой раз за сорок лет – отключения 1965, 1977, 1981, 1983 и 2003 годов сразу всплыли у всех в памяти, – когда Нью-Йорк оказался надолго погружен в темноту из-за сбоя в подаче электроэнергии. Но создавалось такое впечатление, что ни жители, ни власти города не извлекли никаких уроков из предыдущего опыта. С каждым разом последствия отключения были все тяжелее, несомненно, потому, что степень зависимости от электроники, а следовательно, от электричества, постоянно возрастала.

Пьер не мог оторвать глаз от текста бегущей строки в низу экрана. Сообщения следовали одно за другим: в момент отключения восемьсот тысяч человек оказались заблокированы в метро, миллионы других – в офисах и небоскребах. В противоположность тому, что произошло во время последнего отключения электроэнергии 14 августа 2003 года, эвакуация проходила в абсолютной панике. «Потому что, – подумал Пьер, – в августе 2003 года причины аварии были быстро установлены, а на сей раз власти не способны найти причины цепи катастроф». Зловещая тень атаки на Всемирный торговый центр шестилетней давности замаячила вновь.

Death toll, two hundred and fifty, may get worse since authorities… Пьеру хватило знаний английского, чтобы понять, что предварительные оценки количества погибших – двести пятьдесят – рискуют быть существенно превышены. Еще не известно, сколько человек погибли, были раздавлены или задохнулись в метро, на лестницах или в лифтах. Больницы не справлялись с таким наплывом пострадавших.

Сотни тысяч жителей на улицах, предоставленные сами себе, не могли добраться до дому. Кадры телевизионной хроники показывали ужасную картину: толпы паникующих людей берут приступом улицы делового квартала и пересекают Бруклинский мост, чтобы бежать с Манхэттена… Как и при атаке 2001 года, наплыв пешеходов впечатлял. Однако большая часть жителей пригорода решили переночевать в Центральном парке или на тротуарах, что в конце лета было вполне возможно.

Автомобилисты оказались в ужасном положении: светофоры не работают, движение на большинстве перекрестков парализовано. На забитых до отказа проспектах водители, бросившие машины на дороге, заблокировали проезд для остальных.

В Онтарио, в Канаде, грабители свирепствовали, как только темнело; полиция уже не вела учет краж со взломом, за которыми обычно следовали ограбления крупных магазинов, где не работала сигнализация.

Отключение электричества вызвало закрытие множества аэропортов: среди прочих в Торонто, Оттаве и три главных аэропорта Нью-Йорка – Ньюварк, Дж. Ф. Кеннеди и Ла Гвардия. К счастью, безопасности самолетов, которые в это время находились в воздухе, ничто не угрожало – авиадиспетчеры подключили стационарные электрогенераторы, которые позволили им временно продолжать работу.

Во всех городах, пострадавших от взрывов и отключений электроэнергии, даже если жители следовали предписаниям и паника была не такой сильной, как в Северной Америке, жители почувствовали, до какой степени они зависят от электричества. Кондиционеры, автоматы по продаже билетов, холодильники… каждый проходящий час приносил новые сбои. Мобильные телефоны, то работавшие, то нет, использовались экономно, потому что невозможно было подзарядить их. Телевизор, естественно, стал бесполезен. Информация была доступна только по радио.

У людей, привыкших жить в условиях чрезмерного количества информации, неспособность властей и масс-медиа обеспечить передачу новостей вызывала страх.

Власти избегали слов «атака» и «саботаж», и все же почти одновременные остановки электростанций – никак, кстати сказать, между собой не связанных, – предполагали существование скорее «страшной руки», чем «ужасного совпадения». Это выражение американского президента Джорджа У. Буша из специального выступления, переданного в 22 часа и предназначенного мобилизовать граждан, охваченных страхом из-за чрезвычайного положения. В его послании не было никаких сюрпризов: он призывал не собираться в толпы, довериться властям, которые обещали исправить ситуацию на севере и востоке страны так же, как разобрались со сбоем Интернета чуть раньше. А пока президент призывал всех к молитве.

Американское телевидение не упоминало о происшествии в Марселе. Пьер опять вернулся к компьютеру. Но, когда он открывал окно навигатора, голос диктора CNN снова заставил его повернуться к экрану.

«Наш корреспондент в Бостоне сообщает о внезапной смерти Дэна Баретта, основателя и президента компании „Контролвэр“. Сорокаоднолетний Дэн Баррет – самый богатый человек Америки – стал пятнадцатой жертвой отравления мелатонином, о которых мы рассказывали в предыдущих выпусках. В начале недели он отправился в Южную Африку, но пока неизвестно происхождение лекарства, от которого он погиб. Его жене Амелии и двоим их детям, повидаться с которыми он летал, ничто не угрожает. Их переправят в Соединенные Штаты в течение дня».

За этим следовал репортаж о магнате программирования. Некролог, несомненно, был заготовлен заблаговременно, как и для всех великих мира сего. Юность молодого гения, дружба с Полом Эбботтом – совместное начало, связи с командой радостных волосатиков, создавших самую могущественную корпорацию в мире, вес его группы в промышленности на сегодняшний день и предполагаемые последствия внезапной смерти. На нью-йоркской бирже акции «Контролвэр» уже упали, как показывала информационная строка в низу экрана.

Пьер рухнул на постель, оглушенный новостью.

Он попытался сосредоточиться. Марсель, Нью-Йорк… И вот теперь Дэн Баретт! Внезапно он подумал об Эмме. Она, наверное, уже слышала эту новость. Первой мыслью было позвонить ей, но он сдержался. Лучше им больше не встречаться. В конце концов она сегодня ночью сказала: «Первый и последний раз». Ее намерения очевидны.

Пьер вышел на сайт Monde, потом L'Express и La Provence, чтобы попытаться узнать подробности о катастрофе в Марселе.

Вилла, в которой он жил с Кларой уже пять лет, располагалась недалеко от въезда в Марсель. Они построили ее, чтобы дети росли за городом. Уцелел ли дом? Конечно, нет. Клара же сказала. А дома соседей, друзей, коллег? Он почувствовал, как сжалось сердце при мысли о тех, кто мог погибнуть. Пьер разослал несколько писем по электронной почте, зашел на все новостные сайты, но не нашел ничего нового. Только в одном блоге какого-то эколога из Гринписа оказалась толковая информация: он подчеркивал, что последствия взрыва окажутся тяжелее, чем говорят власти, которые привычно стремились все сгладить. В момент взрыва дул мистраль, и токсичные газы дошли до зон, очень удаленных от места аварии. Но как далеко? Пострадал ли его квартал?

Пьер надел рубашку, наскоро привел себя в порядок и спустился в холл отеля.

Там было очень многолюдно. Клиенты толкались, чтобы пробиться к стойке. Несколько служащих помогали гостьям с багажом. Одна приехавшая на конгресс дама нагло пробралась прямо к стойке и пыталась вырвать телефон из рук служащего. В сутолоке Пьер заметил невысокую русую женщину, с которой познакомился вчера. Она рассказала, что организаторы ЕЖК решили довести конгресс до конца, несмотря на то что больше половины участниц хотели покинуть Арроманш как можно скорее. К несчастью, в их распоряжении был только один автобус, который не мог отвезти в Кан больше тридцати человек за один рейс. И, даже прибыв туда, женщинам приходилось запастись терпением, потому что никто не знал, когда отходит поезд: вокзал Сен-Лазар был закрыт из-за повторяющихся сигналов тревоги и сбоя в работе центральной информационной системы – из-за чего вся система железных дорог Франции была парализована.

«Бедные железнодорожники!» – подумал Пьер.

Администрация отеля решила отдать первые тридцать мест в автобусе первым записавшимся женщинам и пожилой американке, которая кричала:

– Я плачу десять тысяч долларов за это место!

У нее был такой высокий голос, что на секунду она перекрыла шум в холле. Пьер заметил одного из своих техников: тот сидел на ковре на полу. Пьер направился к нему, но, не успев и слова сказать, услышал:

– Ты понял, к чему приведет эта бодяга с Интернетом?

Мужчине было за тридцать: глубоко посаженные глаза и телосложение борца; гримаса отвращения скривила его лицо. Пьер подумал, что он выпил и, наверное, немало.

– Ты о чем? Тебе плохо? – спросил Пьер.

– Взрывы электростанций, это, наверное, не по твоей части! Но программирование, Интернет! Я всегда говорил, что все это впустую.

Техник размахивал руками, привлекая внимание окружающих. Пьер ответил как можно спокойнее:

– Срыв Интернета никак не связан с сегодняшними авариями! Вся Сеть заработала заново вчера, и так по всему миру. И нормально работает! Я уже отправил два десятка писем, и все ушли нормально. Проверено! Несешь черт-те что!

– Ну да! Думаешь, что нет связи между сбоем Сети по всему миру и сегодняшним борделем? Месье считает себя выше всего происходящего?

Пьер постарался сохранить спокойствие.

– Наверное, ты прав. «Страшная рука», о которой говорит весь мир, не называя ее по имени, конечно, выросла на поле программирования, но…

Техник перебил его, тяжело дыша:

– Да очевидно, что причина в программе. Не может быть, чтобы террористы забрались в каждую станцию. Их слишком много, и все рванули одновременно!

– Очевидно. Дай договорить. Наверно, вирусы, или «троян» проник в программные системы станций. И не только они. Это «страшная рука», конечно, это она… И факт, что вирус распространился по Интернету.

– А я о чем говорю? Это Интернет все взорвал к чертовой…

Пьер потерял терпение:

– Заткнись! Спокойно. Может, пираты смогли проникнуть на серверы предприятий, лучше всего защищенных, и через Интернет, может быть даже, именно так они и вызвали аварии! Но для этого Интернет должен РАБОТАТЬ! Тот срыв, когда Интернета не было двадцать четыре часа, не мог помочь хакерам: он отложил их атаку!

Ответа не последовало. Человек, с которым он разговаривал, прекратил жестикулировать и откинулся, опершись на стену. Он поднял глаза на Пьера, смотрел на него несколько секунд и ответил опять, теперь уже более задумчиво:

– Хочешь сказать, что электростанции рванули по всему миру сразу после сбоя Интернета в силу чистой случайности?

– В это сложно поверить, но я думаю, да.

Произнеся эти слова, Пьер внезапно почувствовал, что он тупо воспроизводит официальную позицию властей. А если у его техника больше здравого смысла, чем у экспертов? Если действительно есть связь между двумя событиями? Если речь идет о двух последовательных демонстрациях силы: первой – «виртуальной», второй – «реальной», организованных одним источником? Конечно, устроив первую операцию, парализовавшую Интернет, пираты рисковали сорвать вторую, для которой был нужен если не Интернет, то как минимум сетевые программы, без которых вторая акция просто не состоялась бы. Если только… если только они не сами и восстановили Сеть после показательного сбоя. Ее восстановление – тоже их работа. Если эта гипотеза верна, речь идет не об обычных кибертеррористах. И худшее еще впереди – ив виртуальном, и в реальном мире.

Потеряв на мгновение дар речи, Пьер присел рядом со своим коллегой. По большому счету, вирус Big One – ерунда. Могло быть и хуже.

13

Из Экс-ан-Прованса я вернулся в очень решительном настроении. Я был уверен, что смогу, изучив бумаги Костелло, прийти к тем же выводам, что и он. А с моими-то технологиями – спутниковые планы, точные почти до сантиметра, – я мог проверить наконец его расчеты. Я найду Божественную формулу, вписанную в сады. Я чувствовал себя в одной из тех своих составляющих – ты знаешь их, как никто, – когда никто не может меня остановить.

Увы, я ошибался. Мне удалось лишь доказать, наложив снимки Версаля со спутника на планы пейзажиста, что углы, которые он рассчитал, были абсолютно верными, так что Ленотр действительно использовал золотое сечение. Но ни следа божественной теоремы.

Я чувствовал, что мне не хватает спасительной путеводной нити. Вся работа Костелло, все его комментарии насчет статуй и боскетов казались мне лишенными смысла. От меня ускользала их глобальная логика, и, вместо того чтобы позвонить и проверить на тебе свою точку зрения – в процессе одной из наших любимых партий интеллектуального пинг-понга, я застрял, один-одинешенек, в бесплодных вопросах. Что думать, например, о его анализе различных репрезентаций Юпитера в садах? Или о рассуждении насчет расположении статуй вдоль Зеленого ковра? Как относиться к истории со статуей работы Бернини, которую излагает Костелло на листке из школьной тетрадки, ведь она не имеет никакого отношения к той части парка, которая нас интересует?

Приведу очень поучительный анекдот. В 1669 году Людовик попросил великого итальянского скульптора Бернини создать статую короля, сидевшего на коне. Тогда королю – красивому, стройному мужчине, подлинному повелителю, был тридцать один год. Бернини выполнил несколько эскизов и вернулся на родину. Бронзовую статую доставили в Версаль только в 1683 году, спустя четырнадцать лет. Поразительно! Когда открыли конную статую, монарх, уже несколько постаревший, не узнал себя. Разумеется, фигура подчиняет себе детали: длинные завитые волосы лежат вертикально вдоль щек, хотя всадник поднимает коня на дыбы… Но вид статуи просто невыносим: изображенный мужчина прекрасен и сияет молодостью, а король, ставший «порядочным» со времен брака с госпожой де Ментенон, изменился. Вообрази: зубы выпали, дурно пахнет изо рта, страдает желудком…

Прочь статую! Людовик XIV объявил, что она «плохо сделана». Потребовал, чтобы ее уничтожили. Советники пытались убедить его, что лучше сохранить произведение и переделать, пока не исчезнет малейшее сходство с королем. Французский скульптор Жирардон снял с всадника шлем и окружил ноги вставшей на дыбы лошади огнем. Результат: получили изображение «героя Древнего Рима Марка Курция, бросающегося в пропасть». Но даже после переделки статуя не перестала тревожить эго Людовика XIV: монарх приказал «сослать» статую в дальнюю южную часть парка, за озером Швейцарцев. Там она и стоит до сих пор… (Помнишь, во время первой поездки в Европу мы устроили прямо под ней пикник?)

Костелло тщательно списал историю этой статуи на листочек в клеточку и подчеркнул фразу, в которой говорилось о прическе короля, не поддавшейся ветру. Почему?

Очевидно, моего знания символики Версаля и мифологии не хватало, чтобы все это понять. Я следовал природной склонности искать ответ в области измерений и математики; но иконографическое и философское измерения садов были, видимо, важнее. Так что я оцифровал все труды по созданию версальского парка. Их добрая сотня, французских и английских, если брать только самые серьезные. С французами вышла небольшая проблема. Ни одного оцифрованного издания, доступного через Google. Пришлось отправить какого-то студента в Париж, в Национальную библиотеку, чтобы найти нужные работы и отсканировать их. Но вот я все собрал. Две недели я ночами читал тексты, зачастую непонятные или просто чудные. Каждый автор дул в свою дуду, приводя в пример те статуи, которые подходили под его теорию. А в версальском парке статуй много! Больше трех сотен, считая бюсты и вазы. Найдется подтверждение для любой теории.

Вся эта «версалистика» поросла сорняками специальных терминов, на которых взрывалась моя программа перевода. Держись: «Повсеместность и фотографическая точность современной визуальной риторики выработали изображенческий стереотип, который является абсолютно императивным субститутом сада, а равно пространственным и временным опытом».

Амелия, привыкшая к моим мозговым штурмам в «Контролвэр», в конце концов взвилась:

– Дэн, прекрати! Ты перестал спать! Ты перестал жить! И ты неделю не читал детям!

Последний аргумент – ее самая серьезная претензия ко мне за все время нашего супружества. Мы договорились, что, когда мне приходится уходить, я обязательно прихожу домой, чтобы почитать детям, а потом снова ухожу по делам. Мой отец купил им электронную книгу, в которую Амелия загрузила сказки Уолта Диснея: «Белоснежка», «Спящая красавица», «Книга джунглей»… Так она боролась с видеоиграми. Я, в свою очередь, загрузил туда «Гарри Поттера» и «Звездные войны», перечитав сначала их в Интернете.

Но все же жена была права. Я обещал. Так что тем же вечером я пришел к детям рассказать им историю. Эпизод из «Метаморфоз» Овидия. Легенда о… Латоне. Ты же знаешь ее, имея степень по гуманитарным наукам во Франции? Я постоянно спрашивал себя, почему фонтан Латоны был столь внушительным, почему именно Латона – центральная точка парка. Некоторые авторы, еще до меня, тоже не могли понять: «На этих мраморных подставках мог бы оказаться сам Юпитер. И все же речь идет всего лишь о Латоне, одной из его супруг». Более того, о смертной женщине. Пытаясь понять, я перечитал о ней все.

– Жила-была… Латона, – начал я. – Греки называли ее Лето. Одна из незаконных жен Юпитера. Любимая жена.

– Незаконная жена, это что значит? – тут же поинтересовалась дочка.

– Это потому, что раз он бог, то имеет право на несколько жен? – встрял Кевин.

Начало не удалось. Я проигнорировал их вопросы.

– Бедная Латона бродила по земле, куда Юнона, официальная супруга Юпитера, сослала ее вместе с детьми, Аполлоном и Дианой.

– Мальчик и девочка, как мы!

– Да, совсем как вы. Маму с детьми внезапно застигла ночь недалеко от деревни Ликий.

– Ликий, это где?

– Не знаю, Кевин. Завтра поищем на Encarta. В любом случае, Латона попросила у жителей деревни еды и кров на ночь. Но селяне притворились, что слишком заняты и не могут помочь несчастной матери с детьми. Хуже того, в тот момент, когда она пошла к реке отдохнуть, они ветками взбаламутили воду, чтобы поднялся ил и дети с нею не смогли бы утолить жажду.

– Селяне не катят!

– Неоправданно жестоки, хочешь ты сказать!

Я успокаивал Мэри.

– Не волнуйся, маленькая моя. Латона впадает в ярость и просит Юпитера наказать их.

– Почему она сама не накажет их? – с презрением встрял Кевин. – Она же богиня, нет? У нее же есть магическая сила!

– А нет! Неизвестно точно, была она богиней или смертной женщиной. Мир до сих пор спорит об этом… Единственное, что можно сказать точно: Лето была дочерью двух титанов.

– Ну, и что дальше? – спросила нетерпеливая Мэри. – Что он сделал, бог богов, когда услышал призыв дамы?

– Па, ну давай же! – присоединился к ней и сын.

– Пристегните ремни! Он действует решительно. Юпитер превратил жителей деревни в жаб и лягушек!

– Так им и надо! – воскликнул Кевин. – А почему не в динозавров?

– Или пауков?

– Потому что жабы не воспринимают свет, а лягушки символизируют отсутствие разума!

В бассейне Латоны постановщики Версаля прибавили даже животных, которые не фигурируют в «Метаморфозах»: черепах, символ сосредоточенности на себе.

Я не мог рассказать детям то, что больше всего интересовало экзегетов[8] королевской мысли: параллель между несчастьями Латоны и Анны Австрийской, матери Людовика XIV, изгнанной из Лувра Фрондой в январе 1649 года и вынужденной укрыться в замке Сен-Жермен вместе с потомством. Эпизод, «нанесший тяжелую травму», как говорит психоаналитик Амелии, маленькому Людовику XIV и будущему королю. С другой стороны, Латона со своими близнецами, Аполлоном и Дианой. Символ небезупречен, но смысл в этом есть.

Меня же, в свою очередь, волновала одна деталь. В своем бассейне Латона смотрела в сторону, вытянув руку горизонтально. Взгляд и рука указывали в разные направления: глаза пристально вглядывались в колесницу Аполлона, а рука отклонилась в сторону бассейна Ящериц. Странная, повторюсь, позиция, потому что жена Юпитера была вынуждена, если не отклоняться от мифа, позвать на помощь своего мужа, а значит, смотреть в небо. Вообще в Версале все имеет смысл. Особенно здесь, в самом центре парка. Король не разрешал садовникам и инженерам ставить статую, боскет или аллею, если они не могли ответить на вопрос «зачем это здесь?» Всякий выбор должен быть обоснован. От специалиста, который не мог объяснить смысл своей идеи, избавлялись.

Поэтому позиция Латоны имеет точное объяснение. Когда ее ставили в 1686 году, она, несомненно, смотрела на Версаль, но и такое ориентирование не вносит большого смысла. Поскольку в то время скульптура не была еще поднята, вид, который ей открывался, ограничивался лестницами и крышей дворца. Так что взгляд и рука ни на что не указывали.

Опять тупик.

И ты, именно ты, моя самая давняя подруга, показала мне выход из него, когда я собирался уже бросить эту затею. Сколько раз за время нашего знакомства ты играла эту решающую роль? Тренера, зеркала, катализатора… Всякий раз ты не только понимаешь мои вопросы, но и воспринимаешь их взглядом постороннего, под другим углом. И вынуждаешь меня подвергать обсуждению самые бесспорные утверждения.

До сих пор слышу твой голос в тот вечер по телефону, игривый и, несмотря ни на что, такой решительный. Такой далекий от моих забот.

– Так мы едем на Маркизские острова на Пасху, как договаривались? Дэн?

В тот день в офисе был сущий бардак. Очередная лживая сплетня (отставка нашего директора по исследованиям) вызвала резкое падение наших акций на бирже. Когда ты мне позвонила в 19 часов, чтобы обговорить наш уик-энд на 2004 год, я уже вымотался.

– Эмма, у меня другое предложение, – внезапно сказал я.

– А именно?

Я чувствовал, что ты раздосадована. Повеяло холодом. Маркизские острова были твоей идеей. Ты давно мечтала попасть туда – немного из-за Гогена, но в основном из-за этого бельгийского певца, умершего где-то в семидесятые, на которого ты просто молилась. Кажется, Жак Брель. Кроме того, наши встречи планировались обычно за много месяцев. Чтобы сменить место, нужна очень серьезная причина.

– Ты не хочешь заехать сначала в Версаль? Могу забронировать тебе самый прекрасный номер в «Трианон Палас».

Слабый аргумент, признаю. Почему Версаль, ведь мы оба его уже знаем? Почему Франция, где в апреле могло быть довольно холодно? И огромный номер в «Трианон Палас»? Ты говоришь о перспективе. И это ты! Ты же всю жизнь проводишь в люксовых отелях. Психология на нуле.

Чтобы объясниться, мне пришлось рассказать тебе всю историю. Королевские сады, Стокгольм, Божественная формула. И тупик, в котором я в конце концов оказался. Как ни странно, я выложил все это тебе с большим облегчением. Кроме того, я надеялся, что ты поймешь.

– И что? – ответила ты с присущим тебе напором, которые мне так не нравится. – Просидим весь уик-энд на краю фонтана Аполлона, ожидая, когда же он повернется? Дэн! О Версале все написано. Что еще ты надеешься там найти?

– Хочу показать тебе все фонтаны. Ты посмотришь на них свежим взглядом. С расстояния. Я сам больше уже ничего не вижу. А тебе, может быть, придет свежая идея.

– Дэн, такие проблемы решают не с расстояния, наоборот.

Опять этот высокомерный тон.

– Пожалуйста, соглашайся…

Мой просительный тон, я понял, заставил тебя усомниться. Тебе нравится, когда обращаются к твоим чувствам, хоть ты и несентиментальна. Ты еще позащищалась немного.

– Все равно, Дэн, я не понимаю. Почему ты не ищешь изначальный план Ленотра? Только так можно во всем разобраться!

– Эмма, не будь такой глупышкой! С этого я и начал! Но все хранители знают: этого плана не существует!

– Уже или никогда?

Я услышал тень сомнения в твоем голосе.

– Нет указаний на то, что он когда-либо существовал. Неизвестно, было ли у Ленотра общее представление о садах в тысяча шестьсот шестьдесят втором году, когда Людовик поручил ему эту работу.

– А почему бы ему не быть?

– Эмма, в конце концов! Считаешь себя умнее историков? Самый старый из известных планов относится к тысяча шестьсот шестьдесят четвертому году. Его нашел молодой французский исследователь, Пьер Боннор, совсем недавно в Национальной библиотеке. План был атрибуирован некоему Франсуа де Лапуанту, хотя настоящий автор – Ленотр. Мне сделали и прислали отсканированную копию.

– И что на ней?

– «Что на ней!» Вполне себе «рисунок», то есть проект, который не был полностью реализован, и не просто «рисунок», то есть он показывает состояние садов на тот момент. Хотя да, это интересно. Но, к несчастью, план слишком общий: не указаны статуи, фигуры не подписаны в отличие от более поздних планов, не знаю, в духе Ленотра или Лебрюна, бассейн Лебедей уже стал бассейном Аполлона… Нет никаких указаний на то, что у великого садовника был план ансамбля в тысяча шестьсот шестьдесят втором году.

Из всей моей речи ты услышала только одно.

– Ну, вот видишь? Это же недавнее открытие! Всего несколько недель! Пока не нашли этот план, довольствовались позднейшими, так? Тогда почему ты считаешь, что не смогут найти еще один план, древнее?

Не такая уж абсурдная идея. Исследователь, нашедший план тысяча шестьсот шестьдесят четвертого года, до сих пор уверен, что существуют и другие подобные планы, хранящиеся в других местах. Рисунки, которые никто до сих пор не атрибуировал великому садовнику Людовика XIV. Но я так просто не сдаюсь, ты знаешь.

– Ленотр, разумеется, не «продумал» весь Версаль в тысяча шестьсот шестьдесят втором году, множество произведений он придумывал на ходу – в этом я уверен…

– А почему ты так уверен?

– Потому что работа продолжалась – для Ленотра – с тысяча шестьсот шестьдесят второго года по самую отставку почти тридцать лет спустя. Садовник, как и король, вырос в небольших, ограниченных садах и мечтал о больших пространствах, хотел расшевелить, изменить природу… Поэтому он постоянно переделывал боскеты, трансформировал аллеи, словно ничего не было определено даже в его голове.

– Но почему?

– Почему? Потому что он всегда хотел сделать еще лучше! И потому, что новые идеи зачастую возникали в беседах с королем…

– Все же почему?

– Потому что король, несомненно, хотел, чтобы сад развивался…

– А почему?

– Эмма, прекрати почемучкать! Мне откуда знать? Потому что он постоянно менял идею!

– Прости. Я хочу сказать, что, если действительно нашли план тысяча шестьсот шестьдесят четвертого или тысяча шестьсот шестьдесят пятого года, я не верю, что не существует плана тысяча шестьсот шестьдесят второго года, и однажды его найдут! Не хочу верить, что Ленотр не нарисовал никакого плана в самом начале, когда король только поручил ему эту работу: чтобы архитектор парка два или три года работал вслепую – быть такого не может!

Ты раздражала меня, но была права. Ленотр был вынужден иметь в период с 1662 по 1664 год какой-то чертеж, общий план. Скорее всего, он придумал его в тот же момент, когда Людовик поручил ему это. Направляющая схема. Он же не флюгер. Он командовал целыми армиями садовников, каменщиков. И лично отчитывался «королю-солнце». Перед таким воплощением власти не импровизируют. Ведь не случайно в дальнейшем – почти сорок лет! – он оставался единственным приближенным к королю человеком, который никогда не попадал в немилость. Однажды, уже после того как он удалился на покой – в возрасте более восьмидесяти лет и по собственному желанию, – король даже заставил его сидеть в своем присутствии, когда пригласил его на прогулку. Ты была права. Такую благосклонность можно объяснить только тем, что двое мужчин вместе создали огромное произведение и что их связывает особая нить, с самого начала, со времен больших чертежей. Тайная и капитальная склейка.

И все же ты меня ошеломила. Казалось, я узнал свой метод: задавать новый вопрос на каждую реплику соперника, вставлять новое «почему». Если потребуется, то шесть-семь раз подряд, чтобы припереть кого-то к стенке и опровергнуть его выводы.

– Дэн, скольких инженеров ты уволил из «Контролвэр» за то, что они пренебрегали проверкой своих гипотез?

В конце концов ты заставила меня самого засомневаться. Изначальный план Ленотра найти невозможно? В этом нужно быть уверенным больше, чем в чем-либо другом. Ты нанесла еще один удар:

– Дэн, на всем белом свете есть только один человек, способный перерыть планету в поисках плана или того, что от него осталось, и это ты! Ты же у нас «хозяин мира».

«Хозяин мира». Обычно на пьедестале способности объяснять – Амелия называет это склонностью к навязчивым идеям – я не нахожу равного себе человека. Но здесь… Ты выступила лучше, чем Паттмэн на последнем семинаре «Контролвэр». Без пиджака, потеющий, ходящий по залу, как леопард в клетке: You are the best, the best developers, the best, the best. Сто раз. Как в шлягере Тины Тернер. В конце концов или ты уходишь в отставку, или ты в это веришь.

Ты пришла к тому же результату, но аккуратно… Почти нежно.

И ты заполучила свои Маркизские острова. Первый класс «Эр Франс». «Дом Периньон» на взлете. До сих пор помню нежность в твоих глазах. Тонкие руки на пледе, когда ты спала, свернувшись клубочком.

Но я сбился… Едва ты высказала мне свою идею, как я позвонил Катрин Страндберг. В Стокгольме температура снова опустилась ниже нуля, и хранительница была дома. Она ужинала перед камином, в пижаме, на белом мохеровом ковре. Во всяком случае, так она мне сказала. Веб-камера, увы, была отключена.

Катрин тоже закончила анализ заметок и планов, которые мы сфотографировали у Костелло. Она была уверена, что бумаги, относящиеся к божественной теореме, где-то спрятаны…

– Вдова нас опередила! Он же считал, что открытие может разбудить нечто вроде проклятия, верно?

Голос молодой женщины казался таким близким, словно она сидела в соседней комнате. Слушая этот голос, я представлял ее лицо. Кожа, свежая, словно вода озера по утрам. Губы, рисовавшиеся мне в непрерывном движении, – мельчайшие волны, разбуженные ветерком…

Шучу, шучу. Ты же знаешь, когда я работаю, даже Норма Джин Бейкер не удостоится и взгляда.

Когда я рассказал ей свою мысль, Катрин начала протестовать.

– Найти первоначальные планы! Дэн, ну что такое? Разумеется, это будет идеально, но, если бы они существовали, я бы обязательно слышала что-нибудь про них!

Я должен был ей довериться. Весь мой план зависел от нее.

Я начал говорить, подражая тебе:

– Почему вы обязательно должны что-нибудь слышать? Последним открытиям всего несколько недель! Может быть, у кого-то есть части плана, отрывок маленького парка, например, о важности которого человек не подозревает или ему не приходит в голову попытаться связать эту бумажку и Ленотра! Далее, если кто-то нашел планы, скорее всего, рассказал о них специалистам по Версалю, а они вполне могли задавить эту идею. Вообразите, что если документы ставят под сомнение их теории! Они вполне могут сделать вид, что речь идет о подделках…

Я рассказал ей о своем плане действий. В рамках подготовки четырехсотлетнего юбилея Ленотра музей Стокгольма может распространить призыв по всему миру, снабженный внушительным вознаграждением, чтобы выявить всю существующую информацию о первоначальных планах версальских садов.

Катрин неуверенно выдвинула еще одно возражение.

– То есть риск выставить фальшивки, да еще при вознаграждении, весь наш! – воскликнула она.

Я отмел это возражение финансовыми аргументами, и она вздохнула.

– Что ж, в конце концов вы правы, надо попытаться… Кроме того, отличная возможность нам снова встретиться, верно?

Я ничего на это не ответил. Чтобы поиски продвигались, нам встречаться совершенно необязательно. Но я не стану возражать, если ей это будет необходимо.

Поразмышляв три дня, Катрин предложила мне следующий план действий. По Интернету объявляем о конкурсе. Цель – найти план садов Версаля руки Ленотра, выполненный до 1664 года. Или все указания, способные найти подобный документ.

Испытание продлится три месяца, приз – пять миллионов долларов. Такое вознаграждение позволит с гарантией привлечь внимание университетов и вызывать повышенный интерес независимых исследователей и историков-специалистов по XVII веку.

Десять первых недель принесли три тысячи ответов. Катрин Страндберг обрабатывала их по мере поступления. Мейлы хранились в почтовом ящике музея Стокгольма. Никто не знал, что приз выплачу я, но я дал слово, что, если планы всплывут, они останутся на хранении в Стокгольме.

Каждую пятницу мы созванивались, и я ждал этих еженедельных разговоров с нетерпением. В то время, признаться тебе, я сдуру начал с детьми читать «Гарри Поттера», и отношения с Амелией ухудшились.

Вначале я был разочарован. 99 % ответов не представляли никакого интереса: речь шла о чудных теориях насчет Версаля, исторических деталях, которые мы уже знали, или частях плана, в которых ничто не доказывало, что они принадлежат Ленотру.

Какой-то мифоман из Санкт-Петербурга утверждал, что видел план в Берлине во время Второй мировой войны и что он принадлежал Гитлеру. Французский коллекционер прислал планы Сен-Клу в надежде, что они пройдут как версальские… Какой-то шутник даже прислал ксерокопию схемы, вырезанной из Guide du Routard.

А потом однажды вечером, в конце второй недели, мне позвонила возбужденная Катрин.

– Дэн, мне только что звонил французский писатель, который хотел бы работать с нами. Он ищет не то, что мы, но утверждает, что и то и другое, скорее всего, находятся в одном месте.

– Да? Это где?

– В тайной комнате архивов королей Франции.

– Что?

– Вы никогда не слышали о тайном кабинете королей?

– Не думаю…

– Некоторые люди утверждают, что Людовик Четырнадцатый сделал тайник, в котором хранил самые секретные документы. Государственные дела, короче. Тайну комнаты он передал сыну и внуку – оба умерли до него, – затем своему правнуку, который и стал Людовиком Пятнадцатый и в, свою очередь, передал ключи собственному внуку, Людовику Шестнадцатому. После казни последнего многие искали тайник, но никто его так и не нашел.

– А ваш писатель утверждает, что нашел его? Как его хоть зовут-то?

– Гранье. Жан-Филипп Гранье.

– Так поехали встретимся с ним!

– В Париж?

– Ну конечно! Я пришлю вам билет.

14

По телевизору показывали новые кадры паники на Манхэттене. Несколько человек, от большого ума, решили выпрыгнуть из окон небоскребов с офисными парашютами, чтобы не ждать спасателей и не толпиться на лестницах. Бессмысленные поступки, поскольку на этот раз ничто не угрожало башням, просто лишенным электричества. И поскольку все эти придурки прыгали с парашютом впервые, трое из них разбились о землю, не успев раскрыть парашют.

«Новый запуск электростанции, снабжающей штат Нью-Йорк, по прогнозам, окажется сложнее, чем ожидалось», – добавил комментатор.

Пьер услышал, что все происходило, как всегда, когда специалисты заговаривали о цели или определяли причину сбоя, новую ошибку программы: несколько минут назад ситуация казалась безнадежной, но все вот-вот заработает.

«Киберпираты играют с ними в прятки, – подумал Пьер, уже поднявшийся в свою комнату. – Вероятно, у них к тому же есть сообщники: кто-то действует в самой системе».

Уже полчаса он прочесывал сайты своих знакомых исследователей и специалистов по антивирусным программам. Никто до сих пор не определил происхождение вируса, превратившего в зомби все или почти все компьютеры планеты.

Вдруг зазвонил мобильный. Пьер уже отвык от звонков и взял трубку с дурным предчувствием.

– Привет, это Фрэнк.

– Фрэнк! Ты даже не представляешь, как я рад! Ты где?

– У тещи в Ницце. Пришлось эвакуировать квартал, даже несмотря на то что наша зона, кажется, не затронута. Я узнал, что в момент взрыва Клара с детьми находилась у матери?

– Да, к счастью. Как ты, как семья? Что твои коллеги? И друг, Жером?

– Все нормально. Семья о'кей. Все целы, а коллеги, ты знаешь, большинство ведь живет в Экс-ан-Провансе… А вот от Жерома новостей нет. Знаешь что?..

Они еще немного поговорили об общих знакомых и последствиях катастрофы для Марселя. Потом Пьер не смог сдержаться и высказал другу свою гипотезу «глобального» заговора.

Фрэнк пришел к тем же выводам.

– Послушай, – сообщил он, – я тоже уверен, что есть связь между всемирным параличом Интернета и авариями вчера-позавчера. Что-то мне подсказывает, что если мы объясним первый сбой, то поймем и все остальное.

– Ты сам веришь, что вирус распространялся по почте, следа которой не найти? – спросил Пьер.

Фрэнк ответил вопросом:

– Ты видел блог Брозерз?

Бобби Брозерз, семнадцатилетний американец, родившийся у родителей-тайваньцев (Бобби Брозерз – псевдоним), создал в Интернете «технологический блокнот», личный электронный дневник, который становился все популярнее. Парень совершил несколько открытий, отмеченных сообществом программистов, которые вполне могли бы привести его за решетку: он взломал сеть военно-морского флота и, чтобы доказать, что он действительно это сделал, каждую неделю прибавлял в карточки сотрудников имена известных личностей.

– Нет, я туда месяца три уже не заглядывал, – ответил Пьер.

– А надо! Брозерз, очевидно, понял, что произошло. Спрашивается, не он ли автор этой паники?

– Фрэнк, что за бред! Все знают, что Бобби Брозерз – пацифист!

– Так говорят. А я не уверен. В любом случае, он отталкивается от мысли, которую никто не проговаривал до него: чтобы сотни миллионов компьютеров передавали один и тот же вирус, нужно, чтобы их владельцы делали это совершенно сознательно. В самом деле, ты же знаешь, что сегодня никто не доверяет почте и не открывает письма, если к ним присоединено что-то подозрительное. Так что рассылки с вирусом делаются намеренно. Или вот еще, что пересылают чаще всего уже несколько лет? Старые шлягеры, фильмы с Эммануэль Беар, «Звездные войны III»… Короче, песни, заставки для экрана и фильмы. Понимаешь?

Пьер не понимал, к чему ведет Фрэнк, и нетерпеливо ждал продолжения.

– Это же просто, старик! Возьмем, например, песню. Ты же знаешь, как это бывает: тысячи человек каждый день ищут в Интернете любимые песенки. Выходят на сайт, который связывает их со списком пользователей, на компьютере которых сейчас есть эта песня. Народ загружает песню, которая им нравится, и…

– Фрэнк, ты издеваешься? Мне не надо объяснять принцип peer-to-peer!

Пьер нервничал. Kazaa, eMule… Он знал эти системы обмена файлами между пользователями достаточно давно. Более того, был одним из первых их пользователей. Франк продолжал:

– Если киберпират помещает на самых посещаемых сайтах песню с вирусом, у него все шансы распространить свою программу в огромных масштабах. При минимуме усилий. Люди сами все сделают, распространяя эту malware, скачивая любимую музыку.

– Но…

– Да, знаю, ты скажешь, что пользователи могут скачать не эту версию, а какую-нибудь другую, незараженную, потому что всегда есть выбор.

– Опередил на долю секунды.

– Ты прав. Только вот киберпираты могли это предвидеть. Сработать систему, которая автоматически ставит зараженную песню первой в списке! И вот тут уже все ее скачивают…

Пьер понял. Когда он или его дочери пользовались этими бесплатными сайтами файлового обмена, чтобы послушать песню, они поступали как все: брали версию, первую в списке. И он легко мог представить себе, что пираты разработали процесс, позволяющий определенному файлу занимать первое место в списке. Кроме того, первой обычно оказывается песня, которая загружается быстрее остальных. Пиратам достаточно установить вирус в самые популярные песни, которые сейчас слушают все. Но можно ли сделать это так, чтобы пользователь все равно смог прослушать песню и ничего не заподозрил? Прежде всего, вирус должен занимать мало места, чтобы песня легко путешествовала по Сети. Пьер признал, что никогда не слышал о такой технике.

– Пьер, ты в трансе или что? Теперь такое делают! Во всяком случае, они такое сделали.

– То есть пираты готовили атаку в течение нескольких месяцев, знали, какие песни будут популярны в будущем?

– Такой удар не сымпровизируешь! Они, несомненно, изучили вкусы населения, страну за страной, и внедряли свой вирус в самые популярные треки…

– Допустим, это объясняет огромный сбой. Но не все остальное, Фрэнк! Ты забываешь, что компьютеры электростанций, на которые пиратам, возможно, удалось проникнуть, защищены файерволами и системами антивирусной защиты. Ты же не думаешь, что на завод, фабрику, электростанцию войти так же легко, как на мельницу?

– Ну, старик, не разочаровывай меня! Ты знаешь Филиппа, моего брата? Он начальник у одного специалиста по тестам на проникновение. Знаешь, сколько времени им потребовалось, чтобы вдвоем взломать France Telecom?

– Два часа.

– Три с половиной минуты. Нет ни одной стопроцентно надежной системы. У самых защищенных предприятий есть слабое звено – компьютер, защищенный хуже остальных: например, подключенный к принтеру с ксероксом или который передает по Интернету сигналы сбоя. Или тот, что какой-нибудь стажер принес из дома и подключил к внутренней сети. Брат рассказывал, что в прошлом месяце один гендиректор занес вирус в сеть своей фирмы, и знаешь как? Отнес свой ноутбук домой на выходные и позволил сыну поставить на него пару игр. В понедельник утром, когда он снова подключил его к сети фирмы… зависли все компы до одного!

Пьер слышал о подобном.

– Иногда, – продолжал Фрэнк, – вирус попадает в электронный еженедельник, в который пользователь загружает песню и который потом синхронизирует с офисным компьютером, придя на работу в понедельник утром. И все: вирус спокойно проникает в сеть предприятия! Теперь еще системы Wi-fi. Говорят, один умник, сидя на скамейке на Елисейских Полях перед конторой крупного французского торговца оружием, умудрился взломать его сеть!

– Не возражаю, но как представить, что они смогли проникнуть в несколько электростанций в разных уголках мира в одно и то же время? Как они это сделали?

– Я не знаю… Может, выдали себя за техников-ремонтников. Или техников «Контролвэр», проверяющих по телефону работу программ: «Алло, добрый день! Я мистер Бэнкс из службы безопасности „Контролвэр“. Мы только что обнаружили ошибку в вашей программе. Чтобы ее устранить, предлагаем вам загрузить дополнительную часть». Понимаешь фокус?

Схема, конечно, могла сработать… но только на предприятиях с небрежными сетевыми администраторами. В таком случае трудно вообразить, что чужак мог проникнуть так уж просто в сеть компаний, где безопасность работает так, как надо. Хотя бы одного. Что говорить о десятке в разных концах света! Как объяснить подобную массированную и внезапную атаку?

Пьер чувствовал себя разбитым и подавленным. К усталости бессонной ночи прибавились смятение и беспокойство.

Они с Фрэнком обменялись еще несколькими предположениями, но Пьеру не терпелось вернуться к своему компьютеру. Он сам загрузил десятки музыкальных треков только в последнее время. Если какие-то песни были заражены, вирус, несомненно, должен остаться у него на жестком диске. В любом случае он хотел убедиться.

– Не выйду отсюда, пока не пойму, что задумали эти твари, – громко произнес он, когда Фрэнк отключился.

15

Эммы в номере не было. Пьер звонил ей несколько раз, но безрезультатно. Попытался дозвониться на мобильный, но сети опять не работали. Может, ей удалось вернуться в США? Он должен с ней поговорить, срочно.

Приклеившись к своему компьютеру до сумерек, Пьер просмотрел форумы и блоги специалистов и постоянно общался с Фрэнком по электронной почте или телефону. Они продвигались параллельно, консультируясь с друзьями, посылая адреса, обмениваясь гипотезами, предлагая теории. Любопытно, что именно в этот момент телевидение объявило о новой катастрофе – взрыве электростанции в Пенсильвании, в пять часов утра, как они поняли.

Пьер кругами ходил по своему номеру. Несмотря на две бессонные ночи подряд, он совершенно не мог заставить себя отдохнуть. У него не осталось никаких сомнений: сбой Интернета связан с авариями на электростанциях. Драматические события последних дней – отнюдь не совпадение. Это плод самого ужасающего манипулирования программами, какой только можно себе представить.

– Это конец света, – прошептал Фрэнк в телефон еле слышно.

Пьер его расслышал – и ничего не ответил.

Он зашел в ванную и умылся холодной водой. Фрэнк собирался звонить в полицию. Но они, наверное, и так уже завалены обращениями: от срочных вызовов до звонков от психов, которые говорят, что это они все устроили.

Пьер тоже думал обратиться в полицию. У них был специальный департамент по борьбе с преступлениями в области информатики. Росни-сюр-Буа. Комиссар Куртен. Он помнил комиссара. Отдел из пятнадцати киберполицейских – хакеров, каждый из которых по своим причинам вернулся на праведный путь. У них, наверное, уже несколько дней не жизнь, а школа выживания. Но их официальный номер был постоянно занят. Мобильный Куртена вне зоны действия. Пьер не настаивал, уверенный, что его звонок не много даст. Если схема террористов была такой, что восстановили они с Фрэнком, киберкопы уже сами знали, что произойдет дальше.

А американские коллеги ощущали полное бессилие: как бригада спасателей перед лицом аварии, которую они определили с самого начала, но развитие которой остановить были бессильны.

На телевидение, как ни странно, ничего не просочилось. Или крупные каналы ничего не знали, или они получили предписание больше не распространять тревожную информацию.

– Такая цензура, никогда долго не выдерживает, – заметил Фрэнк.

Мысль друга навела Пьера на новую идею.

– Ты действительно думаешь, что все случившееся можно организовать без сообщников внутри служб безопасности больших западных государств?

– Это трудно представить.

…Начинался новый день, поднималось солнце, которое уже окрасило в розовый цвет ватные облака. Через открытое окно Пьер слышал, как шумит просыпающийся Арроманш. Дети выходили на улицу, торопясь успеть на школьный автобус, отбойный молоток начал дробить тротуар… Под навесами на террасе устроились две или три congress women, надеясь позавтракать. Остальные наверняка болтались в холле или остались в своих номерах и висели на телефонах, изыскивая возможность вернуться каждая в свою страну. Ветер сегодня раскачивал волны в другую сторону, не так, как обычно. Пьер слышал вдалеке их шепот, легкий, непрерывный, касающийся утесов. День обещал быть жарким.

Видеть голубое небо было невыносимо. Природа оставалась глуха к драме, разворачивавшейся по всему миру, о которой он теперь, увы, имел вполне четкое представление. И это спокойствие природы его ужасало и вызывало странное желание сбежать.

Пьер снова набрал номер Эммы. Почему она не в номере в полвосьмого утра? Ее отсутствие как-то связано со смертью Баретта? Она узнала по другим каналам то же, что он открыл сам? С ней связались секретные американские службы, как они, несомненно, связались со всеми близкими и друзьями Дэна? Патрон «Контролвэр» умер не случайно, Пьер был в этом уверен. Дэн Баррет был единственным человеком в мире, способным противостоять плану террористов. Только у него имелся ключ к системе. Если его знал кто-то из его близких, проблему уже решили бы и катастрофа была бы предотвращена. Эмма, конечно, не знала этот ключ, как и доверенные люди Баретта, но нельзя пренебрегать ни одной возможностью. Может быть, она была еще не в курсе или у служб не получилось с ней связаться.

– Надо обязательно с ней поговорить. Надо ее найти.

Пьер говорил громко, как будто стараясь подтвердить свое желание.

От идеи отыскать женщину, с которой не так давно он занимался любовью, у него перехватывало горло. С тех пор как он заперся в номере, у него не было времени подумать о том, что произошло между ними на пляже. К счастью. Поскольку если в принципе Пьер жалел о том, что сделал, но все же понимал: окажись он сегодня в той же ситуации, вел бы себя точно так же. Желание полностью поглощало его. Он вспомнил, как ласкал грудь Эммы, как напрягались ее соски от его прикосновений, и застонал от ярости и желания. Такая любовь – если подобное ошеломляющее чувство можно назвать любовью – приведет только к страданиям.

Пьер вспомнил свой отъезд из Марселя несколько дней назад, когда Клара провожала его в аэропорт. Клара, блондинка, бледная, совершенное comme il faut в Tod's и костюме от Chanel. Клара, загадочно молчаливая, обнявшая его с большей пылкостью, чем обычно, ведомая, может быть, предчувствием. И все же он ее предал… Почему? Что ему не хватало в ней? Мания покупок, материнские рефлексы и привычки маленькой буржуа, несомненно, отдаляли ее от него, но она оставалась той женщиной, которую он выбрал, матерью его детей.

Пьер спустился в холл отеля и подошел к стойке дежурного администратора. Ключа от номера Эммы не было. Плохо выбритый, со следами бессонных ночей на лице служащий сказал, что она не оплачивала счет – значит, еще не уехала. Молоденькая девушка, нервно перекладывавшая бумаги, вспомнила, что видела, как миссис Шеннон ушла около часа назад в пляжном костюме и с полотенцем в руке. Пьер нахмурился, пораженный. Эмма пошла купаться? Как могла она думать о пляже – в таких обстоятельствах? После смерти своего лучшего друга?

Пьер направился к двери и вышел из отеля, пытаясь отыскать Эмму. Но едва он дошел до парковки возле пляжа, как замедлил шаг, против воли вдохнул запах моря, наслаждаясь утренней свежестью. Когда он дошел до песка, отражение солнца от моря заставило его зажмуриться. Он повернулся, прикрыв глаза, к мысу, нависавшему над пляжем. Чуть дальше он заметил дорожку, пошел по ней и вышел к другой тропинке… где раньше слышал, как Эмма стонет от удовольствия. Ее лицо, искаженное наслаждением, быстро сменилось образом погибших в Гарданне. Жестокость атак – а теперь он знал, что речь шла именно об атаках, – повторялась. И это только начало.

Эммы не было на большом пляже. Наверное, она пошла дальше, вдоль пляжа или вверх по мысу. Пьер подумал несколько секунд, потом пошел налево. Справа купаться было удобнее, и скоро там станет многолюдно. Пьер был уверен, что Эмма выберет спокойное место.

Он шел вдоль моря. Его взгляд скользил по языкам пены, ласкавшим серые камни, будто тронутые охрой. Когда они с Кларой и детьми по уик-эндам ездили к бухте на пикники, он мог часами смотреть на волны, сидя на берегу, не сосредоточиваясь ни на одной мысли. «И хорошо, голова отдохнет, – поддерживала его Клара. – Все не компьютеры», – ехидно добавляла она.

Когда Пьер перешел на другую сторону мыса, он понял, что кто-то здесь уже прошел до него, несмотря на утренний час, и это была не Эмма. На скалах сидел мужчина с фотоаппаратом в руках. Объектив длиной двадцать сантиметров направлен в открытое море. Что там фотографировать в такой час? Пьер проследил взглядом направление, куда был направлен объектив. Примерно в сотне метров к берегу возвращался пловец. Подойдя чуть ближе, Пьер понял, что это женщина – длинные тонкие руки, узел волос на затылке. Его поразила скорость, с которой она плыла. Поворачивая голову то вправо, то влево, она скользила в воде, как дельфин. Ритмичные удары ног и взмахи длинных рук оставляли за ней идеально изогнутую борозду.

Женщина быстро преодолевала расстояние, отделявшее ее от берега. Доплыв до места, где можно встать на ноги, она остановилась, чтобы перевести дыхание. На ней был бело-черный купальник с поясом на талии. Она вытащила шпильку, державшую узел волос, встряхнула головой, и брызги воды разлетелись во все стороны. Затем, собрав волосы в руке, она с силой откинула их назад, затем набок, чтобы просушить. Резкий, неграциозный жест контрастировал с совершенным телом купальщицы.

Это была Эмма.

Мужчина поднялся, теперь фотографируя Эмму с пятнадцати метров. Она делала вид, будто не замечает его. Папарацци? Охотники за сенсациями, несомненно, понаехали в Арроманш в погоне за фото купальников Хилари Клинтон и Мишель Башеле, но Эммы Шеннон? Какой ценностью могли обладать эти снимки? Мир вертелся вокруг Эммы, и она поддалась на эту нарциссическую игру? Мужчина не был похож на типичного папарацци – благородный профиль, светлые волосы, уверенный вид, неплохое телосложение для немолодого, по большому счету, человека. Пьеру показалось, что он этого мужчину уже где-то встречал. Но где?

Пьеру уже не хотелось говорить с Эммой. Ее красота возбуждала и нервировала. Он упрекал себя за то, что его тянет к этой женщине, которую он, по сути, не любил, но которую не переставал желать. Она медленно прошла последние метры, отделявшие ее от песчаного берега. Мужчина крикнул ей: «Поднимите голову!» – и снова сфотографировал. Эмма проигнорировала возглас, не приняла требуемую позу, но и явно не возражала.

Эмма взяла полотенце и тщательно вытерлась. Она собиралась уходить: вытащила из холщовой сумки черно-белое парео и повязала его вокруг бедер. Ткань скрыла ноги, подчеркнув изящную талию.

Мужчина перестал фотографировать и направился к ней. Фотоаппарат висел на ремне. Они начали оживленно разговаривать, как старые знакомые. Пьер собирался уже выйти на дорожку и вернуться к отелю, как Эмма заметила его и окликнула. Он помедлил секунду и направился к ней.

– Привет, Пьер! – сказала она с улыбкой. – Знакомься, это… Жан-Филипп.

– Гранье, Жан-Филипп Гранье.

Ну конечно! Теперь Пьер вспомнил, где видел этого человека. Гранье был достаточно известным писателем, регулярно появлявшимся на страницах светских изданий.

– Мы с Жаном-Филиппом познакомились сорок пять минут назад, – уточнила Эмма. – Он пришел запечатлеть восход солнца. – Потом добавила, мимолетно взглянув на фотографа: – По-моему, он использовал меня в качестве первого плана.

Гранье запротестовал:

– Хотите сказать, что я напрочь забыл, для чего сюда пришел? А кто бы устоял перед Венерой, выходящей из вод морских?

Казалось, его сомнительная галантность ничуть не смутила Эмму, которая продолжала говорить, глядя на Пьера:

– А самое удивительное, что Жан-Филипп работал с Дэном Бареттом несколько лет назад. И с Катрин Страндберг. Ну знаешь, та шведка, которая впала в кому во вторник вечером… Я вспомнила, когда вы назвали свое имя, – прибавила она, обратившись к писателю. – Странно, как жизнь поворачивается, верно?

При упоминании имени Дэна лицо ее потемнело. Гранье ответил:

– Знаете, я только что прибыл в Арроманш. А с тех пор и не видел Катрин Страндберг. Минимум три года. Бедняжка, как ужасно… Не могу поверить. – И добавил поспешно: – Вечером во вторник, во вторник вечером… Ну да, я был на записи телепередачи у Дрюкера.

Пьер подумал, что мужчина явно хочет обеспечить себе железное алиби.

16

– Эмма, я хочу поговорить с тобой! – нетерпеливо настаивал Пьер.

Он уже пять минут провел с ней и ее обожателем и не смог вставить ни слова. Писатель объяснил, что вот уже двадцать лет подряд он проводит в уединении шесть месяцев в году, чтобы работать. Поэтому знает здесь каждую волну, каждую скалу, каждую ракушку.

– А вы живете в Арроманше? – спросила Эмма, казалось, не слыша слов Пьера.

– Не совсем. Скажем так, я делю время между Котантеном и Семнадцатым кварталом. В Париже сложно работать – слишком много соблазнов.

Теперь Пьер отчетливо вспомнил, что слышал об этом Гранье. Он не читал его книг, а вот Клара – та читала. Минимум две. Она считала Гранье «человеком едкого ума». Он запросто высмеивал героев – и прежде всего героинь – своих книг, как только читатель к ним привязывался. Кроме того, вел колонки в журналах, в которых резко критиковал книги своих собратьев по перу, а также сценаристов нашумевших фильмов.

Эмму его талант романиста явно не впечатлял, поскольку, знакомя с ним Пьера, она упустила эту деталь. Наверное, Гранье совсем неизвестен в США. «Еще одна звездочка Сен-Жермен-де-Пре, которая никогда не засияет в Нью-Йорке», – подумал Пьер. От этой мысли ему стало легче. Он опять попытался привлечь внимание Эммы.

– Я должен с тобой поговорить, это очень важно.

– Ах! Я вас покидаю, – с иронией промолвил Гранье.

– Нет, прошу вас! Я уверена, что у Пьера дело не личное, верно, Пьер? – сказала Эмма, явно не желавшая оставаться с ним наедине.

Пьер подумал: она ведет себя так, чтобы заставить его почувствовать свою вину за молчание последних дней или действительно хочет удержать писателя? Остановился на последнем. Эмма была в своем репертуаре: высокомерная, притворно нерешительная, а на самом деле глубоко польщенная, что ею интересуется мужчина. Эмма всегда обращалась с Пьером высокомерно. Как несколько минут любовной интрижки могли склонить ее к другому поведению?

Как бы подтверждая его мысль, она надела солнечные очки, огромные черные Ray-Ban, как глаза мухи, которые ее старили и придавали претенциозный вид.

– Сбой программ во вторник, аварии на электростанциях, вчерашние катастрофы – все это связано, – начал Пьер. – Ситуация тяжелее, чем можно предположить. Мы имеем дело с программным вирусом…

Гранье ухмыльнулся:

– Ах, вирус! Святые программисты! Узнаю-узнаю… Всегда говорят, что наступил конец света! Двадцать лет назад, когда я написал свою первую книгу, уже говорили о Big One – вирусе, который вот-вот все разрушит. А потом еще, вспомните, что нам говорили о наступлении двухтысячного года! Бомба замедленного действия, оказавшаяся пшиком! Чушь это все!

Пьер проигнорировал его реплику, он смотрел на Эмму:

– Я потратил двадцать четыре часа, чтобы это понять. И с одним другом мы пришли к выводу, что знаем, о чем идет речь. Это настоящий кошмар.

– Ну так давай, скажи! – нетерпеливо проговорила Эмма, поднимая очки на лоб.

Пьер заметил, какие усталые у нее глаза. Наверное, она мало спала, после того как узнала о смерти своего давнего любовника. Какая мужественная женщина, как владеет собой!

– На самом деле, чтобы докопаться до истоков катастрофы, надо вернуться на несколько месяцев назад, – продолжил Пьер.

– Как это?

Пьер резко повернулся к Гранье.

– Прошу прощения. Объяснение рискует затянуться… И может быть понятным только специалисту.

Он надеялся, что Гранье оставит их наедине, но тот уселся на песке, пытаясь выглядеть непринужденным, и Эмма немедленно последовала его примеру, потянув Пьера за джинсы, предлагая присоединиться к ним.

Он подчинился, тем не менее полностью осознавая нелепость ситуации: три вальяжных туриста сидят на берегу моря, чтобы обсудить предстоящий апокалипсис.

– В то утро, – начал Пьер, – меня настолько поразила история со срывом Интернета, что я забыл о…

– Давай ближе к делу, – встряла Эмма.

Опять тон executive woman.

Под насмешливым взглядом Гранье Пьер за несколько минут, не вдаваясь в детали, описал, как миллионы пользователей, которые хотели просто послушать Джеймса Бланта, Мадонну или Эминема, загружали вирус, превративший их компьютеры в «рабов», способных сорвать работу Сети.

– Но, Пьер, скажи, – начала Эмма, – как они внедрили вирус в песню незаметно для пользователей?

Пьер ответил встречным вопросом:

– Ты знаешь что такое стеганография?

Термин произвел нужный эффект. С лица Гранье слетела усмешка. Эмма накрутила прядь волос на указательный палец.

– Нет.

Пьер стряхнул песчинки с джинсов и ответил:

– Стеганография, от греческого слова steganos, что значит «тайный». В принципе процесс стар, как мир, ну или почти. Им пользовались древние греки для передачи тайных сообщений. Они брили голову раба, писали на голом черепе послание, ждали, пока отрастут волосы, и посылали его, куда им было надо. Там ему снова брили голову и прочитывали, что написано! Сегодня так называют технику, которая позволяет вписать в компьютерный файл программы, невидимые для пользователей.

– Тс-с-с…

Гранье перебил рассказ Пьера шипением, выражавшим то ли восторг, то ли иронию. Эмма, казалось, не заметив предупреждения, воскликнула:

– А какая здесь связь с песнями?

– Очень просто: киберпираты внедрили в два-три хита каждой страны скрытую программу, которая превратила компьютеры в послушных зомби.

– Как ты это понял?

– У меня на компе стоит программа для стеганографирования, Invisible Secrets, друг подарил, он ас в программировании. Сейчас преподает математику в лицее в Гренобле. Я нашел две песни Джеймса Бланта: одну взял у друга, который купил компакт-диск, а вторую скачал с сайта. И сравнил их. Внешне они абсолютно идентичны, но изнутри первая была абсолютно нормальная, а во второй имелись цифры дополнительных кодов.

Пьер сделал паузу. Эмма не отрывала от него взгляда.

– Все обрушил пресловутый вирус.

– Боже мой! – воскликнула Эмма. – Хакеры, сделавшие это, отнюдь не последние люди в этом деле!

– Да уж. Атаку готовили минимум полгода. Помнишь тренировочные лагеря Аль-Каиды? Я уверен, что они создали такие же тренировки для программистов, вырастили молодых фанатиков. Они определили самые культовые песни на текущий момент и включили в них свою закодированную программу. Затем разработали приложение, благодаря которому пораженные вирусом файлы оказывались во главе списков на основных файлообменниках, eMule, Kaaza ну и прочих. Все, что им осталось, – позволить посетителям сайтов загружать мелодии, ко всеобщему удовольствию. Вирус распространялся сам собой.

Эмма внимательно слушала Пьера и, казалось, совсем забыла про Гранье. Пьер снова обратил внимание на ее утомленный вид: известие о смерти Баррета явно не прошло для нее бесследно, хоть она и старалась выглядеть спокойной и хладнокровной.

Словно ощутив чувства своих визави, Эмма поднялась и предложила им отправиться в «Ла Марин» на завтрак, в порт. Они ушли с пляжа друг за другом.

– А что дальше? – сказала Эмма, обращаясь к Пьеру, но не поворачиваясь к нему.

– Я уверен, что пираты применили еще и phishing, – ответил ей Пьер. – Это значит, что они создали мнимый сайт «Контролвэр», с которого предложили предприятиям загрузить обновления программ. Наверняка некоторые из них, полагая, что находятся на официальном сайте «Контролвэр», загружали приложения без опаски. И, несомненно, загрузили вирус. Техника давно известна…

– Послушай, Пьер! – Эмма резко повернулась к нему.

Наброшенный на плечи свитер, черно-белое парео и распущенные волосы – он никогда не видел ее такой. Ранимая. Трогательная. Желанная.

– Такое впечатление, что все это тщательно продумано. Как ты объяснишь, что весь Интернет, полностью отключившийся еще позавчера, так быстро восстановился и почти без последствий? Киберпираты, осуществившие такую атаку, сделали это просто чтобы показать свое могущество? Так делали раньше, во времена, когда ты общался со своей бандой хакеров! Но сегодня киберпиратство – крупное преступление. Так что у них точно была цель. Но вот какая?

Пьер был не в восторге, что Гранье узнал про его прошлое компьютерного пирата, но сейчас это не имело особого значения. Эмма оставалась верна себе. В то время когда они работали в «Супра Дата», Эмма славилась тем, что вмешивалась в презентации поставщиков или даже своих коллег специально подготовленными вопросами, чтобы сбить с толку и выявить ошибку в рассуждениях говорящего. Пьер не сомневался, что она даже получала удовольствие, ставя в тупик докладчика, особенно если это был мужчина.

«Постарела», – подумал он.

Но Пьер продолжил говорить серьезно, что позволяло ему доминировать в беседе. Во всяком случае, оставляло Гранье минимум возможностей блистать свойственным ему сарказмом.

– В точку, Эмма! Ты оценила масштаб катаклизма. Второй этап атаки не заставит себя долго ждать. И он будет намного тяжелее.

17

Жан-Филипп Гранье жил на бульваре Курсель перед парком Монсо. Бежевый тесаный камень, высокие окна, тротуар в дорожной грязи. Обычное парижское здание, с виду ничем не отличающееся от соседних.

Входная дверь, видимо, раньше украшавшая какой-то специальный замок, открывалась прямо в гостиную – квадратную комнату, огромную, с потолками как минимум шесть метров. В глубине половину стены занимал камин розового гранита. Но мы пришли в разгар июля, и им, наверное, уже давно не пользовались. Писатель, несомненно, снес потолок, чтобы объединить два этажа и повесить огромную люстру в форме равнобедренного треугольника, основание и высота которого вполне тянули на три метра, хрустальные кисти зазвенели в потоке воздуха, когда мы открыли дверь. На трех стенах висели картины современных художников. Их стиль «без излишеств» контрастировал с огромным количеством различных писем, беспорядочно закрепленных на четвертой стене, наклеенных одно на другое, как раньше делали в провинциальных музеях – или в доме доктора Барнса, знаменитого коллекционера из Филадельфии, куда ты меня однажды затащила, помнишь? Неоновая роза Дэна Флэвина рядом с каракулями Золя – такой стиль. Или нестиль.

Не готика, не барокко, не последний писк моды – декор соответствовал хозяину. Все было просчитано со знанием дела, чтобы успешно завершиться невнятной сумятицей, так похожей на хозяина.

Естественно, я подготовил электронный файл по Гранье, на сей раз иллюстрированный. Пятьдесят лет, но отлично сохранился: прямые волосы, седеющий блондин, разочарованная улыбка и безразличный взгляд. Не особенно красивый, но, несомненно, сексуальный, судя по бесчисленным успехам у женщин («невольным», утверждал он). Гранье постоянно мелькал в хрониках L'Express, Le Point, Marianne и Voici. Чуть не получил «Гонкура» в 1999 и 2002 годах. С утра пораньше его видели за «его» столиком в кафе де Флор, с томиком «Тошноты»,[9] привычно лежащим на тростниковом стуле.

Время от времени он писал в Le Monde статейку-другую против виртуальной реальности или «диснеизации старой Европы». Писатель, несший на своих плечах наследие Камю, Сартра, Арона, Бовуар (и все это на них умещалось), ненавидевший «Код да Винчи» и Голливуд, зато обожавший Кастафьоре,[10] Бекассин[11] и единственную галерею экспериментального искусства в 18-м аррондисмане.[12] Ассистентка записала мне одну из его статей, чтобы послушать в самолете.

Он высмеивал телепередачу, спонсированную «Контролвэр», – литературную хронику, которую ведет Опра Уинфри. «Все равно что во Франции попросить Патрисию Каас вести „Экслибрис“ или „Ночной полет“».[13]

Когда я встретил в аэропорту Катрин, то понял, что об этом сбивающем с толку персонаже она знает столько же, сколько я.

– Интересно, почему он ответил на объявление. Ему принадлежит семейный замок в Солони, вилла на Корсике, его книги хорошо продаются, он наверняка несметно богат…

Катрин тоже провела исследования в Интернете. В бледно-розовом костюме – ты бы сказала «куколка в стиле элеганс» – с маленьким бежевым чемоданом в руке, она напоминала Ким Новак в «Вертиго».

– Добрый день! Жарко, правда? Предупреждаю, у меня нет кондиционера. Ставьте багаж сюда, – приветствовал нас Гранье, указывая на угол, отделенный от большой гостиной шкафом.

Такие не тратят время на вежливые формальности.

Отдельно для Катрин он добавил:

– Здесь я обнимаю красивых женщин, которые приходят в мою квартиру… если они нежно об этом попросят, естественно.

Катрин начала жеманничать. Все вы одинаковые. С каждым надо пококетничать. Я испытывал неприязнь не к нему, а к ней. Он-то всего лишь проверял, что ему светит.

К счастью, Гранье перешел на другую тему. Он провел нас к креслам в гостиной, попутно рассказывая, как двадцать лет назад его первая жена, Мисс Франция, родившаяся на Антильских островах, подожгла его квартиру и превратила всю мебель просто в пепел. После пожара чудом уцелела лишь одна его рукопись. Ныне ее страницы с обожженными краями красовались на видном месте.

– Первый мой роман, вышедший тиражом в десять тысяч, – уточнил он. – Просто чудо.

Гранье усадил нас на круглый диванчик, очень низкий – «примерно 1920 год, во вкусе второй моей жены, девочки из хорошей семьи», – обитый лиловато-красным бархатом, и сам подал нам чай. Затем уселся напротив.

Нам потребовались считанные минуты, чтобы понять, почему этот человек, так прочно устроившийся во французском литературном истеблишменте, ответил на наше объявление. Очевидно, денежное вознаграждение его интересовало в последнюю очередь. До сих пор он о нем не упомянул. На самом деле Гранье собирался опубликовать первый исторический роман и увлекся историей Франции.

Я наблюдал за ним, заставляя себя быть объективным. Живые внимательные глаза, казалось, морщинки вокруг них разложил талантливый хирург. Большой нос, кожа бонвивана. Когда он не улыбался, то надувал щеки, словно готовился надуть шарик. Привычка, вероятно, вызвана недавним отказом от курения, но из-за этого усиливается впечатление, что Гранье высмеивает все, что вы говорите. На столе стояла пепельница, и, как только мы вошли, мне показалось, что в комнате пахнет табаком.

– Ваша последняя книга хорошо продается? – спросила Катрин.

Гранье был автором большой книги в духе «эрудита» и «раблезианца», если верить прессе. По моим данным, книжка провалилась – в отличие от предыдущих, в которых он не столь сильно напрягал свой талант, описывая так или иначе жизнь свою или себе подобных. Он сделал вид, что не услышал вопроса.

– Итак, вы увлекаетесь версальскими садами? Заметьте, им нужен меценат, впрочем, как и замку.

Он перешел на английский, перемежая его французскими словами, халтуря. Едва ли стараясь, чтобы его понимали. Катрин подсказывала ему нужное слово, если он сам его не находил. Очевидно, она считала его неотразимым. Я был не столь высокого мнения. Сначала Гранье ударился в пустые рассуждения, а я ненавижу терять время. Так что он обращался главным образом к моей спутнице. Она сказала ему, что ищет планы для меня. Но я его не интересовал. Мы жили в разных мирах. В гостиной ни компьютера, ни плоского экрана. Может быть, Minitel в шкафу, как у продавцов газет в этой стране, которые до сих пор ими пользуются… В своих интервью Гранье постоянно повторял, что флюид творчества находится в бумаге и карандаше. Судя по его последним книгам, с подачей флюида возникли сложности.

– Итак, месье Гранье, вы ответили нам, потому что считаете, что планы, которые мы разыскиваем, могут находиться в тайной комнате, где хранятся и архивы королей Франции?

Катрин наконец подошла к сути дела, и я был благодарен ей за это.

– На самом деле, мадам Страндберг… Катрин.

– Вы считаете, что она действительно существует, эта тайная комната? Сколько лет историки ищут ее…

– Если вы так в этом уверены, прекрасная мадемуазель, почему же вы пришли ко мне?

За словом в карман не лезет. И пользуется этим, чтобы посмотреть на молодую женщину сверху вниз.

– Жан-Филипп, – сказал я, ставя на стол чашку чая, – это я просил о встрече с вами. Понимаете, у меня нет привычки пренебрегать деталями, даже самыми незначительными. Вы не знаете, что, когда создают компьютерную программу, все может изменить единственный знак, один байт. К исследованию Версаля я подошел с той же тщательностью. Простой боскет, фрагмент статуи могут скрывать невероятную истину.

Гранье до этого не поднимал на меня глаз. Но теперь он меня услышал и впервые посмотрел прямо. Насмешливое ничто. Но, очевидно, так он живет. Все или ничего.

– Вы правы, так и работают великие умы! Великие открытия часто рождаются из незначительных обстоятельств. Взять хоть Флеминга или пенициллин… История зависит от мельчайших деталей. Что стало бы с Европой, если бы Гитлера приняли в Венскую академию изящных искусств?

– У истоков великих судеб часто обнаруживаются маленькие случайности.

– Вы даже не представляете себе, насколько правы…

– Прошу прощения?

– Позвольте, я расскажу.

Он снова взял чашку чая, отпил глоток, не отводя от меня взгляд. Я начал раскачиваться вперед-назад от нетерпения. Гранье повернулся, указал на вход в кухню, – где виднелось окно с большими темно-зелеными занавесями и ножки массивного стола из вяза.

– Посмотрите туда! Это было летом тысяча девятьсот семьдесят пятого года. Мой дед должен был сделать ремонт в нашей двухэтажной квартире. Нужно было построить большую перегородку, чтобы получилась гостиная, в которой мы сейчас сидим. Опущу детали. В основании перегородки рабочий нашел сундук с двумя тетрадями. Это были мемуары герцогини де Кадаран, наследники которой когда-то жили в этом самом доме. Потрясающий документ! В нем герцогиня рассказывает об агонии версальского двора, особенно о последних двадцати четырех часах Людовика Шестнадцатого и Марии-Антуанетты.

– Тетради до сих пор у вас?

На этот раз Катрин была слишком прямолинейна. Лично я хотел бы поподробнее узнать, что это за герцогиня де Кадаран, о которой говорил Гранье.

– Терпение, cara Catarina, терпение… Нет, конечно, сегодня тетради в литературном музее, здесь, в Париже. Но у меня есть очень хорошие репродукции.

– И что в них?

– Допивайте чай, потом поднимемся наверх.

Герцогиня де Кадаран, объяснил нам Гранье, была дамой из свиты маркизы де Латур дю Пен, муж которой, в свою очередь, был правителем замка Версаль в 1789 году. Человек, отвечавший в замке за все, в то время, когда Людовик должен был бежать!

Несомненно, у моего метода есть недостатки. В моих файлах не было ни слова о страсти Гранье к французской истории и еще меньше о его находке: личный дневник свидетеля – очевидца последних минут пребывания короля в Версале, перед началом его долгого пути на эшафот… Открытие должно было бы наделать шума.

– Итак, пятое октября тысяча семьсот восемьдесят девятого года! – объявил Гранье, приглашая нас следовать за ним в вестибюль, забитый старыми книгами, наваленными одна на другую, DVD и видеокассетами. Мы пошли за ним.

Говоря, он пытался сымитировать знаменитого историка, ведущего телепередачи, который был когда-то популярен. Гранье шел впереди, временами оборачиваясь, чтобы убедиться, что мы следуем за ним. В прямом и переносном смысле.

– С прошлого вечера Мария-Антуанетта в Трианоне! Она часто живет в этой древней деревушке, где Людовик Шестнадцатый приказал построить Большой Трианон, а Людовик Пятнадцатый – Малый Трианон. У нее была там своя ферма, овечки, молочный заводик. Король присоединялся к застолью супруги три раза в день, затем возвращался в замок и ночевал один. Вы же знаете, что супруги уже давно не спали в одной постели. Красавец Аксель де Ферсен, шведский офицер и рыцарь ума и духа, стал любовником королевы. Их любовь длилась годы, но они не спали вместе до тех пор, пока она не убедилась, что больше у нее не будет детей. Австриячка, видите ли, была не столь безответственна, как принято сейчас считать…

Наш хозяин прекрасно пародировал козлиный голос старого ведущего. Несомненный талант рассказчика. Он говорил в настоящем времени, словно пытаясь заставить заново пережить последние часы двора, сцены, которые его, очевидно, очаровывали, даже если он еще ничего об этом не написал. Он подвел нас к винтовой лестнице и начал подниматься, переступая через четыре ступеньки и не останавливаясь. Мы с Катрин едва успели заметить развешанную по стенкам коллекцию фотографий. На них был снят Гранье с красавицами телеведущими, звездами кино, писателями, манекенщицами и даже с дамой-космонавтом. Только женщины. Наверху лестницы Гранье ткнул пальцем в фото, где он стоял в обнимку с Пенелопой Крус.

– Фото сделано в мае, сразу после Каннского фестиваля.

Будь я итальянцем, он бы указал мне на Орнеллу Мути?

– Она шикарная девочка, правда? – счел он полезным добавить. – Вы ее знаете?

Я не ответил. И даже не уверен, что он ждал ответа.

Мы последовали за ним по длинному балкону в мезонин, тянувшийся над большой комнатой, где мы пили чай. В то же время он продолжал рассказ и гримасничал. Катрин буквально впитывала его слова.

– В тот день король едет на охоту в леса Медона. Он не знает, что народ идет на Версаль, требуя хлеба. Предупредить его невозможно! Паж идет в Трианон к Марии-Антуанетте с конвертом в руке: граф де Сен-При умоляет ее вернуться в замок, где она будет в большей безопасности. Королева берет манто и шляпу и уходит, не задержавшись даже для того, чтобы в последний раз оглядеть убежище, где она провела столько счастливых дней. Начинается сильный дождь. Королева идет через парк и сады, за ней слуги, а она знает там самые маленькие боскеты, мельчайшие каскады – но больше она их не увидит.

Какое представление! Лицо Гранье действительно оживилось, когда он заговорил о Марии-Антуанетте. Он начал говорить быстрее, жестами подтверждая слова. Казалось, он забыл, что должен удерживать ироничную маску. Он подвел нас к миниатюрному бюро, заваленному книгами и бумагами, около которого стояла литография Энди Уорхолла. Когда он описывал последние моменты, которые королева провела в Версале, в глазах появилось выражение такого сочувствия, что я чуть не извинился, что ничем ей не помог. Если бы сам Гранье оказался на пути кареты, везшей австриячку на эшафот, он, наверное, бросился бы под ноги лошадям. Несмотря на то что он пялился на Катрин, мне он начал казаться трогательным.

– А вы знаете, чем все кончилось? – вопросил Гранье с восторгом в голосе. – Ужасный финал? Сумерки короля и королевы в Версале? Тень гильотины?

Катрин опять сжеманничала:

– Конечно, вы знаете больше.

Писатель схватил большой отполированный камень, лежавший на стеллаже, и начал его поглаживать.

– Они были все-таки жалкими, – продолжил он. – В час дня, шестого октября, Людовик Шестнадцатый бросил последний взгляд на свой «дом», затем поставил каблук на подножку кареты. И сказал графу де Гуверне слова, вошедшие в историю: «Граф, вы остаетесь здесь за хозяина. Постарайтесь спасти для меня мой бедный Версаль». – Гранье помолчал секунду, состроил гримасу, положил камень на край бюро и выпалил: – И больше он не сказал ни слова.

Он посмотрел на нас и медленно вздохнул, пытаясь понять, какое впечатление произвел его рассказ.

– Что еще?

Перестал бы он уже ходить вокруг да около! Двадцать слов там, где хватит двух. И вообще, зачем он заговорил об этом графе де Гуверне? Он только что нам сказал, что последний свидетель присутствия короля в Версале – маркиз де Латур дю Пен.

– Иногда его называют графом де Гуверне, по титулу, который он носил до тысяча восемьсот двадцать пятого года, когда стал маркизом, – ответил Гранье, усаживаясь на стул и открывая большой ящик.

Оттуда он вынул картонную коробку, большую и плоскую. В ней лежали фотокопии десятков листков высотой примерно пятнадцать сантиметров, покрытые узким наклонным каллиграфическим почерком. Я сразу понял, что не смогу ничего прочесть: почерк был необычный, чернила выцвели, бумага в больших пятнах.

– Вот дневник герцогини. Он пострадал от времени, как вы сами видите. Страницы смяты, иные порваны, исчезли слова, а порой и целые абзацы, некоторые фразы сложно разобрать. Если б не это, я давно бы нашел тайную комнату один!

Писатель вытащил очки. Элегантные, без логотипа. Наверное, он из тех, кто борется с диктатурой брендов. Напротив бюро стоял большой портрет, красный, синий и желтый, странным образом на него похожий. Я не решился спросить у него, настоящий это Энди Уорхолл или постер, купленный через Интернет.

Он собрал страницы и положил их перед нами.

– Смотрите, Катрин. Дэн, подойдите поближе. Вот так. Последние моменты власти Его Величества Людовика Шестнадцатого…

Он наклонился и начал читать вслух, гордый, словно произнося речь перед Академией после того, как его умоляли вступить в нее. 

Король был взволнован, но пытался сохранять спокойствие. Он поприветствовал толпу, вяло кричавшую «Да здравствует король!» Королева […] но ее достоинство вызывало восхищение. Дофин, казалось, был в ужасе, несмотря на […] (здесь нет двух строчек). Королева уже уселась в карету (нет еще большого куска).

Катрин, следившая глазами за текстом, выделила нужную фразу.

– Дэн, смотрите! 

Поднимаясь на подножку, король повернулся к м. де Гуверне, подал ему руку и […]: «Граф, вы остаетесь здесь за хозяина. Постарайтесь спасти для меня мой бедный Версаль». 

И еще одна пониже, где нет нескольких строчек… 

Он прибавил тише это приказание, столь же насущное, сколь […]: «Сходите в Трианон и лично заделайте тайную комнату». Я не знала, о которой (нет двух строчек). Граф воспользовался суматохой при отъезде, чтобы отправиться в Трианон […]. Графиня уверила меня, что ему потребовалось меньше часа, чтобы заделать вход под зем […]. 

Чтение закончилось. Гранье убрал листок обратно в коробку. Большая гостиная погрузилась в молчание. Слова писателя не давали мне покоя. Тайная комната. Трианон. Спасти Версаль.

– И что же, месье Гранье! Какой вы делаете вывод?

Писатель посмотрел на меня, удивленный резкостью моего вопроса. Во французском литературном мире принято анализировать, дискутировать, наблюдать. Интересоваться, задавать вопросы. А не делать выводы.

– В этом вся проблема. Никто никогда не находил тайную комнату в Трианоне.

– Потому что ее не существует?

– Скажете тоже….

– Тогда почему?

– Просто ее никто никогда там не искал!

18

Гранье первым вошел в бар-ресторан и поприветствовал хозяйку и официантов, собравшихся в глубине зала. В «Ла Марин» он был как у себя дома, а это лучшее место в Арроманше. Он передал заказ Эммы и Пьера и прибавил, как бы ни к кому не обращаясь:

– А мне как обычно, Леони!

Хозяйка сделала несколько шагов в сторону бара – длинной дубовой стойки – и ответила:

– Ну, Жан-Филипп, ты слишком много от меня хочешь. Со вчерашнего дня поставок не было. У меня кончилось сливочное масло. И уже час как нет электричества, а когда будет – неизвестно. Холодильники работают на генераторах, но я не знаю, сколько они протянут. Есть хлеб, варенье из смородины. Но это из быстрой заморозки…

– Ну значит, размороженный хлеб! – неохотно сказал Гранье, усаживаясь рядом с Эммой. – Не стоит привередничать, когда конец света на носу…

На этот раз Эмма не улыбнулась на его ироничное замечание. Она не стала дожидаться, когда им принесут заказ, и начала опять расспрашивать Пьера.

– Ты только что сказал, что все связано – срыв Интернета и аварии на станциях. Что именно ты имеешь в виду?

– Цель пиратов – не отключить Интернет, а взять под свой контроль стратегические компьютеры по всему миру. Атака во вторник, хоть она и создала беспорядки, была всего лишь отвлекающим маневром.

– Отвлекающим маневром?

Эмма и Жан-Филипп спросили одновременно, но второй сопроводил восклицание хохотом на весь ресторан. Пьер ответил, не глядя на женщину:

– К несчастью, это слишком просто понять. Ты помнишь, что такое backdoor у Shadows?

– Backdoor? Тайная дверь? Ну да, отлично помню, ошибка такая. Дэна обвиняли в том, что он нарочно оставил ее в своей операционной системе по требованию ЦРУ…

– Суть была в том, чтобы ЦРУ могло проникнуть, при помощи backdoor, в любой компьютер мира, чтобы покопаться в нем без разрешения владельца.

– Коллективная галлюцинация программистов, не иначе?

– Я тоже так думал. Увы, нет! Backdoor существует, Эмма. Пираты нашли ее.

– П-ф-ф-т. – Жан-Филипп Гранье издал новый пшик, на сей раз разочарованный.

– Что, не верите? – спросил Пьер. – Я до этой ночи тоже не верил. Но теперь есть доказательства, что пираты нашли входную дверь в Shadows. И, к несчастью, у них есть средства, чтобы проникнуть во все компьютеры мира, на которых стоит эта операционная система. То есть, по самым грубым оценкам, примерно девяносто семь процентов всех мировых компов… Понимаешь, нам всем срыв серверов из-за вируса затуманил разум! А это всего-то дымовая завеса! Вирус подействовал до того, как все началось через backdoor!

– Погоди, Пьер, помедленнее! Ты мне объясняешь, что пираты могут проникнуть во все компьютеры, которые работают на Shadows? Но я отлично помню, как Дэн говорил, что в них тридцать миллионов цифр кода. Там полно недостатков, конечно, но сотни программистов работают каждый день, чтобы ликвидировать их, как только они проявляются! Охотно верю, что пираты нашли тайную дверь, но если дело в этом, ее бы прикрыли за два дня!

– Не эту. Они нашли единственный вход, который не может закрыть никто, кроме, может быть, самого Баретта. Но Баретт…

Пьер осекся, но было уже поздно. Эмма побледнела. Она ухватилась за пляжную сумку и, словно пытаясь дать выход нервозности, которая ее захлестывала, вцепилась в бежевый свитер, наброшенный на плечи.

– Ничего не понимаю в программировании, – начал Гранье, – но все это кажется мне преувеличением. Пираты проникли в компьютеры благодаря этому вашему потайному лазу…

– Двери, – поправил Пьер.

Он пытался поймать взгляд Эммы; она тоже еле сдерживала улыбку.

– Бэк-дор, yeah! – глумился Гранье, изображая акцент героев из американских сериалов. – Но американские специалисты ведь в курсе, нет? Они скоро найдут решение, если уже его не нашли! Это даже не станет примечанием в круглосуточном рабочем графике Дэна!

Пьер не мог понять: Гранье не понимает или только притворяется?..

– Жан-Филипп, у вас ведь нет компьютера?

– Как вы догадались? И телевизора тоже нет.

Этот издевательский тон просто невыносим.

– А как же вы пишете свои романы? – спросила Эмма.

– Ручкой. Вы считаете, Толстой смог бы написать «Войну и мир», дубася по печатной машинке? Или Набоков смог бы набрать «Лолиту» на одном из ваших голубеньких компьютеров?

Толстой. Набоков. Почему тогда не Моцарт и не Шагал? Пьер хотел продолжить разговор с Эммой наедине. Но она, казалось, оставалась странно благосклонной к явно бравирующему Гранье.

– Вы разве не видите, что эта история уже имеет последствия? – рявкнул Пьер. – Станции взрываются в Гарданне и Пенсильвании, самолеты не взлетают, отключения электричества, вы что, не понимаете? Всем этим удаленно управляют пираты, спокойно рассевшись в своих креслах за микрокомпьютерами с подключением к Интернету!

Гранье похлопал в ладоши:

– Ах! Что бы мы делали без программистов! Какое у вас все-таки воображение! С такими, как вы, надо делать реалити-шоу. Отправить вас на необитаемый остров с компьютерами, под завязку набитыми вирусами, к таитянкам в огромных украшениях. И посмотреть, кто сломается первым!

Пьер охотно выплеснул бы свой стакан колы на рубашку Hugo Boss, которая была на Гранье, но здесь вмешалась Эмма.

– Все же, Пьер, во всех этих случаях можно говорить о последовательности совпадений. Ужасные совпадения, такое ведь бывает!

– Я тоже так думал. Раньше.

– Ты можешь мне объяснить, что могут сделать люди, нашедшие backdoor Дэна? Я имею в виду, технически.

Произнося последние слова, Эмма опять вернулась к начальственному тону. Пьера это почти утешило – хоть с ней можно поговорить серьезно.

– Все, Эмма! Они могут сделать все. Могут зайти на миллионы узлов по всему миру и удаленно управлять компьютерами, точно так же, как это делает администратор сайта. Им нужно только выбрать цель! Могут внести ошибки в функционирование любого предприятия! Сменить имена, расписания, дозировки, отключить процессы оповещения о тревоге, не знаю, что еще… А когда на фирме это заметят, будет уже поздно. Волк уже в овчарне.

– Боже мой! – воскликнула Эмма.

Теперь она ясно представляла, что человечество ждет в будущем.

Если киберпираты смогут зайти в программную сеть любого предприятия и организации – они станут хозяевами мира. Они могут «разгримировать», вывести на чистую воду организации Доу-Джонса. Прекратить добычу нефти здесь, вызвать воздушную аварию там… и, почему нет, взорвать ядерный реактор или отправить британские ракеты на Лас-Вегас.

Вся планета в их руках. Возможность устанавливать тьму, свет, хаос или порядок. Их порядок. Могущество, которого никогда ни у кого не было.

Эмма попыталась избавиться от навязчивого образа кошмарной перспективы.

– Кто-нибудь анализировал развитие каждой аварии? Они всегда бывают вызваны программой? – спросила Эмма, сама не веря в отрицательный ответ.

– Во всех случаях авария вызвана неверной командой, поданной с компьютера.

– Группы террористов могут запросто иметь сообщников на заводах, которые могли запустить команды вручную, – настаивала она неуверенно.

Пьер отмел последние сомнения:

– Знаешь, несколько аварий произошли одновременно…

– Как и атаки на Лондон в две тысячи пятом году…

– Да, но в нашем случае атаки произведены удаленно.

– Почему ты так уверен?

Наваждение какое-то. Эмма отказывалась верить в невероятный дамоклов меч, нависший над их головами.

– Я видел этот файл с вирусом, Эмма. Видел в моих собственных музыкальных файлах, на моем собственном компе, – настаивал Пьер. – Я уверен, что в твоих тоже есть.

Гранье, молчавший с тех пор, как Пьер его осадил, внезапно сказал, видимо озабоченный – наконец-то:

– А кто взял на себя атаки? Были сообщения? Вы уверены, что это не сами деятели «Контролвэр» срежиссировали атаку, вроде как чтобы продать потом новые версии своих программ?

Вынужденный часто встречаться с журналистами, Гарнье перенял их образ мысли. Пьер помолчал секунду.

– Насколько я знаю, – ответил он, – никто не брал на себя ответственность. Несколько маловнятных посланий на каких-то интернет-сайтах. Но ничего достоверного.

Вторая гипотеза, предложенная Гранье – что Паттмэн сам поджег фитиль, – была абсолютна бессмысленна.

– И на крупных телеканалах нет никакой информации, объяснения? – недоуменно спрашивал романист.

– Ничего. Но, как вы недавно сказали, телевидение…

– Я плохо ему верю. Если вы не поняли…

Пьер коротко рассмеялся.

– Да, вы хотите сказать, что я, конечно, не один такой умный! Вы правы, информация, несомненно, появится с минуты на минуту. Вероятно, это вопрос нескольких часов. Представляете, какая бомба? Объявить, что неизвестные люди, вне всякого сомнения, способны проникнуть на электростанцию, тем более атомную, на контрольный пульт аэропорта, как к себе домой! Глава какого государства осмелится вынести на публику эту информацию или даже подтвердить ее? В ту же секунду, как это станет известно, биржи рухнут!

Две осы расположились на забытых гренках с вареньем. Никто не двинулся, чтобы их согнать.

– Но можно же сделать что-нибудь! Например, найти компьютер, с которого пираты делают рассылки, кто-то же может их остановить!

Вторая реплика Гранье имела смысл. К несчастью, пиратам приходилось использовать несколько разных мест.

Джакарта, Гонконг, Бухарест – какая разница? Довольно ввести код доступа, который открывает backdoor.

Выбора не было. Единственный способ остановить катастрофу – найти тайный код Баретта. Если магнат программирования создал тайную дверь, чтобы открыть доступ к собственной программе, то наверняка он подумал и о коде, который его закроет.

Где этот код? Король программирования был ответственным человеком, он должен был предвидеть возможность своей смерти и доверить код кому-то из близких. Кому? Самым верным коллегам в «Контролвэр»? Кому-нибудь из тех, кто с ним работает с самого начала? Амелии? Если бы кто-то из них что-нибудь знал, противоядие было бы уже использовано. Только… если только хранитель информации знал, какой механизм вызвал катастрофу. Будь это Эмма, понадобилось бы всего несколько минут. Только она, не считая Амелии, близко знала Дэна Баретта. По взгляду, который бросил на нее Пьер, Эмма догадалась, о чем он хочет спросить.

– Нет, Дэн никогда не рассказывал мне про backdoor.

– Значит, я не спрашиваю и о том, знаешь ли ты, где ключ, который ее открывает и закрывает.

– Я бы сразу тебе сказала.

– Именно это я и хотел знать. Поэтому и искал тебя.

Эмма бросила на него взгляд, который он не смог понять. Пьер подумал, что в нем есть грусть, может быть, призыв – напряженный и молчаливый. Что-то от нее истинной снова просвечивало сквозь привычную маску. Пьер пожалел уже, что разделил с ней это бремя, которое она не могла облегчить. Надо предложить ей взяться за расследование вместе, пока Гранье ее не разубедил.

Пьер поднялся, задвинул стул за стол и вынул из кармана купюру в 10 евро.

– Оставьте, у меня здесь счет, – неохотно сказал Гранье.

Пьер не настаивал, неуверенно поблагодарил и пошел к выходу. Направляясь к «Оверлорду», он посмотрел на часы: девять тридцать. Его техники должны были провести без него последние проверки перед пленарной сессией в десять тридцать. Кстати, вспомнил он, там же должна выступать Эмма перед батальоном бизнесвумен. Или его остатками.

Когда Пьер открыл дверь, он почувствовал, как нежный ветер с моря ласкает ему волосы. Он сделал несколько шагов по парковке «Ла Марин», прежде чем безотчетно вернулся к ресторану. То, что он увидел сквозь оконный проем, его добило.

Эмма прощалась с Гранье. Писатель, поднявшийся одновременно с ней, поцеловал ее в губы.

19

– Спасибо… Спасибо, дамы, спасибо за ваше внимание. Благодарю, мадам Шеннон. Месье, вас тоже благодарю. Итак, есть немного времени на вопросы. Все в вашем распоряжении… Кто первый?

Одиннадцать часов пятнадцать минут. Эмма Шеннон только что закончила доклад, открывающий последнюю пленарную сессию ЕЖК. Ведущая утреннего отделения, британская журналистка, спустилась в зал, чтобы желающие могли задать вопросы. Оператор и звуковой техник последовали за ней в зал. Эмма подумала, что Пьер и его сотрудники, наверное, чувствовали себя немного неуютно в этом царстве женщин, несмотря на «спасибо, месье», прибавленные ведущей. В команде Пьера было двадцать пять мужчин. Даже если посчитать официантов и метрдотелей, маловато для представительства от мужского пола. В этот уик-энд «Оверлорд» напоминал «Галери Лафайетт» в первые дни распродажи.

Эмма сразу заметила Пьера в кабине переводчика и сделала ему знак рукой. Он ответил улыбкой. После того как сегодня утром она сказала ему, что Дэн никогда не говорил ей о backdoor, он наверняка разочарован. Пьер – что он думает о ней сейчас? Она, возможно, не первое подобное любовное приключение. Для него случившееся наверняка не имеет никакого значения; он, конечно, предполагает, что и для нее так же. Наверное, Пьер считает ее доступной женщиной. От этой мысли ей стало не по себе. Из-за того, что на самом деле она такой – «доступной» – не была? Или из-за того, что отдавала себе отчет, что судит себя по мужским меркам, смотрит на себя мужскими глазами?

Она отбросила эту мысль, закрыв глаза. Все-таки Пьер оказался прав по поводу backdoor. Сегодня утром CNN объявила о пожаре на большой территории Центрального парка, особенно в северной части, поросшей густым лесом.

Спасатели Нью-Йорка, замученные происшествиями последних дней, не смогли вмешаться вовремя и действовали раскоординированно, вероятно, из-за нарушенной связи.

Но Эмма думала не о пожаре, а о Дэне. Она узнала о его смерти вчера и всю ночь не спала, пытаясь осмыслить происшедшее. Весь день надеялась услышать опровержение. В конце концов то, что случилось в дальнейшем, как нельзя лучше подтвердило факт смерти ее старого друга. Дэн, будь он жив, никогда не позволил бы миру вот так катиться к гибели.

Когда Эмма узнала о смерти Дэна, она попыталась связаться с Амелией, родителями Дэна, его близкими, кого знала: безуспешно. Кроме Брэда, она не могла связаться ни с кем в США уже три дня. Невозможность поговорить с теми, кто был с ним или видел его на смертном одре, не позволяла ей окончательно поверить в то, что его больше нет. Его смерть оставалась абстрактной, теоретической, неподтвержденной. Эмма даже не сможет присутствовать на похоронах. Не было билетов ни на один самолет; она не уверена даже в том, что ее вылет во вторник состоится. Эмма была загнана здесь в угол, в центре пустоты, в этом месте, где тысячи ее соотечественников высадились шестьдесят лет тому назад. Поехать к Ребекке в Париж? Зачем? Лучше бы дочь приехала к ней, как они договаривались, если б смогла.

Итак, ее не будет на похоронах Дэна завтра – Эмма не могла избавиться от этой мысли, сжимавшей сердце. Конечно, они не так часто виделись, и их связь стала слабее после женитьбы Дэна. Но она помнила, что они обещали друг другу, повторив тысячи раз, в их безумные годы: тот из них, кто переживет другого, должен будет каждый год приносить на могилу скончавшегося пшеничный колос (и последний гаджет Apple, всегда шутливо добавляла она).

Но все это были игры. Невозможно поверить, что Дэна больше нет. И как находиться в трауре, когда прощания не состоялось?

– Я вижу, что вопросов нашей докладчице будет много, – сказала журналистка по-французски.

Тема Эммы была классической: People in power: male or female, does it make a difference? Французский перевод, который она выбрала, был более провокационным: «Женщины управляют лучше мужчин?»

Эмма всегда делала доклад на эту тему по возможности отстраненно, опираясь лишь на статистику. Кое-какие цифры были взяты из неизданных исследований, другие – из докладов. Представляя свое сообщение, она сказала:

– Цифры неопровержимы. Прежде всего, смешанный состав сотрудников приносит прибыль предприятиям: если в совете директоров есть хотя бы одна женщина, компания показывает лучшие результаты, чем когда таковых нет. Кроме того, компании, во главе которых работают выпускницы престижных вузов, как в США, так и во Франции, более рентабельны и развиваются быстрее, чем компании, возглавляемые мужчинами.

Эмма чувствовала себя неловко из-за присутствия Пьера. Она помнила их споры в «Супра Дата» о лидерстве женщин. Пьер, наверное, метал громы и молнии, слушая ее сейчас.

Конечно, по сути, тезис Эммы был верен. Прежде всего, она обозначила, что существует связь между половой принадлежностью менеджера и результатами работы фирмы, но не следует смешивать корреляцию и причинность: самые успешные предприятия действительно управлялись женщинами, но они были таковыми не потому, что их возглавляли женщины.

Например, представители прекрасной половины человечества предпочитали работать в секторе обслуживания – более рентабельном, чем промышленность. Кроме того, Эмма объяснила, что женщины, приходившие в эту отрасль, подвергались более жесткому отбору – при равном образовании, возрасте или опыте руководители или «охотники за головами» всегда охотнее принимали мужчину, чем женщину. Поэтому те женщины, которые все же попадали на руководящую должность, действительно впоследствии оказывались вне конкуренции.

– Одним словом, – заключила она, – нельзя сказать, во всяком случае пока, что женщины бесспорно являются лучшими управленцами. Но можно сделать вывод, что те, кто действительно работает на этом посту, показывают лучшие результаты, чем мужчины.

Эмма бросила эту наживку, говоря о предприятии, на котором трудятся более пятисот сотрудников: даже они под управлением женщин оказались рентабельнее, но уровень доверия им был ниже, чем компаниям, которые управлялись мужчинами. В финале выступления Эмма предложила следующее психологическое объяснение: инстинкт самосохранения в противовес желанию власти. Вообще этот финал всегда добивал аудиторию. Эмма поняла это весной, в Стэнфорде, на выдаче университетских дипломов, где она обкатывала свой доклад.

Но сегодня утром, начав выступление, она видела, что публика, как и она сама, думает о другом. Кто-то рассеянно листал Ouest France, другие нервно нажимали на кнопки сотовых, чтобы отправить SMS.

Больше половины участниц покинули Арроманш еще вчера, особенно француженки, приехавшие на машинах из Парижа. Джулия Эпкотт и Кристель Лорик, организаторы ЕЖК, думали, не отменить ли последний день конгресса и гала-ужин, но после долгих консультаций с исполнительным комитетом вчера вечером решили продолжать.

The show must go on, подумала Эмма, спрашивая себя, что она здесь делает. Спектакль должен продолжаться, как раньше, во время Олимпийских игр в Атланте. «Ни в коем случае не поддаваться панике»; «Лучший ответ террористам – показать, что мы не запуганы»; «Демократия сильнее, чем враги демократии» и так далее, и тому подобное. После 11 сентября Эмма сотни раз слышала эти проповеди. До сих пор она была согласна с философией, которую они несли… До сегодняшнего дня…

Это сильнее ее. Образ Дэна не отпускал. Серия вчерашних атак, хаос в отеле, смерть шведской музейной хранительницы и прежде всего откровения Пьера порой затмевали главное, но она не переставала думать об этом: Дэн умер.

Game over, сказал бы он саркастично.

Фондовая биржа NASDAQ оплакивала самого преуспевающего бизнесмена, когда-либо известного миру. В Африке, в Азии – везде произносились скорбные речи по поводу смерти самого щедрого мецената. С помощью своего фонда Дэн сделал для борьбы с бедностью больше, чем все правительства вместе взятые.

Эмма без слез оплакивала мужчину, с которым она делилась самым сокровенным. Сколько часов, сколько дней, если сложить их вместе, они проговорили? Обо всем – о мелочах и о грандиозном, и, в свое время, о революции Интернета, глобализации и клонировании человека. Когда они оставались вдвоем, только и делали, что говорили. В машине, в самолете, на пляже, на вершине гор… В постели тоже… Когда она покупала журнал, он спрашивал: «Боишься, что станет скучно со мной?» Это вызывало у нее приступы смеха. Им никогда не было скучно вместе.

Дэн мертв. В голове не укладывается.

Когда ощущение шока отходило на секунду, врожденный прагматизм Эммы снова направлял ее мысли к Дэну: неужели он в самом деле спрятал, как утверждает Пьер, ключ, который закрывает пресловутую backdoor Shadows, и, если да, кому передал его? Она упрекала себя за то, что никогда не говорила с ним об этом. Эмма хотела быть полезной ему в последний раз, показать, что она с ним, несмотря на его смерть. Предложить миру это высшее доказательство дружбы. Продолжить Дэна.

Сейчас, закончив доклад, Эмма спешила уйти. Вопросы из зала лишь заставляли ее повторять другими словами то, что она уже сказала. Теперь ей требовалось сконцентрироваться, чтобы понять последовательность акцентов – африканский, южноамериканский, русский, китайский.

Во втором ряду поднялась дама с русыми волосами.

– Позвольте мне замечание.

«Shit, – ругнулась Эмма про себя. – Еще одна желающая поделиться своей биографией».

Участница уже взяла микрофон и начала говорить:

– Мадам Шеннон, я внимательно слушала то, что вы сказали. Анализ правильный, но позвольте мне рассказать личную историю, связанную с…

Последовал монолог. Ведущая перебила говорившую:

– Мадам, могу я попросить вас перейти к вашему вопросу?

– Серьезный вопрос, стоящий за вашей презентацией, мадам Шеннон, в том, что необходимо знать современную и более правильную теорию, чем психоанализ, чтобы объяснить…

Эмма нетерпеливо постукивала ногой. Она наизусть знала такие утверждения, типичные для человека, который хотел не получить ответ, а блеснуть эрудицией сам.

Больше вопросов не было. Ведущая объявила об изменениях в программе последнего дня. Пришлось закрыть или объединить несколько семинаров. Эмма не стала дожидаться конца объявлений и спустилась к Валери, делавшей ей знаки. «Она неплохо выглядит, – подумала Эмма. – И прическа лучше, чем вчера в ресторане».

Едва Эмма направилась к подруге, как к ним присоединился какой-то мужчина. Невысокий, полноватый, в потертой черной куртке поверх белой футболки. Журналист, подумала Эмма. Он обратился к ней по-английски:

– Добрый день, мадам Шеннон. Меня зовут Франсуа Флавиа, я корреспондент франкоязычного еженедельника Le Temps.

«Бинго», – подумала Эмма.

Журналист продолжал:

– Я готовлю статью о «Контролвэр». После того как объявили о смерти Дэна Баретта, акции на бирже упали. Хотел спросить, какое, по-вашему, будущее ждет компанию?

«Дэн»… «смерть»… «Контролвэр»… – эти слова всколыхнули в Эмме глубокую печаль и смятение. Она постаралась хотя бы внешне выглядеть спокойной и невозмутимой.

– I don't want to comment on that, – ответила Эмма резко.

«Никаких комментариев».

Удивленный ее тоном, журналист замолчал. Эмма повернулась, взяла Валери за руку, и они быстро пошли к выходу. Она не хотела отвечать на вопросы назойливых журналистов хотя бы потому, что «Контролвэр» сейчас не в лучшей форме. И это началось задолго до сегодняшних катастроф, хотя для большинства эта компания, основанная Дэном Бареттом двадцать лет назад, всегда казалась незыблемой и преуспевающей. Но кое-кто, знавшие «Контролвэр» изнутри, понимали, что все обстоит не так уж благополучно. По многим позициям конкуренты уже обошли ее. В последние два или три года из компании уходили самые лучшие сотрудники и, что самое неприятное, в Google, которая, как говорил Баретт, «на сегодняшний день обладала самыми лучшими тренажерными залами». Вслед за Google другие ведущие компании переманивали из «Контролвэр» молодых перспективных сотрудников. В их блогах стала появляться безжалостная критика, касающаяся Берни Паттмэна, гендиректора «Контролвэр».

Берни был одним из основателей компании. Он долгие годы занимал пост коммерческого директора, пока Дэн Баретт не удалился, как и предсказывалось, на роль chief software engineer, мало что говорящая должность, которая тем не менее полностью соответствовала тому, о чем он мечтал – посвятить все свободное время размышлениям о программах будущего.

Оперативное управление компанией было доверено верному Паттмэну, человеку властному и известному своими приступами ярости. Например, несколько лет назад Паттмэн чуть не швырнул стул через всю комнату, когда Инг Вонг, один из их лучших исследователей, специалист по голосовой идентификации, объявил о своем уходе.

Паттмэн был человеком энергичным, но ненадежным. Способен ли он на то, чтобы организовать взлом Shadows? Мог он быть настолько безумен, чтобы надеяться после продать новые программы? И стать могущественнее, чем был Баретт? Вряд ли… Слишком рискованно.

Эмма снова вспомнила о письме, которое вчера оказалось в ее электронной почте, подписанном именно Берни Паттмэном и отправленном с его личного адреса. Всего три слова: Call те. Asap. «Позвони мне, как только сможешь». Она перезвонила. Берни был резок. Ни слова о Дэне, ее горе и даже о том, что испытывал он. Он признал, что Пьер оказался прав насчет backdoor. Эмма с досадой поняла, что инженеры «Контролвэр», которые бились над решением задачи, имели ответов не больше, чем Пьер. Брешь в Shadows нашли, но никто не мог ее закрыть! Эмма всю ночь обдумывала разговор с Берни.

– Эмма, я не думаю что такой благоразумный человек, как Дэн, нигде не оставил ключа к backdoor. Мы обыскали все – в офисе, дома. Взломали жесткий диск. Амелия ничего не знает. Я думал, честно говоря, что ты… Шеннон, ты должна все мне рассказать!

– Берни, что за чушь! Почему я? Почему я должна знать больше, чем ты? Ты же с ним работал! Это тебе он должен был оставить ключ от backdoor!

– Слушай, Шеннон! Все знают, что он спрашивал твое мнение перед свадьбой с Амелией! Он мог довериться только тебе!

– Берни, это бред! Он никогда не говорил со мной о коде к тайной двери! Если б я знала, я бы тебе уже позвонила!

– Надеюсь, ты не врешь, но завтра к нам нагрянут пятнадцать человек из ЦРУ, чтобы перебрать все по листику и найти этот гребаный патч. А я знаю только, что надо двигать задницей! Потому что пункт первый: террористы могут действовать каждую минуту. А пункт второй: с каждой проходящей минутой акции «Контролвэр» на Уоллстрит опускаются все ниже.

«Пункт один». «Пункт два». «Пункт прибытия». Жаргон Берни. С ним совещания никогда не затягивались. Как и разговоры об увольнении.

– Угомонись, Берни! Этот патч, на что именно он похож, ты можешь мне сказать?

– На гребаную кучу цифр кода, само собой!

– То есть спрятать его можно где…

– Где угодно, совершенно верно, Эмма, конечно. Где угодно!

– Почему не в карманном компьютере? Дэн все доверял своему компьютеру.

– Там мы и искали в первую очередь, естественно. И в офисном компьютере, и ноутбуке, и в сотовом даже. Но код может оказаться где угодно… Может, он нацарапал его на клеящейся бумажке в гребаном горшке с арахисовым маслом! Или на задней стороне одной из своих греба-ных картин! Какой идиот, нет, ну какой идиот!

А вдруг Берни за грубостью скрывает свою причастность к взлому программы? Не может быть, чтобы Дэн не передал код ему! Но ничего нельзя знать наверняка, ни в чем нельзя быть уверенной – слишком запутанное дело.

…Эмма и Валери, не замедляя шаг, быстро пересекли холл.

– Хочешь, спустимся на пляж перед завтраком? – предложила Эмма подруге.

Валери отлично понимала, что Эмма думает о чем-то другом. Еще во время ее выступления она отметила, что Эмма утомлена и подавлена.

– Есть новости об убийстве Катрин Стандберг? – спросила Эмма. – Я вспомнила, где слышала о ней: она помогала Дэну в исследованиях Версаля, два или три года назад. Ты даже не представляешь, как он увлекался Людовиком Четырнадцатым, просто с ума сходил.

– Странно, что оба они жертвы мелатонина. Они потом еще встречались?

– В принципе нет, исследования закончились, – ответила Эмма и подумала, что никогда не задавалась этим вопросом.

– А как следствие? У них есть хоть какие-нибудь новости?

– Ничего, насколько я знаю. Полиция уверена, что нет связи между принятым Катрин мелатонином и пытками, которые она…

– Хватит, прошу тебя! Ужас! До сих пор не могу поверить, что можно сотворить такое.

– Знаешь, в наши дни все возможно. Все эти жуткие триллеры, насилие в кино… Кстати, ты видела, что сделали с этой женщиной на юге Франции?

– Нет, – рассеянно ответила Эмма.

– Ужасно, я только что прочитала в Ouest France. Вдова, около шестидесяти лет, обычная старая учительница, жила, кажется, в Экс-ан-Провансе. Банда хулиганов замучила ее в собственном саду: подвесили за руки на большой цепи, затем подкоптили на ее же барбекю и протащили по дому, прежде чем…

– Хватит! Прекрати, Валери, умоляю.

Когда они шли к пляжу, журналист, следовавший за ними в нескольких метрах, догнал их. Эмма сделала вид, что не видит его, а Валери раздраженно произнесла:

– Слушайте, месье Флавиа, не могли бы вы оставить нас в покое? Вы же видите, что мадам Шеннон устала!

Странно, но Флавиа внял ее просьбе.

– Эмма, все же надо было обратить на него внимание, – прошептала Валери. – Я знаю этого журналиста, время от времени он пишет для L'Express.

– Плевать мне на него. Не время. Напомню тебе, что сегодня французская пресса – это один процент от мировой.

Валери замолчала, шокированная резкостью Эммы. Она всегда подсознательно ощущала невероятный, какой-то парадоксальный магнетизм, исходящий от Эммы. Красивая, блестящая, требовательная, Эмма часто могла быть язвительной. «Удивительная женщина», – подумала Валери.

Ее мысли прервал звук клаксонов. Несколько десятков водителей оказались загнаны в угол на парковке перед Музеем десанта. Маленькие улочки вокруг были блокированы. Эмма и Валери прошли парковку, чтобы выйти на пляж. Вдруг огромный мотоцикл направился прямо на них. Водитель, пытаясь пробраться между машинами, просто-напросто не заметил женщин. Эмма вовремя посторонилась, а вот Валери, шедшая немного впереди, была задета рулем мотоцикла. Она пошатнулась и упала.

– Эй, вы! Стойте! Остановитесь! – закричала Эмма.

Мотоциклист остановился, поставил мотоцикл на подножку и вернулся к женщинам, снимая шлем. Он наклонился к Валери и помог ей подняться.

– Как вы? Мне очень, очень жаль, мадам, я вас не заметил, – сказал он.

– Ничего.

Валери сделала несколько шагов, растирая бедро.

– Ничего. Спасибо.

– Прошу прощения, просто я устал. За рулем с четырех часов. Я из Парижа. Там творится черт-те что: хаос, выезды полностью заблокированы. В туннеле Сен-Клу простоял три часа. В конце концов на мотоцикле мне удалось проехать. Но в районе Кана закрыта окружная дорога. То же самое на четырех дорогах, которые ведут к Байе.

– А что случилось? – встревоженно спросила Эмма.

– Грузовики заблокировали дорогу. Во всяком случае, так говорят по France Info. Две огромные фуры с плутонием. Очевидно, из Гааги. Кажется, они заехали на виадук. Так что полиция заблокировала окружную и часть четырех дорог из Байе, утверждая, что никакой опасности нет. Но прямо под мостом резервуары с углеводородом и парковка грузовиков-цистерн с горючим! Если туда упадет контейнер плутония, взлетит весь регион!

20

Версаль – извечная финансовая прорва. Неисцелимая рана государственной казны. Во времена Людовика XIV Кольбер потерял из-за него сон. Сегодня хранители выслеживают меценатов, которые позволят им восстановить потолок, реконструировать боскет, выкупить мебель… Короче, я знал, что в Трианон бесполезно пробиваться официальным путем. Достаточно зрелищного жеста мецената.

Так что я связался с Клавери. Когда он направил меня в Стокгольм, я решил, что он правильно сделал. Я знал, что мое предложение послужит его карьере. И начал без обиняков:

– Я готов вложить миллион долларов в реконструкцию боскетов. При одном условии: мне дают провести сорок восемь часов в Трианоне и никто в это время не мешается у меня под ногами.

Клавери на другом конце линии явно был в замешательстве. Привычная реакция в культурных кругах Франции. Как только речь заходит о деньгах, начинаются подозрения. Зайдите в галерею и спросите цену картины – вас примут за деревенщину. В этой стране говорят о произведениях, а не продуктах. Творчестве, а не деньгах. А если уж о деньгах, то только в старых франках.

И тем не менее он – да и все – постоянно «бегают» за долларами.

Я поднажал:

– Я хочу, чтобы меня заперли в Трианоне на двое суток. Миллион долларов. Согласны, нет?

Молчание. Я добавил:

– Предложение действительно неделю. Если вы не отвечаете, я финансирую Венецию.

Клавери в конце концов уверил меня, что приложит все силы. Через день со мной связался представитель министра культуры.

– Месье Баретт?

– Он самый.

– Насчет Версаля… Клавери говорил с нами. Мы получили согласие премьер-министра, хотя это было и не просто. Но все согласовано. Инструкции даны. Большой Трианон ваш на одну ночь. Двенадцать часов – большего добиться мы не смогли.

– Я просил сорок восемь.

– Это невозможно.

– Хорошо, двенадцать, но если мне понадобится, они повторятся.

– Сумма?

– Остается прежней.

– Мы согласны.

– Благодарю.

– Одна вещь, месье Баретт.

– Говорите.

– Вы знаете наше правило?

– Безопасность?

– Да, конечно. Вас должен сопровождать хранитель Версаля. Но я хотел говорить не об этом.

– А о чем?

– Пресса, месье Баретт. Она, несомненно, заинтересуется мотивами мецената, который финансирует обновление садов. Если какой-нибудь журналист задаст вопрос об условиях, предоставленных государством Франции меценату, вы согласны…

– Хранить тайну сделки?

– Совершенно верно.

– Я «страшно увлечен» Версалем, но страсть «бескорыстна», верно? В русле «великой традиции франко-американской дружбы», Рокфеллеры…

– Совершенно верно. То, что надо. Вижу, мы понимаем друг друга, месье Баретт.

И он повесил трубку. Поразительно, насколько мобильной может быть французская администрация с людьми, у которых находятся средства ее расшевелить.

Двенадцать часов в Трианоне! Мало, но реально. По правде, я предпочел бы быть там один. Или с тобой. Но я не мог обойти стороной Гранье: это все же его идея. Катрин послужила мне пропуском. Клавери согласился, чтобы она заменила хранителя, который должен был наблюдать за нами. Чтобы случайно подсвечники не сдвинули…

Итак, 25 сентября в 16 часов 45 минут мы стояли перед Большим Трианоном. Здание закрывалось. Немногочисленные туристы уже уходили. Пара туристов из Китая просила сфотографировать их перед огромным дубом. Знаменитый дуб Марии-Антуанетты, посаженный при Людовике XIV в 1683 году, погибший здесь, в Версале, в возрасте трехсот двадцати одного года, во время сильной летней жары. Пятнадцать тысяч смертей вызвала эта жара во Франции, как писали в прессе, то есть, напомню тебе, в пять раз больше, чем 11 сентября. Французам пора бы перестать смеяться над американскими общественными службами.

Катрин подъехала в 16.44 в черном Clio, Гранье – на такси в 16.58, опоздав на три минуты. Мы встретились в левом крыле здания, перед главным входом, где нас ждал охранник.

– Месье Баретт?

– Да.

– Месье Готье, обслуживание парков и садов. Месье Клавери попросил меня встретить вас. Торопитесь! Мои коллеги сейчас закроют здание.

Мы прошли галерею Котель, в которой больше десятка работников готовились закрыть окна. Каждая ставня, внимание… готовьсь, закрыть! Через минуту пятьдесят метров галереи погрузились в темноту. Легкое позвякивание ключей, и затем тишина. Охранники ушли.

– Напоминает историю про пилота и чиновника, – сказал Гранье, наклоняясь к Катрин. – Вы ее знаете?

– Нет.

– Маленький мальчик сказал приятелю: «Знаешь, мой отец самый быстрый человек в мире. Он пилот истребителя. Две тысячи миль в час». Второй ответил: «Мой все равно быстрее!» – «Да? И что же он делает?» – «Он чиновник. Заканчивает работать в пять, а дома уже в четыре тридцать».

Катрин звонко рассмеялась в тот момент, когда Готье ввел нас в крыло здания, закрытое для посетителей и зарезервированное для главы французского государства и его высочайших гостей. Министр приготовил нам три комнаты. Моя выходила на террасу и парк Большого Трианона.

– Добро пожаловать! До завтра вы здесь у себя дома, – сказал Готье и подал мне три ключа. Затем, повернувшись к Катрин, добавил: – Я рассчитываю на вас, мадам Страндберг. Вы знаете работу. Вещи здесь очень хрупкие, и…

– Шведы питают самое глубокое уважение к королям, месье Готье, – сказала Катрин, пожимая руку Готье. – Не волнуйтесь ни о чем!

Гранье уже поставил кожаную сумку перед дверью своей комнаты. Он изображал усталость, но глаза у него горели, как у малыша в магазине игрушек.

– Надеюсь, у меня люкс Хилари Клинтон.

Я не знал, что Клинтоны здесь останавливались. В действительности, это меня ничуть не интересовало. Я спросил Гранье, почему, если он был так убежден, что тайная комната находится здесь, он не постарался найти ее сам.

– Конечно, старался, – выдавил он устало. – Я месяцы провел, обхаживая тут все и вся… Безуспешно. Археология – такая тоска! Проводить годы, роясь в квадрате пустыни, ради того, чтобы найти три статуэтки – это неизвестно кем надо быть!

Интересно, а у него когда-нибудь к чему-нибудь призвание было? Наверное, он менял их, как женщин.

– Кроме того, вы знаете, у меня нет возможностей!

– Действительно – согласился я, – сегодня все проще. У нас решающее оружие.

Я вынул из своей сумки последнюю модель геологического радара для исследования поверхностей. Недетский приборчик: больше всего похож на метлу, которой чистят дно бассейна. Зато эффективность! Лучший в деле определения впадин и полостей в почве и стенах. Сначала он показался тебе несерьезным, а несколько месяцев позже ты захотела вложить деньги в немецкую фирму, которая его производит, OGK. Насколько я знаю, ты не жалеешь об этом вложении, верно?

Гранье высокомерно и недоверчиво посмотрел на прибор.

Я загрузил план замка в компьютер, встроенный в радар, и подал его Катрин.

– Дама вперед! Попробуете?

– Как это работает? – осведомилась она.

– Без паники! Смотрите!

Я надел ремень ей на плечи.

– Держите его вот так, на ремне за спиной. Направляете сканер на пол. Затем нажимаете зеленую кнопку. И идете вперед. Всякий раз, как радар определит неровность, он нарисует ее рельеф. Вы его увидите вот здесь, в очках.

Я подал ей очки с экраном, на котором появлялось трехмерное изображение форм, определенных прибором.

– У меня контрольный экран. Так что я тоже вижу трехмерный результат.

Гранье усмехнулся:

– Кротов в саду он тоже определит?

Но Катрин уже было не до шуток.

– О'кей, Дэн, понятно. Пока что я вижу пустоты…

– Пока вы видите проход. Под Большом Трианоном тянется нечто вроде узкой длинной пещеры. Но радар проникает намного глубже. Забудьте про коридор, нужно смотреть глубже.

– Хорошо. Но тогда где начинать?

Хороший вопрос. Уже полшестого. У нас оставалось ровно одиннадцать с половиной часов. Достаточно для поисков, но не для прогулки с радаром на ремне. Но, ты же знаешь, я все продумал.

Эта старая деревушка в версальском парке, Трианон – достаточно большое имение, состоящее из нескольких строений: замок Большой Трианон, он же Мраморный Трианон; Новый Трианон, он же Малый Трианон; храм Любви; и, наконец, вотчина Королевы – с фермой, молочным заводиком, гротом… Людовик XVI и Мария-Антуанетта жили в каждом из этих строений. Но не Людовик XIV, у которого был только Большой Трианон; а мы искали тайник, сделанный в его время. Конечно, всегда оставался риск, что его наследники придумали новый тайный кабинет или что они перенесли в другое место документы, относящиеся к XVII веку. Но маловероятно. Людовик XVI не отличался инициативностью.

Опять же, в Большом Трианоне нужно сосредоточиться на комнатах, в которых жил сам Людовик XIV.

Мы начали исследования с Южных апартаментов, самых впечатляющих, в которых «король-солнце» жил чаще и дольше всего в свои лучшие дни. Там мы выбрали Зеркальный салон, старый кабинет короля, в котором он собирал членов своего Совета. Превосходная комната, со светло-голубыми креслами, обитыми камчатым шелком, и замечательным видом на Большой канал.

Увы, сейчас нет времени любоваться пейзажем. Сканирование настила, метр за метром, заняло у нас добрых два часа. У нас не было опыта, и мы каждый раз останавливались, встречаясь с пустыми зонами, укреплениями, изгибами и препятствиями. Ничего из этого по размерам не приближалось к тайной комнате.

Дальше мы прошли в спальню короля, одну из самых красивых комнат во дворце, украшенную колоннами и позолоченными деревянными панелями с тонкой резьбой – эмблемы Аполлона. На комоде старинная ваза севрского фарфора с изображением Наполеона в садах замка Сан-Суси, в Потсдаме, вызвала у Катрин возглас восхищения.

– Я не знал, что вы поклонница императора, – подколол ее я, не отрываясь от своих виртуальных раскопок.

Она не ответила. Катрин тщательно просканировала эту комнату и примерно через час, не ожидая, пока я закончу, повела нас в следующую – салон Капеллы, переделанный в прихожую короля в 1691 году. Карниз украшен гроздьями винограда и колосьями пшеницы, картины с сюжетами из Евангелия… Старая комната сохранила вид места, предназначенного для молитвы. Дверь в глубине открывалась в нишу, укрывавшую алтарь. Очевидно, после окончания мессы дверь закрывали.

– Вот идеальное место, чтобы спрятать вход в подземную комнату! – воскликнула Катрин. – Идите скорее!

Здесь мы провели еще два часа, изучая пол и стены. Катрин смотрела в очки, в которых воспроизводилось трехмерное цветное изображение того, что нащупывал радар. Я смотрел на контрольный экран компьютера, соединенного с прибором. А Гранье, который, наверное, чувствовал себя обделенным, описывал за моим плечом продвижение расследований. Он говорил, как спортивный комментатор во время футбольного матча: «сейчас, вот еще немного, терпение», «на этот раз мы почти приблизились…», «от нас это не укроется» и проч. Его ирония мешала мне, и я урезонил его.

К двум часам утра мы прошли только пять комнат и не отыскали ни малейшего намека на пустоты. У нас оставалось только шесть часов.

– Отдохнем минут двадцать, – предложил я. – Освежимся и перекусим.

Гранье радостно вздохнул, прежде чем я успел закончить фразу.

– Я заказал доставку в номера. Фошон.[14]

– Почему не Ленотр? – пошутил Гранье.

Понимаешь, откуда позже мне пришла мысль поиграть словами…

Когда мы расходились, перед моей комнатой Катрин застыла. Я уже открыл дверь и думал, что она хочет вернуть мне радар, который по-прежнему несла на ремне.

– До скорого, Катрин, – сказал я. – Не больше пятнадцати минут?

Но она молчала, глядя на севрскую вазу на круглом столике у входа в мою комнату.

– Катрин, я сказал «до скорого», – повторил я.

Никакой реакции. Я посмотрел на объект, привлекший ее внимание.

Фарфоровая ваза с портретом Наполеона. Мне показался странным ее взгляд, потому что ничего оригинального я не увидел: мебель Бурбонов была утрачена во время революции, и большая часть мебели Трианона относится к периоду империи.

– Да уж, Катрин, этот мужчина вас решительно очаровал!

Она повернула голову в мою сторону. Затем ее взгляд вернулся на то же место.

– И император тоже, – пробормотала она.

– Что вы имеете в виду?

– Ничего, Дэн. Мне надо подумать.

И она медленно пошла к своей комнате. Я догнал ее.

– Ну что случилось?

– Дэн, дайте мне десять минут. Вот, держите радар. Надо перезарядить аккумуляторы.

Я вошел в свою комнату, снял ботинки, поставил радар на зарядку и машинально включил телевизор. Но тут же выключил звук. Я был в отчаянии. Несмотря на использование новейших технических средств, мы пришли к тому же итогу, что и Гранье со своими методами. То есть ни к чему. Таким темпом мы не успеем внимательно рассмотреть пятнадцать комнат, как я планировал.

Как ускорить процесс? Как избежать обследования всех углов замка один за другим? Я только засунул голову под кран раковины в ванной, чтобы освежиться, как раздался стук в дверь.

– Секунду, пожалуйста!

– Дэн, это Катрин!

– А… заходите, открыто.

Когда я вернулся в гостиную, вытирая голову полотенцем, Катрин ходила кругами вокруг столика в стиле ампир, обод которого был украшен хороводом муз. Она поставила на него свой ноутбук. Рядом – лампу.

– Дэн, простите, что я так хозяйничаю…

– Что такое?

– Сейчас увидите!

Катрин ткнула пальцем в экран, даже не посмотрев на меня. Я чувствовал, что настроена она решительно. Я что-то упустил из виду? Что стало известно ей?

– Дэн, смотрите!

Несмотря на усталость, у нее светился взгляд. Подойдя ближе, я почувствовал запах ее волос. Тут уже, поверь, засомневался я. У нас оставалось в Трианоне всего несколько часов. Вернуться обыскивать комнаты – или остаться в королевских апартаментах с девушкой pin-up?.. Но ты же меня знаешь. Работа прежде всего. Мэрилин может пойти одеться.

Кроме того, если быть до конца честным, Катрин не оставила мне выбора.

Она наклонилась перед столиком и положила руки на клавиатуру. Я стоял рядом, скрестив руки, глядя на голубое свечение экрана. Она начала яростно стучать по клавишам. Я видел, как появился план Трианона, потом его история, мебель, обитатели разных веков.

– Большой Трианон… Малые апартаменты Наполеона… Здесь… Кабинет… Смотрите! Это здесь!

Я не понимал и сказал с досадой в голосе:

– Катрин, вы, может, объясните, наконец?

– Секунду, сейчас! Вот…

На экране одна из комнат окрасилась в зеленый цвет.

– Тайная комната здесь, я уверена!

– Почему здесь? С чего вы так решили?

В таких обстоятельствах, ты знаешь, я обретаю просто клиническую бесчувственность.

– Дэн, Наполеон тоже искал тайную комнату! Можно предположить, что он ее нашел!

– Почему? Что вас привело к этой мысли?

Катрин резко захлопнула компьютер и встала.

– Пойдемте! Я вам покажу. Так будет быстрее. Пойдем!

– Да сколько…

– Скорее!

– Минуту, я…

– Возьмите радар! У нас мало времени.

Не помню, когда в последний раз я так подчинялся женщине. Я буквально бежал за ней: мокрые волосы, полотенце на шее. Гранье услышал наши торопливые шаги и вышел из своей комнаты.

– Что происходит? Вы куда?

– Не знаю, надеюсь только, что Катрин знает, – ответил я язвительно.

Катрин ускорила шаг: в одной руке фонарь, в другой – компьютер.

Мы снова прошли галерею Котель. Пока я тащился вдоль двадцати четырех картин с видами Версаля, Гранье меня обогнал и, подойдя к Катрин, начал говорить менторским тоном:

– А вы знаете, что именно здесь четвертого июня одна тысяча девятьсот двадцатого года Клемансо подписал договор Трианона, подтвердивший распад Австро-Венгерской империи?

Если романист хотел блеснуть эрудицией, то у него ничего не вышло. Ответ был такой:

– Диктат Трианона, вы о нем? Так его называют венгры. В тот день они потеряли две трети своей страны! И поверьте, они этого французам до сих пор не простили.

– Потрясающе! Я приглашу вас на программу «Вопросы чемпиону». Жюльен Лепер – мой добрый друг.

Дойдя до середины галереи, я положил руку на плечо Катрин:

– Вы не могли бы сказать, куда мы идем? К чему такая спешка?

Она остановилась.

– Дэн, об этом надо было подумать раньше.

– О чем?

– О Наполеоне. Наполеоне, Дэн! Вы же знаете, он был одержим своей родословной. После свадьбы с племянницей Марии-Антуанетты он говорил о Людовике Шестнадцатом, называя его «мой покойный дядюшка»! Кое-кто предполагал, что он потомок, брата-близнеца Людовика Четырнадцатого…

– Наполеон – потомок Людовика Четырнадцатого? Да все знали, что это чушь! – встрял Гранье.

– Чушь? Никто и не доказал, что это правда, но и что неправда, тоже не доказал…

Я немного знал эту историю. Скорее даже легенду. Еще точнее – идею некоторых генеалогов, обожающих Императора.

Железная маска, когда его посадили в Пиньероль, на юго-западе Франции, влюбился в дочку своего тюремщика. Убедил ее одарить его своими милостями. Беременная, она перебралась через Средиземное море и спряталась на Корсике. Там вышла замуж за какого-то нотабля,[15] которому родила десять детей, но так и не призналась, что старший был вовсе даже не его, а Бурбон, племянник Людовика XIV.

– Катрин, вы действительно верите в то, что незаконный сын Железной маски является…

– Предком Бонапарта? Неважно, Дэн. Важно, что император мог в это верить!

Я начинал понимать ее идею. Если существует доказательство кровной связи между императором и Бурбонами, оно, несомненно, находится в тайной комнате, которую мы разыскиваем. Если Наполеон столь часто приезжал в Трианон, то, возможно, потому, что тоже искал здесь эти секретные архивы. Он, наверное, был уверен, что в них находятся документы про Железную маску. Записи, которые доказывали его родство с королями Франции!

– Наполеон приезжал в Трианон, чтобы найти тайные архивы королей? Вы в самом деле верите в это, Катрин?

– Он встречался здесь с Жозефиной. – Гранье встрял в беседу, чтобы блеснуть своими познаниями.

– Браво! От вас ничего не скроешь, Жан-Филипп! – восхищенно сказала Катрин.

Как все поклонники французской истории, я знал, что Наполеон не любил Версаль. Всякий раз, когда он приезжал сюда, останавливался не в главном замке, а в Большом Трианоне. Очевидно, у него имелась на это причина, когда он приехал сюда впервые. Это был 1809 год, Рождество. Он приехал, чтобы отказаться от Жозефины де Богарнэ, хотя по-прежнему любил ее, и достоинством Трианона было то, что он находится недалеко от замка Мальмезон, их традиционного «домика на уик-энд», куда она удалилась. Но и потом император часто возвращался в Трианон. Официальной причиной называлось то, что Мария-Луиза обожала это место, столь дорогое ее тетушке Марии-Антуанетте. В марте 1813 года, перед возвращением в Германию, он даже провел здесь две недели с ней и их сыном. Это был почти его семейный замок.

Я прервал воркование моих спутников:

– Но откуда Наполеон мог знать, что тайные архивы находятся в Трианоне? У него же не было дневников герцогини де Кадаран!

– Дэн, ну что же вы, у него был источник получше! – воскликнула Катрин.

– Какой?

– Гуверне,[16] Дэн! Наполеон совершенно точно встречался с Гуверне! Или с кем-то, кто помогал ему закрыть подземный вход… Не забудьте, что Бонапарт и Людовик Шестнадцатый – современники!

Так, хватит мне уроков истории.

– О'кей, Катрин, о'кей… Допустим, Наполеон знал, что тайные архивы находятся в Трианоне и что Гуверне указал ему, где находится тайник. Вы думаете, это сохранилось бы в тайне? И Наполеон оставил там все документы?

Я говорил сухим тоном, как на совещаниях, когда спешу поскорее их закончить.

– Я не могу ничего утверждать, – ответила Катрин.

– Тогда зачем вы привели нас сюда?

– Интуиция, Дэн.

– Я свои интуитивные догадки обычно проверяю.

– А как вы хотите…

Взбешенная, Катрин повернулась ко мне спиной и пошла дальше в глубь галереи, открывая компьютер. План Большого Трианона, который мы видели чуть раньше, снова появился на экране.

– Пришли, – произнесла Катрин. – Дэн, подержите, пожалуйста, ноутбук.

Катрин указала на комнату справа от себя, за большой деревянной дверью. Я последовал за ней, изучая план на экране. Красивый рисунок Трианона, трехмерный, с наложенными зелеными буквами-названиями комнат, Малахитовый салон. Внезапно в низу экрана я заметил иконку, запускавшую функцию «поиск». Я нажал на нее. Появились два имени: Наполеон. Людовик XIV.

Я понял, что привело Катрин сюда. Она определила комнаты, в которых останавливались оба правителя! Навязчивая идея императора найти предков была столь сильна, что он, приезжая в Трианон, конечно же, исследовал помещения, которые до него занимал Людовик XIV.

– Малахитовый салон, господа! Единственная комната Большого Трианона, в которой обитали и император, и «король-солнце», оба!

Катрин улыбалась. Она направила фонарь на столешницу справа от нас, затем на две маленькие вазы. Все малахитовое, сибирского камня, подаренное императору царем Александром I.

– Пойдем! Искать надо там.

Гранье молчал, а значит, соглашался, если верить старой пословице. Катрин отметила одно место, но у меня еще оставались сомнения.

– Если Наполеон нашел тайник, он запросто мог его опустошить.

Катрин покачала головой.

– А может, и нет. Он мог взять документы, которые его интересовали, и оставить остальные. Или просто их посмотреть. А поскольку мы с ним ищем разные вещи… Точно можно сказать, что он не нашел ничего, что доказывало бы его родство с королями, – иначе мы бы знали! Но, может быть, он изъял бумаги, касающиеся Людовика Шестнадцатого… А другие, которые меньше его интересовали, как наши планы садов, оставил, а, Дэн? Не удивлюсь, если он был очарован возможностью сложить свои тайны вместе с секретами королей Франции, как бы снова вписать себя в их последовательность!

Катрин обводила Малахитовый салон своей лампой, освещая одно за другим прочие его сокровища. Две картины, подписанные Шарлем де Лафоссом, – «Аполлон и Фетида» и «Клития, превратившаяся в подсолнух». Два больших зеркала в лепнине, установленные, если верить ей, для герцогини Бургундской, которая превратила эту комнату в свою спальню. Помпезная мебель Жакоба-Демальтера: золоченые скамьи резного дерева, обитые темно-красным дамастом с бордюром из золотой парчи по краям, перемежающиеся двойными занавесями.

Помнишь, как наши друзья из Калифорнии издевались, когда я описывал страсть французов к этим позолотам, канделябрам, витым ножкам и пастушкам? Пыльно. Старо. Скучно. Людям, живущим в другом блеске – стального металла, светящейся черноты, пикселей и плазмы, – этого не понять. Вилли, социолог, объяснил мне однажды, что французы любят окружать себя бархатом и стразами, в попытке убежать от реальности – устрашающей, ежедневной.

Я подошел к камину, чтобы получше рассмотреть «Аполлона и Фетиду». Гранье меня опередил.

– Аполлон, опять Аполлон! Даже во второсортном павильоне Людовик Четырнадцатый не мог отойти от своих пристрастий.

Я хотел возразить. Это замечание, совершенно неуважительное к монархии, меня уязвило – даже меня, американца… Я подумал, что Гранье, писавший статьи и в «правую», и в «левую» прессу, – человек просто-напросто беспринципный. И все-таки сдержался.

– Что ж, нельзя терять время!

Катрин достала радар. Мы начали с камина.

– В романах же обычно камины закрывают вход в тайные комнаты, верно? – Гранье просто не мог не сказать колкость, чем безмерно раздражал меня.

За шестьдесят две минуты мы обследовали пол и стены Малахитового салона. Катрин облазила с радаром все стенки и доски. Рядом с ней я исследовал контрольный экран. Но, несмотря на все усилия и ее тщательность, мы не обнаружили ни малейшего следа.

Катрин бросила очки на пол и без сил упала на паркет, едва сдерживая слезы.

– Простите, я действительно думала, что…

Приступ ее слабости вызвал у меня новый прилив адреналина – и гениальности. Я набрал на компе: Меню – Редактирование. Задача – Поиск.

Если программа позволяет совмещать «личные» покои императора и Людовика XIV, она может также совместить покои Наполеона и госпожи де Ментенон. Любимая дама – морганатическая супруга великого короля – была так тесно связана с Людовиком, что можно легко предположить, что тайные документы монарха она хранила у себя.

Программа ответила: единственная комната, в которой госпожа де Ментенон и Наполеон жили в разное время – личный кабинет Людовика. Старая спальня музы короля.

На этот раз вперед бросился я. Бегом, через круглый зал, ванную Наполеона и комнату Людовика XV. Катрин и Гранье мчались за мной. Влетев в комнату императора, я остановился перед стенами, обитыми зеленым дамастом. И снова – сколько картин, связанных с солнечным мифом! «Аполлон и Сивилла», «Аполлон и Гиацинт», «Аполлон, которого коронует Виктория», «Отдых Аполлона» и снова «Аполлон и Фетида»…

– Добрый знак, нет?

Слишком взволнованный, я направился к камину. Он был увит лепниной, сверху стояли зеркало и голова от чучела косули. Катрин надела очки, я включил контрольный экран. Мы начали все сначала.

– Смотрите! Здесь пустоты! – воскликнула она.

Голубой фон уступил место трехмерному рисунку, – красному – узкому в начале, расширяющемуся дальше. Изображение спускалось по крутому склону на пять или шесть метров. Дальше – полная чернота.

Появились измерения пустоты: на входе едва пятьдесят сантиметров, дальше до метра шестидесяти. Узкий канал под землей, который резко обрывался, словно закрытый стеной.

Гранье выдал убийственную фразу:

– Это залепленный канал! Я же вам говорил! Ничего нового, таких везде полно. Просто норы, посмотрели и закрыли их, и все.

Как он меня взбесил!

«Я же вам говорил»…

Кто бы говорил, он ведь тоже так ничего и не нашел.

Но в конце концов его реплика заставила меня собраться. Я был уверен, что мы на верном пути. Тайник здесь, за стеной, я это прямо кожей чувствовал. Нестрашно, что он заделан, – ведь Гуверне получил приказ закрыть туда вход. Проблема в том, что стена, должно быть, слишком плотная. Сквозь нее не проходили лучи радара. Но тайная комната там, голову даю на отсечение. Если Гранье в это не верит – его дело..

Катрин сидела на скамье, скрестив руки, и смотрела в пол.

– Я спать. Утро вечера мудренее, – сказала она, протягивая мне радар.

– Я провожу вас, – немедленно откликнулся Гранье.

Деловой хватки у писателя не было, только рефлексы.

– Спокойной ночи! – ответил я. – Я еще немного посижу, осмотрюсь.

Я почти не кривил душой. Ведь у меня так и не хватило времени рассмотреть девятнадцать королевских комнат Большого Трианона. Я не видел их с тех пор, как находился там с тобой, помнишь, набегом, да еще в том возрасте, когда мы были просто неспособны оценить все это богатство и красоту.

Но на самом деле больше всего мне хотелось позвонить. В то утро пришло сообщение от тебя. «Дэн, в тексте герцогини, который ты мне отправил, мне кое-что не нравится… Позвони».

Из-за разницы во времени, которая не дала мне связаться с тобой до вечера, и поспешной работы здесь, я так и не смог позвонить раньше.

Однако именно ты, и я уверен, что ты этого не забыла, во второй раз вывела ситуацию из тупика. Сначала ты заставила меня рассказать, как прошла ночь в Трианоне. И когда я добрался до финала – заделанный тоннель, несмотря на мою уверенность в том, что тайный кабинет находится где-то там, – ты воскликнула:

– Все складывается, Дэн!

– Ты о чем?

– Помнишь конец абзаца? Герцогиня пишет: «Графиня уверила меня, что ему потребовалось меньше часа, чтобы заделать подземный вход»?

– Погоди…

Я немедленно открыл текст на компьютере.

– Так, и что?

– Посмотри на эту фразу внимательно. Ничего не цепляет?

Я читал и перечитал раз пятьдесят. Меня уже ничего не цепляло.

– Посмотри еще раз. Разве не видишь, между словами «подземный» и «вход» – пропуск?

– Пропуск? Да тут полно пропусков везде! Концов фраз не хватает в каждой строке, ну или почти в каждой…

– Именно! Вы же не думали, что здесь тоже пропуск, так?

Я не догадывался, к чему ты клонишь. Ты настаивала:

– Подумай! Что может быть между «вход» и «под зем»?

– Не знаю я… Я же не так хорошо знаю французский, как ты! В любом случае, места совсем мало. Одно слово, несомненно. К тому же очень короткое…

– Умница, Дэн! Предлог, не больше того. И здесь я вижу только два варианта: «в» и «из». Но оба они приводят нас к одному выводу!

Я не дал тебе закончить. Я понял.

– Герцогиня говорит не о входе «под землей», но о входе «в подземелье»! А это значит, что в тайную комнату не один вход, а два!

21

На Голд Бич был отлив, полностью открывший огромные бетонные сооружения, построенные союзниками для высадки десанта. Эмма любила этот уголок, который в отличие от множества других приморских мест до сих пор не был захвачен продавцами недвижимости. Ей нравилось подниматься на тропинку на самом верху мыса и смотреть на деревню, съежившуюся под шиферными крышами. Или, как сегодня, проводив Валери в отель, медленно идти к воде…

Чем дальше Эмма отходила от парковки, тем отдаленнее становились гудки клаксонов, отчетливо слышался лишь сиплый крик чаек. Дойдя до мокрого песка, Эмма сняла сандалии. Под ногами она чувствовала прохладную ласку легких прикосновений воды, приятное покалывание от ракушек.

Эмма дошла до края волн и остановилась. Она вдруг вспомнила фильм «Спасти рядового Райана». С тех пор как Эмма его посмотрела, она не могла избавиться от жуткой картины: разорванные на куски солдаты, трупы после боя утром 6 июня 1944 года. Первые полчаса фильма довели ее почти до состояния тошноты. Дальше ее стал раздражать даже не сам сюжет – женщина пытается разыскать четырех сыновей, пропавших во время войны, – а нечто другое, незримо скрывавшееся за этим. Брэд подразнивал ее, пытаясь отыскать подспудные причины ее раздражения. И, как всегда, не упустил возможности связать это с Ребеккой: он так хотел, чтобы она сказала дочери правду…

Эмма сердилась – она обещала сказать все Ребекке, когда той исполнится восемнадцать. Но не раньше. Почему Брэд так торопится? Кроме того, он-то что знал о ее материнских чувствах? Когда они познакомились, у него уже было двое детей, и Брэд никогда не заводил разговора о совместных детях. В чем он ее упрекал? В бесчувственности к смерти ребенка?

Смерть – она часто думала о ней, но никогда не говорила об этом с Брэдом. С Бареттом – да. Эмма предполагала о существовании жизни после смерти. Дэн в свойственной ему манере заявлял, что он агностик. «В деле предоставления ресурсов, – сказал он однажды, – религия не слишком эффективна. Воскресенье можно провести с большей пользой, нежели за прослушиванием мессы». Что стало с Дэном после гибели? Где сейчас его душа? Эмма вспомнила их последний разговор на эту тему. Они были в Аргентине, в Ушуае, спустя несколько месяцев после рождения его дочери Мэри. Дэн всегда был абсолютно убежден, что в разуме человека нет ничего, что нельзя будет однажды перевести в компьютерную программу, разложить на последовательность нулей и единиц.

– А эмоции, чувство матери к ребенку, например? – возразила Эмма. – Сейчас, я уверена, ты должен это понимать.

Баретт оставался непреклонен:

– Однажды сумеют разложить ум человека, как раскладывают программу. Но ты права, настоящий вопрос – цель существования программы. Зачем ее создали? С какой целью задумали? Для кого? Иногда, когда я слежу за человеческим разумом, – продолжал он, – меня настигает удивление, более свойственное религиозному экстазу, чем трезвому научному анализу.

Эмма опустила глаза, слезы катились по ее щекам. Наконец-то слезы! Она с каким-то облегчением ощущала их соленый вкус на губах. Эмма не пыталась взять себя в руки. Даже если бы она захотела сдержать безмерную тоску, захлестывающую ее, то не смогла бы.

Эмма решила еще немного посидеть на скале, подтянула колени к груди, обвила их руками и уткнулась в них лицом. Ее всхлипы терялись в шуме прибоя. Она просидела так полчаса, замерев, позволяя душе освободиться от печали.

Когда Эмма пришла в себя, море было еще далеко. Она наклонилась и взяла в руки горсть миниатюрных разноцветных ракушек, сверкавших на солнце. Она смутно понимала, что единственный способ продолжать любить Дэна – верить в него. Он, несомненно, предвидел, что произойдет сегодня. Баретт был человеком рассудка, а не эмоций. Он, установивший в «Контролвэр» правило всегда хранить в кассе сумму, равную годовой выручке, чтобы в любой момент справиться с любой проблемой, – не мог не оставить кому-нибудь где-нибудь ключ от backdoor. Но кому? И где?

А если ключ находится у нее, а она сама просто-напросто пока об этом не догадывается? У нее была капризная память, способная удержать тысячи цифр статистики, но порой легко терявшая имя, лицо или какой-нибудь другой эпизод. Когда – и прежде всего как – Баретт мог говорить с ней о backdoor? Все эти мысли лихорадочно крутились у нее в голове. И картины – то, что она увидела по телевизору, который включила в два часа ночи. CNN показала короткий репортаж про Баретта, «некро», как говорят журналисты. Несколько сцен из жизни создателя «Контролвэр»: детство с матерью, которая называла его ласковым прозвищем Трео; потом он с дюжиной первых сотрудников предприятия: все обросшие и бородатые, кроме него; наконец, генеральный директор в своем кабинете – спартанское место, украшенное всего несколькими фотографиями: микропроцессора «Пентиум», Эйнштейна, Генри Форда, Амелии и детей, Эммы с ним в деловой поездке в Китае, и рядом – портрет Людовика XIV.

Ее ничего не удивило в репортаже, кроме, пожалуй, короткого фрагмента, снятого в Версале во время роскошного ужина Ассоциации американских друзей, проходящего в Зеркальной галерее.

Эмма вспомнила об этом празднике, Дэн как-то рассказывал ей. Одна из незабываемых для него церемоний. Приглашенные – большинство меценатов замка – заплатили в тот вечер десять тысяч долларов за место за столом. Баретта посадили рядом с принцессой Кентской, Стивом Рокфеллером (правнук Джона, первый крупный меценат Версаля) и Малькольмом Форбсом, медиа-магнатом.

Грандиозная вечеринка… и потрясающее меню. Fondant d'espadon sur son lit de courgettes et d' ufs de cail-le. Venus framboisier a la vanilla de Madagascar и прочее в том же духе. Непереводимо. Обед от Пьера Ганьэра и десерты с рисунком Ленотра. «Этот Ленотр такой класс, Эмма, ты бы видела!» – восклицал, рассказывая об ужине, Баретт, который был абсолютно равнодушен к десертам. «Искусство на тарелке! Какая композиция, ты даже не представляешь себе! У них великолепное чувство красоты. А красота, Эмма, как бы это банально ни звучало, именно красота спасет мир. Люди вроде Ганьэра и Ленотра, говорю тебе, однажды спасут мир, – продолжал он. – Повторяй за мной, Эмма: Ленотр спасет мир! Никогда об этом не забывай!»

Эта фраза, странная, но типичная для Баретта, врезалась в память Эммы. Его манера: когда Дэн был искренне чем-то увлечен, он просил ее повторить за ним блестящий афоризм, который он только что выдал, или характеристики мест, откуда только что вернулся. «Счастье не в том, чтобы получать желанное, а в том, чтобы желать полученное. Повтори, Эмма! Запомни, Эмма!» «Дети? Надо давать им достаточно денег, чтобы делали что хотят; достаточно мало, чтобы они были вынуждены делать что-то». «Самый красивый уголок мира здесь, у тебя перед глазами: 29 апреля в пять часов дня ты увидела с высоты Корковадо самые красивые пляжи мира – Ипанему и Леблон. Повтори, Эмма! Корковадо! Ипанема, Леблон! Повторяй за мной!»

Всякий раз, как Баретт принимался произносить подобные команды, Эмма немного пугалась: она не знала, игра ли это, и спрашивала себя, не переходит ли он в такие моменты тонкую грань, отделяющую гения от безумца. Но вскоре это забывалось. Обаяние Дэна, любовь, которую она к нему испытывала, и какое-то необъяснимое влечение, несмотря на то что их «секс остался давным-давно в истории», как говаривал Дэн, – все это затмевало неприятное чувство.

…Еще секунду Эмма посидела на камне, глядя на море, затем немного прошлась по песку и направилась в отель. По дороге зашла в ресторан «Ла Марин»: он был забит битком, клиенты приклеились к экрану телевизора. Хаос в Арроманше не прекращался. Дорога перед отелем – сплошная пробка. Многие водители побросали машины на тротуарах, видя, что шоссе забито. Проехать между ними могли только мотоциклы. Эмма переходила шоссе, как вдруг остановилась перед фургончиком доставки продуктов, который загораживал ей проход. Она заметила на грузовике логотип Ленотра. Что это? Наверное, привезли еду участницам конгресса, и в этом нет ничего удивительного. Однако странно: всего несколько минут назад она думала о Ленотре.

«Повторяй за мной, Эмма! Ленотр спасет мир!»

Эмма непроизвольно хохотнула и подумала: «Вряд ли он спасет мир – бедный старик Ленотр. Стоит не двигаясь, как и все остальные».

И все же что-то ее настораживало. Но что? Ведь Дэн часто произносил фразы, имевшие значение лишь для него, а ей казавшиеся лишенными всякого смысла. Почему она вспомнила эту фразу о Ленотре, всплывшую из глубины ее памяти? Не найдя ответа, Эмма решила, что вряд ли здесь скрывается какой-либо тайный смысл.

В отеле было шумно и суетно. Организаторы конгресса в конце концов отменили последние сессии и финальный ужин. Очевидно, цель у них была одна: найти машины, чтобы доставить участниц в Париж.

Когда Эмма, направляясь в номер, поднялась на первую ступеньку лестницы, за ее спиной появился Пьер. Он тяжело дышал. Рубашка, наполовину расстегнутая, была влажной. Черные волосы на висках тоже намокли от пота. Эмма с трудом сдержалась: ей вдруг безумно захотелось обнять его. Он сам подошел к ней и взял за руки. У нее перехватило дыхание. Опять это сокрушительное, необъяснимое желание. Она отвернулась, пытаясь скрыть смятение.

– Эмма! Подожди…

– Все хорошо… я с моря… Но что с тобой? Что-то произошло?

– Я без сил! Безумное утро. Ничего ведь не работало. Телефонные сети выключены. Я не знаю, как переправить аппаратуру в Марсель: бак грузовика заполнен только на четверть, а заправки пусты.

Он говорил, не отрывая взгляда с полукруглого выреза ее блузки. У англосаксов есть особое слово для этой впадинки между грудями – долинки опаловой кожи: «cleavage». Красивое слово подчеркивает красоту увиденного.

Пьер не хотел отпускать Эмму – кто знает, когда они встретятся снова?

– Может, пойдем перекусим? – предложил он.

– Я собиралась отдохнуть – ужасно устала…

Эмма не была голодна, но все же пошла с ним в бар. Она понимала, что происшедшее между недавно – лишь начало. Начало чего? Дружбы? Связи? Она не могла найти нужного определения этому необъяснимому влечению.

Они прошли в зал, к их столику подошел официант.

– Из напитков осталось только перрье и пиво, – произнес он устало.

Эмма заказала перрье, Пьер – пиво.

– Знаешь, – выдохнул он, наклонив голову, – я все время спрашиваю себя, не следовало ли организаторам отменить и утро последнего дня конгресса.

– На первом пленарном заседании никаких проблем не было, – возразила Эмма.

Пьер слушал, как она говорила, и не переставал удивляться тому, какой Эмма может быть разной в зависимости от обстоятельств. Он вспомнил ее образ беспечной, нежной, игривой женщины, с которой он занимался любовью на пляже, и снова захотел увидеть, как она перевоплотится. Но, увы, чудеса случаются только однажды.

– Да, до пол-одиннадцатого техника работала, – ответил Пьер, – но в других залах и на следующих выступлениях – сплошная катастрофа. Выключились два проектора на первом этаже. Включить их удалось только к дневному заседанию, но там уже было мало публики: всего-то осталось участниц тридцать…

Подошел официант с напитками.

– Больше у вас ничего нет? – спросил Пьер.

– Хватит тебе ворчать, Пьер! Еду поставляет «Ленотр». А сейчас уже полчетвертого.

– И что? С «Ленотром» или без него, я ем это круглый год! Хватит замороженной семги, яблочных пирожков и пластиковых ножей, которые скрипят о картонную коробку. Все, сегодня вечером иду в нормальный ресторан…

Эмма не дала ему закончить:

– Какие вы, французы, смешные, диву даюсь. Не получив желаемого обеда, впадаете в ярость! Тебе надо почаще приезжать в Штаты! У нас «Ленотр» ввозится поштучно! Вы не понимаете, как вам везет! О'кей, мы умеем делать хорошие компьютерные программы, но у вас гениальные кондитеры! Как звали того парня, который создал фирму «Ленотр»? Андре, так ведь?

– Точно не Андре, – ответил Пьер. – Андре – это садовник Людовика Четырнадцатого. И кстати, его фамилия писалась в два слова: Ле и Нотр, с большой буквы «эн».

Эмма так резко поставила стакан на стол, что из него выплеснулась вода.

– Не может быть!

– Что такое?

– Подожди…

– Да что, скажи, наконец!

Эмма пристально посмотрела на Пьера и очень быстро произнесла:

– Я только что кое-что поняла. Пьер, надо ехать в Версаль, решение там, я уверена!

– Что? Куда ты хочешь поехать?

Она говорила так быстро, что он не разобрал половину фразы. Попросил повторить. Но поздно. Эмма Шеннон уже вышла из зала и направилась к стойке администратора.

22

– Такси? Нет, мадам, об этом нечего и думать! Вы сегодня двадцатая, кто спрашивает у меня машину. Больше в «Байе Такси» их нет. В Кане тоже. Прошу прощения, звонок.

Эмма пошла по лестнице и быстро поднялась в свою комнату. Захлопнула дверь, сбросила свои Tod's так, что они пролетели до занавесок, включила телевизор и уселась на кровать. Название местного таксопарка, «Байе Такси», значилось в гостевой книжке, лежащей на столике у кровати. Эмма попыталась позвонить.

– Алло!

На том конце линии – молчание.

– «Байе Такси»?

Ответил усталый, еле слышный голос. Наверное, шофер ответил из машины.

– Да. Алло! Чего вы хотите?

Эмма выключила звук телевизора.

– Мне такси в Париж, я в отеле «Оверлорд». У вас есть машина?

– Куда?

– Париж, потом Версаль.

Ответом ей был нервный смех.

– Ах, мадам, я в отчаянии! Вы, видимо, на улицу даже не выглядывали! А если выехать на магистраль… У нас все забито напрочь… И грузовик с ядерными отходами заблокировал четыре дороги, вы в курсе, нет? Однажды кто-нибудь в него врежется, и тогда… И вообще ни у меня, ни у коллег почти нет топлива. Кое-какие такси еще ездят до Кана, то есть те, у кого еще есть горючее. У меня его в лучшем случае осталось еще на час…

Эмма услышала неприятный щелчок, потом короткие гудки. Набрала номер снова. Нет соединения.

Такси в Версаль нет. Такси вообще нет. Ну да, в лучшем случае в Кан. Эмма понимала: она сейчас настолько взвинчена, что уже не может нормально думать. «Байе Такси»… Байе… Рука сжала сотовый. Байе! В Байе найдется для нее машина! Готовясь к поездке по Нормандии с Ребеккой, она забронировала машину у «Гертца» на следующую субботу, чтобы они могли проехать по окрестностям. Почему она не подумала об этом раньше? Агентство должно работать. Может быть, у нее получится добраться до места за один день. Телефон у нее записан. Там же код клиента.

– «Гертц», добрый день, с вами говорит Стефани.

– Добрый день. Это мадам Шеннон, Эмма Шеннон. Скажите, я заказывала машину на субботу, это завтра, в Байе. Могу я взять ее сегодня?..

– У вас есть номер регистрации?

Эмма предусмотрительно нашла номер.

– 00235678 Н12.

– Все верно, мадам Шеннон. Рено Лагуна. Суббота, пятнадцатое сентября, полдень. Забронировано.

– Да, спасибо. Но вы не скажете, я могу взять машину сегодня вечером?

– Секунду, я проверю.

Из трубки послышалась музыка Вивальди. «В хорошо организованных компаниях музыка звучит не больше минуты. После этого клиент начинает беситься» – Эмма невольно вспомнила прописные истины качественного обслуживания, к которым во Франции относились небрежно.

– Алло, мадам Шеннон?

– Да.

– Как я и думала, машина для вас есть, но мы не можем арендовать ее вам.

– Почему?

– Машина не заправлена – вы понимаете, на всех окрестных заправках кончились запасы бензина.

– У вас есть машина другого класса, но с полным баком?

– Надо проверить. Вы не могли бы перезвонить через пятнадцать минут?

– Почему вы сами не можете мне перезвонить?

Эмма раздраженно бросила сотовый на подушку, снова села на край кровати и пригладила волосы, пытаясь успокоиться. Взяла пульт от телевизора и снова включила звук. CNN по-прежнему показывала архивные материалы о Баретте. Дэн в Африке изучает результаты своей программы против малярии, затем в Калькутте.

Самый богатый человек в мире, самый преуспевающий предприниматель понемногу превратился в благодетеля человечества. Эмма часто подтрунивала над ним, чтобы не слишком задирал нос.

– Ты знаешь, кто ты? – сказала она ему по телефону несколько недель назад. – Родной сын Матери Терезы и Деда Мороза!

– Смейся-смейся! Знаешь, что говорил Карнеги? «Кто умирает богатым, умирает в бесчестье».

Он не шутил. Решив посвятить свое состояние борьбе с бедностью, Дэн хотел быть первым. Самым великим. Он следил за работой других миллиардеров, вкладывавших деньги в благотворительность: Гордон Мур, изобретатель полупроводников; Джордж Сорос или сыновья Уолтон, как и он, занимались благотворительностью с большим размахом. Баретт наблюдал за их инвестициями, позицией в классификации бизнесменов-филантропов, за суммами, которые они вкладывали, и прежде всего – за эффективностью их вложений.

Репортер CNN говорил о падении акций «Контролвэр» на бирже. Минус 17 % за два дня. Действительно, без Дэна «Контролвэр» рискует стать одним предприятием из многих. А она, Эмма, рискует ли она стать одной женщиной из многих, теперь, когда у нее нет больше «интеллектуального толкача»? Слеза скатилась по ее щеке. Что это – слезы грусти, гнева, беспомощности – она не знала.

Чтобы отвлечься и прийти в себя, Эмма включила компьютер и стала просматривать почту. Но ответить не могла, потому что для тех, кто просил ее принять решение или предлагал сделать инвестиции, казалось, ничего не изменилось. Неужели они не понимали, что все это больше не имеет никакого смысла? Сейчас мир находится на грани глобальной катастрофы. Неужели они не понимают, что их жизнь висит на волоске и полностью зависит от киберпиратов? Какова их следующая цель? Общее отключение диспетчерских пунктов в аэропортах? Бактериологическая атака? Ядерный взрыв?

Нет. Продолжать думать об этом бесполезно. Надо прекратить паниковать. Эмма глубоко вдохнула, пытаясь прогнать черные мысли, и начала собирать чемодан: пусть вещи будут упакованы к тому моменту, как она найдет способ уехать из Арроманша.

Где эта сотрудница «Гертца» – вообще, что ли, не собирается перезванивать? Эмма попыталась позвонить сама, но отключилась, услышав сигнал «занято».

Как вырваться отсюда?

Может быть, получится на поезде? Вокзал Байе. Ребекка сказала, что поедет до него. Может быть, у них есть еще поезда в Париж сегодня вечером? Эмма позвонила на ресепшен. Двадцать звонков в пустоту. Эмма чувствовала, что еще немного – и силы ее иссякнут.

– Алло?

– Говорите скорее, пожалуйста, мне некогда.

Эмма медленно вдохнула – не время ругаться.

– Это Эмма Шеннон из семнадцатого номера. Я хотела бы знать, есть ли поезд в Париж сегодня вечером.

– Мадам Шеннон, – ответил измученный регистратор, – на стойке висит табличка, вы не видели? Все поезда в Париж отменены. Вокзал Сен-Лазар закрыт. Вокзал Норд тоже. Еще ходят несколько TGV, но их тоже отменили на основных направлениях. Я не говорю уж о второстепенных! У нас здесь нет TGV и скоростного поезда тоже. Поэтому забудьте об этом.

– О'кей, спасибо.

– Пожалуйста.

– Подождите секунду…

– Что еще, мадам Шеннон?

– Я думаю, аэропорт Кана тоже закрыт?..

Эмма задала этот вопрос случайно. Она приземлилась там три дня назад, в Каприке. Прямой самолет из Лондона, где проходил ежегодный семинар «Мотель 8», очень удобный путь на ЕЖК. Может быть, остается шанс, что частная авиакомпания еще летает по маршруту Каприке–Орли или Руасси…

Регистратор рассмеялся:

– Мадам Шеннон, если хотите заказать личный полет, что ж, можете попытаться…

Эмма медленно положила трубку, пытаясь сдержаться. Чего ей стоило приехать из аэропорта на собственной машине, как она обычно делала во Франции? Вот у Брэда был личный шофер.

Брэд. Как он сейчас далеко! С самого утра она о нем не вспоминала. Новые сообщения на мобильном, наверное, от него. Хотя бы одно надо прослушать. Эмма набрала номер голосовой почты: ну, конечно, Брэд, волнуется. Преступления. Психоз с мелатонином. Баретт. Биржа. «Контролвэр». Он обо всем рассказал, как будто она не в курсе происходящего. Американцам всегда кажется, что они находятся в центре вселенной. Что все крутится именно там, а остальные не в счет. Брэд думал, продать ли акции «Контролвэр», и спрашивал ее мнение. Их надо бы покупать, подумала она. Он совсем не то делает.

– Сейчас все разыгрывается здесь, во Франции, – произнесла она вслух.

Почему она была так уверена, что ключ к backdoor находится на вилле Баретта в Версале? Потому что Дэн не доверял ничего случаю? Потому что он всегда обрушивал на нее самые важные события, даже если они виделись всего два или три раза в год, кроме пресловутого уик-энда «по контракту», который вызывал столько разговоров? Дэн рассказывал, конечно, не обо всем. Но, когда они оставались наедине, контакт устанавливался мгновенно, словно они виделись только вчера. Между ними было, как они сами говорили, состояние «готовности к определенному дню», «синхронизация».

Интеллектуальное понимание возникало спонтанно, гармонично, как тренированное тело, способное действовать без разогрева. При мысли, что больше этих встреч не будет, Эмма снова ощутила горечь потери.

Следующее сообщение было от Ребекки.

«Мама, я не смогу приехать в Нормандию…»

Да, сейчас Эмма вполне отдавала себе отчет, что в связи с последними событиями поездку дочери необходимо отменить.

«…но мне очень нужно с тобой поговорить. Это важно. И срочно».

Что может быть важнее и срочнее событий, которые ведут к катастрофе? В конце концов, дочь не могла не понимать серьезности угрозы. Может быть, с ней что-то случилось? Может быть, она тяжело больна?

Угрожающие события отошли на второй план. Действительно, дочери не хватало материнского внимания и заботы первые пятнадцать лет. Эмме надо было работать, делать карьеру. Кроме того, Анн-Лор, бабушка Ребекки, всегда находилась рядом с дочерью. Когда родилась внучка, Анн-Лор едва исполнилось сорок три, и ее часто принимали за мать Ребекки. Все то время, когда Ребекка находилась под присмотром бабушки, Эмма знала, что дочь в хороших руках, даже более надежных, чем ее собственные. Только когда бабушка заболела, мать и дочь сблизились. Ребекка подумывала, не вернуться ли ей в США, но бросить Парижскую оперу, приложив столько усилий, было нелепо. Поэтому Эмма решила, что дочери лучше жить с Алис, сестрой Анн-Лор, на Монмартре. Это решение, помнится, далось ей нелегко.

Нужно перезвонить Ребекке. Как только она прослушает последнее сообщение…

«Эмма, добрый день. Это…»

От звука этого голоса Эмма вздрогнула. Она узнала Гранье.

«…Жан-Филипп Гранье. Мы не встретились за завтраком, к сожалению… Надеюсь, происходящее на вас не очень сказывается».

Как он мог так говорить? Как могут «не сказаться» устрашающая атмосфера, аварии, необъяснимые смерти, террористы, которые постепенно берут под свою власть всю планету? Не говоря уже о смерти Дэна…

«Я присутствовал на вашей конференции на открытии сегодня утром, – продолжал Гранье. – Хотел поговорить с вами. Кажется, в романе, который я сейчас пишу, речь пойдет и об этом тоже. Герой знакомится с женщиной-предпринимателем, которая… Ох, кажется, сейчас я скажу слишком много. Но все равно хотелось бы поговорить с вами. Перезвоните мне на 06 11 72 22 01. Я здесь до завтрашнего дня. Потом возвращаюсь домой в Ла Аг. До скорого, надеюсь».

Внезапно сердце Эммы забилось сильнее. Гранье! Почему она не подумала о нем раньше? Он же из Ла Ага. И возвращается туда. У него-то точно есть машина, и он подвезет ее! Эмма быстро поднялась и нажала на клавишу 4 – набор номера последнего корреспондента.

Наберите номер и нажмите решетку.

Черт! Гранье скрыл свой номер. Чтобы позвонить, Эмме пришлось прослушать сообщение заново.

«Добрый день! Вы звоните Жану-Филиппу Гранье…»

Теперь голосовая почта.

– Проклятье!

Она отключилась и швырнула телефон на кровать.

– Идиот! Зачем он выключил телефон?

Эмма обвела глазами комнату в поисках маленькой бутылки с минеральной водой, но ничего не увидела. Она прошла в ванную, чтобы наполнить стакан водой, машинально посмотрела в зеркало и не узнала себя. Лицо было постаревшим и усталым. Тушь для ресниц, растекшаяся под глазами, образовала два чернеющих полукруга под нижними веками. Она вспомнила сомнительную шутку, которую позволил себе однажды Берни Паттмэн за обедом с Бареттом. Паттмэн, которого она знала несколько лет, кажется, принимал ее за мужчину и часто обращался к ней по фамилии.

– Шеннон, – начал он, ехидно улыбаясь, – тебе хоть дамская сумочка не нужна…

Эмма посмотрела на него в замешательстве, ожидая продолжения.

– …с такими-то мешками под глазами!

Последние слова он произнес, расхохотавшись во все горло.

Вот оно, хамство в высшем свете! Баретт, вовсе не собиравшийся защищать ее, глуповато улыбнулся. Дэн умел быть подлым, когда хотел. И ведь он доверял Паттмэну – этому человеку, который, может быть, даже имеет отношение к самой масштабной катастрофе в истории.

Эмма вновь подумала о своем предположении. Нет, все же Паттмэн вряд ли причастен к этим событиям.

Конечно, преступления последних дней принесут «Контролвэр» невиданную прибыль – в долгосрочном плане: случившее, несомненно, постелило ковровую дорожку новой операционной системе, объявленной «нерушимой», выпуск которой намечен на 2008 год. Но почему «номеру один в мире программирования» понадобилось вызвать столько смертей, чтобы обращение к новой программе стало неизбежным?

Она вздрогнула, осознав, что позволила антипатии к Паттмэну взять верх над доводами рассудка и на время даже забыть о Ребекке.

Эмма нашла имя дочери в списках контактов и нажала кнопку «вызов». Спустя несколько секунд экран замигал.

Нарушена связь.

Эмма оборвала соединение; палец свело судорогой. Почему дочь пыталась с ней связаться? О чем она хотела поговорить? Ребекка не из тех, кто звонит по пустякам. Как и Эмма, дочь не любила терять время понапрасну. Они созванивались, только когда им было что сказать друг другу.

Эмма металась по комнате. Она перезвонит Ребекке позже, но пока ей необходимо срочно связаться с Гранье, которого, как она только что выяснила, не было в отеле. Может, спуститься в холл, пойти в ресторан или на пляж в надежде найти его? Рискованно. Позвонить в справочную и узнать его личный номер? Наверняка его не разглашают. Но когда он вернется в Ла Аг, будет уже поздно. Она снова набрала номер его мобильного и оставила сообщение, пытаясь говорить спокойно.

«Добрый день, Жан-Филипп, это Эмма Шеннон. Я получила ваше сообщение. Перезвоните мне, пожалуйста, как только сможете. Я в номере 17. Это очень важно. Нужно…»

Эмма остановилась, услышав сигнал. Кто-то пытается до нее дозвониться.

Вызов закрыт.

Эмма включилась в разговор, не закончив сообщение Гранье.

– Алло?

– Але, мама?

Эмма помолчала секунду, потом ответила.

– Ребекка? Это ты?

– Да. Как ты?

– Нормально, ты как? Где ты?

Эмма ответила по-французски. Обычно они с дочерью говорили по-английски. Когда они находились вместе в Париже, это казалось странным, но у них была цель: Ребекка должна говорить одинаково безупречно на обоих языках.

Эмма спросила себя, не это ли привело к тому, что Ребекка привыкла скрывать свое душевное состояние. Она снова почувствовала укол вины. Словно догадавшись, о чем думает мать, Ребекка ответила по-французски:

– Я в Париже, дома. Я…

Она говорила тихо. С ней явно было что-то не в порядке.

– Что происходит, Реб? – мягко спросила Эмма.

Обычно она никогда не использовала уменьшительное имя. Он ненавидела, когда родители говорят о своих детях, называя их смехотворными именами или прозвищами, придуманными на стадии подгузников-штанишек. Мой Тити, моя Шишу, моя Нинетт. Невыносимо.

У нее была Ребекка. Эмма ненавидела все, что делало из дочери доченьку. Танцовщицы взрослеют раньше, они должны идти на жертвы, чтобы добиться успеха. Никаких гулянок по вечерам, вечеринок с приятелями, восемь часов сна каждую ночь – это минимум.

– Мама, мне надо с тобой поговорить. Ты заедешь в Париж?

– Постараюсь. В любом случае, я это планировала. Но тут полная катастрофа… Дороги перекрыты. Ни такси, ни поездов, ни самолетов, и уже точно никаких машин. Бензина нет. Как у тебя дела? Как тетя Алис?

– Нормально. В соседнем квартале прямо хаос какой-то. По телевизору говорят, что Орли и Руасси заблокированы. Еще говорят о грузовике, застрявшем под Каном. Но ты приедешь в Париж, да?

– Как только найду машину! А если найду, надо сначала обязательно заехать в Версаль. Это очень важно, я тебе потом расскажу.

Эмма подумала, что ее дочь, еще в детстве, так часто слышала лживый предлог «очень важных вещей», когда мать не могла приехать повидаться с ней, что вряд ли поверит ей теперь.

– Но все же, милая, что ты хотела мне сказать?

– Слушай, мам, это не так просто…

Эмма ждала, что Гранье выйдет на связь. Ей хотелось, чтобы дочь поторопилась. Ребекка постоянно советовалась с ней, принимая важные решения, и Эмма всегда старалась быть доступной дочери, даже на расстоянии. Не мамой-наседкой, не властным отцом. Скорее, учителем и тренером. Вдруг Эмма спросила себя, права ли она: а если дочери нужны прежде всего любовь, человеческое тепло, опора, защита, словом, все, что она не могла ей дать?

– Ребекка, милая! Прости, но у нас мало времени. Обещаю, что, если мы выберемся отсюда, отвезу тебя на две недели куда скажешь!

Он ждала обычных протестов дочери, которая не могла уехать на две недели, не подвергнув опасности свои занятия. Но Ребекка молчала.

Эмма, не желая, продолжала давить:

– Слушай, Ребекка, здесь телефоны внезапно могут выключиться. Говори скорее, что хотела сказать. Как только доеду до Парижа, я сразу к тебе и тете Алис.

– Я хотела сказать, что…

– Ну же, Ребекка!

– Я беременна.

Эмма машинально отодвинула телефон от уха. Наверное, ей послышалось.

– Прости, Ребекка, что ты говоришь?

– Неделю назад я сделала тест, и…

– Что? You're kidding! You're not serious about that, are you? – «Ты шутишь! Ты же не серьезно это говоришь?» Эмма, оглушенная новостью, непроизвольно перешла на английский.

– Ребекка, ты уверена? Может, просто задержка?

– Мам, месячные задержались на две недели, так что я купила тест на беременность в аптеке. Увидев результат, я хотела сначала сделать аборт, поэтому и не сказала тебе ничего. Но я передумала…

– Ребекка, девочка моя! В наши дни такое не происходит случайно! Мы же говорили с тобой об этом, помнишь? И ты никогда не говорила мне, что у тебя есть любовник!

– У меня не было любовника в том смысле, в каком ты говоришь.

– Как же ты смогла? Только не говори, что это случайная связь! Ребекка?

Молчание.

– Ты не знаешь, кто отец?

– Конечно, знаю. И люблю его!

– Скажи мне, он женат? В этом дело?

– Нет, сейчас он не женат, но…

Эмма сделала нетерпеливый жест и повернула лампу у изголовья.

– Мам? Что случилось? Все нормально?

Теперь ситуацию контролировала Ребекка. Треск в трубке мешал Эмме слышать каждое второе слово.

– Мам, пожалуйста, ты только не волнуйся! Я хорошо подумала. Я хочу этого ребенка.

– Прости? Я не понимаю, что ты говоришь. But who is this fucking son of a bitch who dared?..

– Хватит, мам! Успокойся! Ты в любом случае его не знаешь, но он хороший человек. Он…

Эмма больше не могла этого вынести. Атаки. Ее приключение с Пьером. Смерть Баретта. Backdoor. Гранье не перезванивает. Теперь вот Ребекка. Что еще впереди?

– Ребекка, ты меня слышишь?

Связь прервалась. Сердце Эммы бешено колотилось. Она попробовала перезвонить. Звонок раздался в тот же момент, когда телефон начал вызывать Ребекку. Снова номер заблокирован. Эмма крикнула:

– Ребекка?

– Мадам Шеннон? Эмма?

Мужской голос. Эмма схватилась за подоконник – ноги не держали ее.

– Эмма, вы меня слышите?

– Да, это я.

– Это Гранье, Жан-Филипп Гранье. Вы пытались позвонить мне, я правильно понял?

– Жан-Филипп, это вы?

Эмма быстро пришла в себя.

– Конечно, я хотела поговорить с вами. Спасибо, что перезвонили.

– Где вы?

– В номере. Я пыталась найти вас, потому что… Послушайте, это срочно, мне нужно срочно с вами увидеться. Лучше объясню, когда встретимся. Но я должна еще позвонить дочери…

– Тогда перезвоните мне после? Вы же знаете: только попросите, и я прибегу!

Шутка была неуместной.

– Всего несколько минут.

– Послушайте, у меня идея. Я тут обедаю с подругой в «Ла Марин». Первый столик направо на террасе. Не присоединитесь к нам?

Голос Гранье был спокойный, почти развязный. Полный контраст с голосом Эммы. «Этот человек никогда не тревожится», – подумала Эмма. Но ведь это только поза? Она подумала о Брэде, о его спокойной уверенности. Эта безмятежность была одной из причин, подтолкнувших ее выйти за него замуж.

– Буду через пять минут.

Снова сигнал прерванной связи.

Эмма попыталась перезвонить Ребекке. Безуспешно. Больше сигнал не проходил.

23

В тот день в Версале лил проливной дождь, и ты ворчала. Осенний ветер гнул боскеты, и солнце Маркизских островов осталось в воспоминаниях. И все же эти два дня во Франции являлись тем редким моментом, которые мы называем «сверх квоты». Дополнительные дни, добавившиеся к нашему ежегодному свиданию. И какие дни! Я выторговал, используя обычную десятину, визит в подвалы Версаля, гидравлическую вотчину короля. Место, куда туристы не имеют права заходить.

Ведь нам нужно было найти именно подвал. Подземное помещение, не просто пещеру. А подземных помещений в Версале многие километры! В парке под фонтанами существует гигантский лабиринт, в котором помещены подводящие воду трубы. Паутина туннелей, захваченная батальонами смотрителей фонтанов. Одна из этих «кишок» выходила на место, которое я определил как край в подвалах Большого Трианона. Добравшись туда с противоположной стороны, можно найти тайный кабинет.

Я не рассказывал об этом визите Катрин Страндберг и уж тем более Гранье, с которым оборвал связь. Он слишком раздражал меня во время той ночи поисков. Кроме того, если бы мы нашли что-то в то утро, он смог бы заявить права на приз в пятьсот тысяч долларов.

Я обнял тебя за плечи.

– Хорошая погода или дождь, какая разница? Мы же все равно спустимся под землю.

Мы с тобой экипировались, как на большую рыбалку. От влаги твои темные волосы, вылезавшие из-под капюшона, завились и щеки у тебя, говоря галантно, порозовели. Габриэль Эстебан, начальник фонтанов Версаля, называл тебя «дорогая мадам». Внешние знаки вежливости, которые мне кажутся лично слишком назойливыми, если не сказать подозрительными. С французами… Ладно, оставим эту тему. Ты же помнишь его? Большой такой, темноволосый, за сорок, впечатляющие плечи и темные очки, несмотря на пасмурную погоду. Он проверил, чтобы ботинки у нас были на хорошей подошве, затем провел нас мимо боскета Ракушек, прямо под Большой террасой. Зеленая изгородь открывала путь к узкой дороге, спрятанной под деревьями. Замок за нашей спиной исчез.

Смотритель остановился внизу склона перед зеленой дверью.

– Здесь начинается мое королевство, – провозгласил он, открывая дверь тяжелым черным ключом.

«Здесь, – эхом откликнулось у меня в голове, – заходят в тайную комнату».

Перед нами открылась подземная галерея, темная и сырая. Два человека не могут идти там плечом к плечу. Габриэль пошел первый, держа лампу перед собой. В конце длинного коридора он остановился и поставил ее на камень, выступающий из стены. Подставка, раньше служившая смотрителям основанием для масляных ламп. Здесь пространство расширялось и образовывало нечто вроде маленькой пещеры. Глаза привыкли к полутьме, и я заметил большую чугунную «кишку», которая углублялась в галереи, переплетенный узор закрепленных труб, их стыков, оловянных браслетов. Мэтр пригласил нас подняться по дюжине поперечин лестницы рядом со стеной.

Балансируя на кончиках пальцев, один за другим, мы смотрели на коричневатое отражение резервуаров, образующих, под изогнутыми арками, водяную крипту. Ты выдохнула от восхищения. Я видел, как светились в полутьме твои зрачки.

– Эти резервуары сохранились еще со времени Людовика Четырнадцатого?

Эстебан ответил:

– Совершенно верно, дорогая мадам. И они полны. Все готово для пуска воды.

Смотритель снова взял лампу, и мы пошли дальше по галерее, которая становилась все ниже и уже. Мы спустились, судя по наклону пола, больше чем на пять метров под поверхностью земли. Справа от нас остался коридор с трубами, ведущими на север, затем второй, подальше, уходивший в парк, на запад. Других проходов множество, рассказывал нам Габриэль, они повсюду под садами. Под руководством братьев Франсин инженеры Людовика XIV разделили подземелье Версаля сеткой более чем из тридцати километров труб, коридоров, галерей, пещер и гротов с водой, прорисовав тайный скелет королевских садов, сеть невидимых артерий и вен, дающих жизнь фонтанам.

Спустя еще метров тридцать почва, становившаяся все сырее и все круче уходившая вниз, стала скользкой. Глина липла к ногам. Нам пришлось согнуться еще больше, чтобы вскарабкаться по следующей лестнице, которая вела к первой цели. Габриэль Эстебан загасил масляную лампу и взял электрический фонарь.

– На этой глубине раньше вообще не было света, – сказал он. – Пламя масляных ламп гасло.

Мы остановились на углу, где могли удержаться, только скорчившись на корточках или сидя на трубах, проложенных по земле. Вокруг нас трубы сплетались, расходились и сходились снова, как гигантский подземный перегонный куб. Ты поежилась.

– Прямо тарантул!

Чудовищный тарантул, упавший на спину и не способный встать. Сидя на мокрой трубе ты, дрожа, думала о пауке. Мы были точно под Латоной.

Ведь то, что под землей не Аполлон, а та, кого смотрители по-семейному называют «доброй бабой», играет важнейшую роль. Вспоминаю фразу, которая меня поразила: «На этих мраморных основаниях мог бы стоять сам Юпитер; а там стоит всего-то Латона, одна из его жен». Фраза с большими последствиями. Но тогда я сделал из нее выводов не больше, чем в первый раз.

Все же какое чувство! Миллионы посетителей, прогуливающихся по террасе версальского замка, и не задумываются о том, что у них под ногами, в нескольких метрах под землей, где бьется сердце версальской механики, находится источник энергии большой строительной мастерской Людовика XIV. Здесь можно ласкать пальцем лилию, вырезанную на трубе. Инспектировать, как когда-то великий король, соединения труб. Восхищаться скрепляющими их шлангами, вручную приделанными друг к другу. И прежде всего, оценить техническую смелость инженеров короля: гидравлическая конструкция, разработанная в XVII веке, настолько крепка, что все еще работает спустя триста лет!

Вокруг царило катакомбное молчание, которое только изредка нарушалось капанием воды, жемчугом блестевшей на соединениях и сверкавшей на глине. Чрево Версаля отдыхало, но чувствовалось, что оно накапливает силы перед страшным рыком, от которого задрожит земля спустя несколько часов.

Тогда здесь будет слышен только грохот воды, пульсирующей в чугунных стенках, рвущейся на поверхность, чтобы разлиться по бассейнам Версаля. Две тысячи четыреста выходов потрескивали в садах во время пуска воды. Над нами белый мрамор Латоны и ее детей засверкает в тысячах водных брызг. Когорты туристов начнут аплодировать. Но пока мы с тобой вдвоем наслаждались привилегией шагать по закулисью прекрасного зрелища, касаться руками невероятных машин, которые позволили «королю-солнце» удовлетворить свое тщеславие. Ловкая штука, поднявшая его над человечеством, превратившая его в бога, который заставлял бить ключом самые красивые воды мира именно там, где природа упрямо отказывалась позволить течь мельчайшему роднику.

Почти час спустя я потерял терпение.

– Можем мы теперь идти к фонтанам Трианона? – спросил я.

Поскольку, несмотря на то что этот частный визит в Версаль меня вдохновлял, я не забыл о нашей цели. Я спешил проверить, та полость, вход в которую мы – Катрин, Гранье и я – нашли несколько недель назад с помощью радара, продолжается ли за пределами толстой стены, есть ли у покоев госпожи де Ментенон подземная часть, связанная с коридором подлиннее.

– Трианон? А зачем? – Габриэль Эстебан смотрел на меня ничуть не благосклонно. – Боюсь, что вы не очень отдаете себе отчет в расстоянии, которое разделяет Малый парк Версаля и Большой Трианон, – продолжил он. – Между двумя подземными системами несколько километров, и у каждой свой собственный резервуар. В чем был бы смысл объединять их?

Я нахмурился. Твоя ладонь легла на мою руку, чтобы предотвратить взрыв раздражения.

– Но вы же все равно проведете нас посмотреть вторую систему? – настаивал я.

– Это не предусмотрено… Кроме того, в сравнении с этой она не представляет никакого интереса!

Я не хотел признать себя побежденным.

– Вы знаете сеть Трианона наизусть?

Он рассмеялся:

– Это совсем несложно!

Эстебан направил фонарь на стену и нарисовал его лучом множество перекрещивающихся линий.

– Понимаете, я знаю все углы всех фонтанов всех систем, которые объединены с нами: Сен-Клу, Марли, Версаль…

– Тогда вы точно знаете…

Я чуть все ему не выложил. Твой взгляд поощрял меня сделать это. Но в следующее мгновение я передумал. Нас и так было уже слишком много.

Я обошел «препятствие». Объяснил Габриэлю, что обожаю оба Трианона. Там я промечтал целую ночь. Я хотел знать там каждый квадратный метр, на поверхности и под основанием. Он не уступал.

– Честное слово, подземные системы Трианона не представляют никакого интереса, поверьте! Три или четыре галереи, уже, чем эти, каждая ведет к бассейну. Туда нет такого входа, как здесь: нужно поднять крышку люка и спуститься по лестнице. Вернемся в офис, я покажу вам планы.

Он провел нас по улице Робера-де-Котта. Снаружи, с вымощенным двором и плющом на стенах, офис смотрителей походил на отдельный маленький особнячок. Но изнутри здание больше всего напоминало старый диспансер. Картины в трещинах, чугунные радиаторы, тусклые люстры славных тридцатых годов.

Габриэль Эстебан сел за свой стол: металлическая поверхность с тумбочкой и два продавленных и в пятнах чернил ящика. Под лампой в сорок ватт его загорелая кожа отливала зеленовато-оливковым цветом.

Комнату освещала только страсть, исходившая от смотрителя. Он разложил бумаги на столе, дал темным очкам на цепочке упасть себе на грудь и показал нам план системы, по которой мы только что прошли. Он положил рядом подземный план садов Версаля, систему «сложную и тщательно продуманную», и план Трианона, «построенного за несколько ударов молотков, без больших затрат».

На бумаге версальская сеть напоминала мишленовскую карту большого города, переплетение серпантинов всех размеров. Карта Трианона больше походила на план Мондриана. Несколько редких черных линий между красными и голубыми квадратами. Я с трудом понимал, где там лестницы.

– А если наложить на этот план здания, где, например, будет Большой Трианон?

– Вот здесь! – показал он, касаясь нижней части плана, почти пустой.

– Но ведь есть тоннели, проходящие под зданиями?

– Только со стороны Лесного Трианона…

Я настаивал:

– А может существовать проход, отходящий от одного из коридоров и проходящий под главным зданием?

Он нахмурился.

– Зачем вам надо, чтобы коридоры проходили под главным зданием? С другой стороны нет фонтанов!

– Мне откуда знать, зачем! Коридор, идущий к тайной комнате, например!

Он снова посмотрел на меня мрачным взглядом, как отец, недовольный своим сыном. Словно ему, маленькому смотрителю, приятно поправлять своего «короля».

– Ах, вот в чем дело! Вы тоже хотите найти секретные переходы! Народ ковыряется в Версале уже триста лет в поисках тайников и тайных дверей. Кое-какие есть… но не под садами же!

Он ударил ладонью по стене, затем по полу, покрытому серым линолеумом.

– Месье Баретт, это вопрос здравого смысла! Вы представляете себе, как Людовик Четырнадцатый просит своих садовников проводить его каждый раз в коридоры, когда ему нужно пройти в тайную комнату? Все должно было быть сложнее и не столь надежно, как несгораемый сейф, признайте!

Я был разочарован, на твоем лице тоже появилась кислая мина. Когда смотритель провожал нас до двери, в моей голове резонировал крик Кевина, с каким он всякий раз побеждал меня в видеоиграх:

– Game over, daddy! Game over!

Но на сей раз я не собирался признавать, что он прав. Я вернусь в Трианон, когда наступит ночь.

24

Ресторан был полон, но Эмма сразу нашла Гранье. Он разговаривал с блондинкой неопределенного возраста, в уголках губ которой пряталась заговорщическая улыбка. Гранье сидел напротив своей собеседницы на самом краю террасы, за столиком у самого стекла, защищавшего гостей ресторана от ветра. Справа от него простиралась гавань Арроманша, которая в ритме отступающего моря открывала свой бетонный скелет – молы, поставленные здесь во Вторую мировую войну союзниками, чтобы организовать высадку десанта и сброс грузов. Сегодня, разъеденные волнами, они проржавели так, что по ним нельзя ходить. Месть моря за вторжение.

Спутница Гранье была элегантна и хорошо сложена, несмотря на возраст, который выдавали седеющие волосы. Женщина развернула свой стул и вытянула ноги вдоль стола. Спортивные, плотно облегающие ее ноги брюки придавали ей энергичный вид. Спортсменка, никаких сомнений. Скорее, даже спортсменка в прошлом. Потому что лицо все же выдавало ее возраст. Ей, должно быть, за шестьдесят.

– Добрый день, Жан-Филипп! – поздоровалась Эмма, подходя к столику, тяжело дыша.

Триста метров, отделяющие отель «Оверлорд» от бара «Ла Марин», она пробежала.

– Эмма! Да вы бежали! Определенно, вы бегаете еще быстрее, чем плаваете!

У Эммы не было никакого желания выслушивать любезности. Она повернулась к подруге Гранье, чтобы поздороваться с ней. Эмме показалось, что они где-то уже встречались. Но Гранье ее опередил.

– Эмма, это Лидия. Лидия, это Эмма, – произнес он.

И ни слова больше. Гранье не любил потакать условностям и не пропускал случая продемонстрировать это.

Ни дав ни одной из них времени ответить, он продолжил:

– Но что это я, вы же, наверное, знаете друг друга, потому что обе участвуете в конгрессе! Эмма Шеннон, это Лидия Бессон. Лидия, это Эмма.

– Я была на вашем выступлении сегодня утром, – сказала Лидия.

Внезапно Эмма вспомнила, где видела эту женщину раньше: в танцевальной школе Парижской оперы. Она там директор.

– Вы мать Ребекки Шеннон, конечно же.

– Да, мы встречались, когда дочь поступала, я думаю. И на последнем спектакле – «Лебедином озере». Приятное воспоминание. Я приехала тогда из Сан-Франциско и не жалею об этом.

– Я знаю, мы здесь не для того, чтобы говорить о вашей дочери, – продолжила Лидия Бессон, – но она творит настоящие чудеса. У меня на нее большие надежды. – И закончила, повернувшись к Гранье: – Вот танцовщица, которая усвоила в самом раннем возрасте, что секрет успеха – работа, работа и еще раз работа.

Эмма стиснула зубы. Как только Лидия узнает, что вся работа проделана впустую, что теперь Ребекка хочет нянчиться с ребенком, а не танцевать, она будет потрясена. Но Эмма поостереглась говорить о планах своей дочери. Тот факт, что Ребекка отказывается от дела всей своей жизни из-за чистой случайности, не укладывалось у нее в голове. Кроме того, так ли уж дочь уверена, что беременна? Разговор был такой короткий и невнятный, что Эмма с трудом верила в реальность этой истории.

Гранье взял свободный стул от соседнего столика и поставил его перед Эммой. Красивый стул затемненного дерева – гладкий, покрытый голубой подушечкой с символикой «Ла Марин». Эмма хотела было сказать, что ей некогда, но он опередил ее:

– Черный кофе для мадам, Мариэлль! – попросил он официантку, которая принесла тарелку мидий на соседний столик. – Пойдет?

Эмма кивнула и присела.

– Я только на минуту, – пробормотала она, убирая сотовый в карман, и сказала, обращаясь к Лидии: – Знаете, Ребекка очень много работает. Уже как минимум десять лет. Она живет ну просто как монашка.

Эмма произнесла эти слова непроизвольно, не принимая в расчет разговор с дочерью. Потом повернулась к Гранье:

– Вы тоже ведь понимаете, что танец требует полной отдачи.

Она постаралась показать ему взглядом, что ей необходимо поговорить с ним. Но романист не понял. Вместо него ответила Лидия:

– О, Жан-Филипп знает все это не хуже нас! Одна из его племянниц – настоящая звезда.

Гранье согласился, улыбнувшись уголками губ.

– В самом деле? – поинтересовалась Эмма.

– Знаете, я эклектик. Хожу в самые разные места. Так я придумываю романы. Везде, где есть красота! – заключил он, бросив красноречивый взгляд на грудь Эммы.

Она посмотрела на часы на экране сотового. Полвосьмого. Как Гранье мог шутить в такое время? Парадоксально, но она не могла его в упрекнуть этом. Он сбивал ее с толку. Разочарованный игрок. Беспечный, но в любом случае интересный. Будь она не замужем, она бы… Что за мысли – Эмма отбросила их…

– Жан-Филипп, у меня к вам просьба. Это срочно.

– Заранее соглашаюсь на любую вашу просьбу, – смеясь, ответил писатель.

Эмма с трудом удерживала натянутую улыбку.

– Скажите, что я могу сделать для вас? – мягко спросил он, казалось, глядя в самую глубину ее глаз.

Он почувствовал нетерпение Эммы и пытался ее успокоить. Юмор не действовал, и он переключился на обаяние.

– Жан-Филипп, я вас покидаю, – вклинилась Лидия. – Увидимся позже. Я попытаюсь найти способ вернуться в Париж. До свидания, мадам Шеннон. Мы еще увидим вас в Опере, не так ли?

– Весьма охотно, если, конечно, обстоятельства позволят!

Эмма ничего не понимала, глядя на них. И Гранье, и Лидия были совершенно спокойны. Казалось, они просто не понимали масштаба происходящей драмы.

Гранье смотрел, как уходит его подруга, затем взял стакан вина, отпил глоток и повернулся к Эмме.

– Жаль, вас не было на ее выступлении вчера утром. Он вела одну из тем дополнительной программы: «Состояние тела и уверенность в себе», если я не ошибаюсь. Мило было наблюдать, должен признаться. Все эти дамочки, выпячивающие грудь вперед! Вам уж это точно совершенно не нужно.

Эмма больше не старалась скрыть свое нетерпение.

– Жан-Филипп, прошу вас, хватит! Мне нужно знать, можете вы одолжить мне машину или нет!

Она скороговоркой объяснила, почему ей необходимо попасть в Версаль. Близкие Дэна были абсолютно уверены, что только ей он мог доверить цифры кода, закрывающего backdoor, поскольку открыто он никогда об этом не говорил, но оставлял знаки, важность которых она понимала не сразу. Например, «Ленотр», который «спасет мир».

– Еще одна пророческая фраза вспомнилась мне только что, когда я оставляла ключ у администратора. Год назад, во время нашего уик-энда, Дэн увидел, что я убираю ключ от бунгало в небольшую чашу около двери. Смеялся до упаду. Я сказала ему: «Как Ингрид Бергман в „Нескромном“, помнишь этот фильм?» Он мне ответил тогда: «У каждого свои отсылки. Я положил ключ от мира в Версале, как Людовик Четырнадцатый».

Гранье слушал, явно заинтригованный.

– Баретт обожал Версаль, я знаю, – скорчил он гримасу. – Мне ли не знать! Он заставил меня прорыскать целую ночь по Большому Трианону от пола до потолка, чтобы попытаться найти первоначальные планы садов. Труд психа. И все впустую…

Казалось, что, произнося последние слова, Гранье как бы споткнулся. Эмма предположила, что он подумал о шведской хранительнице, которая была с ними в тот день. Знал он что-нибудь о ее смерти?

– Действительно, вы подпитали его страсть, – ответила она. – Но знаете, эта неудача не вызвала у него неприязни к Версалю. Он был так очарован им, что в конце концов купил там роскошную виллу. Дважды меня туда приглашал. Но Амелия ненавидела этот маленький дворец. Так что это было его личное убежище, эксклюзивное владение. Если он хотел спрятать цифры кода в месте, известном только ему, вдали от сотрудников и семьи, то это действительно Версаль.

– Понимаю, – согласился Гранье с серьезным, почти суровым выражением лица. – Конечно, моя машина в вашем распоряжении! Но я не могу позволить вам отправиться туда одной.

– Я не одна, Пьер Шаванн тоже… потому что, даже если я найду код, я не знаю, что с ним делать. Я не так много понимаю в программировании. Для Пьера это легче легкого.

Пьер! Эмма вдруг вспомнила, что не попросила подождать ее. Когда они завтракали вместе, он беспокоился о том, как ему перевезти оборудование. А если он уже придумал, как?

– Все же будет лучше, если я поеду с вами, – сказал Гранье.

Она согласилась и набрала номер Пьера. Занято. Он разговаривал или сеть опять сбоит? Он позвонила ему в номер. Безрезультатно.

– Слушайте, Жан-Филипп, я в отель. Надо его найти.

– Я с вами. Заодно и чемодан соберу.

Регистраторы ничего не могли ей сказать, кроме одного: Пьер еще не оплатил свои счета. Это значит, что он еще в Арроманше. Один из сотрудников видел, как Пьер уходил из отеля, но не знает, куда он пошел. Где его искать? Эмма собралась посидеть в холле, когда заметила двух техников, которые закрывали двери большого зала для конференций.

– Прошу прощения… Вы не знаете, где Пьер? – торопливо спросила она.

– По-моему, он хотел перекусить, – ответил тот, что постарше.

– Наверное, пошел в «Ла Марин», – сказал второй.

– Давно?

– С полчаса, думаю, – произнес первый, глянув на часы.

– Надо же, а я только оттуда! – с сожалением сказала Эмма.

Почему они не встретились? Возможно, он сидел в зале, когда она была на веранде с Гранье. Какая разница. Она вышла из отеля и побежала в «Ла Марин».

– Вы кого-то ищете? – спросила женщина, сидевшая рядом с кассой ресторана, заметившая появление Эммы.

– Да. Одного мужчину, который хотел перекусить, – сказала Эмма, обводя взглядом ресторан.

Женщина из «Ла Марин» улыбнулась ей.

– Высокий месье, один, брюнет, тридцать пять – сорок лет?

– Совершенно верно.

– Я говорила с ним. Говядины больше нет, потому что поставок вчера не было, в таких-то условиях! Клиенты довольствуются рыбой. В конце концов довольствуются – это слабо сказано! У нас сегодня налим под шубой, ванильный соус, гарнир с капустой, чего бы еще желать…

– Он уже ушел?

– Да, поел за пятнадцать минут. Не захотел рыбу.

– Вы не знаете, куда он пошел?

– Он сказал, по-моему, что ему надо на кладбище в Колльвилле.

– На кладбище? В такой час?

– Я поняла, что у него там какое-то дело.

– Но как он отправился туда?

– У него же был грузовик для перевозки аппаратуры, верно? До Марселя бензина не хватит, но до Колльвилля всего пятнадцать километров.

Эмма поблагодарила женщину и побежала в отель к Гранье.

– Какой идиот! – воскликнул писатель. – Кладбище в Колльвилле! Осматривать достопримечательности в таких обстоятельствах!

Эмма выбрала бы для характеристики Пьера другое слово.

– Знаете, я сама собиралась туда съездить, с дочерью – она должна была приехать завтра. Мы хотели провести здесь три дня. Место замечательное, мне жаль, что приходится уезжать.

– Да, берег прекрасный. Особенно дальше на север, в Котантен, Гури, Барфлер… Там места более дикие. Здесь все же многовато американских флагов.

Гранье вдруг понял свою оплошность. Или сделал вид, что только что ее заметил.

– Какой я хам! Забыл, что вы американка.

– Всего наполовину.

– Я могу заслужить прощение?

Эмма улыбнулась ему. Она его не упрекала. У него был просто явно выраженный антиамериканский рефлекс, как у многих французов, особенно из интеллектуальной среды. Всем им непросто признать, что их соотечественники сходят с ума по «Звездным войнам» Лукаса и что «Титаник» собрал во Франции самую большую кассу за всю историю кино.

Эмма даже не могла упрекнуть его за то, что он сказал о Пьере: она не представляла себе, что ее любовник в таких обстоятельствах «прожигает» бесценное топливо, чтобы навестить могилы американских солдат.

– Что же делать? – спросил писатель, кладя руку на запястье Эммы. – Поедем без него?

Она натянуто улыбнулась:

– Я вам уже объяснила. Мне нужны его знания.

Эмма чуть не сказала «мне нужен он». Но она не хотела, чтобы Гранье догадался о том, что произошло между ними. «Нужно беречь сокровенное», – подумала она. И еще потому, что Гранье ее настораживал, несмотря на то что она не понимала: он в самом деле пытался ее соблазнить или только делал вид? Искренней ли была эта ироничная улыбка? Даже многозначительные взгляды казались преувеличенными; она не могла быть женщиной в его вкусе, ведь он встречался с кинозвездами и моделями весом по сорок килограммов. Гранье старше ее на десять лет, но это она была слишком старой для него.

– Значит, едем его искать?

– Я постараюсь дозвониться до него, – сказала Эмма, ища в сумочке сотовый.

– Мало вероятности, что связь есть.

Действительно, ее не было.

– Вы правы. Значит, поехали, – согласилась Эмма, беря сумку. – Вы знаете, как проехать в Колльвилль?

– Без проблем. Дорога только одна, и она недалеко. Я был там в прошлом году, фильм снимали. Сценарий по моему роману «Розовый велосипед». Ардити играл крестника Жана Мулена. Девять миллионов телезрителей, в прошлом месяце фильм шел по France Televisions. Успех! Сейчас в Ницце снимают продолжение, я провел там три дня в начале недели.

Заинтригованная, Эмма смотрела на Гранье. Раньше, когда они вспомнили о Катрин Страндберг, он сказал, что во вторник вечером он был на телепередаче в Париже. Она подумала, допрашивали ли его полицейские, расследовавшие смерть Катрин Страндберг?

25

– Смотри, Дэн! Радуга!

Склонившись над бассейном Бального зала, возбужденная, как девчонка в цирке, ты показывала пальцем на каскад, потоком лившийся с амфитеатра. Луч солнца, проникая в основание занавеси, рисовал смягчения тонов, вызывавшие у тебя восторг: ленты желтого, оранжевого, красного, индиго и фиолетового цвета танцевали под менуэт Люлли… Туристы, пришедшие смотреть на большую воду, восторгались ракушками, привезенными с Мадагаскара и закрепленными на лестницах невидимой латунной проволокой. Боскет Ракушек в этот день представлял зрителям балетную постановку воды и солнца, но прежде всего пел гимн новым колониям Людовика XIV.

Ты завидовала «королю-солнце» и его двору, слушая чакону Амади.

– Подумать только, они танцевали под эту музыку! Под луной! Ах, мне бы туда!

Габриэль, руководитель смотрителей, поддерживал твое сумасбродство, рассказывая о тайнах ночных балов. В центре этого зала на открытом воздухе мраморная платформа, окруженная маленьким каналом, на которой и происходили танцы. Оркестр занимал места полукругом, расположенные на верхней части каскада, где находятся еще три бассейна, украшенных ракушками. На позолоченных круглых столиках на одной ножке стояли жирандоли и фонари. Спереди на второй половине амфитеатра зрители находили место на засаженных травой ступеньках.

Небо было не такое мрачное, как тогда, когда мы спускались вниз в подземные галереи несколько часов назад. Солнце чуть проникало между облаками, расставляя свои акценты на водяных картинах.

Днем Габриэль Эстебан провел нас в боскет Ракушек на своем Kangoo с вращающимся фонарем сверху и со знаком водной службы Версаля. Ты села спереди рядом с ним. Мне нашлось место лишь сзади. Смущенный смотритель извинился:

– Месье Баретт, простите, что так получилось… Опять же, это вынужденно!

Холуйское обращение, которое демонстрировал Эстебан, меня ничуть не трогало, если честно. Раздражение было вызвано другим. Мне только что пришла в голову идея, а я не мог обсудить ее с тобой. Нет подземного помещения под покоями госпожи де Ментенон? Посмотрим. Смотритель, утверждавший это, несомненно, знал подземелья лучше, чем я, и его планы отвергали мою гипотезу. Но я был уверен, что он ошибается. Мы сможем проверить в тот же вечер, существует ли подземный переход, который ведет в тайную комнату!

Габриэль говорил, ты отвечала ему. Наш гид направился на юг к боскету Вакха. Переходя от одного бассейна к другому, он в мельчайших деталях описывал систему снабжения, которая работала с XVII века: подача самотеком, то есть никакого насоса не использовалось – настоящее открытие для той эпохи. Фонтаны, расположенные выше, служили резервуарами воды для стоящих ниже. Через определенные промежутки времени смотритель доставал прибор для измерения уровня воды в бассейнах, за которыми он должен был следить.

– Никогда не знаешь, в какой момент что случится, поверьте! Рыбы, которых засосет с водой из Большого канала, могут забить трубу… Знаете, за один день здесь используется больше десяти тысяч кубических метров воды. Представляете, что может принести с ней, просто с илом!

Я пытался отыскать возможность лишить его твоей компании, разглядывая потрескивавшие фонтаны. Всполохи вод – синих, белых, переливающихся всеми цветами радуги, взмывали в небо, по аллеям рассыпались тонкие веера влаги – тем самым аллеям, которые я видел во все времена года и так хорошо знал. Здесь фонтан Флоры, там боскет Колоннады…

– Эмма! Подойди, покажу тебе кое-что, – внезапно воскликнул я… И продолжил, обращаясь к Эстебану: – Прошу прощения, я уведу подругу всего на несколько минут в боскет Жирандоль.

Я рассказывал тебе, пока мы удалялись, как однажды вечером потерял там очки, делая растяжки. Мне казалось, я положил их в карман. На следующее утро начался снегопад как раз тогда, когда я вернулся, чтобы их поискать. Я пытался описать тебе великолепное зрелище – Версаль дремлет под снегом, обездвиженный под хлопьями, укутывавшими сады. Этот момент хранится в моей памяти.

Ты смотрела на меня, явно удивленная. Ты слишком хорошо меня знаешь, чтобы не понять, что эта история с очками – хоть и полностью правдивая – была всего лишь предлогом.

– Что происходит, Дэн? – спросила ты, как только мы отошли достаточно далеко от смотрителя.

– Я хотел поговорить с тобой. Я знаю, что мы сделаем, чтобы найти другой вход в туннель!

Мы дошли до букета металлических цветов, который украшает боскет. Ты широко распахнула глаза. Я был на правильном пути.

– И как?

– Сегодня мы опять вернемся в Большой Трианон.

– Но у нас нет ключей, да и разрешения войти тоже…

– Спрячемся в садах прямо перед закрытием. Они сами запрут нас!

– Зачем?

– Потом поймешь. Возьмем с собой радар. Тот, который мы использовали с Гранье. Я привез его в сумке в машине.

Ты нахмурилась – лоб прорезала длинная вертикальная морщина. Я настаивал.

– А потом проверим окна госпожи де Ментенон.

Ты явно до сих пор не понимала. Ты меня почти разочаровывала.

– Туннель отходит от ее покоев, – объяснял я. – Он же должен проходить под садами, так?

Наконец лицо у тебя прояснилось, и ты ответила.

– Хочешь сказать, что достаточно проверить их поверхность радаром вдоль и поперек, чтобы найти второй вход?

– Именно. И, по-моему, на это понадобится не так много времени. Несколько десятков квадратных метров газона или партера, всего-то. Я точно знаю, где находится комната, от которой отходит туннель.

Я видел только одно препятствие: необходимость дождаться ночи. А в конце сентября темнело только в девять вечера.

Я терпел – а ты знаешь, как мне это трудно, – позволив себе увлечься красотой зрелища. Я думал о короле, который укротил воду. Этом короле-боге, строившем свою планету. Король-бог, хозяин воды, могущественнее, чем хозяин огня, потому что вода, ты же знаешь, сильнее пламени. Пламя жарко полыхает, но потом гаснет, оставляя после себя только пепел и золу. А вода течет, брызгается, сверкает, чтобы давать жизнь. Король, приручивший воду, становится хозяином жизни. Если бы он правил сегодня, в начале XXI века, хозяином чего постарался бы стать Людовик XIV? Каким источником жизни хотел бы он завладеть? Наверное, по-прежнему водой. Ведь прорицатели уже объявили: спустя несколько веков на нашей страдающей от жажды планете будут вести войны не за нефть, а за воду. Как великий Людовик в своих садах.

В пять пятнадцать все смотрители выстроились в линию между бассейнами Дракона и Нептуна и открыли каждый свое «отверстие для ключа», что-то вроде миниатюрной канавки. Наш друг Габриэль был с ними: в конце концов именно он заведует пуском воды благодаря своей должности. Каждый положил на землю свой ключ-лиру, нечто вроде большого металлического стержня искателя подземных родников, и повернул его. Ровно в пять двадцать открылись шлюзы.

Гарбриэль нас предупредил: в течение десяти минут Нептун будет полыхать огнем. Но я ждал не этого. Когда я увидел в этом самом большом бассейне парка сорок больших вертикальных труб, направленных к небу в ритме пассакайи, я зааплодировал. Сам того не желая – ты же всегда упрекала меня в том, что я никогда не аплодирую. От подобного проявления моего мальчишеского энтузиазма ты фыркнула.

Я снова подумал о Людовике XIV и его искусственном водяном пламени, когда спустя несколько часов мы с тобой шли в темноте в садах Большого Трианона. Мы шли молча. Я помню, что размышлял о мотивах короля: чего он хотел, по сути, в то время? Созерцать падающие воды или радоваться своей возможности подчинить природу? Самому наслаждаться зрелищем или наслаждаться тем, как восхищаются другие? Если он действительно считал себя Создателем, было ли ему нужно обращаться к своему сражению и победе над водой, чтобы найти формулу, доказывавшую существование Бога?

Мы без труда спрятались в садах до закрытия. Достаточно было не отвечать на крики охранников. Тебя это позабавило. Меня тоже, кажется, впервые в жизни. Раньше я никогда не испытывал, и ты это знаешь, дрожи удовольствия, которую некоторые ощущают, нарушая правила. В тот вечер все было по-другому. Может быть, потому что рядом была ты и потому что с тобой вместе мы играли в этакого джентльмена-взломщика. Возбуждение, намного сильнее того, что я испытываю в тех случаях, когда хочу что-то получить или когда подписываю чек. С большим или меньшим количеством нулей до запятой.

Мы долго проверяли все с радаром. Мы были похожи на искателей на берегу моря, которые с середины лета исхаживают километры пляжей в надежде найти кольца, часы, цепочки и металлические вещи, которые отдыхающие потеряли в песке. Ты обратила мое внимание на абсурдность сцены: создавалось впечатление, что самый богатый человек мира фанатично обыскивает землю в поисках одного потерянного евро.

Мы провели ночь, осматривая Большой Трианон. Ночь работы – неблагодарной, нудной и бесплодной. Потому что радар ни разу не завибрировал. Еще раз мне пришлось признать, что я ошибся. Разочарование очень разозлило меня.

– Дэн, – сказала ты, чтобы успокоить меня, – мне тоже очень хочется верить в существование туннеля, но, может, он уходит в почву слишком глубоко?

Ты, конечно, была права. Радар просвечивал только три метра вглубь. А ведь под Большим Трианоном есть пустоты, ведущие в подземелье пещеры высотой примерно два метра. Туннель, который Катрин, Гранье и я заметили на экране, должен был быть легко заметным в начале, когда только уходил под пещеру. Затем он, несомненно, спускался очень глубоко, в любом случае слишком глубоко, чтобы мы могли его засечь, зондируя почву под лужайками маленького дворца.

– А если ты все расскажешь хранителям Версаля? Попытаешься убедить их продолжить поиски, зайти в туннель под покоями госпожи де Ментенон?

– Ни за что! Это займет лет десять. Ты же знаешь, кто управляет историческими памятниками.

В пять часов утра я заявил тебе, чтобы закажу переносной радар мощнее этого. Модель, которая проникает на десять метров. Если потребуется, я куплю производителя радаров. Это займет считанные недели.

В этот момент ты не выдержала. На сей раз твое терпение было исчерпано. Помнишь? Ты начала орать.

Ты напомнила наши первые партии в бридж, когда я играл по девять часов подряд, не желая останавливаться. И тот знаменитый уик-энд в Бразилии, где я заставил тебя изучать книгу Ватсона. Тысяча страниц за три дня, автор – один из открывателей ДНК! Я хотел все понять про молекулярную биологию генов. В Рио. Так и вижу, как ты лежишь, взбешенная, на пляже в Ипанеме. Два часа читали книгу вместе. Затем ты резко встала и направилась к морю. Через несколько метров, увидев, что я не пошел за тобой, ты повернулась.

– Ты не идешь купаться?

Я ответил, не поднимая глаз:

– Подожди. Я думаю.

Ты вернулась, села передо мной, пылая злобой. Последовал чересчур оживленный разговор о поисках совершенства.

– Почему столь необходимо закончить эту главу о молекулярной биологии гена?

– Потому что мы так решили. Когда за что-то принимаешься, идешь до конца.

– А ты не можешь удовлетвориться, как все люди, простым удовольствием открытия?

– Нет.

– Почему?

– Я стремлюсь к успеху, а не удовольствию.

– Одно не противоречит другому.

– Успех влечет за собой удовольствие, а не наоборот.

Ты припомнила наше путешествие в Санта-Барбару, где мы прослушали одну за другой все записи лекций Ричарда Фейнмана в университете Корнеля. И поездку с друзьями на остров недалеко от Занзибара. Я пригласил Дональда Йохансона, который в гостиной нашего коттеджа пять часов рассказывал нам об эволюции человека.

– Успех, Дэн, успех! Быть лучшим! – продолжала ты, призывая небо в свидетели. – А что это значит, быть лучшим? Достичь превосходства, совершенства?

– Больше, чем это.

– Что ты имеешь в виду?

– В бизнесе превосходство не гарантирует победу. Ни одна победа, дорогая моя, не является полной, пока ты не стал хозяином своего соперника, пока не создал ситуацию, в которой он не сможет доминировать, не раздавил его.

– Раздавить? Зачем?

– Потому что выбора же нет! Я не верю, что оба соперника могут получить выгоду в соревновании. Один теряет, второй выигрывает. Ситуации, в которой выигрывают оба, не бывает, хоть это и противоречит тому, чему обычно учат на семинарах.

– Ты дарвинист.

– Нет, я бинарен, всего-навсего бинарен! Все в жизни сводится к комбинации нулей и единиц. В конце концов результат всегда один: белый или черный. Внутри или снаружи. Мертв или жив.

Словесное состязание разгоралось. Соседи по пляжу смотрели на нас с любопытством.

– Это неверно! – настаивала ты. – Эмоции, которые испытывает человек, чувства, не всегда бинарны. Они эволюционируют. Они непредсказуемы. Непрограммируемы.

– Не согласен! По-моему, наоборот, все нейроны нашего мозга, которые отвечают за чувства и восприятие, работают бинарно. Однажды их раскодируют. Узнают, как природа создает эмоцию. Смогут даже воспроизвести чувство, как воспроизводят программу.

– Воспроизвести чувство… Дэн, ты сошел с ума! Даже любовь?

– Даже ее. Однажды программисты этого добьются. Уже известно, какие гены отвечают за ту или иную болезнь.

Твой скепсис я не преодолел. В этой теме ты всегда была скептиком. Поэтому ты намного меньше, чем я, вкладывала в создающиеся предприятия, работающие с генами и биотехнологиями. «Альцакорп», например, фирма из Рейкьявика, определившая ген болезни Альцгеймера. Самородок. Но ты в них не верила.

– Дэн, ты мечтаешь! Нет, бредишь. Я думаю, в человеческой душе всегда будет непознанная часть, что-то, что нельзя определить, познать. Может, нечто божественное… Бог. Ты не веришь?

Я помню, что в этот момент положил книжку на песок и сел. Медленно, словно в кресле-качалке, мое тело начало покачиваться вперед и назад.

– Бог? – ответил я в конце концов. – Ты всерьез считаешь, что Его нельзя определить? Если Он существует, однажды я найду доказательство этого.

Сейчас я могу честно сказать тебе, что нашел это доказательство. Нашел.

А ты поверишь мне, если я скажу, что в ту ночь мы находились точно над тайной комнатой французских королей? В любом случае, ранним утром, когда мы ждали открытия ворот, ты мне не верила.

Это был последний раз, когда я поделился с тобой своими поисками божественной формулы.

26

Траси-сюр-Мер, Лонг-сюр-Мер, Порт-ан-Бессан, Сент-Онорин-де-Перт… Дорога от Арроманша до Колльвилль-сюр-Мер петляла по лесу. Казалось, Гранье знает каждый вираж; он едва снижал скорость, когда они проезжали деревни. Ему понадобилось двадцать минут, чтобы добраться до знака, отмечающего подъезд к кладбищу союзников. Гранье припарковал машину на стоянке в нескольких сотнях метров за ним и сказал:

– Ну вот! Здесь вы у себя дома, миссис Шеннон.

Эмма не обратила внимания на довольную улыбку на лице Гранье. Она привыкла к тому, что французы обращаются с ней как с американкой, а американцы – как с француженкой, причем цель у всех была одна и та же: подчеркнуть недостатки второй стороны. Она в душе смеялась над этим и ни за что бы не отказалась от своей двойственности. Но здесь, на этом кладбище, она чувствовала невероятную гордость за отцовские корни.

– Жан-Филипп, подождите меня здесь! Я сейчас вернусь!

Она вышла из машины и быстрым шагом прошла несколько метров, которые отделяли ее от военного кладбища. Она никогда здесь не была, но много друзей в США рассказывали ей об этом месте в конце пляжа «Омаха», где сотни американцев полегли под обстрелом 6 июня 1944 года. Простор подстриженной луговой травы, привольно стоящие вязы, аллеи, украшенные розами, – она сразу почувствовала гордость за соотечественников. Здесь, начиная с самого входа, все казалось более просторным, не таким куцым, как во Франции. Эмма быстро пробежала по центральной аллее и остановилась перед полукруглым храмом. Она хотела найти Пьера, и как можно быстрее. Но откуда начать? В какой части кладбища он может оказаться?

Повсюду вокруг нее виднелись кресты на могилах. Почти десять тысяч – все белые. Эмма пошла по аллее, которая вела ее в глубь кладбища. Она не могла оторвать взгляда от крестов и шла вперед, глядя на них – впереди, сбоку, сзади. Прямота линий не нарушалась нигде. Даже сам сад, сказали ей однажды, если смотреть с неба, имеет форму безупречного латинского креста. Сад был строгим и в то же спокойным, как бы просящим прощения у Истории.

Эмма остановилась, почувствовав головокружение от невероятной тишины. Что они сказали бы друг другу, эти солдаты, если бы ожили? Смерть, подумала она, превратила их жизнь в судьбу. Эта мысль Мальро, на которую она писала в лицее реферат, всплыла у нее в памяти. Судьба тысяч молодых людей, солдат, – все хранилось здесь.

Здесь закончилась одна война. Эмма вдруг подумала, что сейчас начинается другая. Вызванная простым щелчком компьютерной мыши, но более разрушительная. Кто ее начал? В чем смысл этой борьбы? Разрушение экономического мира? Или, еще сложнее, системы ценностей, построенной на свободе личности и – хотят того французы или нет – защищенной, начиная с середины века, ее страной, США?

Замерев, он искала глазами Пьера. Куда пойти? Ни одной живой души не видно на зелено-белом шахматном поле. Она с трудом заставила себя идти среди крестов.

Ричард К. Вирт. Сержант, 323. рота 92, Иллинойс, 13 мая…

Лерой Келли, Северная Каролина…

Дунстан Перкинс, Нью-Джерси…

Эмма отдавала себе отчет, что не все могилы похожи. То тут, то там появлялась Звезда Давида.

Эфраим Лью, Нью-Джерси…

Джек Баршак, Нью-Йорк…

На некоторых могилах не было имен.

Here rests in honored glory a comrade in arms known but to God… – «Здесь покоится в почетной славе товарищ по оружию, которого только Господь узнает…»

Человек, известный только Богу.

Эмма ускорила шаг, дошла до края центрального прохода в направлении капеллы, когда ей показалось, что слева она видит человека, склонившегося у могилы. Пьер? Она была не уверена, что узнала его силуэт. Что он делает здесь? Когда Эмма направилась к нему, мужчина повернулся. Он поставил рядом с собой ведро, наполненное песком, тряпку и ящик, украшенный цветами.

– Эмма! Что ты здесь делаешь? – воскликнул Пьер.

Конечно, это был он. Эмма собралась с мыслями.

– Догадайся! Ищу тебя уже полчаса! Ты должен поехать со мной.

Глядя на то, что Пьер держал в руках, она добавила:

– А что ты здесь делаешь? Зачем кисть?

Пьер Шаванн положил букет цветов на траву. Он действительно держал в руках кисть. Пьер нанес ею мокрый песок на горизонтальную планку, где было вырезано имя солдата. Буквы, покрытые песком, выделяли имя, будто позолотой на белом мраморе.

Эдвард М. Уизерз, Висконсин, 12 июля 1944 года.

– Я…

Эмма не дала ему закончить фразу и потянула его за рукав.

– Пьер, слушай! По-моему, я знаю, где Дэн оставил указания для backdoor! Нужно немедленно ехать!

Он спросил:

– То есть?

– Потом объясню! Быстрее, пошли! Гранье ждет нас на стоянке. Он отвезет нас на своей машине.

Эмма взяла за руку Пьера и повела между крестами. Он с трудом успевал за ней, нагруженный ящиком и ведром. Он только ощущал, как ее волосы касаются плеч. Вдруг Пьер почувствовал, что хочет остановиться. Зачем он бежит за ней? Он же не должен следовать за ней, не задавая вопросов. Когда они дошли до центральной аллеи, Пьер остановился.

– Эмма, для начала ты можешь мне сказать, куда мы едем?

– В Версаль!

– Я не уверен, что…

Пьер положил свои вещи на землю, сомневаясь все больше. Она взяла его за руку.

– Пойдем, я кое-что тебе покажу.

Эмма потащила его к белому полукруглому монументу, видневшемуся впереди. Поднялась на несколько ступенек, затем остановилась. Перед ней на стенах были нарисованы карты полей сражений со знаками и надписями, обозначавшими расположение каждой дивизии и ее передвижения. Что она хотела ему показать? И почему сейчас? Ей нужно объясниться и рассказать, как она его нашла. Он не собирается слепо подчиняться ей.

Но она обернулась, и он увидел, как ожили ее губы – их нежный и пленительный изгиб. Эмма держала его руку в своей. Что она хотела сказать? Почему смотрит на него так, что заходится сердце?

У него не было времени да и сил спросить ее об этом.

Он прижал ее к стене и обнял. Услышал ее вздох. Его рука скользнула к ее груди.

Эмма чувствовала, как ее захлестывает желание.

Пьер дал себе волю, вдохновленный призывом в глазах Эммы, ответным движением ее губ. Он наклонился и пристально посмотрел на нее.

– Ты слишком красивая.

Не отрывая взгляда, он скользнул рукой ей под юбку, туда, где уже созревало желание, которое она не могла скрыть. Затем встал на колени, поднял ее майку и, держась руками за талию, покрыл долгими поцелуями ее живот. По ее телу пробежала дрожь – от впадин на пояснице до корней волос. Она закрыла глаза. Пьер поднял юбку и осторожно погрузил губы в темные волосы на лобке.

У Эммы задрожали колени. Она откинула голову и вцепилась ему в волосы. Он встал и занялся с ней любовью, Эмма кусала губы, чтобы не закричать. Пьер поднял ее, обвил ее ноги вокруг своей талии и прижал к стене. Волосы Эммы – темное пятно на беленной известью стене.

Это безумное, почти животное наслаждение, от которого невозможно отказаться, позже заставит его устыдиться – он прекрасно это понимал! Но удовольствие, которое он испытывал от близости с Эммой, было столь сильным, что он отбросил все условности. В глубине души Пьер был счастлив открыть эту женщину, чувствовать свое предназначение, воплотить ее сон в реальность.

Он знал, что тот образ Эммы на пляже навсегда останется в его памяти. Такой она будет вспоминаться ему, когда он забудет все остальное, когда сам не будет знать, явью это было или сном.

Наслаждение пришло к ним одновременно, и они рухнули на землю, около стены, задыхаясь. Эмма пришла в себя первая. Она заставила Пьера подняться.

– Ты должен поехать со мной. Но не ради этого, – сказала она, расправляя юбку. – Ради них. – И она кивком указала в сторону тысяч крестов, вытянувшихся в одну линию на старом военном кладбище.

– Больше ты ничего не можешь для них сделать, ты понимаешь? Они отдали свои жизни, чтобы спасти нашу свободу, и ты прав, уважая их память. Но если ты сейчас со мной не поедешь, если предоставить террористам свободу делать то, что они хотят, ты позволишь возникнуть сотням таких же кладбищ. Тысячи невинных, может быть, миллионы, находятся сейчас в смертельной опасности. – Она почти прокричала: – Пьер, ты слышишь? Подумай о живых! Началась новая мировая война, и ее исход зависит от тебя!

27

– У вас хватит бензина до Парижа? – спросила Эмма.

Гранье посмотрел на датчик, сомневаясь:

– Не уверен. Я полностью залил бак в Шербуре перед выездом, но эта машина прожорлива, и я не очень хорошо ее знаю. Она у меня всего две недели.

– Вы ее только что купили?

– Честно сказать, друг одолжил. Вы, впрочем, конечно же, хорошо его знаете. Тед Дюбюиссон. Он ведет шоу на Paris Premiure. Производители одалживают ему любую машину, какую он захочет: он их тестирует! – Гранье ухмыльнулся. – Так что собственной машиной он не пользуется.

А Гранье, подумал Пьер, он своей машиной когда пользуется?

Словно догадавшись, о чем он подумал, писатель добавил:

– У меня вообще нет машины. Мне, честно говоря, они не интересны. В Париже езжу на скутере, как все.

Пьер посадил Эмму спереди, рядом с Гранье. На самом деле она не оставила ему выбора, но его это устраивало. Поездка продлится по меньшей мере три часа, и на заднем сиденье полноприводного «порше» он мог устроиться поудобнее и поспать. Сказывался результат последних бессонных ночей.

Они миновали Колльвилль, превысив все ограничения скорости. Пьер объяснил, что делал на кладбище: его мать была «крестной матерью» трех американских ветеранов, участвовавших в высадке десанта. Однажды один из них попросил ее посадить цветы на могиле погибшего в 1944 году товарища. Потом о той же услуге ее попросили еще человек десять. Так что каждый год она приезжала на один день в Туссен. Приносила цветы на могилы и замазывала мокрым песком имя солдата, вырезанное на камне. Способ выделить их из всех остальных… до следующего ливня, который смывал песок, и тогда крест становился одним из многих – анонимных, невидимых. Катрин Шаванн потом посылала фотографии могил своим крестникам. Подростком Пьер совершил паломничество в Колльвилль несколько раз с семьей. Теперь, поскольку матери становилось все труднее ездить с места на место, она поручала ему и сестре, когда они попадали сюда, продолжать ее дело.

– Вы хорошо знаете дорогу! – сказала Эмма Гранье, управляющему машиной.

Педаль в пол. Pedal to the metal, как говорят американцы. Эмма не была в восторге от езды на предельной скорости – судя по тому, как она вцепилась в ручку над дверью, – но не возражала. Лучше бы Гранье вел медленнее, но экономил топливо. Бесценное топливо.

– Я провожу здесь минимум шесть месяцев в году, понимаете, – ответил Гранье Эмме.

Локоть на краю дверцы, одна рука на руле, – он объяснил своим спутникам, что купил «деревенский домик» в Ла Are. В Омонвилль-ла-Петит, около Порт-Расина, самого маленького порта Франции, уточнил он. И совсем рядом с домом, где жил Жак Превер.

– В Котантене обосновывается все больше писателей. Кстати, вы читали последнюю книгу Дидье Декуана? Он рассказывает о своем доме в Ла Are. Тоже обожает это местечко. Как-нибудь приглашу вас. Вот увидите! Народ там дикий…

Они ехали не больше пятнадцати минут, а Гранье уже упомянул в беседе десяток звездных имен. Все с усмешкой, конечно, но тем не менее производя ожидаемый эффект. Эмма отвечала ему так, словно оценила наплыв имен знаменитостей, будто принимая его игру.

– Не хочу прерывать ваш оживленный разговор, но не включите ли вы радио? – спросил Пьер.

Он попросил сделать это прежде всего для того, чтобы не слушать их воркование. В Колльвилле Эмма без колебаний драматизировала ситуацию, чтобы произвести впечатление на Пьера и заставить его поехать за ней, а теперь заставляла его терпеть этот птичий щебет.

France Info, 22 часа 15 минут. Сводка новостей, Эрве Шатиньяк.

Взрывная сила новостей заставила всех вернуться на землю. Террористы продолжали демонстрацию силы. Три новые авиакатастрофы – на Гавайях, в Венесуэле и Шотландии. «Погибли пятьсот человек, но могло быть и хуже», – сказал комментатор, поскольку в двух авариях, произошедших в момент приземления из-за молчания диспетчерских постов, остались выжившие. «Только пятьсот погибших». Пьер мысленно отметил: еще один смакует результаты катастроф. Уже три дня комментаторы прямо-таки купались в сенсациях. Пьер вспомнил свою мысль, которую он как-то высказал Фрэнку: создать радио, по которому будут передавать только веселую и оптимистичную информацию. Радио «Хорошая новость». Фрэнк сказал, что такой концепт уже существует. В Северной Корее. Пьер успокоился.

Диктор по-прежнему говорил о совпадениях. О странной последовательности катастрофических случайностей. Или о целевых атаках террористов. Могло ли быть так, что гипотеза целенаправленного компьютерного пиратства до сих пор не рассматривалась? Трудно поверить. Кому понадобилось «защитить» население столь неестественным образом, при том что аварии на электростанциях и в аэропортах, не говоря уже о смертях от мелатонина, которых насчитывалось уже десятки, сеяли панику? Всегда проще противостоять предсказуемой опасности.

– Господи, ну почему они не скажут правду? – воскликнул Пьер.

– Тише! – приказал Гранье.

France Info рассказывали про аварию в Нормандии, в районе Кана. Два грузовика «Мерседес», каждый из которых вез десять контейнеров с плутонием по пятнадцать килограммов, направлявшиеся на электростанцию в Маркуле, ехали один за другим. Они столкнулись у въезда на виадук. Конечно, плутоний защищен плотными стенками упаковок, помещенных в контейнеры и покрытых бронированной оболочкой, но Гринпис объяснил, что такая защита, нормальная для обычной перевозки, не способна противостоять аварии, глубокому проникновению или падению более чем с девяти метров. Самое поразительное, что эти грузовики, ехавшие по указаниям маршрутных компьютеров с двумя машинами полиции по бокам и мотоциклами жандармерии спереди, не были, если верить официальной версии, жертвами террористического акта – обычное дорожное происшествие. Первый шофер слишком резко затормозил, потому что на дорогу выскочила большая немецкая овчарка, по словам первых свидетелей, прямо ему под колеса у въезда на виадук, а второй водитель въехал ему в задний бампер. Периметр уже несколько часов оцеплен полицией, в столице Нижней Нормандии началась паника. Жители стали покидать город.

Могли ли террористы управлять этой аварией на расстоянии? В тот момент, когда в его уме возникла эта мысль, Пьер спросил себя, не поддался ли панике и он? Его раздирали противоречия. С одной стороны, абсолютный пессимизм: у террористов явно имелись средства стереть с лица земли целые города, и они не собирались от них отказываться; это лишь вопрос времени. С другой – казалось, что на самом деле происходящие катастрофы пока производили впечатление лишь уведомления. Своеобразная форма шантажа. «Видите, что мы делаем? Так вот, а можем в тысячу раз хуже, если вы не дадите нам того, что мы хотим».

Только вот они до сих пор ничего не потребовали…

Наступила ночь, но Пьер этого не заметил. Его спутники хранили молчание, несомненно, теряясь, как и он, в собственных размышлениях. Голова Эммы склонилась к окну; кажется, она задремала. Пьер хотел бы последовать ее примеру, но, как ни старался, не мог заснуть. Рядом с электростанцией Поршвилля, в Ивелинах, Гранье объявил с радостью в голосе, что у них хватит бензина, чтобы добраться до Версаля.

С тех пор как они въехали на магистраль, он отказался от предельных скоростей, удерживая стрелку спидометра «порше» на ста тридцати километрах в час. Казалось, у него еще сохранялись остатки здравого смысла.

– Долго еще? – спросила Эмма усталым голосом, проводя рукой по волосам.

– Самое большее полчаса, – ответил писатель.

Спустя двадцать минут показался треугольник Роканкура. Эмма включила маршрутный компьютер.

– Нам нужен дом пятьдесят семь по улице Фобур-Сент-Антуан, – произнесла она. – Я сверилась с наладонником. Если я правильно помню, это не где замок, а западнее, со стороны Трианона. Ладно, компьютер нам все укажет. Дэн всегда говорил, что…

Громкий сигнал клаксона перебил Эмму. Гранье переехал на левый путь, как раз в тот момент, когда так же поступил водитель еще одной машины, за рулем – женщина. Он пробормотал что-то про «баб, которые платят за страховку меньше, потому что якобы реже попадают в аварии».

– А то, что они провоцируют аварии, никто не принимает в расчет! – прорычал он, пропуская машину.

Эмма не ответила. Тем лучше, подумал Пьер, они так и не узнают, что же такое «всегда говорил Дэн». Мысль об отношениях Эммы с Бареттом его раздражала.

В полвторого ночи крупные артерии королевского города были пусты. Над крышами, вдалеке, можно было различить голубое и оранжевое мерцание, устремлявшееся к небу.

– Словно попали в фильм Люка Бессона, – прошептал Пьер.

Но ни Гранье, приклеенный к рулю, ни Эмма, которая пыталась прибавить громкость компьютера, его не слышали.

Они пересекли несколько перекрестков, пока не поняли, что светофоры не работают. На бульваре столкнулись две машины; обе сильно пострадали. Их пассажиры бросили свои авто, рядом выла сирена полицейской машины с мигалкой.

Было ровно два часа ночи, когда «порше» остановился между «ягуаром» и «мерседесом» класса А в боковой аллее, шедшей вдоль имения Баретта. Снаружи вилла была едва различима. Ее защищала глухая высокая стена. На большом зеленом деревянном щите было написано: «За этой виллой ведется биометрическое наблюдение».

Да, Баретт продумал все…

– Подождите меня, я разбужу охранника. Он должен открыть, мы знакомы, – сказала Эмма, выходя из машины.

Она позвонила один раз – безуспешно. Потом второй – настойчивее. Внезапно луч осветил ее. По интерфону послышался голос.

Эмма представилась. Наконец дверь приоткрылась, и показался молодой мужчина с усами, вьющимися волосами, в кроссовках, набросивший куртку на пижаму с бермудами. Эмма поговорила с ним несколько секунд, потом вернулась к машине.

– Жан-Филипп, вы не поможете охраннику открыть ворота? Он говорит, что биометрическая система не работает.

Гранье вышел из машины и исчез в небольшой двери рядом с главным въездом, которую охранник держал открытой.

В тот же момент в машине завибрировал его мобильный на подставке, рядом с приборной доской. Надпись на экране: «Номер не известен». Эмма непроизвольно протянула руку, чтобы ответить, затем вспомнила, что телефон вообще-то не ее.

– Жан-Филипп, вам звонят. Я отвечу?

Она схватила аппарат с подставки, не дожидаясь ответа Гранье и поднесла его к уху.

– Алло? – послышался женский голос.

– Алло, – ответила Эмма. – Вы не подождете несколько секунд? Жан-Филипп сейчас…

Она не успела закончить фразу: собеседница бросила трубку.

Секунда тишины, потом Гранье появился у двери машины.

– Я не знаю, что случилось, – извинилась Эмма. – Бросили трубку прежде, чем я успела сказать, что вы сейчас подойдете. Мне очень жаль.

– Не беспокойтесь. Если что-то важное, она перезвонит, – спокойно сказал писатель.

Широко улыбаясь, он уселся за руль. Но Пьер готов был поклясться, что заметил секундой раньше панику в глазах романиста.

28

Если скажу, что никогда не переставал верить, это, конечно, будет ложью. На самом деле почти на год я забросил поиски тайной комнаты и формулы, доказывающей существование Бога. Но проблема никуда не делась, я постоянно о ней помнил. Доказательство: к темам оповещения на сайте artvalue.com я добавил «подвалы Версаля» и «Трианон».

Как-то мы были в Касабланке, в отеле «Хайятт», когда мне на компьютер пришло оповещение. Какой-то журналист брал у нас с Амелией интервью по поводу борьбы с бедностью. Как это часто бывает, вопросы мне быстро наскучили. Слишком просто, слишком предсказуемо. Журналист хотел устроить конкуренцию между нами и другими филантропами. Ведь, как это ни звучит странно, в благотворительности тоже началась борьба за первенство. В Силиконовой долине уже несколько лет богатеи (хотя ты помнишь, наверное) соревнуются в воображении и чувстве юмора, чтобы на них обратили внимание. Заставляют клонировать своих попугайчиков за пятьдесят тысяч долларов или покупают машину, которая сможет ездить под водой, чтобы пересечь бухту Сан-Франциско в час пик… Теперь они, как и мы, вкладывались в благотворительность. Все акулы бизнеса захотели стать Матерью Терезой.

Так что я сидел перед журналистом в кожаном кресле «Хайятта». Как всегда, я позволил ему задавать мне вопросы, довольствуясь короткими ответами, точными и… банальными: моя тактика на первые пятнадцать минут – чтобы проверить собеседника, уровень его знания темы и ума. Амелия отвечала любезными банальностями. «Как у вас получается путешествовать по всему миру и в то же время столь успешно воспитывать детей?» «Обычно миллиардеры стараются не обращать внимание на горе других, а вы нет, почему?» Сколько раз уже…

Интервью затягивалось. Стэн, мой пресс-атташе, убедил меня согласиться на встречу с представителем этого французского журнала, популярного среди сторонников левых партий и, кроме того, охотно распространяющего антиамериканские настроения, столь приятные французской элите. Я сомневался, потому что обычно на сто интервью, которые я даю, приходится всего одно для французской прессы. Помнишь, это ты обратила однажды мое внимание: во всемирном масштабе французская пресса составляет меньше одного процента. Один процент рынка, одно интервью из ста: вложение времени в прессу рассчитывается очень быстро.

Раздраженный, я торопился закончить и рассеянно посмотрел на личные письма, которые приходят на treo.com. Впервые от тебя ни строчки. Зато, как в отместку, послание от маман, желавшей организовать семейный ужин «в ближайшие месяца полтора», и письмо от отца, которому я только что подарил на восьмидесятипятилетие самую малость: двадцать миллионов долларов для ассоциации ученых-палеонтологов, которых он так любит.

Он выразил короткую благодарность. Я придумывал дипломатичный ответ на письмо матери, когда на экране появилось оповещение. Отправитель: artvalue.com. Они ничего не присылали мне уже несколько недель. С другой стороны, предметы, касающиеся садов Версаля, Ленотра и даже Людовика XIV, всегда редко появлялись в продаже. А вот про Наполеона такого не скажешь: за год до двухсотлетнего юбилея его коронации всплыли тысячи связанных с ним предметов. Потом поток опять пошел на спад.

Начало письма меня взволновало.

13 октября 2005. Christie's. Оригинальная рукопись от королевы дизайна, XX век.

Вилла «Трианон», Версаль. 1000 долларов.

Я открыл письмо.

На продажу выставлена маленькая рукопись 1932 года с подписью Элси де Вульф.

Описание было коротким. Элси де Вульф (1865–1950), знаменитый американский декоратор, в первой половине XX века владела красивой версальской виллой, которая называется «Трианон». Участок рядом с парком дворца был старым охотничьим павильоном графа Артуа, младшего брата Людовика XVI, который во времена Реставрации недолго правил под именем Карла X.

– Месье Баретт, как вы считаете, можно ли избавиться от горя во всем мире так же, как избавляются от конкурента?

На этот раз вопрос журналиста напрямую адресовался мне.

– Достаточно применить к этому такой же подход. Такую же решительность. Стратегию. Цели. Средства. Контроль над деятельностью. Это просто.

Этот вопрос мне задавали уже раз сто. Ответ мы выработали вместе со Стэном. Я говорил, не поднимая глаз, и одновременно загружал письмо от Элси де Вульф, которое мне хотелось как можно скорее прочитать полностью.

– За вычетом тех денег, которые вы отдаете бедным, что останется вашим детям? Один из ваших друзей-миллиардеров говорит, что они – члены «клуба удачливых сперматозоидов». С чем вы планируете их оставить?

Вполуха я выслушал ответ Амелии.

– Достаточно, чтобы они могли заниматься той профессией, которой хотят.

Отлично, Амелия. Эта реплика тоже была подготовлена вместе со Стэном. Как правило, она производила нужный эффект. Еще ни один журналист не пошел дальше и не спросил, какой же будет цифра. К счастью, потому что мы с трудом смогли бы ее назвать.

Содержание рукописи, которая выставлена на продажу в следующем месяце на аукционе «Кристи», появилось у меня на экране. Это было письмо Элси одной из своих подруг, Элизабет Марбери, жившей в Нью-Йорке; тоже очень неординарная женщина. Три первых параграфа – обычная банальщина: Элси спрашивала о здоровье Элизабет, намекала на последние события в мире политики по обе стороны Атлантики. В четвертом абзаце – настоящая цель письма: смерть собачки, пуделя, которого корреспондентка отлично знала. Но до потолка я подпрыгнул на пятом: 

[…] Бесси, ты не поверишь! Мы нашли тайный проход, прямо под нашим участком! Подземная галерея начинается там, где мы пили чай в оба твоих приезда – помнишь? Она проходит в метре под землей и ведет к Трианонам. 

Я даже не стал читать продолжение. Мне необходимо это письмо. И вилла «Трианон».

– Месье Баретт, вам скоро исполнится сорок один год. Какой подарок вас порадует больше всего?

– …

– Дэн, что происходит?

Я едва услышал вопрос журналиста. Встал, извинился – крайне срочное дело, вынужден уйти. Попросил Амелию отвечать вместо меня: знал, что она будет рада.

– Счастье не в том, чтобы получать, что хочешь, – ответила она, – а чтобы желать того, что имеешь.

Ее любимая сентенция. Она без труда убедила Стэна включить ее в наши сеансы media training. Обычно журналисты записывали торопливо. И вставляли в текст.

С письмом все не так уж сложно: на аукционах все – вопрос средств.

А вот вилла «Трианон» не продавалась. Это заброшенное старое строение принадлежало какой-то версальской богачке, отец которой знал Элси. После смерти блистательной хозяйки в доме никто не жил, и все осталось, как было при ней: безделушки, мебель и даже кое-какая одежда в шкафах. Итак, я должен убедить владелицу, а она была резко против.

Все-таки на все есть цена! Я совершил сделку по телефону. Сначала предложил ей четыре миллиона евро, двойную цену стоимости виллы. Она едва не бросила трубку, шокированная. Я поднял цену до шести: она воззвала к памяти своего отца. На десяти она убрала свою разборчивость подальше. Дорого, конечно, за развалюху, но я был готов заплатить пятьдесят. Как ты знаешь, ради некоторых целей я перестаю считать.

Так что я купил виллу «Трианон», даже ни разу ее не увидев.

Когда я вошел туда впервые две недели спустя, в День благодарения, то чувствовал себя как ребенок перед пещерой Али-Бабы. Аллея, усаженная платанами, старые конюшни в глубине двора, фасады XVIII и XIX веков, горгульи, колокольчик на внешней стене для звонков: все детали меня очаровывали и одновременно интриговали. Не испытывал такого удовольствия с тех пор, как строил свой калифорнийский дом, для которого мы с Амелией сами выбрали все до последнего кусочка обивки, вплоть до комнаты с батутом. Я уже видел, как приведу все в порядок, воспроизводя до мелочи эскизы Элси де Вульф, ее описания, и несколько современных фотографий, которыми заранее обзавелся. Амелия захлопнулась при виде виллы «Трианон», как устрица. Мой энтузиазм ее раздражал. Ей казалось, что нам уже пора возвращаться.

– Почему тебе так нравится эта хибара? – спросила она меня, входя в салон-террасу. – В мире столько вещей надо построить, столько жизней спасти.

– Амелия, этим мы уже занимаемся! Здесь мы можем спасти достояние человечества. Историю человека. Память людей. Что может быть важнее: человеческая память или жизнь человека?

– Ай!

Она подвернула ногу, спускаясь по деревянной лестнице, изъеденной червями, которая вела в подвал, на кухне.

Пятнадцать минут назад она оцарапала ноги о ежевику, пытаясь зайти в маленький уголок сада, в котором Элси де Вульф устроила кладбище… для своих собак.

Чаша переполнилась. Больше Амелия меня не слушала.

Лично я не видел ни трухлявой лестницы, ни истершихся ковров, ни разбитого паркета, ни фантазий Элси на собачьи темы. Я видел, как Мария-Антуанетта ускользает из Трианонов, чтобы позабавиться со своим братом по мужу, графом Артуа: волнительное удовольствие попробовать запретный плод.

Амелия не испытывала ни малейшего интереса к истории Франции. Она сидела на лестнице и массировала ногу.

– Дэн, с меня довольно! Этой виллы! Версаля! Истории Франции! Довольно всего! В твоем поступке нет ни капли смысла. На следующей неделе мы должны ехать в Дакку, ты помнишь?

– Да смотри же! – настаивал я, наклоняясь к окну, чтобы посмотреть в сторону окружающей участок стены. – Видишь вон те строения? До них всего метров триста! Это избушка королевы и ферма Марии-Антуанетты! Здесь разыгрывалась история королей Франции… в нашей вилле.

Она поморщилась при слове «нашей». Взбесилась. И потребовала, чтобы мы вернулись в отель, в Париж, чтобы показаться травматологу. На следующий день она улетела обратно в Бостон.

Я вернулся в виллу «Трианон» один. Подумаешь, у Амелии плохое настроение. Пройдет. Ты ее знаешь. Несколько лет назад жена обзавелась дурными привычками; на самом деле с тех пор, как мы вместе управляем фондом Баретта. Фондом занимались мы с Амелией. Вместе ездили в Сан-Паулу и Дели, посещали медицинские центры, которым выделяли финансирование для детей, страдающих холерой. Летали вместе на нашем частном самолете, разговаривали с врачами, медсестрами, решали, кому дать деньги, каких целей добиться…

– Лучшее вложение средств, Дэн, – спасти жизнь ребенка, – часто говорила она мне. – Более того, делать это вместе. Огромное взаимное благодеяние.

Итак, очевидно, она считала мое возвращение к Версалю предательством. Но с этим уж я ничего не мог поделать. Вилла «Трианон» меня возбуждала, это было сильнее меня. Я чувствовал себя как в лаборатории в тот волшебный момент, который ты пережила, как и я, когда приближаешься к открытию чего-то нового. Восхитительный момент, когда еще не достиг цели, но понимаешь, что стоишь на пороге открытия. Пьянящий момент, когда маленькая команда, собравшаяся вокруг стола, знает, что держит в руках столь давно ожидаемую формулу. Вопрос пары минут. Сейчас откроется дверь…

В письме, которое я купил, Элси де Вульф не указывала точно, откуда начиналось подземелье. Дело не в том, что она говорила зашифрованно, просто она обращалась к подруге, которая отлично знала ее привычки.

В такси, везущем меня из отеля на виллу «Трианон», я в десятый раз перечитал главный абзац: 

[…] Бесси, ты не поверишь! Мы нашли тайный проход, прямо под нашим участком! Подземная галерея начинается там, где мы пили чай в оба твоих приезда – помнишь? Она проходит в метре под землей и ведет к Трианонам. Ее нашел Чарльз. Так и поверишь, что мы, женщины, слишком крепко стоим на земле, чтобы смотреть, что там под ней… Я натянула мужнины штаны, рубашку и ботинки и полезла за ним в туннель. Перед нами шел садовник. Увы, должна тебе признаться, что экспедиция несколько обманула наши ожидания: подземелье обрушилось примерно в ста метрах от виллы. Разбор завала потребовал бы титанических усилий, а оплатить их мы сейчас не можем. 

Элси, ясное дело, не имела средств, чтобы исследовать туннель до конца. Я сделаю это. Найти место отправления легко: на первом этаже не так много уголков, где можно пить чай: гостиные, веранда, библиотека… Не надо обследовать весь дом, чтобы найти комнату, которую имела в виду Элси. Я был уверен, что достаточно разобрался в привычках декораторши, ее маленьких маниях. И быстро найду, что ищу.

В кои-то веки не нужен компьютер и электронные файлы. Я знал все о мисс де Вульф еще до того, как зашел в ее дом. Письмо написано, я говорил тебе уже, в 1932 году. Тогда Элси де Вульф уже стала леди Чарльз Мендль, женщиной шестидесяти семи лет, притворявшейся, что ей двадцать четыре, чтобы друзья восхищались ее «поразительно молодым» видом. Все ее друзья, участвовавшие в невероятных вечеринках на вилле «Трианон», на которых она появлялась вся в пудре, с окрашенными в синий цвет волосами, одетая от Пату или Шанель, считали ее бессмертной. Знаменитый фотограф Сесил Битон был ее протеже. Она вдохновила Кола Портера на песню That Black and White Baby of Mine… Элси была звездой в то время. Модные журналы публиковали интервью с ней на первых полосах. Американские журналисты встречали ее в момент прибытия из Франции, готовые вырвать у нее суждение о последних тенденциях в моде!

Она родилась в 1865 году от американца и женщины, родившейся в знаменитой шотландской семье, и в детстве была крайне некрасивой. Мать плохо ее одевала, отец запрещал улыбаться, потому что у нее не хватало одного зуба. Амелия, попробовавшая все, чтобы заставить меня невзлюбить эту виллу, однажды пересказала мне фразу Элси, которую она написала в двадцать лет и которая отлично подводит всему итог: «Если я уродина – а я уродина, – я буду окружать себя только красотой. В этом будет моя жизнь. Ради этого я убью».

До сих пор помню волнение Амелии.

– Такая красота мне не нравится!

Уродина Элси, ставшая лучше самой стильной женщиной на планете, самым знаменитым декоратором Америки! Революционерка декора, заменившая викторианскую мебель плетеными стульями и кисейными занавесями… Что, естественно, выводило из себя мою жену.

– Ее творчество больше подходит для дизайна жилищ для бедных!

– Не преувеличивай! Элси прожила нелегкую жизнь. Во время Первой мировой войны она была медсестрой на фронте… Получила воинский крест и орден Почетного легиона Франции! Это не гранд-дама Версаля, которая умеет только проводить коктейли. Она делала почти ту же работу, что ты!

– Была она лесбиянкой или нет? Доказали это, наконец?

С ума сойти, до чего только не дойдут женщины, если захотят найти козла отпущения. 

Не смейся! Ты ведь тоже первым делом спросила об этом, когда зашла на виллу «Трианон» спустя несколько месяцев, во время уик-энда, который мы вместе там проводили. Неисправимая Эмма! Уверенная, что мужчины очарованы лесбиянками, потому что хотят быть первыми, кто вернет их на «праведный» путь. В тот день я не протестовал. Как обычно – и как это часто бывает с женщинами, я бы сказал, – ты интересовалась не относящимся к делу анекдотом больше, чем главной целью: моей охотой за оригинальными планами Ленотра. Правда, ты не могла догадаться, что вилла «Трианон» была сердцем всего дела. После неудачи под Большим Трианоном я больше не говорил с тобой о формуле, доказывающей существование Бога. Я доверял тебе много всего, но сопротивлялся желанию признаться, что купил виллу только ради того, чтобы найти ее. И, против обыкновения, ты ни о чем не догадалась! Вот я и обставил твою легендарную интуицию…

Я ответил тебе, изображая тяжелый вздох:

– Да, правда, она была лесби. И что?

– И все же вышла за лорда Мендля!

– В шестьдесят семь лет! Только ради титула, как говорили. Апофеоз ее светской жизни.

– Она никогда не отрицала слухи?

– Зачем? Она не скрывала, что ей нравятся женщины, сильные, мужеподобные, старше ее, как знаменитая Бесси, театралка, с которой они жили здесь по полгода на протяжении тридцати лет. Поскольку единственная ее настоящая любовь, знаешь ли, вот этот дом.

– И полосатые ткани где только можно.

Ты намекала на многочисленные ковры, во множестве развешанные по стенам. Розовые, бежевые, зеленые, длинные вертикальные ленты, вытянутые или свернутые, как на опорах причал гондол в Венеции.

– Ваш Бюран ничего нового не придумал!

Как и всегда, когда мог показать тебе, что знаю историю искусства лучше, чем ты, я не удержался.

Стены в танцевальном зале, пристроенном к главному зданию виллы, декорированы тканью в зеленую полоску. Танцзал – первая комната, которую я обследовал. Это место, в котором я решил устроить крытый бассейн, казалось мне идеальным для любимых чаепитий Элси. Изначально это был цирковой шатер, поставленный ради самого знаменитого приема в ее жизни: с гавайским оркестром и множеством ученых пони. Элси так любила свой павильон в белую и зеленую полоску, с драпировками эпохи Регентства и кожаными банкетками, что она так его тут и оставила, чтобы проводить новые фиесты.

Я искал везде, под планками паркета, безуспешно… Ничего, кроме огромного британского флага. Несомненно, остался с тех пор, как Элси принимала здесь своих друзей, герцога и герцогиню Виндзорских. Затем я направился в библиотеку на первом этаже. Комната была маленькой, ветхой, закрытой дверями, украшенными муляжами книг, с бежевым потолком. В общем, плохо освещенная.

– Амелия права, пахнет плесенью.

До сих пор помню твою лукавую улыбку, когда ты зашла в эту комнату, единственную, которая после всех работ сохранила дух XIX века.

Точно такую же неудачу я потерпел в бюро-будуаре, другом месте, где, казалось мне, мог находиться вход в галерею. Из всех комнат первого этажа эта находилась ближе всего к стене замка. Когда копают подземный ход, выбирают же самый короткий путь, верно? Кроме всего прочего, комната должна была нравиться Элси: идеальное место для чаепитий и немного в мужском стиле. Но и там ничего: никаких пустот, ничего, что могло открывать проход к замку.

Тот же вывод на веранде, в большой гостиной и, наконец, приемной. Никаких дверей, никаких люков. Никаких проходов. Пустота. Мой радар отчаянно молчал.

Посуда в буфетах стояла та самая, еще от Элси. Алкоголь в буфете тоже нашелся. Я взял стакан и плеснул себе куан-тро-джин-виноградный сок, любимый коктейль леди Мендль. Затем поднялся на верхний этаж, в ее спальню. В этой комнате красная дверь была украшена медальоном, на котором можно было прочесть: «Не звонить до 8 часов 30 минут», и большим лепным щитком, как для табличек на дверях офисов, на котором стояло одно слово по-французски: «Я». Я решил устроить в ней свою комнату. Сел в большое кресло-качалку лицом к камину. Так и вижу себя там, со стаканом в руке: сосредоточенный, медленно покачиваюсь взад-вперед в ритме кресла. Тишину в доме нарушало только поскрипывание половиц.

Неужели Амелия права? И пора все бросить? Полностью посвятить себя нашему фонду? Нашей борьбе с бедностью, такой возмутительной, доводящей до смерти миллионы человек, потому что они живут всего на доллар в день и не могут заплатить за лекарство, которое стоит два? Перед лицом этих трудностей какую важность имеют начальные планы Ленотра, расположение Аполлона, так или наоборот, к замку, к солнцу? На эту химеру я потратил слишком много времени, и все безрезультатно. А доказательство бытия Бога? В конце концов, существует ли Господь, как говорят теологи, присутствующий в ежедневном творении человека? Освободить Африку от малярии – не это ли чудо надо совершить сегодня? Доказательство, которое по-настоящему проявит существование Всемогущего?

Я встал и подошел к окну. Ты знаешь это место. Снаружи, с другой стороны увитой плющом стены, можно заметить первые деревья королевского владения. Аллея, начинающаяся от ворот Сент-Антуан, протягивает свои дорожки до самого Большого канала. Там курсирует маленький поезд между Версалем и Трианоном, везущий туристов, набившихся куда только можно: глаза приклеены к объективам, увеличение на падение воды, золоченых лебедей, Большую Перспективу.

Аполлон развернут? Колесница против солнца? Латона смещена с оси? Они отдавали себе отчет в таких тонкостях? Конечно нет. Да, какая в конце концов, разница? Свежесть боскетов, равнение аллей, зеркало воды, в котором отражается позолоченный фасад дворца, – разве этого самого по себе недостаточно? Французский художник Боннар написал интерьеры и сады, освещенные солнцем, и в этом замысле был только один смысл: ухватить моменты счастья повседневности. Ленотр, в конце концов, являлся садовником и прежде всего садовником. Может быть, у него тоже не было другой цели, кроме как порадовать глаз? И только одна забота – технические ограничения? Зачем искать смысл в расположении острова Амура? Может, он был просто создан у стечения канав, которые протекали тут веками? Зачем искать смысл там, где глаз находит созерцание? Все эти историки, психоаналитики, теологи, которые в рисунках версальских садов видят высший смысл, то есть подсознательное, архитектуру, тонко спланированную инструментами пропаганды, считают средством, доносящим до мира небесную мощь, солнечную, божественную, гениального короля, – не идут ли все они по ложному пути? Может, самый ничтожный из садовников прав? Садовник, который в парках дворца видел лишь приглашение на прогулку: подышать, помолчать. Ларец, предназначенный хранить запахи цветов, величие деревьев, природную игру тени и света. Садовник, который скажет, что Версаль – это парк, а не иконология.

На каминной полке лежал старый журнал Life, обветшавший, как ткани на стенах. Я машинально взял его. Когда начал пролистывать, на пол упал ежедневник, положенный снизу. Много идей для кухни, ужины, общественная жизнь… Привычные банальности декораторши, когда она начинала говорить на эти темы. Конечно же, черновик ее опуса («Как провести успешный ужин»), в котором основной вклад в мировую кухню заключался в совете хозяйкам дома использовать горячие тарелки. Очевидно, никакого намека на подвалы. Я долистал до последней страницы и приготовился закрыть записную книжку, как мой взгляд остановился. Задняя обложка ежедневника была слегка погнута. На его ребре виднелась маленькая трещина, и я сунул туда палец. Вытащил малюсенький листок бумаги. Несколько раз развернул. Получился квадрат со стороной примерно сорок сантиметров, украшенный вертикальными зелеными и белыми полосками. Слева сверху стояла дата: сентябрь 1949 года – за год до смерти Элси. По всей поверхности листа – эскизы собак, над каждым имя и эпитафия.

Пудели, господи боже, пудели! Как же я раньше о них не подумал? А ведь читал. Леди Мендль не показывалась без собачки под мышкой. Пудель спал в ее постели, сидел на ее канапе, ел трюфели и тосты с фуа-гра. У нее не было детей, насколько я помню.

Когда умирала очередная обожаемая зверушка, Элси была безутешна целый месяц. И, поскольку предлогом для церемонии могло послужить что угодно, она организовывала небольшую погребальную церемонию, mourning. Заказывала надгробие для собачки, порой дело доходило до трогательных эпитафий: «Самому любимому» или «Он был лучше всех».

Могилы пуделей, ну конечно!

Я положил записную книжку на полку камина и направился в сад.

Могилы располагались вдоль внешней стены участка, со стороны Большого парка дворца. Три малюсенькие могилы, похожие на кроватки гномов из сказки про Белоснежку. Когда мы с Амелией, свежеиспеченные владельцы, обходили сад, я их только приметил. На этот раз я подошел к ним, продираясь через ежевику. Сразу заметил, что, хоть они и были сделаны строго в ряд, стелы расставлены хаотично. Две первые в тридцати сантиметрах друг от друга, но третья расположена на расстоянии минимум полутора метров от них.

В двух шагах от могил стоял круглый кованый железный стол, на квадратном газоне вокруг него – четыре стула.

Очевидно, именно здесь леди Мендль угощалась чаем. В саду, самом очаровательном месте своей виллы, как она и написала. Лицом к своим дорогим собачатам.

Я прошел между стелами, направив радар к земле. Следы эпитафий исчезли, стертые временем и мхом. Ненастье потрепало камни, по углам выросли мхи и грибы. Укрытия, которое им обеспечивало большое дерево гингко билоба, было явно недостаточно для защиты. Но фотографии собак в медальонах под слегка выгнутым стеклом были видны очень хорошо.

Аппарат вдруг завибрировал. Я стоял там, где не было стел, – между вторым и третьим памятником. Поднес экран поближе к глазам.

Я смотрел, как на экране медленно появляется изображение, сначала размытое, потом все более и более четкое, туннеля, уходившего в сторону дворцового парка.

29

– Иди ко мне! – Эмма покачивалась, протянув к нему руку. Другой она медленно расстегивала застежку-молнию своего комбинезона. Пьер подался в ее сторону, как пьяный.

– Ты с ума сошла! Здесь же камеры везде!

Их тела, свободные от силы притяжения, начали медленный танец.

– Иди же, – повторила Эмма, комбинезон которой был расстегнут уже до талии.

Она подплыла к нему и обняла. Ее волосы ласкали ему щеки, двигаясь, как занавес, вокруг их лиц. Куда исчезли их спутники? И сколько у них времени? Десять минут, пять? Пьер хорошо это знал: этот волшебный момент – на выходе из слоя атмосферы, когда белые сиденья кабины втянулись внутрь, чтобы дать пассажирам испытать невесомость. Но сколько на это отпущено времени? В присутствии Эммы он забывал обо всем.

Его первое путешествие над Землей. Электронные команды мигали на консоли. Голубой шар, изборожденный белым, в иллюминаторе. Облака над Америкой. Но он ничего уже не видел. Он танцевал с Эммой медленный танец в космосе.

Пьер медленно протянул руку и нежно прикоснулся к ее груди. Эмма на ощупь нашла застежку-молнию на комбинезоне Пьера и расстегнула ее. Нетерпеливая, она стянула с него одежду, не отрывая от него взгляда. Провоцирующая. Агрессивная.

Пьера охватило безумие, ярость, толкавшие его к ней. Он сходил с ума от желания.

Тела повернулись в воздухе. Он возьмет ее, немедленно. Пьер обнял Эмму за талию, чтобы прижать ее к себе, другой рукой схватился за эластичную ленту, висевшую на стене. Обернул ее вокруг их бедер и сжал изо всех сил.

Снятые комбинезоны летали по кабине.

Тело Эммы взвилось, когда он вошел в нее. В ту же секунду он услышал звук открывающейся двери.

…Пьер, вздрогнув, проснулся. Повернулся в постели с блуждающим взглядом, схватил телефон, чтобы посмотреть, который час. Полпятого. Он лег спать меньше двух часов назад и дремал урывками.

Он услышал поскрипывание в коридоре. Здесь, на вилле «Трианон», паркет скрипел, перила тоже. Да, он отлично слышал, как открылась дверь, и это было не только во сне. Эмме тоже не спалось? Однако ей не надо было выходить, чтобы найти ванную: в каждой комнате была своя, как в отеле. И сделаны они были не вчера: уже в 1940 году на вилле оборудовано шесть ванных комнат, Эмма рассказывала.

Пьер поднялся, приоткрыл дверь и услышал, как скрипнула дверная ручка.

Он отлично видел.

Это Гранье. Гранье вышел из комнаты Эммы! Никаких сомнений, это была ее комната. Дверь чуть подальше, на противоположной стороне. Деревянная табличка с большим «Я». Самая большая комната, выходившая окнами на двор, которую обычно занимал Дэн Баретт.

Он удивился, что Эмма выбрала эту комнату. Он бы никогда не поселился в комнате умершего человека – хоть Баретт умер и не здесь. Она сделала это, чтобы находиться по соседству с Гранье? Ему Эмма выделила комнату рядом со своей, где жила Бесси, любовница Элси. Комната «Ты»! И отправила Пьера в другую часть коридора, выходящую на сад, покои по имени «Эмма», названные в память об Эмме Браун, дочери банкира, посещавшего «Трианон» во время «безумных лет».

– Запутываю следы, – улыбнулась Эмма, заходя в комнату, носившую ее имя.

Ему эта улыбка показалась заговорщической.

Несколько секунд они находились одни в этой комнате, пока Гранье устраивался в своей. Пьер с удовольствием наблюдал за Эммой, которая показывала ему ванную комнату, открывала встроенные шкафы, поворачивала краны, чтобы проверить, работают ли они. Перед уходом она подошла к Пьеру.

– Желаю доброй ночи! В конце концов, надо отдохнуть.

Она подставила ему щеку и быстро обняла. Он стоял, опустив руки, преодолевая желание коснуться ее.

Когда Эмма ушла, он подумал, что еще никогда женщина не будила в нем такого желания. В конце концов, может быть, влечение к Эмме вызвано ее безупречной грудью. Фиксация фетишиста, реликт подросткового возраста. Но едва эта идея пришла ему в голову, как он тут же отказался от нее.

Грудь Эммы – лишь верхушка айсберга, если вообще уместно так выразиться.

Пьер смотрел, как Гранье на цыпочках перебегал несколько метров, разделявших комнаты. Внезапно Гранье повернулся в его сторону. Пьер отпрянул от двери. Заметил его писатель или нет? Видел ли он, что дверь приоткрыта? Какая разница… Он, конечно, счастлив продемонстрировать свои отношения с Эммой. Может быть, даже нарочно скрипел половицами.

Мразь какая! Конечно, с утра Гранье провел успешную атаку. А она не отказала. Он переспал с ней? Пьер не мог в это поверить. Нет, это невозможно! Не может быть! После того, что они испытали вместе! Но надо признать очевидное: Гранье выходил из спальни Эммы.

Пьер сжал руки в кулаки. В глубине души он едва ли верил в чудо. Счастливая улыбка Эммы, ее медленные жесты, нежность, пылкость, стоны. Уходя с пляжа, она сказала ему, что впервые в тот день земля ушла у нее из-под ног.

Она ломает комедию?

Пьер попытался прогнать отвращение, поднимавшееся в нем. Сегодня ночью у него есть дела поважнее, чем мысли об этом.

Мир на краю хаоса. Знать бы, что Эмма оказалась права, притащив их сюда. Потому что Пьер уже сомневался в цели их приезда: нагрянуть в этот дом, не зная, где Баретт спрятал цифры кода – даже не будучи уверенным, что они здесь, – это ли не безумие? Тоже идея Эммы. За каким чертом он поехал за ней? Он здесь – один из придворных, готовый подчиняться ее капризам.

После бессонной ночи он весь день будет видеть мир в черном свете. Он знал, что стоит ему провести бессонную ночь, и он погружался в депрессию. Это сильнее его. Везет тем, кто умеет мало спать, – живут в два раза дольше, а может быть, в два раза лучше.

Пьер натянул джинсы и рубашку, надел ботинки и спустился по большой парадной лестнице. Эмма сказала, что все комнаты – полностью переделанные Дэном спустя восемь месяцев после покупки дома, – снабжены терминалами, соединенными с центральным сервером. Но компьютеры, за которыми работал сам Баретт, стояли в его спальне и библиотеке. Может быть, стоит начать поиски в этой комнате? Направляясь туда, Пьер, кажется, понял, откуда шел свет, который он сразу заметил из своего окна. Из одной из комнат на первом этаже, готов поклясться. Но кто мог там быть? Охранник жил в маленьком домике у въезда. Гранье с Эммой наверху…

Неужели Эмма все время притворялась?

Он не мог отвязаться от этой мысли. Эмма! Она ведь еще уговаривала его перед уходом:

– Постарайся поспать. Ты, наверное, совсем без сил…

Все со своей лукавой улыбкой.

– …и завтра в семь утра в большой гостиной, ладно?

Конечно, ему и на секунду не приходило в голову, что она ляжет в его постель. Воспоминания о Колльвилле и мысе Манвье всплыли в его памяти. Ему гордиться нечем. Как и ей, конечно. Но после происшедшего не укладывается в голове, что Гранье займет его место!

Пьер дошел до нижних ступенек и бросил взгляд в застекленную входную дверь. Аллея освещена несколькими фонарями, закрепленными на деревьях.

Вдруг раздался сигнал его мобильного.

– Черт! – ругнулся он.

Надо было поставить на режим «без звука». Сообщение от Клары.

Перезв. мне. Срочно. Клара.

16.45. Но сообщение отправлено еще вчера. Пьер подумал, что все же подождет, когда будет более подходящее время для звонка. Не говоря уже о том, что если он позвонит сейчас, то проведет у телефона весь остаток ночи.

Ему показалось, он понял, из какой комнаты льется свет: бальный зал, пристроенный к вилле, покрытый чем-то вроде палаточной ткани в зеленую и белую полоску. Свет шел изнутри и рассеянно освещал соседнюю аллею и сад. Странно. Пьер был готов поклясться, что, когда он ложился спать, свет не горел. Он точно помнил: он тогда высунулся из окна, пытаясь разглядеть версальский замок с подсветкой.

Охранник снова зажег лампы в саду? Если да, то почему? Молодой человек производил впечатление компетентного человека. Наверное, он тут же узнал Эмму, когда они приехали, даже в темноте. Если бы он ее не узнал, им пришлось бы провести ночь на улице, прежде чем они смогли бы связаться с Амелией Баретт в США и получить ее разрешение на вселение. Код доступа, открывавший тяжелые зеленые ворота виллы «Трианон», реагировал только на считывание параметров крови нескольких человек. Если точно, то шести, как им рассказал охранник: Баретта, Амелии, их детей, самого охранника. И Эммы, которая с удивлением узнала, что числится среди этих «шести». Удивление было вызвано тем, что она никогда не была другом семьи и никогда не использовала эту возможность.

Бронированная дверь дома открывалась тем же ключом безопасности, но охранник его дезактивировал.

– Я отключу сигнализацию на входе, – сказал он уверенным тоном. – Иначе вы не уснете! Первый же, кто выйдет подышать, включит ее. Доброй ночи!

Пьер открыл дверь гостиной и вошел. Уже в эту ночь, только приехав, ему казалось, что все это сон. Стены гостиной были покрыты бледно-розовыми обоями и украшены зеленой лепкой того же цвета, который ошарашенный наблюдатель видел на потолке. Поразительный контраст между, с одной стороны, половицами массивного дуба, мебелью XVIII века, зеркалами, люстрами, тщательно отделанным камином и, с другой стороны, электронными экранами, сигнальными лампочками и пультами. Эмма объяснила им, что Баретт модернизировал виллу «Трианон» по планам Элси де Вульф. Он тщательно изучил десятки репродукций рисунков и фотографий того времени. Соединение двух миров – изогнутой лепнины и чистой линии, позолоты и стального покрытия – было взрывоопасным.

Рядом с креслом Людовика XV белые зажимы с телескопическими ручками защищали корпуса маленьких плазменных экранов. Три плоских экрана на стене оживали, когда в комнату кто-то заходил. На первом – фотография Баретта и Эммы в студенческие годы, под ручку. На втором время от времени появлялись различные вертикальные разноцветные полосы. Увидев их, Гранье изобразил удивление и восторг.

– Прекрасно, эта вещь прекрасна! Кто сделал это? И кого это изображает?

Эмма ответила:

– Меня.

– Какой юмор, дорогая моя, какой юмор! В такой час…

Ответ был резким.

– Тем не менее это правда. Картина очень точно воспроизводит матрицу моего генетического кода. Сделал один калифорнийский художник. Произведение цифрового искусства.

– И вам это кажется милым?

– В любом случае, Дэну очень нравилось.

– Не без причины. Самый интимный портрет, какой только возможен…

Рассмеявшись, Эмма прервала сомнительную похвалу Гранье, но ее смех был настолько вынужденный, что Пьер подумал, не смех ли это сквозь слезы.

Пока она объясняла вторую картину, на первом экране сменялись одно за другим изображения. Девочка примерно четырех лет, волосы забраны в длинные хвостики, в коротком миткалевом платье, хохотавшей во все горло, за обеденным столом.

Потом та же девочка постарше, со стрижкой каре, задувает свечи на большом кремовом торте. Наконец, девушка семнадцати-восемнадцати лет позирует перед камерой.

– Тоже ты, само собой? – спросил Пьер.

Он бы дорого заплатил за то, чтобы поближе узнать этого подростка с нежной улыбкой, позировавшего для фотографии, в шортах, с банным полотенцем в руке и волосами, развевающимися по ветру. Он узнал ее зеленые глаза, длинные пальцы и уже невероятно длинные ноги. Сколько Пьер себя помнил, он всегда завидовал Дэну Баретту… и не только его таланту программиста.

– Знаешь, Дэн был не из тех, кто устраивает чей бы то ни было культ. Если бы он знал, что приедете вы, он выделил бы по экрану каждому из вас.

– Как это?

Она вздохнула.

– Я первая открыла дверь. Украшение гостиной и спален подстраивается под приглашенных. Достаточно дотронуться до ручки комнаты, и ваши оцифрованные отпечатки отправляются в центральный компьютер, который программирует экраны. Думаешь, Амелия стала бы терпеть мой портрет?..

– То есть предполагается, что отпечатки уже есть в базе данных компьютера? – перебил ее Пьер.

– Записаны все друзья Дэна, знакомые, ВИП-персо-ны. По крайней мере в его доме в Кейп-Код. Я думаю, здесь просто продублирована та система. Дэн любил удивлять людей и делать им приятное, и…

Ее голос оборвался. Гранье протянул ей руку. Мужественный защитник. Рука на плече. Ему даже не надо было говорить.

Эмма с опущенными глазами и тихим «спасибо» на губах, очевидно, была ему признательна. Пьер всегда ненавидел свое неумение выражать свои чувства, неумение находить нужные слова.

– А третий экран? Он не имеет к тебе никакого отношения?..

Это был портрет мужчины средних лет – пудра, парик, рубашка с жабо.

– Слушай, а ведь правда. Ошибка вышла, – задумчиво ответила Эмма. – Помнится, последний раз, когда я тут была, на экране воспроизводилось «Ню в желтом», одно из любимых моих полотен Модильяни, и несколько вещей Матисса. Этот парень совсем не в моем вкусе.

Гранье подошел к экрану. Затем повернулся, довольный собой, и подвел Эмму к экрану на стене.

– Не обманывайтесь, Эмма, это изображение касается вас больше, чем вам кажется. Ну же, догадайтесь!

– Жан-Филипп, вы очень милы, но загадки в полвторого ночи…

Гранье отпустил руку Эммы.

– Ну же, Эмма, неужели вы не узнаете Ленотра? Это портрет Андре Ленотра!

Воцарилось молчание. Пьер кивнул:

– Что ж, Эмма, ты была права. Дэн донес до тебя свое послание.

– Откуда он мог знать, что я приеду?

Озадаченные, они друг за другом поднялись наверх. В своей комнате, когда Эмма ушла, Пьер принялся проверять Google News по сотовому. Среди его сообщений не было новостей о новых катастрофах, но его это ничуть не утешило. Он лег спать с чувством неминуемой опасности. Странная ясность. Он подумал, что подобное чувство появляется в затишье перед бурей.

Свет зажегся, как только Пьер толкнул дверь большой гостиной. До выключателя он не дотронулся. Рассеянный свет лился из трех электрических светильников, вделанных в стену напротив камина; они придавали комнате вид собора. Спустя несколько секунд загорелись настенные экраны. Поскольку отпечатков Пьера не было в базе данных, компьютер показывал картинки по умолчанию: те же, что вчера. Эмма и Баретт в двадцать лет. Пьер снова подумал, что хозяин «Контролвэр» почти не изменился внешне. Его подруга, наоборот, обзавелась несколькими морщинками, которые он не мог не считать трогательными.

Пьер подошел к портрету Ленотра. Баретт на самом деле знал перед смертью, что Эмма приедет сюда? Он расставил по всему дому указания, чтобы навести ее на след кода? Ленотр спасет мир. Эти слова Баретта были единственным указанием, которое привело их на виллу «Трианон». Маловато. А если они ошибаются? Если портрет Ленотра остался здесь со времени последнего приезда Дэна?

– Что мы здесь вообще делаем? – повторил он вполголоса, разыскивая глазами дверь, которая вела в библиотеку.

Ему по-прежнему не давал покоя свет в саду. Пьер вернулся в коридор и открыл дверь, ведущую к пресловутой пристроенной комнате. Удивленный, он остановился на пороге. За двумя колоннами белого мрамора, высвеченными прожекторами, и тремя ступенями, которые когда-то вели в парк, был врыт бассейн. Большой бассейн двадцать метров на десять, отделанный каррарским мрамором. Он отражался в зеркалах и казался огромным. Почерк Баретта, точно не Элси, подумал Пьер.

Он обошел бассейн, чтобы открыть застекленную дверь. Не видно никакой ручки, никакой кнопки управления. Он вернулся, вышел из комнаты и заново прошел коридор до входной двери в дом.

«Инфракрасный сенсор и автоматическое открывание двери, – подумал Пьер. – Баретт все предусмотрел».

И действительно, не дошел он до двери двух метров, как она открылась.

«Какое счастье, что охранник отключил сигнализацию», – подумал Пьер.

Он бы не вынес вида взъерошенного Гранье, внезапно появляющегося в низу лестницы в пижаме.

Небо было еще темным. Пьер осторожно вышел, остановился на секунду, дал глазам привыкнуть к темноте и пошел налево по аллее, огибавшей дом. Он шел вдоль старых конюшен и заметил интересное бетонное строение, рядом с которым припарковал машину Гранье. Про-тивобомбовое убежище, построенное после Первой мировой войны.

Поскрипывание гравия на аллее от его шагов вспугнуло нескольких спавших на деревьях птиц, и они улетели. Когда Пьер поднял глаза, чтобы посмотреть им вслед, то ногой задел какой-то металлический предмет и упал. Раздалось мощное завывание, как от сирены полицейской машины. Его немедленно окружило облако дыма. Пьер начал чихать, глаза заслезились. Он замер, скорчившись, потом встал и с трудом пошел к дому, кашляя и чихая, глаза жгло огнем.

Охранник с оружием в руке уже подошел к двери и смотрел на него в изумлении.

– А! Это вы? Господи, что вы делаете на улице в такой час?

Пьер, согнувшись, прочищал горло и отплевывался.

– Там был свет, в…

– Заходите. Пойдемте со мной. Не беспокойтесь.

Молодой человек взял Пьера под руку, провел в гостиную и усадил в кресло Людовика XV, стоявшее напротив камина.

– Я налью вам воды. Ничего страшного. Я выключил сирену. Слезоточивый газ, вот и все. Несколько секунд, и все пройдет.

Пьер закрыл глаза и попытался прийти в себя. Раздался голос Эммы.

– Пьер? Ты здесь?

– Все нормально. Я в гостиной.

Эмма вбежала в комнату и с тревогой спросила:

– Что, в конце концов, происходит? Я услышала сирену и увидела, что дверь в твою комнату открыта, а тебя там нет. Что случилось?

– Очевидно, месье не понравился собаке, всего-навсего.

Охранник вернулся, смеясь, со стаканом воды.

– Кагэбэ отлично работает, говорю вам. Ой, вначале была куча проблем. Она начинала выть всякий раз, как по саду пробегал кролик. Теперь работает безупречно. Очень эффективно. То есть мне страшно жаль, что я забыл ее выключить. Хотите что-нибудь, мадам Шеннон? Приготовить вам кофе?

– Э… нет, Терри, спасибо. А вот от чая я бы не отказалась.

Охранник направился на кухню. Эмма выглядела обескураженной. Пьер поднял на нее глаза. На ней были черные брюки и белая блузка. Две верхние пуговицы расстегнуты. Она не успела надеть лифчик. Под блузкой угадывалась ее грудь – высокая, нежная…

Пьер в который раз почувствовал, как она желанна…

Лицо было бледным, и его черты выдавали усталость. Подумать только, она же этой ночью не спала ни минуты. Гранье, наверное, сейчас уже погрузился в такой глубокий сон, что его не разбудила даже сирена.

Пьер стиснул зубы, испытывая муки ревности. Ему подумалось почему-то, что и через двадцать лет Эмма будет так соблазнительно выглядеть.

Он увидел, как губы Эммы приблизились к его лицу.

– Пьер, как ты?

– Уже лучше, спасибо.

Он выпрямился в кресле. Хватит ему одиночества, хватит быть слабым звеном в команде.

– Охранник… Терри, да?

– Да.

– Говорил о КГБ, или мне приснилось? Что это значит?

– Кагэбэ, Пьер, шесть букв. Это собака. Собака-робот… она гуляет в саду и, если замечает подозрительное движение, направляет напрямую видеоизображение на компьютер охраны. Дэн пытался даже организовать передачу этого изображения на сотовый охранника. Но тогда ничего не получилось.

– А команду «кусай» проверяли?

Эмма чуть заметно улыбнулась. Пьер тоже. Деланно, разумеется. Какой дебил назвал так собаку! Кагэбэ – это же надо! Словно во времена «холодной войны». А тут начиналась новая, электронная война.

Эмма продолжила непринужденно:

– Версия 2.0. А между нами, Пьер, что ты делал в такую рань в зоне интересов Кагэбэ?

– Я не мог уснуть.

Эмма сделала паузу.

– Не только ты.

Пьер ответил негодующе:

– Когда тело радуется…

Она нахмурилась:

– Что ты имеешь в виду?

Махнув рукой, он закончил разговор. В конце концов она вольна делать по ночам, что хочет, и это проблема не случайного любовника, а ее мужа – Брэда.

– Хватит! – пробормотал он. – И так уже столько времени потеряли. Я не знаю, как найти то, что ты ищешь на этой пустой вилле, но если не начать…

Эмма не успела ответить. Вернулся Терри с подносом. Умиротворяющие запахи кофе и черного чая лились из кружек хромированной стали. Охранник поставил их на самый маленький из раздвижных столиков.

Пьер понял, что средний служит телевизором, когда Терри нажал на пульт, появились картинки CNN.

– Практично, стол-экран, правда? – сказал Терри, который был рад похвастаться техническим обустройством виллы, пусть и в пять часов утра. – Захотите выключить, просто скажите «стоп». Голосовое управление, как еще у кучи вещей в этом доме. Ах, но мадам Шеннон прекрасно все это знает! Помните, в последний раз? Вы позвали меня на помощь. Хотели посмотреть CNN, а система автоматически переключилась на фильм по Canal Plus. Какая разница, что за фильм, верно? Вы тогда были в комнате «Ты», а перед вами ее занимал месье, не скажу кто… Обязан хранить молчание!

Я поставил Кагэбэ на паузу перед входом, больше она на вас не вызверится, – продолжил он, обращаясь к Пьеру. – На самом деле я страшно рад, что собака действительно работает. Месье Баретт любит, чтобы…

Кажется, он только сейчас совершенно случайно вспомнил, что его работодатель уже не на этом свете. Но это его беспокоило мало. Даже если Амелия продаст дом, он сможет перейти на работу к новому владельцу. Такие охранники по улицам стадами не ходят.

Пьер вставил слово:

– Скажите, Терри: только что, пока не познакомился с вашей… Кагэбэ, мне казалось, я видел свет в бассейне и в саду.

– Во сколько это было?

– Час назад, чуть раньше. Я бы сказал, в половине пятого.

– Ну конечно, в половине пятого! Надо было предупредить вас! Это электронная система напоминания месье Баретта. Каждое утро он плавал по полчаса, начиная без пятнадцати пять. Так что когда в доме есть обитатели, свет и нагревание в бассейне автоматически включаются в полпятого. Все по-прежнему происходит так, как было при жизни хозяина.

– А свет в гостиной зажигается, только если в нее войти?

– Конечно. С бассейном, там как было… Месье Баретт любил, чтобы, когда он в него заходит, там уже горел свет и подогрев. Я сейчас сменю настройки, чтобы вас ничего не смущало.

Эмма глотнула чаю и уточнила:

– Программу автоматического освещения изобрел программист «Контролвэр», молодой парень, индус. Кстати сказать, собаку-робота тоже.

«Все дешевле, чем ночной охранник по французским тарифам», – подумал Пьер. Баретт, как всегда, все просчитал.

– Пойдем? – внезапно произнес он.

– Если ты в порядке, конечно.

Эмма откинула волосы назад и помассировала виски, словно хотела разгладить морщины. Было видно, что она предпочла бы подняться в свою комнату и накраситься. Пьер не смог сказать ей, что так она тоже была ему очень желанна. Но он наклонил голову и вдруг увидел передачу CNN.

– Подожди! Смотри!

Пьер показывал на экран: репортаж из Китая. В низу экрана бежали слова: CNN. Special report. Environmental disaster in Hong Kong.

– Можно включить звук? Где пульт? – спросил он, стоя у экрана.

Но Терри уже вышел из комнаты.

– Телевизор! Звук! Прибавить! – сказала Эмма, четко проговаривая все звуки.

На стене засветился второй экран – та же передача, но с безупречным звуком. Специальный корреспондент CNN в Гонконге стоял на фоне пустого порта. Он рассказывал, что загрязнение сети распространения лишило питьевой воды жителей города. Китайские чиновники, как обычно, старались смягчить плохую новость. Они говорили о промышленной аварии, которая затронула только северную часть города. Уже зафиксировано несколько случаев кишечных заболеваний. А журналист CNN рассказывал неофициальную версию событий. Пострадал весь Гонконг. Заражены, вероятно, триста миллионов человек. Сеть распределения питьевой воды не восстановится несколько недель.

И, наконец, гипотеза террористической атаки. Хотя на этот счет CNN высказалась очень скромно. На самом деле сети распределения питьевой воды в Китае и в своем нормальном состоянии настолько загрязнены, что нельзя исключить гипотезу случайного обострения заболеваний.

Но у Пьера не было ни малейших сомнений. Террористы взяли под контроль систему распределения и намеренно использовали неправильный ход, чтобы ввести в трубы бактерии. Простой escherichia coli достаточно, чтобы вызвать серьезные последствия. И понятно, что провести операцию можно из любого уголка мира. Ужасно. Стоит задуматься над тем, почему до сих пор не поражены Нью-Йорк или Лос-Анджелес.

Пьер переключился на TF1. Вместо мультиков, которые обычно показывали по утрам в субботу, – специальный репортаж. В Швейцарии диагностировали несколько необъяснимых случаев диареи. Правительство попросило жителей больше не пользоваться водой из-под крана и запасать питьевую воду. В Великобритании собралось экстренное заседание парламента, чтобы обсудить происходящее. В Париже спикер правительства указывал, что во Франции водные системы находятся под контролем и приняты все меры безопасности.

– Чушь собачья! – воскликнул Пьер. – Нам устроят второй Чернобыль!

Диктор объявил о созыве министров экологии Большой восьмерки, экстренный саммит в Брюсселе.

– Что они должны решить? – бесился Пьер. – Они ничего, вообще Ничего не могут сделать.

– Зато мы можем.

Легким прикосновением к столу Эмма внезапно выключила телевизор. Ее тон не допускал возражений. В то же время ее взгляд словно спрашивал совета Пьера.

Он поднялся.

– Не терять ни минуты. Но откуда начать, Эмма? Откуда? Под половицами? За стенами? – сказал он, обводя комнату рукой.

Этот вопрос уже задавал вчера в машине Гранье:

– Что именно мы собираемся искать? И где?

– Мы ищем несколько цифр или, может быть, целые инструкции по программированию, если угодно, – ответила Эмма.

– На листке бумаги или в тетради?

– Почему не на пергаменте? Жан-Филипп, не будьте идиотом! Вилла «Трианон» – дом мечты Дэна! В нем нет бумаги!

– Даже в туалете? – усмехнулся Гранье.

Шутка пропала впустую, но он был прав: проблема есть. Скорее всего, цифры кода хранятся в электронном файле, но где он? На компьютере, компакт-диске, карте USB?

Пьер поднялся.

– Надо бы спросить Кагэбэ, что она думает по этому поводу.

Его беспокойство нарастало. Где найти следы Ленотра в этом странном интерьере, одновременно богатом и минималистском, где правит порядок, разум? Здесь каждая вещь на своем месте, как в программе. Исчезло все, что в старых французских домах захламляет этажерки и шкафы. Те таинственные ящики, загадочные сундуки, проеденные червями секретеры, которые одним своим видом пробуждают память о прошлом. А вот у виллы если и была память, она, наверное, рассеялась, как все остальное, по густой сети кабелей и датчиков, структурирующих ее, как вторая архитектура, второй скелет. Пьер чувствовал: Баретту удалось на костяке прекрасного исторического жилища Элси де Вульф создать из невидимых материй и волн собственную структуру, демонстрирующую на этом историческом пятачке классическую манию программистов – чрезмерной простотой скрыть чрезмерное могущество и собственную маниакальную страсть Дэна Баретта: реализовать в одном творении альянс древности и новизны, истории и будущего, начала и конца. Как Господь на заре первого дня.

– Я уверена, что код спрятан в одном из компьютеров, – сказала Эмма. – Я начну с личного компьютера Дэна, в его спальне. Я хотела это сделать вчера вечером, но не смогла…

– Была слишком занята, я знаю, – оборвал ее Пьер.

Эмма промолчала. Она поняла, к чему он ведет…

– Так ты видел, как Жан-Филипп вышел из моей комнаты, да? – воскликнула она.

Пьер пристально посмотрел на нее долгим тяжелым взглядом.

– Это не то, что ты думаешь! Можешь ты мне поверить хоть раз?!

Он не ответил.

– Я что, не заслуживаю твоего доверия? – настаивала Эмма.

На этот раз в его голосе послышалось раздражение.

– Когда мужчина и женщина проводят вместе ночь, – выпалил Пьер, – это всегда не то, что все думают!

– Я не проводила с ним ночь! Пьер, я не могу сейчас тебе все рассказать, ты должен поверить мне на слово, клянусь тебе, что…

Он оборвал ее, сам того не желая.

– Слушай, Эмма, честно говоря, не надо мне ничего объяснять. Мне без разницы.

– О! Черт! Ты прав, не будем терять время! Кроме того, я не должна перед тобой оправдываться, – добавила она, поворачиваясь к Пьеру спиной.

Комната Баретта была обставлена так, как и весь дом. Сверкающий дубовый паркет. Огромная кровать. Стол-экран. Два кресла, из них одно кресло-качалка, перед камином. Над камином на стене плоский экран, больше тех, что в гостиной, на котором было фото Амелии с детьми на фоне египетских пирамид.

Дэн смог подстроить интерьер под свою гостью даже в собственной спальне. А ведь если б он этого не сделал, может быть, она не могла бы даже войти в комнату. Эта мысль не остановила Эмму, которая сразу направилась к кровати, села и повернулась к стене.

«Столик у изголовья. Открыть».

Доска медленно съехала в сторону от кровати, открывая маленький комод, вделанный в стену. Внизу стояла плоская серая штука – последняя модель переносного микрокомпьютера.

– Вот он. Смотри!

Пьер сел на кровать. Эмма подвинулась, сохраняя дистанцию. Парадоксально, но место облегчало работу. Пьер уже видел такие living bed на беспроводной связи в Wired, своем любимом журнале. Ярко-красная, минимум пять квадратных метров, практически отдельная комната.

Матрас, запоминающий форму тела, сохранял идеальное положение. Кровать принимала первоначальный вид – без морщинки, складки – как только человек ее покидал. В изголовье встроены микропроцессоры и датчики. Плазменный выдвижной экран разворачивался за левой ногой. Справа стоял маленький шкафчик с кофе-машиной на голосовом управлении.

Пьер загрузил компьютер.

– Наверное, нужен пароль. Электронный отпечаток? Сетчатка глаза? Образец ДНК Баретта? Что на сей раз придумал твой Дэн?

Он попытался разрядить атмосферу, уже жалея о своих грубых словах. Наверное, надо было поверить Эмме.

– Да нет же, – ответила она, не поддаваясь на иронию, – смотри. Пароль. Надо просто набрать его. Может быть, он оставил старый.

– Что?

– Старый пароль. Которым часто пользовался дома, пока не поустанавливал датчики и биометрию.

Эмма застучала по клавишам. Семь букв. Прописных. АПОЛЛОН.

– Сработало! Смотри…

На экране начали появляться иконки. Среди них несколько желтых папок. Досье Баретта, конечно же.

– «Трианон», «Контролвэр», «Семья»… и «Ленотр»! Должно быть здесь, я уверена!

Пьер смотрел, как рука Эммы направляет курсор-улыбку на папку «Ленотр». «Слишком просто», – подумал он. В самом деле, в папке было несколько файлов по Ленотру, его жизни, произведениям, книгам и посвященным ему исследованиям. Они открыли и быстро просмотрели все файлы. Внутри – ничего. Во всяком случае, ничего похожего на кодовые цифры.

Было уже почти шесть часов утра, когда они добрались до последнего файла, и поняли, что он не открывается. Файл был назван «Сады».

– Ох, нет! Этот защищен, судя по всему! – воскликнула Эмма.

– Да, и я не пойму, как.

– Погоди… Секундочку.

Эмма громко произнесла в компьютер:

– Ленотр.

Ничего.

– Ты действительно думаешь, что документ можно открыть так?! – воскликнул Пьер.

– Если речь идет о Дэне, все может быть, – ответила она.

И повторила громче:

– Ленотр!

На экране компьютера ничего не изменилось. Но над камином послышался шорох. Пораженная, Эмма вскрикнула:

– Экран там, наверху! Пьер! Смотри!

30

Портрет семейства Бареттов, висевший на стене, исчез.

На экране появился большой архитектурный план. Квадраты, прямоугольники, круги, многоугольники.

Рисунок пером по старой бумаге. Он был испорчен на сгибах и защищен прозрачным стеклом и металлической рамкой. Пораженные Эмма и Пьер одновременно встали и подошли к камину.

– Система планировалась с размахом, наверное, она стоила целое состояние, – сказал Пьер.

Эмма не отрывала глаз от рисунка.

– Пьер! – вскрикнула она. – Это план садов Версаля! Вот они: Латона, Аполлон, Северный партер… Подожди. Я просто не верю своим глазам…

Она подошла еще ближе на шаг.

– Здесь внизу дата. Тысяча шестьсот шестьдесят второй! Боже мой! Я уверена, что это первоначальный план Ленотра, тот самый, который Дэн разыскивал!

– Который должен содержать доказательство существования Бога?

Она все ему рассказала вчера, в машине, после выезда из Колльвилля.

– В любом случае, если это тот пресловутый план, Дэн никогда не говорил мне, что нашел его… Как убедиться, что это действительно он? Как узнать, он это или нет?

– Эмма? Пьер? Где вы? – внезапно послышался голос с лестницы.

От неожиданности они вздрогнули. Пьер достал из кармана мобильный, чтобы посмотреть, который час. Полвосьмого… Пьер вспомнил, что должен позвонить Кларе.

Эмма взяла его за руку.

– Это Жан-Филипп. Спускаемся!

Пьер не успел спросить у нее, почему она не хочет, чтобы Гранье узнал об их находке.

– Вы что-нибудь нашли? – спросил Гранье, появившись на пороге.

Эмма холодно ответила:

– Пока ничего о цифрах кода.

Но Гранье заметил план на стене и восторженно воскликнул:

– Нет! Не может быть… Он все-таки нашел!

Схватил очки и начал бесцеремонно рассматривать план.

– Невероятно! Тот самый первый рисунок, это он, я уверен! Какое чудо! Видите вот здесь, подписи? Латона с ее характерным знаком… И место, где потом будет Озеро швейцарцев, вот здесь восьмиугольник, хотя пока еще его не построили… Надо немедленно сравнить его с садами.

– Вы считаете, это самое срочное, что надо сделать? – иронично спросила Эмма.

– Но ведь это оригинальный план, в нем, может быть, и заключена Божественная формула!

– И все же он не имеет никакого отношения к цифрам кода, которые мы ищем.

– Опять эти цифры! Вас еще не тошнит от собственной одержимости?

Пьер и Эмма переглянулись, не ответив. Поведение Гранье раздражало. Его циничное равнодушие было знаком глубокого эгоизма. Он был готов дать загнуться половине человечества, не поступившись своими мелкими страстишками.

Эмма попыталась объяснить Гранье ситуацию: новая катастрофа в Гонконге. Чрезвычайный саммит Большой восьмерки.

Гранье будто пропустил все мимо ушей.

– Вы же видите, эта бумага была очень важной даже для вашего придурка Баретта! Простите, я забыл… В любом случае он хранил этот документ как настоящее сокровище!

– Очевидно, – серьезно ответила Эмма, – у него не было выбора. В тысяча шестьсот шестидесятом году цифровых изображений еще не было. Он покупал и другие рукописи – Наполеона, Черчилля, Джефферсона.

– Вещи, дорогие сердцу, никогда не доверяют компьютеру.

Гранье сделал паузу, предоставив Эмме и Пьеру обдумать свою мысль.

– Вот что я вам предлагаю, – продолжил он. – Вы продолжаете поиски, а я иду в малый парк с этим планом, с которого сначала сниму копию. В любом случае здесь от меня толку немного.

Это всех устраивало.

Пьер занялся компьютером, пытаясь получить доступ к «непокорной» папке. Как только он положил руку на курсор-улыбку, экран засветился и он увидел, что на сей раз файл «Сады» доступен. Пароль «Ленотр», который произнесла Эмма, позволил открыть и его.

В презентации Power Point содержались все планы Ленотра, известные на сегодняшний день. Последний, самый старый, датированный 1664-м годом, был очень похож на тот, что висел на стене. Гранье торопил Пьера.

– Хотите, распечатаю его вам на A3? – предложил Пьер.

– Погодите-ка, мне казалось, в этом доме и бумаги-то нет, – съязвил Гранье.

Пьер оставил замечание без ответа и отправил файл на печать.

– Я покопаюсь в жестком диске. Может быть, найдется еще что-нибудь. – Он повернулся к Эмме. – А ты пока не поработаешь с компьютером в библиотеке?

– О'кей, – ответила она, – уже начала.

Гранье сидел в кресле-качалке. Он начал карандашом перерисовывать план 1662 года в маленькую записную книжку.

Пьер вышел в коридор и набрал номер Клары. Занято. Как всегда, занято.

Его позвала Эмма.

– Пьер! Я не могу загрузить этот компьютер!

Он вздохнул: как это свойственно Эмме. Когда у нее что-то не получается, она напрямую не просит о помощи, а просто ставит перед фактом. Она привыкла к тому, что люди опережают ее желания, и поэтому не видит необходимости четко их формулировать. Пьер вспомнил, что такой она была и в те годы, когда они работали вместе.

Пьер спустился в гостиную, он решил проблему за три секунды и, довольный, вернулся наверх, где застал Гранье за компьютером Баретта.

– Как можно сходить с ума по компьютерам? У меня крышу сносит от кухни! Вот это действительно роскошно! – Он усмехнулся. – Хотя моя домохозяйка не умеет сварить простейший кофе…

– Она немая, ваша домохозяйка? – поинтересовался Пьер.

– Нет, с чего вы взяли?

– Голосовое управление.

Гранье проигнорировал замечание.

– В отместку за эту красоту, – продолжал он, – повсюду экраны, цифровые картины гениальных художников… По-моему, вульгарно, вам не кажется? Вы же видели на кухне натюрморт Гогена? Очевидно, от американцев нельзя требовать какого-либо вкуса! Им хватает, что они круче всех в мире.

Пьер не стал говорить, что у Баретта было достаточно средств, чтобы скупить пятьдесят оригиналов Гогена, но он предпочитал тратить деньги на борьбу с бедностью. Он подумал: «Ведь ты, кретин, никогда не отдашь бедным тридцать процентов от своих авторских гонораров!» В его мысли ворвался телефонный звонок. Клара.

– Дорогой, это ты? Наконец-то! Где ты?

– В Версале.

Клара, казалось, ничуть не удивилась.

– Пьер, ну что такое! Я часами жду, когда же ты мне перезвонишь! Ты не получил сообщение?

– Да, Клара, получил. Я пытался перезвонить, но у тебя было постоянно занято.

– Пьер! Пьер! Ты меня слышишь?

– Да, дорогая. У вас в Але все нормально?

– Здесь все нормально, но вот у твоего шурина, Жака, проблемы. Звонила твоя сестра: он в больнице Сен-Жозеф-Сен-Люк!

– Жак? Что с ним?

– Вчера он плохо себя чувствовал. Принял две таблетки, ему стало еще хуже. Тошнило… Он упал.

– Не может быть! Где он?

– В больнице, в Лионе, я же тебе сказала. Его обследуют. Врачи в замешательстве…

– А почему, Клара? Клара, ты слышишь?

Пьер сделал несколько шагов – плохая связь.

Тем временем Гранье вышел из спальни Баретта с записной книжкой в руке и жестом дал понять, что собирается выйти из дома.

Клара продолжала:

– Такое впечатление, что заражена вода. В Лионе запретили пить воду из-под крана. – Не дожидаясь, пока муж ответит, она прокричала: – Пьер! Пьер! Алло!

Ты меня слышишь? Как мне поступить с детьми? Может, брать воду из бассейна и кипятить ее?

В другое время он бы пошутил, ответив Кларе, что в худшем случае надо мыться в воде от лапши. Но сейчас было не до шуток. Он понимал, что проблемы с питьевой водой в Лионе не случайны, немедленно проведя параллель с Гонконгом. Террористы могли войти в цифровые системы станций очистки, изменить результаты анализов, сменить дозировки, дать некоторым бактериям возможность развиваться.

Но почему после Гонконга Лион? Не Токио, не Лос-Анджелес! Несомненно, надо ждать, что киберпираты предъявят свои требования. Однако почему они до сих пор этого не сделали?

Закончив разговор с Кларой, Пьер вернулся к компьютеру Баретта. Он уже начал сомневаться, что что-нибудь вообще найдет.

Вероятность найти код в библиотечном компьютере казалась еще меньшей. В эти машины слишком просто проникнуть. Если Дэн Баретт считал необходимым спрятать код, то наверняка выбрал место понадежнее.

Пьер, раздумывая, вышел из спальни Баретта. Прошел перед комнатой, дверь которой была полуоткрыта. На экране было обычное фото версальского замка на закате, снятого со стороны садов. Пьер зашел в соседнюю комнату: здесь то же самое фото, но на сей раз снимок сделан с Мраморного двора. То же в комнате, которую занимал Гранье: опять замок, вид с высоты. Пьер торопливо спустился по лестнице, направляясь к Эмме, которая по-прежнему сидела в библиотеке перед компьютером.

– Эмма! В какой комнате ты обычно останавливалась?

Она ответила, не отрывая глаз от монитора:

– В твоей. То есть Эммы Браун. Дэну страшно нравилось, что табличка с моим именем уже висела на двери.

Пьер торопливо подошел к ней, взял за руку.

– Пойдем скорее!

– Пьер, да что такое?

– Иди за мной!

Он подвел ее к двери комнаты «Эмма» и попросил, чтобы она сама повернула ручку двери. Накануне вечером дверь уже была приоткрыта. Эмма подчинилась и первой зашла в комнату.

На стене фото Версаля сменилось чередой черно-белых портретов. Портретов собак.

– Ты любишь собак? – спросил Пьер.

Она повернулась.

– Пьер, в конце концов! Что мы здесь делаем? Зачем ты приволок меня сюда? Я наизусть знаю эту комнату! Наконец, если уж ты действительно хочешь знать, я ненавижу собак!

– Ах, ты не любишь собак?

– Нет. Какая-то шавка покусала меня, когда мне было пять лет, – на икре остался ужасный шрам. Дэн, кстати, прекрасно это знает. Не понимаю, зачем он украсил мою комнату собаками.

Пьер, загипнотизированный картинками, едва ее слушал. На последней фотографии – пожилая дама в маленькой шляпке в саду. На руках она держала пуделя.

– Это Элси де Вульф! – воскликнула Эмма.

Пьер и Эмма переглянулись, понимая: что-то они упустили.

– Слушай, наверное, Дэн не случайно проделал это, – пробормотала она. – Не случайно.

– Поняла? Изображение собак появились, когда на ручке отпечатались твои пальцы! Когда я открывал дверь, такого не произошло. Это точно послание Баретта.

31

Туннель под стелами пуделей! Представь, как я разволновался! Что там внизу? Если б я мог перепрыгнуть через стену, разделяющую виллу «Трианон» и версальский парк, я бы это сделал. Я прошел к входу в парк с радаром в руке, чтобы подойти к воротам Сент-Антуан. Стоявший на входе парень, который сдает в аренду велосипеды, никогда не видел, чтобы я бежал так быстро. Добравшись до другой стороны стены, я включил радар и пошел по лугу в сторону Большого Трианона, не отрывая глаз от контрольного экрана. Подземелье, которое я нашел, оно что, идет дальше в эту сторону? Соединяется с другим концом под покоями госпожи де Ментенон? И если все так, почему его не нашли многие поколения исследователей, перекопавших весь Версаль?

Я пробежал метров двадцать. Изображение на контрольном экране становилось менее четким. Туннель уходил слишком глубоко. Но я уверенно двигался в сторону Большого Трианона. К сожалению, меня заметили. Я остановился.

Лучшее решение – вернуться на собачье кладбище и копать. Наверное, Элси и ее муж завалили вход как попало: в конце концов, они же не старались спрятать вход в подземелье. Но у меня не было необходимых инструментов, и, кроме того, должен был вот-вот вернуться охранник.

Я дождался следующего дня и нашел новый предлог, чтобы отослать Терри. Я послал его в Орлеан забрать мебель, которую купил по телефону у антиквара. Я не хотел, чтобы он узнал о моем секретном проходе. Не сейчас.

Ночью я все тщательно продумал. Восстановил картину из кусочков. Понял, почему в письме Элси, побудившем меня купить виллу, рассказывалось о смерти собаки и одновременно о находке туннеля.

[…]Подземельная галерея начинается там, где мы раньше вдвоем пили с тобой чай, – помнишь? 

Связь двух событий очевидна. Чарльз Мендль и садовник нашли проход, когда копали могилу для собаки.

А столик из кованого железа! Конечно, его поставили туда, чтобы Элси могла пить чай в компании милых ее сердцу пуделей.

Все же для начала нужно решить техническую проблему. Я ошибся, считая, что супруги Мендль просто закрыли вход крышкой. Они запечатали его цементной плитой и засыпали землей, на которой с тех пор – уже долгие годы – буйно проросла трава.

Нужен отбойный молоток. Вторая сложность: чтобы добраться до чрева Большого Трианона, мне придется разобрать туннель там, где, если верить Элси, он обрушился, – в двухстах метрах от виллы. Одним словом, на этот раз мне нужна помощь. По возможности, тайная.

Я обратился к парню, которого рекомендовал один из твоих старых друзей – француз, скупающий убыточные предприятия, помнишь? Эффект был немедленным: Альвес, португальский строитель, предприятие которого было ликвидировано три недели назад, появился очень быстро. Пятнадцать тысяч евро, если он будет держать язык за зубами, – и он мой.

Альвес вскрыл вход меньше чем за полчаса, но вот с расчисткой завала и укреплением галереи там, где она грозила провалиться, провозился больше четырех часов. Все это время я наблюдал за ним. Как только там, где Элси была вынуждена остановиться, открылся проход, я прошел в него и дальше в галерею, держа перед собой один из громадных галогеновых фонарей Альвеса. Строитель шел в нескольких метрах за мной. Проход вел на юго-запад, в сторону Большого Трианона, как я и определил раньше. Однако идти под сводами оказалось трудно. Земля была скользкой. На мокрых камнях выступали жемчужинки воды, потом камни падали. Мы прошли примерно километр, и снова тупик – нагромождение камней и валунов.

Направление – юго-запад, расстояние – чуть больше километра от виллы «Трианон», глубина – три-четыре метра под землей.

Все указывало на то, что я находился в нескольких метрах от комнаты, которую мы тогда прозондировали. Но прибор в то время не показывал ничего: каменная стена была слишком толстой.

Однако на сей раз контрольный экран завибрировал тогда, когда я собрался уже выключить его, повернуться к Альвесу и попросить его принести динамитные патроны. Появилась картинка: в трех метрах от нас, направо, пещера. Пять квадратных метров площади.

– Да!

Мой победный крик явно удивил Альвеса, но он удержался от расспросов. Он понимал, что маячащие перед ним пятнадцать тысяч евро предполагают молчание и в процессе происков… Его не было минут двадцать. Что делать дальше – он знал. Длинный провод. Три заряда динамита. Глухой звук взрыва. Дать осесть огромному облаку пыли.

Когда мы вернулись на место взрыва, под лучами фонарей увидели маленькую металлическую дверь. Альвес оказался потрясающим помощником: петли, погнувшиеся от взрывной волны, легко поддались.

Вот она, тайная комната.

Она была настолько узкой, что мы могли забраться в нее только ползком. Из-под моих ног прошмыгнула крыса, и от неожиданности я выронил фонарь. Альвес пнул крысу и, поскользнувшись, упал. Я подобрал фонарь, осветил дальнюю стену комнаты и под темной почвой увидел два маленьких сундучка, украшенных серебром. Я шагнул вперед, испытывая восторг и сомнения. Что я чувствовал? Скорее всего, страх. Страх открыть то, что я искал целых три года! В этих ящиках действительно хранятся самые ценные рукописи?

Сундуки были заперты на висячие замки. Я поднял их. На удивление легкие, но не пустые: я чувствовал это.

– Вряд ли они набиты золотыми слитками! – воскликнул Альвес, стоявший за моей спиной.

Кажется, он не осознавал ни возможных последствий, ни уникальности открытия. Видел всего-то пару проржавевших ящиков, потерявшихся в глубине одного из обычных подземелий.

– Не волнуйтесь, я не деньги ищу, – ответил я.

– Тогда что же?

– Бумаги.

Он непонимающе посмотрел на меня, обводя комнату лучом своего фонаря, и спросил:

– Поднимем их наверх?

Можешь представить себе, какие мысли роились в моей голове, когда мы шли обратно с этими сундуками? Я был почти уверен: наконец-то держу в своих руках кусочек Истории, который так давно искал. Однако меня терзали сомнения: в этих сундуках находятся архивы Людовика XIV или только Людовика XVI? Здесь есть план Ленотра или нет?

Дойдя до виллы, мы поставили ящики на веранде. Альвес снял замки и ушел мыть руки, давая понять, что его работа на этом закончена. Он не поднял крышки сундука. Может быть, догадался, что я хотел сделать это сам.

Я пошел в свою спальню, взял пятнадцать тысяч евро, отдал их счастливому Альвесу и простился с ним. Закрыв за ним ворота, я побежал к дому по платановой аллее. Вдруг меня кольнуло еще одно сомнение: может быть, Наполеон уже воспользовался этими архивами и изъял из них какие-то документы, чтобы оставить при себе? Приближаясь к драгоценным сундукам, я испытывал странное чувство уверенности и беспокойства. Чувствовал себя великим, с одной стороны, а с другой – испытывал трепет. Сейчас я возьму в руки документы, к которым до меня прикасались только Людовик XIV, Людовик XV, Людовик XVI и Наполеон. Я был их наследником, воспреемником! Хозяин современного мира рядом с хозяевами мира прошлого. Хранитель многих секретов. И, может быть, секрета Бога. Я был новым Моисеем.

Когда я сидел, глядя на сундуки, я думал о тебе. Только о тебе, ни о ком другом, клянусь. Я так хотел, чтобы ты была рядом.

Я, затаив дыхание, открыл сундук побольше. В нем лежали связки писем и пожелтевших бумаг, перевязанные ленточкой или собранные в изящные переплеты. Я пробежался по названиям и заголовкам и отметил, что слово «король» написано по-разному, словно документы XVII и XVIII веков лежали вперемешку. Хороший знак.

На первых листках, по меньшей мере тридцати, я увидел таблицы из широких столбцов с заголовками: «Имя/Возраст/Приметы». Списки людей, за которыми устанавливали наблюдение, никак иначе. Другие начинались со слова «дело»: «дело Калас», «дело иезуитов»… Я полагал, что это указания Людовика XIV его тайной полиции.

Затем я открыл счетную книгу «Г-на де Кольбера для Короля Франции», подзаголовок «Версаль, 1663–1685»: значит, хранители Версаля сегодня работают со счетами подчищенными или урезанными, потому что записи настоящих расходов Людовик XIV сохранил только для себя! Уж конечно, здесь зафиксированы расходы на строительство знаменитой лестницы Костелло, но это я проверю потом.

Я торопился открыть другой ящик. Однако следующая находка заставила меня временно об этом забыть: «Резюме соглашения, установленного между г-ном Мари Жозеф Поль Ив Рош Жильбер Мотье, маркизом де Лафайетт, и г-ном Джорджем Вашингтоном, главнокомандующим американской армией, 6 февраля 1778 г.». Всего одна страница, английская и французская версии, так что мне не пришлось перечитывать, чтобы понять невероятную историческую ценность этого документа. Истинные причины французской поддержки американских «инсургентов» во время Войны за независимость! Существование соглашения ты знаешь не хуже меня, тайной сделки между французами и американцами, добавление к знаменитому договору о дружбе, союзничестве и торговле! В качестве вознаграждения французам за поддержку выступления против Британской империи американцы после освобождения от английской опеки начинают помогать Франции (которая уже владела Луизианой, помнишь, да?) отвоевывать Канаду! Если бы это соглашение обрело силу, в XIX веке на североамериканском континенте господствовал бы язык Мольера… И ведь только революция помешала Людовику XVI реализовать этот план! Большой дурачина был намного лучшим стратегом, чем принято считать. А Бонапарт – намного худшим, если вспомнить, что, запутавшись в долгах, он продал Луизиану за двадцать миллионов долларов, навсегда отказавшись от мечты о французской Америке…

Я открыл второй сундук, тоже хранивший несколько связок писем, соглашений и деклараций. Я провел часы за их чтением, просто ради удовольствия. Узнал, почему туннель, связывавший Большой Трианон с одноименной виллой, был выкопан в эпоху Людовика XVI: он позволял-ему покинуть королевское поместье абсолютно тайно. Его брат, будущий Карл X, любитель красивых женщин и галантных свиданий, был первым, кто использовал тайный ход; это позволяло ему проводить ночи в своем охотничьем домике, и никто не замечал его отсутствия…

Но я не терял ни минуты в тот день на изучение драгоценных исторических документов.

И мне не пришлось долго искать.

Под бумагами я увидел план, сложенный вчетверо. Когда я раскрыл его, у меня задрожали руки.

Вот он – первоначальный план садов Ленотра!

32

– Canis lupus, это что значит?

– Собака-волк, это латынь.

– У меня тут файл так называется.

– Посмотри на всякий случай…

Эмма и Пьер вернулись в спальню Дэна и, сидя на огромной кровати, искали файлы, содержащие слово «собака», последние книги, оцифрованные Дэном на эту тему, все, что могло касаться этой темы.

Они перевели слова «собака» и «пудель» на десять языков, пытаясь найти некую тайну, ускользавшую от них. Безрезультатно.

– Понятно, – объявила Эмма, просмотрев файл Canis lupus. – Это список газетных объявлений. Помню, Дэн хотел сравнить цену живой собаки со стоимостью Кагэбэ.

Пьер удивился.

– Никогда не думал, что он занимался подобными мелочами!

– Ох, знаешь, Дэн всегда был непредсказуем.

Эмма опустила руки на колени. Пьер, стоявший у окна, поскреб пальцем выступающий кусочек штукатурки.

Какое-то время они молчали, пытаясь понять закодированный тайный смысл.

– Смотри, – сказал он, поворачиваясь к Эмме. – А если Баретт просто имел в виду, что надо искать рядом с собаками?

– А сейчас мы чем занимаемся?

– Нет, я имею в виду физически рядом с собаками: место, где находится их конура, корзина, миска, что еще у них бывает…

Звонок телефона не дал Эмме ответить.

– Это Брэд! Погоди секунду, ладно?

Она пошла к двери. Звонок Брэда был некстати, но – она бросила взгляд на часы на правой руке: в Сан-Франциско сейчас час ночи, – а он пытался созвониться с ней весь вечер.

– Как ты, малышка? Я беспокоюсь о тебе. Дорогая, мне не нравится, что ты сейчас во Франции.

Она хотела сказать Брэду, что в Париже сейчас не опаснее, чем в американских городах. И что, видимо, именно здесь решается судьба самой могущественной державы мира. Но промолчала, потому что больше всего ее взбесило, что он назвал ее babe – малышка. Ей не правилось, когда он ее так называл, но Брэд не изменял своим привычкам.

– Слушай, Брэд, у меня мало времени. Я занята… Да… Очень важно. Расскажу потом… Все хорошо, правда…

– Ты все еще в Арроманше?

– Нет, я в Версале, в доме Дэна.

– А! Отличная идея! Там ты в безопасности! Ребекка с тобой?

– Пока нет, но я надеюсь, она присоединится ко мне. Эмма не хотела говорить ему о том, что Ребекка беременна. Он и так скоро об этом узнает.

– Когда ты обратно в Сан-Франциско, darling?

– Не знаю. Как только закончу все дела!

– Мне не нравится, что ты во Франции, – повторил он.

Что еще? За этим последуют привычные тирады про Францию: «архаичная», «претенциозная»… Эмма знала, что Брэд считал французов непревзойденными только в любви. «Это я хотя бы проверил», – говорил он с улыбкой, бросая на Эмму красноречивый взгляд.

– А с акциями «Контролвэр» как поступишь? Эмма, на Уолл-стрит акции стремительно летят вниз, подумай…

Эмма едва не ответила мужу: подожди день или два. Если у нас все получится, они взлетят с невиданной скоростью; если нет, упадут очень надолго. Сейчас ей казалось, что события скорее будут развиваться по второму сценарию. Но если она все расскажет Брэду, то нарушит закон. С такими вещами Эмма не шутила. В «Беркинс энд Шеннон» она уволила одного сотрудника, который нравился ей больше всех остальных, за то, что он играл на бирже в свою пользу, используя информацию, полученную на работе. Его уволили в течение часа. Десять минут на сбор вещей. Такой непреклонной, как в тот день, Эмма не была никогда.

Кроме того, в глубине души она сейчас понимала: согласиться на то, чтобы Брэд продал акции «Контролвэр», – все равно что предать память о Дэне. Пережить его смерть еще второй раз.

– Делай как хочешь, – процедила она, – сейчас у тебя больше информации, чем у меня.

– Эмма, в чем дело? Милая, мне так тебя не хватает, я…

Сигнал – звонок по другой линии – прервал нежности Брэда.

– Ребекка звонит, отключаюсь! Поговорим вечером. Обнимаю.

– До вечера. Люблю тебя.

«Люблю тебя»… Переключаясь на звонок Ребекки, Эмма подумала о том, насколько машинально Брэд произносит эти слова.

Она часто видела на его прикроватной тумбочке книгу «Мужчины с Марса, женщины с Венеры». Первая заповедь (для него): говорить своей женщине «люблю тебя» два или три раза в день, чтобы она чувствовала себя уверенно (и оставила в покое).

– Мама, ты где? – кричала Ребекка.

– Милая, я в Версале, в доме Дэна Баретта. Вилла «Трианон». Помнишь, я тебе рассказывала? Ты не смогла бы приехать? Лучше поговорим при встрече, да, дорогая моя девочка?

Эмма чувствовала, что дочь пытается уклониться от ответа.

– Знаешь, мам, говорить не о чем. Я решила. Аборта не будет.

– Послушай, не будем сейчас это обсуждать! Телефон может отключиться в любой момент. Ребенок – это очень серьезно…

– Это ты мне говоришь?

Эмма прикрыла глаза: Ребекка задела больное место. Она решила не реагировать на замечание дочери.

– Может, запишешь адрес? Улица Фобур-Сент-Анту-ан, дом пятьдесят семь. Приедешь, как сможешь, хорошо? Сегодня после обеда?

Эмма отключилась, так и не получив никакого ответа, и сказала себе, что, скорее всего, Ребекка не приедет. Затем вернулась в комнату «Я». Пьер посмотрел на нее, по его глазам Эмма поняла: он догадался о ее проблемах. Но спрашивать ни о чем не стал.

– О чем мы говорили перед тем, как мне позвонили? – спросила Эмма.

– Что надо обыскать место, где жили собаки Элси.

– Только вот никто не знает, где это…

– Вчера вечером, когда мы приехали, у входа, по сторонам аллеи, я видел две конуры.

А ведь он прав. Эмма даже не подумала тогда, зачем они нужны: цепи есть, а собак нет.

– Так пойдем? – предложил Пьер.

Они спустились по большой лестнице и быстро вышли во двор. Было уже одиннадцать, солнце на безоблачном небе ярко освещало Большой канал, оранжерею, оба Трианона. Мог ли такой прекрасный день закончиться апокалипсисом?

Пьеру захотелось, взяв за руку Эмму, не спеша прогуляться по аллеям, забыв обо всем на свете.

Они торопливо подошли к решетке. Справа, под большими деревьями, напротив домика охранника, стояли две деревянные конуры. Первая, высотой примерно метр, была похожа на миниатюрное горное шале. Над дверью вместо досок было два цветных стекла. Вторая конура светлого дерева выглядела привычнее.

– Таких полно во всех садах мира, – сказала Эмма.

– Зато вторая – прямо радость антиквара, – продолжил Пьер.

Он опустился на колени, пытаясь заглянуть внутрь. В это время из своего домика вышел Терри, и Эмма направилась ему навстречу.

– Мы ищем одну пустяковину, которую Дэн Баретт, возможно, спрятал здесь, – объяснила она охраннику.

Терри фыркнул:

– Вряд ли месье Баретт сделал это!

– Почему? – спросила Эмма.

– Это была конура Галаада. Огромная немецкая овчарка, самец, нежный с детьми, но суровый с чужаками. Месье Баретт всегда обходил его стороной. Он больше любил электронного пса!

– Но мы можем все же посмотреть?

– Если не боитесь испачкаться…

Пьер по-прежнему рассматривал большую конуру со всех сторон. Пусто. Эмма молча наблюдала на ним. Неожиданно она воскликнула:

– Пьер, идея! Я, кажется, знаю, где Дэн спрятал файл!

Он бросил на нее беглый взгляд и, будто не слыша, тщательно осмотрел вторую конуру. Эмма повернулась к Терри.

– Кагэбэ! Где сейчас электронный пес?

– В своей конуре… хотя нет: подзаряжается у меня на кухне.

– Скорее! Идем туда!

Эмма сделала Пьеру знак следовать за ними в помещение для охраны. Раньше она никогда туда не заходила. Это был маленький домик, входная дверь открывалась прямо в гостиную, которую надо было пройти, чтобы попасть на кухню, где вперемешку лежали инструменты для домашней работы: клещи, ключи, молотки, дрель, механическая ножовка…

Собака-робот, подсоединенная к электрическому соединению, стояла, согнув задние лапы, на пластиковом столе.

– Я уверена, что Дэн оставил USB у нее под брюхом, – сказала Эмма. – Или какую-нибудь блоху, содержащую цифры кода.

– Я бы сильно удивился, – буркнул Терри. – Знаете, я ее рассмотрел… Не думаю, что Кагэбэ прячет что-то где бы то ни было.

Пьер подошел к «собаке» и осторожно поднял ее, чувствуя спиной подозрительный взгляд охранника.

– Вы ее уже разбирали?

– Я бы не рискнул!

– Можно я попытаюсь?

Охранник нахмурился:

– Если вернете ее в рабочем состоянии…

Эмма сказала Пьеру, что присоединится к нему позже. Она хотела поговорить с Терри с глазу на глаз.

Эмма проговорила с Терри более получаса. С кем Баретт встречался? Чем был занят? Какие отдавал распоряжения? Ей важна была каждая мелочь, каждая деталь.

– Знаете, у него была одна навязчивая идея, когда он приехал в июле, – внезапно сказал Терри.

– Какая?

– Гингко билоба. Знаете, что это, да?

– Дерево?

– Дерево, мадам Шеннон, но не просто дерево! Гингко виллы «Трианон» пострадало в ураган тысяча девятьсот девятого года. Месье Баретт обожал это дерево, он все сделал, чтобы спасти его.

– Правда? Он никогда не рассказывал мне об этом. А где оно, это гингко билоба?

– В глубине сада, около стены, окружающей виллу. Дерево же затеняет могилы.

Эмма удивленно посмотрела на охранника:

– Могилы? Здесь есть кладбище?

– А вы никогда его не видели? Да собачье кладбище. Леди Мендль обожала пуделей, и…

Но Эмма его уже не слышала.

Терри видел, как она обежала вокруг дома и направилась к стене, отделявшей виллу от дворцового парка. Собачьи могилы? Ведь она должна была их видеть, когда Дэн показывал ей сад. Но Эмма тогда разглядела только открытый бассейн – старый бассейн леди Мендль, и маленькие тенистые аллеи, уставленные скульптурами.

Она издалека увидела дерево – красноватый ствол, листья в форме бабочек.

Справа четыре мраморные стелы выстроились вдоль стены. Эмма подошла поближе. На четырех надгробиях были фотографии пуделей. Посвящения, выгравированные на мраморе, уже нельзя прочитать, они поросли мхом и покрылись пылью. Эмма, казалось, различила «Ж» и «И» на одном памятнике, на другом дату – «1922», кажется. Элси де Вульф была помешана на своих собаках, если хоронила их, как людей. Эмма представила, как Элси оплакивала своих пуделей. Интересно, с Кагэбэ леди Мендль поступила бы так же? Почему нет…

В нескольких метрах от могил круглый столик кованого железа и четыре стула в стиле ар-нуво соседствовали с фонтаном.

Эмма провела по стулу кончиками пальцев, села и стала смотреть на стелы. Непонятно почему, мир кладбищ ее очаровывал. Спокойствие и грусть, свойственные этим местам, будили в ней странное блаженство.

«Элси располагала могилы со знанием дела, – подумала Эмма. – И места осталось много. Здесь можно захоронить целый зверинец».

На секунду она замерла перед стелами. Ее поразила одна деталь. Когда они с Пьером просматривали фотографии, она заметила три могилы. А здесь их четыре!

Эмма побежала к вилле и стремительно бросилась в комнату. Она смотрела, как на экране сменяются фотографии, и на этот раз внимательно читала надписи.

Троп, 1908 – 1915.

Би-боп, 1919 – 1922.

Желли, 1922 – 1932.

Затем появилась фотография Элси де Вульф, позирующей в саду с новым пуделем: леди Мендль и Луна, июль 1949. На заднем плане – та самая стена. Эмма подошла к экрану. За спиной Элси на фоне стены виднелись три могилы. Две друг напротив друга, третья дальше примерно на два метра.

– Пьер! Подойди сюда, посмотри! – вскрикнула она.

Пьер, занимавшийся собакой-роботом в спальне Дэна, быстро пришел к ней. Он ничего не нашел, ни на, ни в Кагэбэ. А процесс сборки всех винтиков его утомлял. Сложнее, чем сборка кухни, которую Клара купила недавно.

– Видишь? – спросила Эмма, показывая на фотографию, после того как все ему рассказала. – На фотографии, сделанной перед смертью Элси в тысяча девятьсот пятидесятом году, всего три могилы. Четвертой должна была быть могила Луны, пуделя, которого она держит в руках. Но если это так, почему эта могила находится между тремя другими, а не рядом?

– На могилах нет имен? – спросил Пьер.

– Есть, но их не прочесть, пойдем посмотришь…

На улице уже было нестерпимо жарко, солнце стояло в зените. Пьер присел около одной стелы и дотронулся пальцем до надписи на надгробье.

– Не прочесть, говорю тебе, – настаивала Эмма.

Пьер загадочно улыбнулся.

– Не скажи… Не суетись, я сейчас!

Он вернулся пять минут спустя с ведром воды и миской, наполненной мелким песком, и вытащил из кармана совок.

– Ничего не напоминает? – спросил он, не оборачиваясь.

Точно так же, как на американском кладбище, Пьер начал покрывать верхнюю часть стелы мокрым песком. Затем аккуратно провел совком поверх букв. Эмма, едва сдерживая нетерпение, стоя рядом с ним, читала буквы по мере того, как они появлялись. Когда Пьер наконец поднялся, надписи можно было прочесть.

Троп, 1908 – 1915.

Би-боп, 1919 – 1922.

Урс, 1950 – 1964.

Желли, 1922 – 1932.

Они остановились перед стелой, которой не было на фотографии леди Мендль.

– Собаку не могли похоронить здесь в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году! – воскликнула Эмма. – Элси уже четырнадцать лет была мертва! Кроме того, ты же видел на фото: последнего пуделя звали Луной, а не Урсом!

Пьер молчал.

– И ты заметил, Пьер? У него французское имя. Странно. Почему «Урс»? Должно же быть английское имя, верно? Может, Элси в старости чувствовала себя больше француженкой? И все равно странно…

Пьер, резко поднялся.

– Повтори, что ты сейчас сказала!

– Что это странно?

– Нет, перед этим!

– Почему у последнего пуделя французское имя – «Урз»?

Пьер пристально посмотрел на нее. Эмма произнесла это имя не так, как в первый раз. Хоть она и безупречно говорила по-французски, все же вместо «с» произнесла «з», сама того не заметив.

– Эмма, я понял! Понял! Это не французское слово! Это не перевод английского «медведь»! Это английский, то есть…

– Английский? То есть «принадлежит нам»?[17]

– «Нам»… это «наш», Эмма! «Ленотр»!

33

Я сидел на ковре на веранде, разложив перед собой план.

Это было настоящее чудо. Прекрасный рисунок, сделанный карандашом и пером, сепией, раскрашенный бледными голубыми и зелеными тонами. Время не тронуло бумагу, несмотря на три с половиной века, которые рисунок находился под землей. Он был меньше, чем я воображал (в ширину примерно метр), и состоял из двух листков, подобранных и склеенных вместе; на месте склейки – полоска бумаги.

На документе не было подписи Ленотра. В ту эпоху авторы редко подписывали свои работы, выполненные отчасти их учениками в мастерских. Но на этом чертеже значилась дата: 1662. Для меня она была ценнее всех печатей и подписей. Как и на плане 1664 года, найденном французским ученым, который я смог тщательно рассмотреть в Национальной библиотеке, на моем была филигрань, водяной знак в виде цепи мальтийского креста, и метка производителя бумаги: БК, Бенуа Коломбье.

Я наизусть знал планы садов Версаля – всех времен. Так что с первого взгляда понял, что рисунок, который я держал в руках, был в действительности «планом». Иначе говоря, проектом, который никогда не был реализован (во всяком случае, полностью), а не зарисовкой с уже существующего сада. На нем присутствовал «скелет» парка со всеми давно знакомыми чертами: аллеями, боскетами, бассейнами. Но на месте будущего Озера швейцарцев – большой восьмиугольный бассейн, обсаженный по периметру деревьями. И второй сюрприз на большом прямоугольнике газона, расположенного между партером Латоны и бассейном Аполлона, – «Королевская аллея Зеленый ковер». Да, тот же, что сегодня! А на плане 1664 года его нет! Как это возможно? Почему Ленотр нарисовал его в 1662 году, убрал в 1664-м, а в 1667-м все равно сделал этот газон? Может, король передумал, согласившись в конце десятилетия на то, от чего отказался в начале?

Я смотрел на план. Ласкал его взглядом. Чувствовал, как по затылку стекает пот. Стояло начало лета, и было еще не очень жарко, но возбуждение давало о себе знать. И это я, привыкший всегда легко скрывать свое волнение. Ты часто ругала меня за это, помнишь? Все же признай, что если я стал самым богатым человеком в США, то отчасти благодаря и этому дару. Чтобы сколотить состояние, надо превзойти всех в искусстве скрывать свои чувства.

Глядя на план Ленотра, я был взволнован больше, чем – только тебе могу в этом признаться – в день рождения Кевина. Может быть, сильнее, чем Шампольон[18] перед Розеттским камнем. Архимед в пресловутой ванне. Джон Саттер на калифорнийской речке в день, когда нашел первый золотой песок. Я чувствовал, что проживаю тот редкий момент в жизни человека, когда творится История.

Ты знаешь, что История – мы так часто об этом спорили с тобой – развивается не продолжение линейно, равномерно. Она движется как художник, исследователь, первооткрыватель. Она гонит тысячи часов, неважных, с точки зрения вечности. Художник делает эскизы, выбрасывает, уходит, возвращается, рвет на части, стирает, перекрашивает в тишине мастерской.

А потом однажды вспышка. Озарение. Открытие, которое все изменит. Вот тогда, в эти редкие секунды, прекрасные или пугающие, История сотрясается и совершает шаг вперед. Рождается шедевр. Из миллионной массы людей выходит гений, из тех самых людей, которые каждый день рождаются, проходят и умирают, оставаясь в вечности безымянными. Моцарт сочиняет «Волшебную флейту». Пикассо пишет «Девушек из Авиньона». Саттер находит золотой песок в речном потоке. И меняется история всего мира. Мелодия вписана в историю музыки. Шедевр остается на долгие века после своего создания. Судьба Калифорнии покачнулась. Помнишь слова Поля Валери, что ты процитировала мне однажды, когда хотела, чтобы последнее слово осталось за тобой? «История длится посредственностями, продвигается крайностями». Сильно сказано! Я почти пожалел, что не прошел курс гуманитарных наук в Институте политических наук, как ты.

Так вот, мне казалось, я проживал один из таких моментов.

Я скоро понял, что есть и другие различия между моим планом и садами дворца. Детали, если смотреть невнимательно. Но в деле версальского шедевра я давно уже не был сторонним наблюдателем.

Задачу облегчал тот факт, что бассейны оказались подписаны: на них были прописные буквы с названиями, написанными мелким почерком, в низу рисунка. Затем еще одно поразительное открытие: я заметил несколько «стилизованных» скульптур: несколько черточек, проведенных Ленотром, обозначавших формы статуй, украшавших главные бассейны.

Латона! Вот она царит, находясь там же, где и сейчас, в середине своего бассейна, пока еще не приподнятая. Но она стоит иначе. Мать Аполлона развернута не к замку, как вначале, не к Аполлону, как сейчас. Она смотрит… в сторону от них.

Латона смотрела на один из двух фонтанов Ящериц.

И он назывался не фонтаном Ящериц, а фонтаном Юпитера.

Юпитер, бог богов, любовник Латоны! Я видел подготовительный рисунок этого фонтана в Национальном музее Стокгольма. Вспоминаю-вспоминаю. Юпитер, вооруженный молнией, направляется спасать свою любовницу, гневаясь на крестьян Ликий, виновных в том, что дурно обошлись с ней и ее детьми.

Второй фонтан Ящериц, справа от Латоны, назывался так же, как сегодня.

Я не верил своим глазам. Эпизод мифологии, воплощенный в садах, не соответствует первоначальному плану Ленотра. Изначально Ленотр хотел изобразить три сцены. Первая: Латона умоляет бога богов наказать крестьян, которые ее унизили. Вторая: Юпитер слышит ее призыв и выполняет просьбу. Третья: виновные превращаются в лягушек.

На плане, который я держал в своих руках, эти три фазы более или менее соответствовали трем фонтанам. Они располагались треугольником, хронологический порядок легко считывался по часовой стрелке.

Но в таком виде версальские сады никогда не существовали. Все последующие планы, все рисунки начинаются со второго этапа.

Юпитера «забыли».

Его изъяли – его, верховного бога, хозяина целого мира. На партере Латоны выполнили два фонтана Ящериц, подчеркнуто похожих. Я наконец понял, почему эта симметрия казалась нам такой странной – прежде всего Костелло, потом нам с Катрин. Не о такой архитектуре мечтал Ленотр.

Две Ящерицы вместо Юпитера! Почему Ленотр удовольствовался лишь этим символом? И почему никто после него не осмелился выделить богу богов центральное место в Версале?

– Месье Баретт?

У входа на веранду появился Терри. Я вздрогнул.

– Позвонил человек, с которым вы должны были встретиться насчет кровельных работ. Он спрашивает, можно ли приехать завтра.

– Невероятно… В этой стране что, никто не соблюдает договоренности о встречах?

Я пока еще не начал работы – кроме сада. Отсутствие пунктуальности и лень местных рабочих меня раздражали. При этом французы протестуют, чтобы в их страну въезжали польские плотники.

Я попросил Терри перенести встречу на завтрашнее утро и снова уткнулся в план.

Юпитер, Латона, Аполлон: отец, мать, сын. Все начиналось с них. Но почему Юпитер так и не появился рядом со своей фавориткой? Хотел ли Ленотр обозначить этим отсутствие высшего Бога? Несомненно, между божественной формулой и этим эпизодом-перевертышем есть связь, но какая?

Пока я как можно тщательнее исследовал план, в голову пришла идея, что Людовик XIV, иначе Аполлон, может быть, хотел убить своего отца: свергнув Юпитера, он захватил бы верховную власть. Гипотеза простая и ложная: «король-солнце», наоборот, выбрал Версаль, потому что это место было старым охотничьим домиком Людовика XIII. Своего рода дань уважения отцу. И он приказал не разрушать маленький замок, а «обернуть» его в новые строения.

Я загрузил план в ноутбук, в базу данных. На экране наложил поверх него план 1664 года. Ничего шокирующего. Ничего, что я не заметил бы невооруженным глазом. Я обвел желтым основные скульптуры триптиха: Юпитер, Латона, Аполлон – и увеличил эту часть Малого парка. План был помещен так же, как в путеводителях: слева, на востоке, – замок; направо, на запад, – Большой канал; в центре, по горизонтали, – Зеленый ковер.

– Все, месье Баретт, встреча назначена. – Это снова бесшумно появился Терри. Я поднял голову.

– Восемь часов утра?

– Э… пол-одиннадцатого.

– Я же сказал, как можно раньше!

Терри развел руками.

Я снова начал одну за другой осматривать картинки. Фонтан Аполлона по-прежнему назывался фонтаном Лебедей, но надпись уточняла: Аполлон на колеснице.

– Этот Аполлон, это вот маленькая черточка? – спросил Терри.

Он показывал на рисунок, изображавший бога солнца в середине упряжки, стершийся настолько, что уже было сложно различить, в какую сторону направлялись лошади и тритоны.

Его присутствие меня раздражало. Он остался в комнате и смотрел на план из-за моего плеча. Что он о себе возомнил? Он-то уж точно никогда не видел начальный план Ленотра и не поможет мне.

– Да, Терри, – ответил я, поднимаясь, – это, конечно, Аполлон. Вы не хуже меня умеете читать легенду. Теперь мне хотелось бы…

Но он продолжал, не слушая, что я говорю:

– Бедный, застыл, как кол!

– Слушайте…

Я потерял терпение. Терри это понял, отошел на шаг, бормоча:

– К счастью, настоящий Аполлон не похож на единицу!

Я вздрогнул.

– Что? Что вы говорите, Терри?

– Что этот Аполлон похож не на настоящую статую, которая в парке. Здесь, с этими волосами, откинутыми назад, его можно принять за единицу. Цифру один.

Терри показал пальцем на экране – черточка Ленотра символизировала в общем центральную статую. Две черточки, еле видимые, одна длинная, одна короткая, одна вертикальная, одна под углом сорок пять градусов, формирующая острие. Охранник прав. Бог солнца внешне похож на цифру 1.

– Месье Баретт, вы неважно выглядите. Что-то не так?

– Нет… нет. Я пытаюсь понять.

Я сел перед экраном. Терри, казалось, тоже беспокоился, но скорее из-за того, что я начал раскачиваться взад-вперед.

Я не отрывал взгляд от плана. Цифра 1, которую увидел Терри, – теперь я тоже ее ясно видел. Но не только ее.

Я увидел, что фонтаны Латоны и Юпитера, две вторые важные фигуры, подчеркнутые желтым, тоже прорисованы специальными чертами. Два грубых круга.

– Терри…

– Да?

– Вот посмотрите… Вы видите?

Я обвел пальцем места Латоны и Юпитера.

– Сколько цифр вы видите здесь?

Он секунду подумал.

– Два нуля, по-моему!

– Два нуля, да, но они не одинаковые.

– Вы правы, месье Баретт. Один большой, слегка овальный, второй маленький, более круглый.

– И нам все вместе дает…

– …одну единицу и два нуля, – послушно договорил охранник, вопросительно глядя на меня.

1, 0, 0. Аполлон, Юпитер, Латона. Я уже вижу, как ты хохочешь во все горло.

– Бинарность, а, Дэн? Мимо не пройдешь!

Об этом сто раз мы спорили. Я: уверенность, что все вещи в жизни сводятся к комбинации «О» и «1». Что все можно разложить в двоичный код. Живое и мертвое. Выигрывающее или проигрывающее. Белое или черное. Короче, 0 или 1.

Ты: уверенность, что ничего нельзя свести к модели по причине «человеческого фактора», чувства, любви, ревности, страха… Что чувства не могут быть описаны уравнением. И что искусственный разум никогда не победит человеческий интеллект.

Но здесь все было очевидно.

1, 0, 0. Прежде всего 1. Зачем представлять Аполлона именно так? Конечно, он солнце, а солнце только одно…

– Понял! – во весь голос выкрикнул я, от чего Терри вздрогнул.

Волосы, господи боже, волосы! Если статуя изображала движущегося бога, выезжающего из воды на колеснице, наклонная перекладина единицы изображала, несомненно, светлую гриву молодого бога, развевающуюся сзади из-за ветра!

Да, но это невозможно! Когда король заказывал статую, случайностей быть не должно. Все должно быть продумано, в том числе и волосы. Помнишь замечание Костелло насчет конной статуи Людовика XIV? Длинные волосы «короля-солнце», абсолютно прямые, висящие вертикально, несмотря на то что лошадь встала на дыбы… Уже здесь монарх хотел показать, что он, король-бог, командует стихиями. Управляет даже своей шевелюрой, несмотря на порывы ветра.

В статуе Аполлона надо обратить внимание как раз на волосы! Если они летят в направлении замка, значит, Аполлон стоит спиной к нему. Он едет на запад! Он движется по направлению движения солнца!

Итак, на начальном плане Ленотра Аполлон направлялся на запад!

Я заново загрузил в переносной компьютер цифры так, как они были расположены, по ходу солнца, с востока на запад: 0, 0, 1. Большой ноль, фонтан Латоны. Маленький нолик, Юпитер. Затем единица, Аполлон. Чтобы быть точным, получилось вот что:

0°1

То есть между маленьким нулем и единицей, между партером Латоны и колесницей Аполлона, остается пространство. Зеленый ковер. Прямоугольник, подлинным сторонам которого протянулись две песочные аллеи. На плане они были обозначены одной чертой, более толстой, чем те, что обозначали короткие стороны. Словно Ленотр, сильнее делая нажим, проводя две длинные линии, предполагал, что они должны были обозначать не прямоугольник, а две горизонтальные черты – параллельные.

Еще один математический знак.

Вот теперь все ясно.

Формула – вот она, перед моими глазами.

34

«Урс». Нет, «наш». «Ленотр».

Эмма в порыве восторга чуть не обняла Пьера. Но вовремя остановилась. Что это? Страх выглядеть смешной? Или скорее страх снова почувствовать невероятное влечение к нему, устоять перед которым она не могла.

– Пьер, это здесь, я уверена! Файл в этой могиле! Дэн здесь его спрятал!

Он возразил:

– Не торопись, Эмма! Да, это Дэн сделал четвертую могилу. Но вот спрятал ли под ней что-нибудь? Сырая земля не лучшее место для хранения компакт-диска.

– Может быть, в гробу?

– А почему не в космическом корабле? Прости, ты знала старину Дэна намного лучше, чем я, но мне не кажется, что в духе Дэна Баретта отправлять файлы на съедение червякам.

Но Эмма его уже не слушала. Она опустилась на колени около стелы, пыталась ее поднять, обхватив с двух сторон. Пьер невозмутимо наблюдал. После пяти минут бесплодных усилий Эмма, вздыхая, вернулась к нему.

– А может, использовать обычную технику? – спросил он, пряча в уголках губ улыбку.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну как волшебники! – сказал Пьер, встав в позу иллюзиониста.

Он протянул руки к стеле и громко произнес, четко выговаривая каждый звук:

– Ленотр!

За этим последовала долгая тишина. На могилу присел воробей, словно издеваясь над ними. Эмма не знала, как реагировать на шутку Пьера.

В конце концов, раз все тут работает на голосовом управлении, почему здесь должно быть иначе?

– Кажется, моя очередь, – сказала она.

Эмма вдохнула и громко произнесла:

– Ленотр!

Результат не заставил себя ждать. Стела медленно повернулась вокруг своей оси, сместив каменную плиту, на которой стояла. Пьер и Эмма увидели открытый прямоугольный вход размером с отверстие люка. Эмма вначале сделала несколько шагов в сторону ямы, потом отступила. Десяток маленьких ступенек вели под землю. Галерея, казалось, переходила в длинный тунель. Дальше – темнота.

– Подземелье! Невероятно! Я думаю, глубокое. Дна не вижу.

Эмма склонилась над входом. Она дрожала. Голосовое управление подчинялось только ее голосу.

– Пьер?

– Да?

– Я думаю, это тот самый вход в подземелье, который Дэн столько искал! Теперь я понимаю, почему он купил эту виллу. Виллу «Трианон»!

– Дэн искал подземелье?

– Он был уверен, что в Трианоне существует комната, в которой французские короли начиная с Людовика Четырнадцатого хранили свои тайные архивы.

Голос Эммы звенел от возбуждения. Она рассказала, как два года назад спускалась с Дэном под землю, как они проверили газоны и аллеи Большого Трианона. Она по-прежнему стояла на коленях. Ее глаза были прикованы ко входу в туннель.

– Кстати, – добавила она, – не кто иной, как Гранье отправил Дэна на охоту за этой тайной комнатой.

– Так ты его знала?

– Нет, я наблюдала за этим издалека. Но когда Гранье приехал в Арроманш, он сам рассказал, что знал Дэна.

– Так нужно поговорить с ним как можно скорее!

– Я не уверена. Меня кое-что смущает. Дэн, очевидно, так ему и не рассказал, что купил эту виллу и что нашел подземелье. На это должны быть веские причины. Кроме того…

Пьер перебил ее.

– Гранье ушел на час или два, в любом случае он вернется!

– А ты не хочешь спуститься сейчас? Может быть, это подземелье никак не связано с тем, что мы разыскиваем, но ведь можно попробовать посмотреть, правда?

– Чтобы спуститься, нужна лампа.

– У Терри есть фонарь.

– Хочешь, я схожу?

– Нет, я сама. Подождешь меня?

Эмма вернулась через три минуты с большим фонарем. Пьер уже был внизу. Она спустилась по ступенькам, которые вели в туннель. Стоять можно было только пригнувшись.

– Холодно здесь, – сказала Эмма, присоединившись к Пьеру и подавая ему фонарь.

– Да уж, не жарко.

Он взял у нее фонарь, прикоснувшись к ее пальцам. И тут же отдернул руку, почувствовав уже ставшую привычной дрожь удовольствия.

Пьер направился к узкому проходу, Эмма следовала за ним.

Оказавшись перед толстенной стеной, справа они заметили металлическую дверь.

– Попробуем открыть? – спросил Пьер, берясь за стальную ручку.

Дверь не была заперта и открылась без малейшего усилия.

– Ею недавно пользовались, – сказала Эмма.

Войдя в тайную комнату, они сделали несколько шагов по земляному полу. Было оглушающе тихо, лишь удары сердца отдавались в ушах.

– Как ты думаешь, архивы французских королей все еще здесь? – прошептала Эмма.

Пьер повернулся к ней:

– Если Баретт их нашел, то, наверное, перенес их в надежное место.

Они пошли дальше и увидели старый сундук. На его петлях не было замка.

Пьер поднял крышку и посветил фонарем.

В сундуке лежали маленький ноутбук, компакт-диск и шлем с электродами.

35

Пьер поставил сундук в спальне Дэна. На всей вилле «Трианон» эта комната была лучше всех остальных оборудована с точки зрения информатики, кроме того, в ней стоял лучший кондиционер и она была самой уютной. И еще, Эмме нравилась огромная кровать. Несмотря на электронные подносы и выдвижной плазменный экран, она явно была создана не только для того, чтобы спать.

– Помоги мне! – попросил Пьер.

Он даже не представлял, о чем думала Эмма в этот момент. Сейчас Пьер сосредоточенно разбирал вещи, найденные в тайной комнате, и самое приятное предназначение самой современной постели в мире от него явно ускользало… «Бедные мужчины, – с сочувствием подумала Эмма. – Не умеют делать два дела одновременно».

Пьер выложил на постель красную коробку от ноутбука, компакт-диск, до сих пор в плексигласовой упаковке, и занятный шлем: широкая жесткая полоса, к которой крепился беспорядочно расположенный десяток электродов на вакуумных присосках.

На крышке ноутбука они увидели надпись: Для Эммы. На компакт-диске слово, написанное черным маркером: backdoor.

– Все, поиски закончены! – воскликнул Пьер. – Цифры кода, конечно, записаны на диске. Остальное, – прибавил он с оттенком ревности в голосе, – наверное, изобретение, которое он хотел оставить тебе…

Пьер сел на кровать и вставил диск в компьютер, стоявший у изголовья. На экране появилось окошко с требованием пароля.

– Я попробую «Аполлон»…

– Давай.

Пьер набрал имя сына Латоны.

Invalid data. Try again.

He получилось. Пьер попробовал «Ленотр».

Invalid data. Try again.

To же самое. Он встал и швырнул упаковку от диска на пол.

– Он смеется над нами, твой дружок Баретт! Мир находится на грани катастрофы, люди мрут как мухи, а он в это время заставляет нас играть в «Форт Баярд»! Если ввести неверный пароль в третий раз, тебя просто выкинут из системы! Что это может быть за пароль? Ты же все у нас знаешь!

– Пьер, успокойся! Не нервничай! Дэн умер, как ты смеешь так о нем говорить? Ты действительно считаешь, что он хотел, чтобы эти цифры кода попали в руки кому попало? Я уверена, мы найдем пароль. Давай поразмышляем спокойно!

«Поразительно, – подумал Пьер, – Эмма готова оправдать все, когда речь заходит о Баретте». Она взяла ноутбук и включила его. Появилась надпись: Идет загрузка. Подождите… На загрузку компьютеру понадобилось две минуты. Стоя у окна, Пьер пытался успокоиться, вертя в руках два китайских синих шара, украшенных золотыми драконами, которые нашел на камине.

– Пьер, посмотри!

В ту же секунду из динамика ноутбука раздался голос:

– Добро пожаловать, Эмма. Я счастлив, что ты добралась сюда…

Пьер вздрогнул. Это был голос Баретта. Голос с того света.

– Надень на голову шлем с электродами. Сиди абсолютно неподвижно, прижав затылок к закрепленной пластинке, и внимательно смотри на картинки. До скорого.

Эмма вздрогнула и подозрительно посмотрела на шлем.

– Ты слышал?

– Это Баретт, да?

– Да, это голос Дэна.

– Потрясающе.

– Это правда он! Он…

– …записал это сообщение перед смертью. Сообщение, очевидно, для тебя.

Эмма поежилась. Пьер подошел, сел рядом с ней на кровать.

– Это Баретт, никаких сомнений. Или его искусственно воспроизведенный голос. Хорошо. Давай успокоимся. Сделай, как он говорит. Шлем связан с компьютером. Никакого риска. Он не отправит двести двадцать вольт тебе в мозг! Мне кажется, это надо сделать для того, чтобы прочитать диск… – Ты помнишь «БрейнМэп»?

– «БрейнМэп»?

– Да.

– Смутно… Что-то я слышала. Предприятие, медицинские исследования, прогорело три или четыре года назад? Было досье о них какое-то.

– Да. Я опрометчиво купил их акции, когда они появились на бирже. Фирму закрыли, но они продали свою лицензию «Дженерал Диджитал», где потом продолжали исследования. Это называется сканирование мозга, помнишь? Прибор использует ту же методику, что и медицинские сканеры.

– Я плохо помню.

– Это просто: когда активизируется участок мозга, ему нужен дополнительный кислород, поэтому к нему направляется кровь. И это видно на экране: зона «зажигается»!

Пьер встал, подошел к окну, потом вернулся к Эмме.

– Я помню, что перед президентскими выборами «Дженерал Диджитал» сделала невероятную рекламу для продвижения своего продукта. Об этом говорили все средства массовой информации. Исследователи проводили опыты на сторонниках республиканцев и демократов. Они показывали им фото их любимого кандидата. Каждый раз зона мозга, отвечающая за эмпатию, удваивала активность. И наоборот, когда показывали фото соперничающего кандидата, сканер фиксировал прилив крови к тому участку мозга, которым человек пытается сдержать свои эмоции. Тому, где он… где он пытается… пытается не любить в каком-то смысле.

Пьер отвернулся, нерешительно произнося последние слова.

– Хочешь сказать, что это сканер, который анализирует эмоции? Который позволяет узнать, искренен человек или нет? Что-то вроде супердетектора лжи?

– Точно. Сегодня это крайне актуально. Когда обманывают, используют не ту часть мозга, с помощью которой говорят правду. И этот прибор измеряет реакции намного лучше, чем старые детекторы, которые лепят ошибку на ошибке. Вспомни! Они приписывают эмоциональным людям то же учащение ритма сердца, как лжецам…

– Да, – признала Эмма. – Игроки в покер могли обмануть машину, сохраняя ледяное спокойствие, даже блефуя. Но что мы можем сделать со всем этим?

Внезапно раздался сигнал компьютера. В углу экрана открылось окошко.

CNN Evening News. Десять погибших в Лос-Анджелесе. Распространяется загадочный синдром потери памяти.

– Пьер, смотри!

Он наклонился над плечом Эммы, увидел логотип CNN, потом диктора. Наверное, Баретт запрограммировал компьютер так, чтобы он подключался к CNN всякий раз, как станут передавать важную информацию.

От этих новостей становилось не по себе.

Диктор рассказывал об умерших в Лос-Анджелесе; во всех десяти случаях люди умерли при одикаковых обстоятельствах. Перед смертью два или три дня они страдали глубоким бредом и потерей памяти. Все жертвы, вернувшиеся из далекого путешествия, не помнили ни своего имени, ни места, куда прилетели. По словам очевидцев, перед вылетом они приняли таблетку мелатонина в аэропорту Нарита, Токио.

Токио. Не Бостон.

Какой город будет следующим?

На экране тем временем появилась информация из Гонконга и Манчестера. Очереди за минеральной водой. Больницы переполнены. Репортаж из Парижа – снято с вертолета: площадь Звезды полностью заблокирована. Улицы, которые вели к ней, похожи на длинные хаотичные парковки. Движение парализовано.

– Эмма, нельзя терять ни минуты! Надевай шлем! – приказал Пьер. – Вот. Затылок прямо, голова немного назад, как советует Баретт.

Пьер помог ей надеть на голову странный шлем.

– Я, наверное, смешно выгляжу с этой штукой на голове, – сказала она, чтобы скрыть волнение.

Пьер не ответил. Не самое лучшее время думать о том, как она выглядит. Что за мания у женщин постоянно спрашивать, какое впечатление они производят…

– Я выгляжу как шут, да? – повторила Эмма.

– Очень милый шут, – уточнил Пьер, поправляя шлем.

Пьер взял жесткую пластинку и поставил на нее ноутбук, пока экран компьютера не оказался на высоте глаз Эммы.

– Теперь не двигайся, молчи, сконцентрируйся на том, что увидишь, ладно?

Эмма прикрыла глаза в знак согласия.

– Готова? – повторил Пьер.

Она глубоко вдохнула.

– Все, включаю.

Пьер нажал на клавишу Enter. Приветственное сообщение исчезло, появилась фотография: металлическая кастрюля с почерневшим обгоревшим дном.

Эмма смотрела на фото и не могла сдержать нахлынувших вдруг воспоминаний.

Дэн, милый, милый Дэн!

…Был 1988 или, может, 1989 год. Она еще студентка, но Дэн уже создал свою фирму вместе с Берни на кампусе Гарварда. Один из их компаньонов, Антон, сдал им свою студию во время триместра. «Будьте как дома», – сказал он им тогда. И они воспользовались его советом, проводя там каждую ночь. Программа: ночные посиделки с мозговыми штурмами в перерывах. И генеральной уборкой наутро.

Однажды утром, когда она ставила подогревать молоко в кастрюле на газовую плиту, Дэн пришел к ней на кухню, поцеловал в шею… Спустя час, когда они лежали в постели, Эмма вдруг почувствовала отвратительный запах. Молоко! Забыла напрочь! Молоко выкипело, кастрюля прогорела. Они еле нашли такую же, и Дэн с тех пор утверждал, что купил бы целый набор кастрюль, если бы можно было заново пережить тот божественный час.

Эмма кивнула Пьеру: он может не понимать, но она на знакомой территории. Компьютер попросил ее опять нажать Enter. Она так и сделала, на экране появилось новое фото. Гондола, Большой канал, Венеция. Но не туристическая роскошная гондола, уложенная удобными подушками, а обычная, перевозившая венецианцев с одного берега канала на другой. Они с Дэном долго спорили, когда приехали в Венецию во время знаменитого трехнедельного путешествия по Европе. Она хотела туристическую гондолу, он – «аутентичную». На следующий день они уезжали из Венеции, взбешенные друг другом. Помирились только в Риме.

Она хотела вновь нажать на клавишу, но Пьер остановил ее.

– Осторожно, Эмма! По-моему, мы имеем дело с эмоциональным паролем.

– Что, прости?

– Потом объясню. Продолжай, но не делай резких движений, пожалуйста.

Она послушалась, нажав на Enter очень осторожно. На этот раз началось видео. Фильм из семидесятых годов. Джоан Баез с гитарой и длинными волосами поет Diamonds and Rust, самую прекрасную песню: так считали она и Дэн, когда в канун 2000 года вместе с друзьями выбирали песню века. Эмма прослушала первый куплет. Но Пьер уже делал ей знак продолжать, и ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы остановить видео. Сканер, конечно, успел зафиксировать ее реакцию.

Увидев четвертое фото, Пьер не смог сдержать удивленного возгласа. Старый снимок, который был опубликован во всех журналах, журналисты время от времени использовали его в материалах о старте компании «Кон-тролвэр». Команда длинноволосых студентов – семь юношей и три девушки, радостно позирующие у входа в Гарвард. Дэн стоял в первом ряду, рядом с ним Берни и самые первые компаньоны. Все с длинными волосами.

Эмма ненавидела это фото, и Дэн знал это, как никто другой. Ненавидела, потому что на нем не было ее. Дэн знал, что Эмма будет раздражена, увидев этот снимок, и добился своей цели.

Она вновь нажала на Enter. Шлем слегка съехал набок.

– Что происходит? Не нервничай! – твердо произнес Пьер, положив ей руку на плечо и поправляя шлем.

Он объяснил, что, если электроды сдвинутся, активность мозга может регистрироваться плохо. Все придется начать сначала, и шансов на успех будет меньше.

– Зачем Дэну проверять мои эмоции? – раздраженно спросила Эмма. – Думаешь, он хочет проверить, все ли я помню из того, что мы пережили вместе? И только потом открыть мне доступ к файлу?

– Хуже. Я думаю, он проверяет, одинаковые ли эмоции вы переживали. – ответил Пьер и подумал: «Он проверяет, не обманывала ли ты его».

Эмма указала курсором-улыбкой на следующее фото. Она начинала понимать: пароль, который откроет этот компьютер, не набор букв, не шифр, который надо набрать на клавиатуре, даже не отпечаток пальца и сетчатки глаза, это эмоциональная подпись. Чем бы ни был этот «ментальный» росчерк, необходимо, чтобы Эмма реагировала именно так, как хотел Дэн. Последовательность фотографий, управляющих соответствующими эмоциями – радость, боль, сочувствие, отрицание… Ключ был в эмоциях.

– То есть Дэн рискнул запрограммировать реакции, которые эти фотографии должны вызвать в моем мозгу? Как он мог догадаться?

Пьер не ответил. Но по выражению его глаз Эмма догадалась, что он хотел сказать.

Не глядя на экран, она постаралась прогнать воспоминание. Улыбка Пьера. Его нежность на пляже. Пылкость в Колльвилле. Его скромность и сила. Странное сочетание нежности и мужественности. И непонятное смятение, которое он вызывал в ней. Тела не врут. Она любила его. Любила, как никогда ни одного мужчину.

Усилием воли Эмма заставила себя сосредоточиться. Пятое фото – пляж на закате, галька, уголок, скрытый за скалой. Синее море в полосках оранжевых отражений.

– Дюна Пилата, – пробормотала Эмма.

Она вспомнила, как во время поездки по Европе они с Дэном устроили там пикник. Пляж находится рядом с Арканшоном. Невозможно забыть поцелуи, ласки, наслаждение жизнью, которое они испытывали в тот день. Отлив, прозрачное голубое небо – один из тех прекрасных дней, когда ветер разгоняет облака и не стихает.

Но то, что она пережила совсем недавно с Пьером, в ночь со среды на четверг, невозможно сравнить даже с этим. Абсолютная гармония.

Она тревожилась за результат теста: вдруг он окажется не в ее пользу. Прежде всего потому, что, против ее желания, к радости воспоминаний примешивалась грусть. Дэн мертв. Знал ли он, что, когда она станет смотреть эти фото, его уже не будет в живых? И он все просчитал?

Доступа к паролю не будет, никаких сомнений. Рука Эммы дрожала. Она нажала на Enter. Послышался голос Дэна Баретта:

– Last item.

По телу Эммы пробежала дрожь.

Она преодолела препятствие. В конечном итоге программа Баретта, видимо, измеряла всего-навсего интенсивность эмоций при помощи встроенного датчика. Суть – настоящий источник чувства – не улавливался. Машины, она была права, никогда не смогут заменить мозг.

Оставалась последняя фотография: бухта Саусалито. Здесь они с Дэном решили расстаться. Эмма много плакала в тот день. Он, конечно, подарил ей иллюзию, что это она приняла решение. А у нее оставался выбор? Он не хотел семью, не хотел детей. Его ребенок – «Кон-тролвэр». Навсегда.

Увидеть Саусалито и умереть… Ее до сих пор тошнило от вида этой бухты. Эмма закрыла глаза, и по щеке скатилась слеза. Дэн проверял не только чувства, но еще и память. Он хотел убедиться, прежде чем открыть ей доступ в свой компьютер, что она страдала от их разрыва.

Она проклинала его жестокость и в то же время понимала, что выбор фотографий разумен. Если вместо Эммы пройти тест попытается кто-то другой, ничего не получится: никто не сможет при виде двух одинаково прекрасных пляжей испытывать диаметрально противоположные чувства.

Эмма открыла глаза, услышав голос Пьера:

– Смотри! Работает! По-моему, получилось.

На экране компьютера появились стандартные иконки: Word, Excel, Мои документы, Рабочая почта. В левом углу экрана документ Word, озаглавленный «Всеобщая защита планеты». Еще один в центре, названный «Милая Эмма». Он кликнула по нему. Файл открылся.

Письмо.

– Если ты не против, – сказала она Пьеру, снимая шлем, – я посмотрю это в саду. – Она торопливо и смущенно схватила ноутбук. – Я скоро, – извинилась она.

Пьер кивнул и с сожалением смотрел, как она уходит.

Эмма уже в коридоре начала читать: 

В начале было Слово.

И Слово было Бог.

И Словом был я.

В десять лет я сходил с ума по Людовику XIV. В двенадцать – по Наполеону. Французы делают вид, будто считают своего императора большим революционером, чем своего же «короля-солнце»…

36

Я вышел в сад, еле держась на ногах. Нули, единицы танцевали у меня перед глазами.

Нащупал в кармане телефон и громко сказал: «Эмма». Да, первое движение – позвонить тебе, поделиться открытием с тобой. Но я нажал OFF, не дождавшись вызова. Желание сохранить в тайне потрясающее открытие было сильнее.

Я пересек парк в направлении Большого канала. Прошел вдоль него, быстрым шагом поднялся по аллеям.

Передо мной стоял замок. Я не переставал воображать эту сцену. Людовик XIV на террасе строения, которое когда-то было всего лишь «маленьким карточным домиком» его отца, в первый раз принимает Ленотра в Версале. Ленотр, скромный, но уже прославившийся работой в Во-ле-Виконте, где он сделал свой первый большой парк. Король обводит рукой пространство: леса и болота.

– Господин Ленотр, мы хотим, чтобы вашему новому творению не было равных! Мы хотим самое величественное, конечно же, и самое красивое. Но прежде всего мы хотим, чтобы наши сады были гимном божественному всемогуществу.

Немного посомневавшись, король добавил:

– И еще: они должны стать доказательством существования Бога.

По тону короля, по манере произносить слова Ленотр понял, что он должен воспринять пожелания в самом прямом смысле. Вписать в эти сады, которые станут самыми величественными в мире, доказательство существования Бога. Удивился ли он такому заданию? Он знал, что молодой Людовик не был искренне религиозным. Слишком ищет наслаждений, слишком сосредоточен на себе, чтобы отдаваться молитве.

Но начинающий монарх обладал «верой угольщика», как скажет потом Вольтер. Политическое благочестие, идея лестницы, прохода между ним и Небом, предназначенного укрепить его фундамент. На самом деле король получил свою власть от Бога. Был Его сыном, Его представителем на земле. Так что он не мог обойтись без религиозной привязки, дабы укрепить свою власть. Версальский парк должен стать инструментом в его политике.

Парк, возникший из небытия, знак победы человека над природой, должен доказать существование Бога. Доказать, не показать!

Ленотр, имевший серьезные познания в математике и оптике, знавший Декарта, скончавшегося двенадцать лет назад, отправился советоваться с его учениками, математиками. Их ответ воспламенил его воображение. Да, Разум управляет Природой. Да, языком Вселенной была математика. Следовательно, существует неопровержимая формула, доказывающая существование Бога.

Не колеблясь, они открыли Ленотру код, который он должен явить всему миру. И Ленотр вписал его в свой план.

И я его только что видел.

До сих пор не могу в это поверить. Математическое доказательство существования Бога! Вот оно, у меня перед глазами, в черных черточках, которые я сам продублировал желтым, окружив Латону, Юпитера, Зеленый ковер и Аполлона.

0°=1

Ноль в нулевой степени равняется единице. Иначе говоря, возведенный в нулевую степень ноль равен единице.

Тебе не надо объяснять, почему эта формула доказывает существование Бога: из нуля, то есть «ничто», ничто кроме пустоты, создана Единица, то есть «нечто», первая осязаемая целостность. Высшая сила, способная создать мир, заставить бытие возникнуть из небытия, – не это ли определение мы даем Богу? На языке математики это означает, что существо может возникнуть из небытия. Следовательно, Бог существует.

Доказательство, зашифрованное в формуле, тривиально. Ты, наверное, слышала его. И сразу забыла, как все остальные. Между тем расчет не так уж сложен.

Замерев у края фонтана Латоны, глядя в сторону того фонтана Ящериц, который должен был быть фонтаном Юпитера, я принялся вслух декламировать расшифровку доказательства, словно желая убедить невидимого слушателя.

В математике известно, что если некоторое число X, возведенное в степень Y, разделить на то же число X, но уже в степени Z, результат окажется равен тому же самому числу X в степени (Y-Z). То есть формула выглядит так:

Xy-z

Если Y = Z, получается,

1 = Х°

Если X = 0, получаем

0° = 1

Ребячество, я знаю… И все же, если возвести ноль в нулевую степень, получится не ноль, как наш ограниченный разум позволяет нам считать, а единица. Любая цифра в нулевой степени равна единице, и ноль не является исключением из правила.

Из «ничего» возникает все. Или, если угодно, из отсутствия рождается присутствие. Из небытия рождается Вселенная.

В начале было ничто. Разум. И разум породил мир.

Можно доказать самого Бога.

Бог, в конечном счете, бинарен.

Возникает тот же навязчивый вопрос: почему я не подумал об этом раньше? Меня всегда интересовала эта тема.

Философские доказательства Декарта, Кьеркегора и Гегеля завораживали меня еще в том возрасте, когда приятели мои гоняли на скейтбордах. В двенадцать лет я читал Канта и нашел три «доказательства» бытия Бога: доказательство космологическое, основывающееся на идее причинности (если мир существует, то потому, что существует Создатель); доказательство теологическое, отталкивающееся от порядка мира, его целенаправленности, выводящее на сцену Господа-архитектора; наконец, доказательство онтологическое, которое выводит существование Бога из понятия о Боге («Бог совершенен, бытие совершенно, значит, Бог существует»). Вместе с Кантом я опроверг все три доказательства, которые больше постулировали бытие Бога, а не доказывали его.

Но вот оно, четвертое доказательство. На этот раз неопровержимое. Чисто математическое.

Как, должно быть, ликовал Ленотр в то время, располагая эту формулу между Латоной и Аполлоном, между замком и Большим каналом! Благодаря ему сады Версаля будут вызывать не только эстетические эмоции и нести политическое послание, как этого хотел король, но и отвечать на самый вечный вопрос человечества: кто был в начале всего творения? И кто господствует в его конце?

Увы! Задолго до того как работы в этой части парка были закончены, Ленотр наблюдал, как его совершенные замыслы разрушились. Король по секрету сказал ему, что Церковь резко отрицательно настроена против демонстрации формулы. Мысль, что Бога можно изложить в уравнении, отдавала богохульством. Папа презирал научные теории, даже если они работали на него. Бытие Бога не могло быть описано человеческим рассуждением, тем более математическим. А король, добрый христианин, не мог пойти против желания Церкви. Ученики Декарта были вынуждены подписать обязательство не публиковать свое открытие.

Но Ленотр не желал верить в богословское крючкотворство. Его мэтр, молодой монарх, поддается мнению прелатов! Он, такой горячий сторонник науки! Причина отказа крылась в другом. У Людовика XIV должен был быть в этом свой интерес.

И понять какой, было не так уж сложно.

Людовик XIV почувствовал вкус к абсолютной власти. Настолько, что Бог был ему уже не нужен. Он стал Самим Богом!

Помнишь, как мы ходили в спальню короля? Его кровать окружена барьером, как в ту эпоху окружали алтари в церквях. Перед ним вставали на колени, как перед Священным жертвенником, даже когда монарх отсутствовал. Подданные заискивали перед ним, восторгались им, Великого Людовика едва не обожествляли. Он ни перед кем не должен был отчитываться, кроме себя. Конечно, он продолжал посещать церковь и славить Бога. Но Бога бесплотного, конкуренции с которым он не боялся. Только дожив до шестидесяти двух лет и попав под влияние госпожи де Ментенон, он согласился сделать капеллу в Версале выше, чем весь остальной замок. Из раскаяния? Чтобы вымолить прощение за то, что на склоне лет он толкнул свой двор на путь ханжества?

Бедный Ленотр! Как Авраам, готовящийся дрожащими руками принести в жертву своего сына, чтобы выполнить волю Бога, садовник, конечно, едва не умер, когда король попросил его переделать чертежи своей мечты об абсолюте. Конечно, он считал, что Людовик XIV сжег первый план, уничтожил все следы своей первоначальной мечты. Так что никто никогда не увидит настоящий план садов. Никто не поймет, почему изменено базовое доказательство; и заодно почему колесница Аполлона против здравого смысла движется не в ту сторону.

Потому что Ленотр отомстил – на свой лад. Он заменил фонтан Юпитера банальной репликой Ящериц, полной копией соседнего фонтана. И лишил всякого смысла солнечный миф, решив, что колесница Аполлона должна ехать в другую сторону, к замку. Официальная версия: «чтобы он никогда не поворачивался спиной к королю». Как Латона в то время. Внешне все сохранено. Идея Бога не появляется ни разу.

Идея, но не рука. Ленотр, я уверен, предчувствовал, что его маленькая эстетическая месть не останется без божественного одобрения. Все поколения Бурбонов должны будут платить за противостояние Людовика XIV Высшему владыке. Великий дофин, сын «короля-солнца», умер в 1711 году. Затем сын дофина – в 1712. Сын его сына, Людовик XV, правнук Людовика XIV, правил, правда, долго и хорошо, но проклятие продолжилось Людовиком XVI, взошедшим на гильотину.

Добряк Ленотр не мог видеть этого, но знал, что так все и будет. И король был уверен, что он знает.

И теперь ты тоже знаешь.

Только ты, даже если я тебе не позвонил в тот день, чтобы поделиться своим открытием. И тем не менее едва я перенял невероятное наследие, хранившееся под Большим Трианоном, я стал думать, кому мне его передать. Открытие, которые мне дороже, чем все программы, задуманные со дня основания моей компании, кому я его доверю? Французским историкам? Они поторопятся опровергнуть его. Катрин? Она меня р