Book: Река жизни. История великого ясновидящего Эдгара Кейси



Река жизни. История великого ясновидящего Эдгара Кейси

РЕКА ЖИЗНИ

История великого ясновидящего Эдгара Кейси

Предисловие автора

История Эдгара Кейси должным образом принадлежит истории гипноза, как глава подтверждающая теории маркиза де Пуисегюра[1]. Это он, а не Месмер[2], в 1784 обнаружил явление гипнотизма. Виктор, один из самых известных пациентов де Пюисегюра, засыпал под воздействием гипноза и в этом состоянии проявлял чрезвычайные способности и очевидные признаки ясновидения. Дальнейшие эксперименты давали аналогичные результаты. Другие пациенты, погруженные в сон, проявляли такие же способности. Уолтер Бромберг (Walter Bromberg) в своей книге “Разум Человека” (The Mind of Man) говорит: “Невежественные крестьяне проявляли живость ума и даже могли предсказывать события или понимать явления, которые в обычном состоянии были им неясны. Сомнамбулы[3] ставили медицинские диагнозы другим пациентам и предсказывали будущее. Гипнотизер 1820-х просто представлял своего пациента перед компетентной сомнамбулой и ждал диагноза… Если бы только современная наука имела такую помощь! Ясновидение сомнамбул стало очаровательной игрой.”

Но очаровательная игра не получила поощрения ни Французской Академии, ни французских врачей, и ее ждала судьба очередной причуды. Поколением позднее Эндрю Джексон Дэвис[4] практиковал в Америке медицинскую диагностику через ясновидение, но он остался неизвестным и даже не упомянут в учебниках и истории гипноза. Гипноз, фактически, не хочет иметь ничего общего с ясновидением; он отрекся от собственной матери.

Эдгар Кейси практиковал медицинскую диагностику через ясновидение в течение сорока трёх лет. Он оставил стенографические записи 30000 таких диагнозов Ассоциации Исследования и Просвещения[5], наряду с сотнями полных отчётов, содержащих показания пациентов и сообщения врачей. В Соединенных Штатах живут сотни людей, готовых свидетельствовать о точности его диагнозов и эффективности его предложений.

Он не использовал свои способности ни для чего, кроме как для формирования рецептов для больных и духовных или профессиональных советов для тех, кто в них нуждался. Он никогда не устраивал публичных демонстраций своих возможностей; он не выступал на сцене; он не искал известности; он не занимался пророчествами; он не искал богатства. Часто его экономическое положение было весьма ненадежно; в лучшем случае оно было скромным. В течение периода своей работы в госпитале Кейси получал только семьдесят пять долларов в неделю за свои услуги.

Его неподвергающаяся сомнению личная целостность, плюс превосходные и полные отчёты о его работе и длительный период времени, который они покрывают, сделало его идеальным объектом для научного исследования. Но учёные избегали его. Он и его друзья сожалели об этом; возможно, было бы более достоверным, если бы они, а не я, проделали эту работу.

Я впервые встретил Эдгара Кейси в 1927. В тот раз я сделал большинство предварительных заметок и набросков для этой книги. С тех пор я постепенно добавлял материал, наслаждаясь сотрудничеством с членами семьи Кейси и получив доступ ко всем необходимым материалам.

С июня 1939 до октября 1941 я был гостем в доме на Арктик Кресченд, каждый день встречая и интервьюируя мистера Кейси и исследуя предоставленный материал. Я и раньше часто бывал в Вирджинии Бич[6] летом, особенно можно отметить 1929, 1930 и 1931 годы.

В дополнение к знакомству с членами семьи Кейси мне посчастливилось хорошо узнать лично большинство персонажей этой истории.

Одним из первых и самых важных помощников для пополнения моего досье был отец мистера Кейси – покойный Лесли Б. Кейси. Другим была Кэрри Солтер Хауз, которая со своим мужем, покойным доктором Хаузом, и ее сыном Томми, оказали неоценимую помощь и ставшие моими друзьями на многие годы. У меня не было возможности познакомиться с матерью мистера Кейси, она умерла в 1926, но ее дети и внуки описывали мне ее так часто и так хорошо, что я чувствую, что нарисованный мною ее портрет, является точным.

Я знал мать миссис Кейси, миссис Эванс; Грея Солтера, детей Кейси и Томми Хауза, долгое время бывшими друзьями. Я много лет знал сестер мистера Кейси, Энни и Сару. С другими членами семьи Кейси и Солтер я встречался и разговаривал время от времени. Все они помогали мне, а сравнение их рассказов позволило сформировать объективную точку зрения на события, что является целью биографа. С другой стороны, я постепенно хорошо узнал и полюбил всех этих людей, что сравнимо с чувствами романиста по отношению к персонажам, которые он создал.

Именно поэтому биография часто читается как семейная хроника.

Исследовательские группы Ассоциации Исследования и Просвещения чрезвычайно помогли мне, так же как и другие члены ассоциации, особенно мисс Глэдис Дэвис, секретарша Кейси в течение двадцати двух лет. Кроме того, конечно, нужно отметить Хью Линна Кейси[7], который, образно говоря, не только привёл лошадь к водопою, но и заставил её пить; и мою жену, выступившую в качестве машинистки, корректора, редактора, и сиделки для моих капризов и плохого настроения.

Всем этим людям я выражаю свою благодарность. Если я и сделал хорошую работу, то это только благодаря им.

Последний раз я видел Эдгара Кейси в августе 1944, когда он посетил меня во Флориде. Он выглядел чрезвычайно утомлённым. Он страстно говорил о будущем ассоциации; он задумчиво говорил о времени, когда он мог бы отойти от дел. Ему нравилась теплота и яркость Флориды; он любил австралийские сосны, растущие возле воды. “Найдите здесь место для меня” – сказал он, – “и я приеду и останусь”. На следующий день он поехал домой. Его последнее письмо ко мне, написанное от руки на бумаге гостиницы Патрик Генри (Hotel Patrick Henry) в Роаноке[8], датировано 11 сентября 1944. В нём, в частности, говорилось: “Мои руки не позволяют мне использовать печатную машинку. Сомневаюсь, сможете ли Вы прочитать это, но я надеюсь, что Вы можете разобрать хотя бы часть этого. Я чувствую себя не очень хорошо; полагаю это какой-то вид удара. Я надеюсь вернуться к работе ещё на какое-то время, и хочу продержаться, пока мальчики не вернутся домой. Сейчас я способен не более чем на то, чтобы надеть и снять свою одежду. Я не могу завязать шнурки на ботинках или завязать галстук. Но я надеюсь, что скоро почувствую себя лучше. Ещё так много нужно сделать и столько людей нуждается в помощи”.

11 мая 1945

Глава 1

Дядя Билли Эванс суетился на заднем сиденье своего кэба и тут заметил прибытие поезда на станцию городка Хопкинсвилл[9], штат Кентукки. Это был холодный тихий январский день 1912 года.

Из спального вагона вышел незнакомец. Дядя Билли слез с нагретого сиденья и пошёл ему навстречу.

Это был крупный высокий человек, одетый в тяжёлое пальто с поднятым воротником, закрывающим уши. Он отдал дядюшке Билли два своих чемодана и пошёл вслед за ним в кэб.

– Я ищу человека по имени Эдгар Кейси, – произнёс он, пока его чемоданы укладывались в повозку, – Можете отвезти меня к нему? – Он говорил быстро, с заметным немецким акцентом.

Дядюшка Билли выпрямился и поколебавшись сказал:

– Мистер Эдгар уехал домой на один день. Отсюда примерно полторы мили. Мисс Гертруда болеет и мистер Эдгар большую часть времени проводит с ней.

Незнакомец уселся в кэб и дядюшка Билли укрыл его ноги одеялом.

– Они сейчас не принимают много посетителей из-за состояния мисс Гертруды, – продолжал он. – Господи, я надеюсь с ней ничего не случится.

– Она его дочь? – спросил незнакомец.

– Нет, сэр, мисс Гертруда его жена. Сейчас я могу доставить вас в отель и завтра утром…

– Мы поедем к нему домой – сказал незнакомец – И скажите мне, почему здесь на юге так холодно?

– О Господи, сэр! – воскликнул дядюшка Билли – Это еще не юг! Дорога на юг вон там.

Он указал направление. Затем сделал паузу и закрыл дверь кэба.

– Вы считаете, что не замерзнете, проехав туда и обратно.

– Со мной ничего не случится – ответил незнакомец, – Поехали как можно быстрее.

Дядюшка Билли закрыл дверь и забрался на свое место, что-то бормоча. Две лошади, застоявшись без движения, резво поскакали по Восточной Девятой улице, повернули налево, проехали мимо парка и выехали на Восточную Седьмую улицу. Город остался позади, они ехали по Рузельвильской дороге. На коричневых склонах вокруг располагались дома и редкие поля. В сумерках было видно единственное яркое пятно света. На холме, более высоком, чем остальные, покрытом деревьями и травой, стоял серый дом, обращенный на север, с четырьмя белыми, сверкающими на зимнем солнце, колоннами на крыльце. Перед ним дорога сворачивала вправо. Кэб подъехал к въезду, ведущему на холм к дому, и остановился. Небольшой дом, ярко окрашенный в зеленые и белые цвета, был неподалеку, почти невидимый за огромным дубом и кленовыми деревьями. Дядюшка Билли слез со своего места и открыл дверь кэба.

– Это здесь, – сказал он.

Незнакомец вышел, потянулся и посмотрел вокруг.

– Он живет не в этом большом доме? – произнес он разочарованно.

Дядюшка Билли указал на блестящие колонны.

– Это старое место Солтеров, дом семьи мисс Гертруды. “Здесь” – он указал на дом: “Живет мисс Лизи. Мисс Лизи это мать мисс Гертруды. Она живет вместе с мисс Кейт”.

Незнакомец усмехнулся.

– Неужели южные женщины не выходят замуж?

– Они были замужем. Но сейчас за исключением мисс Гертруды, у них нет мужей. Они умерли.

Незнакомец сменил тему разговора.

– Что производят на этой земле? – спросил он, указывая рукой по направлению к Хопкинсвиллу.

– Тёмный табак – ответил дядюшка Билли.

– Тёмный? – незнакомец посмотрел вопросительно.

– Тёмный табак – повторил дядюшка Билли – Хопкинсвилл известен своим тёмным табаком на рынках во всём мире.

– Кроме табака он известен еще одной вещью – сказал незнакомец. Затем добавил, как бы говоря сам с собой: “Занятное место”.

Он пошёл к дому, а дядюшка Билли побрел к своему кэбу ждать его возвращения.

Дверь дома открыл худощавый молодой человек, почти такой же высокий, как незнакомец. Не говоря ни слова, незнакомец вошёл в дом.

– Вы Эдгар Кейси? – спросил он.

– Да – ответил молодой человек.

– Я доктор Хьюго Мюнстерберг из Гарварда – сказал незнакомец. – Я приехал исследовать вас. В газетах последнее время о вас много писали.

Он быстро взглянул на коридор, затем заглянул в гостиную, которая примыкала к коридору справа.

– В чём заключается ваш метод? – спросил он – Где ваш кабинет?

Молодой человек не двигался. Он смотрел удивленно.

– Не понимаю, что вы имеете ввиду, – наконец сказал он.

Доктор Мюнстерберг нетерпеливо разрезал руками воздух.

– Кабинет, кабинет – повторил он отрывисто.

Молодой человек пришёл в себя. Он улыбнулся и указал на гостиную.

– Проходите и садитесь. Я возьму ваше пальто. В камине есть огонь. У меня нет кабинета. Я не пользуюсь никакими приспособлениями, если вас это интересует. Если нужно, я могу лечь здесь на пол и уснуть.

Доктор Мюнстерберг прошёл в комнату, но не сел и даже не снял пальто. Из внутреннего кармана он достал пачку газетных вырезок.

– Вы получили широкую известность – сказал он, положив пачку на чайный столик.

Молодой человек как бы нехотя пролистал газетные вырезки. Очевидно, он видел их и раньше. Одна из них была статья из Нью Йорк Таймс за 9 октября 1910 года. Заголовок гласил: “Необразованный человек становится доктором под гипнозом – возможности, демонстрируемые Эдгаром Кейси, ставят докторов в тупик”. Первый параграф был такой:

“Медицинское сообщество страны проявило живой интерес к странным способностям, которыми обладает Эдгар Кейси из Хопкинсвилла, диагностике трудных болезней в полусознательном состоянии, в то время как он не обладает ни малейшими представлениями об этом в обычном состоянии”.

Здесь же были фотографии молодого человека и его отца, усатого джентльмена по имени Лесли Б. Кейси, который был представлен как “кондуктор” в гипнотическом сне. На третьей фотографии был доктор Уисли Кетчам, подготовивший отчет для Американского общества клинических исследований города Бостон. Здесь же был рисунок спящего молодого человека, лежащего на столе и странного демона, парящего над ним.

– Всё это сделано без моего участия и разрешения, – объяснил молодой человек доктору Мюнстербергу – Я был в Алабаме в это время.

Доктор Мюнстерберг повернулся спиной к камину, стараясь согреться.

– Говорите, у вас нет кабинета, – сказал он – Вы разрешите посмотреть на вас? Насколько будет светло?

– О, здесь всегда очень светло – ответил молодой человек – Я делаю чтения утром и в обед, два в день. Если естественного освещения недостаточно, мы включаем лампы для того, чтобы стенографистка могла записывать всё, что я говорю.

– А пациенты? Где находятся пациенты?

– Большинство из них находятся у себя дома. Они просто присылают мне письма.

– Вы принимали пациентов раньше?

– О, нет. Я ничего не понимаю в медицине, когда просыпаюсь. Я предпочитаю даже не знать имён пациента до того, как засну. Большинство имён мало что мне говорит. В основном они из других штатов.

– Они описывают в письмах свои симптомы?

– О, нет. Мы только хотим быть уверены, что они действительно нуждаются в помощи. Это всё.

Доктор Мюнстерберг смотрел на лицо молодого человека. Оно выражало искренность и открытость. У молодого человека были округлые щеки, прямой нос и серо-голубые дружелюбные глаза. Волосы были тёмные и прямые. Он говорил, слегка растягивая слова. На вид ему было 25.

– Сколько вам лет? – спросил доктор.

– Тридцать четыре. В марте будет тридцать пять.

– Вы выглядите моложе. Откуда ваша фамилия. Вы ирландец?

– Нет. Первоначально она была Куаси. Нормано-французская, я полагаю. Наши документы не позволяют определить страну, из которой мы переселились. Наш прямой предок – Шадрах Кейси. Он жил в графстве Паухатан, штат Вирджиния. Его сын участвовал в революционных событиях. Они получили в дар от правительства земли в Тенесси и Кентукки и поэтому мы здесь.

Уверенной и быстрой походкой он подошел к столу из орехового дерева, стоящего в углу комнаты.

– Этот стол привезён из Вирджинии более ста лет тому назад, – сказал он.

– Вы родились на ферме? – спросил доктор Мюнстерберг.

Молодой человек прошел за чайный столик и сел.

– Да сэр. Я родился в графстве Кристиан. Семья Кейси владела чуть ли не всей землёй на границе между Хопкинсвиллем и Тенесси. Это примерно пятнадцать миль. Но у моего прапрадедушки было четыре сына, а у прадедушки семь сыновей, поэтому земля была разделена и на мое поколение её осталось немного. А вообще я фотограф.

– Но вы, конечно, не работаете по этой профессии?

– Работаю. Это по договоренности с моими родителями. Они обеспечили меня студией и оборудованием. Там я зарабатываю себе на жизнь. Здесь я могу делать всего по два чтения в день и некоторые из них для людей, у которых нет денег.

Доктор Мюнстерберг рассмеялся и покачал головой.

– Вы или очень простой, – сказал он – Или очень умный. Я не могу вас распознать.

Молодой человек грустно покачал головой.

– Я самый глупый человек в графстве Кристиан, когда просыпаюсь.

– Но когда вы спите, вы знаете все. Не так ли?

– Только то, что мне говорят. Люди говорят, что я описываю их состояние лучше, чем они сами могут рассказать о себе. Они принимают лекарства и процедуры, которые я им описываю, и им становится лучше. Стенографистка все записывает и отдает пациентам копию. Это все, что я знаю.

– И у вас нет этому объяснения? В вашей семье не было экстрасенсов?

– Говорят, мой дедушка был таким. Он мог ходить с раздвоенной ореховой лозой в руках и говорить фермерам, где копать колодцы. Они всегда находили воду там, где он показывал. Вероятно, он мог делать и другие вещи, но это только разговоры. В моем отце нет ничего необычного, за исключением того, что змеи любят его, а он их ненавидит.

– Змеи любят вашего отца?

– Они ползут за ним домой с поля. Они обвиваются вокруг его шляпы, если он оставляет ее на поле. Это так нервировало отца, что он бросил фермерскую работу. Семья живет в городе уже около пятнадцати лет.

– Как долго вы занимаетесь этим?

– Чтениями? Регулярно начал заниматься этим год назад. Раньше я не уделял этому особого внимания. Делал это для друзей и близких, если они просили об этом.

– Чему вы учились? Вы сказали, не медицине?

– Я закончил только среднюю школу.

– Но вы много читали?

– Мне нравится читать. Я даже работал в книжном магазине, но полагаю, у меня не очень хороший вкус. Если хотите, можете посмотреть на книжную полку в коридоре.

Доктор Мюнстерберг вышел в коридор.

– Посмотрим, что вы читаете. Это должно быть интересно, – сказал он.

Он начал доставать книги с полки, складывая их на пол.

– Ничего особенного, – сказал он. – “Жнец”, “Розарий”, “Девушка из Лимберлост”… Дайте посмотреть, что это за толстые тома… “Джадж мэгэзин”[10] и “Рэд бук мэгэзин”[11].



– Я связываю подшивку за год – объяснил молодой человек – Так их лучше хранить.

Осмотрев книги, доктор выпрямился и вернулся в гостиную.

– Да, здесь ничего особенного, – сказал он – Нужно искать дальше.

– Может вы хотите посмотреть чтения? – спросил молодой человек. – Копии хранятся в офисе, в городе. Но чтения моей жены здесь. Мы иногда проверяем их. Все доктора сказали, что она должна умереть. У нее туберкулез. Но ей становится лучше, когда она следует чтениям.

Он оживился. Его лицо засияло.

– Я принесу!

Он прошел в другую комнату и почти сразу вернулся с двумя листками напечатанного текста. В верхней части каждого листа была фотография Эдгара с подписью: “Эдгар Кейси, младший, Экстрасенсорный диагностик”.

– Печатник ошибся, – сказал он, подавая листы доктору и указывая на эту надпись. – Он перепутал меня с дядей Эдгаром и назвал младшим. Это не так.

Доктор Мюнстерберг начал читать листы. Молодой человек сел за чайный столик.

– Я ничего в этом не понимаю. Я не врач, – сказал доктор Мюнстерберг и посмотрел на молодого человека.

– Вы можете повстречаться с людьми, на которых эти чтения оказали влияние. Они расскажут, работает это или нет. Вы можете поговорить с миссис Дитрих другими… миссис Дэбни, мисс Пэрри… может миссис Баулис.

– Хорошо – сказал доктор. – Можете написать их имена и адреса?

Молодой человек прошел к столу напротив и начал писать. Доктор Мюнстерберг наблюдал за ним, периодически возвращаясь к чтению листков. Наконец молодой человек закончил писать.

– Вот имена и адреса. Дядя Билли может вас отвезти. Они живут довольно далеко, чтобы идти пешком. Вы планируете остаться до завтра? Утром будет чтение. Может вы хотите посмотреть?

– Я планирую остаться, – сказал доктор, откладывая листки на чайный столик. – Я остановлюсь в гостинице. Вечером я посещу этих людей и поспрашиваю их.

– Владелец гостиницы мистер Ное один из моих партнеров. Вы, вероятно, встретите там доктора Кетчама и моего отца.

– Хорошо, я постараюсь встретиться с ними.

Он засунул листок с именами и адресами во внутренний карман.

– Встретимся завтра?

– Да, сэр.

– Еще вопрос. Какие силы вы связываете с этим феноменом?

– Мы не знаем, сэр, эти силы сами говорят.

– Вы имеете ввиду, что вы говорите во время сна.

– Да. Это описано здесь, в Нью Йорк Таймс.

Он нашел подходящую газетную вырезку и зачитал:

– Вот что я сказал, когда они попросили меня объяснить это: “Ум Эдгара Кейси подвержен внушению как и любое другое подсознание, но вдобавок к этому у него есть возможность интерпретировать для других то, что от него требуется. Подсознательный ум не забывает ничего. Сознательный ум получает впечатления и передает их в подсознание, где они все остаются, даже если сознание их уничтожило”.

Он свернул вырезку и поместил ее вместе с другими доктору Мюнстербергу. Доктор посмотрел ему в глаза.

– Все эти разговоры о подсознании ничего не значат, – сказал он. – Что ж, я продолжу свои исследования.

И он вышел, даже не попрощавшись.

Молодой человек смотрел через окно гостиной, пока кэб не скрылся из глаз. Затем он прошел в другую комнату, унося с собой листки с чтениями.

Там, в дальней стороне комнаты, на массивной дубовой кровати, лежала хрупкая, темноволосая девушка, почти невидимая под одеялом. В сумерках были видны только ее очертания; она была тенью на кровати. Молодой человек зажег одну из ламп на туалетном столике и перенес ее на стол. Ее лицо осветилось светом. У девушки были темные пронзительные глаза. Лицо было овальным, и на щеках горел яркий румянец. Она выглядела обеспокоенной.

– Кто этот человек, Эдгар? Что ему нужно? Ты ведь никуда не собираешься с ним ехать?

Молодой человек наклонился и поцеловал ее в лоб.

– Это просто профессор из Гарварда, – ответил он – Он приехал исследовать меня.

Она, казалось, успокоилась.

– Его голос казался таким официальным. Что он сказал?

– Ничего особенного. Он свалил все книги на пол и назвал меня простофилей.

Девушка вздохнула.

– Даже не знаю, где люди получают такие плохие манеры, – сказала она. – Сколько время? Мама скоро должна привести Хью Линна.

– Они уже пришли. Я слышу, как Хью Линн стучит в ворота. Сейчас 5 часов.

Он пошел к входной двери и открыл ее. Маленький мальчик с толстыми щеками хватал себя за ноги.

– Папа, за мной снова гонятся медведи! – закричал он.

Молодой человек улыбнулся женщине, которая пришла с мальчиком.

– Входи быстрее! – сказал он.

Маленький мальчик отпустил свои ноги и вошел в прихожую.

– В этот раз они меня почти поймали, – сказал он.

– А как насчет твоей бабушки? – спросил молодой человек. – Ты не боишься, что медведи схватят ее?

– Нет – ответил мальчик. – Они не едят женщин. Только маленьких мальчиков.

Он высвободился из своего пальто и вбежал в спальню, крича: “Мама, медведи меня снова не поймали”.

Женщина, которая пришла с ним сняла с себя черное пальто и черную шляпу, открыв черное платье и черные волосы, собранные гребнем.

– Как Гертруда? – спросила она у молодого человека.

– Примерно так же, – ответил он.

Они прошли вместе в спальню. Девушка повернула голову и улыбнулась своей матери.

– Хью Линн сказал, что тетя Кейт приготовила для него имбирное печенье.

– Кейт такая глупая – сказала ее мать. – Хью Линн и так уже похож на колобок масла, а она продолжает кормить его сладостями. Как ты себя чувствуешь?

– Нормально, кажется.

– Я помогу тебе собраться к ужину. Эдгар, кто это сейчас уехал? Я его знаю?

– Нет. Это какой-то профессор из Гарварда. Приехал, чтобы исследовать меня и объявить обманщиком, как они уже пытались сделать.

– Он свалил все книги на пол и назвал Эдгара простофилей – сказала девушка. В ее голосе слышалось возмущение.

– Я заметила беспорядок, когда вошла. Чего еще ожидать от янки. Несчастные люди, они не знают ничего лучшего.

– Думаю, они понимают, что правильно, а что нет так же, как и все остальные, – сказала девушка. – Просто они думают, что они лучше, чем мы, только и всего.

– Не мучай себя, – сказала мать. – Это не стоит того. Эдгар, почему бы тебе не пригласить какой-нибудь приличный университет изучить тебя, например, “Вашингтон и Ли”[12]? Гарвард это рассадник республиканцев. Ты знаешь это.

– Этот человек иностранец, – ответил молодой человек. – Судя по акценту, немец.

– О, тогда это все объясняет. Забери-ка отсюда Хью Линна, мы с Гертрудой немного посплетничаем.

Молодой человек и мальчик вышли в гостиную.

– Папа, кто этот плохой человек, который был здесь? – спросил мальчик.

Молодой человек поднял его высоко вверх и опустил возле камина.

– Нет, он не плохой. Никто в действительности не плохой. Просто люди делают ошибки. Они не знают о Боге.

– Ты знаешь о Боге, папа?

– Никто по-настоящему не знает. Но я стараюсь помнить, что Бог единственный, кто все знает и что Он говорит мне, что мне нужно делать то, что написано в Библии. Я так и стараюсь поступать.

Мальчик кивнул.

– Давай поиграем в медведей – сказал он. – Ты будешь большим медведем, который гоняется за мной.


***


Дядюшка Билли сидел в своем кэбе рядом с большим домом на Южной Ореховой улице. В гостиной дома сидел его пассажир, слушая мягкий голос женщины, чье лицо сияло, когда она рассказывала эту историю.

– Когда нашей дочери Эйме было два года, – начала миссис Дитрих – Она заболела гриппом. После выздоровления у нее начались припадки. Она могла неожиданно упасть, ее тело становилось твердым. Ее ум перестал развиваться.

Мы были у докторов всех видов. Но ей не становилось лучше, и через два года тщетных попыток мы повезли ее в Эвансиль, штат Индиана, показать доктору Линфикуму и доктору Уокеру. Они сказали, что это нервное заболевание и лечили ее несколько месяцев, но без улучшения.

Мы привезли ее домой. Мы ухаживали за ней, но дела становились все хуже. Иногда у нее было до двенадцати конвульсий в день. Ее разум стал пустым.

Мы повезли ее к доктору Хоппу в Цинцинати. Он сказал, что у неё редкое заболевание мозга, которое неизлечимо.

Мы повезли ее домой умирать. Один из наших местных друзей, мистер Вилгус, рассказал нам о мистере Эдгаре.

Доктор Мюнстерберг прервал ее: “Этот мистер Вилгус… был каким-нибудь образом связан с мистером Кейси?”

– О, нет, за исключением того, что он всегда интересовался им. Он охотился во владениях Кейси. Когда Эдгар был еще мальчиком, мистер Вилгус нанимал его как гида. Однажды дробинка отскочила и попала мальчику в щеку. Это произвело большое впечатление на мистера Вилгуса. Впоследствии он постоянно наблюдал за мальчиком и помогал ему.

Кроме того, для мистера Вилгуса было проведены чтения и по совету одного из них он поехал в Цинцинати и сделал там небольшую операцию, что, по его словам, чрезвычайно улучшило его жизнь.

Он настоял на том, чтобы мы испытали возможности молодого человека – в то время он еще не занимался регулярными чтениями. Это было летом 1902, десять лет назад. Эдгар тогда работал в книжном магазине.

Доктор Мюнстерберг кивнул: “Я понимаю. Давайте продолжим.”

– Мой муж попросил его придти сюда, и он пришел. Он не взял никакого вознаграждения, кроме платы за железнодорожный билет. Он сказал, что поездка дала ему возможность увидеть его девушку. Они поженились на следующий год.

– Он пришел вместе с мистером Эл Лейни, который помогал ему в чтениях.

Доктор Мюнстерберг снова прервал ее: “Он был доктор, этот Лейни?”

– В то время он изучал остеопатию[13]. Позднее он получил степень по этой специальности. Его жена владела магазином в Хопкинсвилле и сестра Эдгара Кейси работала там. Мистер Лэйни ввел Кейси в транс.

– Обследовали ли они ребенка? – спросил доктор Мюнстерберг.

– Нет. Они видели ее, но я помню, Эдгар сказал, что для него это не важно. Я помню, как молодо он выглядел. Я еще подумала: “Как этот мальчик может помочь нам, когда лучшие доктора в стране потерпели неудачу?” Видите ли, мы знали его семью и знали Эдгара. Он получил совсем мало образования.

– Вы были настроены скептически? – спросил доктор Мюнстерберг.

– Я надеялась на чудо, как это сделала бы любая мать.

Доктор кивнул.

– Он снял пальто и освободил свой галстук и шнурки на ботинках. Потом он лег на диван вот здесь, – она показала место – И, казалось, уснул. Через несколько минут мистер Лэйни начал говорить с ним. Он сказал, что ему нужно посмотреть тело нашего ребенка, который находился в доме и сказать, что с ним не так.

– Я не поверила своим ушам, когда спящий человек начал говорить и сказал: “Да, перед нами тело”. Его голос казался другим, авторитетным.

Доктор Мюнстерберг кивнул. “Точно” – сказал он.

– Он сказал нам, что за день перед тем, как заболеть гриппом, она получила повреждение позвоночника, и микробы гриппа поселились в позвоночнике. Затем он точно сказал, где находится повреждение и дал инструкции по излечению остеопатическими средствами.

Он не мог знать о проблемах с ее спиной. Я одна знала об этом, но не восприняла это серьезно.

– Но вы уверены, что это случилось?

– За день перед тем как заболеть гриппом, Эйма вместе со мной выходила из повозки. Она поскользнулась и ударилась спиной о ступеньку повозки. Она быстро вскочила, как будто ей совсем не больно и я не думала об этом больше.

– Повреждение было обнаружено там, где он это описал?

– Да. Мистер Лэйни сделал Эйме определенные процедуры в тот вечер. На следующий день мы провели еще одно чтение. Он сказал, что процедуры были сделаны неправильно.

– Очень интересно, – сказал доктор Мюнстерберг. – Он сказал Лэйни, своему кондуктору, что тот неправильно выполнил инструкции?

– Да. Затем он рассказал, что было сделано неправильно, и объяснил, как это сделать правильно. Лэйни попробовал снова тем утром. В полдень было предпринято еще одно чтение. В нем снова были указания на необходимость корректировок. Лэйни попробовал снова. В чтении, проведенном на следующее утро, выполненные процедуры были одобрены.

– Эдгар вернулся в Баулин Грин, а мистер Лэйни, который жил в Хопкинсвилле, продолжил лечение. Он приходил каждый день в течение трех недель.

В конце первой недели у Эймы начал проясняться рассудок. Она внезапно назвала по имени куклу, которую очень любила до болезни. Несколько дней спустя она назвала по имени сначала меня, потом своего отца. Ее разум вернулся на тот уровень, где он покинул ее три года тому назад, когда ей было всего три года.

– После этого она быстро восстанавливалась?

– Довольно быстро. Вскоре она была на уровне нормального пятилетнего ребенка. После трех недель лечения мы провели контрольное чтение. В этот раз он сказал, что ее проблема устранена. После этого у нас не было никаких проблем. Сейчас Эйма нормальная девочка пятнадцати лет. Через несколько минут она закончит со своими уроками, и я ее приведу.

– Да, да. Я бы хотел ее увидеть.

– Я не знаю, что это за необычные возможности, – продолжала миссис Дитрих. – У нас есть только наш собственный опыт и опыт наших друзей. Но, насколько мы знаем, это всегда работает. Определенно Эдгар Кейси не шарлатан. Он никогда ни с кого не берет деньги за это. Наоборот. Люди всегда пользуются его хорошим характером и великодушием.

– Конечно, – сказал доктор, – Конечно.

Он отвечал автоматически, как будто не вполне слышал то, что она говорила. Доктор смотрел сквозь нее, в задумчивости, на диван, где десять лет назад спал молодой человек, которого он посетил в этот день.


***


Человек с усами сделал паузу, чтобы оценить расстояние до плевательницы. Затем плюнул точно в нее. Его слушатели, расположившиеся вокруг него в фойе отеля Латан, уважительно ждали.

Лесли Кейси продолжал свой рассказ.

– Вы бы увидели, что он был совершенно нормальным парнем, но только не в школе. В школе он был тупицей. И это вне всяких сомнений. Он слишком много мечтал; все учителя так говорили. Когда ему было двенадцать лет, он все еще был в третьем классе.

– Это было весной 1889. Мой брат Луциан был учителем в школе. Однажды он встретил меня и сказал, что попросил Эдгара произнести по буквам слово “хижина” и мальчик не смог этого сделать.

– Надеюсь, я правильно сделал, Лесли – сказал Луциан. – Я оставил его после школы и дал задание пятьсот раз написать на доске это слово.

– Делай как знаешь, Луциан, – сказал я. – Ты учитель.

– Да, я чувствовал себя просто ужасно. Может это моя вина. Может я не уделял мальчику достаточно внимания.

В тот вечер я сел с ним и провел урок правописания. Но оказалось, что я не мог ничего сделать, чтобы он смог усвоить этот урок. Я думал, что у нас что-то получается. Но когда я закрыл учебник и стал задавать ему вопросы, он не смог ничего ответить.

Сначала я подумал, что просто уже слишком поздно, было одиннадцать часов. Мальчик устал, и я сказал ему идти спать.

– Разреши мне отдохнуть пять минут, – сказал он мне, – И я буду знать урок.

– Хорошо, – сказал я.

Затем я пошел в кухню выпить стакан воды. Через несколько минут я вернулся в гостиную. Эдгар был там, заснув в кресле, с учебником вместо подушки. Я засмеялся и потряс его. “Вставай, старик” – сказал я, – “пора идти в кровать.”

Он сразу проснулся и сказал: “Спроси меня урок. Я теперь его знаю”. Я был уверен, что это не так, но всё-таки спросил его несколько слов. Он правильно произнес их по буквам. Я спросил его еще, он знал и это тоже. “Спроси меня что-нибудь из учебника”, – сказал он.

Казалось, он взволнован. Я пробежался по учебнику, и всё, что я ни спрашивал, он знал это.

Тогда он начал говорить мне, какие другие слова были на странице рядом с теми словами, что я спросил его, и какие картинки были на страницах. Он знал книгу, как будто она была у него в руках и он смотрел на нее.

Доктор Мюнстерберг наклонился вперед. “Какое было его объяснение?” – спросил он. “Благодаря чему он это сделал?”

– Все, что я мог из него выудить, так это то, что он внезапно чувствовал тем вечером, что если он поспит хоть немного на этой книге, он будет знать урок. И он так и сделал.

После этого он спал на всех своих уроках и знал их все отлично. Он начал прыгать через классы, как на скакалке.

– Его память об этих уроках, она сохранялось? – спросил доктор Мюнстерберг.

– Никогда не забывал ни одного из них. Даже по сей день он их помнит.

– Очень интересно. А вы не помните каких-нибудь необычных случаев при его рождении, или в его юности, до этого?

– Ничего, кроме грудного молока.

– Грудного молока?

– Он кричал целый месяц после того, как родился. Никто не понимал в чем проблема. Тогда старая Пэтси Кейси – цветная женщина из дома моего отца, бывшая рабыней – пришла и попросила у моей жены иглу. “Прокипятите ее сначала” – сказала она. Потом она взяла ее и проколола небольшое отверстие в соске каждой груди. После этого ребенок никогда больше особо не кричал.



– Я слышал о таком, – сказал доктор Мюнстерберг, – когда изучал медицину.

– Вы в самом деле медицинский доктор или доктор философии? – спросил доктор Кетчам. Это был улыбчивый человек лет тридцати пяти, с быстрыми движениями и ясными глазами.

– О, да, – сказал доктор Мюнстерберг, – у меня есть медицинская степень. Я учился в Лейпциге и в Гейдельберге.

– Тогда я могу рассказать вам о некоторых из моих случаев? – сказал доктор Кетчам.

– Мне больше всего интересно знать, к какой школе медицины его можно отнести, – сказал доктор Мюнстерберг. – Для ребенка Дитрих он предписал остеопатию.

– Он использует все школы, – сказал доктор Кетчам, – и часто для одного случая. Он иногда предписывает остеопатию вместе с электрическим воздействием, массажем, диетой и приемом препаратов внутрь.

– Иногда он призывает к травам, которые трудно достать, или к лекарствам, о которых мы не слышали. Иногда это только что поступило на рынок, а иногда этого еще не было на рынке.

– Кажется, он всегда знает все, – сказал доктор Мюнстерберг. – Вы могли бы сказать, что он, возможно, говорит… от имени разума вселенной?

Доктор Кетчам закивал глубокомысленно.

– Я часто так думаю, – сказал он. – В одном из самых ранних чтений речь шла о составе, названном “масло из дыма” (Oil of Smoke). Я никогда не слышал об этом, в наших аптеках этого тоже не было.

Не было этого и в фармацевтических каталогах. Мы предприняли другое чтение и спросили, где это можно найти. Было дано название аптеки в Луисвилле. Я телеграфировал туда, спрашивая о препарате – менеджер аптеки телеграфировал обратно сообщением, что у него этого нет и он никогда не слышал об этом.

– Для чего это было нужно? – спросил доктор Мюнстерберг.

– Для мальчика с незатягивающейся раной ноги, – ответил доктор Кетчам.

– Мы сделали третье чтение. На этот раз была обозначена полка где-то в глубине Луисвильской аптеки. Там, где-то за другими препаратами, которые тоже были названы, будет найдена бутылка “масла из дыма” – так было сказано в чтении. Я телеграфировал информацию менеджеру Луисвильской аптеки. Он телеграфировал обратно: “Нашел”. Бутылка прибыла через несколько дней. Она была старой, со стершейся этикеткой. Компания, которая делала препарат, прекратила свой бизнес. Но это было именно то, что было названо в чтении – “масло из дыма”.

– Очень интересно, – сказал доктор Мюнстерберг. – Очень интересно.

Лесли Кейси прочистил горло и снова плюнул в плевательницу.

– Я помню случай, – сказал он, – когда мальчик был в Баулин Грин…


***


Молодой человек сидел за кухонным столом в доме Кейси на Западной Седьмой Улице, с несчастным видом смотря на чашку кофе, стоящую перед ним. Его мать, женщина седыми волосами и утомленным, миловидным лицом, сидела напротив него, смотря на его поникшую голову и сутулые плечи.

– Я не знаю, что случилось с той парой калош, что у тебя были, – сказала она. – Тебе повезет, если ты не простудишься, пройдя две мили сюда и две мили обратно в метель, не имея на ногах ничего кроме этих легких ботинок.

– Когда я вышел, снега еще не было, – сказал он.

– В любом случае тебе нужно носить калоши. Земля такая холодная и влажная, даже когда нет снега. – она улыбнулась.

– В любом случае я рада, что ты пришел. Приятно тебя увидеть. Я знаю, что ты очень много работаешь, и много времени проводишь с Гертрудой. Тебе не стоило даже беспокоится о том, чтобы говорить с этими людьми, которые приезжают сюда, чтобы сделать так называемые “исследования”. Если ты спросишь меня, я думаю, что большинство из них ещё большие фальшивки, чем те бедные души, которые они пытаются сбить с толку. Они получают немного знаний, а затем бегают вокруг, пытаясь превзойти окружающих.

– Он не беспокоил меня, мама, за исключением того, что я сам начал снова себя беспокоить. Я могу встать на его точку зрения: задавать мне вопросы и сравнивать ответы с тем, что как он знает, считается правильным для науки. Я все больше и больше понимаю, что единственный ответ, который полностью удовлетворит его, так это то, что я являюсь сумасшедшим.

Его мать закивала.

– Они считают, что вещи, которые случились во времена Библии и святых, не могут случиться сейчас, – сказала она.

Он грустно качнул головой, соглашаясь с ней.

– Предположим, что я бы сказал ему, – доктор Мюнстерберг, когда я был еще совсем молодым, я привязался к Библии. Я решил читать ее каждый год в течение всей своей жизни. Когда мне было двенадцать лет, я прочитал ее в двенадцатый раз… хотя, я просто пролистывал большую ее часть, читая только любимые вещи.

– Я построил себе игрушечный дом в лесу на ручье, который пробегал через земли Кейси, петляя в ивах. Каждый день я шел туда, чтобы почитать свою любимую книгу. В один весенний день, когда я читал историю Маноя[14] в тринадцатый раз, я поднял голову и увидел, что передо мной стояла женщина.

– Я подумал, что это была моя мать, пришедшая, чтобы увести меня домой для каких-нибудь хозяйственных работ. Но я увидел, что это была не моя мать, и что у нее на спине были крылья. Она сказала мне: “Мальчик, твои молитвы услышаны. Скажи, что ты хочешь больше всего, и я смогу дать тебе это”. Я был очень напуган, но через минуту сумел сказать: “Больше всего я хочу быть полезным для других людей, особенно для детей”. Затем она исчезла.

– Предположим, я расскажу ему это и то, как на следующий день в школе я не мог выучить урок правописания и меня оставили после уроков, и как той ночью я уснул на учебнике правописания и после того, как проснулся, знал все, что было в книге. Что бы он сказал на это?

Его мать смотрела на него в задумчивости.

– Я думаю, что они прислали бы за тобой фургон и отправили в психиатрическую лечебницу. Но для меня это самая красивая история, которую я когда-либо слышала. Я помню день, когда ты рассказал это мне первый раз… день, когда это случилось, когда ты еще даже не знал, что это будет иметь какое-то значение. И мы никогда не рассказывали это кому-либо еще… Ты был такой торжественный, и так волновался о том, что всё это значит. Ты выглядел как ангел. Я молилась тогда, чтобы ты всегда оставался таким же.

Он был смущён и шумно пил свой кофе.

– С этим были проблемы, – сказал он. – Если бы это случилось с ангелом, всё было бы в порядке. Но я не ангел. Есть много людей, которые лучше, чем я. Почему это случалось со мной, не работа ли это дьявола?

Его мать встала и взяла Библию с кухонной полки.

– Хорошие люди, – сказала она, – всегда беспокоятся об этом. Все это можно найти здесь, – она постучала по Библии. – Люди, которые фактически являются инструментами дьявола, никогда не волнуются о том, правы они или не правы. Они уверены, что они правы.

– Но мы уверены, что чтения правильны…

– Пока ты прав, сын, они будут правильны. Дьявол не может говорить через праведного человека. Я видела девочку Дитрих вчера на улице. Она красивая и яркая, какой только можно быть. Это доказательство на каждой улице в этом городе, что чтения правильны.

Она открыла Библию и пролистала к Евангелию от Иоанна.

– Мы читаем это вместе с того дня, как у тебя было видение. Я нашла это для тебя, помнишь? В шестнадцатой главе.

– “Истинно, истинно говорю вам: о чём ни попросите Отца во имя Мое, даст вам. Доныне вы ничего не просили во имя Мое; просите и получите, чтобы радость ваша была совершенна”.

– Да, я помню, – ответил он. – “Да не смущается сердце ваше; веруйте в Бога, и в Меня веруйте. В доме Отца Моего обителей много. А если бы не так, Я сказал бы вам: Я иду приготовить место вам. И когда пойду и приготовлю вам место, приду опять и возьму вас к Себе, чтобы и вы были, где Я... Если любите Меня, соблюдите Мои заповеди”.

– Читай с пятнадцатой, мама.

Она начала: “Я есмь истинная виноградная лоза, а Отец Мой – виноградарь…”

Когда он уходил, она поцеловала его и похлопала по плечу.

– Пока я уверена в тебе, я уверена в твоих чтениях, – сказала она, – и я все еще уверена в тебе. Теперь надень калоши своего отца и не беспокойся об этом.

Вечер был тихим и безветренным. Снег бесшумно падал прямо вниз. Большие, пушистые хлопья падали на его щеки и нос, его губы и ресницы. Он повернул на восток и начал свой длинный путь домой.

Позади него оставалась холмистая местность и небольшие долины графства Кристиан, заснеженные разбросанные фермы Кейси и ручей, протекающий по знакомым местам, теряющийся в ивах.


***


Ночью снег прекратился. На земле оставался лишь тонкий его слой на следующее утро, когда доктор Мюнстерберг вышел из гостиницы и пошел к Северной Главной улице. На углу он повернул направо и прошел полквартала, остановившись у здания из красного кирпича рядом с книжным магазином. Табличка на лестнице гласила: “Студия Кейси”. Доктор стал медленно подниматься по ступеням и сделал паузу в прихожей. Одна дверь вела в студию, на другой была табличка: “Эдгар Кейси, Экстрасенсорная диагностика”.

Доктор открыл эту дверь, входя в маленькую комнату для приема. За ней была большая комната офиса. Сидящий за массивным столом Лесли Кейси помахал приглашающим жестом.

– Наш пациент скоро должен быть здесь, на десятичасовом поезде из Цинциннати, – сказал он. – Садитесь.

Комната была продуманно обставлена. Здесь было два кресла -качалки, два мягких кресла, стол, стоящий в центре, стол и пишущая машинка для стенографистки, и стол Лесли. Все это стояло погруженным в необычайно толстый ковер.

Доктор Мюнстерберг сел, не снимая пальто. Он пожаловался на холод.

– Эдгар в студии, работает с фотопластинками, – объяснил Лесли. – Скоро здесь будет жарко. Чтение назначено на десять тридцать. Сейчас десять двадцать.

– Где будет происходить чтение? – спросил доктор.

Из большой комнаты был выход в другую небольшую комнату. Там была высокая кушетка, похожая на ту, которую применяют врачи для обследования. Возле нее были маленький стол и стул. Ряд стульев стоял возле стены. Лесли указал на эту комнату.

– Там, – сказал он. – Эдгар лежит на кушетке. Я стою возле него, делаю внушение и читаю вопросы. Стенографистка сидит за столом и все записывает.

– И на этой кушетке он погружает себя в состояние самогипноза, пробуждаясь только когда вы внушаете ему это?

– Да.

– Это будет очень интересно. Именно это я хочу увидеть, – сказал доктор.

Дверь открылась, и вошел доктор Кетчам. С ним вошел человек с болезненного вида лицом, который был пациентом. Он был препровожден к большому столу, где он сел вместе с Лесли Кейси, отвечая на вопросы и заполняя несколько бланков. Доктор Кетчам разговаривал с доктором Мюнстербергом. Через несколько минут вошла молодая девушка, взяла блокнот и несколько карандашей со стола стенографистки, затем прошла в маленькую комнату и села за стол.

– А вот и сам молодой человек, – сказал доктор Мюнстерберг, когда дверь снова открылась.

Молодой человек улыбнулся, они обменялись рукопожатиями. Затем он снял свое пальто и ослабил галстук.

– Вы собираетесь лечь на эту кушетку и заснуть? – спросил доктор Мюнстерберг, указывая на маленькую комнату.

– Да, – ответил молодой человек. – Я принесу туда кресло, и вы сможете сидеть прямо возле меня.

– Это не нужно. Мое место здесь очень удобно. Я могу видеть кушетку и слышать то, что вы будете говорить. Я останусь здесь.

Молодой человек вошел в маленькую комнату. Сев на кушетки он расстегнул запонки и ослабил шнурки на ботинках.

Затем он поднял ноги, лег на спину, закрыв глаза и сложив руки на животе.

Лесли Кейси сопроводил пациента в маленькую комнату и посадил его на стул. Доктор Кетчам оставался в большой комнате, как бы из вежливости к посетителю. Лесли Кейси стоял возле кушетки и готовился читать из маленького черного блокнота.

Доктор Мюнстерберг внимательно наблюдал за молодым человеком. Его дыхание постепенно становилось глубже, пока не превратилось в долгое, глубокое дыхание. После этого он, казалось, уснул. Лесли Кейси начал читать из черного блокнота.

– Перед тобою будет тело, – он назвал имя пациента, – который присутствует в этой комнате. Ты тщательно исследуешь тело, расскажешь нам состояние, которое обнаружишь, и то, что может быть сделано, чтобы исправить то, что является неправильным. Ты будешь говорить отчетливо, с нормальной скоростью речи, и ответишь на вопросы, которые я задам.

В течение нескольких минут была тишина. Затем молодой человек начал бормотать голосом, который казался далеким и как бы нереальным, как будто он говорил во сне. Снова и снова он повторял имя пациента и фразу: “присутствующего в этой комнате”.

Внезапно он прочистил горло и стал говорить отчетливо и сильно, тоном, более сильным, чем он использовал, когда бодрствовал.

– Да, у нас есть тело, – сказал он. – В нем есть большая проблема.

– Исследую позвоночник, нервную систему, систему кровообращения (которая нарушена), пищеварительные органы, здесь есть проблема… также воспаление в области таза, проблемы с почками и небольшое воспаление в мочевом пузыре. Кажется, это начинается с нарушения пищеварения в желудке. Пищеварительные органы выполняют свои функции неправильно… есть недостаток секреции в пищеварительном тракте…

– Поджелудочная железа и печень также содержат проблемы… – Голос продолжал свою диагностику. Доктор Мюнстерберг, склонился вперед в своем кресле, внимательно слушая. Его глаза перемещались от молодого человека к пациенту.

– Как себя чувствует пациент?

– Есть сухость кожи и нарушение лимфатического обращения, боли в руках и ногах, особенно проявляющиеся под коленями,… он чувствует тянущие боли, когда встает… боли в руках, боли и утомление между плечами и затылком…

– Как все это вылечить?

– Многое должно быть сделано. Сначала приведите желудок в порядок… здесь есть воспаление. Чистите желудок… когда это будет сделано, нужно стимулировать печень и почки… пейте большое количество воды, чистой воды… до настоящего времени у нас не было достаточного количества жидкости в системе, чтобы помочь природе в удалении выделений почек…

– Когда желудок будет очищен, но не раньше, принимайте небольшие дозы состава из селитры и масла можжевельника… применяйте вибрации для позвоночника… не массаж, а именно вибрации… на всем протяжении от плеч до окончания позвоночника, но не слишком близко к мозгу…

Были предложены и другие процедуры: упражнения, укрепляющие средства, диета. Затем голос сказал: “Готов к вопросам.” Лесли Кейси зачитал несколько вопросов, которые он записал в блокнот. Ответы были быстро получены. Затем голос сказал: “На этом мы заканчиваем”.

Лесли Кейси зачитал из блокнота внушение: “Сейчас тело восстановит свою циркуляцию, соответствующую бодрствующему состоянию, почувствует себя восстановленным, и без каких-либо болезненных эффектов ты пробудишься”.

Приблизительно через минуту началось глубокое дыхание, такое же, как то, что предшествовало сну. Глаза молодого человека открылись. Он поднял свои руки над головой, зевнул, потер глаза и сел.

Стенографистка встала со своего места и пошла в большую комнату, где села за пишущую машинку, готовясь расшифровывать свои записи. Лесли Кейси стоял возле сына, ожидая, когда тот спустится с кушетки. Пациент встал и смотрел на него с неловкой улыбкой. Доктор Мюнстерберг внезапно поднялся со своего кресла и вошел в маленькую комнату.

– Что вы думаете об этом человеке? – спросил он пациента.

– Он описал мое состояние и мои ощущения лучше, чем это мог бы сделать я сам.

– Тогда, будь я на вашем месте, – доктор Мюнстерберг тщательно подбирал слова, – на вашем месте я сделал бы все в точности, как он сказал. Из того, что я услышал от людей, с которыми я говорил, и которые утверждали, что его чтения помогли им, я могу сказать, что они могут принести чрезвычайную пользу. Откуда вы услышали об этом человеке?

– Я читал о нем в одной из газет Цинциннати. Я написал и попросил его о приеме. Затем я решил приехать сюда для чтения.

– Вы писали в письме о своем состоянии?

– Нет, ничего. Я только сказал, что я хотел бы получить чтение.

– Замечательно, замечательно.

Доктор Мюнстерберг погрузился в себя. Его глаза как будто затуманились. Он стоял, теряясь в мыслях.

Пациент повернулся к молодому человеку на кушетке и протянул ему руку.

– Большое спасибо, – сказал он. – Я не знаю, как выразить мою оценку, но я собираюсь следовать всем вашим инструкциям.

Молодой человек рассмеялся.

– Это лучший способ сделать меня счастливым, – сказал он. – Если это сработает, мы хотели бы знать об этом. Если не работает, мы хотим знать и об этом, даже больше, потому что если это обман, мы прекратим заниматься этим.

– Доктор Кетчам объяснит, как все должно быть сделано, – сказал Лесли Кейси. Он провел пациента в большую комнату.

Доктор Мюнстерберг наблюдал, как молодой человек завязал свои шнурки. Затем сказал:

– Молодой человек, я хотел бы знать об этом больше. Я никогда не сталкивался ни с чем, похожим на это. Я бы не хотел выражать какое либо мнение без тщательной и полной экспертизы. Но если это трюк, я убежден, что вы этого не осознаете.

– Если это обман, доктор, я хотел бы знать об этом прежде, чем я зайду слишком далеко и причиню кому-нибудь вред, – сказал молодой человек.

– Не думаю, что это причинит вред, – сказал доктор. – Но, – он посмотрел в направлении большой комнаты, – Я полагаю, что это имеет нематериальный аспект.

Он быстро протянул свою руку, схватил руку молодого человека и потряс ее.

– Я должен идти, – сказал он. – Не отрывайтесь от земли. Когда-нибудь вы сможете найти себя. Однако если вы никогда не достигнете чего-то большего, чем вы сделали в случае Дитрих, ваша жизнь не будет напрасной. Теперь я должен идти.

Молодой человек проводил его из офиса. На верхней площадке лестницы они расстались. Доктор выразил сожаление:

– Очень плохо, что мы не можем узнать больше о способностях вашего дедушки, – сказал он. – Было бы очень интересно узнать, передаются ли такие способности по наследству.

Молодой человек подождал, пока он не достиг улицы, затем пошел в фотографическую студию. В большой, пустой комнате, со стульями и задниками для съемок, сложенными в углу, ждала миссис Дулиттл со своим маленьким сыном.

– Это его четвертый день рождения, – объяснила она. – Я подумала, что было бы хорошо сделать совместную фотографию.

– Несомненно, – сказал молодой человек. – Полагаю, это Дэнни.

– Я – Дэниел Дулиттл, – сказал мальчик торжественно.

Его мать засмеялась: “У него не будет прозвища,” – сказала она.

Молодой человек расположил Дэниела стоящим около его матери, в то время как она сидела.

– Ты слишком большой, чтобы сидеть на коленях своей матери, не так ли? – сказал он мальчику.

– Джентльмен всегда должен стоять, – ответил Дэниел холодно.

Пока он настраивал камеру и вставлял пластинку, вспомнились последние слова доктора.

– “Способности вашего дедушки…”

Его дедушка действительно обладал особенными способностями? И его способности унаследованы от старого Томаса Джефферсона Кейси, высокого, доброжелательного человека с бородой? Его бабушка всегда говорила ему, что нет ничего неправильного в необычных способностях, пока они использовались в работе Бога. Она должна была знать о способностях своего мужа, если они у него были. Только однажды она упомянула об этом. “Твой дедушка мог делать определенные вещи, но он всегда говорил, что они даны от Бога, а не его собственные, чтобы хвастаться и неправильно использовать их”. Но в чем они состояли? Определенно его дедушка не делал чтений. Но он всегда хотел помочь людям.

Было трудно вспоминать его. Вспоминались движение к большому дому и сну с дедушкой и бабушкой, пробуждение ночью и прикосновение к их лицам, чтобы определить, кто есть кто. Если была борода, это был дедушка.

Были воспоминания о поездке позади него на лошади, его разговоры с людьми на табачных плантациях, его просьбы о благословении на воскресном обеде.

Еще был солнечный, жаркий день в июне 1881… восьмое июня.

Молодой человек посмотрел через камеру. Он видел гордое, неулыбающееся лицо Дэниела, с его вздернутым носом и веснушками.

Ему тоже было только четыре года в тот июньский день. “Сейчас тихо. Смотрите на мою руку. Будьте неподвижны”, – сказал он. Он был в возрасте Дэниэла, и они ехали по большому полю, направляясь к амбарам…

Он нажал на кнопку. Затвор щелкнул.

Глава 2

Они проехали через большое поле по направлению к амбарам. Работники в мастерской ремонтировали сноповязалку, и дедушка хотел посмотреть, как идут дела. Когда они подъехали к пруду между дорогой и амбарами, лошадь остановилась.

– Слезай-ка, старина,- сказал дедушка.- Я дам этому парню напиться.

Соскользнув с седла, он побежал к высокой траве у пруда, обрадованный тем, что и ему можно освежиться. Ехать было очень жарко, так как за спиной деда не чувствовалось даже дуновения ветерка и солнце припекало непокрытую голову. Штаны его были насквозь пропитаны лошадиным потом; ладошки, державшиеся за дедушкин ремень, вспотели. Он присел на корточки около воды и стал искать рыб.

Дед направил лошадь к пруду. Ожидая, пока она напьется, он сидел в седле, упершись руками в бока. Неожиданно лошадь вскинула голову и бросилась вперед, на глубину. Дедушка удержался в седле и, схватив поводья, изо всех сил натянул их на себя.

Лошадь доплыла до противоположного берега, галопом понеслась к белой ограде, окружавшей амбары, попыталась через нее перепрыгнуть, но не смогла и повернула обратно к пруду. Каким-то чудом дедушка держался в седле.

Добежав до воды, лошадь вдруг споткнулась и упала на колени. Дедушка через голову вылетел из седла и упал на спину. Лошадь вскочила, встала на дыбы и ударила передними копытами дедушку в грудь. Развернувшись, она убежала в поле.

Голова деда была в воде. Он подождал, когда тот поднимется. Затем он позвал его. Ответа не было. Дед лежал не двигаясь. Эдгар бросился за помощью.

Дедушка был мертв. Его принесли в дом, приехал доктор Кеннер, но мальчик слышал, как плакала бабушка, и видел странное выражение на лицах своих родственников, когда они вышли из комнаты, и он все понял. Он сидел в кухне и разговаривал об этом с Пэтси Кейси.

– Дедушка умер,- сказал он.- Его убила лошадь. Теперь его положат в могилу и похоронят?

– Он отправится к ангелам, старина,- сказала Пэтси.- Маста Те Дже был хороший джентльмен. Он отправится к ангелам.

– А я его еще увижу?- спросил он.

Пэтси наклонилась и внимательно посмотрела на него.

– Ты его обязательно увидишь,- сказала она.- Ведь у тебя есть второе зрение.

Тогда он не знал, что это значит. Неожиданно ему захотелось к маме.

– Я хочу домой,- сказал он.

– Я отведу тебя,- сказала Пэтси.

Она взяла его за руку и повела к дороге, потом через дорогу и дальше, к небольшому деревенскому дому, где они жили с тех пор, как отец бросил заниматься торговлей в лавке на перекрестке. Он рассказал маме о том, что произошло; она долго сидела и объясняла ему, что смерть – это всего лишь дорога обратно в рай, а жизнь на земле – лишь небольшой промежуток времени вдали от ангелов.

– Но дедушка был моим другом,- сказал он.- Ангелы должны были знать об этом. Он мне был нужен, чтобы катать меня верхом; а еще он хотел научить меня ловить рыбу и охотиться.

– Может быть, он это и сделает, несмотря на то, что он теперь ангел,- сказала мама.

На следующий день она снова отвела его в большой дом, и он увидел всех своих родственников, которые приехали на похороны. Он увидел братьев своего отца – Эдгара, Клинтона, Мэтью, Роберта Э. Ли, Луциана и Делберта Кейси. Братья его деда тоже были здесь: Джордж Вашингтон, Джеймс Мэдисон и Франклин Пирс Кейси. Приехала его тетя Элла Кейси Джоунз и братья его матери, Мейджоры. Там также были тетушки с других ферм Мейджоров и Кейси, но он не помнил их по именам, да и выглядели они все одинаково в своих траурных платьях.

Когда дедушку вынесли из дома и отправились хоронить, он остался с Пэтси. Стоя у окна и провожая глазами похоронную процессию, он чувствовал запах цветущих яблонь и слышал жужжание пчел, спешащих к своим ульям.

Ему было одиноко в тот день. Он сам дошел до дома и стал играть под кленами. Когда на заднем дворе было жарко, сюда, под клены, к нему приходили поиграть его друзья.

Они были отличными ребятами, эти маленькие мальчики и девочки; он долго не мог понять, почему никто, кроме него, их не видел; но однажды он выяснил, что они сами не хотят, чтобы их видели. Его отец как-то вышел спросить, с кем это он только что разговаривал, и, когда Эдгар повернулся, чтобы показать на своих друзей, их уже не было. Они вернулись, когда отец ушел.

Но его мама иногда видела их, и это его очень радовало. Однажды она выглянула в окно и сказала: “Твои друзья ждут тебя”. И когда он вышел во двор, они действительно были там, катаясь со стога сена.

Он любил землю, на которой жил: летом бесконечные красные и черные поля покрывались зеленью злаков; перелески, населенные робким зверьем, наполнялись мелодичными звуками. Ему нравился этот бескрайний ландшафт с островками домов и амбаров, разбросанных по всей округе насколько глаз хватало. Куда бы он ни пошел, везде работали его родственники – дядья или двоюродные братья,- и он мог зайти в любой амбар и поговорить о рыбалке и охоте, табачном листе и погоде.

В амбарах всегда шла работа, особенно осенью, когда сушили табак. Огромные бревна укладывались в кучи; они медленно горели, и дым поднимался к крыше, под которой висел табак. Ему нравилось сидеть в амбаре и пропитываться этим запахом. А еще он любил коптильню, где горели пахучие кустарники орешника-гикори и сассафрас, пропитывая ароматным дымом бекон, колбасы и окорока.

Зимой в конюшне и мастерских чинили упряжь и технику. В амбарах хранили семена и готовили их к весне.

В марте солнце светило дольше, и земля становилась влажной и мягкой. Начинали шуметь ручейки, и в их веселых водоворотах взбивалась зеленая пена. Вдоль ручьев он находил распускавшиеся крокусы, а в садах длинными рядами дружно прорастали нарциссы.

В мае и июне приходило время сажать табак. Лес уже был похож на сказку, весь в зелени и цветах кизила и багрянника, гикори, белого и красного дуба, лесного орешника, фиалок и кукушкина цвета, заячьей капусты, дынного дерева и майского яблока, или библейской мандрагоры,- небольшого растения, которое цветет в мае и приносит съедобные плоды в конце июня – начале июля.

В лесу водились перепела и кролики, и, повзрослев, он научился охотиться на них. Его вооружение состояло из старого ружья, заряжавшегося с дула, рога для пороха, маленькой пороховницы с пистонами и газетной бумаги для набивки. Если ружье было набито недостаточно плотно, при выстреле пыж вылетал и загорался, и это было восхитительное зрелище.

В ручьях и прудах было много рыбы. Летом рыбалка становилась его самой большой радостью. Дни стояли длинные и жаркие, мужчины работали в поле, женщины были заняты по дому, заготавливали фрукты и овощи, и ему приходилось играть со своими сестрами; казалось, они все время появлялись на свет, пока наконец их не стало четыре – Энни, Мэри, Ола и Сара. От них и их кукол он с облегчением и радостью убегал к воде, где, сидя с удочкой в ожидании клева, погружался в мечтания. Его маленькие друзья приходили к нему и туда.

Они всегда были с ним одного роста: он рос, и они росли; и у них всегда были общие интересы: им всегда хотелось того же, чего и ему. Иногда их было мало, иногда много. То приходили одни мальчики, то одни девочки. Они всегда уходили, если появлялся кто-нибудь еще, за исключением маленькой Энни Сей. Это была дочь соседей, его ровесница. Друзья Эдгара, по-видимому, любили ее: она их видела и даже разговаривала с ними.

Энни была любознательной. Однажды, когда пошел дождь и все побежали прятаться в игрушечный домик, который они устроили под крышей одного из амбаров, она спросила друзей, почему они не промокли.

Один из них сказал:

– Но мы не можем промокнуть. Мы живем в мире цветов и музыки.

– Какой музыки?- спросила Энни.

– Музыки всего, что нас окружает,- ответил человечек.

Однажды они с Энни добрались до островка на маленькой речке за фермой ее отца, и там, около воды, они встретили других человечков. Но этот народец не захотел с ними играть. Они сказали, что никогда не были мальчиками или девочками и предпочитают играть со стрекозами.

Он не знал, придут ли к нему его друзья после той холодной зимы, когда Энни и ее отец умерли от воспаления легких. Он думал, что либо они уйдут с ней, либо она придет с ними. Когда наступила весна, он отправился в лес и встретил их там, но Энни с ними не было. Играя с ними, он вдруг понял, что они больше не растут. Он знал, что они скоро расстанутся.

Он почти не помнил себя без них. Давно-давно он построил маленький домик в саду, среди стеблей бобов, и однажды к нему пришел поиграть мальчик. Он рассказал об этом маме, но она не увидела его приятеля. На следующий день мальчик пришел опять и привел с собой других. Вот тогда-то мама их и увидела.

Он со страхом думал, что однажды они не придут к нему, но, когда этот день настал, он понял, что уже не боится одиночества. Он стал прислушиваться к птичьим голосам и другим звукам леса, и живые существа наконец вошли в его жизнь и заняли место его невидимых друзей. Одиночество, которого он так боялся, миновало его.

Спустя некоторое время его отец опять занялся торговлей в лавке на перекрестке. Там, сидя среди бочек и ящиков, мальчик слушал, как мужчины разговаривали о политике и табаке, а женщины – о фасонах и ценах. Он любил слушать разговоры взрослых, когда они покупали ткани, муку, рис, чай, травы, лекарства – все то, что они не выращивали или не производили на своих фермах. За каждый доллар, потраченный на покупку, клиенты имели право угоститься виски из бочонка с кружкой, стоявшего в углу. Расплатившись, народ спешил получить награду.

После мамы его лучшим другом была бабушка. Отец был хорошим человеком, но у него не хватало времени на мальчика: он постоянно курил сигару, подергивал себя за ус и разговаривал с другими взрослыми о политике; в то время он был мировым судьей, и все называли его “сквайр”. Бабушка всегда была одна или хлопотала на кухне с Пэтси Кейси; у нее было много времени для разговоров, и ей нравилось, когда он рассказывал, где и когда он видел дедушку. Иногда он видел его в амбарах, как правило, когда сушили табак. Он никогда не рассказывал об этом никому, кроме бабушки: это был их секрет. На самом-то деле дедушки там не было: он, как и маленькие друзья, был прозрачным, если хорошенько к нему приглядеться.

Он понял, что у каждого из окружающих его людей есть любимая тема для разговора. Бабушка любила говорить о дедушке, о ферме и о том, что он будет делать, когда вырастет большим; Пэтси Кейси говорила о вкусной еде и о том, как хорошо он поправляется, хотя на самом деле он был худой, как палка. Отец заводил разговоры о том, что вот он вырастет большим парнем и пойдет в школу, а также расспрашивал, сделал ли он сегодня свою работу по дому. Разговаривать с сестрами означало слушать их рассказы о куклах, о том, что они делали сегодня и что собираются делать завтра. Только у мамы не было определенной темы для разговоров. Они просто говорили обо всем на свете, и поэтому он любил ее больше всех. Она никогда не смеялась над ним и не дразнила его, поэтому он не боялся сказать ей то, что думал. Ей никогда не приходилось ругать его, потому что он знал, что она не любит, и всегда делал то, что она просила, и даже больше. Ему было приятно находиться с ней рядом и что-то делать для нее. Она была хорошим другом.

Он пошел в школу, когда ему уже исполнилось семь лет. В тот год его тетя миссис Элла Кейси Джоунз сдавала комнату некой миссис Эллисон, которая приехала с Запада, где она принадлежала к секте мормонов-многоженцев и, как она говорила, была одной из жен Бригема Янга. Она была учительницей, и родители в округе попросили ее организовать занятия для малышей. Миссис Джоунз предоставила для этих целей комнату в своем доме, и сквайр Кейси привел туда сына и дочерей.

Миссис Эллисон была хорошенькой брюнеткой с нежным голосом. Она хорошо относилась к детям, и они любили ее. Сын сквайра быстро усваивал знания на занятиях, потому что ему хотелось сделать приятное учительнице.

– Я знаю урок,- говорил он, и она наклонялась к нему и спрашивала его. И тогда он чувствовал запах ее саше, которое она носила при себе, и, если она заглядывала ему через плечо, ее волосы касались его щеки.

Но когда наступила весна, миссис Эллисон уехала, и осенью его отправили в школу у развилки, недалеко от Либерти-Черч. Школа содержалась на средства родителей, и местные жители по очереди учительствовали в ней. В первый день он был напуган: парта была слишком маленькой для его длинных ног; он не понимал, о чем там говорили; когда учительница обращалась к нему, все дети на него смотрели, ноги его застревали под партой, и он не мог встать.

Он не любил школу. Когда учительница спрашивала его, он думал о чем-нибудь другом и не мог ответить на вопрос.

– Ты когда-нибудь перестанешь мечтать?- спрашивала Джози Тернер, его первая учительница.

Он пытался сосредоточиться на уроке, но это было бесполезно. Пока кто-то из детей отвечал, он смотрел в окно, на лес или на бабушкин дом, и его мысли уносились далеко.

Бабушка строила новый дом. Годом раньше случился большой пожар, и старый дом сгорел дотла. Теперь новый дом был почти готов, и, пока шла работа, сквайр Кейси тоже решил построить себе жилище.

Он выбрал место прямо у края леса, отделявшего большой дом с постройками от дороги. Это было красивое место, и, когда сквайр с братьями построил коттедж, все называли его “домик в лесу”.

– Старина, читай-ка следующее предложение,- говорила Джози Тернер.

Но он продолжал смотреть в окно, думая о новом доме и речке, которая бежала по лесу, и не мог найти нужного места в книге.

Когда доктор Дулин женился на Джози Тернер и она ушла из школы, ему пришлось нелегко, так как учительствовать стал его отец. Сквайр был строгим человеком с крутым нравом; он сначала бил, а потом задавал вопросы. Но мальчик все равно продолжал мечтать и не знал уроков, и вскоре пальцы его покрылись кровоподтеками от наказаний.

А вот в церкви все было по-другому. Впервые он попал на богослужение, когда ему было десять лет. Ему понравился рассказ, который проповедник читал по книге, и ему захотелось узнать, что это за книга и чем там все кончается. Когда он пришел домой, мама дала ему свою Библию; он читал ее весь день, и, в конце концов, ей пришлось забрать у него книгу.

– Ты испортишь глаза,- сказала она.

– Я куплю тебе Библию, когда в следующий раз поеду в город,- сказал отец. Наконец у него появился повод гордиться сыном. – Я рад, что тебе нравится Библия. Это самая главная книга в мире.

В следующее воскресенье проповедник сообщил, что церкви нужен пономарь.

– Кто такой пономарь?- спросил он у матери.

– Это тот, кто присматривает за церковью и прибирается в ней, – ответила она.

– Я буду это делать,- сказал он.- Я буду пономарем.

Здание церкви было небольшое, и работа была нетрудная. Он подметал пол, стирал пыль со скамеек и устанавливал кафедру для проповедника. Отец привез ему из города Библию. Мистер Хоппер, владелец книжной лавки, отказался взять за нее деньги, когда узнал, что книга покупается по просьбе десятилетнего мальчика.

– У каждого должна быть своя Библия,- сказал он сквайру.- И когда Библию просит мальчик, я считаю честью для себя подарить ее ему.

На чистом листе в начале Библии мальчик написал дату -14 января 1887 года – и начал читать. К концу июня он прочитал всю книгу.

В то лето преподобный Джон Хокинз проводил серию бесед в Либерти-Черч; он остановился в большом доме семейства Кейси. Сидя рядом с бабушкой, новоиспеченный пономарь слушал первые в своей жизни теологические дискуссии. Он и сам задавал вопросы, а когда мистер Хокинз уехал, стал расспрашивать всех подряд. Когда члены совета общины собирались вместе, он всегда был там, и именно он, как правило, подводил их к разговору о Библии. Он задавал вопросы всем: братьям деда Джорджу Вашингтону и Франклину Пирсу Кейси, кузену Исаку Кейси, Дэниелу Аузли, Эду Джоунзу, мужу его тети, и всем тем, кто слушал его и отвечал на его вопросы. Если ему удавалось навести взрослых на разговор о Библии, он удалялся в укромный уголок и слушал их доводы и мнения.

Иногда собравшиеся говорили о вещах, которые ему были совсем непонятны. Прихожане Либерти-Черч принадлежали к христианской церкви, секте пресвитериан. Одно отделение этой церкви было основано Бартоном У. Стоуном в Северной Каролине, другое – Александром Кэмпбеллом в Пенсильвании. Впервые эти два человека встретились здесь, в местной церкви.

Христианская церковь признавала открытую общину, то есть прихожане могли принадлежать к различным направлениям христианства; богослужение проходило каждое воскресенье. Споры между Стоуном и Кэмпбеллом о пении псалмов и многом другом приводили мальчика в недоумение. Тогда он тихо уходил, брал свою Библию, открывал одно из любимых мест и начинал читать, упиваясь силой Самсона и Давида или помогая Иисусу исцелять больных и убогих.

Однажды его посетила честолюбивая мысль. Часто он слышал, как кто-нибудь говорил: “Я прочитал Библию раз десять, и у меня создалось такое впечатление, что…” или “Сколько раз я ни читал Библию от корки до корки, мне никогда не приходило в голову, что…”. И ему тоже захотелось прочитать Библию несколько раз. Было бы замечательно, если бы он мог сказать, что прочитал Библию, скажем, столько раз, сколько ему лет. Однажды он слышал, как кто-то сказал: “Я перечитываю Библию каждый год”, и это натолкнуло его на мысль. Он будет быстро перечитывать Библию раз за разом, чтобы сравняться с числом прожитых им лет, а потом ему надо будет читать ее лишь один раз в год, чтобы придерживаться задуманного плана.

Приняв решение, он открыл Книгу Бытия и начал читать. С тех пор он не расставался со своей Библией, хотя старался сделать так, чтобы окружающие об этом не знали. Он использовал для чтения малейшую возможность, отрываясь лишь по необходимости для того, чтобы выполнить свои обязанности по дому, и почти совсем не обращая внимания на уроки, благо, что отец его больше не был учителем.

Когда наступила весна, он отправился в лес, что за новым домом, и построил себе убежище. Это был навес, сделанный из тонких стволов, лапника, мха, коры и камыша, которым поросла речка; шалаш стоял под ивами в излучине. Долгие весенние и летние дни он проводил в своем убежище, залитом лучами солнца, читая как безумный. Когда поблекли краски осени и пришла пора уходить оттуда, он перебрался в дом, отыскав себе укромное местечко на кухне за плитой. Мама не беспокоила его; лишь изредка она заглядывала ему через плечо, чтобы посмотреть, какую главу он читает, и шепотом подсказывала значения незнакомых слов.

Снова и снова он перечитывал книги и главы, пока наконец страницы Библии не стали такими же привычными, как картинки на стенах гостиной. Каждый раз с нарастающим волнением он ожидал торжественного момента – последнюю главу Книги Пророка Малахии, конец Ветхого Завета, где предсказывается приход Иисуса Христа: “Ибо вот, прийдет день, пылающий как печь; тогда все надменные и поступающие нечестиво будут, как солома, и попалит их грядущий день, говорит Господь Саваоф, так что не оставит у них ни корня, ни ветвей.

А для вас, благоговеющие пред именем Моим, взойдет Солнце правды и исцеление в лучах Его, и вы выйдете и взыграете, как тельцы упитанные”.

Еще четыре стиха, и он сможет перевернуть страницу и прочитать: “Новый Завет Господа нашего Иисуса Христа”. Потом шла первая глава Евангелия от Матфея: “Родословие Иисуса Христа, сына Давидова, сына Авраамова…”

И тогда он был счастлив, ибо Иисус торжествовал над злом, исцелял больных и слепых и воскрешал мертвых. Даже когда его распяли, он воскрес и отправился к Отцу своему в рай. И в Евангелии от Иоанна он рассказал своим ученикам, каким путем и они могут прийти в рай, и все люди могут прийти в рай, если будут выполнять заповедь любить Бога и друг друга.

Прочитав Евангелие и истовую Книгу Откровения, он снова спешил к началу, чтобы оказаться со своими героями в пустыне, Вавилоне, Египте и на земле обетованной. Каин убил Авеля, Ной построил ковчег, Ханна родила Самуила, жена Лота превратилась в соляной столб… все дальше и дальше шли герои и злодеи, презренные и великие.

Он так быстро читал, что, по его подсчетам, к весне своего тринадцатилетия прошел от Адама до Иоанна двенадцать раз. Как только стало тепло, он снова отправился в свое убежище в лесу. Там, майским днем, сидя у входа в шалаш и читая историю Маноя, он вдруг почувствовал чье-то присутствие. Он поднял глаза.

Перед ним стояла женщина. Сначала он подумал, что это его мама пришла, чтобы позвать его помочь по дому: солнце светило ярко, и он плохо видел, так как глаза его устали от чтения. Но когда женщина заговорила, он понял, что не знает ее. Голос ее был чистым и нежным, он был похож на музыку.

– Твои молитвы были услышаны,- сказала она. Скажи мне, чего ты хочешь больше всего, и я дам тебе это.

Тогда он увидел, что у нее за спиной было что-то; отбрасывающее тень в форме крыльев.

Он испугался. Она с улыбкой ждала ответа. Он боялся, что не услышит собственного голоса, как это бывало во сне. Но он заговорил и услышал себя:

– Больше всего я хотел бы помогать людям, особенно детям, когда они болеют.

Он думал об Иисусе и его учениках; ему тоже хотелось быть учеником.

Неожиданно ее не стало. Он смотрел на место, где она стояла, пытаясь разглядеть ее в лучах солнца, но она исчезла.

Он схватил Библию и побежал домой, торопясь рассказать маме о происшедшем. Она была в кухне одна. Сев за стол, она внимательно выслушала его.

Закончив свой рассказ, он вдруг смутился.

– Ты думаешь, я начитался Библии?- спросил он.- Некоторые от этого сходят с ума, да?

Она протянула руку и взяла у него Библию. Перелистав страницы, она нашла Евангелие от Иоанна и прочитала:

“…Истинно, истинно говорю вам: о чем ни попросите Отца во имя Мое, даст вам. Доныне вы ничего не просили во имя Мое; просите и получите, чтобы радость ваша была совершенна”.

Она посмотрела на него и улыбнулась.

– Ты хороший мальчик, ты хочешь помогать людям, почему бы Богу не услышать твои молитвы? – сказала она.- Я не думаю, что тебе надо перестать читать Библию. Я бы знала, если бы с тобой что-то было не в порядке. Но лучше не будем никому говорить об этом.

– Я хотел рассказать только тебе, чтобы понять, что произошло. Что это может значить? – спросил он.

– Возможно, это значит, что ты будешь врачом, может быть, очень знаменитым и будешь хорошо лечить детей,- сказала она.- Возможно, это значит, что ты станешь священником или миссионером. Знаешь, иногда люди изучают медицину и затем отправляются миссионерами к язычникам, чтобы нести им слово Божье и одновременно лечить больных.

– Вот кем я хочу быть – миссионером,- сказал он.

Ну что же, давай начнем с того, что вымоем бидоны из-под молока,- сказала она.- Чистоплотность сродни благочестию.

В ту ночь он спал очень мало; на следующий день в школе он был бестолков и рассеян больше обычного. Учитель, его дядя Луциан, велел ему написать слово “хижина”. Он не смог, и это вывело дядю из себя.

– Останешься после уроков и напишешь это слово на доске пятьсот раз,- сказал он.

Он долго выполнял задание. Домой он пришел поздно, и у него не осталось времени, чтобы пойти в лес: ему пришлось поторопиться, чтобы закончить дневные обязанности по дому до того, как подошло время вечерних дел.

Сквайр Кейси пришел домой разгневанный. Семья была опозорена, сказал он. Дядя Луциан поведал ему, какой у него тупой сын. За ужином сквайр говорил только об этом. После ужина, позвав с собой сына и прихватив учебник орфографии, он пошел в гостиную.

– Либо ты начнешь учить уроки, либо я буду знать, что ты туп,- сказал он.- Садись здесь и принимайся за дело.

Это был долгий вечер. Время от времени сквайр брал учебник и спрашивал у него урок. Ответы были неправильные. Он возвращал книгу и угрюмо говорил: “Хорошо, я спрошу у тебя это еще через полчаса”.

Мама и девочки ушли спать. В десять часов ответы все еще были неправильными. Выведенный из себя, сквайр дал сыну оплеуху, и тот упал на пол. Сквайр поднял его и снова посадил на стул. – Последняя попытка,- сказал он.

В половине одиннадцатого мальчик все еще не знал урока и снова оказался на полу. Медленно он поднялся на ноги. Он очень устал, и ему хотелось спать.

Когда он сел на стул, ему показалось, что он что-то услышал. В ушах шумело от отцовской оплеухи, но он слышал слова внутри себя. Это был голос женщины, которую он видел накануне. Она говорила: “Если ты немного поспишь, мы сможем помочь тебе”.

Он попросил отца дать ему отдохнуть, всего лишь несколько минут. Он будет знать урок, он был уверен.

– Я иду на кухню,- сказал сквайр.- Когда я вернусь, я еще раз спрошу у тебя урок. И это действительно будет последний раз. Берегись, если ты не будешь его знать.

Сквайр вышел из комнаты. Мальчик закрыл учебник, положил его себе под голову, свернулся калачиком на стуле и почти сразу же уснул.

Возвратившись с кухни, сквайр разбудил сына, выхватив книгу у него из-под головы.

– Спроси у меня урок. Теперь я знаю все,- сказал мальчик.

Сквайр начал задавать вопросы. Последовали быстрые уверенные ответы.

– Спроси меня следующий урок. Уверен, что я и его знаю,- сказал мальчик.

Сквайр спросил следующий урок. Все ответы были правильными.

Сквайр перелистывал книгу и наугад спрашивал самые трудные слова из тех, которые ему попадались. Ответы были правильными. Мальчик начал рассказывать, где, на какой странице встречались те или иные слова и какие там были иллюстрации.

– На этой странице изображение силосной башни. Под ним слово “синтез”. По буквам: с-и-н-т-е-з.

Сквайр закрыл книгу и швырнул ее на пол. Его терпению пришел конец.

– Это что еще за фокусы? – загремел он.- Ты давно знал этот урок. Ты знал всю книгу. Ты что задумал? Ты нарочно притворялся? Хотел оставаться в одном классе, чтобы не учить уроки? Неужели ты настолько ленив? Ты действительно хочешь остаться в третьем классе на всю жизнь?

– Честное слово, я не знал урока до того, как поспал на учебнике,- сказал мальчик.

Последовал очередной удар.

– Иди спать,- сказал сквайр,- пока я совсем не потерял терпение.

Мальчик, захватив с собой книгу, побежал наверх. Забравшись под одеяло, он в молитве поблагодарил женщину и, прижав к себе книгу, заснул.

На следующий день, когда отец ушел, он дал учебник маме и попросил ее послушать, как он отвечает урок. Он ничего не забыл. Он рассказал ей о том, что произошло; она поцеловала его и сказала, что, без сомнения, та женщина выполняла свое обещание.

В школе он отлично ответил орфографию, но другие предметы он по-прежнему не знал. Он взял с собой домой книги и перед сном положил их к себе под подушку. Затем он подумал о той, которая являлась ему, и помолился ей. На следующий день, когда дядя Луциан спросил его по географии, перед глазами у него возникла страница из учебника, и он прочитал по ней ответ. То же самое было и по другим предметам. Каждый день он брал с собой учебники и спал на них. Он догадывался, что и одного раза было бы достаточно, чтобы он знал все, но он не хотел рисковать. Кроме того, все поверят, что он усердно занимается, если будут видеть его с кучей книг.

В школе он начал делать успехи. Дядя Луциан перевел его в следующий класс и сказал об этом сквайру.

– Кажется, он знает книгу наизусть, Лесли. Что бы я ни спросил, он все отвечает правильно, словно читает по ней. Но я знаю, что он не хитрит. Когда он отвечает, книга лежит у него в парте, он встает и смотрит прямо на меня.

Сквайр, придя домой, отвел сына в сторону и задал ему несколько вопросов.

– Что происходит? Как ты это делаешь? – спросил он.- Это каким-то образом связано со сном, о чем ты мне тогда говорил?

– Я просто сплю на учебниках, вот и все. Когда я просыпаюсь, я все знаю. Я не понимаю, как это происходит, но до сих пор у меня получалось.

Сквайр пригладил усы. – Надеюсь, ты не свихнулся,- сказал он.

Глава 3

Предвыборная кампания 1892 года взволновала, округ Кристиан. Кливленд предпринял попытку вернуть себе президентское кресло, которое он уступил Гаррисону в 1888 году, и кандидатом в вице-президенты он выбрал Адлая Э. Стивенсона, уроженца округа. Все местное население загорелось желанием поддержать земляка, которому улыбнулась удача, и сквайр Кейси, любивший политику во всех ее проявлениях, выступал с речами, участвовал в дискуссиях в лавке на перекрестке и пообещал своему пятнадцатилетнему сыну взять его с собой в Хопкинсвилл, административный центр округа, на торжества.

Кливленд победил, и в округе должны были состояться парад и карнавал. Накануне назначенного дня мистер Б. Ф. Томб, новый школьный учитель, подозвал сына сквайра во время перемены к своему столу.

– Послушай, старина,- сказал он.- Я разговаривал с твоим отцом. Я сообщил ему, что ты мой лучший ученик и всегда знаешь урок. А он сказал, что ты все учишь во сне. Я и от других это слышал. Это правда? Как ты это делаешь?

– Я, право, не знаю. Просто однажды я как бы ощутил, что если я засну на учебнике, то буду знать урок. Потом я засыпал на других книгах, и это всегда срабатывало. Я не знаю, что это такое.

Он смутился и покраснел.

– В этом нет ничего странного,- сказал мистер Томб.- Не терзай себя мыслью, что ты не такой, как все. В жизни так много непознанного, о чем мы ничего не знаем. Как ты видишь уроки, в картинках?

– Да, я вижу изображения страниц.

– Ну, не буду больше беспокоить тебя. Но думаю, тобой стоит заняться. Мы еще многого не знаем. А ты не тревожься и не бросай свое занятие. В нем нет ничего дурного. А теперь беги, поиграй с мальчиками.

Он выбежал на улицу, где ребята играли в “старую свинью”, вариант игры в бары. Вступив в игру, он бегал быстрее, чем обычно, и бросал мяч сильнее, чем обычно, пытаясь избавиться от того ощущения, которое он испытывал, когда думал, что он не такой, как все. Он всегда ловил на себе взгляды людей, а мальчишки кричали ему: “Эй, старина, как насчет того, что-бы поспать на наших учебниках и выучить за нас уроки?”

Все это происходило потому, что его отец всем рассказывал о нем. Сквайр гордился сыном и хотел, чтобы тот демонстрировал свои способности быстро запоминать во сне все, что угодно. При мысли об этом он каждый раз сгорал от стыда.

– Беги, старина, беги! – закричали ребята.

Он побежал, но, как только он достиг центра поля, мяч попал ему по затылку.

Тут прозвенел звонок, и все отправились в класс. Весь день он вел себя странно: смеялся, хихикал, кидался жеваной бумагой. Мистер Томб был удручен, но не наказал его, решив, что мальчика расстроили его вопросы.

По дороге домой он кувыркался, прыгал в канавы и, стоя посреди улицы с поднятыми руками, останавливал коляски и экипажи. Дома мама, положив зеленые кофейные зерна на сковородку, жарила их на плите. Он схватил горячую сковородку голыми руками и понес ее в сад. Там он “посеял” кофе, словно это были семена. За ужином он кидался в сестер чем попало, громко хохотал и строил рожи отцу. Сквайр отвел его в постель.

Лежа под одеялом, он перестал дурачиться и потребовал положить ему на затылок припарку. Он сказал, что получил удар мячом, но, если положить припарку, к утру все пройдет.

– Что делать?- спросил сквайр у своей жены.

– Сделай припарку,- ответила она.- Хуже от нее не будет. Нужна кукурузная мука, лук и некоторые травы. Пойдем, поможешь мне приготовить смесь.

Когда припарка была готова, они положили ее мальчику на затылок, и он, устроившись поудобнее, успокоился и заснул. Ночью он несколько раз кричал: “Ура Кливленду!” – и стучал кулаком по стене, но не просыпался. Чтобы он не ушибся, сквайр отодвинул кровать от стены.

Проснувшись на следующее утро, он увидел вокруг кровати “караул” из родственников и соседей.

– Что случилось? – спросил он.- Я попал в аварию?

Он не помнил, что с ним произошло после того, как он расстался с мистером Томбом во время перемены. Сквайр объяснил ему, что случилось.

– Ты сказал нам, что тебя ударили, и велел положить припарку на затылок. Как ты себя чувствуешь?

– Прекрасно! – Он вскочил с кровати.- Можно мне пойти сегодня на праздник?

Сквайр, широко улыбнувшись, повернулся к родственникам и соседям.

– Сам себя вылечил,- сказал он.- Вы когда-нибудь видели что-либо подобное? Говорю вам, когда он спит, нет ему равных во всем свете! Конечно, мы пойдем на праздник, старина. У нас есть для этого два повода: избрание Адлая Стивенсона вице-президентом и твое выздоровление.

Родственники и друзья ничего не сказали. Потрясенные, они наблюдали за тем, как мальчик одевается, затем спустились вниз. Они не переговаривались между собой, пока не вышли из дома.

Никогда за все время своего существования Хопкинсвилл не веселился так, как в ту ночь. Факелы освещали улицы; знамена, флаги и вымпелы превратили деловой центр в карнавальную площадь; виски и разговоры лились рекой. Толпы людей заполнили тротуары, захлестнули проезжую часть, наводнили салуны. Отец с сыном гуляли по городу. Сквайр вступал в разговоры, перехватывал стаканчик-другой, слушал своих приятелей, смеялся над их шутками. Мальчик молчал, жадно впитывая глазами и ушами все, что происходило вокруг. Поначалу ему нравились даже драки, периодически вспыхивавшие то здесь, то там. Но когда один человек вынул из кармана пистолет и застрелил другого, стоявшего всего в десяти футах от мальчика с отцом, его вдруг охватила волна тошноты, и ему захотелось домой. Пока прохожие и полицейские суетились вокруг, он присел на обочину.

Когда волнение улеглось, сквайр нашел его и ласково потрепал по голове.

– Ну и денек выдался, старина, сказал он. – Давай-ка возвращаться к фургону. Народ все пьянеет и пьянеет. Глядишь, покалечат.

В тот год он должен был окончить школу. В марте ему исполнялось шестнадцать, и он уже мог работать, как взрослый мужчина. Дядя Ли, который был управляющим на бабушкиной ферме, предложил ему работу.

Последним этапом его детства был выпускной экзамен в школе. Он должен был прочитать по памяти отрывок; просматривая книги, он пытался выбрать что-либо по своему вкусу. Проблему решил отец.

Во время одной из своих поездок в город сквайр познакомился с конгрессменом Джимом Маккензи, который прославился в Вашингтоне тем, что повел борьбу против налога на хинин. Он произнес страстную речь в палате представителей, за что его прозвали Хининовым Джимом. Президент Кливленд назначил его послом в Перу, и он приехал домой попрощаться перед отплытием к месту нового назначения. Они со сквайром выпили за честь, оказанную округу Кристиан.

Сквайр, почувствовав потребность соответствовать достоинствам своего знакомого, похвастался способностями сына. Он сказал, что мальчик может запомнить во сне все, что угодно. Конгрессмен усомнился. Сквайр настаивал на своем. Конгрессмен потребовал доказательств. Сквайр предложил ему провести эксперимент: через несколько дней его сын должен будет продекламировать какое-нибудь произведение на выпускном экзамене в школе. Конгрессмену предлагалось выбрать произведение, мальчик поспит на нем, и конгрессмен сможет присутствовать при проверке результата.

Тогда Маккензи пришла в голову одна мысль. Текст должен быть достаточно большой и трудный, чтобы мальчик не смог выучить его обычным путем за оставшееся до экзамена время. А что, если предложить ему “хининовую речь”? Согласится ли на это сквайр?

Сквайр не только согласился, но и предложил усложнить задание. Он пообещал не показывать мальчику текст и даже не давать ему поспать на нем.

Конгрессмен спросил, как же тогда мальчик сможет выучить речь.

– Я сам,- сказал сквайр,- прочту ему ее, пока он будет спать.

На том и порешили. На следующий день мальчик лег спать в кресле в гостиной, предварительно обратившись в мыслях к женщине и попросив ее помочь ему. Пока он спал, сквайр прочитал речь. На это у него ушло больше часа. Когда он закончил и мальчик проснулся, состоялась проверка. Мальчик начал декламировать речь. Он знал ее в совершенстве.

На всякий случай сквайр повторил свой эксперимент в последующие два дня. Наступил день экзамена, на котором присутствовал конгрессмен. Это был трудный день. Звучали речи и приветствия. Выдавались награды и дипломы. Затем с речью выступил Эдгар. Он декламировал ее полтора часа. Конгрессмен и сквайр были очень довольны. Остальные ерзали на стульях и с нетерпением ждали, когда же он закончит.

И вот наступило лето, а с ним и зрелость. Он не чувствовал себя взрослым, но целыми днями работал в поле наравне с мужчинами, и они относились к нему как к равному. Теперь он часто обедал в большом доме и много разговаривал с бабушкой. Она была больна и не вставала с постели с того майского дня, когда посадили табак. Его мама ухаживала за ней, а по вечерам, когда мама уходила домой присмотреть за девочками, он садился рядом с бабушкой и рассказывал ей, как прошел день на ферме. А потом она рассказывала ему, что ей вспомнилось за день.

Это были странные воспоминания, уходящие далеко в прошлое: о ферме, о погоде, о семье, о ней самой, когда она была молодой. Она бережно вынимала для него эти воспоминания из прошлого, лаская их нежными руками памяти.

Она рассказывала ему обо всех Кейси. Она сама была из этой семьи, так как ее мать приходилась внучкой старому Шадраку Кейси; она переехала из округа Поухатан во Франклин, штат Теннеси.

– Один из братьев Шадрака, Арчибалд, отправился в Южную Каролину,- рассказывала она,-где основал город Кейси. Сейчас это неприметный городишко, но там находится знаменитый дом Кейси, в котором сохранился стол из походной палатки Корнуоллиса; и именно из этого дома отправилась в путь юная леди по имени Эмили Гейджер, не уступающая в доблести герою Войны за независимость Полу Ревиру.

И в спускавшихся сумерках, окутанный ароматом глициний, он слушал рассказ бабушки о том, как в 1781 году восемнадцатилетняя Эмили Гейджер проскакала верхом сотню миль из Кейси в Камден с депешей от генерала Грина генералу Самтеру; в письме Грин предлагал отсечь войска лорда Родона совместным ударом двух американских армий: если американцы смогут быстро соединиться для решающей атаки, то англичане будут разбиты.

Генералу Грину трудно было найти человека, чтобы доставить письмо, так как эта сотня миль пролегала по территории, где позиции тори были особенно сильны. Услышав это, Эмили Гейджер вызвалась доставить письмо. Она сказала, что хорошо знает дорогу и что англичане, контролирующие местность, скорее заподозрят и остановят мужчину, чем женщину.

Она отправилась в путь на лучшей лошади, и поначалу все шло хорошо. Однако к вечеру следующего дня ее остановили англичане и задержали для досмотра. Пока они ждали двух женщин, чтобы провести обыск, Эмили, оставшись одна в комнате, разорвала письмо на мелкие кусочки и проглотила их. Предварительно она выучила содержание письма наизусть.

Люди лорда Родона, к которым она попала, были вынуждены отпустить девушку после того, как ее обыскали и ничего не нашли; они дали ей сопровождение до дома ее родственников, которые жили в нескольких милях от того места. Однако, опасаясь погони, она даже не осталась там переночевать, а, взяв свежую лошадь, ехала всю ночь и утро следующего дня, и лишь во второй половине третьего дня пути добралась до территории, контролируемой войсками генерала Самтера. Она передала сообщение, американские армии соединились и выиграли сражение. Ну и чем же, спрашивала бабушка, Эмили Гейджер хуже Пола Ревира?

Ему нравился рассказ, и он очень гордился тем, что Кейси вошли в историю.

У Шадрака был еще один сын, Плезант Кейси, брат моего деда,- продолжала бабушка.- Он направился в округ Фултон в Кентукки и основал город Кейси там. Уильям поселился здесь, а его брат Джордж поехал в Иллинойс.

Она рассмеялась, и огромный перьевой матрац на пружинах заходил под ней ходуном.

Лишь однажды твой прадед получил письмо от своего брата, в котором Джордж жаловался, что его надул какой-то парень и увел из-под носа жерди для оград; он собирался подать на него в суд. Этого парня звали Авраам Линкольн. Старик Уильям часто смеялся над этой историей. У него вообще было отличное чувство юмора. Я считаю, что он нарочно назвал всех своих сыновей в честь президентов – Джордж Вашингтон, Джеймс Мэдисон, Франклин Пирс и твой дед, Томас Джефферсон Кейси. Все считали Уильяма большим патриотом, а у меня всегда было подозрение, что он просто не хотел, чтобы кто-либо из его сыновей стал президентом, и поэтому назвал их в честь тех, кто уже побывал в этой должности.

Она вздохнула, и улыбка скрылась в морщинах ее усталого лица.

– Наверное, я не должна так говорить, ибо скоро предстану перед Всевышним. Но что-то мне не хочется относиться ко всему серьезно. Да и там, на небесах, тоже надо иногда посмеяться. А как же иначе: для нас с дедушкой рай будет не рай, если изредка мы не сможем хорошенько повеселиться.

– Ты поправишься и встанешь с постели к сбору урожая,- сказал он.- Мама говорит, что с каждым днем тебе становится все лучше и лучше.

– Ничего подобного она не говорит, и не надо пытаться обманывать меня. Я совсем не боюсь покинуть этот мир. Да и чего мне бояться? Я прожила долгую жизнь. Когда ты родился, я уже была старухой. Я помню этот день, 18 марта 1877 года. Это был чудесный воскресный день. Все мальчики, кроме Эдгара и Лесли сидели за обеденным столом. Тогда только эти двое были женаты. Пришла Элла. Она сказала, что доктор Дулин пошел к вам в дом. Боже мой, когда ты родился, твоему отцу было лишь двадцать три, а матери едва исполнился двадцать один год. После обеда мы все пошли туда. Мальчики стояли на крыльце с твоим отцом, и я слышала, как они спорили об урожае и политике. День был теплый и солнечный, и мы открыли несколько окон. Я слышала твой первый крик. Это было ровно в три часа. И именно я первой искупала тебя.

Она опять вздохнула. Улыбка снова появилась на ее лице.

– Удивительно, как из этих крохотных созданий что-то получается.

Они такие маленькие, некрасивые и беспомощные. И вот рядом со мной сидит взрослый человек, который работает на моей ферме.

Она погладила его по руке:

– Это не очень трудно для тебя?

– Нет, мне это нравится.

– Завтра годовщина смерти твоего дедушки, 8 июня. Прошло двенадцать лет. Ты знаешь персиковое дерево, которое он посадил в саду? Последнее дерево, которое он посадил? Я показывала тебе его.

– Да, я помню.

– Принеси мне с него персик. Это будет последний персик, который я съем с этого дерева. Ты принесешь?

– Конечно, только ты еще будешь есть много персиков с этого дерева.

– Посмотрим. Принеси мне завтра одну штучку.

На следующий вечер он принес ей персик с дедушкиного дерева. Она медленно ела, а он сидел и смотрел на нее. Съев персик, она протянула ему косточку и попросила посадить ее.

– В память обо мне и о дедушке,- сказала она. Затем она снова погрузилась в воспоминание.

– Знаешь, твой дедушка был удивительным человеком. Чего бы он ни коснулся, все росло. Это было похоже на волшебство. Более того, все колодцы в округе рыли там, где показывал дедушка, и всегда находили воду. Бывало, кто-нибудь из соседей целыми днями ходит за ним и просит выбрать место для колодца. Тогда он идет, срезает по дороге ореховый прут с разветвлением на конце и начинает водить прутом там, где сосед хочет вырыть колодец. Когда тонкие концы рогатины начинали подрагивать, он останавливался и говорил: “Вот здесь”. В этом месте копали яму и обязательно находили воду.

– Я тоже так пробовал. Я искал таким способом воду в лесу за домом и нашел ее.

– Я верю, что и ты можешь это делать. Ты очень похож на дедушку. Возможно, ты обладаешь его способностями. А может, другими. Дедушка никогда бы не смог заснуть на книге и, проснувшись, знать, что в ней написано. Он часто засыпал на книгах от усталости, но это не прибавило ему знаний. Но он мог видеть невидимое, так же, как и ты иногда видишь дедушку амбарах. “Это каждый может,- говорил он мне.- Просто для этого нужен зоркий глаз”. Но для этого нужно кое-что большее. Для этого надо обладать вторым зрением, что бы это ни значило. А еще он умел делать разные трюки. Он мог двигать столы, стулья, метлу, не прикасаясь к ним. Но он никогда не делал из этого представления. Я думаю, что никто, кроме меня, не знал об этом. Он, бывало, говорил: “Все от Бога. У одних людей умные головы, и они умеют зарабатывать хорошие деньги; другие божественно поют, третьи умеют сочинять стихи. Я умею делать так, чтобы все росло. Господь сказал, что у каждого из нас есть выбор – добро и зло; остается только этот выбор сделать. Если я потрачу жизнь на то, чтобы заставить метлу танцевать, на другие трюки для потехи, значит, я выберу зло”.

– Я согласен с дедушкой,- сказал он.- Мне тоже не нравится делать трюки для потехи, как это был с той речью, которую я читал наизусть. Я бы хотел помогать людям и быть миссионером.

– Возможно, ты им и станешь. Но в первую очередь ты должен помогать своей маме. Ты ее единственный сын, и она очень хорошая женщина. Для матери сыновья значат больше, чем кто-либо еще, больше, чем дочери и мужья. Твой отец – хороший человек, но у него много забот – большая семья, трудная работа. Сыновья способны помогать матерям в мелочах, а мужья не знают, как это делать. Ты всегда должен хорошо относиться к своей маме.

– Мне нетрудно пообещать тебе это. Я люблю маму больше всех.

– Надеюсь, что так будет всегда. Возможно, скоро вы переедете жить в город. Так хочет твой отец. Может быть, он и прав. Он хорошо ладит с людьми: он любит людей, и они любят его. Он не может работать на земле, хотя это и странно, ведь он потомственный фермер. Но, возможно, ему надо уехать: он может преуспеть в бизнесе или в политике. В любом случае ты должен заботиться о маме. И не бойся своего дара, что бы это ни было. Только не пользуйся им для дурных дел. Если ты слышишь голоса, сравнивай то, что они говорят, с тем, что Иисус говорит в Библии. Если у тебя бывают видения, сравнивай их с тем, что ты считаешь красивым и праведным. Сравнивай все с тем, что говорит и делает твоя мама. Никогда не делай того, что может причинить кому-либо вред. Не бойся. И не зазнавайся.

Она говорила спокойно, слегка касаясь ладонью его руки.

– В твоей жизни будут девушки, которые будут тебе нравиться. Они покажутся тебе удивительными существами – и некоторые из них действительно будут прекрасны. Ты им тоже будешь нравиться. Но помни, что мужчина хочет любить, а женщина – выйти замуж. Ты не должен терять голову. Какая-то часть тебя должна быть свободной… может быть, потому что она принадлежит Богу и никогда не должна быть занята женщиной. Ведь женщина – всего лишь плоть; но мужчина об этом забывает… он хочет отдать ей всего себя, даже свои самые сокровенные мысли.

Бабушка умерла в августе, в день, когда начался сбор табака. Он держал ее руку, когда рука перестала трепетать и похолодела. Ее похоронили рядом с дедушкой и другими Кейси.

В то же лето он влюбился. Он знал, что не похож на других молодых людей. Он не играл в бейсбол, не занимался борьбой, не бегал на дистанции, не играл в рулетку, не участвовал в драках. Его никогда не интересовали девушки. Но теперь появилась та, которую он боготворил, и он использовал малейшую возможность, чтобы увидеться с ней, он катал ее в лучшем бабушкином экипаже, они вместе ездили на пикники и на уборку сена. В ее присутствии он старался вести себя очень по-взрослому. Он курил, но не говорил ей, что это была вынужденная необходимость: его тошнило от запаха табака в поле и в амбаре, и он пристрастился к трубке, чтобы как-то отбить этот запах. Он говорил с ней об урожае. Он рассказывал ей о воскресной школе, в которой он вел занятия. Но на вечеринках и пикниках, когда собирались молодые люди и рассуждали о спорте, бегах, политике, азартных играх и петушиных боях, он молчал. Это был чуждый для него мир.

Однажды в воскресенье в лесу за родительским домом был пикник. Он повел ее к ивам в излучине реки, где он когда-то построил шалаш и читал Библию. Он не был там много лет, и шалаш его давно развалился.

Они сидели у реки и разговаривали. Он рассказал ей о своей мечте стать миссионером, о любви к ней и даже о том видении, которое было ему в детстве. Она была первой, кроме мамы, с кем он поделился своим секретом. Он сделал ей предложение.

Я понимаю, что мы еще очень молоды,- сказал он. – Но я собираюсь много работать и обязательно добьюсь чего-нибудь. Возможно, я буду лучшим проповедником в округе. У нас может быть своя церковь; как Либерти-Черч, и ферма, на которой будет расти табак и все остальное. У нас будет сад с цветами и лошади для выезда.

Она бросила камешек в воду и неожиданно рассмеялась.

– Ты мне нравишься,- сказала она.- Но ты такой смешной. Только цветные говорят о видениях, которых на самом деле нет. Кроме того,- она отвела глаза,- я не хочу быть женой проповедника. Это очень скучно. Мне нравится ездить на вечера, танцы и всякое другое. А что хорошего в церковной жизни? Мне нужен мужчина, настоящий мужчина, который будет путешествовать и совершать мужественные поступки, а не сидеть и мечтать все время.

Она подошла к краю воды.

– Потом он вернется, обнимет меня, поцелует и сделает так, чтобы я полюбила его. Ты этого никогда не сделаешь. Ты предпочитаешь читать Библию.

Он был потрясен. Он пытался возражать. Он сказал, что хотел бы любить ее так, как ей этого хочется.

– Я не верю тебе,- ответила она.- Да и вообще папа говорит, что ты не в своем уме.

Услышав это, он перестал возражать. Ее отец был одним из местных врачей. Он общался со всеми фермерами. Должно быть, и они были такого же мнения о нем.

Они вернулись к своей компании. Он проводил её домой и попрощался. Ее мама даже не пригласила его на воскресный ужин. Теперь до него дошло, что она никогда не была приветливой с ним, никогда не приглашала его к обеду и даже не предлагала выпить стакан молока на кухне.

Он долго не мог заснуть, размышляя о том, не сумасшедший ли он в самом деле. Он думал о явившейся ему женщине, об уроках, которые он учил во сне, о том, что он, по рассказам других, вытворял, когда его ударили мячом по голове. Он думал о своём пристрастии к Библии. Никто из местных ребят вообще не интересовался ею.

Когда наконец он заснул, ему приснился сон. На следующее утро он пересказал его маме.

Ему снилось, что он шел через рощу конусообразных деревьев. Земля была покрыта вьющимися растениями, усыпанными цветами в форме звездочек. Рядом с ним, держась за его руку, шла девушка. Ее лицо было закрыто вуалью. Они были счастливы, спокойны, влюблены.

Они спустились к ручью, вода в котором была такой чистой, что на дне был виден белый песок и галька. В воде плавали мелкие рыбешки. Переправившись на другой берег, они увидели человека: у него была кожа бронзового цвета, единственной одеждой была набедренная повязка; на щиколотках и за плечами виднелись крылья. В руках он держал кусок золотой ткани. Приблизившись к нему, они остановились.

– Соедините правые руки, – сказал он.

Он покрыл соединённые руки золотой тканью.

– Вместе вы добьетесь всего, – сказал он. – Порознь – очень малого. – Он исчез.

Они пошли дальше и вышли к дороге. Она была очень грязной. Пока они раздумывали, как перейти дорогу, не испачкав одежду, незнакомец появился снова.

– Вам поможет золотая ткань, - сказал он и опять исчез.

Они взмахнули тканью и оказались на другой стороне дороги.

Они долго шли и подошли к скале. Она была совсем гладкой, без единого выступа. Он нашел нож и стал делать углубления в мягком камне. Он вырезал ступени и поднимался вверх по скале, увлекая за собой свою спутницу. Они поднимались всё выше и выше, но так и не смогли достичь вершины.

На этом сон обрывался.

– Как ты думаешь, что это значит? – спросил он у мамы.

Она засмеялась и потрепала его по руке.

Этот сон разгадать нетрудно, – сказала она, – Даже мне. Он о твоей будущей жене. Видишь ли, её лицо закрыто вуалью, потому что ты её ещё не встретил. Но она уже ждет тебя где-то, и ваши души уже влюблены и счастливы вместе. Как только вы встретитесь, вы сразу это почувствуете. Мы называем это любовью с первого взгляда, а на самом-то деле две души, которым суждено быть вместе, встретившись, просто узнают друг друга. Ты легко переходишь водный поток. Это предложение или помолвка. Все будет просто и ясно. Затем ты женишься. Золотая ткань – это супружеские узы; в каком бы трудном положении вы ни оказались, ваша любовь друг к другу и верность супружеским узам помогут вам преодолеть все трудности. Если два человека любят друг друга, если они добродетельные и искренне верующие христиане, ничто не может остановить их. Ну, а скала – это, конечно, работа; ведь тебе надо будет обеспечивать семью. Поэтому тебе пришлось потрудиться, вырубая ступени. Так как думаешь, хорошо я растолковала твой сон?

– Да, похоже, что именно это он и означал. Должно быть, это правильное объяснение.

– Ну, тогда допивай кофе и переставай мечтать. Ли уже, наверно, заждался тебя.

Ему стало намного легче.

Закончился год. После смерти матери сквайр окончательно потерял интерес к фермерству. Он решил переехать в город, и жена поддержала его. В Хопкинсвилле девочки смогут регулярно посещать школу и прерывать занятия во время сева и уборки урожая. Кроме того, в городе будет больше возможностей найти работу после окончания школы и оказаться в компании потенциальных женихов.

Сквайр решил стать страховым агентом и агентом по недвижимости.

– Ну, старина,- сказал он сыну,- что ты собираешься делать? Поедешь с нами в город попытать счастья?

Он бы поехал в город, если бы он мог там учиться, но, увы, предполагалось, что он должен найти себе работу, скорее всего, на табачном складе.

– Я думаю остаться на ферме,- сказал он.- Дядя Клинт приглашает меня к себе. Мне бы хотелось изучить фермерское дело до того, как я попробую что-нибудь еще. Тогда я всегда смогу к этому вернуться.

– Отличная мысль,- сказал сквайр.- Тем не менее мы будем скучать по тебе.

Они уезжали в холодный январский день. Все их пожитки были свалены в один фургон, и девочки придерживали их, чтобы они не растерялись по дороге. Он гнал корову, с каждой милей все больше отставая от фургона. Они добрались до города в сумерки, и он остался переночевать в доме, который они сняли на Седьмой Западной улице. Для коровы там был сарай и хороший выгон на заднем дворе, вокруг которого не было забора.

На следующее утро он пошел по городу в поисках попутчика на ферму. Город был очень шумный, и ему это не понравилось. Он встретил одного из своих родственников, который подвез его на ферму дяди Клинта.

Он любил фермерскую работу, особенно когда весной она перемещалась из амбаров в поля. Почти весь день он был один – пахал, поднимал пар, сеял. У него было много времени для того, чтобы думать о будущем проповедника, о видении, о девушке с вуалью и золотой ткани. Но больше всего он думал о том, как он станет проповедником.

Он понимал, что ему необходимо продолжить учебу, и обдумывал, как это можно сделать. Во-первых, он сам накопит какую-то сумму денег. Затем, если он положит начало и уже никто не будет сомневаться в его благих намерениях, кто-нибудь из хороших знакомых, например мистер Уилгус, даст ему ссуду. Кроме того, он мог бы подрабатывать во время учебы, и, если та женщина будет по-прежнему помогать ему, он сможет закончить обучение раньше обычного срока.

Мистер Уилгус, как и прежде, приезжал поохотиться и приглашал его с собой. Каждый раз он смотрел на след от картечи, оставшийся у мальчика на щеке. Ничего особенного не произошло, просто однажды он оказался слишком близко от мистера Уилгуса, когда тот выстрелил в птицу, и кусочек свинца рикошетом попал в мальчика. Мистер Уилгус всегда чувствовал себя очень виноватым.

– Мне очень не хочется брать тебя на охоту,- говорил мистер Уилгус.- Но без тебя идти бессмысленно, потому что я сам никогда ничего не нахожу.

Да, скорее всего, мистер Уилгус поможет ему, и некоторые проповедники тоже примут в нем участие, так как они хорошо к нему относятся. Тем временем он будет продолжать читать Библию и вести занятия в воскресной школе. Когда-нибудь удача улыбнется ему. Возможно даже, что его отец разбогатеет в Хопкинсвилле.

Однажды в конце августа дядя Клинт послал его распахать кукурузное поле и дал ему мула, который принадлежал одному из работников, нанятых для сбора табака. Целый день он ходил за мулом с плугом и остановился, когда плуг сломался. Встав на колени, чтобы починить его, он вдруг почувствовал чье-то присутствие. Он знал, кто это был, хотя и не видел никого.

– Уходи с фермы,- сказала женщина.- Поезжай к своей матери. Ты ей нужен. Ты ее лучший друг, она тоскует без тебя. Все будет хорошо.

Он знал, что она исчезла, но боялся поднять голову. Когда он встал на ноги и взялся за плуг, он не отрывал глаз от земли.

Вечером он сел верхом на мула и поехал к дому. Когда он появился, люди как-то странно смотрели на него. Владелец мула бросился ему навстречу.

– Скорее слезай! – закричал он. - Этот мул убьёт тебя!

Он слез, недоумевая.

– Он необъезженный, - объяснил хозяин. - Он никому не даёт садиться на него. Что с ним случилось?

– Ничего. Я просто сел и поехал домой. Один из работников сказал:

– Твой мул очень устал сегодня, поэтому и не брыкается. Самое время объездить его. Попробуй теперь сам.

Хозяин залез на мула, и мул его сбросил. Мужчины посмотрели на юношу. С тоской в сердце он повернулся и пошел прочь. После ужина он собрал свои пожитки и отправился в город.

Глава 4

В городе ему было очень одиноко. У него не был друзей, ему нечего было делать по вечерам, и утром никто не вставал раньше семи. По сложившейся привычке он вставал с рассветом, хотя его работа в книжной лавке начиналась в восемь. Чтобы убить время он помогал маме по дому. Ему нравилось загонять корову и доить ее: она была его давним другом и так же как и он, относилась к городу с недоверием. Ей тоже не нравилась городская жизнь. Часто по ночам она уходила со своего выгона на заднем дворе в низину, что находилась в нескольких сотнях ярдов от дома: оттуда не было видно домов, и там протекала река, похожая на ту, что была в лесу за старым домом.

Однажды весенним утром он пошел туда на поиски коровы и на берегу реки увидел человека, который читал книгу. Человек был хорошо одет и явно не походил на жителя Хопкинсвилла. Судя по одежде, он мог быть жителем большого города, например Луисвиля или Цинциннати. Человек посмотрел на него и улыбнулся.

– Ищешь корову? – спросил он.

– Да, сэр.- Что-то было знакомое в книге, которую тот читал.

– Она на том берегу, прямо за кустарником.

– Спасибо.- Книга была похожа на Библию. Когда он перегнал корову через реку, человек опять посмотрел на него.

– Хорошая у тебя корова,- сказал он.

– Да, сэр, это замечательная корова.- Он действительно читал Библию.- Простите, сэр, вы случайно не Библию читаете?

– Да, это Библия. Ты знаешь эту книгу?

– Я прочитал ее,- он постарался придать своему голосу небрежность,- восемнадцать раз, ровно столько, сколько мне лет.

– Да?- В голосе человека прозвучал вопрос: “А зачем?”, но, улыбнувшись, он закрыл книгу.- Садись рядом и расскажи мне о себе. Мне это интересно. Меня зовут Муди. Дуайт Муди. Я приехал в город прочитать несколько проповедей.

– В молитвенном доме Сэма Джоунза? Подождите, пожалуйста, я привяжу корову.

– Да, это будет в молитвенном доме.

Корова не отходила от него. Ей было скучно, и она хотела, чтобы ее подоили.

– Я собирался пойти сегодня на проповедь. Я люблю слушать проповедников.

– Это хорошо. Расскажи, как тебе удалось прочитать Библию столько раз.

Корова ждала. Несколько раз она подходила и тыкала носом своего хозяина, словно уговаривая его идти домой.

– Ну, сейчас это просто. Я читаю три главы в день и пять-по воскресеньям, и как раз за год я прочитываю ее.

– Ты думал о том, чтобы стать проповедником или, может быть, миссионером?

– О да. Именно этого мне хочется больше всего. Мне надо задать вам один вопрос. Вы проповедник. С вами Господь когда-нибудь разговаривал? Были ли вам видения?

Мистер Муди улыбнулся.

– Ты можешь прийти сюда завтра утром?- спросил он. – Приходи пораньше, и мы вместе будем встречать рассвет. Где бы я ни был, я люблю находить вот такое тихое место и каждое утро смотреть, как начинается день. Приходи завтра, и я отвечу на твой вопрос.

Они расстались. Корова быстро пошла вперед, торопясь добраться до сарая.

Мама ждала их с ведрами для молока.

– Я разговаривал с мистером Муди, он будет читать проповеди в молитвенном доме. Я встретил его у реки, где он читал Библию.

– Мистер Муди. Он известный проповедник, о чем же он с тобой разговаривал?

Мы говорили о Библии. Я спросил его, разговаривал ли с ним когда-нибудь Господь, и он пообещал ответить на мой вопрос завтра утром. Мы ведь пойдем сегодня на его проповедь?

– Да, у твоего отца есть приглашения. Ну, а теперь давай займемся дойкой.

Она засмеялась:

– Ты всегда попадаешь в какую-нибудь переделку со своей Библией. Ты сказал ему, что в Книге Бытия у тебя нет первых двадцати глав, потому что их съела овца?

Молитвенный дом, огромное помещение, вмещающее пять тысяч человек, был построен известным проповедником Сэмом Джоунзом и носил его имя. В тот вечер, когда на кафедру поднялся Муди, зал был заполнен до отказа. В течение двух часов аудитория слушала его, затаив дыхание. На следующее утро, когда Myди пришел к реке на окраине города, юноша, которого он встретил накануне, уже ждал его.

– Доброе утро, сэр,- сказал он.- Вы вчера прочитали замечательную проповедь. Все о ней только и говорили.

– Я рад это слышать, Эдгар. А тебе она понравилась?

Эдгар… Как непривычно было для него это обращение. Все, кого он знал, всегда звали его “старина”. В устах мистера Муди “Эдгар” звучало приятно, даже с достоинством. А ему всегда казалось, что его имя звучит изнеженно, слащаво. Нет, оно вполне подойдет для священника: “Сейчас преподобный Эдгар Кейси прочтет свою знаменитую проповедь о Библии и ее значении для человека”.

– О да, мне очень понравилась ваша проповедь. Я никогда не слышал ничего лучше.

– Ну, значит, я добился большого успеха. Если каждая из моих проповедей затронет хотя бы одного человека, это будет очень хорошо. А теперь поговорим о твоем вопросе. Я думал об этом. Почему ты задал его? Ты слышал глас Божий?

– Я не знаю. Я слышал нечто. Я не знаю, что это такое. Видите ли, однажды, когда я читал Библию…

Они сидели на поваленном дереве лицом к востоку. Когда показался алый край солнца, рассказ был в полном разгаре: видение, голос, уроки, выученные во сне, сновидение, починка плуга, необъезженный мул.

Мистер Муди слушал, глядя на реку, игравшую веселыми водоворотами. Когда рассказ был окончен, он сказал:

– Ты не сумасшедший и не чудак. Многие люди рассказывали мне о голосах, видениях и посланиях извне. Некоторые из них обманывались. А ты, я думаю, нет. Библия говорит нам о духах и видениях. Между этими вещами есть разница: В Библии сказано о злых Духах, вселяющихся в человека: “Мужчина ли или женщина, если будут они вызывать мертвых или волховать, да будут преданы смерти; камнями должно побить их, кровь их на них”. Затем там говорится о видениях, которые являются посланиями сил добра. Бог говорит Аарону и Мариам: “Слушайте слова Мои: если бывает у вас пророк Господень, то Я открываюсь ему в видении, во сне говорю с ним”. Как видишь, мы не должны путать две разные вещи. А теперь позволь рассказать тебе о моем собственном опыте. Это будет ответом на твой вопрос, говорил ли со мной Господь, и, возможно, поможет тебе понять то, что произошло с тобой. Несколько лет назад я был в Кливленде. Раньше я никогда не выступал в этом городе, но мои проповеди посещало много людей, и я подумывал там остаться. И вот однажды ночью, во сне, я услышал голос: “Прекращай свои проповеди и поезжай в Англию, в Лондон”. Я никогда не был в Лондоне, я вообще никогда не был за границей. Мои менеджеры были поражены, когда узнали, что я прекращаю выступать и уезжаю. Они сказали, что в Кливленде у меня широкое поле деятельности и я могу упрочить свои позиции проповедника. Они были вне себя, когда я стал настаивать на отъезде, особенно потому, что я не объяснял им причину. Я отправился в Лондон, спрашивая себя, что меня там ожидает. Не зная города, я бродил по улицам. Я выбирал бедные кварталы, где чувствовал себя более привычно. Дома были убогие, но однажды в одном из них я увидел окно, на котором росла великолепная герань такого удивительного цвета, что я остановился, чтобы полюбоваться ею. И тогда я услышал голос, детский голос, поющий “Сладкий час молитвы”. Что-то подсказало мне войти в дом. Я поднялся по ступеням. Дверь в одну из квартир была открыта, и оттуда доносился детский голос. Я вошел. У окна с геранью сидела девочка-калека и пела. “Можно войти?” – спросил я и был поражен, услышав: “О, мистер Муди, это вы! Я знаю, что это вы. Я прочитала о вас в одной из газет и с тех пор молилась, чтобы вы приехали в Лондон. Ведь вы мистер Муди, не правда ли?” Мои проповеди в Лондоне начались в той комнате. Я опустился на колени и стал молиться за маленькую девочку. Вот и ответ на твой вопрос, если он тебя устроит. Конечно, какая-то высшая сила направила меня в Лондон. Поэтому я не считаю твои сны и видения глупостью. Они, безусловно, что-то значат. Возможно, тебе суждено стать проповедником. Из ваших краев вышло немало хороших священников.

– Не знаю, сэр. Я всегда мечтал стать проповедником, но иногда я думаю, что мне больше хочется быть миссионером и уехать отсюда. Однажды в нашей церкви останавливался миссионер и рассказывал мне о своей работе в Африке; он даже учил меня читать молитву на языке йоруба. Но для этого у меня не хватает образования, и я не знаю, смогу ли его получить. Я должен быть здесь и помогать маме, пока сестры еще маленькие. У меня нет денег на то, чтобы поехать куда-то учиться; да если бы они и были, мне еще надо закончить школу, чтобы поступить в колледж. Я окончил только девять классов. Тем не менее я знаю, что смог бы быстро выучиться, стоит мне только начать; и я намерен это сделать, как только представится возможность. Муди улыбнулся и понимающе кивнул.

– Ты должен быть рядом со своей мамой,- сказал он.- Это твой сыновний долг. Но не теряй надежду. Возможно, тебе придется подождать, но это не значит, что ты не добьешься успеха. Твоя любовь к Библии и твои видения помогут тебе. Главное и единственное право служить Богу – это желание служить Ему. Ты сможешь это делать, даже если не будешь больше учиться. Ты можешь быть примером для людей. Ты можешь жить по-христиански. Ты можешь заниматься благотворительностью и вести занятия в воскресной школе.

– Как же я могу вести занятия в городской воскресной школе? Я делал это в деревне, но даже там все мальчики и девочки из местного прихода либо закончили среднюю школу, либо уже учатся в колледже.

– Возможно, они прочитали много книг,- сказал мистер Муди.- Но они не знают эту.- Он показал на Библию.- А ты ее знаешь. И ты можешь научить их. Вспомни, Эдгар, Христос не выбирал апостолов среди университетских профессоров. Да и сейчас он не захотел бы иметь с ними дело, поскольку не был бы согласен с их теориями. Он предпочел простых рыбаков.

Эдгару – он, казалось, стал наконец воспринимать это имя как свое собственное - не стало от этого легче. Времена Христа и Библии были давно в прошлом. Все обстояло по-другому в церкви на Девятой улице, которую он посещал: хорошо одетые и хорошо образованные прихожане были недосягаемы для него. Как он мог осмелиться учить их?

– Как бы то ни было, сохраняй веру,- сказал мистер Муди.- Если Господь захочет, чтобы ты служил Ему, Он даст тебе возможность делать это. Пути Господни неисповедимы. Мы должны верить. Я подумаю, как помочь тебе. Если я найду какой-нибудь выход, я дам тебе знать.

Они пожали друг другу руки и расстались. Эдгар отвел корову в сарай и подоил ее. После завтрака он пошел в центр города.

На тенистых улицах Хопкинсвилла жилые дома утопали в зелени высоких деревьев и отделялись от проезжей части длинными газонами, усаженными кустарником. Там, где Седьмая Западная улица пересекалась с Мейн-стрит, деревья кончались, и летом солнце бес-препятственно палило здание суда и приземистые, сделанные из красного кирпича здания делового центра.

Городу не было и ста лет – он был построен в 1799 году, но производил впечатление вечного города. На всем лежала печать основательности, и шпили церквей были похожи на символы вечности. Когда Эдгар свернул на Мейн-стрит, у него было такое ощущение, что магазины и дома, мимо которых он проходил, были здесь всегда, так же не подверженные изменениям, как холмы и поля на бабушкиной ферме. Даже, пожалуй, холмы и поля больше менялись, так как в разное время года они выглядели по-разному. Такие детали, как новое дерево, костер, разведенный в поле, или свежевыкрашенный забор, постоянно обновляли деревенский пейзаж. А на Мейн-стрит в ее западной части всегда стояло здание суда, а в восточной – городской банк. Затем шли: магазин одежды Уолла, ателье Узьера и книжный магазин братьев Хоппер, где он работал. За ним находился магазин скобяных товаров Томпсона, а напротив аптека Хардвика. Следом располагались галантерейный магазин Лейтема и обувной Бернетта.

Эдгар открыл дверь в магазин своим ключом, вошел и поднял жалюзи. Затем он опустил наружный тент над окнами. Солнце светило ярко, и необходимо было закрывать книги и картины, чтобы они не выгорали.

В передней части магазина размещались витрины, в которых были выставлены картины в рамах; там же стояли стеллажи с новой литературой. Далее вдоль стен шли книжные полки с учебниками для местных школ, школ округа, Колледжа Саут-Кентукки, Баптистского женского колледжа и мужской школы Феррелла – это были основные центры образования для жителей города. В дальней части магазина размещались канцелярские товары и различные школьные пособия, рамы для картин, образцы багетов и большая стойка для картин без рам. Вдоль стены стояли стол мистера Уилла Хоппера и сейф. В углу была лестница, ведущая на балкон, где делались рамы и багеты и хранился необходимый для этого материал. За перегородкой стояла кровать, на которой спал мистер Уилл.

Мистер Уилл проснулся, когда открылась наружная дверь: для него это был сигнал вставать. Он спустился вниз, поздоровался с Эдгаром, который вытирал пыль, и вывел свой велосипед на улицу. Сев на него, мистер Уилл поехал к усадьбе Хопперов, находившейся недалеко от города. После завтрака он вернется с братом Гарри, который был его компаньоном.

Эта лавка досталась им в наследство от отца, и именно их отцу Эдгар был обязан своей нынешней работой. В свое время мистер Хоппер-старший подарил ему Библию, отказавшись взять за нее деньги. Когда Эдгар обратился к мистеру Уиллу по поводу работы, он рассказал ему об этом эпизоде. Мистер Уилл заволновался. Этот высокий, подтянутый, кареглазый мужчина с приятным голосом отличался мягкостью и деликатностью в поведении.

– Но нам не нужны работники,- сказал он Эдгару.- Нам вообще никто не нужен. Мы справляемся сами.

– Я был во всех магазинах города,- сказал Эдгар.- Но ваш мне понравился больше всего, и я хочу здесь работать.

Похвала смутила мистера Уилла. Он попросил юношу прийти на следующий день. Затем Эдгар встретил мистера Гарри. Тот был ниже своего брата ростом, светловолосый, с округлой бородкой. Он тоже сказал, что магазину не нужен клерк.

– Но я хочу здесь работать,- возразил Эдгар.- Это лучший магазин в городе.

Мистер Уилл был добрым человеком, сентиментальным по отношению к памяти своего отца. Мистер Гарри был восприимчив к лести. В результате они разрешили ему работать у них, но бесплатно.

– Хорошо,- сказал Эдгар.- Я стану незаменимым, и вы сами захотите мне платить.

Он начал работать, и в конце месяца братья несколько смущенно спросили его, примет ли он в качестве поощрения за свою работу новый костюм. Он был счастлив. Они тоже довольны. Его внешний вид значил для них больше, чем для него самого. В конце второго месяца они заплатили ему пятнадцать долларов и сказали, что эту сумму он будет получать каждый месяц.

Чтобы заслужить признание, ему пришлось много поработать. В поисках пыли он добирался до самых верхних полок стенных шкафов, где хранились скульптуры. Именно этим он занимался однажды утром, когда братья вернулись с завтрака. Проходя мимо него, мистер Гарри сказал:

– Осторожно. Не разбей там ничего. А мистер Уилл сказал:

– Этим давно следовало заняться. Будь осторожен. Не упади и не ушибись.

Они были очень разными, эти братья, хотя оба были добры к нему и довольны его работой.

В один из жарких скучных дней в конце лета, когда Эдгар стоял за прилавком с мистером Гарри, к магазину подъехал экипаж. Девушка, правившая им, заглянула вовнутрь и помахала рукой.

– Ты ее знаешь?- спросил мистер Гарри.

– Да, сэр. Это мисс Этель Дьюк. Она работает в школе у нас в деревне. Кажется, она хочет мне что-то сказать.

Он вышел на улицу, щурясь от яркого света. В экипаже, казалось, было прохладно; верх его был отделан бахромой, а сиденья обтянуты кожей. Этель Дьюк, наклонившись, протянула ему руку.

– Привет, старина,- сказала она.- Как поживаешь? Мы не виделись с тех пор, как ты декламировал речь Джима Маккензи и чуть не уморил нас всех. Как твои домашние?

– Спасибо, хорошо,- сказал он, пожимая ее руку. Она выпрямилась и откинулась назад. В глубине экипажа стало видно лицо девушки, сидевшей рядом с ней.

– Познакомься с моей кузиной Гертрудой Эванз,- сказала Этель.

Девушке было лет пятнадцать, она была очень хрупкой, но хорошенькой, с темными глазами и бледным овальным лицом, как камея.

– Гертруда, это… Старина, как твое имя?

– Эдгар.- Он произнес его с достоинством, памятуя, как к нему обратился мистер Муди.

– Эдгар Кейси. Он из сельской местности, где живут одни Кейси. Сейчас он работает в книжном магазине.

– Здравствуйте,- сказал Эдгар.

Гертруда посмотрела на него. Ее взгляд, словно ливень, захлестнул его. На лице ее не было улыбки.

– Здравствуйте,- сказала она.

– Старина, как тебе нравится жизнь в городе? – спросила Этель.- Как приемы, вечеринки?

– О, я еще не был ни на каких приемах. Я ведь здесь всего лишь несколько месяцев.- Он было собрался рассказать ей, что еще не познакомился ни с кем из молодых людей, но, заметив, что Гертруда исподволь наблюдает за ним, замолчал.

– Не был – значит, будешь,- сказала Этель.- В пятницу вечером в доме Гертруды прием в саду. Ты придешь? Мы будем рады тебя видеть, правда, Гертруда?

Гертруда смотрела в другую сторону.

– Да, конечно,- сказала она.

– Это усадьба Солтеров,- объяснила Этель.- Она находится к востоку от города на расстоянии приблизительно полутора миль, как раз у поворота к больнице Уэст-Стейт-хоспитал. Ты не заблудишься. Дом стоит справа на холме. Приходи в восемь, чтобы увидеть, как восходит луна. Завтра полнолуние.

Она уехала, помахав на прощание рукой. В магазине мистер Гарри разговаривал с Мэри Грин, своей девушкой, которая пришла, пока Эдгар был на улице. Мэри преподавала в Колледже Саут-Кентукки.

– А малышка хорошенькая,- сказал мистер Гарри.- Кто это, Эдгар?

– Ее зовут Гертруда Эванз,- сказал Эдгар. Он обернулся и посмотрел вслед экипажу, скрывшемуся за углом.

– Это была Гертруда Эванз?- спросила Мэри Грин. – Я видела ее, когда она училась в школе. Это Дочь Сэма Эванза, Гарри.

Гарри кивнул.

– Ее мать – Элизабет Солтер, – сказал он. – Я и не знал, что девочка так выросла. Кажется, у нее есть братья.

– Вы знаете, где находится усадьба Солтеров?- спросил Эдгар.

Гарри облокотился на прилавок и стал объяснять.

– В полутора милях от города, на повороте перед больницей. Старый Сэм Солтер приехал сюда строить лестницу в больнице, винтовую. Он был архитектором, кажется, из Цинциннати. Это было во время войны или незадолго до того. Если не ошибаюсь, дом был под обстрелом, когда его строили. Один снаряд попал прямо в центральную часть. Солтер задержался, чтобы построить колледж, ну а потом обосновался здесь. Построил себе дом в хорошем месте. Около десяти акров. Отличный сад. Отец девушки умер. Она живет с родственниками. У нее два брата.

– Мальчиков зовут Хью и Линн,- сказала Мэри Грин.

– Да, ты права,- подтвердил мистер Гарри.- Потом там еще есть Кейт, это средняя дочь Солтера, после Элизабет. Она приходится девушке тетей. Кейт вышла замуж за Портера Смита и уехала в Алабаму, но он умер, и она с детьми вернулась домой. Ее сыновей зовут Портер и Раймонд, а еще у нее есть падчерица, дочь ее покойного мужа от первого брака. Ее имя – Эстелла, но домашние зовут ее Стелла. У девушки есть еще дяди – Уилл и Хайрам. Уилл работает в больнице, а Хайрам на железной дороге.

– Но самая хорошенькая в семье – Керри,- сказала Мэри Грин.- Она младшая из дочерей Солтера. Она приходится Гертруде тетей, но, думаю, у них разница в возрасте – не более двух лет. Она учится на модистку, хотя я не могу понять зачем.

– А почему бы и нет? – спросил мистер Гарри.

– Ей надо выйти замуж,- ответила Мэри, пристально посмотрев на него.

– Итак,- сказал мистер Гарри Эдгару,- теперь, когда ты знаешь все об этой семье, скажи нам, в чем дело? У тебя назначено свидание с Гертрудой?

– Меня пригласили к ним на прием в пятницу вечером,- сказал Эдгар.- Прием в саду.

– Приятные люди,- сказал мистер Гарри.- Они тебе понравятся.

Мэри Грин посмотрела на Эдгара с интересом.

– Там ты встретишь много хорошеньких девушек,- сказала она.- Или ты уже сделал свой выбор?

– Нет,- сказал Эдгар.- Нет.

Он пошел стирать пыль с книг с чувством внутреннего беспокойства. Судя по тому, что он услышал, Солтеры были важными людьми. Возможно, они были похожи на персонажей модных романов, которые пользовались популярностью у их читательниц. Но Этель Дьюк не принадлежала к такому обществу, а она будет у них на приеме. Скорее всего, Солтеры были просто приятными, хорошо обеспеченными людьми, как в романах Олджера: там влиятельные джентльмены всегда помогают главному герою. Возможно, с ним произойдет похожая история. Он познакомится с девушкой, пройдет через множество испытаний, из которых выйдет победителем, и его благодетель – возможно, это будет старый мистер Солтер – даст согласие на его помолвку со своей внучкой и денег на учебу. Конечно, со временем он вернет эти деньги, и в конце концов у него будет замечательная церковь, дом для семьи и пара лошадей для выезда. Он будет одним из самых уважаемых людей города.

Но, возможно, все будет совсем иначе. Возможно, они не захотят иметь с ним дело, потому что он беден и необразован.

Как бы то ни было, у него был новый костюм, и на приеме он будет выглядеть не хуже богатых юношей, которые могут там оказаться.

В пятницу он вышел из дома сразу после ужина. По пути стемнело, но когда он подошел к Хиллу, светила луна, и над деревьями, поднимающимися вверх по холму, он увидел очертания дома. Вдали качались и мерцали китайские фонарики. Легкий ветерок доносил до него звуки голосов и смех.

Дом показался ему заколдованным замком, недоступным, недосягаемым, хотя он снова и снова повторял, чтобы подбодрить себя, что этот дом значительно уступал по размерам бабушкиному и земли тоже было намного меньше. Однако он сознавал, в чем существенная разница. У бабушки был деревенский дом. А это – особняк. Жить в таком доме и не работать на земле, владеть землей для того, чтобы просто жить на ней,- это была привилегия джентльменов.

Дорога привела его к проволочной ограде. К дому вели две аллеи: одна – подъездной путь для экипажей, Другая – пешеходная дорожка. Он открыл калитку и пошел по дорожке под огромными дубами, за которыми шли клены, а потом акации высотой чуть ли не в сотню футов. Верхушки деревьев покачивались на ветру, словно головы великанов, приглашая войти в другой мир.

Он обошел вокруг дома к тому месту, где светили фонари. Это была лужайка между домом и фруктовым садом. На накрытых столах стояли хрустальные графины с лимонадом и подносы с печеньем, пирожными, бутербродами и фруктами. Вокруг были расставлены скамейки и стулья, но большинство молодых людей сидели прямо на земле, подложив носовые платки, пиджаки или шали, чтобы не испачкать юбки и брюки о траву.

Этель Дьюк заметила его и, взяв за руку, представила сначала старикам Солтерам - симпатичной седовласой паре,- а затем остальным членам семьи: миссис Эванз, матери Гертруды, подвижной улыбчивой женщине с темными волосами; миссис Смит, тете Кейт, полнолицей приятной даме с маленькими руками и маленьким красивым ртом; Керри Солтер, тоже тете Гертруды, красивой девушке с огромными сияющими карими глазами, которые буквально ослепили его. После Керри он уже плохо различал остальных; она увела его от Этель и познакомила со своими племянниками – Портером и Раймондом – и своими братьями – Уиллом и Хайрамом. Она предложила ему лимонад и накормила пирожками и булочками, и не успел он опомниться, как она, усадив его рядом с собой на скамейку, заставила рассказывать о себе.

Позже она представила его Стелле Смит, своей сводной племяннице, а затем как-то незаметно подвела к Гертруде и разговорила их. И тут она исчезла.

Гертруда выглядела еще лучше, чем она запомнилась ему после их первой встречи. На ней было белое платье до земли, которое, как снежный сугроб, плыло над нижней юбкой, а в волосах приколота красная роза как последний штрих, завершающий картину. Эдгар поймал себя на том, что невольно обрамляет эту картину в раму или багет.

Пока он раздумывал, что лучше подойдет для нее – то или другое, – Гертруда взяла его за руку и сказала:

– Давай спустимся к воротам. Оттуда лучше видна луна. Я люблю смотреть, как она поднимается над домом.

Она провела его вокруг дома и вниз по дорожке.

– Прислушайся к деревьям,- сказала она. Акации наверху и дубы рядом с ними что-то шептали.

– Ты знаешь, о чем они говорят?- спросила она. Он не знал и спросил, знает ли она.

Она сказала:

– Нет, но считается, что это шепчутся души влюбленных, которых жестоко разлучили на земле, и теперь они встречаются в листве деревьев в полнолуние и говорят друг другу о своей любви.

– О,- сказал он.

Когда они подошли к ограде, она попросила его помочь ей взобраться на невысокий опорный столб, чтобы там удобно сесть.

– Я бы залезла сама,- сказала она,- но не в этом платье.

Он достал из кармана трубку и спросил, не возражает ли она, если он закурит.

– Нет,- сказала она.- Я считаю, что мужчина должен курить, и мне нравится трубка больше, чем сигары.

Когда трубка была зажжена, они стали смотреть на луну. Она плыла вверх, за дом.

– Расскажи мне о себе,- сказала Гертруда.- Кем ты хочешь быть? Я готова поспорить, что когда-нибудь ты будешь владельцем книжного магазина. И тогда у тебя будут все книги, которые ты хотел бы прочитать. Я думаю, что лучше этого ничего не может быть. Я люблю книги больше всего на свете.

Когда она попросила рассказать о себе, он было открыл рот, чтобы сказать: “Я хочу быть священником”. Но когда она заговорила о магазине, он закрыл рот и прикусил трубку.

Не получив ответа, она засмеялась и сказала:

– Наверно, ты думаешь, что глупо с моей стороны говорить об этом. Но мне всегда интересно, чем люди хотят заниматься в будущем. Интересно посмотреть на юношей и девушек сейчас, когда они молоды, и потом, когда они станут взрослыми и займут свое место в жизни. Никогда не угадаешь, кем станет твой лучший друг. Сейчас все мои знакомые сверстники начинают задумываться о работе и о том, кем они хотят быть.

– Я считаю, что это значит задумываться о той работе, которая тебе когда-нибудь подвернется,- сказал он.- Он уже успокоился и мог ответить ей, хотя внутри него что-то опрокинулось и заполнило его ощущением, которое, казалось, перейдет в тошноту.

– Я-то как раз хотел работать в книжном магазине,- продолжал он,- и ходил за мистером Уиллом и мистером Гарри, пока они не взяли меня.

Он усмехнулся и выбил трубку о столб. Ему был так скверно, что он боялся дальше курить.

– Они сказали, что им никто не нужен в магазин, но я пообещал, что стану необходимым, если они дадут мне шанс. И вот теперь они не могут от меня избавиться, потому что привыкли к тому, что я есть.

Она тоже засмеялась. Как хорошо, когда есть повод посмеяться: это позволяет ближе познакомиться. Стоит только посмеяться вместе над чем-нибудь – вы уже друзья.

– Я знала, что ты такой,- сказала Гертруда. Уверена, что, если только куплю у тебя книгу, ты уж не отстанешь и разоришь меня.

Они оба рассмеялись, и он рассказал ей о всех новых книгах, поступивших в магазин. При упоминании каждой книги она вскрикивала и утверждала, что это как раз та книга, которая ей нужна. Так они разговаривали, пока наконец она не протянула руку и не попросила его помочь ей слезть.

– Нам надо возвращаться,- сказала она.- Прием уже скоро окончится.

Торопливо поднимаясь по дорожке, она сказала:

– Мне сейчас надо будет прощаться со всеми, так что я начну с тебя. Я надеюсь, что ты снова придешь к нам. Не забывай сюда дорогу.

– Не забуду,- ответил он. Он боялся взять ее за руку. Потом он осознал, что это сделала она.

– Приятно было познакомиться,- сказала Гертруда.

Вернувшись к гостям, они расстались: он попрощался с хозяевами и тихо ускользнул, спустившись по подъездной дороге, которая была на несколько ярдов ближе к городу, чем пешеходная дорожка.

Ему хотелось пройтись одному. Тошнота обволакивала его, и он знал, что это было. Он давно знал это, но Гертруда заставила его посмотреть правде в глаза. Он сказала то, о чем другие думали. Все время он притворялся, что его планы могут осуществиться, хотя внутри себя сознавал, что с каждым уходящим днем его мечты становится все более далекой и несбыточной. Теперь предел был достигнут: он никогда не станет священником. Он понял это.

Скорее всего, его мечта была неосуществима с самого начала; он один считал, что это возможно. Его мама делала вид, что верила; когда он говорил об этом, она целовала его, прижимала к себе и говорила: “Я верю, что твои мечты сбудутся”. Но теперь он понимал, что она молилась о чуде, а не о том, что могло реально произойти, даже если бы его близкие сделали все от них зависящее.

Возможно, если бы были живы его бабушка и дедушка, мечта бы и осуществилась. Они бы заложили ферму, чтобы оплатить учебу. Но братьев его отца не интересовали ни он, ни проповеди. У них были свои семьи, и они сочли бы его амбиции глупостью, если бы он обратился к ним с просьбой о помощи. Его отец очень благожелательно относился к его мечте, поскольку восхищался священниками и учеными не меньше, чем бизнесменами и политиками. Но его благожелательность ограничивалась только словами. В семье было четыре дочери, и, хотя дела его шли хорошо, иногда случались денежные затруднения.

Ему было восемнадцать с половиной лет. Если предположить, что случится чудо и он сможет начать занятия осенью, то года за три он бы закончил среднюю школу. Он мог бы учить некоторые уроки во сне, но такие предметы, как математика и грамматика, требовали понимания. Эти дисциплины предполагали решение проблем, а не просто заучивание и запоминание ответов. До колледжа он бы добрался в возрасте двадцати одного с половиной года. А перед поступлением в семинарию ему было бы почти двадцать шесть. Это слишком поздно. В этом возрасте ему следовало быть женатым и иметь семью. Он вспомнил, как мистер Муди сказал: “Возможно, ты начнешь поздно”, а потом добавил: “Не теряй веру” – и рассказал ему об апостолах, которые были простыми рыбаками. Мистер Муди понимал, что его мечта несбыточна. Все понимали, кроме него.

Его сознание перестало взрослеть, когда он решил стать священником. С тех пор время для него остановилось: он навсегда остался маленьким мальчиком, который хотел бы учиться на проповедника. А тем временем ноги его вытянулись, голос изменился, зрелость вошла в его тело. Теперь она неожиданно вошла и в его сознание. Он вдруг почувствовал себя старым и разочарованным.

Жизнь проходила мимо него, а он и не знал, что все вокруг движется. Теперь он был обречен стать бизнесменом, работать в магазине, заворачивать покупки для клиентов и ходить в церковь только по воскресеньям или на собрания.

Со временем он станет владельцем магазина и будет вести занятия в воскресной школе. Когда сестры вырастут и выйдут замуж, он построит для своих родителей дом. Сам он тоже будет жить с ними, так как к тому времени состарится и, естественно, никогда не женится. Он будет просто делать добро людям и любить всех. Когда Гертруда со своими детьми однажды зайдет к нему в магазин, он справится об их здоровье и поболтает с ней о них, а в ее глазах будут стоять слезы при воспоминании о той большой любви, которую она потеряла, потому что не дождалась его.

Неожиданно, как раз тогда, когда комок в горле чуть было не задушил его, голос внутри него, мужской голос, похожий на его собственный, с осуждением сказал: “А разве есть лучший путь служения Богу и людям?”

Он остановился, почувствовав, что краснеет. Действительно, есть ли лучший путь для христианина, чем тот, который он только что себе представил? А ведь он подумал о нем только из чувства жалости к себе, поскольку расстался с мечтой о жизни священника с богатым приходом, хорошим домом, красивой женой и детьми. Между прочим, настоящий священник становится миссионером и не имеет ничего, кроме Библии.

Он быстро пошел дальше, все еще краснея. Когда экипаж с кем-то из гостей догнал его по дороге, он с радостью принял предложение подвезти его до города.

Сидя сзади спиной к остальным, болтая ногами в ночной темноте и устремив взгляд в небо, он попыхивал трубкой и больше не жалел себя. Он решил отказаться от мысли стать священником. Он был вынужден это сделать. Но он не собирался отказываться от Гертруды. Он решил на ней жениться.

Глава 5

Время в Хопкинсвилле текло незаметно. В жизни города почти ничего не менялось. Все те же улицы и здания покрывались снегом зимой, продувались пыльными ветрами в марте, поливались дождями в апреле и мае и пеклись под палящими лучами солнца длинными ясными летними днями. Зима была холодной, весна – дождливой, лето – жарким, а осень – роскошной: воздух был теплым и мягким, а листья становились желтыми, бордовыми и золотыми.

Для Эдгара, влюбленного и счастливого, жизнь текла именно по такому календарю. Его сердце замерло, боясь спугнуть своим биением чудо ее чувства к нему.

Его любовь к ней не воспринималась им как счастье: это был голод, постоянно требующий удовлетворения, переходящий из экстаза в страдание, если пища переставала поступать. А вот ее любовь неизменно приводила его в состояние потрясения: временами то обстоятельство, что он никогда не надоедает ей, что ей нравится быть с ним, что она сама предпочла его общество всем другим, было выше его понимания. Всю жизнь он мечтал о чем-то, что было за пределами досягаемого. Он привык к несбыточным мечтам. Но сейчас он ощущал себя ребенком, который невзначай пожелал иметь крылья и вдруг почувствовал, что парит в воздухе.

Он думал о ней во время работы, заворачивая покупки или расставляя новые книги на полках, и тут ему приходило в голову, что и она в этот момент, вероятно, думает о нем. Он видел, как она проходит по гостиной и берет книгу, которую он ей принес. Он видел, как ее рука переворачивает страницу. Он чувствовал биение ее пульса на тонком запястье и движение крови вверх по руке к чистому маленькому личику с темными, всегда сосредоточенными глазами. Он видел копну волос, собранных на затылке в пучок, похожий на корзинку, и заглядывал внутрь ее головки, пытаясь угадать, что она сейчас о нем думает. Руки у него начинали дрожать, к лицу приливала кровь, и он спешил найти себе какое-нибудь дело, требующее всех его сил, чтобы унять бешеное биение сердца, которое заполняло каждую клетку его тела.

В целях безопасности он старался отвлечься от мыслей о ней. Он переключался на дом, в котором она жила, останавливаясь на каждой детали, заставляя себя вспоминать, как что выглядит и что ему рассказывали об этом. Это его успокаивало, заставляло мозг работать, и постепенно сердце начинало биться ровно.

Рядом с гостиной в Хилле находился огромный зал больше, чем обычная комната; в него можно было попасть прямо с центрального входа. В зале вдоль боковых стен стояли два массивных секретера. Они был сделаны из дуба и достигали потолка. Верхняя часть секретеров состояла из застекленных полок, средняя часть была письменным столом, а в нижней части полки закрывались тяжелыми дверцами. На каждом столе стояла большая лампа под белым абажуром. Полки секретеров были заполнены книгами; вокруг были расставлены кресла для посетителей библиотеки.

В доме было несколько спален: одна – напротив зала и две – в задней части дома. Эдгар там никогда не был, но много слышал о спальне, которую занимали тетя Кейт и мать Гертруды. В спальне стояли две дубовые кровати, и на каждой кровати была перьевая перина. Тетя Кейт сама щипала перья для своей перины, а Лизз – так Кейт звала свою старшую сестру, щипала перья для своей. Сестры сами набивали каждая свою перину, шили наперник и матрац. Ежедневно они застилали свои кровати, категорически отказываясь от помощи друг друга, словно выполняя своеобразный ритуал. У каждой был собственный метод, и никому из посторонних не разрешалось притрагиваться к кровати, кроме ее владелицы. В спальне имелись два дубовых кресла-качалки с крепкими плетеными сиденьями. Перемещаясь по дому, сестры носили свои кресла за собой, а летом они стояли на заднем дворе. Кресла были так же неприкосновенны, как и кровати, но их святость подчас нарушалась: каждая из сестер обвиняла другую в том, что та взяла не свою качалку.

В глубине дома была столовая. В ней стоял огромный дубовый стол, по сравнению с которым вся остальная мебель – сервант, стулья, буфет – казалась карликовой. В одном из углов у стены стоял шкаф для лекарств, набитый различными покупными и домашними средствами. Тетя Кейт частенько говаривала, что когда-нибудь все в этом доме отравятся, потому что в шкафу на одних и тех же полках хранились вперемежку лекарства для коров, кур, собак и людей.

– Когда-нибудь ночью я спущусь сюда и в темноте возьму не то лекарство,- говорила тетя Кейт,- и на этом все кончится.

В одной из задних комнат дома стояла знаменитая плита. Старая миссис Солтер была строгой христианкой. Она постоянно предостерегала своих сыновей от таких грехов, как карточная игра, кости и спиртное, и грозила им страшным наказанием, если когда-либо вдруг обнаружится, что мальчики подвержены одному из этих пороков. Однажды зимой она нашла в кармане Уилла колоду карт. Собрав всю семью, миссис Солтер произнесла речь и, открыв дверцу плиты, бросила карты в огонь.

Карты были сделаны из целлулоида. Плита взорвалась, выбив дверцу и крышку и разметав огонь по комнате. Никто не пострадал, горящие уголья собрали и погасили. Миссис Солтер ничего не сказала, но, казалось, она была довольна. Взрыв некоторым образом подтвердил ее правоту.

Обитатели Хилла мирно сосуществовали с друзьями и соседями и беззлобно воевали друг с другом. Сэм Солтер установил полную демократию в своем доме. Если за обеденным столом возникал спорный вопрос, он настаивал на том, чтобы каждый из присутствующих, даже ребенок, высказал свое мнение. Он презирал соглашателей, считая, что каждый человек неповторим и должен, пусть немного, отличаться от других людей во всем. Как архитектор, он считал, что все кирпичи должны быть одного размера; как личность, он считал, что все люди должны быть разными.

Таким образом, Кейт и ее сестра Лиззи жили душа в душу, не соглашаясь друг с другом ни в чем. Кейт ухаживала за живностью – коровами, курами, лошадьми и собаками; Лиззи занималась цветником и садом. Лиззи очень много читала, предпочитая биографические романы и политические исследования. Кейт ежедневно читала местную газету и была знатоком городской жизни – рождений, смертей, браков. Лиззи интересовалась политикой и знала - лично или по переписке- всех должностных лиц в округе и штате. Кейт интересовали события в жизни конкретных лиц: она знала родословную каждой семьи в округе. Лиззи вела обширную переписку; Кейт считала, что общение должно осуществляться в беседе.

Вместе они правили Хиллом после смерти родителей, которые умерли вскоре после того, как Эдгар познакомился с Гертрудой. Они были преданными дочерьми, преисполненными решимости выполнить волю Сэма Солтера, то, о чем он постоянно говорил:

– Дом свободен от долгов. Я хочу, чтобы так было всегда, чтобы любой член семьи мог найти себе здесь пристанище. Храните дом на тот случай, если с кем-либо из вас случится несчастье или болезнь или потребуется помощь, и тогда он сможет вернуться сюда. Именно для этого и нужен дом – чтобы было на что опереться. Ты, Кейт, вернулась сюда, и ты, Лиззи, и, возможно, кому-то из ваших детей придется сделать то же самое. Храните дом для них. Я не хочу, чтобы когда-нибудь они оказались без крыши над головой или были вынуждены полагаться на милость чужого человека.

Остальные дети редко бывали дома. Хайрам работал на железной дороге Луисвилл-Нэшвилл и в конце концов обосновался в Нэшвилле. Уилл был плотником в больнице Уэст-Стейт-хоспитал и со временем построил собственный дом через дорогу напротив Хилла. Керри, младшая сестра, работала в Хендерсоне, соседнем городке, в одном из больших магазинов. Она приезжала домой чаще братьев и, будучи почти одного возраста с Гертрудой, Линном, Хью, Портером, Раймондом и Стеллой, выступала посредником и миротворцем между детьми и их матерями.

Все семейство приняло Эдгара как родного, и это удивляло и волновало его не меньше, чем любовь Гертруды. Слушая их споры о погоде, о том, что приготовить на обед в субботу, о фасонах платьев, о проповеди в методистской церкви, он не мог понять, как им удалось прийти к единому мнению по такому противоречивому вопросу, как претендент на руку Гертруды. Если они и признавали за ним какие-то недостатки, то принимали их как свои собственные или как недостатки своих близких. Они спрашивали его мнение по обсуждаемым проблемам и отчаянно спорили с ним. Эдгар был счастлив. О таких отношениях в семье он и мечтал но, к сожалению, ничего похожего не видел у себя дома.

У него с мамой были отношения полного взаимопонимания, как ни с кем на свете; это были отношения покоя и любви, которые, он надеялся, когда-нибудь возникнут у него с Гертрудой. Но у его отца были настолько иные взгляды на жизнь, что с ним просто невозможно было спорить. За обеденным столом отец говорил о таких вещах, которым Эдгар не находил возражений. Поэтому по большей части он молчал. Его сестры временами были очень близки ему, но иногда между ними пролегала пропасть. Постепенно он пришел к выводу, что самые сложные и уязвимые из человеческих отношений возникают между братом и сестрой. Он сознавал, что чувство, с которым он ехал или шел на встречу с Гертрудой и думал о Керри и Стелле, занимавших в Хилле такое же положение, как его сестры дома, отличалось от настроения, с которым он приближался к собственному дому, когда там его встречали сестры. Он видел причину этой разницы в собственном беспокойстве. Он хотел жить в мире и покое со всеми окружающими его людьми, но более всего хотел быть уверенным в том, что полностью понимает своих близких, что они ничего не скрывают от него. Когда у него не было такой уверенности, он чувствовал себя одиноким.

Одиночество было его главной проблемой, несмотря на то, что теперь он знал всех в городе и вел занятия в воскресной школе благодаря своему блестящему знанию Библии. Но эти благоприятные обстоятельства лишь раздвигали границы его проблемы, напоминая подъем в горы, за которым неизбежно следует спуск вниз, в бескрайние глубокие долины. Так легко познакомиться с массой людей, и так трудно хорошо узнать хотя бы одного из них.

Он не думал об этом до того, как полюбил. Раньше он настолько был занят собственными мыслями, что ему никогда не приходило в голову интересоваться тем, о чем думают другие. Сидя рядом с Гертрудой во время их второй встречи, он поймал себя на том, что ему хочется знать, о чем она думает, глядя на небо. Он ревновал Гертруду к ее мыслям, он чувствовал, что перед ним закрыли дверь, забыли про него, словно его и не существовало. Неожиданно он осознал ту пропасть, которая пролегала между ним и всеми другими людьми. Как бы они ни были близки с этой девушкой, в любой момент она могла посмотреть в другую сторону и оказаться от него на расстоянии тысяч миль. То же самое могли сделать и другие.

Люди разговаривали между собой о чем угодно: об общих проблемах и знакомых и о том, что они знали об этих знакомых. Но, замолчав, они отводили глаза – вверх, на небо, вниз, на землю, или вдаль, за горизонт и в их глазах появлялось завороженное, мечтательное выражение, словно их заколдовали. И тогда они оказывались в своем собственном мире, далеком от всех. Он стал болезненно осознавать существование этих миров. Бывало, он смеялся или одобрительно улыбался тому, что только что сказал его приятель, и обдумывал ответ, как вдруг в глазах приятеля появлялось это выражение, он отворачивал голову, и Эдгар оставался один.

У каждого было два мира: один – сокровенный только для себя, другой – для всех остальных. Даже мамино лицо становилось другим, и по нему было видно, как мысли плывут, бегут или роятся в ее голове, когда в одиночестве она хлопотала на кухне. Стоило ей только заметить его присутствие, как ее глаза вспыхивали, на лице появлялась улыбка, и она входила в их общий мир. Мир, в котором она была одна, исчезал.

Он тоже жил в нескольких мирах: с разными людьми у него были разные отношения. Когда в магазин приходили постоянные покупатели, с каждым из них он обменивался разными шутками, вел разговоры на разные темы, обсуждал близкие каждому из них проблемы. Когда покупатель входил в магазин, мысли Эдгара настраивались на нужную волну и возникала общность, из которой они оба вышли, когда расстались в прошлый раз.

Чем лучше знаешь человека, тем больше у вас общих тем для разговоров; и если это действительно настоящий друг, у тебя нет от него секретов. Таково было отношение Эдгара; но теперь ему казалось, что люди, как бы они ни были с ним откровенны, всегда что-то недоговаривают. Вероятно, и он делал то же самое. Он никому не поверял своих тайн, кроме Бога. Должно быть, так же поступали и другие. Уединенность мысли – привилегия человека; не случайно Господь обнажил в человеке все, кроме мыслей.

В этом состояла и тайна любви. Когда ты любишь, ты стремишься проникнуть в сознание любимого человека и разделить его радости и печали, помочь, если это возможно. Но если любимый не допускает тебя к своим мыслям, ты становишься лишним. Недостаточно любить самому, необходимо быть любимым. Если тебя не любят, ты не сможешь проникнуть в сознание любимого тобой человека и будешь страдать.

Гертруда причиняла ему страдания. Когда они были вместе и она останавливалась поговорить со знакомым, или погладить собаку, или сорвать цветок, он ревновал ее к знакомому, к собаке, к цветку. Они уводили ее от него, и, когда она возвращалась, в ее сознании появлялось что-то новое, к чему он не имел отношения, пусть мелочь, но она добавлялась к длинной цепи того чужого, что привязывало ее к прошлому, к ее детству, когда они еще не были знакомы.

Гертруда выросла без него; это постоянно ранило его. Когда в Хилле собиралась вся семья, он слушал их рассказы о прошлых радостях и огорчениях и чувствовал себя чужим. Гертруда с братьями говорили о своих детских шалостях, а он молча сидел и страдал, пока она перемещалась из мира, в котором они были вдвоем, в другой мир, в котором ему не было места.

Жениться, закрыться от всего, кроме их общего существования, которое они создадут вместе,- вот о чем он мечтал. Тогда постепенно, капля за каплей, их сознания будут сливаться в единое целое; и когда она будет общаться с другими людьми, он уже не будет чувствовать себя одиноким и не будет ревновать, потому что он будет присутствовать в ее мыслях; она будет думать о других не только своим сознанием, но и его, смотреть на других не только своими глазами, но и его, высказывать не только свое мнение, но и его. То же самое будет происходить и с ним. Тогда их будет не двое, а единое целое.

И тогда, если ему приснится сон, что он идет по лесу и встречает человека с куском золотой ткани, с лица девушки, идущей рядом с ним, спадет вуаль, и он увидит, что это Гертруда.

Этот сон снился ему уже несколько раз; после того как он встретил и полюбил Гертруду, он не мог понять, почему девушка по-прежнему скрыта вуалью. Теперь он был уверен, что этот сон имел духовный смысл: для того чтобы вступить в брак в духовном смысле, он и Гертруда должны будут слиться воедино и душой, и умом, и сердцем.

А сейчас их любовь была завуалирована, скрыта от их мыслей словами, которые они не могли произнести, а от их сердец – чувствами, которые они не могли выразить. Они знали о своей любви лишь благодаря потребности быть вместе и обоюдному желанию тихо сидеть рядом, как только им предоставлялась такая возможность.

Гертруда была бледней и прекрасней, чем прежде. Смерть дедушки, а вскоре и смерть бабушки сказались на ее слабом здоровье. Она оставила занятия в Колледже Саут-Кентукки и находилась дома, отдыхая, насколько это позволял ее беспокойный характер, принимая лекарства, которые готовила для нее тетя Кейт, и читая книги, которые приносил ей Эдгар. Каждый месяц он приносил ей новый роман, а на Рождество он ухитрился подарить ей полное собрание сочинений Э. П. Роу, ее любимого писателя.

Он хотел сделать ей предложение, но не знал, стоит ли это делать сейчас. Возможно, ему следовало бы подождать, пока она поправится, а его финансовое положение позволит ему назначить точную дату свадьбы. Но желание назвать ее своей, услышать из ее уст слова, означающие, что он дорог ей больше всех на свете, было слишком сильным искушением.

Ясным холодным вечером 7 марта 1897 года он спросил ее, выйдет ли она за него замуж.

Она пристально посмотрела на него, словно заглядывая внутрь. Казалось, ее карие глаза рассматривали его душу, читая список его грехов и пороков. Он почувствовал себя внутренне обнаженным и стал искать трубку и табак.

Гертруда отвела взгляд. Она задумчиво смотрела на разрисованный абажур торшера в гостиной.

Наконец она сказала:

– Замужество очень отличается от влюбленности. Когда ты влюблен, но свободен, у тебя нет никаких обязанностей, и все прекрасно. Но когда девушка выходит замуж, ей приходится думать о многих вещах: о своих родителях, потому что у нее и у них есть общие заботы и ответственность; о себе, готова ли она взять на себя такую ношу – быть женой. Она должна быть хранительницей дома, кухаркой и матерью. Я подумаю об этом, Эдгар. Я ведь еще несовершеннолетняя, да и ты тоже.

Он торопливо затолкал табак в трубку и разжег ее. Он чувствовал себя глупым и безответственным. И сбитым с толку. Он думал о своем сне и о том, как его растолковала мама. Она сказала, что помолвка пройдет легко и счастливо. Но Гертруда смотрела на помолвку как на женитьбу. Для нее счастьем был период ухаживания, до помолвки.

– Ты права,- сказал он.- Лучше сейчас об этом не думать. Мы еще слишком молоды. Я сожалею, что заговорил об этом. Забудь.

– И не собираюсь! – ответила Гертруда. Она с удивлением посмотрела на него.- Когда-то мы должны взять на себя эти обязанности. Я взрослая женщина, и я в состоянии занять свое место в жизни. Мне просто нужно немного времени для обдумывания перед тем, как принять решение.

Она выпрямилась на стуле и гордо подняла голову. Он выпустил клуб дыма, чтобы скрыть улыбку: она выглядела такой маленькой, бледной и такой уверенной.

– Я дам тебе ответ в следующее воскресенье вечером,- сказала она.

– Это будет четырнадцатое число. Я приеду пораньше,- сказал он.

Она встала.

– Тогда давай не будем об этом больше говорить. Пойдем поищем Керри и Стеллу и сыграем партию в вист.

Она была взволнована и не хотела оставаться с ним наедине. Ему стало легче; он даже почувствовал себя увереннее. Во время виста он был особенно внимателен к Керри и Стелле. Гертруда будет советоваться с ними, как и с остальными членами семьи. Он надеялся, что девушки встанут на его сторону.

Все воскресенье шел дождь. Когда он пришел на конюшню, где давали напрокат лошадей, все закрытые экипажи были разобраны. Он предпочел оседланную лошадь открытому экипажу. Когда он приехал в Хилл, вся его верхняя одежда была насквозь мокрой. Сев перед камином в гостиной, чтобы обсохнуть, он молчал, пока Гертруда не положила ему руку на плечо.

– Я согласна, Эдгар,- сказала она.

Она не взглянула на него. Он не смотрел на нее. Они сидели, глядя на огонь и слушая дождь.

Казалось, прошло много времени, прежде чем они заговорили. Гертруда спросила:

– О чем ты думаешь? Он медленно повернулся в ее сторону, сглотнул пересохшим горлом и ответил:

– Я думаю о том, что по дороге домой я не смогу курить свою трубку, если дождь не перестанет.

Они рассмеялись, и он поцеловал ее.

– Я была готова дать согласие сразу,- сказала она.- Но мне хотелось убедиться, что все в доме одобрят мое решение.- Она снова рассмеялась. – Я думала, что, возможно, кто-то будет возражать, но, еще не спросив всех, уже начала испытывать чувство ревности. Похоже, они все любят тебя так же, как и я.

Он снова поцеловал ее. И чихнул. Гертруда вскочила на ноги.

– Тебе надо принять горчичную ванну на ноги. Ты простудился.

Те весенние дни были долгими и сладостными, С того момента, как он вставал утром, и до того, как ложился спать вечером, он следовал одному и тому же плану: если возникала неотложная проблема, которой было абсолютно необходимо заняться, он сосредоточивался на ней. Если такой проблемы не возникало, он думал о Гертруде.

Через неделю после того, как она приняла его предложение, Эдгар купил бриллиант. Затем, предвкушая его великолепие, он отправил камень на огранку в Румынию. Гертруда проследила маршрут по карте.

– Вообрази, бриллиант пересечет океан и проедет почти через всю Европу только для того, чтобы его обработали для моего кольца. Как только я подумаю об этом, у меня начинает зудеть палец.

Когда камень прислали обратно, и он был оправлен в кольцо, и кольцо было надето на ее палец, она держала левую руку как ритуальную чашу.

Теперь они везде появлялись вместе: на приемах, пикниках, на спектаклях в оперном театре Холленда, на бейсбольных матчах – брат Гертруды, Линн, был одним из лучших игроков в городе. Эдгар купил себе шляпу. Гертруда носила самые модные платья, которые ей привозила Керри, работавшая теперь в Спрингфилде, в Теннесси.

Эдгар давно перестал стесняться и бояться людей. Он обнаружил, что в Хопкинсвилле все приходились друг другу родственниками и у него самого была целая куча двоюродных и троюродных братьев и сестер. Стоя за прилавком в магазине Хопперов, он приобрел легкость в общении с людьми, столь необходимую для приятельских отношений, которые, похоже, многими принимаются за дружбу. Он познакомился со многими юношами и девушками своего возраста, и оказалось, что они вовсе не отличаются хорошими манерами и образованностью, как он поначалу думал. Это были обыкновенные ребята, которые старались не утруждать себя знаниями, зато веселились, не жалея сил. Он продавал им различные учебные пособия, слушал их жалобы на трудности учебы и ходил с Гертрудой к ним на приемы и танцевальные вечера.

Некоторые из них посещали его занятия в воскресной школе. Эдгар не забыл разговор с мистером Муди о служении Богу, и постепенно его класс перешел к изучению миссионерской деятельности. К ним присоединялись юноши и девушки из других приходов, и их собрания теперь проходили в разных церквях. Эдгар пользовался бесспорным авторитетом среди своих учеников, хотя многие из них получили несравненно лучшее образование, чем он. Как и говорил мистер Муди, они знали много книг, он знал одну, но все сходились во мнении, что эта книга была самой главной.

Больше всего он радовался тому, что к ним приходила молодежь из других церквей.

– Когда-нибудь,- говорил он Гертруде,- все церкви объединятся, как этого хотел Христос. Когда он жил, в иудейской вере существовало несколько сект, и он не одобрял этого. Сейчас христианских церквей больше, чем было верующих в Христа, когда его распяли. Я не думаю, что ему бы это понравилось.

– Я не думаю, что ему понравилось бы то, что произошло с христианством в целом,- возразила Гертруда.- Сейчас нет истинной веры.

– Некоторые пытаются ее сохранить,- сказал Эдгар.- Они делают все возможное.

У многих из них очень своеобразные представления о своих возможностях,- ответила она.

На какой-то момент лицо ее приняло упрямое выражение: больше всего на свете она ненавидела лицемерие. Потом она сжала его руку.

– Через неделю начнут желтеть листья,- сказала она.- Ты чувствуешь, что в воздухе пахнет осенью?

Сменялись времена года. Всю зиму, как, впрочем, и предыдущую, и две зимы назад, отец предрекал ему воспаление легких и безвременную кончину от постоянных поездок и пеших прогулок в. Хилл в дождь, слякоть, холод и снег.

– Не волнуйся,- говорила мама.- У него уже есть неизлечимая болезнь. Для других не осталось места.

Она незаметно наблюдала за ним, обнадеживая его, когда он был в отчаянии от того, что его банковский счет растет слишком медленно, не позволяя ему жениться. Она отвлекала его внимание всякой чепухой или утешала рассказами о чудесных исцелениях, когда он волновался за здоровье Гертруды; каждый субботний вечер она слушала его новый урок по Библии, чтобы наутро, в воскресенье, он, ободренный ее поддержкой, более уверенно вел занятия в школе.

Он тоже незаметно наблюдал за ней, замечая, как становились мягче черты ее лица по мере того, как девочки вырастали и из источников беспокойства превращались в помощниц; как в ее глазах появился свет, когда финансовое положение сквайра стало более основательным и надежным. Она старела, но с возрастом к ней приходило спокойствие и счастье.

Энни, старшая из дочерей, которую вся семья звала “сестрой”, работала в шляпном магазине миссис Ады Лейн. Энни была симпатичной девушкой, ниже и плотнее своих младших сестер, с темно-серыми глазами и светло-каштановыми волосами. Она была больше других привязана к своему старшему брату. Следом по возрасту шла Ола, образцовая ученица,- высокая, стройная, темноволосая девушка; она заканчивала среднюю школу и специализировалась в бухгалтерском учете и бизнесе. Затем шла Мэри, которая только переходила в старшие классы, а Сара была совсем маленькой и носила хвостики.

В тот субботний июньский вечер сестры были наверху, помогая Оле одеться на свидание. Эдгар, чистивший в кухне свои выходные ботинки, неожиданно бросил щетку в ящик для обуви и повернулся к матери.

– Я потерял работу,- сказал он.

Мать отложила рукоделие и молча ждала, что он скажет дальше. Он объяснил:

– Мистер Д. У. Китчен выкупил половину магазина. Мистер Гарри женился и живет в Теннесси; он больше не хочет участвовать в деле. Поэтому меня увольняют. Мистер Китчен сам займет мое место.

Мать продолжила работу.

– Что ты собираешься делать?- спросила она.- Ты уже подумал?

– Я обо всем подумал, но речь идет не только о другом месте работы. Мне нравилось работать в книжном магазине. Я мог бы получить место по соседству, в магазине скобяных товаров. Мистер Томпсон взял бы меня. Но это будет просто место. Я знаю, что никогда не буду любить эту работу.

– Почему бы тебе не уехать из Хопкинсвилла? – спросила она.- Почему бы тебе не поехать в какой-нибудь большой город, например Луисвилл, не найти там работу в книжном магазине? Вскоре ты будешь получать больше денег и сможешь жениться. В Хопкинсвилле у тебя нет будущего.

– Ты хочешь, чтобы я уехал? – Эдгар был удивлен.

– Я слишком долго держала тебя… слишком долго,- сказала она.- Но ты был мне нужен. Теперь другое дело. Девочки уже могут больше помогать, и у отца дела идут хорошо. Ты сможешь достичь большего, если уедешь из дома, потому что здесь ты тратишь время на то, чтобы помогать другим. Ты не можешь иначе. А тебе надо подумать о себе и своем будущем. У тебя есть обязательства перед Гертрудой и вашими будущими детьми.

Они оба молчали. Она склонилась над корзинкой для рукоделия. Он взял щетку из ящика и начистил до блеска носки ботинок. Через некоторое время он взглянул на мать. Она безуспешно пыталась вдеть нитку в иголку. Он пошел помочь ей. Отдав ему нитку с иголкой, она достала носовой платок.

– В конце концов,- сказала она,- тебе двадцать один год. Когда-то мать должна отпустить сына. Она не может рассчитывать на то, что он всегда будет рядом.

Он тщетно пытался попасть ниткой в игольное ушко.

– Эдгар, почему, скажи на милость, ты не уедешь из этого города? – спросила Керри. – Ты здесь просто теряешь время, и ты это знаешь. Здесь нет выбора: магазин скобяных товаров ужасен, галантерейный еще хуже. А твой обувной отдел? Я знаю эти магазины. Я в них работала. Они вытянут из тебя все соки, и в результате ты останешься ни с чем. Занимайся делом, которое ты знаешь и любишь. Ищи себе работу в книжном магазине.

– Где? – спросил он.

– Где угодно,- ответила она,- только не в Хопкинсвилле. Поезжай в Луисвилл, в Боулинг-Грин или в Цинциннати. Господи, я видеть не могу, как вы с Гертрудой сидите и вздыхаете. Ребенок не весит и восьмидесяти фунтов, и все лишь потому, что она слишком влюблена в тебя и не знает, куда себя деть, с ума сходит из-за твоей работы и думает, когда же вы сможете пожениться. Уезжай на некоторое время и найди себе подходящую работу. Поверь, вам обоим будет легче. Гертруда поправится, если она будет знать, что ты счастлив. Как только вам будет на что надеяться, все наладится.

Этот разговор происходил в июле. Они стояли в обувном отделе магазина Ричарда, где работал Эдгар.

Он завернул купленные ею туфли и передал ей сверток.

– Подумай об этом, Эдгар, и делай что-нибудь,- сказала Керри.

Когда она ушла, он прошел в контору и попросил почтовую бумагу и ручку. Вот уже несколько недель в его голове зрел план. Теперь он решил действовать.

В Луисвилле был большой книжный магазин “Дж. П. Мортон и К”. Эдгар написал туда и попросил прислать ему полный каталог имеющихся у них книг.

Он получил каталог через неделю. В ту же ночь он положил его под голову и заснул на нем. К тому времени он собрал рекомендательные письма от всех знакомых в Хопкинсвилле и округе Кристиан – от политических деятелей, судей, врачей, адвокатов и бизнесменов.

Когда он убедился, что знает каталог от корки до корки, он написал компании письмо с просьбой принять его на работу. Вскоре он получил вежливый ответ, в котором было сказано, что в настоящий момент у них нет вакансий, но они будут иметь его в виду. Со сле-дующей почтой Эдгар начал атаковать компанию рекомендательными письмами. Каждый день он отправлял новую партию.

Через три дня из Луисвилла пришла телеграмма, подписанная управляющим магазином: “Прекратите присылать рекомендательные письма. Выходите на работу первого августа”.

Это было 29 июля. Эдгар снял деньги со своего счета в банке, купил пару белья, сложил свои вещи, провел вечер с Гертрудой и рано утром следующего дня сел на поезд. Луисвилл произвел на него ошеломляющее впечатление, однако вскоре выяснилось, что он в свою очередь произвел такое же впечатление на Дж. П. Мортона и компанию. Служащие вышли посмотреть на него. Они жали ему руку и говорили, что он, без сомнения, “достал” босса.

– Никто еще не приходил к нам с такими характеристиками,- признался управляющий.- Вероятно, в Хопкинсвилле считают, что вы самый выдающийся человек на свете. Но у нас действительно нет свободных мест. Вам самому придется приложить усилия и найти свое место в магазине.

Эдгар старался так же, как и в магазине Хопперов. При малейшей возможности он использовал свое знание каталога. Когда клиент покупал книгу определенного жанра, Эдгар говорил: “У нас также есть…” – и перечислял список книг из соответствующего раздела. Одна дама пришла от этого в такой восторг, что попросила его рассказать о книгах по всем интересующим ее разделам. В конце концов она заявила, что он вызубрил каталог наизусть. Он этого и не отрицал. Дама сделала управляющему комплимент по поводу того, Что у них появился такой способный служащий.

Когда она ушла, управляющий радостно похлопал Эдгара по плечу.

– Ты произвел впечатление на самую богатую даму города,- сказал он.- Несколько лет я пытался привлечь ее внимание к нашему магазину, а ты добился этого. С сегодняшнего дня твоё жалованье увеличивается с семи с половиной до десяти долларов в неделю.

Глава 6

Гертруда прибежала во двор, размахивая письмом.

– Он приезжает на Рождество! – закричала она и с шумом опустилась на траву перед своей матерью, тётей Кейт и Стеллой.

Миссис Эванз сделала пометку в книге и с улыбкой взглянула на дочь.

– Как чудесно,- сказала она.- Его мама будет очень счастлива.

Тетя Кейт перестала шить. Затем, засмеявшись, она сказала:

– Боже милостивый, Гертруда, до Рождества еще четыре месяца. К чему весь этот шум?

Гертруда вскочила на ноги и схватила Стеллу за руку.

– Пойдем,- сказала она.- Давай прогуляемся. Они обошли дом и спустились по дорожке вниз, в прохладу дубов и кленов.

– Прошел год, как он уехал,- сказала Гертруда, и я думала, что он уже никогда не вернется. А сейчас мне кажется, что он и не уезжал!

Они стояли, облокотившись на калитку и глядя вниз на дорогу, ведущую в Хопкинсвилл. Встав на цыпочки, можно было увидеть фасад маленького домика, где прошло детство Гертруды. Он находился в окружении деревьев сразу за въездными воротами. Там они – Гертруда, Хью и Линн – проводили время в детских забавах, пока дом не сдали в аренду и они все не перебрались в Хилл.

Казалось, ее детство осталось где-то далеко в прошлом, в другой жизни, когда она была не она, а какой-то другой человек. Жизнь, которую она теперь считала своей, началась вот у этой самой калитки.

– Я помню тот вечер, когда Эдгар впервые пришел к нам,- сказала она Стелле.- Он был такой застенчивый и неуверенный в себе, что я взяла его за руку и привела сюда, чтобы его не смущала толпа. Я пыталась сделать так, чтобы он не стеснялся и чувствовал себя как дома, но теперь, вспоминая об этом, я удивляюсь, что он не счел меня тогда слишком смелой. Стелла засмеялась.

– Никто, кроме тебя самой, не обвинил бы тебя в кокетстве,- сказала она.- Ты не тот человек.

Гертруда серьезно посмотрела на нее.

Как ты думаешь, я тот человек, чтобы на мне жениться? – спросила она.- Из меня получится хорошая жена?

– О да,- сказала Стелла.- Ты избалуешь своего мужа и своих детей и угробишь себя работой. По мнению мужчин, именно такой и должна быть хорошая жена.

– Я думаю, что, когда люди женятся, они должны постепенно учиться забывать о том, что хочет каждый из них, и узнавать то, что они хотят оба,- сказала Гертруда.- Для этого надо иметь детей и разделять все заботы о них, думать о них, а не о себе.

Стелла внимательно посмотрела на нее.

– Ты прочла это в книге?

Гертруда отрицательно покачала головой.

– Я сама додумалась до этого.- Она рассмеялась.- У меня был целый год на размышления.

Это пошло на пользу твоему здоровью,- сказала Стелла.- Я не знала, что от размышлений укрепляются мышцы. Скажи мне, Гертруда, что ты ждешь от замужества?

Так они говорили и говорили, пока дневная жара не сменилась вечерней прохладой.

Гертруда не заметила, как пролетела осень, и вот уже Эдгар был здесь; он рассказывал ей о Луисвилле и восхищался цветом ее лица, сиявшего здоровьем. Она вся светилась от радости.

Она нашла его возмужавшим и окрепшим, но по-прежнему восторженно юным в обожании ее. Однако он ничего не говорил о том, что волновало их обоих, до последних дней перед своим отъездом. Тогда он объяснил ей, почему откладывал разговор.

– Мои доходы растут, как я тебе и писал,- сказал он.- Но я столкнулся с тем, что вместе с ними растут и расходы на жизнь. К моменту первого повышения жалованья я настолько устал от той нищенской жизни, которую был вынужден вести, что стал тратить больше. Получив следующее повышение, я опять немного увеличил расходы. И я по-прежнему не получаю сейчас достаточно для того, чтобы прожить на эти деньги вдвоем. Поэтому я решил уйти из магазина.

Гертруда испуганно посмотрела на него.

– Я нашел себе другую работу,- продолжал он.- У моего отца есть возможность заключать коллективные страховые договоры. Он заключает такой договор с какой-нибудь организацией – фирмой или обществом,- и если кто-то вступает в эту организацию, то он сразу становится клиентом страховой компании. Поэтому надо ездить из города в город и выписывать страховые полисы для новых клиентов. Осечки здесь не бывает, потому что вновь вступившие заинтересованы в страховке. У отца много дел в городе, и он не может отсюда уезжать. Поэтому он хочет, чтобы я стал его компаньоном и взял на себя разъездную работу. Я буду ездить в близлежащие города и возвращаться домой на выходные. Это надежная работа, и я смогу зарабатывать больше денег, чем в Луисвилле. Я смогу жить дома, быть рядом с мамой, видеться с тобой и за короткое время накопить достаточно денег, чтобы мы могли пожениться.

Гертруда радостно бросилась ему на шею.

– Я так счастлива, – сказала она.- Я чувствовала, что больше не смогу отпустить тебя от себя.

В Луисвилле управляющий магазином принял его отставку, но предложил ему остаться в штате и получать деньги за то, что определенный ассортимент их товаров – бухгалтерские книги, чековые книжки и тому подобное – он будет предлагать в тех городах, которые ему предстоит посетить. Эдгар с благодарностью согласился. И вот 1 февраля 1900 года Эдгар Кейси, торговец и страховой агент, отправился в путь по городам Западного Кентукки.

В начале марта он приехал в Элктон, небольшой город приблизительно в сорока милях от Хопкинсвилла. До этого в течение нескольких недель он периодически страдал сильными головными болями. Однажды утром, когда он был в Элктоне, голова разболелась особенно сильно. Он нашел врача и попросил успокоительное. Врач дал ему порошок и велел выпить его со стаканом воды, Эдгар вернулся в гостиницу и принял лекарство.

Когда он очнулся, то был уже дома, в Хопкинсвиллле, в кровати. В комнате находились двое врачей – домашний доктор Дж. Б. Джексон и доктор А. К. Хилл. Они с беспокойством смотрели на него. Эдгар слышал, как они разговаривали со сквайром, который рассказывал им, что друг их семьи по имени Росс Роджерс наткнулся на Эдгара в Элктоне: тот в беспамятстве бродил по вокзалу. Он не узнал Росса. На нем было пальто нараспашку, а шляпа вообще отсутствовала. Росс привез его домой. Росс должен был вот-вот подойти.

Эдгар пытался заговорить, что-то спросить, но голоса не было, а был лишь слабый болезненный шепот. Ему дали полоскание, но оно не помогло. Наконец шепотом и жестами он смог рассказать свою историю. Врачи осмотрели его и сказали, что, за исключением хрипоты, он был в полном порядке. Очевидно, он принял слишком большую дозу успокоительного, и это повлияло на его нервную систему. А горло, скорее всего, он простудил, когда бродил по улицам в холодную погоду в расстегнутом пальто и без шляпы.

Они порекомендовали ему отдохнуть.

На следующий день он уже был на ногах, готовый приступить к работе. Но хрипота не прошла ни на следующий день, ни через два дня. Пригласили доктора Мэннинга Брауна, местного ларинголога. Он сказал что-то про афонию и попросил разрешения пригласить других специалистов. Их побывала целая толпа, и каждый предлагал свою теорию. Приезжал даже знаменитый специалист из Европы, который оказался в это время в соседнем городе и заинтересовался “любопытным случаем”. Недели сменялись месяцами. Наступила весна, а за ней лето. Хрипота не проходила.

Однажды Эдгар понял, что он неизлечим. Врачи приезжали к нему не для того, чтобы помочь: им было просто интересно. Пелена спала с его глаз однажды Утром, после того, как он проанализировал то, что говорил кто-то из врачей, и то, как доктор Браун представил его коллеге, когда Эдгар пришел к нему на прием. Теперь он видел себя глазами других: перед ними был человек, который потерял голос и который никогда не сможет говорить, кроме как шепотом.

Какое-то время ему было трудно отказаться от надежды. Он привык выздоравливать и не мог расстаться с этой привычкой. Вера в докторов сменялась надеждой на чудо. И лишь затем, постепенно, он смирился и посмотрел правде в глаза.

Ему надо было искать работу. Это было главное обстоятельство, вынуждавшее его осознавать свое новое состояние. Человек без голоса не мог торговать; он не мог быть служащим; он не мог работать там, где ему когда-либо приходилось работать. Он мог бы возвратиться на ферму, но тут же отказался от этой мысли. Ему нужен был город: он был одинок, подавлен, испуган. Он хотел, чтобы рядом было много людей, хотя он и не мог с ними говорить или делать то же, что и они. Они были ему нужны. Оставшись один, он столкнулся бы с проблемами, к которым еще не был готов.

Местный фотограф У. Р. Боулз разрешил проблему работы. Он предложил Эдгару место ученика в своей студии, и тот согласился: казалось, это было как раз то, что нужно. Он будет среди людей, не будучи обязанным говорить с ними: это будет делать мистер Боулз. Он получит профессию, которая, независимо от того, вернется к нему голос или нет, даст ему средства к существованию.

Вторая стоявшая перед ним проблема разрешилась, как только он нашел работу. Гертруда была счастлива, услышав, чем он собирается заниматься. Ее всегда интересовали фотография и живопись; она сама делала фотографии и ретушировала их.

– Мы сможем открыть собственную студию – возбужденно говорила она.- Я буду принимать клиентов, показывать им образцы и договариваться о ценах; а ты будешь фотографировать и проявлять пленки. А еще я смогу ретушировать.

Соглашаясь с ней, он тем не менее был удивлен. Он знал, что случившееся несчастье не изменило ее чувства к нему, но в то же время считал, что она вправе разорвать помолвку, и был готов к тому, что она это сделает. Некоторым образом он признавал свою отверженность. И тот факт, что Гертруда не только так не считала, но и воспринимала его несчастье как свое собственное и даже видела в нем доброе знамение для них обоих, явил ему таинство сострадания и милосердия. Он был поражен. Ему никогда не приходило в голову, что Гертруда должна что-то для него делать. Он думал исключительно о том, чтобы сделать что-то для нее.

Но, несмотря на то, что они с Гертрудой еще больше сблизились, ощущение отверженности не покидало его. Это была третья проблема. В тишине студии, в одиночестве своих прогулок в Хилл и обратно, во время вечерней молитвы его преследовала мысль о Боге.

Не потому ли у него отняли голос, что этот голос был предназначен проповеднику? Не был ли он наказан за то, что не внял гласу Божьему? Тот ангел в обличье женщины, который явился ему в детстве, который направил его с фермы в Хопкинсвилл,- неужели он велел сделать ему то, что он не смог выполнить?

Явившаяся ему женщина сказала тогда: “Твои молитвы были услышаны. Скажи мне, чего тебе хочется больше всего, и я дам тебе это”. И он ответил: “Больше всего на свете я хочу помогать людям, особенно детям, когда они болеют”. Потом она исчезла, но на следующий день помогла ему с уроками.

Зачем она помогала ему, если не хотела, чтобы он стал проповедником или, как думала его мама, врачом? Но это оказалось невозможно. Он искал другие пути служения Богу: вел занятия в воскресной школе, организовал миссионерскую группу и старался жить как истинный христианин. Или он должен был сделать что-то еще?

У него всегда было чувство, что он должен посвятить свою жизнь людям. Но делать это и одновременно зарабатывать на жизнь было невозможно, если не быть проповедником или врачом. Ученики Христа бросили свою работу и пошли за ним. А за кем было идти ему?

Когда он спросил об этом маму, она попыталась подбодрить его.

– Я никогда не считала, что тебе суждено стать проповедником,- сказала она.- Быть проповедником хорошо, но проповедники призывают к добру других. А ты хочешь быть добродетельным сам. И в этом разница. Это не значит, что проповедники плохие. Большинство из них – прекрасные люди. Но я никогда, в самом деле, не думала о тебе как о проповеднике. Я думаю, что ты – хороший христианин. Хороший христианин занят тем, чтобы быть добродетельным, и не следит за тем, добродетелен ли его сосед или нет.

Она говорила о чем-то еще, повторяясь в своих рассуждениях о людях, долге, служении, пока наконец он не понял, что она не отвечает на его вопрос. Она просто говорила и была обеспокоена – обеспокоена, растеряна, испугана, как и он.

Все в Хопкинсвилле стремились в Оперный театр Холленда, когда в город приезжал Харт, король смеха. Харт был гипнотизером; он смешил публику, вводя добровольцев “в состояние” и заставляя их выделывать всякие нелепые трюки: играть в “классики”, изображать рыб, подниматься по несуществующим лестницам, вязать крючком воображаемые салфеточки и так далее. Людям нравилось смотреть, как их родственники, друзья и недруги выделывают все эти фокусы. Когда добровольцев не было, Харт садился на сцене и гипнотизировал публику в зале, раскачиваясь взад и вперед на стуле и монотонно повторяя: “Спать… спать… спать…” Затем он проходил по залу, выискивая тех, кто поддался внушению. Тогда он быстро говорил им что-то, делал пассы перед их лицами, и они просыпались.

Обычно он приглашал на сцену группу людей – “класс”, как он их называл. Тех, кто не реагировал на его пассы и слова, он просил удалиться; оставшиеся развлекали публику. Однажды Эдгар тоже поднялся на сцену с группой своих приятелей, но ему пришлось уйти.

У Харта была профессиональная труппа. Один из его артистов под гипнозом “деревенел”. Тогда ему на грудь клали большой камень, и другой артист бил по этому камню кузнечным молотом, пока он не раскалывался. Харт устраивал и другие не менее впечатляющие зрелища, но самым эффектным было особое представление, которое Харт считал “гвоздем программы”. Добровольцу из местных жителей давали какой-нибудь предмет и просили спрятать его где-нибудь в городе. Тогда Харт садился в повозку, запряженную парой лошадей, ему завязывали глаза, а два человека, стоя от него по обе стороны, держали его за руки. Повозка следовала по маршруту спрятавшего предмет; ее направлял Харт, который говорил вознице, где сворачивать. В конце концов он находил предмет. Он никогда не ошибался в своих поисках, однако ему никогда не удавалось убедить скептиков, что тут не было мошенничества.

Харт обычно находился в городе от десяти дней до двух недель и уезжал, когда публика начинала убывать. Он был среднего роста, со светло-каштановыми вьющимися волосами и коричневато-зелеными глазами, которые необыкновенно сверкали и казались настороженными. Он не надевал сценических костюмов, не использовал световых эффектов или каких-либо приспособлений и объяснял свои способности с позиций “новой науки” гипнотизма и ясновидения.

Вся страна увлекалась в это время гипнозом. В Европе Французская академия с презрением отвергла Месмера и его теории, и, хотя многие именитые ученые продолжали изучать гипнотизм, называя его “сомнамбулизмом” или “магнетической терапией”, как научное направление он не получил поддержки у ученых и медиков. А в Соединенных Штатах у гипнотизма были и поклонники, и исследователи. Терапевт из Нью-Йорка доктор Джон П. Куакенбосс утверждал, что гипнотизм является медициной будущего, которая сможет излечить любую болезнь, направляя подсознание пациента на то, чтобы искоренить причину болезни и ее последствия. В городе Неваде, штат Миссури, С. А. Уэлмер основал школу под названием “Гипнотическая терапия” с заочными курсами для тех, кто не мог лично посещать занятия. В каждом театре страны время от времени выступал какой-нибудь “профессор”, который гипнотизировал зрителей.

Харт не занимался врачеванием, но он был прирожденным организатором зрелищ. Услышав от кого-то из горожан о болезни Эдгара, он сразу загорелся и сказал, что вылечит хрипоту за двести долларов; в случае неудачи денег он не возьмет. Друзья Эдгара советовали ему согласиться. Доктор Браун с улыбкой сказал: “Почему бы нет?” Сквайру эта идея очень понравилась. Он не забыл, как однажды Эдгар вылечил себя с помощью припарки.

– Пусть он усыпит тебя и посмотрит, что получится,- сказал он.- Хуже от этого не будет.

Эксперимент проходил в приемной доктора Брауна. Эдгар сел в кресло и изо всех сил старался помогать Харту. Тот начал говорить, немного поводил руками, затем взял с лотка один из инструментов доктора Брауна.

– Смотрите на предмет,- сказал он.- Смотрите внимательно. Сейчас вы будете спать… спать… спать.

Когда Эдгар пришел в себя, он увидел улыбающиеся лица отца, доктора Брауна и Харта.

– Скажите что-нибудь,- попросил Харт. Эдгар заговорил.

– Я хорошо “погрузился”? – спросил он.

Он говорил хриплым шепотом. Ничего не изменилось.

Улыбки исчезли.

– Под гипнозом вы говорили совершенно нормально,- сказал доктор Браун.

– Лучше не бывает,- добавил сквайр.

– Вы были великолепны,- сказал Харт. – Но вы не поддались последующему внушению. Попробуем еще раз после того, как вы отдохнете. Я уверен, что у нас получится. Главное, что вы заговорили.- Он снова улыбнулся. Остальные закивали и тоже заулыбались.- Вероятно, в следующий раз более глубоко погружение будет иметь эффект.

Но этого не произошло. Они провели сеанс в тот день; когда Эдгар проснулся, его голос был по прежнему хриплым, хотя под гипнозом он опять говорил нормально. Доктор Браун осмотрел его горло и заметил каких-либо изменений. Оно выглядело так ж как и раньше, в течение всей его болезни.

– Он доходит до второй стадии гипноза,- сказал Харт,- и затем что-то происходит. Он не переходит к третьей стадии, к последующему внушению. Но, я думаю, со временем это произойдет. Мы попробуем еще раз.

Харт “завелся”. Все в городе знали об эксперименте и местная газета освещала его ход. Профессор Уиль Джирао, преподававший психологию в Колле Саут-Кентукки, попросил разрешения присутствовать на сеансах. Это был невысокий итальянец с большими глубоко посаженными глазами и маленькими усиками. Он тихо сидел во время “погружения”, делая записи и изредка задавая вопросы Харту.

В конце концов Харт был вынужден сдаться. Его ждали выступления в других городах, и, хотя он заезжал в Хопкинсвилл попытаться еще и еще раз, как только оказывался поблизости, ему все же пришлось признать свою неудачу.

Джирао написал отчет об эксперименте и послал его вместе с вырезками из местной газеты “Новая эра” доктору Куакенбоссу в Нью-Йорк. Доктор Куакенбосс заинтересовался этим случаем, между ним и Джирао завязалась переписка, и однажды осенью он появился в Хопкинсвилле, изъявив готовность попробовать свое мастерство на Эдгаре.

Это был подвижный человек с резкими чертами лица; к своим пациентам он относился вдумчиво и доброжелательно. Он задал массу вопросов, выслушал пространный рассказ сквайра о детстве его сына, сделал записи и затем начал свои опыты. Однако он добился не большего успеха, чем Харт. Эдгар не продвигался дальше второй стадии; он не поддавался последующему внушению. При последней попытке доктор Куакенбосс поставил задачу ввести Эдгара в состояние “очень глубокого сна… очень, очень глубокого сна”.

Эдгар спал двадцать четыре часа, и все усилия разбудить его были безуспешны. Все перепугались, и врачи города собрались на консилиум. Пациент проснулся сам, совершенно нормально, словно наступило утро. Он сказал, что чувствует себя превосходно, хотя состояние его горла не улучшилось. В течение нескольких дней после этого Эдгар вообще не спал, лишь изредка дремал. Когда сон нормализовался, доктор Куакенбосс уехал, пребывая в состоянии полного недоумения.

Из Нью-Йорка он написал Джирао, что, размышляя над своими опытами в Хопкинсвилле, он пришел к выводу о том, что у этой загадки есть решение. На той стадии, когда Эдгар переставал поддаваться внушению, он как бы сам включался в процесс и брал инициативу в свои руки. Куакенбосс считал, что если бы в этот момент гипнотизеру удалось внушить Эдгару, чтобы тот описал свое собственное состояние, то из этого могло бы получиться что-нибудь интересное. Подобные случаи отмечались во Франции много лет тому назад: пациенты под гипнозом проявляли дар ясновидения. Трудно было судить, насколько это соответствовало действительности, но попробовать стоило. Единственным гипнотизером в Хопкинсвилле был К. Лейн, худощавый болезненный человек; его жена была хозяйкой шляпного магазина, в котором работала Энни Кейси, сестра Эдгара. У Лейна было слабо здоровье; он вел счета в магазине и, чтобы убить время заочно изучал гипнотическую терапию и остеопатию Он следил за экспериментами в приемной доктор Брауна с огромным интересом. Когда он узнал от Энни, что ее брат и Джирао ищут гипнотизера, он попросил дать ему возможность попробовать.

Эдгар был согласен, но его родители возражали против экспериментов: он стал худеть, сделался нервным, суетливым, раздражительным. Сквайр, который поначалу надеялся на успех, пришел к убеждению, что от гипнотизма было не больше пользы, чем от медицины.

– Сначала сюда толпами приезжали доктора и тыкали в него, словно в больную свиноматку,- сказал он жене.- Теперь то же самое делают эти гипнотизеры. Они сведут парня с ума.

– Он плохо себя чувствует,- ответила мать.- Он не ест и не спит.

Эдгар предложил компромисс. Пусть Лейн проведет один сеанс, предложенный доктором Куакенбоссом. Если результата не будет, он больше не согласится на гипноз.

Родители разрешили скрепя сердце. Энни привела Лейна в дом и представила его. Он был очень худ, весом не более ста двадцати фунтов, с седеющими волосами и маленькими усиками. Казалось, ему было лет тридцать пять – сорок, хотя его болезненный вид не позволял точно судить о возрасте. Ему очень хотелось провести эксперимент как можно скорее. Сеанс назначили на следующее воскресенье, 31 марта 1901 года:

Джирао присутствовать не мог. Лейн появился около половины третьего. Девочки закончили мыть посуду и ушли. Эдгар и родители были в гостиной. Эдгар предложил Лейну свой вариант: он заснет сам, как это делал, когда во сне учил уроки; и после того, как он будет “погружен”, Лейн начнет внушения. Он давно заметил, что, независимо от действий гипнотизера, в конечном счете Эдгар сам вводил себя в состояние сна. Лейн сказал, что, чем больше Эдгар сможет сделать по собственной воле, тем будет лучше. Он одобрил идею самогипноза, или “аутогипноза”, как он назвал его.

Эдгар лег на кушетку, набитую конским волосом, которая была частью бабушкиного приданого. Вскоре он заснул.

Лейн следил за его дыханием. Оно становилось все глубже, затем последовал глубокий вдох. Сквайр сидел на стуле. Его жена, волнуясь, стояла рядом. Лейн начал говорить тихим, успокаивающим голосом, внушая Эдгару представить перед собой собственное тело и описать состояние горла. Он внушал Эдгару говорить нормальным голосом.

Через несколько минут Эдгар начал бормотать. Затем он откашлялся и заговорил ясно и громко.

– Да,- сказал он.- Тело перед нами.

– Записывайте – прошептал Лейн сквайру.

Сквайр растерялся. Ближайший карандаш находился в кухне. Им записывались расчеты с бакалейщиком.

– В естественном состоянии,- продолжал Эдгар,- этот объект не может говорить. Причиной является частичный паралич мышц гортани и голосовых связок, наступивший в результате расстройства нервной системы. Это психологическое состояние, которое имеет физиологическое проявление. Оно может быть устранено путем усиления кровообращения в пораженных тканях. Необходимо сделать соответствующее внушение, пока объект находится в бессознательном состоянии.

– Сейчас кровообращение в пораженных тканях усилится,- сказал Лейн,- и причина болезни будет устранена.

Эдгар молчал. Все смотрели на его шею. Сквайр нагнулся и расстегнул сыну ворот рубашки. Постепенно верхняя часть груди и шея слегка порозовели, затем цвет усилился и наконец стал ярко-красным. Прошло десять, пятнадцать, двадцать минут.

Эдгар снова откашлялся.

Теперь все в порядке,- сказал он.- Причина болезни устранена. Сделайте внушение, чтобы кровообращение нормализовалось и объект проснулся.

– Сейчас кровообращение станет нормальным,- сказал Лейн.- Затем вы проснетесь.

Все наблюдали за тем, как краснота на шее и груди Эдгара стала спадать и постепенно кожа приобрела нормальный цвет. Эдгар проснулся, сел и схватился за носовой платок. Он откашлялся кровью.

– Привет,- сказал он наконец и расплылся в улыбке.- Эй! Я могу говорить! Я выздоровел!

Мама рыдала. Отец схватил его руку и долго-долго тряс ее.

– Молодец! Молодец! Молодец! – повторял он.

Глава 7

Они прошли на кухню, чтобы записать все увиденное. Сквайр предложил свою версию, Лейн выдвинул свою. Эдгар время от времени пробовал голос. Eго мать занялась приготовлением кофе. Она улыбалась и украдкой вытирала глаза, снуя между кладовой и плитой.

– С тобой произошло что-то невероятное, Эдгар,- сказал Лейн,- и мы все были свидетелями этого. Если ты смог проделать это над собой, почему бы тебе не попробовать сделать то же самое и с другими? Не думаю, что увидеть во сне другого человека было бы намного сложнее, чем себя самого.

– Может, я читал свои собственные мысли, сказал Эдгар.- Я слышал где-то, что в мозгу записывается все, что происходит в теле.

– Он ведь делал это и раньше,- добавил сквайр. Однажды он мысленно воспроизвел то, что с ним произошло, когда в него попал мяч, и сам себе прописал припарку.

Лейн кивнул. Он уже слышал эту историю.

– Кроме того, он запоминал содержание книг, которые мы клали ему под голову,- продолжал сквайр,- и после этого он мог воспроизвести мысленно страницы из этих книг. Почему бы ему не увидеть тела других людей и не определить их недуги, если эти люди будут находиться поблизости?

– Я не прочь попробовать,- ответил Эдгар. Он был так благодарен Лейну и так счастлив, что не мог ему ни в чем отказать.

– Тогда завтра мы попробуем на мне,- сказа Лейн.- Я уже несколько лет страдаю желудком. Я обращался ко многим врачам и прекрасно знаю их диагноз, поэтому смогу определить, насколько правильно ты будешь описывать симптомы и назначать лечение.

– Мне все это кажется полной нелепостью, но я попробую,- пообещал Эдгар.

Он рассмеялся. Он был так счастлив, что сразу согласился испытать все, что угодно, поверить во что угодно, сделать что угодно.

Когда Лейн ушел, мать сказала:

– Если ты последуешь совету Лейна, то можешь опять потерять голос.

Эдгар покачал головой.

– Да нет, не думаю,- ответил он.- Если я могу помочь самому себе, то не будет ничего плохого, если я попробую вылечить кого-нибудь еще.

Его мать была счастлива. В ответе сына прозвучала верность нравственным принципам, и это не могло не обрадовать ее, хотя она не собиралась обсуждать эту проблему.

– Мне хотелось услышать это от тебя,- сказала она.- И я с тобой согласна. Ведь мы всегда мечтали о том, чтобы ты стал врачом, и верили, что все, происходившее с тобой, не было случайностью. Может быть, теперь ответ найден.

Сквайр наконец раскурил сигару.

– Могу поспорить с кем угодно, что он может вылечить любого,- сказал он. Эдгар посмотрел на мать.

– Не забудь поблагодарить Бога за сотворенное им чудо,- сказала она.- Это Он помог тебе.

На следующий день появился Лейн. Он принес с собой целый список вопросов, касающихся состояния его здоровья, но Эдгар отказался даже взглянуть на них.

– Все равно я ничего не пойму,- объяснил он.

Как и в прошлый раз, он погрузился в сон. Лейн сидел рядом с ним, держа в руках карандаш и блокнот. Когда Эдгар проснулся, Лейн торжествующе помахал перед ним блокнотом.

– Ты исследовал меня всего, – сообщил он.- Прекрасно поставил диагноз, описал мое состояние и сказал, что я должен делать: какие лекарства принимать, какой придерживаться диеты, какие упражнения делать. Если все получится, мы сможем заработать на этом состояние!

Эдгар просмотрел записи, сделанные Лейном. Там встречались анатомические термины, названия лекарств и разных видов питания, инструкции к гимнастическому комплексу.

– Как я мог все это тебе рассказать?- Он замолчал на мгновение, неожиданно осознав, что говорит нормальным голосом.- Я никогда не слышал тех названий, которые ты здесь записал,- продолжал он.- Я никогда не изучал ни физиологии, ни биологии, ни химии, ни анатомии. Я даже никогда в жизни не работал в аптеке. Эти лекарства можно купить?

– Некоторые из них,- ответил Лейн.- Другие легко сделать самим, на них не нужен рецепт. Я постараюсь достать все и начну сразу же их принимать. Посмотрим, что из этого получится. Если я поправлюсь, мы испытаем это на других.

Через неделю здоровье Лейна настолько улучшилось, что он решил начать эксперименты с другими людьми. Эдгара это обеспокоило.

– Как я это делаю? – недоумевал он.

– Ясновидение,- объяснял Лейн. Это слово ничего не значило для Эдгара. Он пошел к своей матери и задал ей тот же вопрос.

– Во сне мы часто делаем то, чего не в силах сделать наяву,- сказала она.- Со мной такое часто случается. Может быть, это особый дар. Вероятно, нам подвластно все, как утверждают некоторые. Я слышала, как об этом говорили в своих проповедях священники, только, чтобы понять это, нужно время и силы. Ты не смог получить образования, но ты много работал и всегда помогал другим, и, может быть, как раз это и хотела сказать та женщина, когда явилась к тебе и произнесла: “Твои молитвы были услышаны”.

Эдгар не спешил соглашаться, он боялся того, что задумал Лейн. Спать на книгах и затем воспроизводить их содержание было детской забавой; ставить диагноз и назначать лечение – дело серьезное. В его руках окажется жизнь других людей.

– Все будет в порядке,- успокаивал его Лейн.- Я достаточно хорошо разбираюсь в лекарствах, чтобы определить, не опасно ли оно. Кроме того, лекарства, способные причинить вред или содержащие наркотики, нельзя получить без рецепта; мы не сможем их получить, даже если ты их назначишь. Так что тебе придется назначать что-нибудь простое. Я тебе буду это внушать. Если ты будешь называть лекарства, которые я не смогу достать, то я буду просить тебя найти что-то более доступное.

Через три недели после начала лечения Лейн поправился настолько, что снял две комнаты над мастерской жены и обставил их под офис. Он объявил, что собирается практиковать суггестивную терапию и остеопатию. Эдгар понимал, что он рассчитывает на его помощь, между тем голос его начал постепенно пропадать. День ото дня он становился все слабее.

– Мы можем попытаться еще раз,- сказал Лейн.- Заходи ко мне в приемную – заодно опробуем новую кушетку. Ее только что доставили.

Несмотря на одолевавшие его сомнения и беспокойство, Эдгар пришел.

Когда он отошел ото сна, в который сам себя погрузил, голос его был восстановлен. Теперь у него не было выбора: он вынужден помогать Лейну.

– Если ты хочешь, мы можем попробовать это на ком-нибудь еще. Мое единственное условие: ты не должен говорить мне о том, кто этот человек, ни до, ни после эксперимента. Я не хочу об этом ничего знать.

Через несколько дней такой эксперимент был проведен. Когда Эдгар проснулся, Лейн похлопал его по плечу.

– Прекрасный диагноз,- сказал он.

– Откуда ты знаешь? – спросил Эдгар.

– На прошлой неделе врач поставил точно такой же диагноз, только он не смог назначить лечение. А ты это сделал.

– А оно не опасно?

– Совершенно безвредное и очень простое. Это замечательное лекарство и не может не помочь.

Шли месяцы. Лейн официально открыл свою практику. Эдгар был его компаньоном. Оставаясь в тени, он выполнял основную работу – ставил диагнозы, но отказывался брать за это какую-нибудь плату.

– И так дело нечисто,- говорил он Лейну мрачно. – А если за это брать деньги, то будет совсем плохо.

Его отец часто присутствовал во время сеансов, и для Эдгара было большой поддержкой знать, что кто-то наблюдает за всем, что там происходит, в то время как сам он погружен в сон. Это была возможность проверить, не хитрит ли Лейн, рассказывая небылицы. Не то чтобы он не доверял Лейну – он не доверял самому себе, спящему.

Лейн пришел к выводу, что ему необходимо указывать Эдгару точное местонахождение людей в момент проведения эксперимента. Некоторые из них находились на своих рабочих местах и даже не подозревали о своем участии в эксперименте, другие сами приходили на обследование, и через несколько дней им выдавалось медицинское заключение и назначался курс лечения. И все это делал Эдгар. Лейн называл эти сеансы “чтениями” и определял состояние, в котором пребывал Эдгар во время сна как “гипнотический транс, вызванный самовнушением и дающий способность предвидения”.

По словам Лейна, здоровье пациентов после лечения значительно улучшалось, а многие вылечивались полностью. Сам он чувствовал себя превосходно – в этом не было никаких сомнений. И всё же Эдгара не оставляло беспокойство. Смерти одного пациента было достаточно, чтобы сделаться убийцей.

Он хотел все бросить и не мог. Раз в месяц его голос слабел, и ему приходилось обращаться за помощью к Лейну, чтобы его восстановить. Но постепенно голос стал пропадать всё реже. Он не знал, что было тому причиной: постепенное устранение вызывавших недуг причин или же его помощь другим. Иногда он склонялся к первому объяснению, иногда – ко второму.

Очень немногие знали о его способностях. Конечно он рассказал обо всем Гертруде, и эта новость ее очень обеспокоила. В то время было распространено мнение, что люди, подвергавшиеся гипнозу, могли потерять рассудок или по крайней мере сильно повредить своему здоровью, периодически впадая в состояние транса.

– Я рада, что к тебе вернулся голос, но я не доверяю Лейну,- сказала Гертруда.- У меня такое чувство, что это может принести вред твоему здоровью. Прошу тебя, брось все это!

– Если бы я только мог,- ответил он. Керри Солтер считала пустым вздором все страхи Гертруды и сомнения Эдгара. Она присутствовала на одном из сеансов в приемной Лейна, задала массу вопросов о состоянии здоровья пациентов, после чего прямо заявила, что Бог наградил Эдгара даром, который нужно использовать, помогая другим людям.

– Меня не волнует, что вы все об этом думаете,- сказала она,- но можете мне поверить, если только я заболею, я обращусь за помощью к Эдгару и буду выполнять все предписания, которые он назовет во время сеанса. Не думаю, что врачи знают намного больше: в пятидесяти случаях из ста они сами не понимают, о чем говорят.

Такое безоглядное доверие испугало Эдгара. Он молил Бога о том, чтобы тот забрал у него эту загадочную силу, если такое доверие к ней беспочвенно.

Теперь он был вполне самостоятельным фотографом, и когда восстановился голос, мистер Боулз часто посылал его в поездки по окрестным городам. В каждом городке он останавливался на несколько дней, устраивал там мастерскую, фотографировал школьников, молодоженов и маленьких детишек, снимал на открытки местные достопримечательности и общественные здания.

Майским вечером 1902 года он прибыл в Лафайетт. Служащий отеля сообщил ему, что он должен связаться с Боулинг-Грином, откуда ему уже звонили.

Голос на другом конце провода был знакомым. Это был Фрэнк Бассет, молодой врач из Хопкинсвилла.

– У меня для вас есть место в Боулинг-Грине,- сообщил он.- Мой друг по фамилии Поттер – владелец книжного магазинчика. Его ближайший помощник увольняется, чтобы открыть свое собственное дело, и Поттеру нужно срочно найти себе опытного работника. Я сказал ему, что вы как раз то, что он ищет. Соглашайтесь, городок очень милый, да и зарплата приличная.

Еще не окончив разговор, Эдгар yжe принял решение. Он мечтал выбраться из Хопкинсвилла, избавиться от Лейна с его “чтениями”. Может, в них и не было ничего плохого, но все-таки Эдгара одолевали сомнения. Ему нужно было время, чтобы все обдумать. Больше всего его беспокоило то, что Лейн не был врачом.

Под наблюдением и с согласия опытного врача он не побоялся бы принять участие в любом эксперименте. Другое дело самоучка, имеющий за плечами заочную школу.

– Я согласен,- сказал он Бассету.- Завтра я возвращаюсь в Хопкинсвилл и завтра же вечером отправлюсь в Боулинг-Грин.

Когда двумя днями позже он оказался в лавке Поттера, то почувствовал, что вернулся домой. Он увидел книги, которые так хорошо знал; повсюду лежали фотографии, рамки, почтовая бумага, тетради, пахнущие краской коробки карандашей. Даже покупатели казались хорошо знакомыми – в основном они состояли из любителей книг. У Эдгара было ощущение, будто он занимался этой работой всю жизнь.

Боулинг-Грин оказался очаровательным городком, насчитывающим десять тысяч жителей. Он располагался на берегу реки Баррен, в окрестностях Мемфиса, на пересечении железных дорог, идущих из Луисвилла и Нашвилла. Город был переполнен студентами трех колледжей: Коммерческого университета, Христианской школы и Колледжа Огдена, основанного богатым жителем Боулинг-Грина с тем, чтобы обеспечить бесплатным образованием студентов округа Уоррен, центром которого являлся город.

Деловая жизнь города сосредоточивалась вокруг площади Фонтанов, зеленого островка с лужайками и тенистыми деревьями среди безбрежного моря зданий из красного кирпича и лавок с броскими витринами. С востока и запада к ней примыкали Стейт-стрит и Колледж-стрит; Майн-стрит и Фрозен-роуд подходили к ней с севера и юга. Лавочка Поттера располагалась на Мейн-стрит в нескольких кварталах от площади.

В конце первого дня мистер Поттер повел Эдгара вниз по Стейт-стрит. Они миновали площадь и вышли к большому дому, выкрашенному в бежевый цвет, с белыми ставнями. Он располагался примерно на таком же расстоянии к северу от площади, как и магазин к югу от нее.

– Вот дом миссис Холлинс,- сказал мистер Поттер.- Это пансион, здесь живут многие молодые специалисты. Кормят здесь хорошо, да и от магазина не так далеко. Думаю, вам здесь понравится.

Они вошли в большую гостиную. Слева располагалась столовая. Впереди была видна лестница, которая вела на второй этаж. Миссис Холлинс вышла поприветствовать их. Это была полная, небольшого роста женщина с приятной улыбкой. Она повела Эдгара наверх, чтобы показать ему его комнату.

– Молодые люди располагаются наверху,- объяснила она.- Женское население размещается на первом этаже. Я, как вы слышали, вдова, у меня две дочери. Они живут здесь со мной. У нас квартируют очень порядочные молодые люди. Уверена, они вам понравятся. Не возражаете, если в вашей комнате будет жить еще один постоялец? У меня есть большая комната на двоих. Один человек там уже живет. Давайте посмотрим, дома ли он. Он врач-отоларинголог. Вот, взгляните…

Она постучала в дверь. Дверь отворилась, и на пороге появился невысокого роста, крепко сложенный молодой человек. Он улыбнулся им.

– Это доктор Хью Бизли,- представила его миссис Холлинс.- Хью, это новый помощник мистера Поттера, его зовут Эдгар Кейси. Он хочет поселиться у вас, и, думаю, мы разрешим ему это сделать, как ты считаешь?

Эдгар пожал руку своему новому знакомому.

– Если не ошибаюсь, вы из Хопкинсвилла? – спросил он.- Я слышал о вас, но никогда раньше не встречал.

– А вы, судя по всему, один из семейства Кейси,- ответил доктор Бизли,- но я никогда никого из них не встречал. Ни вместе, ни поодиночке.

Миссис Холлинс смотрела на них, покачивая головой и улыбаясь.

Я спущусь вниз и скажу мистеру Поттеру, что вы остаетесь,- сказала она Эдгару.- Если вы согласны поселиться вместе – замечательно. Если нет, я подыщу вам другую комнату.

– Оставайтесь здесь,- сказал доктор Бизли.- Мне нравится ваше общество.

– А мне ваше,- ответил Эдгар.- Я боялся, что буду чувствовать себя одиноко.

Они вместе спустились к обеду, и за столом Эдгар познакомился с остальными жителями пансиона. Среди них были братья Блэкберн. Один из них, Джон Блэкберн, практикующий врач, носил окладистую вандейковскую бороду, чтобы скрыть свою молодость. Второй брат, Джеймс Блэкберн, был зубным врачом.

Остальными жильцами были Джо Дартер, секретарь Ассоциации молодых христиан, и Боб Холланд, работавший в универмаге. Все они оказались ровесникам Эдгара. Он привязался к ним. Они были дружелюбны и всегда готовы помочь, всегда полны энергии. Кром того, они занимались важным делом, о чем всегда мечтал Эдгар. В тот вечер он написал Гертруде: “Это место создано для нас. Здесь полно молодых людей, и все они заняты делом. Городок очень милый. По вечерам здесь очень тихо, и прохлада от деревьев на площади проникает в мое окно. На улицах удивительная чистота, а дома выглядят так, как будто их только что вымыли. Я знаю, что тебе здесь понравится…”

Эдгар стал посещать христианскую церковь и группу ревнителей христианства. Джо Дартер брал его на лекции и вечера, организованные Ассоциацией молодых христиан. Он открыл банковский счет. Жизнь потихоньку налаживалась.

Этот сон длился две недели. Затем голос стал пропадать. В субботу после работы он связался по междугородному телефону с Лейном и объяснил ему свою тяжелую ситуацию. Лейн велел ему срочно приехать в Хопкинсвилл. Эдгар поехал ночным поездом и на следующее утро был уже в приемной Лейна, где погрузился в сон. После пробуждения голос был в порядке.

– Это может случиться с тобой в любое время, Эдгар,- сказал Лейн.- Если ты не возражаешь, я мог бы приезжать по воскресеньям в Боулинг-Грин. Мы бы поддерживали твой голос в нормальном состоянии, и заодно я бы получал консультации для своих пациентов.

У Эдгара не было выхода.

– Хорошо,- ответил он.

Сначала Лейн приезжал два раза в месяц. Вскоре его визиты стали еженедельными. Каждый раз стоило огромного труда избавиться от присутствия в комнате Бизли, чтобы можно было проводить там “чтения”. Эдгар не осмеливался рассказать о них ни своим друзьям, врачам, ни кому бы то ни было в Боулинг-Грине. Он боялся. Когда он находился в обществе своих новых друзей или когда он был с Гертрудой, он точно знал, чего хочет. Он хотел жить простой, обычной жизнью доброго христианина, он хотел жениться на любимой девушке, жить в городе, который был ему по душе, с друзьями, которых сам себе выбрал. Он не хотел быть особенным, непохожим на других. Он не хотел быть ни психологическим медиумом, ни сомнамбулой, ни “мистическим врачевателем”.

Но когда Лейн заговорил о своей растущей популярности среди больных, Эдгар забеспокоился. Что, если он действительно наделен необычайной силой, а лечение больных с ее помощью предопределено ему свыше? Все казалось так просто: видение в детстве, способность спать на книгах и воспроизводить потом их содержание, потеря голоса, его восстановление благодаря тому, что в нем же самом обнаружились необычные способности.

Если бы только он был уверен. Если бы в это поверили врачи, а не только Лейн с его заочной школой и магнетическим лечением.

Жарким поздним вечером ему позвонили из Хопкинсвилла. Звонил мистер Дитрих, бывший директор частной школы в Хопкинсвилле.

– Мистер Лейн рассказал мне о том, что вы делали для его пациентов,- сказал мистер Дитрих.- У меня есть маленькая дочь. Она больна уже долгое время. Никто не может ей помочь. Если вы согласны приехать в воскресенье и посмотреть, можете ли вы ей помочь, то на вокзале вас уже ждет билет. Моя жена тоже очень просит вас приехать. Я встречу вас на станции.

Эдгар ответил, что он приедет. Доктор Дитрих был одним из наиболее уважаемых жителей города. Он наверняка отдавал себе отчет в том, что делал. С другой стороны, вполне вероятно, что, утратив последнюю надежду, он был готов на что угодно. Поскольку все врачи отказались лечить ребенка, он ничем не рисковал, согласившись на проведение сеанса.

На станции Эдгар с интересом вертел в руках билет, это была первая награда, которую он получил за использование своего дара. Стоил ли он на самом деле даже этого?

В Хопкинсвилле его встретил мистер Дитрих со своим экипажем. Это был невысокий, спокойный и сдержанный человек. По дороге домой он объяснил, что его дочь Эйми была больна уже три года. Сейчас ей было пять лет. В двухлетнем возрасте она переболела гриппом, и после этого ее умственные способности не развивались. Девочку осматривали многие специалисты, но ни один из них не мог ее вылечить или хотя бы остановить конвульсии, которые повторялись все чаще. Ее мозг стал как чистый лист бумаги.

– Она сейчас дома,- сказал мистер Дитрих.- Мы испробовали все, но ей становится все хуже. Иногда у нее бывает по двадцать приступов в день.

Как только они приехали, мистер Дитрих повел его в детскую. Девочка сидела на полу и играла в кубики. Внешним видом она не отличалась от своих ровесниц. Няня сидела неподалеку, не спуская глаз с ребенка.

– Хотите ее осмотреть? – спросил мистер Дитрих.

– Нет,- ответил Эдгар и подумал, что самочувствие девочки кажется лучше его собственного в этот момент.

Миссис Дитрих разговаривала в гостиной с Лейном. Эдгар, желая как можно скорее со всем покончить, лег на диван и погрузился в сон. Когда он проснулся, миссис Дитрих плакала.

– Мистер Кейси,- сказала она,- вы первый, кто дал нам надежду на выздоровление нашей дочки. Не могли бы вы остаться и проследить, правильно ли мистер Лейн выполняет ваши предписания.

Эдгар с удивлением посмотрел на нее.

– А что я такого сказал? – спросил он.

– Вы сказали нам, что за несколько дней до того, как девочка заболела гриппом, она поскользнулась и ударилась позвоночником. После гриппа в позвоночнике образовался очаг инфекции, вызывающий эти приступы. Мистер Лейн должен провести несколько остеопатических процедур, и малышка пойдет на поправку.

Эдгар посмотрел на Лейна и подумал о тюрьме. Он ясно представил себе газетные заголовки: “Самоучка-остеопат и его партнер-сомнамбула осуждены за шарлатанство”.

– Я позвоню вашему хозяину и попрошу, чтобы он разрешил вам остаться,- предложил мистер Дитрих.

Эдгар бросил взгляд на миссис Дитрих. Она умоляюще смотрела на него, ожидая ответа.

– Хорошо, я остаюсь,- сказал он едва слышным голосом.

Он пообедал дома и весь вечер был с Гертрудой. На следующее утро он вновь пошел к Дитрихам и провел очередной сеанс. Проснувшись, он увидел улыбающуюся миссис Дитрих.

– Вам придется еще немного задержаться у нас,- сказала она.- Предписания выполнялись не совсем точно.

Оставшись наедине с Лейном, Эдгар спросил его, отдает ли он себе отчет в том, что делает.

– Ну разумеется,- воскликнул Лейн.- Конечно, сразу все правильно сделать трудно, но я стараюсь быть предельно осторожным и аккуратным, чтобы не повредить позвоночник.

Лейн решил сделать еще одну попытку, и днем последовал очередной сеанс. На этот раз процедура была проведена почти правильно, но оказалось, что необходимо еще одно усилие. Лейн попробовал еще раз, и на следующее утро потребовалось очередное, как сказал Лейн, “контрольное чтение”. На этот раз оно показало, что коррекция позвоночника прошла успешно.

В тот же день Эдгар отправился обратно в Боулинг-Грин. Лейн должен был продолжать ежедневные процедуры в течение следующих трех недель.

– Я заеду навестить тебя на следующей неделе,- сказал он Эдгару на вокзале.

Через неделю Лейн появился с хорошими новостями. Дочка Дитрихов поправлялась. Совершенно неожиданно она вспомнила имя куклы, которую так любила до болезни. А днем позже она позвала по имени свою мать, а затем и отца.

– Она быстро поправляется,-сказал Лейн.- Миссис Дитрих говорит, к ней вернулся тот уровень интеллектуального развития, который был у нее до болезни.

В конце третьей недели провели контрольное диагностирование. Эдгар сообщил, что ребенок развивается и будет развиваться нормально. Причина недуга устранена. Необходимости в дальнейшем лечении нет.

Через три месяца миссис Дитрих сообщила Лейну, что ее дочка совершенно здорова и быстро догоняет в своем развитии сверстников. Приступы больше не повторялись.

Эдгар встретил эту новость с радостью и облегчением. И все же он попросил Лейна не давать широкую огласку этому случаю и никому не говорить об их встречах в Боулинг-Грине. Он стремился к одному: жениться на Гертруде и счастливо и спокойно жить в Боулинг-Грине.

Для осуществления этой цели ему нужны были деньги. Он откладывал часть своей зарплаты, мечтая собрать большую сумму, необходимую для того, чтобы купить и обставить дом для своей невесты. За зиму он приблизился к осуществлению задуманного.

Эдгар работал в комитете по культуре Ассоциации молодых христиан. Вместе с Путнамом, учителем рисования из частного колледжа, он организовывал различные мероприятия для членов Ассоциации. Как-то раз, планируя очередной вечер отдыха, Путнам предложил придумать какую-нибудь карточную игру. Эдгар, каждый вечер выслушивавший за обеденным столом горячие обсуждения состояния дел на зерновой бирже в Чикаго, придумал игру, которую назвал “Биржа”, или “Торговая палата”. Карты обозначали разное количество зерна, и цель игры заключалась в том, чтобы сорвать работу биржи.

Эта игра настолько полюбилась членам Ассоциации, что для них были отпечатаны специальные наборы карт. Эдгар послал один экземпляр компании, занимавшейся производством настольных игр. В ответ он получил письмо, в котором компания вежливо благодарила его за поданную им идею. Вскоре игра “Биржа” буквально захлестнула страну. Эдгар получил от компании дюжину карточных колод с изъявлением благодарности.

Эдгар выразил протест. Он обратился за помощью к юристу. Компания заявила, что авторские права принадлежат ей, и напомнила ему, что любая попытка напечатать и продать карты для этой игры будет преследоваться законом.

– Если бы ты использовал свои возможности,- упрекал его Лейн,- твой внутренний голос предупредил бы тебя, что, прежде чем посылать письмо в компанию, нужно засвидетельствовать свои авторские права.

– Адвокат сказал бы мне то же самое, если бы я сообразил обратиться к нему,- возразил Эдгар.


***


– Послушай,- сказал Лейн,- я хочу показать тебе, что ты только что сделал.

Был воскресный день. Эдгар только что очнулся ото сна. Лейн указал на тетрадь, в которую записывал полученные от Эдгара во время сна советы по лечению его пациентов.

– Один из этих больных – из Нью-Йорка. Это некто Р. А. Эндрюс, управляющий Меканиксбергской железной дороги. Он услышал о тебе от доктора Куакенбосса. Как видишь, я все это время посылал краткие отчеты врачу.

– Ну и что же я сказал о нем?- спросил Эдгар.

– Ты поставил прекрасный диагноз, хотя я не уверен, важно ли это в данном случае. Ты также описал методы лечения. Весь этот разговор я завел потому, что этот человек хочет тебе заплатить. Он считает, что ты должен назвать цену за свои услуги. Это вполне естественно. Ты должен это сделать. Ведь ты можешь в считанные дни заработать столько денег, сколько не принесет тебе ни одна карточная игра.

Эдгар покачал головой.

– Это исключено,- сказал он.- Придется поискать какой-нибудь другой способ.

– И что же ты собираешься делать?- спросил Лейн.

Эдгар посмотрел в окно. Была весна. В деревьях на площади Фонтанов пели птицы. Распускались почки. Запахи пробуждающейся земли растревожили его.

– В любом случае я собираюсь жениться,- сказал он.

Лейн рассеянно уставился в тетрадь.

– Тебе название “настойка Клары” что-нибудь говорит?- спросил он.

– Нет.

– Ты прописал это мистеру Эндрюсу. Вероятно, это какое-то тонизирующее средство. А когда свадьба?

– В июне.

Они опять замолчали. Во дворе миссис Маккласки, расположенном на другой стороне улицы, в ветвях дерева вил гнездо пересмешник.

Глава 8

Они поженились в среду, 17 июля 1903 года в Хилле. Чтобы морально поддержать Эдгара, доктор Бизли и Боб Холланд сопровождали его из Боулинг-Грина.

Вместе с братьями Гертруды, Хью и Линном, они были свидетелями жениха. Сквайр в сопровождении жены и четырех дочерей прибыл вместе со священником Христианской церкви Херри Смитом, который должен был совершить обряд венчания. Керри Солтер, Стелла, тетушка Кейт и миссис Эванз помогли невесте одеться. Уилл и Хайрам, а также Портер и Раймонд обслуживали мужчин. Был прекрасный весенний день. Все собрались в гостиной.

– Я боялся, что это уже никогда не случится,- прошептал Эдгар Гертруде.

– А я всегда верила, что рано или поздно, но случится непременно,- ответила она.

С тех пор как они обручились, прошло шесть лет три месяца и три дня. После церемонии венчания свидетели жениха усадили молодоженов в легкую двуколку, сами погрузились во второй экипаж и все вместе направились в Гатри, деревеньку неподалеку от Хопкинсвилла. Там их ожидал праздничный обед, после которого Эдгар и Гертруда поездом отправились в Боулинг-Грин.

Эдгар снял комнату в пансионе миссис Маккласки, прямо напротив дома миссис Холлинс, у которой они собирались столоваться. Дом миссис Маккласки был большой и просторный; внимание Гертруды привлекла винтовая лестница, которую было видно через открытую входную дверь. Она чувствовала, что это добрый знак. Ее дед приехал в Хопкинсвилл, чтобы построить винтовую лестницу, и остался навсегда; здесь он создал семью.

Их комната выходила окнами на площадь. Гертруда высунулась из окна, вдыхая свежий запах деревьев и садов, расцветших вокруг фонтанов.

– Ты был прав, Эдгар,- сказала Гертруда.- Это место действительно создано для нас.

Весь следующий день она бродила по соседним улицам, кормила птиц на площади. В тот же день она написала своей матери, что никогда не подозревала, что в Кентукки существует такое чудесное местечко.

Когда в воскресенье они пришли на обед к миссис Холлинс, Гертруда с удивлением заметила знакомую фигуру в прихожей.

– Эдгар, а что здесь делает Лейн? – спросила она. Эдгар попробовал объяснить, но почувствовал, что делает это не совсем убедительно. Гертруда была недовольна.

– Уж, по крайней мере, сегодня он мог бы и не приезжать, – заметила она.- Ведь это первый выходной в нашей совместной жизни.

За обедом она была заметно холодна с Лейном. На это обратил внимание судья Роуп, время от времени останавливавшийся в пансионе. Он совмещал профессии мирового судьи и газетного репортера. Частое появление Лейна по воскресеньям за столом не могло не возбудить его любопытства.

– Мистер Лейн,- сказал он небрежно,- говорят, что вы врач?

Джон Блэкберн, а за ним Джеймс Блэкберн и Бизли оторвали глаза от тарелок. Эдгар весь сосредоточился на картофельном пюре.

– Да,- ответил Лейн.

– Скажите мне, пожалуйста,- продолжал Роуп,- что заставляет вас приезжать в Боулинг-Грин каждое воскресенье?

– Я приезжаю к Эдгару,- ответил Лейн.

– А он что, болен? – поинтересовался Роуп.- Так у нас здесь есть прекрасные врачи, и он кивнул в сторону братьев Блэкберн и Бизли.- Они вполне могли бы помочь.

Эдгар уставился в свою тарелку. Гертруда не отрываясь смотрела на Лейна.

– Видите ли,- сказал Лейн,- Эдгар не любит об этом говорить, но все дело в том, что я приезжаю сюда, чтобы спросить его о состоянии моих пациентов.

Все уставились на Эдгара.

– Чтобы спросить его о состоянии ваших пациентов?- переспросил Роуп.- А разве Эдгар врач? Что еще он от нас скрывает?

– Он обладает необыкновенным даром,- объяснил Лейн.- Он может загипнотизировать сам себя, и в этом состоянии Эдгар становится ясновидящим. Он может видеть тела других людей и определять их недуги. Самому себе он смог вернуть голос, а ведь в течение года он говорил только шепотом. Он избавил меня от недуга, которым я страдал в течение многих лет. Он помог очень многим. Если хотите, можете присутствовать сегодня днем на сеансе. Уверен, вам придется признать, что это потрясающее зрелище.

Все молчали. Обед закончили в спешке. Наконец Роуп выдавил из себя: “Я бы взглянул”. Гертруда бросилась бежать через улицу и ворвалась в свою комнату вся в слезах.

Мужчины поднялись по лестнице в комнату Бизли, и в то время, пока Эдгар ждал, чтобы переварился обед – он был уверен, что это самый неудобоваримый обед в его жизни,- Лейн поведал о своих экспериментах, в том числе и о случае с дочкой Дитрихов. На него обрушился шквал вопросов. Особый интерес проявил Джон Блэкберн.

Наконец Эдгар заставил себя заснуть. Очнувшись ото сна, он встретил недоумевающие и восхищенные взгляды друзей. Джон Блэкберн обратился к Лейну.

– Доктор Лейн,- сказал он.- Первому пациенту, о котором бы спрашивали, были рекомендованы конкретные лекарства. Вы собираетесь эти лекарства применять?

– Да,- ответил Лейн.

– Второму пациенту был предписан электромассаж. Вы и это будете делать?

– Разумеется,- ответил Лейн.

– Третьему больному посоветовали использовать остеопатические методы лечения. Вы и против этого не возражаете?

– Нет,- был ответ Лейна.

На лице Блэкберна появилась вежливая улыбка.

– Доктор Лейн,- произнес он,- а какую медицинскую школу вы закончили?

Лейн вспыхнул.

– Я не кончал никакой медицинской школы. Пока. Я много занимался самостоятельно, но большинство моих знаний – от Эдгара. Я приобрел их за те два года, в течение которых он погружается в сон.

– Вы занимаетесь врачебной практикой?

– Да.

– У вас есть свой кабинет?

– Да, в Хопкинсвилле.

– Вашим пациентам всегда становилось лучше после такого лечения?

– Да, всегда, если они точно выполняли все рекомендации.

– Скажите, почему Эдгар называет столь разные методы лечения? Существуют различные медицинские школы – аллопатическая, гомеопатическая, натуропатическая, остеопатическая. Эдгар использует их все. Мне это кажется нецелесообразным.

– А, по-моему, как раз наоборот. Одним нужен такой вид лечения, другим – совершенно иной. Ни одна школа не обладает всеми необходимыми средствами лечения.

Разговор продолжался до самого отъезда Лейна. Когда тот отправился на станцию, на все вопросы пришлось отвечать Эдгару. Он вернулся домой усталым и ошеломленным. Гертруда смогла преодолеть свое раздражение. Она встретила Эдгара объятиями.

– Я рада, что теперь все стало известно и не надо больше ничего скрывать,- сказала она.- Все равно долго так продолжаться не могло. Только обещай мне, что ради этого ты не пожертвуешь мной и всем тем, что тебе дорого.

– Этого никогда не случится,- пообещал Эдгар.- Но когда-нибудь мне хотелось бы получить объяснение тому, чем я обладаю и что должен с этим делать. Разговаривая с Джимом, Джоном и Хью, я чувствовал себя полным профаном. Ведь они – врачи со степенями и с собственной практикой. А я предписываю пациентам остеопатическое лечение и диктую рецепты во сне. Это немыслимо!

Она поцеловала его.

– Не думай об этом,- пыталась она его успокоить.- Я уверена, что, если ты не будешь использовать свой дар во зло, ничего плохого с тобой не случится.

Но на самом деле у нее такой уверенности не было. Да и у него тоже.

– Моя мать говорит,- продолжал он, стараясь убедить себя и Гертруду,- если это дар от Бога, то никакого вреда от него не будет. Если это проделки сатаны, то они все равно обречены.

– У дьявола много обличий,-сказала Гертруда,- надеюсь, мы сможем его распознать.

На следующий вечер в журнале “Таймс-джорнал”, издаваемом в Боулинг-Грине, появилась статья судьи Роупа об эксперименте, проведенном предыдущим вечером. Нашвиллские газеты перепечатали ее. Эдгар внутренне подготовился к тому, что на него будут смотреть с любопытством, задавать вопросы и показывать на улице пальцами.

– Боюсь, мне этого не избежать,- сказал он Гертруде.

Она рассмеялась.

– Могу только представить, как будут смотреть на меня мои подруги, – добавила она.

Лейн приезжал в Боулинг-Грин еще два раза. Затем по приказу медицинских властей штата он был вынужден прекратить врачебную практику и закрыть свой кабинет.

– Мы не можем допустить, чтобы такой человек лечил людей,- объяснил Эдгару Джон Блэкберн.- У него нет ни знаний, ни опыта. Даже если в том, что ты делаешь, и есть какой-то смысл, за тобой должен наблюдать опытный врач. Или целая команда врачей,- добавил он.- По-моему, ты особо не возражаешь.

Лейн сообщил Эдгару в письме, что уезжает во Франклин, штат Кентукки, чтобы поступить там в Южную школу остеопатии и подготовить себя к ассистированию во время сеансов. Через неделю у Эдгара начал пропадать голос.

Он обратился за помощью к Джону Блэкберну. Он чувствовал себя в долгу перед ним, так как благодаря его усилиям Лейну удалось избежать нежелательной огласки и штрафа. Наконец-то Эдгар вздохнул свободно. Он избавился от преследовавшего его на протяжении всей деятельности Лейна страха попасть в тюрьму или быть публично опозоренным. Теперь нужно было восстановить голос.

Эдгара удивило, как охотно Блэкберн откликнулся на его просьбу. Он был не прочь поэкспериментировать, но сомневался, сможет ли вывести Эдгара из гипнотического состояния.

– Просто дай мне команду проснуться,- сказал Эдгар,- и я проснусь.

Он записал те внушения, которые были необходимы для восстановления голоса. Затем погрузился в сон. Они были в комнате вдвоем с Блэкберном.

Проснувшись, он увидел, что бледный и дрожащий Блэкберн стоит у двери.

– Давай уйдем отсюда,- сказал он.

Эдгар спустился с ним вниз по лестнице и вышел на улицу. Они быстро пошли по направлению к площади.

– Ты действительно сделал это,- сказал Блэкберн. – Я видел своими глазами, как кровь прилила к груди и к горлу. А потом я видел, как она отошла обратно. Как только ты заснул, то сразу стал разговаривать нормальным голосом. Сейчас с голосом все в порядке. И проснулся ты тогда, когда я тебе приказал. Признаться, я не очень-то верил россказням Лейна, но теперь я смог убедиться сам, что это не выдумки. Я видел все собственными глазами. Как ты все это можешь объяснить?

– Если бы я только знал,- вздохнул удрученно Эдгар.- Это меня больше всего и беспокоит. Я не понимаю, как все происходит.

Через несколько дней пришло письмо из Нью-Йорка от мистера Эндрюса, которому Эдгар когда-то рекомендовал принимать “настойку Клары”. Он не смог найти это средство, хотя обращался за ним в самые известные аптеки. Он помещал объявления в медицинских журналах – увы, безрезультатно. И теперь просил Эдгара во время одного из сеансов сказать ему, где можно найти это средство или из каких компонентов оно состоит. Эдгар показал письмо Блэкберну.

– Мне кажется, я не имею представления о том, что говорю,- сказал он.- Именно этого я всегда и боялся. Лейн успокаивал меня тем, что сможет найти любое предписанное мной средство, но это оказалось не так. Вот вам доказательство.

– Давай проведем сеанс и посмотрим, что из этого получится,- предложил Блэкберн.

Он уже не испытывал страха, а любопытство в нем было сильнее, чем когда бы то ни было. Теперь он считал, что за Эдгаром стоит понаблюдать, чтобы иметь возможность объяснить этот странный феномен. Причиной могло быть растяжение какого-нибудь нерва. Вместе с Бизли он уже обсуждал эту проблему со своими коллегами: доктором Стоуном и доктором Фредом Рирдоном, с докторами Фредом Картрайтом и Джорджем Мередитом. Они хотели сформировать комитет для изучения необычного явления, при условии, конечно, что Эдгар даст на это свое согласие.

Некоторые из врачей присутствовали на сеансе, который проводил Блэкберн для мистера Эндрюса. Когда Эдгар проснулся, Блэкберн держал в руках записанный им во время “чтения” рецепт препарата.

– Похоже на очень сильное тонизирующее средство,- сказал он.- Его основной компонент – настойка шалфея. Именно садовый шалфей и называется “Clara”. Затем серая амбра, растворенная в пшеничном спирте. Потом немного джина и корицы.

Эдгар покачал головой.

– Вот это смесь! – воскликнул он.

– В любом случае она ему не повредит,- сказал Блэкберн.

Другие врачи с ним согласились. Они были заинтригованы.

– Мы пошлем настойку мистеру Эндрюсу, а он нам ответит, помогло ли ему это средство,- сказал Блэкберн.- Я сам сделаю настойку. Если это на самом деле сильное тонизирующее средство, то стоит обратить на него внимание. Мы все тщательно исследуем и скажем тебе, где твое место – в цирке или в сумасшедшем доме.

Все рассмеялись, и Эдгар вместе с ними. Что бы ни случилось с ним в будущем, за ним наблюдают опытные специалисты. Они не позволят ему причинить вред окружающим, они не позволят ему обратить свой дар, каким бы он ни был, во вред самому себе. Они смогут объяснить его природу, укажут, как им пользоваться.

Несколько раз Эдгар ездил к Лейну, который учился в Южной школе остеопатии. Ему нравился этот человек, и теперь, когда страх причинить кому-нибудь вред был позади, он наслаждался общением с ним. Лейн с большим интересом воспринял новость о том, что врачи собираются провести исследования, и предложил свой собственный эксперимент.

– Нам часто приходится ставить диагнозы в клинике,- сказал он.- Профессора уже знают, чем больны их пациенты. Но, сопоставляя свои диагнозы с нашими, они проверяют наши знания. Почему бы нам не провести сеанс с некоторыми больными – мы смогли бы узнать, насколько твои диагнозы совпадают с диагнозами профессоров.

Эдгар охотно принял это предложение. Он обещал приехать в школу на выходные. Как раз в это время Гертруда должна была гостить в Хопкинсвилле и заехать в Хилл. Лейн занялся необходимыми приготовлениями. Он даже по секрету поделился своими планами с некоторыми из товарищей и пригласил их участвовать в эксперименте.

Этот замысел привел к неожиданным неприятным последствиям. Благодаря прекрасным знаниям анатомии и остеопатии, Лейну разрешили поступить сразу на второй курс, не сдавая экзаменов по этим предметам. Некоторым студентам это пришлось не по душе, и когда они узнали о планах Лейна, то решили вывести его на чистую воду и рассказать обо всем директору школы мистеру Бланду.

Для осуществления этого намерения они привлекли на свою сторону одного из руководителей школы, доктора Перси Вудалла. Группа заговорщиков присутствовала на сеансе в субботу и выяснила, что воскресный эксперимент будет проводиться в той же самой аудитории. С помощью доктора Вудалла они завлекли доктора Бланда в аудиторию по соседству.

Доктор Бланд ослеп в результате несчастного случая, происшедшего с ним в студенческие годы. Несмотря на свою слепоту, он прекрасно препарировал трупы, читал лекции по анатомии и ставил остеопатические диагнозы. По воскресеньям он обычно находился в школе, помогая студентам в лаборатории и отвечая на их вопросы. Группа заговорщиков во главе с доктором Вудаллом встретила его в коридоре и стала задавать ему вопросы относительно конкретного больного. Доктор Вудалл попросил директора пройти в лекционный зал и дать более подробные объяснения. Затем один из студентов как бы ненароком открыл дверь в комнату, где проводился сеанс. Диагностирование только что началось, Эдгар говорил звучным и чистым голосом. Лейн сидел рядом с ним. Он не заметил, как дверь за его спиной приоткрылась.

Доктор Бланд, раздраженный тем, что кто-то говорит с ним одновременно, прервал свои объяснения и прислушался.

– Кто это читает лекцию по анатомии в соседней аудитории?- спросил он.

Студенты ответили, что не знают.

– Я хочу послушать его,- сказал доктор Бланд. Доктор Вудалл, проводите меня туда.

Его отвели в аудиторию и посадили рядом с Лейном, который при виде директора побледнел, но остановить Эдгара он не мог. Сеанс, на котором ставился диагноз одному из пациентов клиники, продолжался.

Доктор Бланд слушал молча. Наконец, когда Эдгар произнес: “Готов ответить на вопросы”, он задал Эдгару вопрос, но ответа на него не последовало.

– Почему он не отвечает мне?- спросил доктор. – Кто этот человек?

Лейн повторил вопрос еще раз. Последовал ответ.

– Кто этот человек?- еще раз спросил доктор Бланд.- Почему он ответил вам, а не мне?

Дрожащим голосом Лейн сделал Эдгару внушение, чтобы тот проснулся. Затем он попытался объяснить ситуацию. Бланд молча слушал. Когда Эдгар проснулся, он поинтересовался его образованием и профессиональной подготовкой.

– Все, что говорит мистер Лейн – чистая правда. Я никогда не учился в медицинской школе. Дальше обычной школы я не пошел.

– Нелепо! – воскликнул доктор Бланд.- Диагноз был поставлен блестяще. Более того, вы великолепно знаете анатомию. Расскажите мне обо всем поподробнее.

Заговорщики незаметно покинули аудиторию. Byдалл и Бланд выслушали подробный рассказ. Собираясь уходить, Бланд пожал Эдгару руку. – Приезжайте еще как-нибудь,- сказал он.- Это все очень занятно. Как интересно было бы препарировать ваш мозг!

Эдгар решил больше не приезжать к Лейну.

Его увлекла новая идея. Он пришел к заключению, что работать в книжной лавке все же менее увлекательно, чем делать фотографии. Кроме того, ему не хотелось оставлять Гертруду на целый день одну. У них еще не было своего собственного дома, и от отсутствия домашних хлопот время текло для нее особенно медленно. Если бы он открыл свою собственную студию, она могла бы все время проводить с ним и помогать ему. Он даже выбрал себе возможного партнера: это был Фрэнк Поттер, дальний родственник Люсьена Цоттера, владельца книжной лавки. Фрэнк работал помощником клерка в муниципалитете. Это был высокий молодой блондин приятной наружности. Он жаждал изучить фотографию и избавиться тем самым от брачных договоров и свидетельств о рождении.

– Вы знаете в городе абсолютно всех,- сказал Джон Блэкберн.- Почему бы вам не выкупить студию Гарри Кука, что на Колледж-стрит? Я даже позволю вам сфотографировать меня.

– Такая борода достойна только кисти художника,- засмеялся Фрэнк.

Они стояли у входа в книжную лавку. Ярко светило сентябрьское солнце. Подошедший почтальон вручил Эдгару письмо.

Письмо было от мистера Эндрюса из Нью-Йорка. Он сообщал, что получил известие из Парижа. Автор его прочитал объявление Эндрюса по поводу “настойки Клары” в одном из медицинских журналов и уведомлял его в том, что ее невозможно нигде приобрести, так как ее единственным производителем был его отец. Это лекарство не изготовлялось и не появлялось в продаже уже в течение многих лет. Тем не менее у него сохранился рецепт, и он был готов предоставить его Эндрюсу с тем, чтобы тот сам мог изготовить эту настойку. В письме был дан рецепт.

Он полностью совпадал с описанным Эдгаром во время сеанса. Эндрюс начал принимать настойку и чувствовал себя гораздо лучше.

Эдгар прочитал письмо Блэкберну. Доктор погладил свою бороду.

– Думаю, пора начинать наши эксперименты,- сказал он.

Глава 9

Боюсь, что сегодня, Блэкберн, вам придется стать Иисусом для Кейси. Он мертв!

Джон Блэкберн стоял на пороге студии, пытаясь понять происходящее. На диване в позе, которую обычно принимал во время сеансов, лежал Эдгар. Тело казалось безжизненным. На губах запекла кровь.

Дюжина врачей столпилась вокруг него. Двое них, Стоун и Рирдон, были членами исследовательской группы. Один из них и обратился к Блэкберну.

Блэкберн подошел к дивану и посмотрел на него.

– Что произошло? – спросил он. Ему ответил врач по фамилии Маккракен.

– Когда я сюда пришел, он уже был в таком стоянии. Меня позвали Том Барнес и Фрэнк Поттл. Они сказали, что он сидел у печки и вдруг потерял сознание.

В разговор вступили Барнес и Поттер, работавшие у Эдгара в студии.

– Он весь день пробыл на мебельной фабрике,- сказал Барнес.- Делал снимки для фабричного каталога.

– Там было очень холодно,- продолжил Поттер.- Ведь помещение совсем не отапливается. Он вернулся сюда в пять часов совершенно промерзший.

– Он пошел в комнату, где мы проявляем фотографии,- подхватил Барнес,- но быстро вернулся, потому что там тоже было холодно. Он сел у печки. А потом как-то соскользнул со стула и упал на пол.

– Мы перенесли его на диван и послали за доктором,- сказал Поттер.- После того как доктор Маккракен не смог его разбудить, мы послали за всеми остальными.

– Что вы делали?- обратился Блэкберн к Маккракену.

– Я пытался влить ему в горло виски, но не смог разжать челюсти. Поэтому губы у него в крови и сломаны несколько передних зубов. Я вложил ему в рот влажную тряпицу и сделал укол морфия. Я не смог нащупать пульс.

В разговор вступил один из врачей.

– Я ввел ему стрихнин.- Другой добавил:

– Я сделал еще один укол морфия.- Они прикладывали завернутые в полотенце горячие кирпичи и прижимали к подошвам разогретые печные противни. Несмотря ни на что, Эдгар не подавал никаких признаков жизни.

Стоун и Рирдон сказали, что все это было проделано до их прибытия. Они считали, что по чистой случайности Эдгар впал в такое состояние, в которое он обычно вводил себя перед началом сеанса. По их мнению, ничего нельзя было предпринимать до прихода Блэкберна. Они надеялись, что он сможет при помощи внушения вывести Эдгара из состояния транса.

– Даже если с ним не произошло ничего серьезного, та доза лекарств, которую в него ввели, убьет его,- сказал один из врачей.- Что вы собираетесь делать, Блэкберн?

Блэкберн сел у дивана и заговорил с Эдгаром. Он начал внушать ему, что у него учащается пульс, кровообращение нормализуется и сам он просыпается. Вновь и вновь повторял он свое внушение. Безрезультатно.

Один за другим врачи стали расходиться.

– С ним все кончено,- сказал один из них.- Перед нами мертвец – в этом нет никаких сомнений!

– Сам вогнал себя в гроб тяжелым трудом,- добавил другой.- С тех пор как они с Фрэнком Поттером купили эту студию, он здесь дневал и ночевал. Только представьте себе, провести весь канун Нового года на холодной и заброшенной фабрике, делая снимки!

– Это еще не все,- присоединился к нему коллега.- Блэкберн со своими ребятами экспериментировали с ним целый год. Может, это тоже сыграло свою роль.

Еще один закивал головой, соглашаясь.

– Хороший был парень,- сказал он.- Прекрасный фотограф, насколько я слышал. Интересно, что повлияло так на его мозг? Говорят, во сне он мог предсказывать все, что угодно.

– Я в этом не уверен, но как бы там ни было, это его погубило. Ведь он не был шарлатаном.

Тем временем Блэкберн продолжал внушение. Через полчаса, когда все, за исключением Стоуна и Рирдона ушли, Эдгар начал подавать признаки жизни. Появился пульс, стало ощутимым дыхание. Глубоко вздохнув, он проснулся.

Острая боль пронзила все его тело. Рот был полон крови и не хватало нескольких зубов. На подошвах вздулись волдыри. Руки ныли от сделанных ему уколов, он едва мог ими шевелить. Блэкберн объяснил ему, что произошло, и спросил, что нужно делать дальше.

– Я не знаю,- ответил Эдгар.- Давай, я опять засну, может быть, тогда ты это узнаешь.

Он погрузился в сон, и Блэкберн опять с ним заговорил. Он начал внушать ему, что все части его тела возвращаются в нормальное состояние, раны заживают, а боль исчезает, и все вредные вещества, попавшие в организм, выводятся из него. Он заметил, что места уколов на руках опухли и изменили свой цвет: лекарство еще не впиталось. Блэкберн попытался шприцем удалить его, и это ему удалось.

Уже прошел целый час. Пульс начал опять пропадать, не было никаких признаков жизни. Стоун и Рирдон ушли.

– Он умер,- сказали они Блэкберну.

Прошел еще час. Вдруг тело свела судорога. Затем снова стал прощупываться пульс. Стало заметно дыхание. Эдгар опять проснулся.

– Я чувствую себя гораздо лучше,- сказал он. По-моему, со мной все в порядке.

Боль почти прошла, но все тело было как бы воспалено. Ноги так опухли, что он не мог завязать шнурки на ботинках. Блэкберн закутал его и отвез домой в своей коляске.

– Неплохое начало 1906 года,- сказал Блэкберн.- Что же с тобой произошло?

– Я устал и сильно замерз, и не ел ничего почти целый день. Я только помню, что сидел у печки и пытался согреться.

– Уж не твой ли потрясающий мозг усыпил тебя, ведь ты нуждался в отдыхе,- предположил Блэкберн.- Если он заботится о чужом здоровье, когда его об этом просят, то почему бы ему не проявить заботу о тебе самом?

– Ну если он и дальше собирается играть со мной такие шутки, то уж лучше предупреждать об этом заранее. Тогда я успею лечь в кровать, и врачам всего города не придется будить меня,- сказал Эдгар.

– Гертруда уже вернулась из Хопкинсвилла? – спросил Блэкберн.

– Нет,- ответил Эдгар.- Она решила остаться там на Новый год, и я, честно говоря, рад этому. Если бы все происходило на ее глазах, ей бы это стоило десяти лет жизни. Что она подумает, когда увидит меня без передних зубов?

– Мы скажем ей, что ты потерял их в драке в баре,- ободрил его Блэкберн.- Пожалуй, я останусь с тобой на ночь. После того, что случилось, новые неожиданности были бы для тебя нежелательны.

Они разделись и легли спать. Утром Эдгара разбудил звонок в дверь. Мальчик-посыльный вручил ему большой букет цветов. На открытке с черной каймой были написаны слова: “С чувством глубокого сострадания…”

Братья Блэкберн, доктора Бизли и Рирдон были членами местной организации, известной под названием Литературный клуб. Постепенно, не ставя перед собой никакой конкретной научной цели, они стали посещать сеансы Эдгара и записывать все происходящее там в дневниках клуба. Они прекрасно знали отношение своих коллег к явлениям подобного рода, но вместе с тем были хорошо знакомы с работой американского автора Томаса Гудсона “Закон психологических явлений” и имели кое-какое представление об исследованиях таких явлений, как ясновидение и сомнамбулизм, которые велись в Европе уже на протяжении века.

В XVIII столетии, задолго до открытий Месмера и маркиза де Пуисегюра, пионер этих исследований Максвелл писал: “Любую болезнь можно вылечить, не прибегая к помощи врача, если полностью использовать силу духа… Сила духа, возрастающая в чрезвычайных обстоятельствах, является универсальным лекарством”. Месмер нашел средство, стимулирующее эту естественную врачующую силу, и назвал его магнетизмом. В 1784 году де Пуисегюр, пытаясь магнетически воздействовать на маленького мальчика-пастуха по имени Виктор, впервые столкнулся с гипнотизмом: Виктор, впав в глубокий транс, заговорил и определил болезнь находившегося рядом человека. Позднее во Франции, Германии и Англии появлялись люди со сходной чувствительностью. Их тщательно исследовали, лучшие ученые уделяли им внимание и посвящали книги. Сомнамбулизм вошел в моду. Люди предпочитали обращаться за помощью не к врачу, а к сомнамбуле, и результаты такого лечения были в равной мере эффективны и поразительны. Сомнамбулы безошибочно ставили диагноз и предписывали простые и, как показывала практика, действенные средства.

Неудивительно, что люди предпочитали обращаться за помощью к ясновидящим, а не к врачам. Медицина того времени пребывала в полном невежестве. Когда Монтеню предложили обратиться за помощью к врачу, он попросил, чтобы ему дали немного времени, с тем чтобы он восстановил свои силы и смог отразить атаку эскулапа. Вместе с тем сомнамбулы редко когда рекомендовали какие-либо кардинальные методы лечения, основываясь на том, что основным источником болезней являются психические изменения, которые можно устранить внушением.

Посвященные сомнамбулизму материалы, которые были собраны и напечатаны в первой половине XIX века, могли служить убедительным доказательством реальности этого явления. Анализируя их в “Философии мистицизма”, Карл дю Прель ссылался на десятки авторов и считал, что один из них, а именно Джасти Кернер, будет среди наиболее читаемых авторов века. Доктор Кернер так описывал случай с “ясновидящей из Преворста” фрау Хауффе: “Погрузившись в сон она становилась настолько чувствительной, что даже не входя в контакт с приближающимся пациентом, а чаще всего после такого контакта принимала на себя физическое состояние больного и испытывала боль в тех же частях тела, что и он. Кроме того, она, к величайшему удивлению больного, могла точно описать все его недуги, не получая от него никакой предварительной информации”.

Для многих сомнамбул было характерно такое перенесение симптомов болезни на самих себя. Поэтому их называли “сверхчувствительными”. Другие, особенно те, кто впадал в глубокий транс, после пробуждения не могли толком сказать, о чем они говорили сне, и не испытывали никаких болезненных ощущений. Их окрестили “интуитивными ясновидящими”. Ясновидящие, обладавшие сверхчувствительностью, постоянно страдали, так как брали на себя чужие недуги, они постоянно рисковали навсегда ослепнуть, впасть в меланхолию или заболеть любой другой болезнью, которой страдал обратившийся к ним за помощью больной. Что же касается ясновидящих интуитивного типа, то они были в лучшем положении. Они погружались в сон и пробуждались, когда вся работа уже была сделана. Проводилось множество экспериментов, с тем чтобы доказать, что в состоянии транса весь механизм нормальной психологической жизнедеятельности ясновидящего перестает функционировать. Сомнамбуле давали какую-нибудь пищу, например яблоко. Затем его вводили в состояние транса и давали ему другую пищу, скажем, пирог. Он съедал пирог, чувствовал его вкус и даже мог его описать; и все же после пробуждения единственный вкус, который он ощущал во рту, был вкус яблока. Известен случай, когда женщина-сомнамбула пребывала в состоянии транса в течение шести месяцев. За это время ее переселили в другое место. Она привыкла к новому жилью и вела нормальный образ жизни – готовила, убиралась в доме, развлекалась. Когда же она окончательно пришла в себя, дом, в котором она теперь жила, показался ей совершенно незнакомым, и она с трудом могла в нем ориентироваться.

По мере того как число книг, посвященных проблемам сомнамбулизма, неуклонно росло, ортодоксальная медицина переходила в наступление. Месмера объявили мошенником, анафеме были преданы все открытия, сделанные другими исследователями. Надежда на разработку новой системы диагностирования – системы, заложенной в самом человеке и совершенно безошибочной,- стала нереальной. Вот что писал дю Прель о разбирательствах с одной из таких “исследовательских групп”: “Когда в 1831 году специальная комиссия, занимавшаяся исследованиями такого рода в течение нескольких лет, предложила заслушать подготовленный ей доклад в Медицинской академии в Париже, подтверждающий реальное существование сомнамбулизма, в зале воцарилась мертвая тишина. Затем, когда было предложено просто напечатать доклад, один из академиков, Кастел, встал и заявил, что такое печатать нельзя, так как, если описываемые факты подтвердятся, это нанесет сильнейший вред физиологической науке”.

Через семьдесят пять лет о сомнамбулизме совершенно забыли. Для ортодоксальной медицины открывалась новая эра процветания. Неудивительно, что когда братья Блэкберн со своими коллегами решили начать наблюдения за интуитивным сомнамбулой Эдгаром Кейси, они делали это со значительной долей скептицизма, столь присущего представителям их профессии сто лет тому назад. Они подвергали его тем же самым испытаниям и получали те же самые результаты.

Его попросили провести диагностирование для матери местного зубного врача. Она жила в городке неподалеку; ее имя и адрес ему сообщили после того, как он заснул. Он определил ее болезнь и назначил лечение. Потом его попросили описать комнату, в которой лежала больная. Он сказал, в какой цвет были выкрашены стены, какие на них висят картины, где расположены окна и где стоит кровать больной. Он определил, где была добыта сталь, из которой сделали постельные пружины, упомянул, где вырастили хлопок, которым затем набили матрац, и перечислил города, в которых изготавливались различные части кровати. Врачи, насколько это было в их силах, проверили полученную информацию. Описание комнаты совпадало до мельчайших подробностей. Однако они не смогли проследить происхождение стали, хлопка и дерева, из которых была сделана кровать.

Женщина из Теннесси, которая отчаялась выздороветь, вызвалась участвовать в эксперименте. По словам Эдгара, у нее был поврежден желудок. Он посоветовал ей не обращать внимания на рекомендации врачей. Каждое утро она должна была съедать по половины лимона, предварительно размяв его. Затем она должна была гулять столько, сколько ей позволяли силы, а вернувшись домой, съедать оставшуюся половину лимона, но на этот раз подсоленного, и сразу же запивать его по меньшей мере двумя стаканами воды. Врачи отнеслись к этому как к шутке. Пациентка решила выполнять все рекомендации. Через несколько недель ее состояние улучшилось: она могла пройти несколько миль и совершенно не жаловалась на боль в желудке.

Было проведено еще несколько сеансов, но у них у всех была одна раздражающая особенность – все сказанное подтверждалось. Один из жителей Боулинг-Грина написал своему знакомому в Нью-Йорк об Эдrape и его феноменальных способностях. Житель Нью-Йорка усмотрел в них чистое шарлатанство. В качестве эксперимента специально для него был проведен сеанс. Эдгара попросили найти его в Нью-Йорке и проследить путь на работу. Эдгар обнаружил его у табачного киоска, описал проделанный им путь до рабочего места, прочитал часть его почты и пересказал отрывок телефонного разговора. Об этом было немедленно телеграфировано в Нью-Йорк. Участник эксперимента тут же ответил: “Все абсолютно верно. Немедленно выезжаю в Боулинг-Грин”. Он действительно приехал и попытался уговорить Эдгара поехать с ним в Нью-Йорк, где, по его словам, они могли бы зарабатывать миллионы. Эдгар отказался.

Осенью 1906 года Литературный клуб организовал традиционный обед. Он был посвящен проблемам гипнотизма. Эдгара пригласили провести сеанс. На обеде присутствовало большинство местных врачей и гости из близлежащих городков. Чтобы быть готовым к сеансу, Эдгар пообедал заранее у себя дома. Блэкберн зашел за ним. Увидев его, испуганная Гертруда взмолилась:

– Обещайте мне, что вы не сделаете с ним ничего плохого, пока он будет спать,- потребовала она.- Я не допущу, чтобы в него втыкали иголки или проделывали нечто подобное. Я хочу, чтобы он вернулся обратно целым и невредимым.

– Я позабочусь о нем,- пообещал Блэкберн.

Когда все собрались, Эдгар лег на кушетку, которую специально для этого принесли и поставили на возвышение, и погрузился в сон. Ему назвали имя и адрес студента. Он был болен и находился в общежитии недалеко от города. Юношу лечил один из присутствовавших на обеде врачей.

– Да, я вижу перед собой тело,- произнес Эдгар. - Этот человек болен тифом. Пульс - 96, температура - 38.

Врач, лечивший юношу, сказал, что диагноз верен. Группа из трех человек отправилась проверить пульс и температуру. Пока они отсутствовали, возник спор о том, можно ли считать состояние Эдгара бессознательным или он пребывает в сознании.

Кто-то считал это гипнозом, кто-то утверждал, что это транс, кто-то был убежден, что это простой сон. Врачи, впервые присутствовавшие на сеансе, хотели уяснить этот вопрос. Несмотря на яростные протесты Блэкберна, один из них стал втыкать Эдгару иглы в ноги и руки. Тот на это никак не прореагировал. Другой вышел из комнаты и вернулся со шляпной булавкой. Прежде чем Блэкберн попытался остановить его, он целиком вогнал ее в щеку Эдгара. Опять не последовал никакой реакции.

– Он уже привык к такого рода трюкам,- сказал один из врачей. При этом он открыл перочинный нож и провел острием по ногтю указательного пальца. Медленно ноготь отделился от плоти. Не было никаких признаков боли, никакого кровотечения. Нож убрали.

Неожиданно Эдгар проснулся и сразу же почувствовал острую боль. Врачи стали извиняться: “Небольшой научный эксперимент,- бормотали они.- И в мыслях не было ничего плохого”. Эдгар потерял терпение, обрушился на Блэкберна и его коллег.

– С меня хватит,- сказал он.- Я позволял вам делать со мной все, что заблагорассудится. Я жертвовал своим временем и никогда не просил вас хотя бы из вежливости не считать меня шарлатаном. Я думал, что вы хотите узнать правду. А вам до этого нет никакого дела. Вас ничто не убедит. Вас ничто никогда не сможет убедить. Сколько бы ни творилось вокруг вас чудес, вы не поверите ни в одно из них – ведь это может поколебать вашу самонадеянность. Вы убеждены, что все, за исключением вас,- шарлатаны. Вы никогда не поверите, что на свете бывают честные люди. Я более не собираюсь убеждать вас в чем бы то ни было и буду проводить сеансы только для тех, кто в этом действительно будет нуждаться и кто мне верит.

С этими словами он ушел.

Ноготь на руке нормально с тех пор не рос. Всю зиму он гноился и нарывал, напоминая о вонзенном в него ноже, с помощью которого пытались выведать тайну Эдгара. Больше это не повторится: исследовательский комитет Литературного клуба прекратил свое существование. Но от самого себя Эдгар никуда не мог спрятаться, и эти мучения причиняли ему гораздо большую боль, чем все пережитое в тот злополучный вечер. Были ли его способности Божьим даром или проклятьем? Его отпугивало только одно: они не подчинялись законам здравого смысла. Нужно ли использовать этот дар или лучше забыть о нем? Распространится это проклятье и на его детей или эта сила, столь неожиданным и непонятным образом завладевшая им и угрожавшая его спокойствию и счастью, исчезнет вместе с ним?

Эдгар мог убежать от ученых, но он не мог убежать от самого себя. Было нелегко сознавать, что в нем живет неподвластная человеческому разуму сила, ждущая своего часа. Но существовала еще и более серьезная причина для беспокойства, которая, подобно грозовому облаку, заслоняла все остальные тревоги и не оставляла его ни на минуту. Что, если эти необъяснимые способности будут унаследованы его сыном или дочерью?

Гертруда разделяла его опасения, но ее любовь к Эдгару, открытому и приветливому юноше, которому она когда-то отдала свое сердце, была так велика, что она готова была бросить вызов тем силам, которые коренились внутри него и грозили разрушить их счастье. Она смело и открыто смотрела на этот мир и с нетерпением и предчувствием счастья ждала приближающуюся весну.

Глава 10

В ноябре 1906 года в студии Кейси на Колледж-стрит открылась художественная выставка. Коллекция картин, гравюр, акварелей стоимостью сорок тысяч долларов была выписана у торговца картин Франца фон Ганфстангла из Нью-Йорка. Выставка вызвала большой интерес, и ее устроителям удалось распродать большинство гравюр и акварелей; оставшееся же было решено приберечь для рождественской распродажи, после которой выставку предполагали закрыть. Что же касается картин, то их надо было вернуть обратно в Нью-Йорк. Дело пошло настолько хорошо, что Эдгар не сомневался: к весне он сможет начать строительство дома, о котором они с Гертрудой так мечтали. 23 декабря студия на Колледж-стрит сгорела. Ни одна из картин не уцелела. Просматривая страховые документы,

Эдгар обнаружил, что картины в них не значились. В представленной фон Ганфстанглом описи картины, не возвращенные ему, оценивались в восемь тысяч долларов. Эдгар был разорен, студия описана.

А в студии на Стейт-стрит дела шли в гору. Эдгар работал там целыми днями, а иногда оставался и на ночь. Только по воскресеньям он брал выходной, чтобы проводить занятия в воскресной школе. Лишь один раз позволил он себе не прийти на работу. Это случилось 16 марта 1907 года. В тот день после обеда он остался дома. Он в растерянности мерял шагами гостиную маленького коттеджа на Парк-авеню, где они поселились с Гертрудой, и непрерывно курил. Время от времени из спальни появлялась гостившая у них миссис Эванз и говорила ему что-то ободряющее. Однажды появилась сиделка Дейзи Дин и кинула на него осуждающий взгляд. Наконец, вышел улыбающийся Блэкберн.

– Ну как, слышали?- спросил он.- Он уже довольно громко кричит.

У Эдгара перехватило дыхание.

– Так это мальчик? – спросил он. Он чувствовала себя полным глупцом.

– Вообще-то мы употребляем слово “сын” в таких случаях,- сказал Блэкберн.- Крепкий и здоровый мальчуган, и Гертруда себя хорошо чувствует.

Миссис Эванз открыла дверь в спальню и позвала их.

– Девять с половиной фунтов,- сказала она. Эдгар сел.

– Я не хотел причинять такую боль,- сказал он жалобно.- Я не думал, что все так будет, что Гертруда будет так мучиться. Почему же я легко отделался?

Блэкберн с трудом сдерживал улыбку.

– Ну, ты тоже переживал,- сказал он.- А теперь твоя очередь хлопотать. Появился еще один рот, который надо кормить.

– Я не против, чтобы их была дюжина – но не таким способом,- заметил Эдгар.

– Так давай проведем сеанс и узнаем, существует ли для этого еще какой-нибудь другой способ, – предложил Блэкберн.

Они вернулись в гостиную. Миссис Эванз вышла, держа в руках новорожденного.

– Ну не красавец ли! – воскликнула она.

– Да,- согласился Эдгар, хотя вовсе так не думал. По секрету он даже спросил Блэкберна, действительно ли все новорожденные похожи на освежеванных кроликов.

Блэкберн ответил сурово:

– Даже Клеопатра была такой же при рождении. Он потом изменится.

Они назвали мальчика Хью Линн в честь братьев Гертруды. Миссис Эванз решила остаться с ними, чтобы присматривать за ребенком до тех пор, пока Гертруда не поправится. Она заявила, что он – ангельское создание.

А это ангельское создание не замолкало всю весну и лето. Даже пожар, случившийся в сентябре, не заставил его замолчать. В огне сгорела студия на Стейт-стрит. На сей раз там не было товаров, выписанных по накладным, и страховые агенты были необычайно щедры.

– Вам не везет, Кейси,- сказал один из них.- Назовите нам сумму сами – мы даже не будем ее проверять. Вы получите эти деньги.

По просьбе Эдгара плотники приступили к работе немедленно, и через две недели студия открылась вновь. Затем неожиданно из-за поддавшегося панике партнера Эдгара фирма оказалась на грани банкротства. Его первый партнер Фрэнк Поттер продал свою долю Эдгару, и его место заняли брат Гертруды Линн и некто Джо Эдкок. Именно по вине этого Эдкока фирма обанкротилась, хотя никто из кредиторов не проявлял беспокойства. Студия закрылась на несколько минут, пока выполнялись необходимые формальности. Потом она опять открылась. И в ней было больше посетителей, чем прежде.

Так как Керри Солтер значилась основным кредитором Эдгара, ее вызвали в Боулинг-Грин. С ней приехал ее муж, доктор Томас Бурр Хауз из Спрингфилда, штат Теннесси.

– Эдгар, мог ли ты себе когда-нибудь вообразить, что я выйду замуж сразу за двух врачей? – спросила Керри, представляя мужа.- Он не только обычный врач, но еще и остеопат. Хауз был добродушный человек невысокого роста с висячими усами. Когда он пытался подшутить над кем-нибудь, его карие глаза поблескивали и тем самым выдавали его. Он полюбил Боулинг-Грин и решил, что было бы неплохо провести здесь зиму, прежде чем весной открыть практику в Хопкинсвилле.

– Ты должна присматривать за студией,- сказал он Керри.- Мы не можем сейчас уехать.

Я останусь с Гертрудой, а Лиззи поедет домой,- предложила Керри.- За делами в студии следить придется тебе. Я в этом ничего не понимаю. Хотя Эдгар знает все лучше нас.

– Я ему буду помогать,- согласился доктор Хауз. Теперь он проводил все свое время в студии, наблюдая за тем, как Эдгар делает снимки или беседует с врачами, которые по привычке заходили сюда, чтобы поболтать с Эдгаром и друг с другом. Он не пытался вникнуть в суть дела и не обращал внимания на разговоры о диагностировании. “Очень занятно”,- были его единственные слова. Он приехал сюда на отдых и не хотел, чтобы что-то ему помешало.

Эдгар целиком ушел в работу. Он хотел выплатить все свои долги и снова стать свободным человеком. Он также решил уехать из Боулинг-Грина. Два пожара и неприятный случай с врачами ослабили его привязанность к этому месту. Он хотел уехать отсюда и начать все заново. Гертруда его в этом поддерживала.

К ранней весне положение Эдгара значительно улучшилось. Доктор Хауз и Керри вернулись в Хопкинсвилл, и Гертруда с маленьким Хью Линном отправилась вместе с ними, чтобы погостить в Хилле. Эдгар переехал из коттеджа в студию.

Отъезд произошел в конце марта. А однажды вечером, в конце мая, Эдгару позвонил из Хопкинсвилла доктор Хауз.

– Заболела Керри,- сообщил он.- Она хочет, чтобы вы приехали и провели для нее сеанс. Я обращался за помощью к доктору Хаггарду из Нашвилла, и он настаивает на операции, но Керри ничего не хочет делать без вашего согласия. Вам лучше приехать. Она очень плоха.

Эдгар выехал ночным поездом. Всю дорогу он молился. Вера в него Керри всегда согревала его и придавала ему уверенность. Именно она всегда настаивала на том, что диагнозы, поставленные Эдгаром, верны и что способности Эдгара – от Бога. Она во всем ему доверяла. Она дала ему деньги, когда он в них нуждался, и теперь, когда эти деньги пропали из-за пожара, она вверяла ему свою жизнь. Была ли ее вера в него оправданна?

Как он может определить, чем она больна? Каково будет доктору Хаузу, опытному врачу, наблюдать за тем, как человек, ничего не сведущий в медицине, во сне определяет недуг его жены.

Когда на следующее утро он увидел чету, встречавшую его в Хилле, он почувствовал себя еще хуже. Керри действительно была очень плоха, но ее вера оставалась непоколебимой.

– Только ты можешь определить, чем я больна и как меня вылечить,- убеждала она.- Сеанс надо провести как можно скорее, Эдгар; доктор Хауз запишет; все, что ты скажешь.- В присутствии посторонних она называла своего мужа только “доктор Хауз”.

Эдгар пошел в спальню и погрузился в сон, предварительно объяснив доктору Хаузу, какие ему нужно делать внушения, особенно для того, чтобы разбудить. Как выяснилось, именно это является наиболее важным. Сеанс в принципе мог провести любой, если ему четко объяснят, при помощи каких внушений нужно вывести Эдгара из состояния сна. Участвующий в сеансе человек не должен был также ни на секунду покидать спящего Эдгара до тех пор, пока тот не выйдет из состояния транса.

Когда Эдгар проснулся, он увидел недоумевающее лицо доктора Хауза.

– Хаггард считает, что у нее опухоль брюшной полости,- сказал он.- Я обращался ко всем местным врачам. Они согласны с этим диагнозом. Вы же утверждаете, что никакой опухоли нет. По вашему мнению, моя жена беременна, и у нее сжатие кишки. Лечение, которое вы предлагаете для данного заболевания, вполне приемлемо – масляные клизмы и прочие средства,- он покачал головой.- Но я не могу понять, как она могла забеременеть. Ведь у нее не может быть детей.

Эдгар чувствовал себя посрамленным. Он надеялся, что его диагноз совпадет с диагнозом врачей. Это бы значительно облегчило дело. Ведь доктор Хаггард был ведущим специалистом в Нашвилле.

– Мы будем выполнять ваши предписания,- сказал доктор Хауз.- Посмотрим, что из этого получится.

Эдгар провел в Хилле следующие день и ночь. Появившийся на другое утро из спальни Керри Хауз стал благодарно трясти ему руку.

– Вы были правы, это действительно сжатие кишки,- сказал он.- Керри гораздо лучше. И все-таки я не могу понять, как она смогла забеременеть.

Эдгар вернулся в Боулинг-Грин. А в ноябре появился на свет Томас Бурр Хауз-младший. Он родился семимесячным и поэтому был такой крошечный и хрупкий, что его носили на подушке. Никто, кроме Керри, не верил, что он переживет зиму. Он все время болел, у него были частые приступы. В марте приступы настолько участились, что Керри попросила доктора Хауза снова позвонить Эдгару в Боулинг-Грин.

В этот раз, кроме Хауза, на сеансе присутствовали два местных врача. Один из них, указав на Эдгара, заявил: “Если вы действительно верите этому шарлатану, то мне здесь делать нечего”, и с этими словами удалился. Другой врач, доктор Джексон, лечивший на протяжении многих лет семью Кейси, остался.

Керри сидела в качалке у окна в гостиной комнате. У нее на коленях лежал ее ребенок. Через каждые двадцать минут у него начинались судороги. Эдгар прошел из гостиной в спальню, находившуюся напротив. Хауз и доктор Джексон последовали за ним. Эдгар лег на кровать и погрузился в сон. Когда он проснулся, доктор Хауз сидел рядом с ним; доктор Джексон был в гостиной. Дверь в гостиную была приоткрыта, и Эдгар услышал, как доктор Джексон разговаривает с Керри.

– Сами подумайте, миссис Хауз, мы не можем сделать то, что советует этот человек,- говорил он.- Мы не можем дать вашему ребенку яд.

Эдгар вошел и встал у камина. Керри продолжала раскачиваться в качалке. Ее взгляд остановился на ребенке. Вошел доктор Хауз и сел рядом с ней.

Керри обратилась к Джексону.

– Вы были среди тех, кто настаивал на том, чтобы мне сделали операцию, не так ли?- спросила она.- Я не последовала вашему совету. Теперь умирает мой ребенок, и вы ничем не можете ему помочь, но запрещаете мне делать то, что советует Эдгар. А я все равно сделаю так, как велит он.

Стараясь успокоить ее, Хауз заговорил:

– Но, по его словам, нужна большая доза белладонны – сказал он. – Ты же сама знаешь, что это смертельно. Разумеется, он предусмотрел и противоядие. Но кто знает, что из этого получится?

– Единственное, что я точно знаю, так это то, что мой ребенок умрет, если мы что-нибудь не предпримем,- сказала Керри.- Это наш единственный шанс. Доктор Хауз, отмерьте нужную дозу. Я сама дам ее ребенку.

Хауз ушел в свой кабинет и вернулся с пузырьком белладонны. Керри помогала ему. Через несколько минут ребенок успокоился и заснул.

– Приготовьте противоядие,- приказала Керри. Доктор Джексон обратился к Эдгару.

– Я никогда о таком не слышал,- сказал он.- Примочка из персикового дерева. Я не знаю, как ее готовить и для чего она. Но раз вы ее назначили… Вы имеете представление, что это такое?

– Я приготовлю лекарство сам,- вызвался Эдгар. Он был рад выбраться из дома. Ему необходимо было что-то делать. Он не мог больше оставаться здесь и видеть перед собой Керри и лежащего на ее коленях ребенка. Ожидание стало невыносимым.

Но что могла представлять из себя примочка из персикового дерева? Ее невозможно было приготовить из листьев, поскольку деревья в саду стояли совершенно голые. Он внимательно осмотрел одно из персиковых деревьев и отобрал самые молодые и нежные побеги. Из них вышел бы неплохой настой, если именно из них нужно было его готовить. Он принес ветки на кухню, расположенную отдельно от дома, положил их в кастрюльку и залил кипятком.

Миссис Эванз пришла помочь ему. Когда настой стал довольно насыщенным, они смочили им полотенца и отнесли их в дом. Эдгару казалось, что время остановилось. Но когда Эдгар принес очередное полотенце, Керри посмотрела на него и сказала:

– Ему лучше. Я знала, что если ему кто-нибудь и сможет помочь, то это будешь ты, Эдгар.

Эдгар вышел на улицу. Он стоял там, вдыхая холодный ночной воздух. К нему подошел доктор Хауз.

– Не имеет смысла упрямиться,- сказал доктор.- Вы спасли Керри, теперь вы спасли нашего сына, используя свое состояние транса. Все это звучит глупо, но ведь так оно и есть. Боюсь, мне ничего не остается, как поверить в это.

– Надеюсь, вы правильно сделаете,- ответил Эдгар.- После сегодняшней ночи я и сам готов поверить.

Наблюдая за звездами, мерцавшими на зимнем небе, Эдгар впервые почувствовал, что начинает понимать свое предназначение. Он сотворил добро. Он избавил человека – маленького ребенка – от страданий, а может быть, и от смерти. Он смог сделать это благодаря дару, данному ему Богом. Сбылась его мечта. Может, ему было предназначено жить такой жизнью?

Но по возвращении в Боулинг-Грин его энтузиазм постепенно угас. Каждый день он встречался со своими друзьями-врачами. Их невозмутимая самонадеянность, их привычка постоянно вставлять в речь медицинские и научные термины, их настойчивые просьбы забыть все обиды и продолжить “интересные эксперименты” ввергли его в меланхолию, которая только усилилась после того, как он осознал, что поставил перед собой самую прозаическую цель в жизни – избавиться от долгов.

В августе 1909 года он оплатил последний счет. После семи лет тяжелого труда он не имел за душой ни гроша.

Он отправился в Хопкинсвилл и остановился в Хилле, где в это время гостили Гертруда с Хью Линном, мистер и миссис Хауз, маленький Томми и другие члены семьи. Для того чтобы не сидеть без дела и избавиться от чувства унижения, которое он испытал из-за того, что остался без работы и без средств к существованию, Эдгар предложил перенести кухню и соединить ее с основным зданием. Это была довольно сложная задача, требовавшая значительного инженерного искусства. Когда кухню передвигали при помощи роликового приспособления, тетушка Кейт, помогавшая Эдгару, сказала ему с невозмутимым спокойствием:

– Если можешь, останови эту громадину. Мой палец попал туда.

Но остановить движение не было никакой возможности. Кухня продолжала катиться по рельсам, превращая палец в кровавое месиво.

Остальное завершили без особых происшествий.

Когда все было сделано, Эдгар собрал вещи и отправился искать работу.

Он вернулся перед Рождеством, хотя для этого ему пришлось бросить работу, которую он нашел в Гадсдене, штат Алабама.

– Я не могу больше там оставаться,- сказал он Гертруде.- Я найду другую работу. В Алабаме мало фотографов. Мне уже предложили место у братьев Рассел в Аннистоне. Хочу поездить по штату. Как только найду подходящий городок, открою там свою мастерскую.

– Мы начнем все сначала,- поддержала его Гертруда.- Не может быть, чтобы нам всегда не везло.

Во время праздников сквайр познакомил Эдгара с доктором Уэсли Кетчумом. Это был гомеопат, недавно открывший свое дело в Хопкинсвилле. Гомеопатов в то время было очень много, и они пользовались популярностью. Их прозвали “ложку за папу, ложку за маму”, поскольку прописываемые ими лекарства нужно было принимать часто и небольшими дозами, обычно по чайной ложке. Некоторые называли их лечение “промыванием желудка”, и все же у гомеопатов, изготовлявших свои собственные лекарства, было много приверженцев.

Кетчум, молодой человек тридцати с лишним лет, носил пенсне и проявлял интерес ко всему на свете. Он приветливо поздоровался с Эдгаром. Он уже слышал о нем и разговаривал с некоторыми из его пациентов. Кетчум мечтал побывать на сеансе, но Эдгар сказал, что не проводит сеансы для любопытствующих.

– Как же мне быть?- спросил Кетчум.

– Если придете с письменной просьбой от человека, который действительно нуждается в помощи, я проведу сеанс,- сказал Эдгар.- Это обязательное условие.

– Подождите минутку,- попросил Кетчум.

Они находились у него в кабинете. Кетчум вышел на улицу, перешел на другую сторону и вошел в отель “Латам”. Через несколько минут он вышел оттуда, размахивая какой-то бумажкой.

– Теперь все в порядке,- сказал он.- Этому человеку действительно очень нужна помощь.

– А это не подделка? – спросил Эдгар.

– Даю слово чести,- сказал Кетчум.

– В таком случае я проведу сеанс,- согласился Эдгар.

– Когда?- спросил Кетчум.

– Да прямо сейчас,- ответил Эдгар.

Он снял галстук, ослабил воротник, снял запонки и ботинки и лег на кушетку. Сквайр вызвался делать необходимые внушения. Кетчум дал ему бумагу. Эдгар погрузился в сон.

Проснувшись, он увидел стоявшего посреди комнаты Кетчума. Зацепившись большими пальцами за жилетку, он раскачивался взад-вперед на каблуках и улыбался.

– Ничего подобного в жизни не видел,- сказал он.- Вы могли бы провести кого угодно, но только не меня.

Он продолжал раскачиваться.

– Если мы будем работать вместе, то заработаем кучу денег.- Он засмеялся.- Вы говорили обо мне,- сказал он.- Теперь я убежден, что у меня аппендицит. Бог ты мой, ведь я действительно знаю, что у меня аппендицит. Меня обследовали шесть лучших врачей штата. Моя операция назначена на следующую среду. А вы утверждаете, что я упал, споткнувшись о коробку, и сильно ударился. Вы советуете мне обратиться к остеопату. Дорогой мой, вы шарлатан, но если мы будем работать вместе, то объездим всю страну и оставим всех в дураках. Да, сэр, у вас все гладко получается, но меня вам не удалось провести!

Эдгар кипел от злости. Он пытался держать себя в руках.

– Если я и шарлатан,- сказал он,- то не по своей вине. Я ведь понятия не имею, как все это происходит. Может быть, тогда вы мне объясните, почему я определил, что у вас нет аппендицита? Если бы я действительно был шарлатаном, то вполне мог сказать, что у вас что-то с желудком или что у вас болит нога или сердце. Если вы считаете меня шарлатаном, докажите. И если это действительно окажется правдой, то я никогда в жизни не проведу больше ни одного сеанса!

Он вышел из приемной. Сквайр последовал за ним.

Когда они ушли, Кетчум обратился к своей секретарше. Она сидела в соседней комнате за неплотно закрытой дверью, стенографируя слова Эдгара.

– Поскорее напечатайте это,- сказал он.- Кажется, я могу вывести парня на чистую воду.

Когда запись сеанса была готова, он положил ее себе в карман и отправился к доктору Джеймсу Олдхему, местному остеопату.

– Послушайте, Олдхем,- сказал он.- Я – Кетчум, новый гомеопат. Обыкновенные врачи не испытывают ко мне особой любви, так же как и к вам. Я думаю, нам надо держаться вместе. Может, мы будем друзьями.

Олдхем оценил такое начало и пожал руку Кетчума.

– Не могли бы вы осмотреть меня? – попросил Кетчум.- Я что-то неважно себя чувствую.

– С удовольствием,- ответил Олдхем.- Раздевайтесь до пояса и ложитесь на кушетку.

Раздеваясь, Кетчум продолжал говорить.

– Вы слышали что-нибудь об этом парне по имени Кейси, который проводит сеансы? – спросил он.

– Да, конечно,- ответил Олдхем.

– Ну и что вы об этом думаете?- продолжал он.

– Он умен,- ответил Олдхем.- Схватывает все на лету. Он кой-чего поднабрался в медицине.

– Думаю, ему здорово помогают другие,- сказал Кетчум.

– Да,- ответил Олдхем.- Я лечил его, когда он не мог говорить. Всеми своими знаниями он обязан мне.

– Во время сеансов он часто советовал пациентам обращаться за помощью к вам, не правда ли,- продолжал Кетчум,- когда он работал с Лейном?

– Да,- ответил Олдхем,- но диагнозы я ставил сам.

– Ну а если бы он отбил у вас пациента? Ведь такое случалось?

– Да,- согласился Олдхем.

– А больные когда-нибудь умирали?

– Никогда об этом не слышал.

Кетчум улегся на смотровой стол. В руке он зажал сложенную бумагу с описанием своего заболевания.

– Ну что ж,- заключил он.- Я лично считаю, что он шарлатан. Честно говоря, сегодня днем он провел сеанс для меня. Думаю, что парень у меня в руках. Дело за вами – осмотрите меня и скажите, все ли со мной в порядке.

Он лег на живот, и Олдхем начал осматривать его позвоночник, нажимая на позвонки.

– У вас болит правый бок? – спросил он. – Да,- ответил Кетчум.

– Держу пари, вы думаете, что у вас аппендицит,- сказал Олдхем.- На самом деле здесь есть небольшое повреждение,- продолжал Олдхем, надавливая на два позвонка.- Скорее всего, оно было вызвано падением или каким-то напряжением.

– Боже мой, но ведь Кейси сказал то же самое! – Кетчум развернул листок и уставился в него, при этом голова его свисала со стола.- И что вы посоветуете сделать?- спросил Кетчум.

– Ну, это нетрудно выправить,- ответил Олдхем.- Я позову жену, она подержит вас за ноги, пока я буду заниматься позвоночником.

– Кейси говорил то же самое,- проговорил Кетчум, лежа на столе.- Он даже сказал, что ваша жена должна держать меня за ноги.

В тот же вечер Эдгар и Лесли по просьбе Кетчума явились к нему. Когда они вошли, он левой рукой указал им на стулья. Правой рукой он держался за бок.

– Вы не шарлатан,- обратился он к Эдгару.- Зато я вел себя как последний дурак.

Он рассказал, что произошло на приеме у Олдхема.

– Раньше я шутил, говоря, что нам надо держаться вместе,- сказал он,- но теперь я предлагаю это вполне серьезно. Вместе мы сможем сделать много полезного для людей и заработать при этом деньги. Мы сможем разработать новые методы лечения и кардинально изменить медицину. Ну, что вы об этом думаете?

– Это исключено,- ответил Эдгар. Он все еще был зол на Кетчума.- Я рад, что вы обнаружили свою ошибку,- сказал он.- Вы убедились, что я не шарлатан, так же как в этом убеждались другие врачи, исследовавшие меня. А теперь, если вам удастся убедить меня, что все вы не шарлатаны, то, может быть, я и присоединюсь к вашей компании.

Глава 11

Был конец октября 1910 года. Воскресным вечером один из штатных фотографов компании Тресслера вернулся после недельной поездки по провинции. Он вошел в помещение студии и, гремя оборудованием, стал подниматься наверх. Это был худой длинноногий молодой человек. Несмотря на усталость, он выглядел моложе своих тридцати трех лет благодаря круглому мальчишескому лицу.

В приемной студии горел свет. В одном из кресел спал, свернувшись калачиком, какой-то человек. Когда фотограф вошел, он вскочил на ноги.

– Вы Эдгар Кейси?- спросил он. Фотограф кивнул.

– Мы вас везде ищем,- сказал человек.- Вы стали знаменитостью.

Он вынул из кармана пачку газетных вырезок.

– Нью-йоркская “Таймс”, “Пост-диспеч” из Сент-Луиса, денверская “Пост”, “Стар” из Канзас-Сити…

Он передал вырезки Эдгару. Одна из них представляла собой страницу нью-йоркской “Таймс” за воскресенье, 9 октября. В глаза бросились две знакомые фотографии - они висели в гостиной дома Кейси в Хопкинсвилле. На одной из них был Эдгар, на другой – сквайр. Между ними посередине газетной страницы красовалась фотография Кетчума. Заголовок гласил: “Погруженный в гипноз неграмотный человек становится великолепным доктором. Загадочная сила Эдгара Кейси ставит в тупик врачей”.

Эдгар сел на стул и стал читать: “Медицинская общественность штата проявляет живой интерес к загадочным способностям, которыми обладает житель Хопкинсвилла, штат Кентукки, Эдгар Кейси. Не имея никакого медицинского образования, он диагностирует сложнейшие случаи заболеваний, погружаясь в полусознательное состояние. Прошлым летом во время своей поездки по Калифорнии доктор Кетчум упомянул об этом случае на одном из заседаний Национального общества врачей-гомеопатов. В результате его пригласили обсудить эту проблему на обеде в Пасадине в присутствии 35 врачей из Греко-латинского братства. Доктор Кетчум выступил с обстоятельным докладом, который вызвал такой большой интерес… что ведущие врачи Бостона пригласили доктора Кетчума подготовить сообщение для собрания Американского общества клинических исследований, планировавшегося в сентябре. Доктор Кетчум отослал свой доклад в Бостон, но сам не поехал…”

Незнакомец кашлянул, чтобы привлечь внимание Эдгара.

– Я репортер,- сказал он.- Я хотел задать вам пару вопросов по этому поводу. О чем вообще идет речь? Это все правда?

– Не знаю,- ответил Эдгар. Он беспомощно улыбнулся.- Речь действительно идет обо мне,- сказал он,- но мне ничего не известно об этом докладе. Я знаком с Кетчумом. Я провел для него несколько сеансов, когда приезжал погостить к родителям. Но я понятия не имел, что он собирается писать об этом. Меня всю неделю не было в городе, и я не получал никаких вестей от жены.

– Именно это я и хочу выяснить,- сказал репортер.- О вашей личной жизни. Как случилось, что вы работаете здесь в Монтгомери на Тресслера? Когда стали распространяться слухи, Тресслер даже не был уверен, что речь идет именно о вас, пока не увидел вашу фотографию. Но, по его словам, вы пришли к нему от братьев Рассел, на которых работали в Аннистоне и Джексонвилле.

Эдгар объяснил:

– У меня была студия в Боулинг-Грине, штат Кентукки. Но она сгорела. Поэтому я оставил семью в Хопкинсвилле, а сам приехал сюда, чтобы подзаработать. Когда накоплю достаточно денег, открою свое собственное дело в каком-нибудь городке. Я ушел от братьев Рассел в прошлом году, 4 июля, и приехал сюда.

– Отныне все ваши неприятности позади,- заметил репортер.- По-моему, вы теперь можете оставить фотографию. Ну и как оно, быть знаменитым?

Эдгар посмотрел на газетные вырезки.

– Даже не знаю, как это лучше назвать: заслуженная слава или скандальная известность?

– Называйте, как хотите,- ответил репортер.- Все зависит от того, как вы этой славой распорядитесь.

Знаменитостей у нас хоть отбавляй, но только некоторым удается удержаться на плаву. Эдгар кивнул:

– Все зависит от того, как к этому относишься ты сам и окружающие тебя люди. В этом вся суть. Я ведь никогда не знаю, что происходит вокруг меня, когда сплю. Я должен быть уверен, что меня окружают честные люди, мои единомышленники.

– А в чем же все-таки дело?- спросил репортер.- Какие вы испытываете при этом ощущения?

– Это невозможно ни описать,- ответил Эдгар,- ни объяснить. Это происходит в моем сознании, подобно тому, как я знаю, как надо сделать фотографию, написать письмо или встать со стула. Вы думаете, что вам надо встать со стула,- и встаете, и все те силы, которые помогают вам совершить это действие, остаются загадкой. Но ведь они таинственны только потому, что настолько просты, что вы о них даже не задумываетесь. Может, это все и не так, но когда я ложусь и хочу погрузиться в сон, я это делаю. А когда я хочу заснуть другим сном, тем, которым спят все и который дает нам отдых, я засыпаю.

– Все это очень интересно,- сказал репортер,- но мне нужно успеть сдать статью в набор, поэтому я побежал. Примите мои поздравления по случаю вашей заслуженной или скандальной славы – называйте это как хотите.

Когда он ушел, Эдгар опять начал читать газетные заметки. Он перечитал их несколько раз, пытаясь понять, что же все-таки произошло. “В общей сложности Кейси провел тысячу сеансов…” Может, он и провел столько сеансов, но не для Кетчума. Некоторые из описанных случаев были связаны с Лейном, например случай с Дитрихами. Только два раза он поддался на уговоры Кетчума и съездил за его счет в Хопкинсвилл. Он все время находился у Кетчума в кабинете, давал сеансы, никого ни о чем не спрашивая и требуя лишь одного: подтверждения, что люди, обратившиеся к нему за помощью, действительно в ней нуждаются.

Очевидно, во время поездки в Калифорнию Кетчум взахлеб рассказывал о том, что знал или слышал, а когда его попросили написать обо всем происшедшем в научной работе, то он изложил в ней абсолютно все события, происшедшие в Хопкинсвилле. И вышла неплохая история. Больше всего Эдгар заинтересовался тем, какое объяснение он сам дал своему феномену во время одного из сеансов: “Однажды, когда пребывающего в бессознательном состоянии испытуемого попросили объяснить, откуда он черпает знания, он ответил: “Подсознание Эдгара Кейси поддается внушению точно так же, как и подсознание окружающих, но помимо этого оно способно истолковывать объективное сознание других и ту информацию, которую оно получает от подсознания других. Подсознание сохраняет всю информацию. Активное сознание получает информацию от окружающего мира и передает ее в подсознание, где она сохраняется даже тогда, когда сознание разрушается”. Он представил себя как посредника, чье подсознание находится в прямом контакте с подсознанием окружающих и способно посредством активного сознания интерпретировать полученную информацию и передавать ее в активное сознание окружающих его людей, собирая подсознательные знания, которыми владеют миллионы людей.

Так вот в чем дело. В любом случае это ничего не меняло, поскольку не давало объяснения, почему он делает то, чего не могут сделать другие. Совершенно очевидно, его подсознание ничем не отличается от подсознания остальных людей, за исключением того, что оно может погружаться в прошлое. Если бы все люди были такие, как он, они бы легко поддавались гипнозу и могли бы использовать при помощи сознания накопленную в подсознании информацию.

Но, судя по всему, Бог был против этого. Он создал человека таким образом, чтобы тот в темноте неведения искал свой путь, опираясь лишь на свой собственный опыт и веру.

Так почему же он не похож на других? Единственным приемлемым объяснением могло быть видение, посетившее его в детстве. Иногда он верил этому, как верил той мартовской ночью, когда стоял на крыльце, вдыхая морозный воздух, и к нему постепенно приходило сознание того, что он спас ребенка Керри.

Иногда он отказывался этому верить: когда он мыл руки и видел, что это всего лишь грубый инструмент рабочего человека; когда брился и видел в зеркале лицо простого необразованного человека, который мог быть и упрямым, и своевольным, и сентиментальным, а иногда и глупым, когда по вечерам читал Библию и понимал, что он обыкновенный сельский мальчишка, в котором чудодейственной силы меньше, чем в распускающемся в мае бутоне.

“Президент Американского психологического общества Джеймс Хислоп выступил со своими предложениями относительно развития способностей испытуемого. Психологи Европы и Америки с нетерпением ожидают новой информации, доктор Кетчум планирует создание компетентной комиссии ученых, которая проведет беспристрастное расследование в Хопкинсвилле и составит доклад о том, насколько реальны эти не поддающиеся объяснению явления”.

Эдгар подошел к своему рабочему столу и просмотрел почту. Что ему теперь ждать? Опять готовиться к нашествию ученых? Из письма Гертруды он не узнал ничего нового. Она обладала той же информацией, которую можно было почерпнуть из газет. Она хотела знать, что он собирается делать. Письмо матери проливало некоторый свет на то, что произошло. “В своем докладе доктор Кетчум не упоминал твоего имени,- писала она,- но город буквально наводнили газетчики и разнюхали все. Они потихоньку сфотографировали портреты, висевшие в гостиной, и я об этом не подозревала, пока не увидела их в газетах. Я не могла ничего понять. В доме постоянно толклись какие-то люди. Надеюсь, что все теперь будет хорошо. Отец тобой очень гордится”.

Кетчум тоже прислал письмо. Он даже не потрудился объяснить происшедшее. Вместо этого он настоятельно просил Эдгара приехать в Хопкинсвилл и приступить к регулярным сеансам. Он планировал основать компанию, в которую кроме него войдут сквайр и мистер Алберт Ноу, владелец отеля “Латам”, уже выразившие свое согласие участвовать в этой сделке. Если Эдгар даст свое согласие, то станет полноправным партнером. От него хотели знать, на каких условиях он готов работать. Они были согласны на любые условия в разумных пределах, но Кетчум давал понять, что приемлемыми он будет считать все условия Эдгара. “У вас будет все, что захотите”,- писал он.

Эдгар выключил свет. Всю оставшуюся часть ночи он просидел в темной студии, уставившись в освещенное лунным светом окно. Его час настал: он должен был решить свою судьбу и судьбу своих таинственных способностей.

Он надеялся, что решение принять будет нетрудно. Ему хотелось верить, что Бог дал ему эту силу для того, чтобы он использовал ее на благо человечества. Но подобно Моисею, он до сих пор не мог поверить, что именно он был избран для этой миссии.

Ясно одно: это не было трюкачеством, болезнью или каким-то физическим отклонением, это был талант. Эдгар был совершенно здоров и никогда ни на что не жаловался, за исключением голоса.

Перед сеансом ему не нужно было вводить свое тело в какое-либо необычное состояние. Ему не нужно было создавать особое настроение, сжигая благовония, слушая музыку или бормоча заклинания. Ему не требовалась полная темнота. Ему не приходилось ограничивать себя в еде или курении.

Ему не нужно было вводить себя в религиозный экстаз; ему не требовались молитвы или погружение в себя. Все, что ему было необходимо,- это хорошее самочувствие и пустой желудок.

Он не уставал. Обычно он просыпался отдохнувшим. Если он испытывал чувство легкого голода, то стакана молока с кусочком печенья было вполне достаточно, чтобы это чувство утолить.

Чтобы не испытывать усталости, ему не следовало проводить сеансы чаще двух раз в неделю; но было бы неразумно ожидать, чтобы такая сложная процедура проводилась чаще.

Вне всяких сомнений, он был рожден с этими способностями – для него это было так же естественно, как писать, рисовать или петь. Это был его способ самовыражения. Он хотел помогать людям точно так же, как комедиант хочет, чтобы люди смеялись, глядя на него. Ему был предопределен именно такой способ самоутверждения. Но этот дар нужно было использовать строго по назначению.

Совершенно очевидно, что, оказывая помощь, Эдгар не должен был ограничиваться узким кругом людей – членами своей семьи или теми, кто слышал о его необыкновенных способностях от других, уже эту помощь получивших, например от Дитрихов. Это был Божий дар, предназначенный для всех.

Но Божьим даром мог распоряжаться и сатана. Ведь любой талант выбирает, кому из двух повелителей служить, и в случае с Эдгаром выбор этот зависит не совсем от него. Ведь его способности проявляются во сне. Кто проследит за тем, чтобы его дар использовался во имя добра? Как узнать, творит ли он добрые или злые дела?

Блэкберн пытался убедить Эдгара, что его мозг даже в состоянии сна продолжает функционировать, что его невозможно обмануть. В качестве доказательства того, что спящий мозг продолжает контролировать тело, он упомянул случай, происшедший с Эдгаром под Новый год. С другой стороны, сам Эдгар во время сеанса сказал однажды: “Подсознание Эдгара Кейси так же легко поддается внушению, как и подсознание других людей”. Но ведь в состоянии гипноза подсознание способно выполнить любую данную ему команду! Будет ли его подсознание вести себя так же, если во время сеанса получит команду, не связанную с диагностированием? Что, если ему прикажут, например, выдать информацию, которую потом можно будет использовать для шантажа? Как оно поступит?

Ему приходилось надеяться только на себя. Если он будет неподкупен, если он будет молиться, чтобы Господь хранил его и помогал ему в эти минуты, то Бог не даст ему пойти по ложному пути.

Это все, на что он способен,- и он должен использовать свои способности ради тех, кто нуждается в его помощи. Ради дядюшки Айка.

Его буквально преследовали воспоминания о нем. Много лет тому назад, когда Эдгар еще работал с Лейном, Айк обратился к ним за помощью. Он побывал у многих врачей, но те ничем не смогли ему помочь. Он был очень плох. После сеанса Эдгара и проведенного Лейном лечения состояние Айка улучшилось. Он переехал в город и стал жить в доме сквайра на Седьмой Западной улице, чтобы быть рядом с Лейном. Потом Лейн был вынужден оставить практику. Айку стало хуже. Он послал за Эдгаром, и тот приехал в Хопкинсвилл на выходные.

В тот день дядюшка Айк был особенно плох. Его жена и дочери находились рядом с ним. Он знаком попросил их выйти.

– Я хочу поговорить со стариной Эдгаром наедине,- сказал он. Он попросил Эдгара сесть рядом с ним, взял его руку в свои и сказал:

– Как это у тебя все получается, старина? Как ты можешь определять болезни людей? Откуда Лейн знает, как лечить больных?

Эдгар ответил ему, что не знает. Он мог повторить любой сеанс, но та женщина ему больше не являлась.

– Послушай,- сказал Айк,- я знал твоих родителей, когда они были еще маленькими детьми. Я присутствовал на их свадьбе. Я знаю тебя с момента твоего рождения. Вся твоя жизнь, за исключением последних нескольких лет, прошла на моих глазах. Я знаю, что ты в некоторых отношениях не совсем обычный человек – взять, к примеру, твое знание Библии. Но то, другое,- я хочу знать твое мнение- это что, трюк, которому тебя научил Лейн?

Эдгар покачал головой.

– Не знаю,- ответил он.

– Я умираю,- сказал Айк.- Говорят, что в словах умирающего человека звучит мудрость. Я не уверен, но, по-моему, ты должен серьезно подумать о своем даре, понять его природу и соответственно им распорядиться. Божий ли это дар? Я думаю, что так. Я болен уже долгие годы. Меня лечили во многих больницах страны. Я проводил там недели, меня выписывали, так и не установив, чем я болен. И вдруг ты, мальчишка, которого я знаю как свои пять пальцев, ложишься спать и во сне определяешь мой недуг. Более того, ты даешь указания, как меня лечить, ты, человек, не имеющий достаточного представления о медицине, и это действительно облегчает мои страдания, как ничто другое. Теперь, когда Лейну запретили медицинскую практику, мне становится все хуже и хуже. Я скоро умру. Но ты, старина, не должен бросать начатого дела. Никто не вправе мешать тебе помогать людям. Может, это невозможно объяснить, но если твой дар от Бога и если ты будешь достоин того доверия, которое Всевышний тебе оказал, наделив этим даром, то ты никому не сможешь причинить вреда.

Он выпустил руку Эдгара.

– Теперь мне нужно отдохнуть,- сказал он.- Пришли ко мне Перл.

Эдгар вышел из комнаты и послал за Перл, одной из дочерей, чтобы та присмотрела за отцом.

Эдгар больше никогда не видел Айка. После того как Лейн перестал его лечить, он быстро угас. Никто так и не смог определить причину его недуга. И только диагностирование показало, что на одной из сторон брюшины у него образовалась опухоль. Ее легко можно было бы удалить на ранней стадии заболевания, но теперь было слишком поздно. Операция означала смерть. Лейн лечил его при помощи массажа и магнетических процедур.

Итак, Айк умер. В любом случае его дни были сочтены, но если бы лечение продолжалось, то эти дни можно было бы продлить и облегчить страдания. Многим людям можно было бы облегчить страдания таким же образом. Подчас совсем молодые люди и даже дети нуждались в его помощи.

Он задумчиво смотрел в окно на звезды. Небосклон стал светлеть. Близился рассвет. Стали проступать очертания вещей, стоявших в студии. Взгляд его упал на Библию, лежавшую на столе.

Через несколько минут, когда рассветет, он сможет приступить к чтению. Пусть Библия укажет ему истинный путь.

Эдгар наугад открыл Библию, отметил место в середине левой колонки и, когда стало достаточно светло, начал читать:

“Бог нам прибежище и сила, скорый помощник в бедах.

Посему не убоимся, хотя бы поколебалась земля, и горы двинулись в сердце морей.

Пусть шумят, воздымаются воды их, трясутся горы от волнения их.

Речные потоки веселят град Божий, святое жилище Всевышнего”[15].

Он остановился и начал писать ответ Кетчуму.

Он писал: “Я согласен принять ваше предложение, но на определенных условиях. Я надеюсь, не вызовет возражений мое требование, чтобы всеми сеансами руководил мой отец, чтобы велась стенографическая запись всего происходящего во время диагностирования и чтобы делалось, по крайней мере, два экземпляра этих записей – один для пациента и один для архива. Сеансы будут проводиться только для больных людей, которые по своей воле обратились за помощью.

Кроме того, я настаиваю на том, что эта деятельность не будет считаться моей профессией или основным источником доходов. Учреждаемая компания должна полностью оборудовать для меня фотостудию, предоставить ее целиком в мое распоряжение, что и явится основным источником моих доходов. Компания также должна оборудовать еще одно помещение для проведения сеансов, которые я буду давать два раза в неделю. На оборудование фотостудии должно быть затрачено не менее пятисот долларов, и материалы должны быть лучшего качества”.

Получив письмо, Кетчум был немало позабавлен. Он показал письмо своим партнерам – сквайру и мистеру Ноу, владельцу отеля.

– Он просто не знает себе цену,- сказал Кетчум. Они телеграфировали Эдгару, чтобы он немедленно выезжал в Хопкинсвилл. Когда тот приехал, ему показали полученную почту: около десяти тысяч писем. В некоторых из них были деньги; сумма составила примерно две тысячи долларов наличными.

– Что мы будем с ними делать? – спросил Кетчум.

– Отправим обратно,- ответил Эдгар.- Пока нет результата, денег мы брать не можем.

Они занялись составлением договора. Но сначала был проведен специальный сеанс, на котором наряду с несколькими адвокатами присутствовали городские и окружные судьи. Их попросили высказаться о законности продажи информации, полученной из такого источника. По мнению судей, никаких запретов на сей счет не существовало. Поинтересовались, что думают по данному поводу медицинские власти штата. Те ответили, что для того, чтобы запретить практику такого рода, нужно принять специальный закон, а ввиду необычности данной практики в законе нужно указать имя Эдгара, но поскольку это уже само по себе противоречит Конституции, то для начала практики не существует никаких препятствий.

В контракт были включены все условия Эдгара, кроме того, в него вошел пункт, предложенный Ноу и Кетчумом, по которому Эдгару полагалось пятьдесят процентов от общего дохода. Эту сумму он должен был делить вместе с отцом. Ноу и Кетчум получали свои пятьдесят процентов, они же оплачивали аренду помещения и несли все остальные расходы.

– Сколько будет стоить оборудование, необходимое для фотостудии?- спросил Ноу Эдгара.

– Примерно пятьсот долларов,- ответил тот. Ноу вручил ему пять банкнот по сто долларов.

– Купите все, что вам нужно,- сказал он. Эдгар уставился на деньги. Он никогда в жизни не видел стодолларовой банкноты.

Мебель в приемной была просто ошеломляющей. Имелась и специальная кушетка ручной работы. Ее установили слишком высоко от пола, так что человеку, делавшему внушение Эдгару, приходилось все время стоять. Эдгар не мог понять, зачем такие эффекты, в результате которых отец, делавший внушения, не мог присесть ни на минуту во время сеанса.

Стенографист сидел за столиком неподалеку. Канцелярские товары, предназначенные для приемной, тоже выглядели впечатляюще. На фирменном бланке стоял штамп “Эдгар Кейси-младший, психодиагност”. Словечко “младший” появилось благодаря родственникам. Дядя, в честь которого был назван Эдгар, проживал в данный момент в Хопкинсвилле. Для того чтобы их различать, горожане называли одного Эдгаром, а второго Эдгаром-младшим, хотя все прекрасно знали, что один – дядя, а другой – племянник. Печатник, получив заказ на бланки, не задумываясь, поставил слово “младший”.

Для того чтобы отослать полученные от населения деньги обратно, потребовалось много усилий. Большинство писем Эдгар написал сам, предлагая назначить время для диагностирования и, в случае успеха, оплатить его. Его раздражало то, что стоимость сеансов все еще не была установлена. Ноу и Кетчум предпочитали действовать так, как обычно делают врачи: итоговый счет должен был включать все оказанные услуги. Возможно, понадобится несколько сеансов или окажется необходимой помощь Кетчума.

У Эдгара вошло в привычку просматривать стенографические записи каждого “чтения” – так называл диагностические сеансы Лейн. Он хотел знать, что происходит с ним, пока он спит. Прочитанное казалось ему невероятным и походило то на научную фантастику, то на заклинания знахаря, то на вычитанную в энциклопедии молитву какому-нибудь африканскому идолу: “Мы видим, что в данном теле белое вещество в нервной ткани находится в плохом состоянии… отсутствует связь между симпатической и цереброспинальной нервными системами… имеется повреждение седьмого спинного позвонка”.

После каждого сеанса он возвращался к себе в студию в полном смятении. Он думал, что изучение записей поможет его сознанию понять, что же творит его подсознание. Если бы он имел хоть какие-нибудь знания по медицине, происходящее не казалось бы столь странным и невероятным. Постепенно он смог бы научиться верить в себя, в свои способности, пока же эта вера была хрупка и поддерживало ее лишь доверие окружающих. Текст расплывался перед ним, чересчур насыщенный терминами. Никогда прежде он не чувствовал себя столь неуверенно.

Одним из первых приезжих пациентов был житель Нортонвилла, небольшого городка, расположенного в Кентукки в тридцати пяти милях к северу от Хопкинсвилла. Он представился как Фрэнк Мор.

– Недавно я приобрел угольную шахту у жителя Нортонвилла по имени Элгин,- сообщил он Эдгару.- Когда мы обсуждали цену и условия, я спросил его, есть ли в шахте еще одна жила. Он ответил, что не знает, так как это место никогда не исследовалось инженерами. Тогда я поинтересовался, откуда же ему стало известно, где копать. Он объяснил, что когда-то приезжал сюда, в Хопкинсвилл, и просил человека по имени Лейн спросить об этом парня по имени Эдгар, пока тот будет спать. Элгин сказал, что Эдгар Кейси посоветовал ему рыть в Нортонвилле на пересечении железнодорожных путей “Эл-энд-Эн” и “Ай-Си”. Именно здесь и располагается шахта. Ты и есть тот парень, который это проделал?

Эдгар покачал головой.

– Мне об этом ничего не известно,- сказал он. Он, объяснил, в чем состояла обязанность Лейна.- Я думал, что он проводит “чтения” только для больных людей.

– Дело не в этом,- сказал Мор.- Мои инженеры исследовали шахту. Ваша помощь здесь не нужна. Но если вы можете помочь больным, у меня есть маленькая племянница в Вильямсоне, Западная Вирджиния, которая разбита параличом. Она не может ходить, и мне бы хотелось узнать, чем можно ей помочь. Может, попробуете?

Эдгар провел диагностирование, и Мор так заинтересовался этим, что предложил выкупить контракт у Кетчума, Ноу и сквайра. Когда его племянница из Западной Вирджинии сообщила о том, что выздоравливает, он начал строить в Нортонвилле больницу – так велико было его желание поставить диагностирование на научную основу. Пациентам было довольно трудно выполнять предписания Эдгара. В тех случаях, когда им советовали обратиться к врачу, последний зачастую отказывался их лечить. Остеопаты, как правило, с радостью соглашались на курс процедур, но только после того, как сами поставят диагноз. Они следовали указаниям, сделанным во время диагностирования, только до тех пор, пока они совпадали с их собственными представлениями о заболевании.

В Хопкинсвилле можно было получить помощь различных врачей, но большинство пациентов Эдгара не были жителями Хопкинсвилла и даже не жили поблизости. Мор считал, что больница решит проблему – по крайней мере для тех, кому это по карману. Здесь будут диагностировать и следить за ходом болезни до тех пор, пока “контрольное чтение” не укажет на полное выздоровление.

Пока Мор пытался заключить сделку с Кетчумом, Ноу и сквайром, он принялся за осуществление своих планов. К январю 1911 года были закончены подвальные помещения и фундамент больницы. Вскоре Мор получил серьезные ранения во время аварии на шахте. Эдгар отправился в Нортонвилл и провел для него несколько сеансов, но в данном случае требовалось только хирургическое вмешательство и покой. Мору пришлось отправиться к себе домой в Огайо. На выздоровление ушло много времени, и он утратил свое имущество в Нортонвилле. Больница так и не была закончена. Покидая Нортонвилл, Мор взял с собой запись “чтения”, где говорилось, что полученные им повреждения могут повлечь за собой слепоту. На этот случай были даны рекомендации.

По мере того как шло время и накапливались материалы “чтений”, Эдгар убеждался в правоте Мора. Для правильного выполнения предписаний были необходимы совместные действия представителей различных медицинских направлений, нужно было учреждение, где приверженцы разных медицинских теорий могли бы, следуя предписаниям, проводить лечение. Взять, к примеру, Кетчума. Он гомеопат. Есть еще доктор Хауз. Он терапевт и к тому же изучал остеопатию. Есть и Лейн, закончивший свое образование и практиковавший теперь остеопатию в Джорджии. Все эти люди верили в его диагностирование. Если бы их можно было собрать в одной больнице, им все было бы по плечу.

Но существовали и другие проблемы: нужны были люди, умеющие лечить электричеством, знающие массаж, знающие психиатрию, научную диету, нужны невропатологи, специалисты по женским болезням. Эдгар пролистал диагнозы и предписания, которые он выдавал изо дня в день, и решил, что по силам это будет только мастеру на все руки в области медицины, и ему придется со всем этим управляться.

В конце февраля в Хопкинсвилл приехал Росвелл Филд, брат Юджина Филда, чтобы сделать серию очерков об Эдгаре для газеты Харста “Экзиминер” в Чикаго. Эдгара сфотографировали держащим на коленях Хью Линна и лежащим на кушетке во время сеанса, а также отца, стоящего рядом, и стенографиста, сидящего за столом. Фотографии вместе с очерками Филда были разосланы во все газеты Харста.

По словам Филда, он застал Эдгара проводящим время “как и большинство жителей Кентукки”: “Нельзя сказать, что его внешность особо располагает к себе, но она и не разочаровывает. На этой замечательной фотографии мы видим высокого стройного молодого человека с добрыми, честными, довольно широко поставленными глазами, с высоким лбом и ничем не примечательными чертами. Он признался, что ему тридцать три года, хотя выглядит он не старше двадцати пяти…”

В Хопкинсвилле Филд наслушался рассказов, которые уже превращались в легенды, и побывал на нескольких сеансах. Благодаря очеркам Филда Эдгара пригласили в Чикаго в качестве гостя газет Харста. Он отправился туда вместе с Ноу и сквайром в начале марта и пробыл там десять дней, которые были заполнены встречами, сеансами и ответами на самые нелепые в его жизни вопросы. Все считали его диковинкой, и мальчишки-коридорные за пять долларов разрешали зевакам незаметно проскользнуть в набитую людьми гостиную роскошного номера, где они могли наблюдать за тем, как современное чудо разговаривало, курило и рассказывало истории.

Через несколько дней после возвращения в Хопкинсвилл Эдгар стал отцом второго сына: 29 марта Гертруда родила Мильтона Портера. Эдгар никогда не был так счастлив.

Но ребенок заболел. У него начался сильный кашель, а затем развился колит. Гертруда не просила провести диагностирование, а Эдгару даже в голову не приходило, что происходит что-то серьезное, до тех пор, пока врачи не потеряли всякую надежду. Только тогда провели “чтение”, но было слишком поздно: кислота проникла в организм. Ребенок умер.

Эдгар был потрясен: с “чтением” явно запоздали. Он и Гертруда слишком полагались на людей в белых халатах, хотя сам Эдгар каждый день погружался в сон, ставил диагнозы и назначал лечение больным. Он никогда не думал над тем, что его “чтение” может понадобиться ему, его ребенку или Гертруде. Он беспокоился о том, вправе ли он предлагать свои возможности окружающим, и решил, что это его долг, так как многим он сумел помочь и многие ему верили. Но даже в памятную ночь в студии в Монтгомери он так и не сумел ответить на вопрос, а верит ли он сам своим диагностированиям. Он был пророком, не верящим в собственные пророчества.

Он давно бы бросил начатое дело, если бы не контракт, если бы не письма, непрерывным потоком поступавшие к нему. Люди ему верили; они не сомневались в его способностях; им помогали предписания, сделанные во время сеансов. Они горячо благодарили его. Некоторые писали, что вспоминают его в своих молитвах. Как могло случиться, что человек, так много значивший для окружающих, так мало значил для самого себя?

Если бы только Гертруда поверила! Возможно, это укрепило бы и его веру. Но она воспринимала происходящее, как всякая любящая женщина. Ей не нравился Лейн. Не нравился Кетчум. Она боялась, что “чтения” принесут Эдгару несчастье или заставят совершить что-нибудь плохое. Она ничего не говорила, но вела себя как мать, которая боится за честь своей красивой дочери только потому, что та стала столь желанной для многих.

После смерти ребенка ее здоровье резко ухудшилось. Доктор Джексон сказал, что это плеврит, но болезнь не прошла ни весной, ни летом. Каждый вечер, возвращаясь домой, Эдгар видел, как она слабеет. Она не могла ничего делать по дому; казалось, ее ничего не интересует, кроме общества Хью Линна.

Каждый день, просматривая записи сеансов, Эдгар думал о ней и испытывал чувство вины.

“Да, перед нами тело… оно ослабло и потеряло вес из-за нарушений в кровообращении, вызванных нехваткой питания в крови, необходимого для восстановления сил в теле… которое невозможно до тех пор, пока существует источник болезни на левой стороне легкого…”

Если он мог делать это для других, почему бы не сделать то же самое и для Гертруды? Если бы только она согласилась принять его помощь!

Прошел июль, а за ним и август. Однажды жарким утром доктор Джексон попросил Эдгара зайти к нему в приемную.

– Эдгар,- сказал он.- Я знаю тебя и Гертруду всю жизнь. Я знаю, ты хочешь, чтобы я сказал правду о ее болезни.

– Да, сэр,- ответил Эдгар. Обессиленный, он опустился на стул.

– Она очень плоха. Я тебя вызвал потому, что больше ничем не могу ей помочь. У нее туберкулез. Ее брат умер от него, ты ведь знаешь об этом. Я попросил других врачей осмотреть ее. Бизли тоже присутствовал. Мы всё обсудили. Нам трудно прийти к согласию по поводу того, что вызвало болезнь, но никто не сомневается, чем она больна. Мы считаем, что надежды нет. Не знаю, сколько она проживет; может, еще одну неделю. Ты столько сделал для других. Если в этом шарлатанстве хоть что-то есть, надо рискнуть. Это твой единственный шанс. Мы сделали все, что в наших силах. Теперь дело за тобой: ты должен провести “чтение”.

Эдгар поднялся и вышел на улицу. Кое-как он добрался до своего офиса и позвонил в Хилл. Он сказал Керри и миссис Эванз, что с ними хочет поговорить доктор Джексон. Он встретил их и подождал, пока они находились в кабинете Джексона. Они вышли оттуда в слезах, Джексон был с ними.

– Когда ты можешь провести “чтение”? – спросил он.

– Прямо сейчас,- ответил Эдгар.

– Подожди минутку,- сказал Джексон.- Я хочу, чтобы на сеансе кое-кто присутствовал. Нам может понадобиться помощь этих людей.

Специалист по туберкулезу из Луисвилла был в городе. Джексон привел его с собой вместе с доктором Сиржентом, местным специалистом. Попросили прийти Луиса Элджина, фармацевта. Здесь же был Кетчум. Всем руководил сквайр. Узнав о происходящем, пришел священник методистской церкви Кейси и с ним Херри Смит, венчавший Эдгара и Гертруду.

Когда Эдгар проснулся, врачи расхаживали по комнате, качая головами и бормоча что-то себе под нос. Врач из Луисвилла сразу же заговорил с Эдгаром:

– Ваше знание анатомии просто поразительно, а диагноз превосходен,- сказал он.- Но ваша materia medica оставляет желать лучшего. Те вещества, которые вы предлагаете, мы используем для приготовления лекарств в сочетании с другими. Мы не используем их сами по себе. Вы говорите, что героин, доведенный до жидкого состояния, нужно заключить в капсулу, причем за один раз нужно приготовить не более трех капсул, так как через три дня это вещество распадется. Это более чем странно.

– Эти наркотики – лишь лекарственная основа,- добавил Сиржент.- Мы не используем их сами по себе… Кстати, диета такая же, как и в Беттл-Крик.

– Её теперь широко используют при заболеваниях туберкулёзом,- пояснил врач из Луисвилла.

– Это и есть туберкулез,- заметил Джексон.- Но даже если все предписания верны, они все равно не помогут, слишком поздно.

– Хотел бы я нюхнуть из того бочонка,- сказал врач из Луисвилла.

Он улыбнулся Эдгару.

– Вы сказали, что нужно налить яблочный коньяк в обожженный бочонок и заставить больную вдыхать образовавшиеся пары.

– Это не должно причинить никакого вреда, сказал Джексон,-хотя я никогда не слышал о подобном раньше.

Они еще долго спорили, расхаживая по комнате, а несчастный Эдгар сидел, молча наблюдая за ними.

– Я сказал, что она может поправиться?- спросил он шепотом у отца. Сквайр утвердительно кивнул головой. Он ждал, когда врачи уйдут. Наконец они удалились вместе со священниками, остались только Кетчум, Элджин и Эдгар, которые так и не смогли получить у них рецепт для героина. Врачи отказались его выписать.

– Ты сделаешь это?- спросил Элджин Кетчума. Кетчум колебался.

– Если ты откажешься,- продолжал Элджин,- я найду способ сделать лекарство. Я могу оказаться в тюрьме, но, если это нужно Эдгару и его жене, я его приготовлю.

– Тогда я выпишу рецепт,- сказал Кетчум. К нему вернулась вера в Эдгара; некоторое время он находился под воздействием своих именитых коллег.

Джексон настоял на том, чтобы Гертруда выполняла все предписания, сделанные во время сеанса. Гертруда была слишком слаба, чтобы сопротивляться. Она с трудом могла оторвать голову от подушки. После первой капсулы у нее прекратились боли. На второй день пропал озноб. Пары яблочного коньяка помогли справиться с застоем крови в легких. Медленно она набирала силы, хотя временами наступало ухудшение.

Они часто проводили “чтение” для Гертруды. Эдгар внимательно изучал записи, чтобы следить за тем, как протекает болезнь. В сентябре диагностирование показало следующее: “Состояние тела сильно изменилось по сравнению с тем, что было раньше… боли по всему телу вызваны вторым, пятым и шестым шейными позвонками, а также первым и вторым поясничными… они неподвижны… наблюдаются временные поражения нервной и мускульной систем нижней части легкого и диафрагмы… так же, как и раньше, плохо функционирует пищеварительный тракт… что вызвано поражением толстой кишки… фекальные вещества, находящиеся в теле, вызывают раздражение всей пищеварительной системы… они ослабляют организм, что мы и наблюдаем в данный момент… и приводят к образованию застоя крови в легких и скоплению бацилл… это вызывает удушье… воздух проходит через правое легкое и верхнюю часть левого…

…Общее состояние тела улучшилось благодаря улучшению кровообращения… но все еще наблюдается удушье… все еще присутствуют фекальные вещества в толстой кишке… состояние печеночных протоков вызывает высокую температуру, которую мы и наблюдаем… нарушение кровообращения влияет на состояние легких… тот факт, что воздух не попадает полностью в кровь (повторное окисление крови), ведет к тому, что в легких все еще находятся болезнетворные бактерии…

…21 ноября произошло значительное улучшение состояния некоторых частей тела… но наблюдается воспалительный процесс в горле и гортани… он усилился… гиперемия в легких еще имеется, но она не столь ярко выражена… печень не справляется с очищающей функцией… состав крови ухудшился из-за пониженного содержания в ней гемоглобина… расстройства в области тазового пояса усугубились из-за тяжелого состояния в других частях тела… застой крови в нижней части легкого не столь сильный… сильное воспаление левой стороны горла… вызванное состоянием печени и легкого… мы не достаточно активизировали печень для того, чтобы она вырабатывала секреции для очищения организма и удаления вредных частиц через кишечный тракт… манипуляции с позвоночником укрепили мускулатуру и улучшили состояние легких и их клеток… а также поверхность легких, плевры…

…Состояние больной ухудшилось из-за простуды… застой крови в груди и голове… усилил воспаление слизистой оболочки, существовавшее и прежде…”

Эдгар вместе с врачами провел всю ночь на ногах. Интонация “чтения” казалась спокойной и будничной, но, без сомнения, ситуация сложилась критическая. Гертруда простудилась; она постепенно задыхалась, могло наступить удушье. На следующее утро было проведено еще одно “чтение”: “Особых изменений тела не наблюдается… несколько улучшилось состояние горла; горло воспалено меньше… с другой стороны, усилилось воспаление кишечного тракта, ниже желудка… Расстроен желудок… небольшой застой крови в лёгком… забиты бронхи и верхушки легких, а также носовые каналы… сильно воспалено из-за кашля горло и диафрагма… кашель вызван тем, что в организме достаточно крови для удаления из него через соответствующие каналы вредных частиц… ухудшение состава крови делает организм подверженным простуде…”

В то утро Гертруда была не в состоянии ни поднять руку, ни оторвать голову от подушки, ни выпить глоток воды. Ей принесли “питюнчик”, стакан с трубочкой наверху. Гертруда смущенно улыбалась матери, которая за ней ухаживала.

Предписания, сделанные во время сеансов, выполнялись скрупулезно, но это был тяжелый труд, требовавший много времени. Если бы Гертруде удалось избежать простуды, она бы уже начала поправляться. К 1 января ей стало гораздо лучше: “Воспаление, которое наблюдалось в нижней части легкого, рядом с диафрагмой, и повреждение диафрагмы и плевры… устранены…”

Вечером Эдгар сидел у постели Гертруды и читал ей. Она протянула руку и взяла его руку в свою. Он посмотрел на нее. Она улыбалась.

– “Чтения” спасли меня, Эдгар,- сказала она.- Спасибо тебе.

Он уставился в книгу, ничего не видя перед собой. Он сидел в молчании, не сводя глаз с книги, крепко сжимая ее руку в своей.

– Спасибо тебе,- еще раз сказала она.

Глава 12

Затвор, вновь щелкнул.

– Ну вот и все, миссис Дулиттл,- сказал он. Надеюсь, получатся хорошие фотографии. Через несколько дней у меня будут пробные оттиски.

– Вы можете сообщить Джиму,- сказала она.- Надеюсь, вы с ним встретитесь.

Он помог ей надеть пальто и проводил до лестницы, ведущей из студии вниз; впереди шел Дэниел.

– До свидания, Дэниел,- произнес он серьезно. Мальчик пожал ему руку и повернулся к матери, чтобы помочь ей спуститься с лестницы. Эдгар вернулся к себе в кабинет.

Сквайр и Кетчум уже ушли. Стенографистка занималась расшифровкой записи утреннего сеанса.

– Они пошли завтракать в отель,- сообщила она ему.- И пригласили этого молодого человека. Я обещала закончить все к их возвращению.

Он посмотрел на часы. Время уже перевалило за полдень, а он еще не был голоден. В окно он видел, как миссис Дулиттл и Дэниел переходят улицу. Опять пошел снег. Поезд с доктором Мюнстербергом отошел от платформы в 12 часов 15 минут.

Снегопад усиливался, и следующее утро Эдгар провел дома, расчищая дорожки и занимаясь сооружением снеговика вместе с Хью Линном. Гертруде было уже гораздо лучше, и на следующий день, по настойчивой просьбе Хью Линна, они вылепили снеговика рядом с ее окном. На голову снеговика они водрузили шляпу и назвали его “профессором”.

Только через два дня город смог выбраться из-под снега. По дороге в приемную сквайр поскользнулся, упал и разбил коленную чашечку. Его уложили в кровать и провели диагностирование. Этот сеанс, а также и все последующие “чтения” для обычных пациентов проводил Кетчум.

Довольно часто он отпускал стенографистку на время “чтений”, делал записи и затем диктовал свою собственную версию всего, что было сказано. Однажды, когда Эдгар просматривал эти записи, у него возникло подозрение. После сеансов он стал плохо себя чувствовать, у него часто болела голова. Он написал письмо одной из своих пациенток, выражая надежду, что “чтения” ей помогли. Она ответила, что для нее так и не было проведено ни одного “чтения”. Она не получила никаких известий в ответ на свои просьбы найти для нее время.

Эдгар пришел к Кетчуму с этим письмом. Кетчум попытался объясниться.

– Нам нужны деньги,- начал он.- Разумеется, они у нас есть, но надо двигаться дальше, нужно строить больницу. То, что наши больные не могут получить нужное лечение, ставит нас в невыгодное положение. От состоятельных людей, к которым мы обращались, мы не получили ничего, кроме обещаний. Ученые напускают на себя умный вид, качают головой. Норовят поскорее смыться. Посмотри на Мюнстерберга. В Гарварде имеются деньги, предназначенные для изучения именно таких явлений. Он их нам предложил? Мы не услышали от него ни слова одобрения. Я надеялся, что приедет комиссия из врачей и проверит тебя. Я надеялся получить их поддержку. Но врачи не приехали. Вероятно, они побоялись, что будут вынуждены признать то, что им не хотелось бы признавать. Поэтому нам приходилось кое-как перебиваться – где пять, где десять, двадцать долларов получишь, иногда больше, а чаще гораздо меньше. Если бы мы разрешили тебе поступать так, как ты хочешь, ты бы уже давно раздал все деньги. Ты никогда никому не отказываешь. Но так мы ничего не добьемся. Мы можем просидеть здесь всю нашу жизнь, проводить сеансы, рекомендации которых не будут как следует выполняться, отсылать их пациентам, которых мы не в состоянии проверить… и что мы этим сможем доказать или достичь?

– Ну и? – произнес Эдгар.

– Некоторые сеансы не были посвящены диагностированию. Я лишь делал записи, чтобы ты не волновался. Но мы проводили “чтения” другого рода. Мы немного играли в карты… нам надо было узнать… просто иметь представление…

Эдгар положил письмо на стол, взял свою шляпу, пальто и ушел.

Дома его ждала Гертруда. Она поправлялась и уже могла сидеть.

– Я решил порвать с Кетчумом и Ноу,- сказал он.

– Я рада,- ответила она,- очень рада.

– Как ты думаешь, твое состояние позволяет мне покинуть вас и отправиться в Алабаму, чтобы начать работать на Тресслера? Я буду посылать тебе записи “чтений” по мере надобности.

Гертруда улыбнулась.

– Думаю, со мной теперь будет все в порядке,- сказала она.- Поезжай. Я рада, что все закончилось.

Он собрал вещи и подошел, чтобы поцеловать ее на прощанье. Его лицо было мрачнее тучи.

– Не беспокойся обо мне,- сказала она.- Я скоро буду с тобой.

Он купил билет до Монтгомери и сел на экспресс Сент-Луис – Новый Орлеан.

Глава 13

По Брод-стрит бежал мужчина, на руках у которого кричал ребенок. Он свернул за угол, выбежал на Даллас-авеню.

Распахнулись двери и окна. Было холодное пасмурное январское утро, и большинство жителей Селмы, городка в штате Алабама, находилось дома. Пронзительные отчаянные крики ребенка заставили всех выглянуть на улицу. Когда мужчина добрался до приемной офтальмолога доктора Юджина Каллавея, тот уже вышел навстречу. Он провел незнакомца в помещение, крикнув двум врачам, появившимся на пороге своих офисов на противоположной стороне улицы: “Зайдите!”

Когда они вошли, незнакомец объяснял, что произошло, пытаясь перекричать визжащего ребенка.

– Это порох для вспышки. Я обнаружил его на полу в рабочей комнате. Он, наверное, собрал его в большую кучу и сунул туда спичку. Порох взорвался, попав ему прямо в лицо.

Они пытались осмотреть ребенка, но его невозможно было заставить сидеть спокойно. Наконец им удалось наложить ему на глаза повязку.

Незнакомец взял ребенка на руки и пошел обратно. Люди, собравшиеся на улице, с сочувствием смотрели ему вслед.

– Это фотограф Эдгар Кейси со своим сынишкой Хью Линном,- шепотом сообщали они вновь прибывшим.- Мальчонка сжег себе глаза порохом для вспышки.

В студии, выходившей окнами на Брод-стрит, их ждала Гертруда. Они прошли в ее комнату, где Эдгар уложил свою ношу на постель. Немного погодя пришли врачи. Совещание проводили в приемной. Ни у одного из них не было надежды на то, что зрение удастся сохранить.

Прошла неделя. Хью Линну стало хуже. Один из врачей предложил удалить глаз, чтобы спасти жизнь ребенка. Остальные выразили согласие. Они попросили Эдгара сказать об этом мальчику. Он пошел в спальню, врачи неуверенно последовали за ним, было ощущение, что они присутствуют на похоронах.

– Врачи говорят, что тебе придется удалить один глаз, Хью Линн,- сказал Эдгар.

Голова Хью Линна была обмотана бинтами. Он ничего не видел, но знал, что врачи находятся здесь. Он обратился прямо к ним.

– Если бы у вас был маленький сын, вы бы не стали удалять ему глаз, ведь правда?- спросил он.

– Если бы это зависело от меня, я ни за что не стал бы удалять глаза маленьким мальчикам,- сказал один из врачей.- Мы пытаемся сделать тебе как можно лучше.

– Только папа знает, что для меня лучше,- заявил Хью Линн.- Когда мой папа засыпает, он становится лучшим в мире врачом.

Он потянулся к отцовской руке.

– Пожалуйста, папочка, засни и посмотри, чем мне можно помочь,- попросил он.

Эдгар взглянул на доктора Каллавея. Тот кивнул.

– Что ж, давайте,- сказал он.- Нам нечего предложить. Послушаем вас и сделаем все, что в наших силах.

Через час провели диагностирование. Слух об этом распространился мгновенно. В студии собралось больше тридцати человек. Многие из них были членами христианской церкви, которую посещал Кейси. Один из присутствующих предложил молиться. Пока Эдгар спал, они приглушенными голосами читали молитву.

Было сделано внушение. Эдгар заговорил. Он видел тело. Зрение не пропало. То, что уже делали врачи, могло помочь, но, помимо этого, необходимо было использовать дубильную кислоту. Требовалось также как можно чаще менять повязки, их нужно было накладывать в течение пятнадцати дней, и все это время тело должно было находиться в темном помещении. После этого зрение должно восстановиться.

Когда Эдгар проснулся, врачи сказали, что дубильная кислота – слишком сильное вещество для глаз. Тем не менее они были совершенно уверены, что зрение уже утрачено, и их возражения носили чисто формальный характер. Они согласились приготовить раствор и попробовать его. Операцию решили отложить.

Как только на глаза была наложена новая повязка, Хью Линн сказал:

– Наверное, это папино лекарство. От него ничего не болит.

Постепенно студия опустела. Эдгар не двигался. Он сидел на краешке кушетки и смотрел в окно на медленно текущие воды Алабамы.

Немного погодя в комнату вошла Гертруда и села рядом с ним.

– Он заснул,- сообщила она.

Молча они наблюдали за тем, что происходило на Брод-стрит. Городок Селма оказался спокойным и приятным. Им нравилась его атмосфера, его жители, его широкие зеленые улицы. Они были здесь счастливы.

Шел 1914 год. Прошло два года с тех пор, как Эдгар приехал в этот кипевший деловой жизнью городок с населением в двадцать тысяч. Именно в тот год началась круглогодичная навигация на реке Алабама. Селма была когда-то арсеналом Конфедерации. Теперь она превратилась в важный торговый центр и столицу округа Даллас. На ее улицах шумно разворачивалась торговая жизнь богатого сельскохозяйственного района. Целые кварталы были застроены огромными складами, в доках постоянно разгружались и загружались речные пароходы.

Когда Эдгар приехал в город, он начал работать агентом компании Тресслера. Он открыл для компании студию, а через год приобрел ее для себя. Весной 1913 года доктор Джексон объявил, что Гертруда здорова и может осенью переехать на юг. Ей, так же как и Эдгару, Селма очень понравилась, и они решили здесь остаться. Эдгар уже начал посещать христианскую церковь и вел занятия в воскресной школе. В школьном реестре значился седьмой класс, который вскоре приобрел популярность, так как многие молодые люди из других церквей присоединились к нему. В классе издавалась еженедельная газета, которую с удовольствием читали в городе.

Слухи о диагностировании не проникли сюда из Хопкинсвилла. Гертруда проводила “контрольные чтения”, записи которых регулярно отсылались в Хопкинсвилл друзьям и родственникам. До приезда Гертруды “чтения” проводил ее брат Линн. Он работал в Аннистоне на железной дороге Луисвилл – Нашвилл и приезжал в Селму по выходным.

Врачи, которые заботились о них в Селме – офтальмолог Каллавей и доктор С. Гай, в прошлом военный хирург,- в конце концов узнали о “чтениях” и иногда прислушивались к их советам. Но они никак не выражали своего отношения к этому.

Что они скажут, если на этот раз рекомендации окажутся правильными?

Эдгар и Гертруда поднялись с кушетки. Их пронзила одна и та же мысль: а вдруг полученные во время сеанса советы все же были ошибочными?

– Пойду приготовлю обед,- сказала Гертруда.

Дни тянулись медленно. На шестнадцатый день после сеанса были сняты бинты и вместе с ними отошла какая-то белая масса. Пара карих глаз взглянула на два тревожных лица.

– Я могу видеть,- сказал Хью Линн.

Они дали ему темные очки и заставили провести еще одну неделю дома. Ему было запрещено появляться в мастерской.

Это было не так трудно. В доме нашлось достаточно места для игр. Студия занимала весь второй и третий этаж дома на Брод-стрит, 21 1/2. На втором этаже размещалась огромная гостиная с витринами, столами, легкими стульями и большим рабочим столом. Рядом с ней располагались мастерская и кладовка. Небольшая лестница вела в жилые помещения. Наверху находились маленькая спаленка Хью Линна, спальня побольше для его родителей, столовая и кухня. Главная лестница вела в большую комнату с застекленной крышей, где проводились фотосъемки. За ней располагалась темная комната, а дальше шла большая прихожая. Она идеально подходила для игры в ковбоев и индейцев.

Внизу, над входом со стороны улицы, висели большие часы. Они могли идти без завода восемь дней. Обычно Эдгар развешивал фотографии своих клиентов на часовом циферблате, и все ждали, когда часы остановятся. Те клиенты, на чьи фотографии указывали стрелки остановившихся часов, получали приз. Никто не хотел упустить свой шанс, и жители городка охотно делали фотографии.

Когда Хью Линну наконец-то разрешили посещать школу и играть днем на улице, мальчик смог вернуться к тому, что любил больше всего,- к реке. Он любил сидеть и считать пароходы в доке, тюки с хлопком и делал это до тех пор, пока не сбивался со счета. Летом, когда река мелела, он бродил по берегу, возился в песке. Весной, когда река становилась полноводной, он отправлялся со своим отцом на мост и фотографировал вешние воды. В это время года вода затопляла небольшие островки на реке. А по дороге в школу, проходя мимо домов из красного кирпича, принадлежавших старинным семьям города, мальчик любовался цветущими магнолиями и вдыхал сладкий аромат распускавшихся почек.

Летом вместе с матерью он отправлялся в Хопкинсвилл, чтобы погостить в Хилле, а его отец проводил жаркие месяцы один, консервируя фрукты и овощи на зиму. Он любил это занятие почти так же, как фотографирование, и зимой у них всегда была масса вкусных припасов.

В Хилле он играл со своими кузенами, Томми Хаузом и Греем Солтером. Он их очень любил и все же с огромной радостью возвращался в Селму к отцу, ему нравилась осень, когда мальчишки постарше играли в футбол, а в фотостудии было много посетителей.

Через несколько недель после выздоровления Хью Линна у Эдгара появились признаки аппендицита. Доктор Гай, лечивший его, сказал, что в операции нет необходимости. Рентген показал, что операция не нужна. Но боль не проходила, и восьмого марта провели “чтение”, из которого следовало, что аппендицит нужно немедленно удалять, поскольку существует угроза смертельного исхода.

– Вы прооперируете? – спросил Эдгар Гая.

– Это моя профессия,- ответил Гай.- Если у вас есть деньги, я сделаю операцию.

Доктор Гай был доброжелательный человек с небольшим брюшком, худым лицом, редкими седыми волосами; очки, сильно увеличивавшие его глаза, придавали им блеск.

– Сегодня же и сделаем,- добавил он. Операция прошла успешно. Диагноз, поставленный во время “чтения”, подтвердился.

Выздоравливавшие Хью Линн и Эдгар наслаждались весной. Хью Линн превратился в заправского игрока в шашки и при поддержке Эдгара принял участие в чемпионате на Брод-стрит. Он выиграл все матчи.

Эдгар подбадривал его, давал советы и в итоге потерял голос. Он попросил одного из своих приятелей провести “чтение”: в тот день Гертруда была в Аннистоне. Делая Эдгару внушение, приятель перепутал номер дома, в котором находится тело, и назвал дом напротив.

– Там тела нет,- сообщил Эдгар.

– Тело там,- сказал делавший внушение приятель, не сводя глаз с Эдгара.

– Его там нет,- повторил Эдгар.

– Опишите комнату,- приказал тот.

Эдгар подчинился. Описанная комната вовсе не напоминала студию. Приятель подошел к письменному столу, взглянул на бланк фотостудии и понял свою ошибку. Когда описание комнаты в доме напротив было завершено, он попросил найти тело в доме 21 1/2.

– Да, теперь мы наблюдаем тело,- сказал Эдгар.- Оно нам знакомо. Мы видим…

Когда Эдгар проснулся, делавший внушение приятель рассказал ему о происшедшем и показал описание комнаты на втором этаже в доме напротив, которое сделал Эдгар. С того места, где они стояли, можно было видеть его окна. Они спустились по лестнице, пересекли улицу и вошли в дом 22 1/2.

Наверху, в комнате, которая в точности соответствовала описанию Эдгара, работал бухгалтер. Его внешность, включая цвет костюма, была дана безошибочно.

Теперь сеансы проводились довольно редко. Обычно их устраивали для друзей, для знакомых друзей, и, как правило, за них никто не платил, да этого и не требовалось. Эдгара и Гертруду такое положение вещей устраивало больше. Они зарабатывали себе на жизнь, как все честные люди. Кроме того, они помогали нуждающимся, как все порядочные христиане. Такая жизнь приносила им счастье.

О большем они и не мечтали. Эдгар полностью отдавался работе в воскресной школе. Его группа “Христианской инициативы” насчитывала самое большое количество “младших экспертов”, когда-либо известное этому движению. Он этим очень гордился, так же как и постоянным ростом слушателей седьмого класса. Его радовали письма, которые он получал от своих прежних учеников в Хопкинсвилле. Многие из них стали миссионерами, и они рассказывали ему о своей работе. Часто они обращались с просьбой провести диагностирование для самих себя, для своих друзей или подопечных. Именно по просьбе бывших учеников был проведен сеанс для людей, находившихся за границей. Эдгара обрадовало то, что он с такой же легкостью мог найти адресата в Мексике или Англии, с какой он делал это в Штатах. Однажды его попросили найти “сеньору Аделаиду Альбанесе Рагьерро, пьяцца дель Фалде Пеллегрино, Виллино Альбанесе, Палермо, Сицилия… дом на северо-востоке… первый этаж”.

Если бы указали комнату, на поиски вряд ли ушло бы меньше времени. Вскоре Эдгар говорил: “Состояние этого тела свидетельствует о торжестве разума над материей, это тело черпает силы в основном в деятельности мозга… заболевание вызвано тем нарушением, которое образовалось некоторое время тому назад в области таза, а также в выводном протоке… в нервах и рефлексах… почек…”

В конце концов все друзья Эдгара в Селме узнали о “чтениях”, и многие просили провести сеансы для себя и членов своих семей. Один из таких сеансов долгое время служил темой для разговоров в городе.

Сестра одного из учеников Эдгара из воскресной школы неожиданно потеряла рассудок. Диагностирование показало, что это временное явление, вызванное непроросшим зубом мудрости. Нужно принимать успокоительные и удалить зуб. Девушку отправили в Тускалусу, где в присутствии ее тети был сделан рентгеновский снимок. При этом присутствовал хирург. При помощи рентгена зуб был обнаружен и удален. Через восемь дней к девушке вернулся рассудок.

Большинство больных, нуждавшихся в повторных “чтениях”, страдали сложными заболеваниями, требовавшими длительного и всестороннего лечения. Как правило, оно включало диету, прием лекарств, массаж или другие способы стимуляции пораженных районов со слабым кровообращением. Часто требовалось остеопатическое лечение; иногда пациентам советовали принимать лекарства и процедуры циклически, в определенные дни недели или через определенные интервалы.

Эдгар никогда не знал, выполнялись ли его указания. Пациенты писали, что чувствуют себя лучше, что некоторые лекарства находят особенно эффективными, что собираются вскоре начать всестороннее лечение. Совершенно очевидно, некоторые из них нуждались в постоянном наблюдении, другим нужна была конкретная помощь. Лишь немногие точно следовали указаниям и получали ожидаемые результаты. Ничего невозможно было доказать, поскольку почти никто до конца не вылечивался. Эдгар вспоминал о Кетчуме, который, если и ошибался в методах, все-таки был прав в главном; вспоминал Фрэнка Мора и больницу, которую он начал строить в Нортонвилле.

Но все это было уже в прошлом. Наконец-то он жил той жизнью, о которой мечтал. Возврат к былому разрушит его счастье. И все же ему постоянно напоминали о нем.

Однажды это сделал доктор Гай. Весной 1915 года у Гертруды появились признаки аппендицита, и Гай приготовился к операции. За день до того, как Гертруда должна была лечь в больницу, было проведено диагностирование. Оно показало, что операция не нужна, было высказано предположение, что вместе с таблетками, выписанными Гаем, нужно принимать 1/6 часть еще одной таблетки, это было основное лечение. Так как боль была не очень острой, Гай решил последовать данной рекомендации. Через неделю симптомы аппендицита пропали.

– Ты нарочно это делаешь,- добродушно заметил Гай.- Думаю, твое подсознание любит подшутить.

Он сел и снял очки.

– Если серьезно,- сказал он,- я часто думаю об этом. В прошлом году я точно знал, что тебе не нужно вырезать аппендицит, а на прошлой неделе был уверен что твоей жене это необходимо. Даже рентген это показал. И все же оба раза я ошибался, и ты смог мне сказать об этом, погрузившись в сон. Оказалось, что аппендицит нужно было срочно удалить, иначе бы ты умер. Когда же я дал твоей жене предложенное тобой лекарство, она поправилась. Глаза вашего мальчик в полном порядке. Но если бы не ты, мы бы не стали добавлять дубильную кислоту в раствор и могли бы удалить глаз. Ты знаешь, что это такое, как все происходит?

Эдгар повторил объяснение, которое он, по словам Кетчума, однажды дал во сне. Гай улыбнулся.

– Да уж, перед нами действие какого-то закона,- сказал он,- или его противодействие. Что-то где-то испортилось, и это прет из тебя так же, как вода хлещет в прорвавшейся дамбе. Ощущение такое, что все вокруг нас насыщено информацией, надо только знать, как ее получить. Кажется, дело обстоит именно так.

Он вздохнул.

– Будь я помоложе, я бы серьезно занялся всем этим и во всем разобрался. Но сомневаюсь, что в моем возрасте мне хватит на это ума.

Он опять нацепил очки.

– Но кто-то же должен это сделать, и надеюсь, что сделает когда-нибудь. Оно того стоит.

Он постоянно получал просьбы провести диагностирование от людей, которые сталкивались с Дитрихами. Одна из них пришла осенью 1914 года от торговца древесиной В. Л. Делани, проживавшего в Лексингтоне, штат Кентукки. Делани просил Эдгара приехать в Лексингтон и провести сеанс для миссис Делани, которая была больна уже в течение многих лет. Он просил Эдгара по возможности привезти с собой врача, который бы записал показания и дал согласие на лечение.

Эдгар телеграфировал Блэкберну и заехал за ним в Боулинг-Грин. Блэкберн с радостью согласился, но в последний момент вынужден был отказаться от поездки из-за срочной операции. Эдгар поехал в Лексингтон один.

Семья Делани проживала в тупике улицы Хемптон-корт. Пациентка миссис Делани, приятная женщина, страдала болезнью, которую весьма туманно определили как опухолевидный артрит. Ее суставы были увеличены, а паралич разбил так сильно, что уже в течение трех лет она не могла самостоятельно есть и последние семь лет не могла сама себя причесать. Она лежала на растяжках, любое прикосновение к телу причиняло невыносимую боль.

Маленький и спокойный мистер Делани проводил “чтение”, записывая только названия лекарств и предполагаемое лечение. Здесь же присутствовал врач. Проснувшись, Эдгар спросил о результатах.

– Вы много чего наговорили,- сказал Делани.- Не забыли даже про раковину в кухне. Вы обследовали каждый дюйм ее тела. Если мы проделаем все это, что-то должно же измениться.

Эдгар приехал еще раз через шесть месяцев для повторного сеанса. Его встретила миссис Делани и с гордостью показала ему, как она сама причесывается. Она медленно выздоравливала. Затем неожиданно все ее тело покрылось сыпью. Контрольное “чтение”, проведенное в Селме, показало, что в лекарство забыли добавить один компонент – черную серу. Именно ее отсутствие вызвало сыпь.

Эдгар приехал снова через шесть месяцев – осенью 1915 года. К этому времени миссис Делани начала потихоньку ходить, и вся верхняя часть ее тела могла нормально двигаться. Сыпь пропала.

Во время этого визита Эдгар был представлен семье Канов, жившей неподалеку. Это были евреи-реформисты. Глава семьи Соломон держал продуктовую лавку, все дети ему помогали. Их было восемь: Дэвид, Джулиан, Дебора, Раймонд, Йетра, Хазель, Леон и Джо. Мать семейства Фанни, высокая красивая женщина с арабскими чертами лица, разговорилась как-то с мистером и миссис Делани и попросила провести “чтение” для Леона, который был не совсем здоров. Эдгар провел полночи с собравшейся вокруг него семьей, рассказывая им истории и отвечая на вопросы. Особенно любознательным оказался старший мальчик Дэвид. Ему было восемнадцать лет, он учился в университете в Лексингтоне.

С помощью “чтения” было определено лечение. Когда Эдгар зашел, чтобы попрощаться, Фанни собрала всю семью и обратилась к детям.

– Мы стали свидетелями чуда,- сказала она.- Я хочу, чтобы вы, дети, обещали мне, что всегда будете помнить этого человека. Дэвид, ты самый старший. Обещай мне, что посвятишь часть своей жизни тому, чтобы сделать деятельность этого человека известной всему миру. Человечество нуждается в этом.

– Обещаю,- ответил Дэвид.

В поезде по пути домой Эдгар с удивлением вспоминал эту сцену. Еще в Хопкинсвилле было проведено несколько “чтений”, чтобы узнать, как нужно вести дело и рекламировать его. Одно из “чтений” показало, что дело пойдет успешно, если в нем будет участвовать еврей. В окружении Эдгара никогда не было евреев. Но с того дня он стал подыскивать подходящую кандидатуру, пытаясь представить, кто бы это мог быть. Вдохновенное лицо Дэвида Кана запомнилось Эдгару. Был ли он тем самым человеком?

Селма, подобно наркотику, порождала сладкие грезы, окутанные романтической дымкой: однажды, мечтал Эдгар, он проведет сеанс для таинственного незнакомца, который укажет только свой адрес и имя. Этот незнакомец окажется филантропом, ищущим, куда бы вложить свои деньги. Он построит в Селме огромную больницу, и, после того как многие, для кого он проводил “чтения”, в ней вылечатся, сюда съедутся врачи со всего мира, чтобы изучать методы лечения и диагнозы тех болезней, по которым они специализируются. Иногда Эдгара посещала мысль о том, что он сам должен отправиться на поиски такого филантропа, но он отмахивался от нее под тем предлогом, что у него на руках жена и сын, которых он не может оставить. Только молодой, свободный от таких обязанностей человек, например Дэвид Кан, мог бы отправиться на поиски богатого покровителя.

Между тем Эдгар выполнял ту работу, которая входила в его обязанности. Он проводил диагностирования для всех, кто просил его об этом, активно работал в церкви, был добропорядочным соседом, честным христианином, хотя и далеким от совершенства. И так он будет жить до тех пор, пока от него не потребуется нечто большее.

Война, в которую страна вступила в 1917 году, заставила многих его молодых друзей оказаться во Франции. Среди них был и Дэвид Кан. Наблюдая за своими учениками из воскресной школы, отправлявшимися воевать, Эдгар понял, что он стареет – ему уже сорок. Он также осознал, насколько привязался к своим молодым друзьям. Именно к ним обращался он в своих мечтах и помыслах в надежде, что они помогут ему эти мечты осуществить. Он никогда не делился с ними своими планами, стыдясь их. Но именно молодежь питала, его мечты.

Они писали ему из окопов, рассказывая, как помогали им в критические минуты те знания Библии и уроки христианского милосердия, которые он им дал. Один из учеников поведал следующее: однажды по пути на передовую его грузовик с боеприпасами попал под вражеский артобстрел; он страшно испугался и, чтобы как-то взбодриться, начал громко петь любимый гимн седьмого класса “Я люблю рассказывать эту историю”. Его пение сопровождалось взрывами. Неожиданно мелодию подхватили другие солдаты. Он не был одинок. По обеим сторонам от него гимн пели как строевую песню, а когда атака прекратилась и вокруг все стихло, он продолжал звучать в ночи. Грузовик с боеприпасами благополучно добрался до места назначения.

Война закончилась, и страна стала наполняться беспокойной энергией, которая искала выхода. Возвращались домой солдаты, они искали работу. Некоторые хотели заняться прежним делом, другие, долгое время оторванные от родных мест, искали лучшей доли. Не было ли это время всеобщего беспокойства наиболее благоприятным для того, чтобы сделать что-то для “чтений”? Например, построить больницу?

Сам Эдгар более чем прежде зависел от семьи. 9 февраля 1918 года Гертруда родила еще одного сына. Эдгара Эванса Кейси. За дело должен был взяться кто-то другой. И все-таки им овладела нестерпимая жажда действий. Старые раны зажили.

Его подсознание тоже жаждало деятельности. Однажды, в марте 1919 года, погрузившись в сон, чтоб после длительного перерыва поставить диагноз, он непроизвольно поставил еще восемь. Семь из них проверили, и оказалось, что просьбы о них содержались в письмах. Восьмой диагноз был для нового пациента, письмо от которого только что получили и еще не распечатали. Им оказалась одна из кузин Эдгара, жившая в Хопкинсвилле. Она ждала ребенка. Во время “чтения” выяснилось, что ребенок родится и выживет, но матери придется очень тяжело, и, возможно, роды станут для нее фатальными. Требовалась особая осторожность. Ребенок, девочка, родился в положенный срок. Мать умерла.

Наконец из Франции вернулся Дэвид Кан. Он отправил Эдгару телеграмму с приглашением навестить его в Лексингтоне. Когда Эдгар приехал туда, он увидел, что в семье к Дэвиду относятся как к герою. Дэвид был в чине капитана, и военная форма очень шла ему. У него имелась масса планов на будущее, как для себя, так и для Эдгара. Мать полностью его поддерживала. Она твердо верила в “чтения”. У нее появилась еще одна дочь, Элеонор, но Леон умер, так как врачи отказывались выполнять предписания Эдгара должным образом.

– Я не хочу, чтобы такая участь постигла других, людей,- сказала она.

– Что нам нужно для того, чтобы твое дело стало приносить людям пользу? – спросил Дэвид у Эдгара.- Прежде всего нужны деньги. Именно об этом я все время думаю. Нам нужно достать денег.

– Чтобы построить свою больницу,- подхватил Эдгар. Он точно знал, чего хочет; он точно знал, что надо.- Больницу, где мы сможем проводить лечение, предписанное на сеансах,- сказал он.- Если бы у нас было место, где можно было следить за диетой, проводить нужные электрические и остеопатические процедуры, и проводить их своевременно, давать лекарства, тогда мы смогли бы кое-чего добиться. Если бы у нас были деньги, мы смогли бы сделать лечение бесплатным.

– Деньги есть везде,- заметил Дэвид.- Например, запасы нефти, открытые в Техасе! Я собираюсь отправиться туда и все разведать. Это не составит труда. Любой согласится пожертвовать деньги на такое дело. У меня есть друг из Атланты…

– Мы бы могли хранить копии всех “чтений”, тщательно вести записи, экспериментировать с лекарствами, пробовать разные методы лечения,- продолжал Эдгар.- Мы могли бы проводить специальные “чтения” для определенных заболеваний…

– Я рассказал товарищам, с которыми служил, о вас, и они очень заинтересовались,- перебил Дэвид.- Они живут в разных частях страны. Мы могли бы побывать в разных городах и показать, что мы можем, их жителям…

Они проговорили всю ночь, каждый говорил о своем, но у них не было разногласий. Они вместе покинули Лексингтон и отправились в Атланту. Дэвид – Для Эдгара он теперь стал Дейвом – излучал энергию, энтузиазм и оптимизм. Они заработают миллионы, построят больницу и будут лечить бесплатно. Они сделают из психического феномена научный факт, они создадут новые лекарства и сделают медицинские открытия, которые принесут пользу всему человечеству.

Из Атланты они отправились в Бирмингем, из Бирмингема приехали в Селму, где Эдгар принялся упаковывать вещи, пока Дейв объяснял Гертруде их намерения. Она была ошеломлена.

– А кто будет заниматься студией? – спросила она.

– Из Хопкинсвилла приедет отец, он будет управляющим,- объяснил Эдгар.- А я найду нового фотографа для него.

– И куда вы едете?

– В Техас.

Хью Линн с восхищением смотрел на своего отца.

– Ты будешь ковбоем? – спросил он. Отец похлопал его по плечу.

– Нет, мы хотим найти нефть, заработать кучу денег и построить больницу, куда смогут приезжать на лечение больные.

– А сколько денег вы собираетесь заработать?

– Ну, около миллиона долларов. Хью Линн улыбнулся.

– А ты купишь мне пони? – спросил он.

Глава 14

Когда Хью Линн сошел с поезда в Техасе, он по щиколотки погрузился в грязь. Его белые с коричневым спортивные ботинки были испорчены.

– Эй! – окликнул его отец.- Так в стране ковбоев никто не одевается. Где твои сапоги?

– А где твое ружье? – окликнул его Дейв Кан.- Ну-ка, держи!

Они приехали на вокзал встретить мальчика и отвезти к скважине в Комине. На них были кожаные сапоги, зашнурованные до колена, грубая одежда с пятнами грязи и шляпы с огромными полями. Хью Линн едва узнал своего отца в таком наряде. Эдгар поправился и выглядел сильным и здоровым.

– Твоя мама велела тебе заботиться о нас,- сказал Дейв.- А как же ты сможешь это сделать, если у тебя нет ружья? Здесь повсюду враги. У них самая мощная банда, похищающая скот. И у каждого по два ружья.

Хью Линн не ответил. Он изумленно смотрел на маленьких пони, привязанных к коновязи рядом со станцией. Через дорогу он мог видеть людей, одетых как ковбои, разве что у них не было ружей.

– Пошли,- сказал отец.- Я хочу узнать, как там дома. Как мама? Как малыш?

Они втиснули его в кабину грузовика и загромыхали вниз по пыльной колее, которая, по всей видимости, была дорогой. Хью Линн трясся на сиденье, зажатый между Дейвом и Эдгаром; отвечая на вопросы отца, он пытался перекричать шум двигателя, который, судя по всему, работал без глушителя.

Комин оказался не городом, а небольшим поселком на пересечении дорог. Скважина располагалась в поле и совсем не походила на то, что ожидал увидеть Хью Линн. Массивная буровая вышка высотой в шестьдесят футов поднимала и опускала буровую штангу в отверстие, слишком маленькое для приличной скважины. Здесь же находился небольшой двигатель, производивший страшный шум. Он нуждался в глушителе гораздо больше, чем грузовик.

Кругом была непролазная грязь. Вода закачивалась в скважину для смазки трубы и расположенного на ее конце бура; предполагалось, что она будет вытекать в специально выкопанный для этой цели пруд, но большая ее часть растекалась по окрестностям, превращая их в болото.

– Когда мы пробурим скважину,- прокричал Эдгар, пытаясь перекрыть шум двигателя,- нефть забьет такой мощной струей, что она будет выше вышки.

Хью Линн не мог понять, почему они до сих пор не нашли нефть. Шло лето 1921 года. Почему понадобилось так много времени, чтобы при помощи “чтений” обнаружить месторождение нефти, ведь другие легко находили ее без такой помощи? Именно для того, чтобы выяснить это, и послала его сюда мать. Ему было всего четырнадцать, и ей нелегко было отпустить сына, но ее страх, что с Эдгаром могло что-то случиться, оказался сильнее, чем беспокойство за сына. Оба не сомневались, что Эдгара без его ведома заставляли проводить “чтения”, не имевшие никакого отношения к буровой. Они подозревали, что нефть вот-вот должна появиться, но по каким-то причинам этого не происходило: кому-то было выгодно держать Эдгара в неведении и во время сеансов получать информацию о других месторождениях.

Насколько мог судить Хью Линн, эти подозрения не оправдались. Все только и мечтали о том, чтобы скважина в Комине забила, а Эдгар и Дейв большую часть времени колесили по окрестностям, арендуя близлежащие участки земли с тем, чтобы, когда нефть будет обнаружена, в их руках оказалась вся округа.

Время, не занятое поездками по делам аренды, они проводили в убогой хижине, расположенной в пятидесяти ярдах от скважины. Она являлась собственностью Ринглов, семьи, члены которой выделялись своим необычайно высоким ростом и наводили ужас на окружающих. Они работали на буровой и имели долю в компании. Старик Рингл был самым высоким и страшным в семье; самым низкорослым – его племянник Сесил, он был женат и вместе с женой занимал отдельную хибару. Эдгар, Дейв и Хью Линн снимали комнату у Сесила, а два других брата из семейства Ринглов жили вместе с отцом.

Со дня приезда Хью Линн не пропустил ни одного “чтения”. Все они были посвящены скважине в Комине, в них точно указывалось, какой слой проходит бур. Именно полагаясь на точность предсказаний, компания расходовала имеющиеся фонды на аренду земли.

Хью Линна поразила одна особенность сеансов. Он написал об этом матери: “Я не решаюсь записать это во время сеанса, а остальные этого просто не замечают. Но каждый раз при “чтении” подчеркивается, что дело обречено на провал, если среди его участников не будет согласия по поводу того, как должны использоваться деньги. Я все время думаю, означает ли это, что скважина не забьет? Как это может случиться, если мы копаем в нужном месте? Если продолжать разработку, нефть должна появиться независимо от того, кто и что об этом думает”.

Он получил ответ через несколько дней. На скважине случилась беда. Кто-то уронил в скважину инструмент, и работу пришлось остановить, пока его не вытащили на поверхность. Старик Рингл был вне себя, он вместе со своими сыновьями установил ночные дежурства и следил за тем, чтобы ничего не произошло. Тем не менее вскоре случилась еще одна неприятность. Бур, работавший на большой глубине, неожиданно сломался. Он развалился на части, которые пришлось выуживать из скважины.

Теперь все оставались на буровой, наблюдая за тем, как ходит вверх-вниз труба, прислушиваясь к невероятно тарахтящему маленькому движку. Хью Линн с опасением поглядывал на Ринглов, которые стали носить с собой оружие. Особенно поразило его, с какой ловкостью они управлялись с шестифутовым гаечным ключом, ремонтируя обшивку. Они держали его так, как будто это были портновские ножницы.

Среди рабочих буровой у него появились друзья. Особенно он подружился с Дэдом Рустом, старым буровиком, знавшим замечательные истории, и с Джошуа, сильным юношей, который когда-то был ковбоем и рассказывал о таких приключениях в прериях, что Уильям С. Харт по сравнению с ним казался просто ягненком.

– Но теперь времена изменились,- обычно говаривал юноша.- Можно прожить несколько месяцев и не попасть ни в одну перестрелку. Здесь, на буровой, гораздо интереснее.

Время от времени Джошуа смотрел вдаль и вздыхал.

– Знаешь, парень,- говорил он,- единственное, что мне не нравится в этой работе, так это одиночество. Иногда оно становится просто невыносимым.- Он вздыхал еще тяжелее.- Понимаешь, детка, уж очень я слаб насчет женского пола.

Наконец подозрения старика Рингла упали на Дейва Кана. Произошла третья авария, на этот раз в скважине был обнаружен клин. Рингл считал, что Дейв пытается приостановить бурение, чтобы по истечении срока аренды вместе со своими сообщниками – никто не знал, кто они,- скупить все окрестные земли.

Дейв предложил посвятить этой проблеме сеанс. Его провели в доме Сесила вечером, после ужина. Хью Линн задрожал, когда появились старик Рингл со своими сыновьями. Все трое были вооружены. Провести “чтение” поручили члену компании, который не принадлежал ни к одному из враждующих лагерей. Здесь же находился Дейв. Он не проявлял никаких признаков беспокойства. Во время сеанса Эдгара спросили, действительно ли Кан мешает работе буровой и наносит вред интересам компании.

– Мы считаем,- произнес Эдгар,- что это неверно. Задержки вызваны внешними обстоятельствами. Мы вновь предупреждаем, что неудачи будут преследовать участников предприятия, если их не объединит общая цель и общая идея; они должны согласиться, что все деньги, полученные от этого предприятия, будут использоваться только на установленные цели, которые принесут благо всем…

Хью Линн написал об этом матери: “Все заверяют отца, что, когда появится нефть, они построят ему столько больниц, сколько он захочет, но, как мне кажется, если следовать “чтениям”, то им придется пожертвовать на благотворительность гораздо больше, чем они планируют. Думаю, они собираются нажить миллионы, а на больницу потратить несколько тысяч. Отец со мной не согласен. Он говорит, что эти люди выглядят неотесанными мужланами, но они никому не желают зла. Он провел несколько “чтений” по поводу больницы, и все это его очень взволновало. Он говорит, что во время сеанса было выбрано место для нее. Оно находится в Вирджинии-Бич, в штате Вирджиния. Он говорит, что несколько лет тому назад во время сеанса было названо то же самое место, а один из друзей дяди Линна видел это местечко, когда поезд сделал остановку по пути в Норфолк, и оказалось, что это маленькая рыбачья деревушка. Отец говорит, что это как раз то, что нужно,- красивое спокойное местечко у воды.

Надеюсь, что все будет хорошо, и я смогу увидеть океан и искупаться в нем.

Я уезжаю в субботу накануне Дня труда, так что, в школу успею. Отец собирается подарить мне настоящие длинные брюки. Он чувствует себя прекрасно и мог бы приехать домой, но говорит, что придется подождать, пока не забьет нефть…”

Летом 1922 года Гертруда, как обычно, приехала погостить в Хилл, прихватив с собой Хью Линна и Эдгара Эванса. Хью Линн с серьезным видом пожал руки своим кузенам, Томми Хаузу и Грею Солтеру. Грей был младшим сыном Уилла Солтера. Его мать умерла при родах, и мальчика воспитывала тетушка Кейт. Он был старше Томми, но моложе Хью Линна.

– Извините, что не смог приехать прошлым летом,- небрежно произнес Хью Линн.- Мне пришлось отправиться в Техас, чтобы посмотреть, как обстоят дела со скважиной.

– Что там такое происходит?- спросил Томми.- Эдгар все еще там? Когда появится нефть?

– Возникли кое-какие неприятности,- сказал как бы между прочим Хью Линн.- У нас ведь полно врагов. Так что нам всем пришлось носить при себе оружие.

– А ты куришь? – спросил Грей.- Мы курим.

– Нет,- ответил Хью Линн.- Это вредно. Это останавливает рост. Зато я умею стрелять из револьвера.

– Держу пари, что ты и одной сигареты не сможешь выкурить,- сказал Грей.

– Давайте я лучше расскажу вам о Техасе,- предложил Хью Линн.- Я знаю кучу ковбоев. Я был в домике, где Зейн Грей написал “Пограничный легион”.

Они отправились в сад, где у Грея и Томми была спрятана пачка сигарет.

Гертруда поделилась своими подозрениями с доктором Хаузом. Она чувствовала, что в Техасе творится что-то неладное. Прошел еще один год, а ничего, кроме дальнейших проволочек, не происходило. Бурение скважины откладывалось снова и снова. Между членами компании начались распри. Казалось, что от нефти их отделяет всего один фут, и все-таки они не могли до нее добраться.

– Я поеду и посмотрю сам,- сказал доктор Хауз. Каникулы были весьма кстати. Теперь он работал в Уэст-Стейт-хоспитал, неподалеку от Хилла, в качестве помощника управляющего, и его пациентами были люди с расстроенной психикой.

– Поездка в Техас – это то, что мне нужно,- решил он.

Когда он прибыл на место, бурение возобновили. Из скважины выходило большое количество газа. Однажды, стоя на платформе и разговаривая с одним из буровиков, доктор Хауз зажег спичку, чтобы раскурить трубку. Последовавший вслед за этим взрыв смел его с платформы и лишил роскошных усов. “Мы понесли невосполнимую утрату”,- написал он Керри.

Гертруде он сообщил, что источником всех неудач служили какие-то внешние причины, кто-то не хотел, чтобы скважина забила до того, как истечет срок аренды.

В конце лета это произошло: срок аренды истек, а нефть так и не появилась, деньги компании были истрачены. Последний месяц работа на скважине систематически саботировалась. Однажды в скважине были обнаружены остатки могильного камня.

От проекта пришлось отказаться. Доктор Хауз вернулся в Хопкинсвилл. Эдгар, уже упаковавший вещи и готовый к отъезду, получил письмо от Фрэнка Мора, который начинал строить больницу в Нортонвилле еще в 1911 году. Мор постепенно терял зрение, и, чтобы спасти жизнь, ему предлагали удалить оба глаза. Он вспомнил о “чтении”, запись которого привез с собой из Нортонвилла много лет назад. Мор разыскал его и прочитал. Там говорилось, что при угрозе слепоты, которая могла развиться как последствие несчастного случая, в который попал Мор, необходимо прибегнуть к гидротерапии. “Я принял семьсот горячих ванн,- писал он Эдгару, и мое зрение восстановилось”. Он вновь хотел попытаться помочь со строительством больницы и предлагал Эдгару навестить его дом в Колумбусе, штат Огайо.

Эдгар отправился в путь. Любая деятельность была лучше бездействия. Его постоянно преследовала мысль о больнице; он чувствовал, что не может вернуться домой, не осуществив свою мечту.

Мор уже не был так богат, поскольку утратил большую часть своего состояния во время болезни. Однако он не сомневался, что можно собрать достаточно денег, и наметил план действий. В самый разгар их обсуждения пришла телеграмма от Дейва Кана. Дейв находился в Денвере, где смог переговорить со знаменитым владельцем денверской “Пост” А. С. Бонфилсом. Бонфилс изъявил желание присутствовать во время сеанса. Мор и Эдгар отправились в Денвер.

Диагностирование проводилось в одной из больничных палат для пациента, выбранного самим Бонфилсом. Как врач, так и Бонфилс были довольны результатами диагностирования. На следующий день Бонфилс предложил Эдгару работу, за которую собирался платить одну тысячу долларов в день. Но существовали определенные условия: Эдгар должен был носить тюрбан, сеансы проводить скрытый от зрителей полупрозрачным покрывалом; он должен был появляться на людях только в сопровождении телохранителей; передвигаться мог только в дорогом лимузине с задернутыми занавесками и с лакеями по обеим сторонам; он должен был взять себе восточное имя, желательно с титулом. Эдгар отказался.

Таким образом, Эдгар и Мор оказались в чужом городе без денег; на следующий день сюда из Селмы прибыл сквайр. В телеграмме, посланной из Колумбуса, Эдгар сообщал, что отправляется в Денвер. Текст телеграммы был по ошибке изменен, и сквайр получил следующее сообщение: “Встречайте меня в Денвере”.

Дейв очень хотел им помочь, но сам был на мели. Единственное, что он мог им предложить в данный момент, были еда и сигареты.

Затем Эдгар получил телеграмму от Женского клуба в Бирмингеме, штат Алабама. Эдгара спрашивали, сколько он хочет получить за лекцию для членов клуба. В телеграмме говорилось, что они наслышаны об “удивительных способностях” Эдгара. Ответ был отправлен немедленно: плата – три железнодорожных билета от Денвера до Бирмингема. Женский клуб, недоумевая, с кем он имеет дело, все же выслал билеты. Эдгар, Мор и сквайр прибыли в Бирмингем 6 октября.

6 марта 1923 года они все еще находились там. Лекция имела потрясающий успех; люди выстраивались в очередь у гостиницы, чтобы взглянуть на Эдгара и попросить провести диагностирование. Одна женщина после сеанса подошла к Эдгару.

– Вы порекомендовали мне обратиться к врачу, который и прежде лечил меня,- сказала она.- Но он, по его словам, сделал уже все, что было в его силах. Как мне теперь быть?

– Назовите имя вашего врача,- попросил Эдгар. Он был знаком со многими врачами Бирмингема; может, среди них был и этот.

– Вудалл,- ответила женщина.- Доктор Перси Вудалл.

– Тогда отдайте ему запись “чтения”,- сказал Эдгар.- Он все поймет.

Через час позвонил Вудалл. Теперь он занимался остеопатией, которую освоил, преподавая анатомию студентам во Франклине. Он не забыл Эдгара и напомнил ему о “чтении”, проведенном в присутствии слепого доктора Бланда.

– Ваше знание анатомии по-прежнему безупречно,- сказал он,- но я не имею ни малейшего представления о предлагаемом вами лечении. Я скажу вам то же, что и своей пациентке,- она теряет слух, понимаете? Я предупредил ее, что никогда в жизни не делал то, что предлагаете вы. Вы советуете мне проникнуть под нёбо и при помощи пальцев провести операцию в области евстахиевой трубы. Я это сделаю, но за результат не ручаюсь. Я буду держать вас в курсе дела.

Через шесть недель пациентка сама сообщила Эдгару, что ее слух восстановился.

В начале марта городские власти потребовали у Эдгара лицензию, и Эдгару пришлось в замешательстве объяснять, чем именно он занимается. Примерно в это же время друзья, горящие энтузиазмом, сообщили ему, что им удалось собрать на строительство больницы шестьдесят тысяч долларов. Было проведено “чтение” с целью узнать, в каком месте Бирмингема или его окрестностей должно быть возведено здание, больницы. И вновь, как это было в Селме и в Техасе, прозвучало название местечка Вирджиния-Бич. Комитет энтузиастов в Бирмингеме распался. Эдгар, угрюмый, но непоколебимый, собрал вещи и снова отправился в путь.

Он приехал в Техас, но там дела обстояли еще хуже, чем перед его отъездом. Он побывал в Нью-Йорке, Питтсбурге, Чикаго, Канзас-Сити, Дейтоне и наконец вернулся в Селму. Неожиданно для себя он решил осуществить свой проект, полагаясь только на собственные силы. Если ему не могли помочь другие, он сделает все сам. Он написал Гертруде, гостившей в то время в Хилле, что навсегда возвращается домой. Она приехала в Селму, чтобы встретить его.

Хью Линн неохотно покидал Хилл. Он подружился с Томми и Греем. Они прорыли траншею для водопроводных труб и устроили в доме современное водоснабжение; все прошло без особых происшествий, разве что Грей однажды задел Томми киркой. Чтобы отпраздновать приход воды в дом, они дотла сожгли уборную, располагавшуюся во дворе. Для костра было выбрано не самое лучшее время, и соседи провели ужасный день.

Томми и Грей научили Хью Линна курить, но ему это занятие не нравилось. Однажды тетя Кейт застала Грея курящим. Спасаясь от гнева, он забрался на вишню и отказывался спутаться вниз. Тетя Кейт, вооружившись прутом и вечерней газетой, села на стул у дерева и приготовилась ждать.

– Ну и долго ты тут собираешься просидеть? – спросил Грей.

– Пока мое сердце не перестанет биться,- мрачно ответила тетя Кейт.

Ему все-таки пришлось спуститься и подвергнуться порке. Позже он показал Томми и Хью Линну следы от прута.

– Вы бы небось струхнули,- предположил он.

– А вот и нет,- ответил Томми.

– Конечно нет,- подтвердил Хью Линн.

– Так ведь вас никто никогда не бил,- заметил Грей.

– А мы все равно не боимся,- сказал Томми.

– Конечно, не боимся,- повторил Хью Линн.- Мы можем вытерпеть то же, что и ты.

– А вот и нет,- сказал Грей.

– Спорим, что да,- возразил Томми.

Чтобы разрешить этот спор, Грей задал им порку. Он их буквально исколошматил, но они перенесли всё молча.

– Ну теперь-то ты нам веришь? – спросили они, когда испытание было позади.

– Конечно,- ответил он.- Вы настоящие парни!

В ночь перед отъездом Хью Линна они сидели в низине и курили вместе в последний раз. Закурив, Томми задумчиво сплюнул.

– Почему все-таки Эдгар не может заработать кучу денег и построить больницу? – спросил он Хью Линна.- Ведь при помощи “чтений” можно узнать все.

Хью Линн попытался объяснить.

– Бог дает деньги только тем, кто этого заслуживает,- сказал он.

Грей усмехнулся.

– В мире полно богатых мошенников,- заметил он.

– Но они не зарабатывают деньги при помощи “чтений”,- возразил Хью Лини.- Если Господь наградил отца такой силой, то только для того, чтобы использовать ее во имя добра, а те, кто сотрудничает с ним, должны бескорыстно помогать ему. Может быть, они собирались, получив деньги, сбежать с ними и оставить отца одного, может, они и не собирались строить больницу.

– Тогда почему в “чтениях” об этом ничего не было сказано? – спросил Томми.- Они должны были предупредить.

– Может, и было такое предупреждение,- ответил Хью Линн,- но ведь отец спит и не знает, о чем он говорит. Может, он об этом и говорил, а ему не передали.

– Ох уж эти проходимцы! – воскликнул Грей.- Если бы я был там, я пустил бы пулю в любого, кто бы только попытался обмануть Эдгара!

– Мы должны поехать с вами,- сказал Томми.- И тогда все будет в порядке. Эдгар скажет нам, где спрятаны сокровища, а мы их откопаем и построим больницу. Это нам вполне по силам!

– Ну конечно! – сказал Грей.

– Разумеется! – заверил Хью Линн.

Но на самом деле у него не было такой уверенности; у него не было никакой уверенности. Почему больница не была построена в Бирмингеме, ведь там уже собрали деньги? Почему на всех сеансах повторялось одно и то же название – Вирджиния-Бич, место, расположенное на берегу Атлантического океана, вдали от людей, вдали от цивилизации? Почему отец не мог отделаться от всех этих сомнительных людей и проводить “чтения” самостоятельно? Почему он не мог узнать, как добыть деньги, чтобы построить больницу? Почему “чтения” не указали, к какому богачу обратиться за помощью? Почему не назвали имена людей, разваливших компанию в Техасе? Почему не подсказали, где найти клад, который Томми предлагает откопать?

Похоже, что-то было не так. Может, что-то случилось с его отцом? Может, он изменился и тоже охотится за деньгами? Если это так, то неудивительно, что все разладилось, а через некоторое время он не сможет помогать и больным.

– Давай выкурим еще по одной,- предложил Томми.

– Давай,- ответил Грей.

– Давай,- согласился Хью Линн. Он жадно вдыхал дым.

– Ты потихоньку учишься,- заметил Грей. А Томми сказал:

– Скоро ты сможешь затянуться!

Глава 15

Селма с радостью встретила возвращение семьи Кейси. Особенно тепло приветствовали Эдгара: ведь его не было целых четыре года. В течение этого времени христианская церковь так и не смогла найти достойного продолжателя дела, начатого им. Эдгар опять занялся работой с молодыми людьми, и вскоре седьмой класс и группа “Христианской инициативы” возобновили свою деятельность. Вернулись те, кто когда-то учился у Эдгара, и привели с собой своих младших сестер и братьев.

Друзья нашли, что Эдгар постарел. Внешне он почти не изменился, разве что прибавилось седины в волосах; но изменилось его поведение: он стал более сдержанным и не торопился высказывать свое мнение по вопросам, касающимся основ человеческих отношений. Он проявлял теперь больше терпимости к слабостям окружающих. Эдгар не стал более циничным или окончательно разочарованным, но было совершенно очевидно, что он не ожидал слишком многого от других и не стремился судить людей слишком строго. Вместе с тем он был твердо намерен добиться своего.

За семь спокойных лет, проведенных в Селме с 1912 по 1919 год, Эдгар поверил в себя; он приобрел целеустремленность, и ее уже ничто не могло поколебать. Он вышел победителем из битвы с силами, которые считал дьявольским порождением; он чувствовал, что теперь они ему не страшны. Эдгар был убежден, что должен найти какое-то применение тому дару или тому таланту, которым обладал. Он боялся, что если не сможет помогать людям, то потеряет самого себя.

В течение четырех лет он вовлекал в свое предприятие всех, кто ему встречался. В поисках денег, необходимых для строительства больницы, он прибегал к силам своего сознания и подсознания. Он обнаружил, что его личная победа над дьяволом не возымела никакого влияния на окружающих. Каждый из них должен был одержать собственную победу над ним, а так как этого не случалось, то и планы, которые Эдгар пытался осуществить с их помощью, были обречены на провал. Отправляясь в путь, он был убежден, что никто не сможет сознательно или неосознанно использовать его как орудие зла. И этого действительно не произошло. Но ведь он так и не смог собрать вокруг себя людей, которые помогали бы ему служить добру. Ему встречались честные люди, умные люди, хорошие люди. Вот только мудрых людей не находилось.

Эдгар верил, что они где-то есть, и рано или поздно, но он с ними встретится. А пока он должен продолжать предначертанное ему в одиночку, делая все возможное. Он помнил слова Мильтона: “Тот, кто стоит и ждет, тоже делает свое дело”.

Мастерскую студии переделали в кабинет, где проводились диагностирования. Были отпечатаны официальные бланки, и Эдгар разослал приглашения всем, кто был в его списках. Он также поместил объявление о приеме на работу стенографистки; каждой претендентке давался шанс сделать запись диагностирований.

Это оказалось нелегко, так как Эдгар говорил на профессиональном языке, выстраивая длинные, запутанные предложения с частым употреблением предлогов, союзов, частиц и относительных местоимений. Пунктуация давалась еще трудней; пытаясь разными способами выразить одну и ту же мысль, Эдгар использовал такие сложные синтаксические конструкции, что даже самый опытный стилист не нашел бы ничего лучшего, чем разделить фразы при помощи тире, двоеточий и скобок. Было отвергнуто двенадцать девушек, пока не нашлась одна, которая точно и аккуратно смогла записать сказанное. Это была старшая сестра одного из участников группы “Христианской инициативы” – симпатичная блондинка по имени Глэдис Дэвис. Она стала секретарем Эдгара.

Наступил октябрь. Хью Линн уже был старшеклассником. Эдгар Эванс, который сам себя называл Экеном, так как в детстве не мог правильно выговаривать свое имя, уже ходил в детский сад. В семью вернулись мир и покой.

Однажды в студии появился человек по имени Артур Ламмерс. Это был богатый издатель из Дейтона, штат Огайо, невысокий, крепко сбитый, широкоплечий мужчина, голубоглазый брюнет с пытливым взглядом. Эдгар когда-то познакомился с ним по пути в Дейтон. Ламмерс прочитал одно из объявлений и приехал, чтобы для него провели “чтения”.

Эти “чтения” не предназначались для больных. Он сам, да и члены его семьи пребывали в добром здравии. У него были другие интересы: философия, метафизика, эзотерическая астрология, психические феномены. Он задавал Эдгару вопросы, на которые тот не знал ответа: каковы механизмы подсознания, существует ли разница между душой и духом, как взаимодействуют личность и талант? Он упоминал каббалу, эзотерические религии Египта и Греции, йогу, мадам Блаватскую и теософию, Великое белое братство, неосязаемый мир. Эдгар был потрясен.

– Вы должны узнать обо всем этом,- сказал Ламмерс.- Если и существует какой-нибудь способ разобраться в подобных явлениях, то только с вашей помощью. В мире полно информации о начале и конце света, о смысле бытия. Существуют сотни философских и тысячи теологических систем. Какие из них верны, а какие ошибочны? Какая система ближе к истине? Какова истинная природа души и в чем смысл жизни на Земле? Куда мы отправляемся после смерти? Для чего? Откуда мы пришли? Что мы делали, прежде чем появиться на Земле? Разве вы никогда не задавали себе эти вопросы?

– Нет,- ответил Эдгар.

Другого ответа он не мог придумать. Он не осмеливался сказать правду: ему всегда казалась такая мысль кощунственной, ведь Господь явил свою сущность в Библии, и само предположение, что Эдгар может разгадать тайны Вселенной, было открытым приглашением дьяволу превратить его в проводника своих идей.

Так он чувствовал всегда. Теперь, слушая речи Ламмерса, он понял, что это чувство исчезло. Он не понял, как это произошло, но это случилось. В то время как Ламмерс буквально атаковал его вопросами, Эдгар ощутил внутри себя какую-то силу, которая внушала ему: “Вот способ получить ответ”.

– Я могу остаться только на несколько дней,- продолжал Ламмерс,- но если вы согласитесь приехать в Дейтон в качестве моего гостя, я проведу серию “чтений” по данным вопросам, и тогда посмотрим, какие будут результаты. Философия и метафизика всегда были моим увлечением, но они приводили меня в замешательство, потому что как только дело доходило до частностей, то сразу обнаруживалось отсутствие точности. Все сходятся на единстве Бога, на необходимости морали, на действенности молитвы, на единстве духа, но остальное лишь догадки. Если ваши “чтения” точны, то это означает, что можно войти в контакт с вашим подсознанием, а если оккультные и мистические теории верны, утверждая, что подсознание способно объяснить свою природу, то оно в равной мере может объяснить нам и нашу собственную природу, и природу окружающего нас мира – настолько, насколько мы захотим это знать или насколько в состоянии это постичь.

Эдгар чувствовал, что Ламмерс выражает его собственные мысли. Он вернулся в Селму с четким сознанием возложенной на него миссии. Ему понадобилось сорок шесть лет для того, чтобы принять решение. Теперь он хотел знать, почему именно на него возложена эта миссия и как ее выполнить.

– Почему бы вам не закончить ваши дела за несколько дней,- предложил Ламмерс,-мы вместе могли бы отправиться в Дейтон на пару недель. Обещаю, вы вернетесь мудрее и богаче.

– Я еду,- сказал Эдгар.- В ближайшие два дня я закончу свои дела, это сеансы для местных жителей.

– Замечательно,- сказал Ламмерс.- Я хочу начать с самого начала. Ничто не кажется таким доступным и не вызывает столько скептицизма, как астрология. Во время “чтений” мы попросим вас составить гороскоп, посмотрим, что из этого получится.

– Ведь это все шарлатанство,- заметил Эдгар. Он был намерен выяснить при помощи “чтений” огромное количество вопросов. Именно для этого он нуждался в поддержке. Возможно, ему удастся соединить воедино, по крайней мере в его сознании, две могучие противоречивые силы – Библию и способность к диагностированию. Истинность одной вызвала к жизни другую. Он был абсолютно уверен в этом. С каким облегчением он получил бы тому подтверждение. Гертруда со смешанными чувствами наблюдала за сборами Эдгара, но ей нравился Ламмерс, да и предмет “чтений” вызывал у нее интерес.

– Обязательно напиши мне обо всем,- попросила она Эдгара, расставаясь.

Прибыв в Дейтон, Эдгар поселился в отеле “Филлипс”, старом и уютном, с большими комнатами и мебелью, обитой плюшем. Утром Ламмерс привел секретаря по имени Линден Шройер и стенографистку, которая должна была записывать “чтения”. Шройер, маленький человечек с темными волосами, глазами и усами, чувствовал себя явно не в своей тарелке.

– А что он собирается делать? – время от времени спрашивал он Ламмерса.

Эдгар рассмеялся.

– Вас не должно беспокоить то, что я собираюсь делать,- сказал он.

– Меня беспокоит то, что собираюсь делать при этом я.

– Я хочу попросить его составить мой гороскоп,- пояснил Ламмерс.

“Чтения” проводил Ламмерс. Когда Эдгар проснулся, тот был мрачен.

– Совершенно очевидно, что с нашей астрологией что-то не так,- сказал он.- Она не оказывает на нас того влияния, на какое мы привыкли рассчитывать.

Эдгар улыбнулся. С его души упал камень.

– Мы не принимаем во внимание один очень существенный фактор,- продолжал Ламмерс.

– Что же именно? – поинтересовался Эдгар.

– Реинкарнацию.

Эдгар уставился на него в недоумении. Шройер улыбнулся ему, а Ламмерс рассмеялся.

– Вы считаете астрологию шарлатанством,- сказал он,- а сами выдали историю, которая в тысячу раз невероятнее, чем законы влияния на нас звезд. Вы утверждаете, что я и прежде жил на Земле, что это мое третье появление в этой “сфере” и что я сохранил некоторые привычки из моей прошлой жизни, когда был монахом.

Механически Эдгар надел галстук, застегнул запонки и завязал шнурки.

– По-моему, это распространено в Индии? Не так ли?- спросил он.- Вера в переселение душ?

Ламмерс кивнул.

– Вы утверждаете,- продолжал он,- что Солнечная система представляет собой цепь испытаний для души. Она имеет восемь измерений, соответствующих планетам; они представляют фокусные точки для этих измерений или сред, в которых измерения могут выражать или материализовывать себя – хотя каждое измерение материализует себя по-разному. Данное измерение- третье, оно представляет собой некую лабораторию для всей системы, потому что именно здесь все определяет свобода выбора. На других планетах или в других измерениях контроль за душой сохраняется, чтобы удостовериться, что она усваивает необходимые уроки. Если душа получила должное развитие, то она сама себя контролирует, потому что, как только сознание покидает тело, данное ему в этом измерении, и поглощается подсознанием, завеса, разделяющая их, приподнимается. Видите ли, подсознание – это не что иное, как запись всех жизней, прожитых душой в этой системе и в других системах среди звезд. По всей видимости, она находится у ангела-хранителя. Это история о том, во что мы превращаем наши души: в частицу Всевышнего, что дается нам в награду за индивидуальность, либо в существование, отдельное от Бога. Наш задача в том, чтобы совершенствоваться как личности, тогда мы обратимся к Господу. Тогда наша душа и наша индивидуальность воссоединятся с Ним. Эдгар покачал головой.

– И все это сказал я?- тихонько спросил он. Ламмерс кивнул. Шройер заулыбался. Теперь он был более дружелюбным. Казалось, он понял, что это даётся Эдгару нелегко.

– Как видите,- сказал Ламмерс,- влияние, которое оказывают на нас планеты или измерения, где мы обитали,- благоприятное или неблагоприятное, слабое или сильное – зависит от наших поступков. Например, наша жизнь на Земле зависит от того, как мы решали наши земные проблемы в предыдущей жизни- это проблемы родственных отношений, материальной собственности, секса, хлеба насущного. Подчас на земные дела звезды не оказывают совершенно никакого влияния. Звезды определяют тип души, а не жизненный путь. Двенадцать знаков Зодиака это двенадцать образцов, из которых душа, попадая на Землю, выбирает один. Они напоминают расы – типы темперамента, личности и прочее. Эдгар прервал его.

– Я не мог сказать все это за один сеанс,- сказал он.

Он обратился за подтверждением к стенографистке. На лице той блуждала мечтательная улыбка.

– Нет,- ответил Ламмерс,- но вы подтвердили это. Дело в том, что я уже давно занимаюсь метафизикой, поэтому мне было нетрудно, получив ответы на некоторые вопросы, проверить верность сведений, которыми я располагаю. Самое главное- это то, что вы подтвердили основную систему, на которой строятся мистические религии, независимо от того, пришли ли они с Тибета или от египетских пирамид. Значит, эта система верна.

Эдгар не торопясь курил сигарету. Ламмерс был крайне возбужден. Он напоминал человека, который в течение многих лет при помощи старинных карт и схем охотился за сокровищами и наконец-то нашел их.

– Она алхимическая, она пифагорейская, она еврейская, она христианская! – сказал он.- Египтяне заложили ее в свои пирамиды, она в изумрудных скрижалях Гермеса и тронообразном венце Изиды. Пифагор выразил ее в цифрах и в теореме, которая гласит, что квадрат гипотенузы в прямоугольном треугольнике равен сумме квадратов катетов. Иисус выразил ее в Нагорной проповеди и в последней части пятой главы Евангелия от Матфея.

– Я слышал только о Нагорной проповеди и пятой главе Евангелия от Матфея,- признался Эдгар.

– В пятой главе Евангелия от Матфея заложены основные христианские законы,- сказал Ламмерс.- Нагорная проповедь – это основа христианства. Иисус сказал, что пришел, чтобы исполнить закон, а не устранить его. Законы Моисея регулировали внешнее поведение. Они не учитывали внутреннюю мораль, если только она не влияла на внешнее поведение. Разумеется, законы внутренней морали существовали всегда. Но они были собственностью священников, которые их сформулировали. Можно было бы утверждать, что и на сегодняшний день это положение не изменилось, если бы священники не утратили ключ. Они понимают свою символику не больше, чем обыкновенные прихожане. Уж слишком много было упрощений. Миссия Христа заключалась в том, чтобы явить людям внутреннюю мораль, а затем собственным примером научить их руководствоваться ею. Он показал путь, в нем заключена вся правда. Он – сама жизнь. Когда-нибудь, где-нибудь, здесь ли, на другой ли планете или среди звезд, где миров так же много, как песчинок на берегу, каждый из нас должен достигнуть совершенства Христа. После этого мы вернемся к Господу и станем едины с Ним – столь же совершенны, как сказал Христос, сколь и Отец наш на небесах.

Эдгар приглаживал волосы руками. Шройер задумчиво смотрел в окно. Стенографистка как завороженная сидела на стуле, все еще улыбаясь.

– Тело – это всего лишь овеществление определенного типа души,- продолжал Ламмерс.- Вот почему оно отличается от других своим строением, лицом, здоровьем. Это отражение неповторимых особенностей души, которая дает телу жизнь. Запись ее жизненного пути, сознание и есть личность. Если сравнить жизнь на Земле с истинной историей души, то она будет подобна одному дню в бесконечной веренице дней.

Он обратился к стенографистке.

– Прочитайте нам последние абзацы записи “чтений”,- попросил он.

Девушка взяла записную книжку и перевела стенограмму:

– “В этом мы видим замысел, позволяющий индивидам, помещенным на данной планете, совершенствоваться, что означает возможность (как явствует из области физической) вновь узреть Творца и стать частью творения. Что касается данного индивида, то это его третье появление на данной планете, до этого он был монахом. В его образе жизни сохраняются черты жизни монаха. Тело – всего лишь орудие души, а душа, прошедшая через века, остается неизменной”.

– Видите! – воскликнул Ламмерс.- Это приоткрывает дверь. Это подобно проникновению в потайную башню Великой пирамиды. Это философский камень. Это Сезам! Пожалуй, следует пообедать, иначе вы не сможете провести еще один сеанс сегодня!

За обедом Ламмерс продолжил свои объяснения. Он говорил о средневековом обществе розенкрейцеров, о предсказаниях Нострадамуса, об “Эннеадах” Плотина, о мистериях элейской школы, Бахуса, Митры и Осириса. Он поведал им об “утерянных ключах” масонства, о самадхи у индийцев, о сарацинской математике, игральных картах, о предварении равноденствий и их связи с поклонением быку и барану, о символике скарабея и слова из четырех букв у евреев.

– Каждые две тысячи сто шестьдесят лет доминирующее положение над Землей занимает новый знак Зодиака,- сказал он.- Так как он имеет обратное действие, его называют предварением. Когда Египет был в зените славы, в господствующем положении находилось созвездие Тельца. Поэтому люди поклонялись быку. Но, по существу, Телец правил только благодаря отражению. Он был перевернутым знаком. Солнце, на самом деле находившееся под знаком Скорпиона, освещало сквозь него созвездие Тельца. Именно поэтому знак Скорпиона, истинного духовного наставника Земли, появлялся на лбах и одеждах священников того времени.

Эдгар покачал головой.

– Я понятия не имею, о чем вы говорите,- признался он.- Но я хотел бы знать следующее: вы сказали, что я согласился со всем этим во время “чтений”. Означает ли это, что мое подсознание понимает произносимое мной, или я просто марионетка в ваших руках?

Ламмерс засмеялся.

– Вы не только всё понимаете,- сказал он,- но вы дали объяснение некоторым явлениям, которые до сих пор, насколько я знаю, его не имели.

Эдгар кивнул.

– Хорошо,- сказал он,- тогда ответьте на такой вопрос: не противоречит ли все то, о чем вы говорили, и то, с чем мое подсознание, судя по всему, согласно, не противоречит ли это нравственным нормам религии и общества? Что это – христианство или язычество?

– Подождите, не все сразу,- ответил Ламмерс.- Во-первых, это не только не противоречит нравственным нормам религии и общества, но является их основой. Это мудрость древних, которая создала эти нормы и подарила их миру, дав им простое, доступное каждому объяснение. Иисус или Бог, приславший Его, верил, что люди готовы для восприятия более сложной концепции жизненных принципов, и поэтому Он дал их людям. Он разговаривал с людьми иносказательно. Его символы просты. Но нравственные принципы, которые Он проповедовал, были гораздо выше тех, которым следовали люди. Это был следующий шаг в постижении истины.

Эдгар хотел было спросить, но замолчал. Он заметно побледнел. Ламмерс взял его за руку и ободряюще улыбнулся.

– Я знаю, о чем вы сейчас думаете,- сказал он.- Вы боитесь, что я назову то, что мы сейчас делаем, следующим шагом в постижении истины. Не беспокойтесь. Я не настолько дерзок, к тому же об этом уже давно известно небольшой группе людей с тех самых пор, как Земля стала обитаема. Человек принес эти знания с собой, и такое явление, как ясновидение, всегда использовалось для исправления ошибок, совершавшихся из поколения в поколение, потому как мудрость передавалась не только в письменном изложении, но и на словах. В обоих случаях она могла наделать много бед, оказавшись в руках дилетанта. Разумеется, ее вновь и вновь передавали посвященным. Правда, я не смог выяснить, насколько полно раскрыл Христос истину своим наиболее одаренным ученикам либо всем своим ученикам – ведь для ее постижения нужен природный дар, а не ученость – и сколько Он оставил невысказанным. Очевидно, сам Он знал все. Я уже давно подозревал, что истина сокрыта в последней части Евангелия от Иоанна, в главах, где описана Тайная вечеря. Во всяком случае, после того как церковь из гонимой еврейской секты переросла в реальную силу Римской империи, ее иерархи решили переместить истину идеалистической философии, доступной лишь немногим интеллектуалам, в практическую религию для простых смертных. С того момента она широко распространилась, но за прошедшие века ее начальная метафизическая структура либо была утрачена, либо хранилась в тайне.

И все же что-то беспокоило Эдгара.

– Если иерархи церкви считали, что лучше держать эти вещи в секрете, то зачем же мы будем раскрывать их?

Ламмерс ответил не сразу. Его нахмуренные брови образовали морщины над переносицей. На круглом лице появилось торжественное выражение.

– Не знаю, надо ли раскрывать истину сейчас или это нужно было сделать девятьсот лет тому назад,- наконец произнес он.- Думаю, истина всегда открывалась тем, кто ее искал. Может, в этом и состоит ответ. Сначала надо выявить ее при помощи “чтений”, а потом мы уже посмотрим, как нам быть дальше.

Они вернулись в комнату, чтобы подготовиться к новому “чтению”. Стенографистка уже была на месте. Она напечатала запись утреннего сеанса. Просматривая ее, Эдгар не нашел в ней многого из того, о чем говорил Ламмерс, но там было достаточно сведений, подтверждающих существование всеобъемлющей теории и демонстрирующих, что его сознание оперирует метафизической терминологией Ламмерса с такой же легкостью, с какой оно пользовалось языком анатомии и медицины.

Проснувшись после “чтения”, он увидел задумчиво качавшего головой Ламмерса.

– Именно так я и думал,- сказал он.- Я так и думал, только все еще лучше и проще. Ну так вот. Сознание- это запись нашей жизни. Подобно тому как эмоции суть переживания данного отдельного момента, так же и сознание суть запись данной отдельной жизни. Сознание расположено в гипофизарной железе. По крайней мере это его фокусная точка, хотя эта железа выполняет и чисто физические функции. Мысли движутся от сознания к воображению, которое расположено в шишковидной железе. Там мысли соотносятся со всем, что было прежде и что имеет хотя бы отдаленное к ним отношение; затем, как следует взвешенные и отобранные, они передаются в подсознание, или душевный разум, который находится вместе с душой чуть повыше сердца. Там мысли хранятся, подобно записи; если они конструктивны, то они придают силы духу и стирают грань между душой и истинным смыслом жизни. Если же они разрушительны, то их отвергают, Но они все же сохраняются; повторяясь вновь и вновь, они расширяют пропасть между душой и духом, заглушают сияние жизненной сути, которая объединяет подсознание с воображением, а посредством интуиции, предчувствий и неосознанного томления соединяет их с сознанием.

Эдгар посмотрел на Шройера. Всегда невозмутимый темноволосый человечек был не в силах больше себя сдерживать. Он расхохотался. Эдгар вслед за ним. Ламмерс тоже залился смехом.

После того как они успокоились, Ламмерс посмотрел на Эдгара и сказал:

– Это напоминает средневековье и даже что-то похуже, но это не так. Современная наука доказывает: в том, что когда-то считалось чепухой, заложен глубокий смысл. Долгое время нам внушали, что существует только то, что реально. Теперь же мы знаем, что наиболее важные силы природы невидимы, например электричество, электромагнитные волны, которые делают возможной беспроволочную связь.

– Мысли всегда были невидимы,- вставил Шройер.

– И их всегда преследовали,- добавил Ламмерс.- На пользу они простым людям не идут, да и до добра не доводят. Но все же,- обратился он к Эдгару,- вам, дружище, придется заняться этим делом. Вам совершенно не место в фотостудии, точно так же как Иосифу было не место в тюрьме фараона. Привозите свою семью сюда, в Дейтон, а я окажу вам надлежащую поддержку. Никаких буровых, никаких лекций- только “чтения” такого типа в целях просвещения и диагностирование больных. Нам нужно создать организацию, которая взяла бы на себя заботу о больных независимо от того, страдают они телом или душой.

– Именно об этом я и мечтаю,- сказал Эдгар.- Я всегда стремился к этому. Но меня всегда смущал тот факт, что если брать мое сознание, то я совершенно необразован. Да что там,- добавил он,- я ведь просто невежда!

– Я как раз старался это объяснить,- отозвался Ламмерс,- но мой язык вас смутил. Я стал слишком вдаваться в подробности. Помните, я говорил, что подсознание представляет собой некое подобие склада, где хранятся наши переживания и мысли всех наших жизней здесь и на других планетах? Так вот, если эти переживания и мысли были направлены на добро, то перед нами цивилизованный, культурный, добрый человек: его прошлое проявляется сквозь его сознание и нынешнее воплощение, определяя внешность и характер. Подсознание ничего не забывает и ничего не утрачивает. Поэтому если вы в одной или нескольких своих жизнях на этой планете или в других измерениях и мирах познали эту мудрость, то нет ничего удивительного в том, что вы все еще владеете ею. Странно то, что ваше подсознание не бездействует – я имею в виду ясновидение. Но как только подсознание приходит в действие, оно становится источником мудрости, что само по себе не удивительно. Конечно, при условии, что оно направлено в сторону добра. Именно здесь и встает вопрос о необходимости нравственных принципов. Как говорил Иисус: “Только подумав, ты уже согрешил”. Вы не можете безнаказанно использовать эту силу во имя зла – либо вы утратите ее, либо информация перестанет быть верной. В первом случае ваша душа останется незапятнанной, так как она уйдет в саму себя. Во втором – ее осквернит участие в грязном деле.

Эдгар ничего не ответил. Он курил, уставившись в пол.

– Завтра,- сказал Ламмерс,- мы проведем “чтение” и попытаемся узнать, почему именно в вас эта сила не бездействует и в каких целях ее нужно использовать. Тогда вы сможете принять решение.

– Я проведу это “чтение”,- сказал Эдгар,- но думаю, что свой выбор я должен сделать до его начала.

Он загасил сигарету в пепельнице.

– Я должен принять это решение сам, без помощи “чтений”,- сказал он.- Мне всегда казалось, что именно “чтения” подталкивали меня к нему: ведь в них говорилось, что я должен полностью посвятить себя работе, что я и делал. Эти способности были даны мне безо всякого объяснения. Я пытался понять, как же мне ими распорядиться; я шел путем проб и ошибок. Я никогда не смотрел на них с этой точки зрения – я воспринимал их как некую странную особенность моего организма, которую можно использовать в медицине. Это происходило из-за того, что никто не мог постичь суть такого явления. Люди, окружавшие меня, считали, что человек появляется на свет, чтобы жить, умереть и предстать перед Страшным судом. При таком взгляде на вещи мои способности можно было объяснить только как вознаграждение за детские молитвы и чтение Библии. Именно так я всегда и считал и именно поэтому опасался дьявола, который может превратить меня в свое орудие, ибо я осмелился считать, что Господь наградил меня особой силой. В течение многих лет я наблюдал за ней и пытался, насколько мог, понять самого себя; я молился и ждал, что же произойдет дальше. Довольно долго я считал, что это сила, приносящая добро. Ведь она не причиняла зла и не позволяла мне совершать дурные поступки. Несколько раз, когда без моего ведома проводились “чтения”, которые не следовало проводить, я догадывался об этом, потому что после каждого такого сеанса мое самочувствие ухудшалось. Теперь я знаю, что, когда я делаю все, на что только способен и помогаю другим, я просыпаюсь с новыми силами.

Он взял еще одну сигарету и прикурил у Шройера.

– Но то, о чем вы мне сегодня говорили, и то, о чем сообщили “чтения”, совершенно не согласуется с тем, во что я верил, чему меня учили и чему я всю свою жизнь учил других. Если дьявол и хотел сбить меня с правильного пути, он не смог бы сделать это лучше.

Рассмеявшись, Ламмерс поднялся.

– Я знаю, что вы сейчас чувствуете,- сказал он.- Помню, как я был расстроен, когда впервые узнал о реинкарнации- переселении душ. Это перевернуло все мои представления о мире. Потом я стал применять эту теорию к тому, что знал и что считалось очевидным. Первое, что я понял,- это то, что создание психологии и психоанализа было вызвано необходимостью дать объяснение тем жизненным явлениям, которые в учении о реинкарнации считались чем-то естественным.

Шройер встал и пошел за пальто.

– Почему же мы не помним о наших прошлых жизнях?- спросил он.

– Потому что иначе мы бы ничему не научились,- пояснил Ламмерс.- Мы бы сохраняли все свои предрассудки, все свои слабости и преимущества, все свои пристрастия и вместо того, чтобы отбросить их, усиленно ими пользовались. От свободы выбора на этой планете ничего бы не осталось. То, чем мы когда-то были, формирует наш характер, наш интеллект, делает нас приятными или отвратительными; вооружившись свободой выбора, мы идем по этому миру, который представляет собой испытательную лабораторию.

Он надел пальто и подошел к Эдгару, чтобы пожать ему руку.

– Теперь мы вас покинем,- сказал он.- Вам о многом надо подумать. Не торопитесь. Если хотите, посмотрите, как пройдет сеанс завтра, а потом принимайте решение. Можете еще подождать. Это самое серьезное решение в вашей жизни, и это будет самое серьезное решение в жизни многих.

Они ушли, забрав с собой стенографистку. Эдгар остался сидеть на диване, он не переставая курил. Когда стемнело, он вышел на улицу и пошел пешком. Устав, он вернулся в отель и стал читать Новый Завет.

Он хорошо знал Евангелия. Ни в одном из них не было намека на астрологию или переселение душ. По существу, о переселении душ не говорилось вообще. Но это не утешало. Если идея о переселении душ верна, то почему же Иисус не говорил о ней?

О чем Он не раз говорил – что неоднократно встречается в Библии,- так это о лжепророке. Вновь ожили старые призраки, вселявшие в него ужас. Он продолжал читать.

Почему же в Библии ни разу не говорится о реинкарнации? С астрологией дело обстояло иначе. Даже в библейские времена люди верили звездам. И в этом действительно, наверное, что-то было. Все знали о влиянии Солнца на Землю, а ведь Солнце было звездой. Оно, несомненно, определяло образ жизни на Земле – оно все формировало, по крайней мере питало,- и Земля должна была так располагаться, чтобы получать жизнь от Солнца. Так почему же другие звезды и созвездия не могли оказывать хотя бы слабого влияния на людей, делая их похожими на Льва или Овна, вселяя легкомыслие и веселье или заставляя задуматься? И если планеты были местами прежнего обитания душ, то почему бы им, получив господствующее положение на небе, не оказать влияние на людей? Точно так же уроженца Хопкинсвилла не оставила бы равнодушным прочитанная о родном городе заметка, встреча с земляком или простой фотоснимок.

Это могло быть так. Взять, к примеру, Луну. Ее влияние на приливы и цикл у женщин было очевидным. Любой фермер скажет вам, что изгородь обязательно завалится, если она установлена, когда Луна в ущербе, а грудинка свиньи, убитой в это время, будет гореть на сковородке и окажется никуда не годной. Ограду надо ставить, свинью надо закалывать, когда Луна на подъеме.

Эти явления нетрудно было проследить, ведь Луна от нас так близко. Другие же планеты расположены дальше, а звезды так и подавно. Но их свет доходит до Земли, может, он каким-то образом влияет на сердце, мозг или чувства?

Ламмерс утверждает, что все определяется типом души. Тело, реальное воплощение души, реагирует на него подобно тому, как пловец ведет себя в море: иногда он борется с ним, иногда плывет по воле волн, а иногда бессильно сдается на милость стихии. И эта жизнь – одна из многих, может, одна из тысячи жизней, проведенных здесь и на других планетах системы или в других мирах, простирающихся за космическим горизонтом.

Какая чушь – блуждание по планетам и другим мирам!

Что бы сказали на это его друзья из Селмы? Что бы сказали его ученики из воскресной школы? Что бы сказали Гертруда и Хью Линн? Чушь, чепуха, мошенничество, надувательство, ерунда, шаманство – именно так говорили врачи о диагнозах, которые он ставил во время сеансов.

Они были специалистами в своей области. Он был знатоком Библии. Что же он думает о том, что услышал сегодня?

Чушь? Чепуха? Мошенничество? Надувательство? Ерунда? Шаманство?


***


Он брел в ночи до тех пор, пока не вышел к реке, протекавшей в черте города. В воде отражалось серебристое осеннее небо. Он дошел до середины моста и остановился, залюбовавшись этим зрелищем. Перегнувшись через бетонные перила, он мог наблюдать за струящимся внизу потоком и за небосклоном одновременно.

Вот она, стихия души: на Земле вода всегда была символом души. На небесах звезды олицетворяли величие Спасителя. Между ними находился человек, мучимый сомнениями, раздираемый противоречиями и все же неизменно возвращающийся на Землю.

Когда-то давно жил человек по имени Савл. Будучи яростным противником всего нового, он подверг гонениям первых христиан. Но однажды, когда он держал путь к Дамаску, ему было откровение, и он услышал глас Господний. Он изменился и прозрел и физически, и духовно, стал называться другим именем. Практически не имея помощников, он создал новую секту, и исповедуемая ею религия переросла в мировую.

Когда-то на Земле жил Августин, он изучал языческую философию и был ее сторонником до тех пор, пока ему не исполнилось сорок лет. Тогда он изменил свои убеждения и идеалы и создал философию той религии, которую основал Павел.

Теперь, оглядываясь на пройденный ими путь, легко увидеть, сколь мудры были их решения, но трудно осознать, сколь мучителен был их выбор на этом долгом пути. В итоге христианство восторжествовало и верность его учения была доказана. А если бы оно потерпело поражение? Вспомнил бы кто-нибудь об Августине и Павле?

Память о них была бы так же похоронена, как никто не вспоминает о приверженцах язычества: ведь учение Августина и Павла считается единственно верным. История запомнила их имена среди тех, кто помог человечеству продвинуться хоть на шаг вперед.

Кто были эти люди? Все они начинали с того, что подвергали сомнению самые очевидные истины и открывали что-то новое. Над ними глумились. Почти все они получили признание лишь после смерти. Они умирали в нищете. Немногие были счастливы. Им отрубали головы, вздымали на дыбе, избивали плетьми, отдавали на растерзание тиграм, заживо сжигали. Учитель был распят на кресте.

Какова была Его жизнь? Возлюби ближнего своего, возлюби врагов своих, возлюби Бога, отвечай добром на зло, подставляя другую щеку, будь смиренным. Стремись к праведности. Молись за весь мир, прощай должникам своим и обидчикам своим.

Однажды к Нему обратился юноша: он хотел еще более усердно служить Ему, выполняя все обеты и молитвы. “Продай все свое имущество, раздай деньги бедным, стань одним из Моих учеников и иди за Мной” – таков был ответ. Юноша был опечален; он отвел взор, ибо имущество его было велико.

В Евангелии больше ни разу не упоминается этот юноша. Выдержал ли он испытание? Скорее всего, нет, ибо его не оказалось среди учеников Христа. Он был одним из избранных, но отверг призыв присоединиться к немногочисленной группе Его последователей.

На этот призыв откликается лишь тот, кто ждет его. Каждому, кто жаждал служить Господу, давалась такая возможность. Многие дрогнули. Многие отступили. Многие не выдержали испытаний. Их имена забыли, и сотни миллионов их безымянных душ блуждают в вечности, подобно неисчислимым каплям в реке.

Он, человек, стоящий на мосту, был одним из избранных. Он мечтал о настоящем деле; ему выпала такая возможность, но он сомневается и готов отступить, испытание кажется ему не по силам. На то имеется множество причин: жена, двое сыновей, отец, мать и сестры, верные друзья. Ему придется от многого отказаться, реши он вступить на этот нелегкий путь.

Сможет ли он? Окажется ли его любовь к близким сильнее? Захотят ли они последовать за ним? Поверив в диагностирования для пользы телесной, смогут ли принять “чтения” для пользы душевной? Смогут ли они добровольно признать, как это сделал он, стоя под звездным небом над водами реки Дейтон, что все, о чем в тот день сообщили “чтения”, все, о чем в тот день поведал Ламмерс, было логично, безупречно логично, и нет никакого смысла это отрицать.

Все зависело от них самих.

– Не найдется ли прикурить, приятель? Он обернулся, чтобы ответить незнакомцу, и поразился тому, насколько хорошо он его видит. Он и не за метил, как стали меркнуть звезды и посветлел небосклон.

– Да, конечно.- Он достал из кармана пальто коробок.

– Спасибо. Что-то по утрам стало холодать.- Незнакомец, судя по всему, был из простых людей и направлялся на работу. На нем была грубая одежда, под мышкой зажат сверток, завернутый в газету, вероятно завтрак.

Он был еще молод, но лицо его уже избороздили морщины, в которых видны были следы грязи. Язык незнакомца немного заплетался. Резко пахло алкоголем.

– Да, в этой стране погода нас не балует.- Он зажег спичку, и, прикрывая огонь ладонью, прикурил.- В такое утро не мешает промочить горло. Ну, спасибо, дружище.

Он вернул спички и пошел дальше, засунув руки в карманы брюк, оставляя за собой сигаретный дым.

“Паси овец Моих…”

Река менялась. Берега ее светлели.

“Придите ко Мне, все страждущие… Если любите Меня, соблюдите Мои заповеди… В доме Отца Моего обителей много… Я иду готовить место вам, чтоб и вы были, где Я… Паси овец Моих… Если мир вас ненавидит, знайте, что Меня прежде вас возненавидел… Паси овец Моих…”

Теперь река опять слилась с окружающим миром. Поверхность ее утратила блеск. Она уныло, как будто устав, несла свои мутные воды. Эдгар прошел по мосту и отправился в отель.

Очутившись в своей комнате, он сел за письменный стол и написал Гертруде: “За последние несколько дней произошло столько событий, что я даже не могу тебе всего рассказать. Самое важное – это, пожалуй, то, что я решил остаться здесь, чтобы вместе с Ламмерсом начать работу над “чтениями”. Он обещал поддержку. Я хочу, чтобы ты как можно скорее приехала сюда ко мне вместе с мальчиками. Если мисс Дэвис согласится приехать, я буду очень рад. Мне бы хотелось, чтобы именно она делала записи, эта работа как раз для нее. Прежде всего решите вопрос со студией, можете сдать ее в аренду. Вряд ли я вернусь к фотографии. В этом нет больше необходимости…”

Закончив письмо, он попросил принести кофе и завтрак. Сидя в ожидании у окна, он вспомнил другое октябрьское утро, когда он также встречал рассвет. Он взял Библию и раскрыл Псалтырь. Вот он, псалом 45:

“Бог нам прибежище и сила, скорый помощник в бедах.

Посему не убоимся, хотя бы поколебалась земля, и горы двинулись в сердце морей.

Пусть шумят, воздымаются воды их, трясутся горы от волнения их.

Речные потоки веселят град Божий, святое жилище Всевышнего”.

Глава 16

По мере того как поезд приближался к Дейтону, Хью Линн все с большим беспокойством смотрел на мелькавшие за окном пустынные поля. Их припорошил снег; деревья стояли голые; ветер трепал островки сухой травы.

Хью Линн озабоченно заерзал. Башмаки его протерлись, а галош не было. Пальтишко на нем слишком легкое. Когда он уезжал, в Селме было пятнадцать градусов. Здесь же, скорее всего, минус пять.

Но имелись и другие причины для беспокойства. Месяц назад его мать вместе с братишкой и мисс Дэвис переехали на Север к отцу. Они планировали жить в Дейтоне, где богатый мистер Ламмерс поможет им в проведении “чтений”.

Это все, что было ему известно. Из писем он узнавал о квартире на Пятой улице, о встречах с интересными людьми, о “чтениях”, которые сообщали самые невероятные сведения. А вот о деньгах речь шла редко. Оставшись в Селме с друзьями отца, чтобы закончить учебный год, он в последнее время начал испытывать нехватку в деньгах, он не мог купить себе ни носки, ни галстук, ни новую пару ботинок. За несколько дней до Рождества он наконец-то получил деньги на билет – их хватило только на то, чтобы добраться до Дейтона. Что произошло? Что случилось с богачом Ламмерсом?

Его встретили на вокзале, домой отправились на автобусе. Хью Линн заметил вереницу такси, но отец аккуратно обошел их, не переставая задавать вопросы и посмеиваясь над своими старыми друзьями из Селмы. Крепко держась за отца одной рукой, другой мать указывала сыну на достопримечательности. Она сказала, что Хью Линн заметно поправился. Наконец, они добрались до дома.

Их квартира располагалась наверху. Дом, в котором они жили, находился в одном из небогатых районов города. На мисс Дэвис было то же самое платье, в котором она работала обычно в фотостудии в Селме. Хью Линн слушал их, не перебивая. Потом он прямо спросил, что произошло. Где Ламмерс со всеми своими деньгами?

Отец все объяснил. У Ламмерса возникли финансовые трудности. Он был занят судебными исками, которые держали его в Цинциннати и требовали постоянного присутствия. Все его счета были заморожены. Он мог потерять свой дом в Дейтоне. Уже с начала ноября Ламмерс оказался не в состоянии поддерживать их деятельность.

– Тогда давайте вернемся в Селму,- предложил Хью Линн. Он замерз. Завывавший за окнами ветер пугал его.

Эдгар покачал головой.

– Мне с тобой надо о многом поговорить,- сказал он.- Есть вещи, которые делают мое возвращение невозможным. Я не могу бросить эту работу, что бы ни случилось. Нынешние трудности – еще одно испытание. И независимо от того, что будет с Ламмерсом, он много сделал для меня. Он на многое открыл мне глаза. Он мне сильно помог.

– Обед готов,- объявила Гертруда. Она обняла Хью Линна и повела его к столу.

– Ты, наверное, здорово проголодался?- поинтересовалась она.

– Откуда же взялись деньги на билет?- спросил Хью Линн.

Он бросил взгляд на стол. Еда была скудной.

– Я продала одну золотую безделушку, она мне все равно не нужна,- ответила мать.

Хью Линн попросил благословения. Сначала все ели молча. Затем Эдгар, Гертруда и мисс Дэвис осторожно начали говорить о новом “повороте” в диагностировании. Хью Линн слушал их, не произнося ни слова.

Закончив еду, они рассказали ему о новом направлении в “чтениях” – они называли их “чтениями жизни”- и о переселении душ.

– Ты мне ничего подобного не рассказывал в воскресной школе,- заметил Хью Линн.- Это правда? Ты этому веришь? Об этом говорится в Библии?

Пытаясь заглушить захлестнувшие его горечь и стыд, он буквально сыпал вопросами. Мало того, что его отец увлекся проблемами психики, и мальчишки часто спрашивали его: “Что случилось с твоим отцом? Чем он занимается?” Вдобавок к этому они теперь перестали быть христианами. Они стали язычниками, язычниками, которые не могли похвастаться богатством. Они были бедны и жили с янки.

– Не знаю, верю я этому или нет,- сказал Эдгар.- “Чтения” утверждают, что это правда. Многие люди верят этому. Все выглядит вполне логично. Мы задавали множество вопросов. Мы спрашивали, почему христианство отвергает идею о переселении душ. Нам ответили, что на ранних этапах идеология христианства не отвергала эту идею. В то время существовала секта гностиков. “Чтения” утверждают, что благодаря их усилиям сохранялась связь между старыми религиями и вновь появившейся.

– Видишь ли,- Эдгар пытался убедить не только Хью Линна, но и себя самого,- явление Христа было предсказано старой религией. Люди, построившие пирамиды в Египте, предсказали Его появление.

– Я никогда об этом не слышал,- сказал Хью Линн.

– Мы обнаружили несколько книг, подтверждающих это,- объяснил Эдгар.- В Англии есть движение, оно называется Британский Израиль и основывается на предсказаниях, найденных в пирамидах. В любом случае, ты знаешь, что Христос не собирался основывать новую религию, он хотел реформировать еврейскую религию, старейшую из религий для поклонявшихся Богу. Подобно всем древним религиям – они называются мистическими,- еврейская вера имела тайную доктрину. Она называлась “каббала”. Ученики, постигшие ее, назывались “посвященными”, они становились высшими священниками. Они знали эзотерический смысл религий, а людям преподносили упрощенный вариант: это была та же философия, тот же моральный кодекс, но более доступные для понимания.

– И на сегодняшний день ничего не изменилось?- спросил Хью Линн.- Высшие священники верят в переселение душ?

– Нет,- ответил Эдгар.- “Чтения” говорят, что когда они распространяли новую веру среди простых людей, то решили опустить учение о переселении душ. С одной стороны, его было трудно объяснить, с другой, его было трудно понять. Оно сильно усложняло жизнь. Добродетель становилась еще более необходимой. Требовалось немалое мужество, чтобы осознать, что жизнь, полная мучений, всего лишь один шаг на пути к небесам. К тому же тот, кто имел лишь поверхностное представление об этой теории, мог сказать: “Ну и что, эта жизнь не единственная. После смерти я в ад не попаду. Так что не будем такими уж добродетельными”. Священники подвергли гностиков преследованиям и в итоге победили, думая, что поступили правильно, поскольку, если бы религию не сделали доступной, она вряд ли получила бы широкое распространение и могла бы сохраниться только в какой-нибудь маленькой секте интеллектуалов или сторонников метафизики.

– Именно ими мы и стали, правда? – спросил Хью Линн.

– Может, мы и имеем какое-то отношение к метафизике,- ответил отец,- но я о ней не имею ни малейшего понятия. Я узнал о ее существовании два месяца тому назад. Но “чтения” говорят, что эта работа не должна привести к образованию новых сект или возникновению ереси. Наша задача- дать то, что мы имеем, тем, кто это ищет. Со временем истина все равно восторжествует. Но первое, что мы обязаны сделать – и это самое важное,- мы сами должны воспринять эту истину и следовать ей. Мы не можем проповедовать истину другим, не имея собственной веры. Именно так мы должны поступить. Сначала мы должны постичь эту идею сами, потом посвятить в нее немногих, затем отдельные группы людей, прежде чем ею овладеют массы. Но всегда она должна оставаться естественным достоянием всех.

– Я не понимаю, что значит переселение душ,- сказал Хью Линн.

– Я тоже,- признался Эдгар,- но ведь существует огромное количество явлений, в которые мы верим, но не понимаем. Я считаю, что теория относительности Эйнштейна верна, но я не понимаю ее. Я верю, что существуют атомы, но я не понимаю как. А ты?

– Я – нет, но ведь некоторые понимают. Ученые, например.

– Некоторые понимают, что такое переселение душ. Например, индусы верят в это. Они понимают.

Хью Линн молчал.

– Я верю, что Иисус тоже проповедовал это учение,- сказал Эдгар.

Он встал и пошел за Библией.

– Вот послушай,- сказал он.- Это из третьей главы Евангелия от Иоанна, где Он беседует с Никодимом. Он говорит Никодиму, что Никодим не увидит Царство Небесное, если не будет рожден повторно. А в пятой главе от Матфея, если помнишь. Иисус говорит, что, не достигнув совершенства, человек не сможет войти в Царство Небесное. Что же происходит, если человек, который умер, не был совершенен? Ведь время от времени, хотя и не часто, умирают люди, которые недостаточно хороши для того, чтобы попасть на небеса. Так не логично ли предположить, что они должны рождаться вновь, чтобы вновь подвергнуться испытаниям? Когда же Никодим спросил Его, как это может произойти, Он ответил: “Ты – учитель Израилев и этого ли не знаешь?” Никодим был членом Синедриона. К тому времени он был одним из посвященных в тайное учение, и поэтому он должен был знать о переселении душ.

– Почему же Иисус не сказал об этом более подробно? – спросил Хью Линн.- Почему Он не приказал своим ученикам проповедовать это учение?

– Он проповедовал среди простых людей,- сказал Эдгар.- Он говорил, что пришел не для того, чтобы изменить закон, а исполнить его. В тот момент мир мог или должен был осознать, что добродетель – явление скорее душевного, нежели физического порядка, а любовь – это самопожертвование, не требующее ничего взамен. Это все есть в пятой главе Евангелия от Матфея. Теперь, если ты внимательно прочитаешь текст, то обнаружишь, что он полностью сходится с теорией о реинкарнации, или переселении душ, согласно которой реален только разум, а мысль влияет на формирование души гораздо сильнее, чем поступки. Поступки – это всего лишь проявление мысли. Поэтому Иисус дал нам закон, который является прямым следствием веры в переселение душ. Сама теория была слишком сложна для людей, поэтому Он допустил, чтобы Его считали образцом совершенной жизни. То, чему Он учил, не вызывает сомнений: только совершенная душа может попасть на небеса. И только Иисус совершенен. Но постепенно христианство стало прививать людям мысль о том, что Иисус – это недостижимый идеал. Сейчас никто не считает, что, для того чтобы попасть в рай, нужно быть похожим на Христа. Но сам Он говорил об этом.

– В том, что люди перестали быть христианами, виновата не церковь,- сказал Хью Линн.

Эдгар листал Библию.

– Вот девятая глава Евангелия от Иоанна, в которой Иисус исцеляет слепого от рождения человека. “Ученики Его спросили у Него: Равви! кто согрешил, он или родители его, что родился слепым?” Раз он был рожден слепым, как мог он быть наказан слепотой за свои грехи? Совершить их он мог только в предыдущей жизни. Разве это не служит доказательством того, что ученики Христа знали о реинкарнации и законе кармы? А вот еще, в семнадцатой главе Евангелия от Матфея. Это после Преображения, когда Иисус просит учеников хранить то, что они увидели, в тайне, “доколе Сын Человеческий не воскреснет из мертвых”:

“И спросили Его ученики Его: как же книжники говорят, что Илии надлежит прийти прежде?

Иисус сказал им в ответ: правда, Илия должен прийти прежде и устроить все; но говорю вам, что Илия уже пришел, и не узнали его, а поступили с ним, как хотели; так и Сын Человеческий пострадает от них.

Тогда ученики поняли, что Он говорит им об Иоанне Крестителе”.

Но ведь понять, что Он говорил им об Иоанне Крестителе, они могли, лишь зная, что в Иоанне Крестителе воплотился Илия.

– Все это кажется притянутым за уши,- сказал Хью Линн.- При помощи Библии можно доказать что угодно. Ты сам это говорил.

– Хорошо, тогда послушай это. Это из Откровения, глава тринадцатая, стих десятый: “Кто ведет в плен, тот сам пойдет в плен; кто мечом убивает, тому самому надлежит быть убитым мечом. Здесь терпение и вера святых”. Разумеется, убивший мечом не погибает сам от меча – по крайней мере в той же самой жизни. И что такое терпение и вера святых, как не понимание, которое превосходит человеческое понимание и оставляет справедливость за законами Господними?

Гертруда и мисс Дэвис закончили мыть посуду. Они сели за стол и присоединились к обсуждению.

– Интересно, почему если я однажды уже была красивая и привлекательная, то теперь ничем не отличаюсь от других? – спросила Гертруда.

– Ты и сейчас красивая,- галантно ответил Эдгар.

– Да нет же,- возразила Гертруда.- Мужчины на улице меня не замечают и не присылают мне орхидеи.

– Просто ты не смогла правильно воспользоваться своей красотой, когда у тебя была такая возможность,- объяснил Эдгар.- Теперь тебе приходится обходиться без этого. Если ты не можешь правильно воспользоваться имеющейся добродетелью, ты ее теряешь. Так я это понимаю. Поэтому я беден, а тебе никто не присылает орхидеи.

Хью Линн, заинтересовавшись, наклонился вперед.

– И кем же ты был в прошлой жизни? – спросил он.

Они рассказали ему об этом, а потом показали записи того, что они называли “чтениями жизни”. Обычно каждое “чтение” начиналось со следующих слов: “Мы видим, что дух и душа слились в данном индивиде поздно вечером – в 11 часов 29 минут. Мы считаем, что душа и дух совершили перелет на данную планету при воздействии сил с планет Венера, Юпитер, Меркурий и Нептун, при этом сохранялось неблагоприятное воздействие Марса”. После астрологических толкований шло описание переселения души: “Естественно, мы даем описания только тех переселений, которые могут быть полезными. Это следует понимать так, что речь пойдет о тех появлениях данного индивида на Земле, которые оказали на него непосредственное влияние”.

Описания реинкарнаций занимали огромное место, но вместе с тем можно было заметить общее сходство: они все были посвящены проблемам развития души. В этом отношении они были похожи, несмотря на всю несхожесть описываемых жизней – места, времени, занятий, социального статуса и прочего. В задачу ныне живущей личности входило разобраться в этих основополагающих проблемах. Все, что было к этому моменту достигнуто, являлось активным началом личности. Остальная часть личности была пассивна.

– Мне нравится, что “чтения жизни” подсказывают тебе, как надо поступать,- сказала мисс Дэвис.- Многие люди не знают, те ли поступки они совершают. Они могут любить свою работу и при этом сомневаться, тем ли они занимаются. “Чтения жизни” указывают человеку на его способности и на то, к чему у него лежит душа.

– Почему же люди сами не знают этого? – спросил Хью Линн.

– Знают, конечно,- возразил Эдгар,- но боятся следовать своему внутреннему голосу. Они поступают на работу, потому что есть вакантное место, а потом по каким-нибудь экономическим соображениям боятся оставить это место и попробовать себя в чем-то новом, чем они действительно хотели бы заняться. Окружающие их отговаривают. Свободная воля наталкивается на массу препятствий. Если бы человек знал, что он должен делать, и делал это, не встречая никакого сопротивления и не испытывая никаких сомнений, все было бы слишком просто: жизнь была бы чересчур легкой.

– А ты выяснил, каким образом получил свою психическую энергию?- спросил Хью Линн.

Ему показали объяснение, полученное во время одного из сеансов. Это произошло из-за двух обстоятельств. Когда-то Эдгару удалось достичь величайших высот в развитии души, но в своих последующих жизнях он совершил ряд поступков, которые привели его душу к состоянию полной нестабильности. Его нынешняя жизнь была возможностью искупить свою вину. Эта жизнь – решающая; его специально поставили перед выбором: величайший соблазн или возможность творить добро.

Одно из его появлений на Земле привело к тому, что он был тяжело ранен в сражении. Его оставили на поле боя, решив, что он мертв. Не теряя сознания и испытывая невероятные физические мучения, он прожил несколько дней. Лишенный возможности двигаться, он ничем не мог облегчить своих страданий, разум был его единственным орудием против боли. Перед смертью его разум возвысился над телом и физической болью. Так как любое достижение, хорошее или плохое, не пропадает, способность контролировать тело и его ощущения стала особенностью его индивидуальности. Теперь эта особенность является испытанием для Эдгара Кейси. Используемая в добрых целях, она вознесет его к тем высотам душевного совершенства, которых он когда-то достиг. Если же он будет использовать эти способности в эгоистических целях, то опустится на самое дно человеческого общества.

– А для меня вы проводили “чтения жизни”? – Хью Линну было ужасно интересно, но он не хотел этого показывать. Все, о чем здесь шла речь, звучало довольно убедительно, но такого просто не могло быть. И все это ставило их вне всякой законности. Церковь просто не захочет слушать такую чепуху, да и ни один нормальный человек этому не поверит. Только сумасшедшие– к ним будут обращаться только сумасшедшие, и его будут считать одним из них.

До сих пор он мог говорить всем, что его отец – фотограф. Остальное было просто хобби – некий “эксперимент”. Если теперь его спросят, чем занимается его отец, ему придется сказать, что он – медиум. И ему придется отвечать так этим янки.

Хью Линну показали сделанное для него “чтение жизни”. Его провели за несколько дней до приезда сына, это было рождественским подарком.

– Ничего не понимаю,- сказал он, прочитав.- Если я был этими людьми, тогда я не узнаю самого себя. Они на меня не похожи.

– Они и не были похожи на тебя,- подтвердил Эдгар.- Но и ты нынешний не похож на того, кем ты был несколько дней тому назад в Селме; ты не похож на того Хью Линна, который несколько часов тому назад ехал в поезде. Ты не похож на того, кто несколько минут тому назад сел за обеденный стол. Каждый раз, когда нас посещает мысль, она изменяет все наше существо. Некоторые мысли меняют нас незначительно, другие производят настоящий переворот. Но все они без исключения так или иначе влияют на нас. Твое сознание сравнивает каждый новый жизненный опыт и каждую новую мысль со всем жизненным опытом и мыслями, которые ты приобрел за всю свою жизнь. Твое подсознание – разум души – сравнивает каждый новый жизненный опыт и новую мысль со сходными мыслями и опытом, приобретенными тобой за все твои жизни. Но кроме того, разум сверхсознания – то есть сознание души -сравнивает каждый новый жизненный опыт и мысли с истиной – с истинным законом. Таким образом, твои прошлые мысли и поступки непосредственно влияют на твои будущие мысли и поступки. Например, ты подвергаешься какому-то испытанию. Твое сознание делает свои сравнения и суждения; подсознание делает свои сравнения и суждения; сверхсознание делает свои сравнения и суждения. В результате на основе этих сравнений и суждений ты даешь свою оценку, формируешь свое отношение к данному жизненному опыту. Это довольно длительный процесс. В течение нескольких дней могут доминировать суждения сознания. Затем, после так называемых “размышлений”, возникает более обоснованное мнение. И наконец, после периода “осознания” делается беспристрастное, мудрое, универсальное заключение. Но и это еще не все. Все твои будущие мысли и поступки, связанные с данным жизненным опытом, влияют на твое отношение к нему и на твое мнение. Поэтому не только твое прошлое постоянно оказывает влияние на тебя, но и ты постоянно влияешь на свое прошлое. Ежедневно, ежеминутно с каждой новой мыслью твое прошлое, твое настоящее, твое будущее меняются.

– Ты думаешь, здесь действительно говорится обо мне?- спросил Хью Линн.

– Если судить о том, что ты делал до сих пор, тут речь действительно о тебе. Тебе ведь только шестнадцать. А это описание зрелого человека. Многие черты характера, приписанные тебе,- это черты взрослого человека. Так что придется немного подождать. Я знаю,- добавил Эдгар,- что мое “чтение” полностью мне подходит.

– Никаких сомнений,- подтвердила Гертруда. Разговор затянулся за полночь. На следующий день он продолжился. С тех пор переселение душ и “чтения жизни” стали предметом постоянных бесед за столом по вечерам.

Хью Линн не изменил своего скептического отношения. Все это напоминало ему оккультизм, а оккультизм он обычно связывал с таинственными гадалками, женщинами, верившими в теософию, и склоняющимися над хрустальным шаром индусами в тюрбанах.

Вместе с тем он не мог отказать теории в обоснованности, и, оставаясь скептиком, Хью Линн стал замечать, как его жизнь начала постепенно меняться под ее влиянием. При виде злого, неуклюжего или покалеченного сверстника он неизменно думал о карме. Его отношение к нему определялось теперь мыслью о том, что мальчик расплачивается за что-то и поэтому нуждается в помощи и поддержке. Неожиданно для себя он стал проявлять сострадание к обездоленным и увечным.

При содействии друга Ламмерса Хью Линн получил стипендию в престижной школе Морейн Парк. Там использовали прогрессивные методы обучения, в эту же школу, но только в начальные классы, стал ходить его шестилетний братишка Экен.

Это была единственная часть плана Ламмерса, которую он смог выполнить. Мальчики посещали одну из лучших школ, а в остальном семья влачила нищенское существование. Денег не хватало, никогда нельзя было сказать заранее, откуда возьмутся новые денежные поступления. Индейка для рождественского обеда была костлявой, не было теплой зимней одежды, за помещение, арендованное в отеле “Филлипс”, не платилось в течение многих месяцев.

Больше всего помогал изобретатель Томас Б. Браун. У него развивалось глухота. Следуя советам диагностирования, он поправил свое здоровье, и после этого Эдгар посвящал большую часть “чтений” проблемам, возникавшим в его лаборатории.

Помощь поступала и от Медисона Байрона Вирика, управляющего фабрикой “Вестерн юнион” в Чикаго. Вирик страдал диабетом, и ему приходилось следовать диете, названной во время диагностирования. Как и всякая другая диета для диабетиков, эта предписывала иерусалимские артишоки, являвшиеся естественным источником инсулина.

Были и другие заинтересованные лица, уже составившие план создания ассоциации и строительства больницы. Одна из групп, в которую входили врачи, хотела начать ее строительство в Чикаго. Другая остановила свой выбор на местечке в ста милях от Дейтона.

“Чтения” отвергли оба предложения. Строительство должно вестись в Вирджинии-Бич. Были приведены доводы: Эдгар Кейси должен жить вблизи больших водных пространств. Это необходимо ему, чтобы чувствовать себя здоровым. Кроме того, любая деятельность психического плана лучше проходит вблизи воды. Чтобы получить курс лечения, люди, обращавшиеся за помощью, должны были совершить путь по воде, что помогло бы им настроиться на нужный лад и способствовало бы успеху “эксперимента”. Состояние человека, обращающегося за “чтением”, было особенно важно.

Кроме того, требовалась всего лишь одна ночь, чтобы добраться до Вирджинии-Бич из Нью-Йорка, Филадельфии, Балтимора и Вашингтона. Многим людям будет под силу такое путешествие, и вместе с тем они окажутся вдали от своих повседневных забот.

К тому же этот район Вирджинии должен был в будущем стать важным финансовым и торговым центром. Такое место показалось идеальным для осуществления имевшихся планов; именно здесь они могли быть реализованы наилучшим образом.

Настойчивое упоминание Вирджинии-Бич сделало создание наметившейся ассоциации невозможным. Постепенно группы распались, остались только те, кто нуждался в помощи.

Одним из них был Мортон Херри Блументаль, невысокий, спокойный, приветливый еврей. Это был биржевой маклер из Нью-Йорка, ему помогал его брат Эдвин. Через Дейва Кана, который, следуя указаниям “чтений”, отправился в Нью-Йорк и стал заниматься производством мебели, он услышал об Эдгаре и приехал в Дейтон, рассчитывая на сеанс. У него было воспалено ухо. Следуя предписанному лечению, он быстро поправился. Для него провели “чтение жизни”, а также несколько дополнительных “чтений”, посвященных его предыдущим появлениям на Земле. Интерес, который в юности он испытывал к философии, снова проснулся. Он стал участвовать в “чтениях”, посвященных самым разным вопросам метафизики и теологии.

Между тем его биржевые дела процветали. Ему и его брату было за тридцать. Они были уроженцами Алтуны, штат Пенсильвания, где их отец держал небольшую табачную лавку. Некоторое время Мортон проучился в Университете в Питтсбурге. В Нью-Йорке молодым людям пришлось много и упорно работать, прежде чем они достигли своей цели – получили место на бирже. Эдвин, осторожный торговец, работал в биржевом зале. Мортон вел дела компании. При постоянно расширяющемся рынке состояние братьев постепенно росло.

Мортон с энтузиазмом воспринял весть о том, что “чтения” настаивают на размещении больницы или любого другого постоянного учреждения в Вирджинии-Бич. Он полагал, что “чтениям” надо следовать неукоснительно, и, кроме того, Вирджиния-Бич его вполне устраивала.

– Вам нужно ехать туда.- сказал он Эдгару.- Я дам денег.

Эдгару даже страшно было подумать, какое несчастье ждет теперь капиталы Мортона, решившего помогать “чтениям”. Ведь все, кто отваживался на такой поступок, непременно разорялись. Был ли Мортон тем самым человеком? Был ли он тем самым евреем, о котором говорилось в “чтениях”? Эдгар согласился на переезд. Это не могло быть хуже Дейтона, и, если Мортон не сможет выполнить свои обещания, они по крайней мере останутся в том месте, на которое упорно указывают “чтения”.

Но сначала они отправились в Нью-Йорк, чтобы провести серию сеансов, посвященных планируемой организации, и встретиться со знакомыми Мортона и Дейва, которые слышали об Эдгаре и хотели присутствовать при диагностировании.

Теперь все сеансы проводила Гертруда, и результаты стали лучше и полнее. Она решила, что раз благополучие семьи зависит от “чтений”, то ее долг сделать все, чтобы они были успешными. Более того, здоровье Эдгара во многом зависело от того, как прошло диагностирование. Делавший внушения человек был той нитью, которая связывала медиума с его обычной формой существования. Кто, как не жена, самый близкий и любящий человек, мог обеспечить наиболее надёжную связь? Во время “чтений” такое решение было не только одобрено, но и предложено, чтобы при проведении “чтений жизни” медиум находился в другом положении. Обычно он лежал на наклонной плоскости головой на юг, строго по линии север-юг. Во время “чтений” удалось установить, что если он будет лежать головой на север, то головокружения, которые иногда появлялись после “чтений жизни”, прекратятся. “Это связано с полярностью” – таково было объяснение.

На сеансах задавалось множество вопросов о планируемой организации и о людях, входящих в нее. Здесь информация повторялась дословно. Вновь и вновь настойчиво говорилось, что ни точное соблюдение законов, ни тщательные расчеты не принесут результатов, если все члены организации и ее лидеры не будут объединены общей целью: “Поручите дело тем, кто хочет действовать; изберите тех, кто предлагает себя”. В основе должна лежать идея; к ней не только нужно стремиться, ее нужно воплотить в жизнь. Так как планируемая организация должна основываться на идее служения, все ее члены должны быть преданы этой идее. Так как цель организации – просвещение, ее члены должны были быть людьми просвещенными.

– Об этом говорилось всегда,- объяснил Эдгар Мортону,- и в этом причина того, что все попытки что-либо сделать провалились. Люди, принимавшие участие в этом деле, всегда пытались извлечь из него выгоду для себя.

– Понятно,- кивнул Мортон.- Но на этот раз все будет по-другому. Когда вы сможете переехать на побережье? Я подыскал там для вас дом. Если он вам понравится, то я куплю его для вас.

– Купите?

– Да, это на Тридцать пятой улице. Номер сто пятнадцать. Лучше запишите; поторопитесь, если хотите поспеть туда до конца купального сезона. Ведь август уже кончается.

Эдгар не дослушал до конца. Он пошел к Гертруде. Та, узнав новость, села от неожиданности.

– Наш собственный дом? – спросила она.- Ну, это уж слишком!

– Скорее отправляемся туда,- решил за всех Хью Линн,- пока там можно еще купаться.

– Там можно купаться и зимой,- возразила мисс Дэвис, которая для всего семейства стала просто Глэдис.

Глава 17

Выйдя из автобуса, они оказались под струями проливного дождя. Пришедший с северо-востока шторм превратил море в пенящуюся бушующую стихию, а дорогу, на которой они стояли,- в непроходимое грязное месиво. Они медленно шли вверх по Тридцать пятой улице, пытаясь в пелене дождя разыскать свой новый дом.

Дом стоял на песчаном холме на южной стороне улицы; его окна выходили к пустырю, за которым иногда проглядывало море. Не было никакой дорожки или тропинки, которые вели бы к дому. Из-за шторма в нем не было света. Обойдя все комнаты, Эдгар доложил, что отсутствует также печка. Это был летний дом, для прохладных ночей предназначался камин.

Шторм продолжался три дня. Когда он утих, семейство отправилось осматривать Вирджинию-Бич. Дощатый настил рядом с берегом был полностью разрушен штормом, его останки были разбросаны по песку. Новая бетонная дамба, которую начали было строить, оставалась незавершенной.

Большинство гостиниц было закрыто, магазины, за исключением лавочки на Семнадцатой улице, не работали. Почти все дома были заколочены. Стоял сентябрь; купальный сезон уже закончился.

Дома постоянных жителей находились далеко друг от друга, каждый из них был окружен несколькими пустующими летними домиками. В ближайших трех кварталах Тридцать пятой улицы не было ни одного заселенного дома. В лавочку на Семнадцатой улице товар, по-видимому, доставляли раз в день.

Когда быт наладился, они стали проводить вечера у камина, обсуждая одну и ту же тему: почему “чтения” называли именно Вирджинию-Бич?

За последние пятьдесят лет Вирджиния-Бич стала превращаться в модный курорт для жителей Вирджинии и Северной Каролины. Городок постепенно разрастался, но в нем мало что менялось. В двадцатые годы с появлением автомашин начался его расцвет. Благодаря автомобилям жители Вирджинии и Северной Каролины могли теперь приезжать сюда на выходные и город наполнялся туристами. Некоторые жители расположенного неподалеку Норфолка стали строить здесь дома для постоянного жительства. Вскоре должно было начаться строительство гигантского отеля “Кэвелир”, по планам местной торговой палаты отель должен был стать центром торговых связей с Нью-Йорком. При отеле собирались создать школу верховой езды, построить два поля для игры в гольф и открыть элитарный танцевальный клуб.

Все только начиналось. Они видели, как закладывается фундамент отеля “Кэвелир”; они бродили по побережью и наблюдали, как сооружается дамба; открывая “Ньюз”, еженедельную газету Вирджинии-Бич, они узнавали о том, что покупается земля и приобретаются здания. Но у них не было ни друзей, ни соседей, и время тянулось мучительно медленно. Океан был их лучшим другом.

Однажды, бродя в дюнах, Гертруда обнаружила кучу кирпичей. По-видимому, их кто-то выбросил. Вся семья с радостью принялась за работу. Погрузив кирпичи на тележку, они привезли их к дому и сделали дорожку. Мальчик, служивший на посылках в лавке, рассказал об этом своему хозяину, и вскоре весь город только и говорил что о “предприимчивых янки” с Тридцать пятой улицы, которые соорудили мощеную дорожку.

В основном “чтения” проводили для Мортона. Его интересовало все, он хотел знать обо всем досконально. Он присылал длинные письма, в которых описывал свою реакцию на ответы, полученные им после “чтений”, и задавал новые вопросы относительно этой реакции. Его энтузиазм с каждым днем возрастал. По вечерам он посещал лекции по философии, и проблемы, возникавшие в процессе обучения, разрешались при помощи “чтений”. Анализу подвергались его мысли, сны, чувства, предчувствия и планы. Он звонил раз, а иногда и два раза в день. При первой же возможности Мортон приезжал на побережье.

Он упорно пытался создать законченную философскую систему. Сложность проблем, которые он пытался разрешить, представляла основную проблему. Иногда на его вопросы давались такие ответы, которые он был не в состоянии понять. Иногда “чтения” сообщали, что ответ стоит за гранью человеческого понимания. Часто речь шла о том, что если в своей жизни он не будет следовать истинам, которые он искал, то это принесет ему много вреда.

Однажды, когда Мортон узнал, что Арктур является местом остановки для душ, покидающих Солнечную систему, и что на этой звезде душа выбирает для себя следующий жизненный опыт, он спросил, на каком этапе своего развития душа может достичь этой звезды.

“Об этом нельзя говорить”- таков был ответ.

Мортон начал писать книгу под названием “Рай на Земле”. Она начиналась такими словами: “Душа человека тоскует о мире. Дух протестует, возвышая жизненный опыт до эмоциональных высот, с которых мы неизбежно бываем низвергнуты в пучину разочарований. Волнение, но не реальное и длительное счастье, есть результат нервного возбуждения. Это чувство нельзя сделать постоянным, другими словами, счастье нельзя обрести, живя так, как будто данный момент будет длиться вечность”.

Шла унылая зима. Их занятия состояли в проведении “чтений” для Мортона, в сидении у камина и долгих прогулках по берегу и дюнам. Хью Линн целыми днями пропадал в школе бизнеса в Норфолке. Экен ходил в местную школу.

Весна наступила рано, и Эдгар сразу же принялся за работу. Он разбил сад и построил курятник. Он засеял лужайку и сделал цветочные ящики для крыльца. Мортон аккуратно платил за каждый сеанс, и теперь у них были деньги в банке. Семья купила “форд” и печь. Хью Линну сказали, что осенью он может поступать в колледж. Он безрезультатно перерыл кучу каталогов, затем для него провели “чтение”, чтобы узнать, что ему делать.

Ему был дан совет поступать в Университет Вашингтона и Ли в Лексингтоне, штат Вирджиния, так как там он мог встретить многих сверстников, с которыми уже общался в прошлой жизни. У него появилась возможность на практике проверить учение о реинкарнации, к которому он по-прежнему относился скептически.

“Я поеду туда и либо докажу, либо опровергну эту теорию”,- решил он.

Лето на побережье было просто божественным. Пустовавшие зимой дома заполнились людьми; по всей Атлантик-авеню, от отеля “Кэвелир” до Семнадцатой улицы, открылись гостиницы и магазины. Население выросло с двухсот человек до тридцати тысяч. Хью Линн встречал на улицах так много красивых девушек, что перестал их бояться. Он уехал в университет в середине сентября.

20 октября Эдгар получил телеграмму от своей сестры из Хопкинсвилла. Его матери, которая уже долгое время болела, стало хуже. Сестра просила провести для нее диагностирование.

Когда он проснулся после сеанса, Гертруда и Глэдис плакали.

– Ты должен немедленно ехать домой, Эдгар; она долго не проживет,- сказала Гертруда.

Он приехал в Хопкинсвилл 22 октября. Мать встретила его у двери. Она была бледна и, очевидно, плохо себя чувствовала, но все-таки она улыбалась.

– Я так рада, что ты приехал,- сказала она.- Ты мне сейчас нужен.

Утром сквайр отвел Эдгара в сторону и попросил провести диагностирование. Его провели, пока мать отдыхала, но результат был тот же: “Душа готова покинуть землю; не печальтесь”.

В тот вечер матери стало хуже; она легла в постель и больше уже не вставала. Она умерла вечером 26 октября. Эдгар сидел подле нее. Она была в сознании до последнего момента и, улыбаясь, разговаривала с ним.

– Сынок, ты долгое время поддерживал свою больную мать,- сказала она,- но теперь я умираю… Мы были верными друзьями. Ты был мне хорошим сыном… Не оставляй своего отца и сестер. Ты – их опора. Бог наделил тебя даром, которого нет ни у кого… Оправдай это доверие.. Не забывай молиться. Не проводи “чтения”, если чувствуешь, что этого не хочет Всевышний… Тяжело уходить, но твои молитвы были услышаны: ты нашел то самое место на берегу. Я знаю, ты там останешься и добьешься своего… А меня ждут…

6 мая 1927 года в штате Вирджиния была основана Ассоциация национальных исследователей. У нее был следующий девиз: “То, что мы в силах сделать,- свидетельство нашей любви к Богу и Человеку”. В задачу Ассоциации входило “проведение исследований в области психики и практическое применение знаний, полученных с помощью психического феномена”.

“Хотя Ассоциация основывается на психической деятельности мистера Эдгара Кейси и непосредственной ее целью является оказание физической, умственной и духовной поддержки, которую тысячи людей получили и получают от мистера Кейси, основная ее задача – это образование: просвещение личности, с тем чтобы она могла достичь более тесной связи с высшими силами разума, чтобы она своими силами могла подняться на более высокий уровень развития разума, а также получила материальное благосостояние для своего физического благополучия в материальной среде. Выполнение этой задачи позволит человеческой расе использовать во благо интроспективный метод получения знаний, который можно применять как в физической, так и в духовной сферах жизни. С его помощью индивиды смогут развить свою интуицию до таких высот, что ими будет управлять разум высших измерений. Это всеобъемлющая цель и идеал данной Ассоциации”.

Эдгар все это не совсем понимал (это было дело рук Мортона), но он уловил главное – будет построена больница и “чтения” будут научно изучаться. Мортон стал президентом Ассоциации. Его брат Эдвин, Дейв Кан, Вирик и Томас Браун, Хью Лин и владелец недвижимости в Вирджинии-Бич Ф.А. Ван Паттен стали вице-президентами. Эдгару определили должность секретаря и казначея, Глэдис- помощника секретаря. Было создано учредительное правление, в которое вошли Дейв, Эдвин и бизнесмен из Чикаго Франклин Ф. Бредли. Попечительский совет состоял из членов правления, а также Гертруды и жен Дейва и Мортона.

В соответствии с уставом каждый обращающийся за “чтением” сначала должен был стать членом Ассоциации, тем самым выразив свое согласие участвовав в психологических исследованиях. Это должно было защитить Эдгара от каких-либо нападок со стороны закона. До сих пор подобного не случалось, но с ростом известности такая возможность увеличивалась.

Члены Ассоциации имели доступ к ее собственности: они могли пользоваться больницей, библиотекой, записями сеансов, данными исследований и прочим. Все “чтения” считались собственностью того, для кого они проводились, но Ассоциация должна была хранить копии записей, а студенты могли изучать их при условии, что личность их владельца сохранялась в тайне. Владельцы могли дать разрешение на исследование записей своих диагнозов, они также могли обратиться с просьбой разрешить своим друзьям воспользоваться ими. Особого внимания требовали “чтения жизни”, так как они носили более личностный характер, нежели медицинские диагнозы.

– Никого не интересуют ваши почки,- заметил как-то Эдгар – а вот ваша прошлая жизнь может заинтересовать многих.

Неожиданно для себя он осознал, что ранняя церковь приняла мудрое решение, отказавшись от идеи переселения душ как от опасного и ненужного учения. Почти всегда у людей складывалось ошибочное представление о том, что они узнавали из “чтений жизни”.

Если человеку сообщали, что когда-то, в одной из своих прежних жизней, он был богат и обладал большой властью, то он сразу же мирился с нынешним незавидным положением и рассматривал свое прошлое как только что полученное наследство. Если женщина узнавала, что когда-то была неотразима и блистала в обществе, то это моментально успокаивало ее, и больше она уже не обращала внимания на свою чрезмерную полноту и непривлекательность.

Эдгар обнаружил, что люди отказывались понимать смысл сказанного, что как раз и являлось свидетельством низкого душевного развития человека в данный момент. “Чтение жизни” представляло собой анализ душевных ценностей, и, если одно из душевных качеств, когда-то существовавших, теперь отсутствовало, это должно было вызвать беспокойство. Неизвестно по каким причинам, в предыдущих жизнях большинство душ обладало большей добродетелью, чем в нынешней жизни, но то была добродетель неведения. Путь развития души неизменно вел вниз до тех пор, пока по воле сознательного выбора не устремлялся опять вверх. Следовательно, не было никаких оснований гордиться добропорядочной жизнью десять или пятнадцать тысяч лет тому назад. Гордиться следовало только тогда, когда личность вновь приобретала благородство и интеллект, но на этот раз ценой сознательных усилий.

Существовала и другая тенденция – рассматривать душу в качестве постоянной личности. Люди обычно говорили: “Значит, я был тем-то и тем-то. Свою предыдущую жизнь я прожил в Англии”. Если же Эдгар пытался разубедить собеседника, объясняя, что каждое воплощение души представляет собой отдельный жизненный опыт, связанный с другими жизненными опытами души только тем, что они являются частичками одного большого целого, то он очень часто сталкивался с нежеланием это понять, особенно если ему приходилось иметь дело с женщинами.

– Но ведь вы сами сказали, что я была рабыней, и меня освободил мой господин, потому что полюбил меня! – возражала одна из них.

– Из того, что вы сказали обо мне, получается, что я была куртизанкой,- замечала другая посетительница с внешностью старой девы.

Эдгар испытывал чувство благодарности к отцам ранней церкви, которые подвергли гонениям гностиков. После ухода посетительниц он обычно отправлялся кормить кур.

Теперь в доме ни на секунду не замолкали голоса. Сквайр переехал жить к сыну, а летом 1927 года Хью Линна навестил Томми Хауз и остался на осень, чтобы посещать местную среднюю школу. На побережье часто приезжали Мортон и Дейв Кан, который к тому времени уже женился и стал президентом мебельной компании. Мортон собирался приобрести землю для строительства больницы и университета. Ничто не могло поколебать его решимости продолжать начатое дело. И теперь, когда его богатство, благодаря продажам скота, приумножалось, он не видел никаких причин для дальнейших отсрочек.

Однажды в начале 1928 года к дому подъехал невысокий плотный мужчина с большим количеством ключей на цепочке для часов. Он представился как доктор Уильям Мосли Браун, заведующий кафедрой психологии в Университете Вашингтона и Ли.

– Ваш сын Хью Линн учится у меня,- сказал он.- Я заявил как-то, что могу вывести на чистую воду любого медиума. Тогда ваш сын попросил меня приехать сюда, чтобы вывести на чистую воду его отца.

Он улыбнулся. Эдгар улыбнулся в ответ. Они пожали друг другу руки, и доктор Браун начал задавать вопросы. Он изучал записи “чтений”, присутствовал на нескольких сеансах и, наконец, растерянно приглаживая свои седеющие волосы, признался, что зашел в тупик.

– Я не в состоянии вас разоблачить,- сказал он.- Но и проигнорировать тоже не могу. Это явление существует, и я вынужден в него поверить.

Он стал членом Ассоциации и попросил провести “чтения” для него и для членов его семьи. Эдгар в растерянности покачал головой.

– Золотой век, кажется, наступил,- сказал он.

Глава 18

Они разбили площадку для строительства больницы ранним весенним днем. В тот день был сильный прилив и дул порывистый южный ветер. Строительство намечалось на песчаной возвышенности в районе Сто пятой улицы, между отелем “Кэвелир” и мысом Генри. Стоя высоко на дюнах лицом к морю, Эдгар испытывал чувство умиротворения. Оглядываясь на Мортона, он испытывал страх.

Все то, о чем он так мечтал и к чему стремился, зависело от прихоти одного человека. Что было у Мортона на уме, какие чувства владели им, когда определялась будущая судьба больницы и “чтений”? Как бы ему хотелось, чтобы все было по-другому. Ведь уже были Кетчум и Ноу, Фрэнк Мор, Дейв и люди из Техаса, его друзья из Бирмингема и Ламмерс. Все они пытались что-то сделать и потерпели поражение. Ждал ли успех этого хрупкого невысокого еврея, который стоял и с самодовольным видом курил сигару, наблюдая за строителями?

Ему хотелось в него верить. Ведь если больница начнет работать, то появятся и другие люди, и можно будет создать фонд пожертвований, что сделает больницу независимой от Мортона. Это было бы лучше всего. Тогда Мортон мог бы посвятить себя целиком университету, который и сейчас занимал его все больше и больше.

Пока больница строилась, Эдгар и Гертруда каждый день приходили и наблюдали за строительством. Часто Эдгар брал в руки молоток или пилу и принимался за дело. Сначала плотники в недоумении наблюдали за ним, пока не поняли, что перед ними не новичок.

– По-моему, тебе и раньше приходилось плотничать,- заметил один из них.

– Я вырос на ферме,- пояснил Эдгар.- Нам все приходилось делать самим.

Плотники закивали головами, заулыбались ему. Один из них предложил ему жевательного табаку.

Все лето Хью Линн и Томми Хауз проработали на стройке простыми рабочими. Томми закончил среднюю школу, и теперь ему предстояло выбрать для себя колледж. Хью Линн уговаривал его поступать в Университет Вашингтона и Ли.

– Это самое лучшее учебное заведение на Юге,- доказывал он.- Его основал Джордж Вашингтон, а генерал Ли был его президентом. Это место для джентльменов. Нигде так хорошо не одеваются, как там. Имеются свои традиции. Все приветливы друг с другом, и все прекрасно одеваются. Никаких свитеров и футболок.

– Я не люблю наряжаться,- заметил Томми.

– Да и профессора там что надо,- продолжал Хью Линн.- У нас есть один молодой профессор, он преподает английский. Так вот, он приглашает нас каждое воскресенье к себе, и мы читаем у него пьесы и пьем чай.

– На самом деле?- спросил Томми.

– Разве ты не хочешь стать настоящим джентльменом?- спросил Хью Линн.

– А почему в вашем университете нет совместного обучения? – спросил Томми.

Хью Линн был возмущен до глубины души.

– Так все дело в твоей девушке! – воскликнул он. В конце лета Томми изменил свое решение.

– Пожалуй, я поеду с тобой,- сказал он.

– Я знал, что уговорю тебя,- гордо заметил Хью Линн.

– Моя девушка будет учиться в педагогическом колледже в Фармвилле,- сказал Томми.- Я смогу навещать ее по выходным, если буду учиться в Университете Вашингтона и Ли.

Доктор Хауз и Керри тоже перебрались на побережье. Доктор Хауз оставил работу в Хопкинсвилле и был готов взять под свою ответственность больницу. Керри должна была стать сестрой-хозяйкой.

– Когда я работал в Хопкинсвилле, мои пациенты были не в своем уме,- мечтательно говорил доктор Хауз.- Теперь все думают, что я не в своем уме. Я ждал этого двадцать лет, Эдгар.

В сентябре мальчики отправились учиться. Строительство быстро продвигалось. В ноябре здание было завершено и готово к эксплуатации. Строительство обошлось примерно в двести тысяч долларов. Мортон считал, что строительный материал должен быть только лучшего качества. Его он и покупал.

Больница была рассчитана на 30 человек. Это была не просто больница. Она задумывалась как дом для больных, особенно для тех, кто не мог сам передвигаться. Здесь же первое время должны были проводиться различные мероприятия Ассоциации. Здесь размещался лекционный зал и библиотека, помещение для хранения записей диагностирования и различные служебные помещения. Просторная, богато обставленная гостиная окнами выходила на океан. С трех сторон дом окружала застекленная веранда, которая на лето превращалась в открытую. С тыла располагался гараж, рассчитанный на двенадцать машин, помещения для обслуживающего персонала и теннисный корт. Вниз к океану вела лестница длиной в триста ярдов. Каждый дюйм окружающего больницу пространства был покрыт дерном, что очень напоминало лужайку – большую и единственную лужайку между отелем “Кэвелир” и мысом Генри. Счет за земляные работы и дерн составил десять тысяч долларов.

Церемония открытия состоялась 11 ноября, в День примирения. Хью Линн и Томми приехали из университета, прибыл и доктор Браун, который должен был выступить с приветственной речью. Из Нью-Йорка приехали Мортон, Дейв, Эдвин и их жены, из Дейтона- Томас Браун, из Чикаго – Бредли. Накануне приезда гостей Эдгар как во сне бродил по коридорам, время от времени заходя в комнаты.

Вновь и вновь он говорил Гертруде: “Именно об этом я и мечтал. Надеюсь, нас ждет успех”.

Толпа заполнила гостиную, многим пришлось разместиться в библиотеке и лекционном зале. Мортон, улыбающийся и счастливый, передал здание Ассоциации. Эдгар, не сводя глаз с переливающегося вдали океана, едва сознавая, что говорит, принял дар:

– Когда твои молитвы услышаны, ты осознаешь, что единственное, к чему пригодны слова,- это молитва, поэтому вместо того, чтобы говорить, лучше вознести благодарственную молитву… а затем вновь молиться о том… чтобы все наши старания были не напрасны. Ведь хотя нам и кажется, что мы достигли цели, это всего лишь начало. Нам оказано огромное доверие. От нас теперь зависит, оправдаем ли мы его… Я сделаю все, что от меня зависит, чтобы каждый, оказавшийся в этой больнице…

Когда Эдгар закончил речь, Мортон представил доктора Брауна. Слушая его речь, Эдгар неожиданно осознал, что количество ученых степеней доктора Брауна равняется количеству лет, проведенных Эдгаром на школьной скамье. Все это вызывало чувство нереальности происходящего, а ранний осенний закат, причудливо разбросавший тени по комнате и на лицах людей, почти убедил его, что все это – сон. Он посмотрел на Гертруду, Керри, на доктора Хауза, Хью Линна, Томми и маленького Экена, притулившегося на стульчике в углу. Они тоже выглядели нереально. Вдруг они все проснутся и окажутся в Хилле, сидящими вокруг тети Кейт и спорящими о политике?

Доктор Браун продолжал монотонно:

– Это значительное и радостное событие. Я поздравляю основателей движения – а они здесь, среди нас, – с тем, что они смогли создать принципиально новый подход к проведению научных исследований. Я благодарю тех, кто пожертвовал своим временем и своими средствами, чтобы хотя бы в некоторой степени осуществить эту многолетнюю мечту. Я уверен, что эта экспериментальная лаборатория, главной целью которой является использование любых знаний, любых открытий, любых изобретений на благо человека, станет признанным центром истины и мудрости, и, как сказал Эмерсон, пусть дорога, ведущая к дверям этого дома, никогда не зарастет. Пристальное внимание будет уделяться здесь религии и науке, философии и психологии, истинам, открытым нашими предками и современниками. Здесь не будет места обману, мошенничеству и шарлатанству. Любая истина, независимо от того, кто ее открыл, в какой стране и в каком веке, будет использоваться для того, чтобы улучшить жизнь человека. Вы можете заметить, что это дерзкий проект. Да, конечно, но до тех пор, пока не будут собраны под одной крышей, как здесь, в одной лаборатории религиозные, научные, философские и любые другие истины, мы не добьемся той интеграции человеческих знаний, которая является sine qua non[16] человеческого прогресса. Поэтому данное учреждение – своего рода первопроходец. Как сама по себе человеческая жизнь представляет собой сложнейший процесс, вовлекающий различные виды жизненного опыта, так и в созданной здесь лаборатории человеческая жизнь будет развиваться, но за этим развитием будут наблюдать и, насколько возможно, его контролировать. Как таковая эта лаборатория не является чисто физической, или психологической, или теологической. Это нечто большее, это центр, где предпринимается довольно необычная попытка соединить вместе все виды истины с тем, чтобы решить какую-то конкретную проблему. Однако всегда главной целью остается совершенствование жизни человека, и любая деятельность будет подчинена ей. Насколько я знаю, такая попытка до сих пор не предпринималась в этой стране, да и, пожалуй, во всем мире. Здесь будут работать специалисты по медицине, психологии, теологии, химии, психиатрии и многим другим областям знаний, и их будет столько, сколько понадобится и сколько сможет обеспечить имеющийся в наличии фонд. Сегодня в этой стране существуют тысячи лабораторий, каждая из которых ограничивается какой-то определенной областью исследований. Но никогда прежде не предпринимались успешные попытки соединить в одной лаборатории все возможные виды открытий, которые избавили бы пациента, или предмет исследований, от страданий, будь они физические, умственные или духовные. Несомненно, это дерзкая попытка, и, более того, она поражает своими масштабами. Но у этого предприятия есть надежды и шансы на успех! Кто может гарантировать успех такой организации и такого центра? Только время расставит все по своим местам. Возможно, результаты работы, проводимой в этих стенах, ознаменуют новую эру развития человечества. Несомненно, используемые здесь методы и полученные результаты будут изучаться. Прогресс, достигнутый человечеством в области знаний за последние двадцать пять лет, убедил меня, что мы всего лишь коснулись поверхности того, что предстоит открыть и узнать в следующем столетии. Радио, самолеты, автомобили, телевидение и другие открытия, сделанные “в эпоху электричества”, – всего лишь начало великих открытий, которые еще предстоит совершить. Кто может сказать, какие открытия будут сделаны в области телепатии, особенностей подсознания, влияния разума на тело и многих других областях? Я совершенно убежден, что для того, кто верит, нет ничего невозможного. Золотой век начнется для нас, прежде чем мы это осознаем. Время чудес еще не прошло – оно только начинается. И я вспоминаю, что однажды сказал Учитель наш: “То, что Я делаю, вы тоже будете делать, и еще более удивительные вещи, потому что Я возвращаюсь к Отцу Моему”. Прошу заметить, “еще более удивительные вещи”, то есть еще более удивительные вещи, чем те чудеса, которые Он творил, странствуя по Палестине и по берегам Галилейского озера, и свидетелями которых стали Его смиренные последователи. И мы теперь являемся свидетелями того, как подтверждаются слова Его: “Слепые прозревают и хромые ходят, прокаженные очищаются и глухие слышат, мертвые воскресают и нищие благовествуют”. Разве не является сказанное столь же справедливым сегодня, сколь и девятнадцать столетий тому назад? Да, оно истинно, и даже более того. И сегодня в этот торжественный момент, когда мы открываем это здание, пусть звучат слова напутствия, пусть задуманное служит тому, чтобы эти “удивительные вещи” стали реальностью.

Он смолк. Присутствующие зааплодировали. Эдгар обнаружил, что ладони его хлопают, что сам он улыбается и кивает Мортону, который говорит ему что-то. Это был не сон. Это была реальность.

На следующий день поступил первый пациент, старый друг Эдгара. По профессии он был инженер и участвовал в строительстве коксовой печи. Пытаясь завершить работу в намеченные строки, он переутомился, подхватил простуду и запустил болезнь, не обратив на нее должного внимания. У него было хроническое кожное раздражение, а анализ крови показывал предрасположенность к диабету. Ему были предписаны ванны, остеопатическое лечение, лекарства и диета. Было проведено лечение; повторное диагностирование, сделанное через две недели, показало, что он был достаточно здоров для того, чтобы вернуться к работе, при условии, что лечение будет продолжено дома.

Эдгару доставляло особую радость наблюдать, как все виды лечения, предложенные во время “чтения”, осуществляются различными специалистами, объединяющими свои усилия, пытаясь помочь больному.

На протяжении многих лет в “чтениях” вновь и вновь повторялись определенные идеи, касающиеся здоровья, причин заболеваний и необходимых лекарств. Называлось лекарство, которое помогало каждому страдающему пиореей, назывался специальный вид ингаляции для одного из трех типов сенной лихорадки; называлась мазь, помогавшая при геморрое; назывались капсулы с касторовым маслом, которые нужно было применять при аппендиците и кишечных осложнениях; назывался виноградный компресс, помогающий при кишечной лихорадке; некоторым людям рекомендовалось ежедневно съедать несколько орехов миндаля для предотвращения заболевания раком; больным артритом нужно было втирать в кожу арахисовое масло; существовал специальный состав, помогавший при лечении обыкновенной простуды.

В больнице имелась возможность проверить и перепроверить действенность этих средств, с тем чтобы они не вызывали никаких сомнений. После этого их можно было бы применять в широкой медицинской практике. Существовали косметические средства для лечения кожи, антисептические средства, средства, стимулирующие рост волос, диеты, помогающие при определенных заболеваниях, и механические приспособления.

На протяжении многих лет в “чтениях” рекомендовались два вида приспособлений. Одно из них подсоединялось к телу таким образом, что электрический ток тела проходил через прибор, который действовал как трансформатор, отсылавший ток обратно через равные промежутки времени. Замедление кровообращения означало ускорение; ускорение кровообращения означало замедление. Этот прибор часто рекомендовался при лечении кровеносных сосудов и нервных расстройств.

В основу действия другого прибора, названного мокрой батареей, легла теория, утверждавшая, что очень слабые электрические заряды, создаваемые в растворе кислоты, металла или сульфата меди, можно провести через растворы хлорида золота, камфоры, йода и т.д.; возникающие колебания, проходя через тело, выводят из него при помощи раствора определенные вещества, находившиеся в усвоенной пище. На сеансе было дано следующее объяснение этой теории:

“Каждое человеческое тело генерирует определенную сумму колебаний. Каждый атом и элемент тела, каждый орган и организм имеют свой источник колебаний, необходимый для питания организма и поддержания его равновесия. Каждый источник, являясь клеткой и источником жизни в соответствии с первым законом репродукции, обладает способностью к воспроизводству. Когда орган, или элемент тела, утрачивает способность к поддержанию равновесия, необходимого для питания тела и его репродукции, количество электронной энергии в нем уменьшается. Это может быть вызвано болезнью или повреждениями, развившимися под влиянием внешних сил. Это может быть вызвано внутренними силами, возникшими из-за нарушений в системе, или отсутствием компонентов, необходимых данному телу”.

Теперь эти приборы, должным образом сконструированные и собранные, использовались в больнице, здесь же размещались парные, где пары с необходимыми элементами окутывали тело, проникая в него сквозь поры.

Разумеется, в больнице было и традиционное оборудование, традиционный кабинет физиотерапии: синусоидальные приборы, лампы ультрафиолетового и инфракрасного света, ванны, смотровые и массажные кабинеты. Будучи одновременно традиционным врачом и остеопатом, доктор Хауз отвечал как за традиционное лечение, так и за остеопатические процедуры. Миссис Хауз следила за тем, чтобы пациенты соблюдали предписанную им диету; в ее ведении находились кухня и столовая. Медсестры, помимо своих обычных обязанностей, научились делать массаж своим пациентам, кроме того, они, если позволяла погода, выводили их на побережье для принятия песчаных ванн. Тело обкладывалось горячим песком, смоченным морской водой. “Чтения” показали, что песок Вирджинии-Бич содержит большое количество золота и поэтому очень полезен.

С наступлением лета мальчики принялись за работу. Хью Линн и Томми взяли на себя обязанность знакомить посетителей и вновь прибывших пациентов с историей и теорией “чтений”. Грей, так любивший что-нибудь мастерить, занялся сборкой приборов, он же следил за состоянием электрических машин.

– Не вижу никакого смысла учиться в колледже, Эдгар,- сказал он.- Здесь я могу узнать гораздо больше о том, что меня интересует, чем в любой школе.

– Ну хорошо,- согласился Эдгар.- Можешь построить себе мастерскую где-нибудь во дворе.

Началась работа над несколькими лекарствами, и, хотя все этапы их создания были детально описаны в “чтениях”, работа продвигалась с трудом. Такими лекарствами были углеродистая зола и обогащенная зола. Для их производства требовалась древесина бамбукового дерева, которая обжигалась пламенем угольной лампы и обрабатывалась в вакууме. Следовало принимать это внутрь при таких заболеваниях, как туберкулез.

“Чтения” всегда были довольно демократичны как в выборе лекарств, так и в выборе методов лечения. Предпочтение не отдавалось ни одному из производителей лекарств. Для лечения одного вида заболеваний рекомендовались препараты Смита, и вместе с тем средства его конкурента Джоунза были предпочтительней при лечении другого вида заболеваний. Часто “чтения” предлагали использовать те или иные лекарства при таких диагнозах, какие не предусматривались самим производителем. Это позволяло фармацевту мгновенно усовершенствовать формулу и применять лекарство в таких целях, о которых их создатель даже и не подозревал.

Фармацевтом был известный своей ученостью индус Сункер Биси, получивший докторскую степень в области химии в Оксфордском университете Англии.

Многие годы его занимала проблема производства йода в такой форме, чтобы его можно было принимать внутрь в количествах, достаточных для того, чтобы оказать ощутимое влияние на недуги, вызванные его нехваткой в организме.

Сам он с детства проявлял необычные психические способности, и, если его волновала какая-либо проблема, он обычно решал ее во сне. У него уже была почти совершенная формула “атомного йода”, когда он услышал об Эдгаре и приехал к нему. Во время “чтения” был сделан ряд предложений, и то ли благодаря им, то ли благодаря снам доктора Биси, то ли благодаря его упорным экспериментам в лаборатории, но лекарство постепенно стало успешно распродаваться под названием “атомидин”. Тотчас же “чтения” стали предписывать его в случаях детского паралича, особенно в качестве профилактического средства во время эпидемий этой болезни. Доктор Биси никогда не думал о таком его назначении, но диагностирование показало, что причиной детского паралича является вирус, который проникает в организм через слизистую оболочку воздушнокапельным путем, а также через чувствительную кожу под мышками и даже через питьевую воду.

Объяснение природы детского паралича было одной из многих причин, заставлявших Эдгара чувствовать свою полную беспомощность перед окружающими. Взять, к примеру, больницу. Как доказать людям, что все делается правильно? Как объяснить, что нельзя удалять аппендицит и миндалины, потому что в них собираются вредные вещества и оттуда они выводятся из организма по специальным каналам? “Чтения” показали, что их следует удалять только в том случае, если они перегружены и находятся на грани разрушения, а это означает, что какой-то орган производит избыточное количество побочных веществ.

А как насчет цикличности обмена веществ в организме? “Чтения” рекомендовали принимать лекарства циклами: например, десять дней, а затем трехдневный перерыв. Или вот такой совет: “Этому телу рекомендуется прием лекарств по вторникам и четвергам”.

– Может, когда-нибудь наука найдет объяснение этим вещам,- сказала миссис Хауз, сидя как-то после обеда на больничном крыльце.

– Веди записи,- советовал доктор Хауз.- Ничего не выбрасывай. Когда-нибудь это окажется полезным.

– Если это произойдет и у нас будут записи, мы сможем доказать, что психические явления – это не шарлатанство, – любил повторять Эдгар. Гертруда качала головой.

– Не знаю, как можно объяснить все это людям,- обычно говорила она.- Смогут ли они поверить тому, что когда проводится лечение ультрафиолетовыми лучами, то лечебный эффект создается не лучами лампы, а образуемым озоном, который убивает бактерии. Поэтому пациент должен оставаться в комнате, где проводилось лечение, и вдыхать озон.

Эдгар бросал взгляд на мальчиков.

– Может, молодое поколение все нам объяснит?- спрашивал он.

– Я буду что-нибудь изобретать,- отвечал Грей.

– Я буду продавать вещи, изобретенные тобой,- добавлял Томми.

– А я буду давать им научное объяснение,- говорил Хью Линн,- если у меня когда-нибудь будет достаточно знаний для этого.

Обычно в этот момент миссис Хауз отрывалась от шитья и, бросая пронзительный взгляд на собеседников, спрашивала:

– Эдгар, а почему бы людям самим не попытаться что-нибудь понять? Если ты будешь делать за них абсолютно все, особой пользы это им не принесет. У них должно быть хотя бы желание что-нибудь сделать самим.

Как можно больше историй болезней,- твердил свое доктор Хауз,- это будет лучшим доказательством.

Историй болезней с каждым днем становилось все больше, и они как нельзя лучше демонстрировали возможности диагностирования.

На основании предлагаемых методов лечения нельзя было создать продуманной медицинской системы или теории. Во многом здоровье зависело от состояния желез; синяки и ссадины, полученные в детстве, часто являлись причиной непонятных заболеваний; состояние кармы определяло предрасположенность тела к тому или иному заболеванию. После того как был поставлен диагноз, предпринималась попытка устранить источник заболевания. Все необходимое должно было попадать в организм только естественным путем и усваиваться через пищеварительную систему вместе с пищей. Недуг или расстройство нарушали естественное равновесие этого процесса; вещества, необходимые для поддержания организма, не извлекались из пищи (в случаях недоедания необходимые компоненты в пище просто отсутствовали). Необходимо было восстановить равновесие ассимилирующей системы. И на это было направлено лечение.

Именно в этом состояла медицинская философия “чтений”. Она не выделяла какие-то определенные методы лечения – все школы и направления были в той или иной степени полезны до тех пор, пока они обеспечивали здоровье пациента. Существовало различие между целью, которую ставили “чтения”, и целью, которую преследует обычный врач. Врач стремится вылечить то, что болит. “Чтения” делали акцент на создании здорового тела, которое само могло бы избавиться от недуга. В первом случае устранялись признаки заболевания. Во втором – ликвидировался его источник.

В случаях хронических заболеваний “чтения” разрабатывали сложную и подробную систему лечения, что было не под силу ни одному врачу; лечение было длительным, иногда оно продолжалось годы, что, с точки зрения обыкновенного врача, было совершенно необязательно для данного заболевания.

Вот пример обычного “чтения” для пациента, страдающего от артрита и разрушения нервных тканей. Больной не мог передвигаться, были поражены локтевые суставы, шея и нижняя часть спины:

“Как было указано ранее, повреждены нервные окончания поясничного и крестцового пояса, а также седалищный нерв, в обеих конечностях развивается атрофия.

Массаж и другие проведенные курсы лечения, включая слабые электрические токи, должны были стимулировать зоны, порождающие импульсы для завершения кровообращения, и оказывать на эти зоны целебное воздействие.

Одновременно были определены те вещества, которые должны были быть усвоены ассимилирующими силами системы с целью, предотвращения распространения атрофии и поддержания нервных сил в активном состоянии, с тем чтобы они не порождали статическое состояние; в большей степени это было достигнуто.

Как мы считаем, наступил решающий момент. Либо верхняя часть тела будет возвращаться в нормальное состояние, а нижние конечности станут терять подвижность и чувствительность… лишая тело возможности передвигаться… либо патологическая, физиологическая и психическая деятельность будет стимулироваться таким образом, чтобы постепенно, но непрерывно развивать способности ассимилирующих сил тела, через указанные зоны оживлять, восстанавливать нервные силы до возвращения им полной активности.

Далее, необходимо, чтобы все виды лечения преследовали единую цель и проводились постоянно и настойчиво.

До сих пор мало что было сделано для исцеления организма. И в данный момент вряд ли можно сделать что-либо, что оказало бы значительный целебный эффект.

Тем не менее можно применить импульсы, которые позволят естественным, живым клеткам тела восстанавливать самих себя; следовательно, психические реакции могут быть таковыми, что позволят природе производить в физическом теле физиологическую реакцию; и, таким образом, в пораженных в данный момент частях тела будут созданы условия для исцеления.

Теперь что касается возможных лечебных средств.

Постоянное применение аспирина с мятным напитком оказывает положительное воздействие; возможно, потребуется установить очередность приема лекарств. Но если состояние тела позволяет, то не нужно устанавливать часы приема лекарств! Так как это только снимает боль, а активность данного лекарства в ротовой полости (поскольку это единственный способ его приема) такова, что оно оставляет осадок, являющийся активной силой, которая препятствует полному устранению ядов, образующихся в результате восстановления ткани.

Так как мертвые клетки, образующиеся в плоти, равно как и в мускульных и костных тканях, попадают в ток крови, где устраняются благодаря особым свойствам крови, таким, как испарение, этот процесс происходит с такой же скоростью, с какой клетка способна воспроизводить саму себя.

Эти средства оказывают временное успокаивающее или смягчающее, а не лечебное воздействие; количество шлаков, подлежащих удалению из организма, от этого только увеличивается.

Далее, не следует создавать нагрузку на организм большую, чем та, с какой он может справиться; одновременно с этим нужно создавать в теле живительные восстановительные силы.

Механические остеопатические процедуры.

Не являясь ни лечебными, ни успокаивающими, они тем не менее являются тем средством, которое стимулирует импульсы в центрах церебральной нервной системы; тазовая, крестцовая и подвздошная области, а также вся нижняя часть тела должны подвергаться силовому воздействию при такой стимуляции. Нельзя допускать повреждений и образования кровоподтеков, но сумки в районе нервных окончаний и центров должны подвергаться значительному силовому воздействию – особенно в районе поясничной оси, в нижней поясничной области, а также в крестцовом поясе… и особенно… в позвоночном.

Это лечение не проводилось в надлежащем, объеме и с должной последовательностью. Ему следует уделить больше времени, так как повышенная активность создает большую нагрузку, особенно в нервных и мускульных тканях вокруг головки крестцовой кости и конечностей и особенно в сплетении седалищного центра, в костях, суставах или сегментах нижней части позвоночника. С них постепенно… но непрерывно… должно сниматься напряжение.

После данной процедуры тело должно отдыхать два-три часа, после этого должен образоваться более сильный поток импульсов из восстановленного кровообращения по всему телу.

Это все, что касается физиологического и патологического влияния.

Применение слабых электрических токов, перемещающих растворы, воздействующие на железы.

Раствор с золотом. Закрепите приборы на верхних спинных позвонках, на молочных железах и пуповине; процедуру следует проводить через два дня. Следите за раствором, чтобы он не выдыхался слишком быстро и сохранял свою силу.

Атомидин. Закрепите медную пластинку на бронхиальном центре; вторую пластинку с электрическим напряжением закрепите чуть выше печени, не на солнечном сплетении, а с правой стороны от центральной части тела на расстоянии мизинца расположенной по диагонали руки – не от пупка, а от грудного центра.

Камфорный раствор. Он предназначен для нижних конечностей, или для пяточной сумки, или для переднего участка ноги, а также для молочных желез и пуповины.

Сила тока в растворе должна в 3 или 2,5 раза превосходить норму. Не удваивайте и не утраивайте количество древесного угля. Используйте для раствора 1,5 фунта древесного угля.

Итак, каково действие этих средств?

Раствор с золотом восстанавливает нервную систему, поддерживает баланс колебательных сил энергетической системы для улучшения реакции желез и стимуляции белых тел плазмы, создающей нервную ткань.

Атомидин создает уменьшающие боль колебания, то есть активно участвует в передвижении вредных веществ по каналам кровообращения или системы потовыделения; кроме того, он образует в циркуляционной системе стоки для вывода шлаков по специальным каналам, а также через общее кровообращение.

Камфорный раствор обладает заживляющими свойствами, а также активно удаляет вредные вещества через пищеварительный тракт.

Продолжайте массаж и процедуры для внешних частей тела. Мы считаем, что масло арахиса и оливковое масло могут применяться отдельно или в сочетаниях, указанных ранее; но храните их в разных растворах и используйте в разное время.

Мы также рекомендовали бы изредка использовать стимуляцию колебаниями в ультрафиолетовой области излучения; ей должна подвергаться задняя часть тела, она должна быть удалена от источника излучения на максимальное для этого типа света расстояние. Сначала процедура должна проводиться 10-18 минут (не более 18 минут) в течение первых 15-18 дней через 5-6 дней, так как кожа легко подвергается раздражению.

Но если будет проводиться механическая стимуляция (остеопатическая), диетическая стимуляция, стимуляция посредством массажа, то тело сможет выдерживать и более длительные процедуры. Но не допускайте ожогов или раздражения на коже.

Изредка… раз в месяц, более часто по мере выздоровления… принимайте ванны с горькой солью. Принимая ванны, нужно массировать подошвы ног, колени, мышцы, расположенные над и под коленями.

По крайней мере раз в неделю следует делать компрессы на колени с раствором горькой соли. После этого в колени нужно втирать масло.

Лечебное воздействие данных средств: ванны должны стимулировать кровообращение, а одновременный массаж разрушает статические силы, возникающие в мышечных тканях и сухожилиях; активизация кровообращения в результате колебательных изменений свойств может сыграть положительную роль. Воздействие на отдельные участки тела должно разрушить кистозные силы, которые сохраняют неподвижность в хряще нижней части коленного сустава.

Что же касается диеты и ингредиентов, принимаемых внутрь, то следует принимать 3-4 капли пшеничного масла 3 раза в неделю, не чаще, но обязательно соблюдая равные промежутки времени! Оно активно воздействует на железы и способствует не только воспроизведению красных кровяных шариков, но и укреплению детородных функций организма, а именно в этом и заключается активность организма.

Диета, как и все остальное, должна выполняться последовательно и непрерывно!

Употребляйте в пищу больше овощей, поскольку они дают жизненные силы при усвоении их организмом; больше моркови (сырой), сельдерея и салата-латука. Эти овощи, по крайней мере эти три вида овощей, соединяются вместе и составляют основную часть пищи; их можно есть и с другими блюдами, если это предпочтительно, но каждый день. Их необходимо принимать в пищу, если нужно создать значительные восстановительные силы или обеспечить систему энергией и свойствами, носящими действительно целительный характер.

Ибо только она (диета) является источником целебных или заживляющих сил. Все остальные средства предназначены для подготовки тела к использованию энергии, получаемой с пищей и содержащейся в указанных нами продуктах.

Пшеничное масло, принимаемое указанным образом, обеспечивает организм витаминами B1… а также А, В и D… они содержатся в кашах. Мы не имеем в виду сухие крупы! Это должны быть приготовленные каши. Один раз – пшеничная каша, в другой раз – овсянка, а затем – ячменная каша. Каши следует готовить на сливках или молоке, но нельзя злоупотреблять сахаром! Добавьте такое количество сахара, чтобы сделать кашу достаточно вкусной!

Ешьте как можно больше (гораздо больше, чем раньше) апельсинов, лимонов, грейпфрутов. В них много необходимых организму солей. Желательно есть свежие фрукты, хотя лучше вместо грейпфрута пить его сок, поскольку в нем содержится больше витаминов.

Рыба, домашняя птица, мясо молодого барашка. Нечасто… примерно раз в неделю… ешьте хороший жесткий бифштекс, обжаренный с луком! Можно при желании добавить грибы.

Ржаной хлеб или черный хлеб предпочтительней.

Вино – только красное или легкие вина в качестве стимулятора.

Следуйте этим указаниям, и ваше состояние улучшится”.

Был проведен курс лечения; пациент начал поправляться.

С каждым днем количество пациентов, нуждающихся в диагностировании, росло: старые пациенты обращались за повторными сеансами. Почта приносила все больше писем с просьбами о помощи; все дни были расписаны на многие месяцы вперед. Обычно планы на ближайшие две недели выглядели следующим образом:

Понедельник. До полудня. Повторное “чтение”. Миссис Л.Н. Рекомендуется продолжать выполнять сделанные ранее назначения, желательно увеличить употребление оливкового масла, оно необходимо для пищеварительной системы и вывода вредных веществ; продолжать ультрафиолетовые облучения; опухоли нет: простое утолщение стенок в тканях желудка. Значительное улучшение состояния по сравнению с предыдущим сеансом.

Проверка. Миссис М.Д.З. Ребенок развивается нормально. Имеется вызванное падением напряжение в шейных и спинных позвонках; необходимы остеопатические процедуры. Нужно больше кальция или витамина D для зубов. Необходимо принимать солнечные ванны, придерживаться диеты и включать в нее известковую воду.

После полудня. Проверка. Мисс Б.М. Жалобы на сыпь по всему телу. Необходимо кардинальное улучшение работы печени. Сначала касторовое масло в капсулах, затем оливковое масло, таблетки П…, затем принимать касторку; диета; дальнейшие инструкции позже.

Проверка. Мистер К. Дж. Поражены печень, почки и железы. Прописаны атомидин, кальций; полоскания с солью, содой и винным камнем. Специальная диета. Как можно больше времени проводить на свежем воздухе, но не на жарком солнце. Замедление роста в связи с состоянием желез. Особое внимание уделить зубам.

Проверка. Мистер Т.X. Много изменений, как положительных, так и отрицательных. Не выведенные из тела вредные вещества создают нагрузку на шею, глаза и плечи. Прописано слабительное, состоящее из равных частей соды и солей; принимать несколько раз в течение каждых 10 дней с интервалами в несколько дней. Продолжать процедуры.

Вторник. До полудня. Проверка. Мисс Б.X. Срочно. Телефонный звонок из Нью-Йорка. Воспаление глаза, вызванное, по утверждению врачей, общим состоянием системы. Рекомендованы примочки из очищенного старого ирландского картофеля; дезинфицирование с помощью борной кислоты, затем повторные примочки. За этим следуют дозы солей, соды и винного камня; затем касторка. Воспаление вызвано частичкой грязи, попавшей в глаз, а затем в слезную железу. Общее состояние вполне нормальное. Специальная диета на период дезинфекции системы.

После полудня. Первое “чтение”. Мистер М.В. Застарелая рана повлияла прежде всего на сосуды и ассимиляцию. Предлагается использование электроприбора для лечения в течение первых тридцати шести дней. Дальнейшие инструкции позже. Выздоровление и длительность лечения зависят от регулярности и эффективности процедур.

Среда. До полудня. Осмотр. Миссис Е.Г. Обратилась с просьбой вывести бородавки на ногах, удалить угри, уменьшить поры. Рекомендовано прикладывать каждый вечер к бородавкам соду, пропитанную камфорой. К лицу и шее необходимо приложить горячие полотенца, затем умыться с мылом С…, затем холодные полотенца и легкий массаж. Принимать внутрь оливковое масло и соли Рашель. Неправильное лечение может вызвать дополнительные осложнения.

Осмотр. Миссис Э.X. Временное ухудшение состояния объясняется волнением и утратой оптимизма. Нужны терпение, настойчивость и тщательная дезинфекция антисептиками. Продолжать магнетические и другие виды лечения.

После полудня. Первое “чтение”. Миссис С.Д. Полнокровие, которое можно устранить неоперационными методами; это потребует больше времени, но будет более эффективно. Рекомендованы интенсивные остеопатические процедуры, солевые компрессы, тонизирующие средства, диета.

Четверг. До полудня. Первое “чтение”. Миссис О.М. Вредные вещества, образованные в результате простуды, вызывают длительное отравление организма. По утрам рекомендованы соли, вечером – массаж позвоночника; строгая диета (без соли и мяса). Таким образом как причина, так и следствие будут устранены.

После полудня. Первое “чтение”. Мистер Дж.X. Состояние серьезное: признаки саркомы, вызванной ослаблением стенок вен и артерий. Не опасно с точки зрения злокачественности, но принимавшиеся анестезирующие средства и газы вызвали удушье и отсутствие способности к свертыванию крови в мускулах и тканях горла. Единственное лечение – кислород, вдыхаемый через маску, обогащенная зола и интенсивное ультрафиолетовое облучение. Через семь дней он либо отреагирует, либо нет.

Пятница. До полудня. Первое “чтение”. Мистер Дж.Ф. В системе яды, вызванные спайками старой раны. Рекомендована смесь Т…; при приступах прикладывать к позвоночнику аконит, йод и настойку опия, затем компрессы из эпсомовой соли. Имеется тенденция к конвульсиям; острая боль в спине, подергивание в конечностях и т. д. Выздоровление через три-четыре месяца.

После полудня. Первое “чтение”. Миссис М.В. Внутренняя опухоль вызвана избытком щелочи и углекислого калия. Наблюдается раздражение. Два метода лечения: операция или абсорбция. Для подготовки к операции необходима дезинфекция системы, и, если нет нужды в более длительном методе лечения, лучше оперировать. Метод абсорбции: атомидин, обогащенная и облученная зола, прикладывается к отдельным участкам тела и покрывается кроличьим мехом. Специальная диета без мяса, жиров, состоящая в основном из фруктов, орехов и овощей; никаких грецких орехов и орехов “пикан”, но особо рекомендуется миндаль. Если точно соблюдать метод абсорбции, улучшение должно наступить через три-пять месяцев. Если этого не произойдет, то следует как можно скорее проводить операцию, но при этом необходимо позаботиться, чтобы свертывание крови было сбалансировано (сделать анализы крови).

Суббота. До полудня. Первое “чтение”. Мистер Р.В.3. Опасность сенной лихорадки. Если процесс вовремя не остановить, он приведет к тяжелым последствиям. Процедуры, с тем чтобы не допустить поражения верхних спинных и шейных участков, вызывающих раздражение мягких тканей головы, лица, горла и носовых полостей. Ингаляция, рекомендованная в качестве антисептического средства, облегчает кашель, снимает раздражение в горле.

После полудня. Первое “чтение”. Мистер С.М. Анемия. Поражение лимфатических желез; рубец от операции на горле, сделанной несколько лет назад. Очень строгая диета – даже если это будет очень тяжело, стоит ее соблюдать. Физические упражнения утром и вечером, полоскания и т. д. Объяснение, почему овсяную кашу и цитрусовые нельзя есть одновременно. Курение в умеренных количествах может быть полезно.

Понедельник. До полудня. Первое “чтение”. Мисс X.С. Длительное подавленное состояние вызвало нервное расстройство, нарушение в работе желез и кровообращения. Каждый вечер – колебательные процедуры; древесный уголь и пепсин после еды для улучшения пищеварения; лучше использовать косметику Б… Не падать духом, не беспокоиться о том, чего все равно нельзя изменить. Не сомневайтесь, что вы будете здоровы, сильны и прибавите в весе, сколько захотите.

После полудня. Первое “чтение”. Мистер Т.Л. Грыжа; также осложнения в носовой полости. Рекомендован шведский массаж и процедуры (точное описание, как эти процедуры выполнять). Ингалятор И… (точное описание, как его приготовить); специальная диета, включающая витамины D и Е.

Вторник. До полудня. Первое “чтение”. Мистер Б.Л.М. Высокое кровяное давление, вызываемое наличием вредных веществ в крови. Промывание толстой кишки. Рентген должен показать расширение толстой кишки. Общие кишечные процедуры. Пища в достаточных количествах для поддержания веса, никаких жиров до улучшения состояния. Можно достичь почти нормального состояния.

После полудня. Первое “чтение”. Миссис А.Г.М. Боли в пояснице, вызванные родами. Процедуры, предполагающие внешнее и внутреннее воздействие, предотвратят дальнейшие осложнения.

Среда. До полудня. Первое “чтение”. Миссис Э.Л. Сердечная недостаточность и отечное состояние. Полное выздоровление не гарантируется, но применение гомеопатических средств при данном заболевании принесет наибольшее облегчение. Порция адреналина и сок постельного клопа – эти средства особо рекомендуются для данного состояния. Рекомендовано обратиться к гомеопату.

После полудня. Осмотр. Миссис Э.Б.Г. Состояние организма улучшилось. Продолжать назначенное ранее лечение. Овощи, выращенные поблизости, всегда лучше для организма, чем овощи, выращенные в отдаленной местности.

Осмотр. Мисс Б.С. Поражение нервной системы вследствие автомобильной катастрофы. Предписаны горячие ванны и массаж с маслом какао; лекарства для печени и общего вывода вредных веществ из организма; диета для восстановления сил. Выздоровление через три недели.

Осмотр. Миссис М.В. Продолжать начатое лечение; увеличить количество золы в препарате для массажа; увеличить световое лечение. Обратить внимание на жиры в питании.

Осмотр. Миссис С.Г. Гиперемия, вызванная простудой, а также длительными нарушениями в работе толстой кишки. Назначена шандра в качестве отхаркивающего средства, специальная диета, вибрационные процедуры и ультрафиолетовые лучи. Исключены растительный сахар, картофель, сладкая кукуруза – они вызывают удушье.

Четверг. До полудня. Первое “чтение”. Мисс Э.В. Опущение селезенки, вялая печень, плохое пищеварение. Рекомендуются синусоидальные токи, тонизирующие средства, специальная диета.

После полудня. Осмотр. Мистер Дж.С. Обострение прежних недугов. Разрыв тканей, кислотность, нарушение кровообращения, вялая печень, нарушение баланса – частые приливы крови к верхней части тела. Железы вырабатывают избыточное количество жидкости посредством капиллярного кровообращения; нарушение деятельности печени и почек. Таковы результаты. Рекомендованы компрессы из касторового масла на нижнюю часть живота и область печени; щелочная диета; оливковое масло внутрь; лактированный пепсин; втирание в позвоночник смеси из оливкового масла, настойки мирриса и скипидара. Втирание неочищенного масла в череп – для роста волос.

Осмотр. Миссис Э.Дж.Б. Предписания не выполнялись точно, реакции не соответствуют ожиданиям. Следуйте точно предписаниям и добавьте стимуляторы для пищеварения (магнезию, висмут, касторку и клизмы); грязевые ванны – грязь должна быть специально приготовлена.

Пятница. До полудня. Первое “чтение”. Мисс Г.Дж. Общее физическое состояние хорошее. Незначительное давление в поясничной и крестцовой областях создает слабость в пяточной сумке. Состояние может ухудшиться, если его сейчас не скорректировать. Массаж – помощь нейропата или массажиста, затем примочки из масел, алкоголя, гамамелиса, розовой воды; затем ультрафиолетовое облучение для снятия давления в верхней спинной и шейной областях, которое вызывает напряжение и раздражение на голове, шее, в горле, носовой полости. Лечение устранит склонность к простудам и раздражение в горле и на голове.

После полудня. Первое “чтение”. Мисс М.Дж. Избыточная работа одних желез в некоторых частях тела, недостаточная работа других; скрытая инфекция. Строгая диета, лишенная солей, извести и кремния, с большим количеством железа, йода и фосфора. Четко расписанная диета, включающая определенные виды фруктов, орехов и овощей. Атомидин, солевые компрессы, втирание масла и прочее. Дальнейшие инструкции позже.

Суббота. До полудня. Первое “чтение”. Мисс Э.X. Отсутствие координации; интересно с точки зрения психопатии. Причины заключены во внутриутробном развитии. Описание желез и прочих сил. Применение датчиков. Описание воздействия на тело электрических зарядов и вибраций. Поддержание интенсивного вывода из организма вредных веществ посредством обильного потовыделения, вызванного солевыми ваннами, примочками из гамамелиса и т.д. Дальнейшие рекомендации – по мере выздоровления. Выздоровление через два-три года.

После полудня. Первое “чтение”. Миссис С.Л. Дисбаланс сил, вызванный недостаточным очищением организма, простудой, застоем в полостях и бронхах, нарушением обмена веществ, нарушениями в крови, высокой температурой. Поражение спинномозговой системы, нарушение пищеварения. Применение световых лучей и Б… для устранения раздражения в позвоночнике; скипидар, пары камфары и сало на горло, лицо и ноги. Средства для лечения печени; также тонизирующее из трав, коры дикой вишни и прочее. Детально описанная диета.

Лишь незначительная часть сеансов проводилась для пациентов больницы, хотя все больничные койки были постоянно заняты. Для этих пациентов выделялись специальные дни. Оставшееся время уходило на то, чтобы разобраться в огромном количестве писем, которые приходили со всех концов страны от людей, слышавших или читавших где-то о больнице и обращавшихся за помощью.

– У нас расписано все на три месяца вперед, за исключением тех дней, которые я оставила за Мортоном,- сообщила однажды утром Глэдис.

– Отдайте это время пациентам, – сказал Эдгар. Философия может подождать. А больные не могут. Некоторые из них могут умереть, прежде чем получат помощь. Я проведу сеанс для Мортона в воскресенье.

– Ты не должен работать по воскресеньям, – возразила Гертруда.

– Придется.

– Ты просто не можешь. В “чтениях” было сказано, что ты не должен переутомляться. Тебе нужен, по крайней мере, один выходной в неделю. Кроме того, ты ведь преподаешь по утрам в воскресной школе и читаешь лекции в больнице. Когда же ты собираешься проводить “чтения”?

Ворча, Эдгар отправился кормить цыплят.

– Он все равно сделает это,- сказал сквайр.

– Я знаю,- устало ответила Гертруда.

Глава 19

Воскресенье в больнице всегда было напряженным днем. Утром пациенты отправлялись в разные церкви, днем в здании появлялись посетители, и множество людей – обычно свыше ста человек – собиралось на лекции. Мортон и Эдгар выступали с лекциями поочередно. Когда Мортон приезжал на побережье, он вел занятия по философии и по субботам. Для чтения в аудитории выбрали “Tertium Organum” Успенского, а вне аудитории читали “Творческую эволюцию” Бергсона и его же “Энергию сознания”, “Многообразие религиозного опыта” Джемса и “Закон феномена психики” Хадсона. Субботние лекции были посвящены таким темам, как “Ценность самоанализа”, “Мое понимание Бога” и “Концепция четвертого измерения”. Эдгар говорил весьма пространно, как и всегда в воскресной школе. Его настольной книгой была Библия.

Одни и те же люди, как правило, приходили послушать их обоих; они работали вместе и изучали одинаковые предметы. В сущности, оба говорили одно и то же, но в совершенно разном стиле. Повествуя об отношении человека к Богу, Мортон однажды сказал: “Принимая во внимание различие между взглядом четвертого измерения на стихийном уровне, то есть на дематериализованном подсознательном уровне духа Творца, уникальностью жизни души для подобного существа и тремя измерениями сознания, выраженными в материализованном виде (если человек не просто животное с подсознанием, изменяющимся в материально ощутимой форме, но также и носитель универсально развивающегося подсознания как свойства мышления, благодаря воздействию которого происходит то, что в материализованной форме появляется человек), принимая во внимание, как мы говорим, различие между четвертым и высшим измерением подсознательного восприятия сущности стихийной жизни в ее абсолютной целостности и более ограниченным восприятием трех измерений в том же самом сознании, меняющемся, чтобы дополнить себя частичной структурой сознания, помня о различии между духом Творца с Его бесконечной целостностью и духом сотворенного Им человека с его конечным сознанием и признавая, что оба эти сознания – единственные в своем роде, мы готовы сформулировать некое разумное понятие Бога”.

А вот слова Эдгара: “Каково ваше отношение к Богу? Помните, что Он Бог живых, а не мертвых. Помните, что когда вы служите Ему, то тем самым служите, другим людям, осуществляя ту связь, по которой Бог, может диктовать Свою Божью волю здесь, на Земле! Когда вам станет тяжело нести бремя и вы почувствуете, что начинаете сворачивать с верного пути, приблизьтесь к Богу, и Он приблизится к вам. Подобно ребенку, который приходит и садится в ногах у своих родителей, надеясь на их покровительство и совет, прося их о помощи, мы также должны устремлять молитвы к Богу, нашему Отцу и Создателю”.

Посетители лекций с уважением относились к Мортону, но любили Эдгара. Они были вежливы и внимательны, когда Мортон показывал им стул и стол и уверял, что с позиций четвертого измерения между этими; предметами нет никакого различия, но расслаблялись и испытывали удовольствие, когда Эдгар говорил о Моисее, Иисусе, Давиде и Соломоне или вспоминал, как некогда поспорил со своим знакомым на пятьдесят долларов, утверждая, что деревья говорят, и выиграл.

– Мой приятель выбрал время и в течение недели каждый день в этот час шел, садился под деревья и слушал. Он приглядел себе большое дерево в тихом уголке леса. Сидеть под ним было приятно. Он регулярно приходил туда в пять часов дня и затем пятнадцать минут прислушивался к дереву. На пятый день, выходя из леса, он встретил меня и сказал: “Ты выиграл пятьдесят долларов. Я не знаю, что именно говорило дерево, но что-то явно говорило!”

Эдгар рассказывал эту историю, желая проиллюстрировать истину: когда кто-то, по роду своей деятельности привыкший к независимым и объективным суждениям, начинает экспериментировать с субъективным мышлением, то видит и слышит странные вещи и воображает, что проводит опыты с психикой.

– На самом деле он встретился только с самим собой,- объяснял Эдгар.- А вот когда человек, прежде полностью поглощенный своими мыслями и чувствами, выходит в мир и начинает общаться с другими людьми, эффект бывает прямо противоположным. Для человека, впервые испытывающего это, подобный опыт совершенно нов, однако для всех людей вообще он вполне обычен.

Он хорошо понимал, что в людях, заинтересованных его деятельностью, таилось немало опасного. Они приходили большими группами. Многие из них отстаивали свои истины в высшей степени эмоционально и были готовы провозгласить ценность любых причуд психики. Другие искали возможность драматизировать свои мечты, предчувствия и интуитивные озарения. Это были люди, способные, если им позволить, превратить в культ едва ли не все на свете или сделать то или иное учение просто смешным благодаря своей рьяной защите. Непосредственные услуги им оказывали Хью Линн и Томми, которые в летние месяцы занимались с посетителями, расспрашивая их и отвечая на вопросы. Они старались морально разоружить явно ненормальных и чудаков и придать происходящему максимально разумный и здоровый характер.

– Они всегда смотрят на меня так, словно у меня не все дома, – говорил Томми,- но я беседую с ними, пытаясь их переубедить, до тех пор, пока они не меняют свое мнение. В конце концов они соглашаются со мной, а после думают, что мы все ненормальные.

В это время Мортон уже искал новые сферы для своих завоеваний и побед. Для Эдгара больница стала всем, тогда как Мортон, чтобы воплотить свои идеи и мечты, нуждался в университете. Он начал скупать земли напротив больницы, но по другую сторону бульвара – между ним и океаном. Он собирался построить там Атлантический университет.

Вначале это был скромный проект, но вскоре нашлись преподаватели, способные сочетать “новую” философию со старой, ортодоксальной системой образования. Он намеревался выстроить два центральных здания будущего научного комплекса. Но в первую очередь ему был нужен человек, который возглавил бы это дело.

Осенью 1929 года доктор Браун оставил свою работу в Университете Вашингтона и Ли и решил баллотироваться на пост губернатора Вирджинии по республиканскому списку. Его поражение было предопределено, однако он все же попытался расколоть твердый и неподвижный Юг, сплоченный кандидатом по национальному списку 1928 года Алфредом Е. Смитом. Во время избирательной кампании доктор Браун выступал с речами в Александрии и нескольких других вирджинских городах неподалеку от Вашингтона. Мортон отправился в Вашингтон и на завтраке в отеле “Уиллард” предложил доктору Брауну в случае его поражения на выборах место в открывающемся Атлантическом университете.

– Я не знаю,- ответил доктор Браун.- Открытие университета достаточно дорого стоит.

– Хватит ли на эти цели пятидесяти тысяч долларов? – поинтересовался Мортон.

Доктор Браун заколебался.

– А ста тысяч? – задал новый вопрос Мортон.

– Да,- согласился доктор Браун.- Безусловно, начинать можно и с меньшей суммой. Но все зависит от того, что вы хотите, насколько обширным будет курс обучения, опытны ли преподаватели…

– Мы хотим самого лучшего,- заявил Мортон. Они не обсуждали детали, хотя это было необходимо, и продолжали вести чисто светский разговор, как бы предполагая, что доктор Браун все же станет новым губернатором Вирджинии. Тем не менее они расстались вполне довольные друг другом, и, когда через несколько недель доктор Браун с треском провалился на выборах, оба сразу занялись делом. Мортон приступил к строительству двух зданий – одного для занятий и другого под студенческое общежитие, а доктор Браун начал подбирать преподавателей.

Между тем, 12 октября умер доктор Хауз. Он уже давно и тяжело болел, сказались годы напряженной работы в больнице Хопкинсвилла. В “чтениях” перечислялись средства, способные поддержать его и облегчить боль, но не давалось никакой надежды, потому что весь организм был поражен болезнью. На исходе лета 1929 года они решили поехать в Дейтон за лекарствами к остеопату Лаймену А. Лайдику, проявлявшему интерес к диагностированию и помогавшему Эдгару, когда он бывал в Дейтоне. Он подобрал лекарства, и доктор Хауз сначала почувствовал себя лучше, но потом внезапно наступило ухудшение, и он умер. Его похоронили в Хопкинсвилле, там, где покоились все Солтеры. Керри не вернулась на побережье. Томми покинул Университет Вашингтона и Ли и остался с ней в Хопкинсвилле.

За осень в больнице перебывало несколько остеопатов. В то время было просто невозможно отыскать человека с медицинским дипломом профессионального остеопата. Обычные врачи в счет не шли: они либо смеялись над “чтениями”, либо возмущались ими как примитивным знахарством. Вопрос стоял так: или в больнице будет остеопат, или вообще ничего не будет.

В январе 1930 года доктора Лайдика уговорили оставить практику и поступить в больницу. Мисс Энни Кейси, единственная незамужняя сестра Эдгара, заняла место Керри, и дела вновь пошли на лад. В начале марта 1930 года в картотеке доктора Лайдика значились пациенты, получавшие лекарства от врожденного расстройства психических и физических функций, от язвы желудка, острых гастритов, зуда, слизистых колитов, судорожной параплегии, туберкулеза позвоночника, глазного неврита с частичной слепотой, от контузий с их типическими проявлениями, истерии, острых полиомиелитов и разного рода гинекологических заболеваний. Реакцию больных на ход лечения доктор Лайдик называл “весьма обнадеживающей”.

Его отчет был напечатан в ежеквартальном журнале Ассоциации The New Tomorrow. В том же издании в апрельском номере 1930 года сообщалось о готовящемся выпуске первого сборника Ассоциации и называлась цена подписки – доллар каждая книга. В News and Views, сорокастраничном отделе периодики, говорилось, что за первые три месяца было подготовлено двести десять контрольных “чтений” и весь календарь, вплоть до 1 июня, расписан по дням. Там также упоминалось, что президент Ассоциации Мортон X. Блументаль, миссис Блументаль и их сын Мортон-младший возвратились после шестинедельного отдыха на юге Франции. В больнице расширили кабинет гидротерапии, а кабинет электротерапии перевели в “более подходящее помещение”. Открыли и комнату отдыха на нижнем этаже. Успешной оказалась работа статистика по созданию системы перекрестных указателей проведенных “чтений” и краткой информации о различных заболеваниях.

Весной доктор Браун приехал на побережье, и планы, связанные с университетом, стали вырисовываться. Его должны были открыть осенью, не дожидаясь окончания строительства зданий. В Норфолке начала работу контора по приему заявлений и регистрации студентов. Сидя на первом этаже больницы, доктор Браун готовил для рассылки каталоги и формулировал задачи нового учебного заведения:

“Основатели университета намерены создать учреждение, подобного которому еще не было в системе образования страны. Мы хорошо сознаем, что понадобится несколько лет и значительные финансовые расxоды для достижения поставленной цели. Однако мы собираемся решительно двигаться к ней и приложим вся усилия, чтобы осуществить намеченное как можно скорее. Естественно, мы не ждем немедленного воплощения задуманного, но надеемся превратить университет в центр науки, культуры и исследований, где рано или поздно будут представлены все отрасли знаний и научных направлений. Я хочу сказать, что мы стремимся продолжить дело Эзры Корнелла, основателя Университета Корнелла, выразившего свою цель следующими словами: “Я создам такой институт, где каждый сможет получить сведения по любому предмету исследования”. Мы также попытаемся сосредоточить в пределах Атлантического университета, насколько это вообще возможно, все отрасли знаний и научных устремлений, способные внести свой вклад в то, что зовется “красотой бытия” и ценностью человеческой жизни.

Мы прекрасно понимаем, что столкнемся с множеством трудностей на пути реализации нашей задачи. Несомненно, найдутся люди, которые начнут во всеуслышание заявлять, что мы пытаемся перейти пределы допустимого. Но мы лишь надеемся быть объективными, и это характерно для любого просвещенного человека. Подобное объединение усилий, как почувствуют все заинтересованные, сможет надлежащим образом воплотить в жизнь наши идеи.

Мы не собираемся создавать конкуренцию или вытеснять ныне существующие учебные заведения, напротив, мы желали бы сотрудничать, по мере возможности, со всеми учебными или благотворительными учреждениями и призываем их сотрудничать с нами”.

Ассоциация рассматривала университет как дополнение к больнице, как “параллельную службу разума и духа”. Но на самом деле между Ассоциацией и университетом не существовало никакой связи. Согласно теории доктора Брауна, первым делом им нужно было завоевать уважение в научных кругах и уже после этого заниматься исследованием феноменов психики. Фактически университет должен был оттеснить на задний план и Ассоциацию, и ее больницу. Создатели видели в нем современное учебное заведение сугубо научного типа с полным и детально разработанным курсом обучения, особенно в сфере искусств.

Это не соответствовало намерениям Мортона. Ассоциация нуждалась в небольшой школе, где можно было бы серьезно и углубленно изучать философию, метафизику, феномены психики, психологию и оккультизм. В ней нужно было создать условия для собственных исследований и лабораторных экспериментов. Но в программу доктора Брауна такой проект никак не вписывался. Он хотел основать университет наподобие всех прочих, только лучше. Очевидно, Мортона подкупила эта идея, по крайней мере временно.

Эдгар отнесся к проекту с подозрением. Если созданный университет начнет развиваться именно так, думал он, то, по всей вероятности, это станет логическим продолжением обычной исследовательской программы, далекой от задач Ассоциации. Согласно плану доктора Брауна, университет явится очередным учебным заведением, таким же, как сотни существующих в стране. Идея формирования небольшой студенческой группы, занятой изучением “чтений” и способной объединить впоследствии вокруг себя других студентов, интересующихся метафизикой и философией, исчезла в грандиозной схеме блестящего университета с высокопрофессиональным обучением и лидирующей футбольной командой.

– Как ты к этому относишься? – спросил Эдгар Хью Линна.

– Я ожидал иного,- ответил Хью Линн. Он окончил Университет Вашингтона и Ли и стал работать университетским библиотекарем.

Эдгар покачал головой. Его огорчало и тревожило не столько создание университета, сколько будущая судьба больницы. Вот уже и чеки из Нью-Йорка стали поступать с опозданием. Мортон заметил, что теперь необходимо экономить и как-то сократить бюджет больницы. Конечно, страна была охвачена экономическим кризисом, и все катилось под откос. Но Мортон важно заявлял, что сейчас он даже богаче, чем до краха на бирже в прошлом октябре.

– Такого не может быть,- резко возразил сквайр.- Теперь никто не может быть ни в чем уверен. Я жду неприятностей, Эдгар, особенно с университетом. Ведь он ему так дорого обойдется.

– Надеюсь, что ничего плохого не произойдет, – с пылом воскликнул Эдгар,- очень на это надеюсь.

Летом на территории больницы выстроили новое здание для медицинского персонала. По ту сторону бульвара заложили фундамент для университетских построек. 22 сентября должны были начаться занятия в университете, разместившемся в двух отелях на берегу океана. Они перестали принимать посетителей после Дня труда. “Старый Уэверли” превратили в мужское общежитие, девушки обосновались в “Новом Уэверли”. Дома стояли рядом на Двадцать второй улице. Классы расположились в зданиях контор по всему побережью, собрания предполагалось проводить в пресвитерианской церкви. На нижнем этаже мужского общежития Хью Линн временно решил устроить библиотеку. Ко дню открытия в списках насчитывалось двести студентов – многообещающее начало.

Тем временем члены Совета директоров Ассоциации получили уведомление, что собрание Совета состоится 16 сентября в доме для медицинского персонала.

– Вот оно,- сказал сквайр,- что-то должно случиться.

Эдгар был мрачен. Он отправился на собрание вместе с Гертрудой и Хью Линном.

– Может быть, он хочет отделаться от университета и всецело сосредоточиться на больнице,- высказала предположение Гертруда.- Я слышала, что у него масса неприятностей с доктором Брауном.

– Об этом все говорят,- подтвердил Хью Линн,- никто не знает, что произошло, но думают, что Мортон рассчитывает на пять тысяч долларов в месяц, а доктор Браун собирается запросить вдвое больше.

– Он подобрал хороших преподавателей,- сказала Гертруда,- и не позволит им бросить прежнюю работу, если не сможет предложить больше денег.

Эдгар достал сигарету, чтобы скрыть волнение.

– Мы беспокоимся и ждем неприятностей, потому что не знаем, как в точности обстоят дела,- заметил он.- Мортон должен с нами поговорить откровенно. Он должен сообщить нам о своих планах и сказать, как думает их осуществить. Он начал отходить от нас с того момента, как определился с университетом.

Эдгар поднес спичку к сигарете.

– Если бы с университетом можно было подождать еще несколько лет, пока мы не получим деньги в дар от какого-нибудь фонда,- проговорил он.

Мортон и Эдвин их уже ждали. Как всегда, они были спокойны, улыбчивы, безукоризненно одеты. Когда собравшихся призвали к порядку, с речью выступил Мортон. Он вкратце изложил историю больницы, остановившись в основном на финансовых вопросах, то есть, прежде всего, на своих деньгах. Сначала больница обходилась ему в три тысячи долларов в месяц. Постепенно расходы стали сокращаться за счет денежных поступлений от пациентов. В течение одного месяца доходы от пациентов сравнялись с расходами на содержание больницы.

Однако сейчас больница нуждается в десяти тысячах долларов на текущие расходы. Очевидно, она мало-помалу становится слишком обременительным и расточительным предприятием. И хотя это место для лечения, ей надо перестроиться на более доходный и деловой лад. Поэтому он предлагает Ассоциации вернуть больницу ему и его брату, приняв во внимание, что все счета будут оплачены, а в управлении больницей изменений не произойдет. Согласен ли Совет проголосовать за это предложение?

Началось голосование. Члены Совета, ошеломленные подобной перспективой, автоматически проголосовали против. Это означало полное поражение. Mopтон пришел в ярость. Он сказал что-то относительно изъятия всех фондов и необходимости в таком случае закрыть больницу. Эдвин говорил о “серьезности сложившейся ситуации” и предложил проголосовать заново.

Тогда Эдгар поднялся и начал говорить.

Он смотрел через головы Мортона, Эдвина и других членов Совета, как будто обращался к кому-то стоявшему за ними.

– Я всегда доверял мистеру Блументалю,- сказал Эдгар.- Он построил больницу, он продолжал поддерживать ее и заботиться о ней. Он понимает смысл моей работы лучше, чем кто-либо, я уверен, он хочет продолжить то, что мы так успешно начали. Отсутствие его помощи и участия очень болезненно скажется и на мне, и на всей больнице. Я полагаю, что Совет должен согласиться с его просьбой.

Решили проголосовать вторично. Предложение было поддержано. Собрание договорились перенести. Все члены Совета, кроме Мортона и Эдвина, вышли на Тридцать пятую улицу, чтобы побеседовать с Эдгаром о случившемся.

– Я не знаю,- ответил он им.- Возможно, Mopтон и прав, возможно, мы не очень аккуратно обходились с деньгами. Если он так считает, то у него есть право распоряжаться ими самому. Они его.

– У него сейчас с деньгами туго,- пояснил сквайр.- Кризис ударил и по нему.

Эдгар ничего не сказал. Он с самого начала понимал, что больница и Ассоциация – слишком громоздкие структуры и выстроить их на средства одного человека невозможно. У Мортона не было денег на содержание больницы, он платил за нее из своих доходов и от количества этих доходов зависела судьба всего построенного им на побережье. Больница с ее поступлениями от пациентов могла бы обойтись и без предложенной им помощи, но очевидно, что университет оказался той соломинкой, которая надломила спину верблюда.

Однако сами “чтения” вызывали доверие: “чтения”, содержащие подробности лечения физических недугов, настолько заполнили все расписание Эдгара, что просьбы Мортона относительно руководства по философии откладывались на неопределенное время. Он привык пользоваться этой помощью, и ее отсутствие должно было его расстраивать. Теперь срочные “чтения” с описанием лечения болезней проводились даже по воскресеньям, и Мортон лишался источников духовной пищи, ставшей для него необходимой. Он был заворожен подсознательным и пытался постичь его язык, истолковывая свои мечты и фантазии. Он также все глубже и глубже погружался в метафизическую структуру Вселенной. Сложившаяся ситуация с “чтениями” не могла его не раздражать.

Очевидно одно. “Чтения” постоянно напоминали Мортону, что сами по себе философские истины ничего не значат. Они должны стать частью его жизни, чтобы обрести какой-то смысл. Мортон не считался с этим. Он с головой окунулся в воду, не умея плавать.

Ибо знать и не действовать – это грех,- говорилось во время сеансов.- И потому, принимая решение, каждый должен хорошо разобраться, что может означать подобная информация именно для этого человека, будь то тайные мотивы или просто удивление со слабым проблеском мысли или догадки.

Мортон усердно изучал “чтения”, но все это было чем-то внешним и мало изменило его как человека. Когда он не мог получить из “чтений” желаемое, то не слишком стремился помочь другим, нуждавшимся в поддержке.

Может быть, все будет в порядке,- сказал Эдгар.- Может быть, в экономике все повернется к лучшему. Может быть, больница сумеет справиться со своими перерасходами.

Но экономический кризис продолжал углубляться.

Открылся Атлантический университет, и за первый семестр Мортоном были оплачены все счета. Но затем его поддержка прекратилась. Больница по-прежнему работала, просроченные счета были оплачены, штат сокращен, и бюджет урезан. После января доктор Браун приложил максимум усилий, чтобы университет рассчитывал только на себя. Зарплату преподавателям сократили вполовину, из-за чего среди жителей Норфолка возникло движение в защиту университета как сугубо местного проекта, а это означало, что попечительские пожертвования были вполне возможны. Некоторым профессорам платил сам Мортон, потому что они от него получили письма с подтверждением их контрактов. Одно время ходили слухи, что Мортон хочет, лишь одного – отставки доктора Брауна, после чего он проведет реорганизацию и станет оказывать соответствующую поддержку.

– Он связан по рукам и ногам, – продолжал утверждать сквайр.- Вот в чем причина. Не может же он один-единственный делать деньги на Уолл-стрит. Он должен также и терять.

26 февраля 1931 года в Нью-Йорке на Бродвее, 71, в офисе братьев Блументаль состоялось собрание Совета директоров. Для участия в нем с побережья прибыли Хью Линн и Эдгар. Мортон предпринял все усилия, чтобы прекратить работу Ассоциации. Хью Линн и Эдгар не голосовали. Остальные присутствовавшие, то есть Мортон, Эдвин и Т. Б. Браун, проголосовали “за”. Решили, что предложение прошло, хотя кворума и не было.

Пациентов больницы уже предупредили, что они должны ее покинуть. 28 февраля с персоналом рассчитались, и двери больницы закрылись.

Мортон сказал Эдгару, что тот может прийти и забрать свои личные вещи. Первым делом Эдгар привел в порядок картотеку с записями “чтений”, которая находилась на нижнем этаже. Когда она в полной безопасности была отправлена на Тридцать пятую улицу, он прошелся по комнатам, постоял у всех окон, глядя на океан. Уходя, он взял с собой три вещи: фотографии своей матери, доктора Хауза, а также свой портрет, написанный маслом и подаренный ему отцом одного из пациентов.

Спускаясь по ступеням, он вспомнил выражение, приписываемое Талейрану: “Это хуже, чем преступление, это ошибка”. Он не думал так о больнице. За два года она наглядно продемонстрировала свое значение; в конторе хранился список желающих попасть в больницу. Все прошедшие курс лечения либо выздоравливали, либо чувствовали заметное улучшение. Свидетельства этого, а также письма с благодарностью содержались в многочисленных папках, набитых до отказа. Возможно, это была трагедия, постигшая его из-за непрактичности, постоянной спешки, возможно, это было крушение в час победы, но это никак не было ошибкой.

Гертруда ждала его в машине.

– Я ни за что не позволил бы открыть больницу, если бы не был уверен, что ее уже никто и никогда не сможет закрыть,- сказал он, когда они миновали подъездную аллею и выехали на бульвар.- Если бы я начал ее отстаивать, мы бы победили.

– Она снова будет нашей,- заметила Гертруда.- Ее многие согласятся финансировать. Мы сможем создать фонд и выкупить ее у Мортона.

– Я в этом не слишком уверен,- отозвался Эдгар. Почти всю дорогу он молчал. Уже подъезжая к дому, Эдгар произнес:

– Я попробовал, и мне не удалось.

Той ночью лил дождь.

Он должен был лить. У Эдгара не хватало сил, чтобы смыть боль со своей души. Он нуждался в помощи небес.

Глава 20

Собрание состоялось в гостиной дома на Тридцать пятой улице днем в июле 1931 года. Собравшихся было много, свыше шестидесяти человек. Они заполнили собой всю прихожую, кто-то стоял на ступеньках. Среди них преобладали жители Норфолка и побережья Вирджинии. Там не было ни богатых, ни даже влиятельных людей. Присутствовали также Дейв Кан и доктор Браун – его университет завершил первый год своего существования.

Эдгар открыл собрание и объяснил его цель.

– Прошлой зимой, когда закрылась больница и распалась Ассоциация,- сказал он,- я отправил письма множеству адресатов. Каждый из вас получил такое письмо. Я задал в нем вопрос: как, по-вашему, может быть создана другая подобная организация. Если моя работа хоть чего-то стоит, скажите мне об этом прямо. Скажите, в чем, на ваш взгляд, заключается ее ценность. Я не намерен обманывать ни себя, ни других. Если все было ошибкой, то я хотел бы с этим покончить и в дальнейшем никому не причинять вреда. Я получил сотни ответов. Во всех письмах говорилось одно и то же. Меня умоляли продолжать работу. Создать новую организацию и следовать начатой и внезапно прерванной программе. Я также провел “чтение”, во время которого был задан аналогичный вопрос. В ответе содержалась та мысль, что нельзя терять из виду больных, которым мы в свое время помогли. Тех, кому диагностирование принесло пользу. Если они считают, что дело нужно продолжать, пусть оно будет продолжено. Вот почему я решил устроить эту встречу. Вот почему вы здесь. Вы помогали и приносили пользу. Вы хотите, чтобы все шло как прежде. Вы хотите создать новую организацию.

Он замолчал, как будто уже сказал все, что думал. Затем неторопливо продолжил:

– Всю жизнь я пытался понять, какая это сила проходит через меня. Это мог быть дьявол, это мог быть Бог, это могла быть обыкновенная глупость. Если это был дьявол, то он бы творил зло. Насколько мне известно, исходящая от меня сила никому не принесла зла. Я знаю, что она всякий раз отказывалась это делать. Если это был Бог, то Он творил добро. Я знаю, что моя сила принесла людям немного добра, они сами говорили мне об этом. О том, как добро приходило в мир, я могу судить по моим близким. Да и вы все этому свидетели. В этом я уверен, иначе вас бы здесь не было. Но может быть, это была обыкновенная глупость? Однако разве глупость способна помочь больному выздороветь? Разве глупость способна заставить ходить ребенка, родившегося калекой? Я хорошо помню все, что было в больнице. Я видел двух человек, их принесли к нам на носилках. А из больницы они вышли сами, я тоже это видел. Я видел девушку, пришедшую туда на костылях. А ушла она уже без них. Я навсегда запомнил, как летним днем мы с друзьями сидели у входа в больницу. Ко мне подошел какой-то человек и поблагодарил за “чтение” для его жены. Он был меннонитом. Вы встречали их на побережье. Это религиозная община. Они ведут себя иначе, чем мы, живут обособленно, просто одеваются, мужчины не бреют бороды. Этот человек обратился к моим друзьям и спросил, знают ли они, кто я такой и что делаю. Они ответили, что знают. Потом он поинтересовался, к какой церкви принадлежит каждый из нас, и мы ему сказали. Среди нас были англиканец, методист, баптист, пресвитерианец и католик. “И вы все верите этому человеку?” – задал он новый вопрос. Они ответили, что верят. Он легонько похлопал меня по плечу и сказал: “Ты делаешь великое дело”. Некоторые из вас сегодня чувствуют то же самое. Я на это надеюсь. Потому что мы все стремимся к одной великой цели – мы собираемся создать новую Ассоциацию. Я могу провести для вас еще множество сеансов, ведь ко мне по-прежнему обращаются с просьбами о помощи. И я буду помогать. Я всегда буду это делать, что бы ни случилось. Даже если ситуация изменится, разве эта помощь утратит свой смысл для многих людей? И раз в мире от нее прибавится хотя бы капля добра или мудрости, значит, труд всех, кто в это верит, не напрасен. Я готов сделать все, на что способен, и как можно лучше.

Он сел. Следом за ним выступил Дейв и рассказал о своем участии в работе Эдгара на протяжении шестнадцати лет.

– Там не было никаких ошибок. Насколько я знаю, все диагнозы оказались верными, – заявил он.- Неудачи зависели только от самих пациентов.

Остальные выступавшие говорили о своем интересе к работе, о достигнутых результатах, о пользе “чтений”. Доктор Браун предложил название для новой организации – “Ассоциация исследований и просвещения”. Название понравилось и было единодушно принято. Избрали членов правления Ассоциации. Все приободрились и начали уверять Эдгара, что больницу скоро откроют или, может быть, построят новую.

В июле Ассоциацию зарегистрировали, как некогда ее предшественницу, указав ту же самую цель. После чего Эдгар, как и положено, вернул Мортону дом на Тридцать пятой улице. Поскольку все происходило в середине лета, когда снять жилье нелегко, а цены высоки, семья перебралась в заброшенное строение между отелем “Кэвелир” и мысом Генри с видом на океан. Из его окон хорошо просматривалась закрывшаяся больница. Переезд оказался невеселым. Эдгар нанял грузовик, и Хью Линн, Грей и Томми, приехавший с матерью из Хопкинсвилла, тронулись в путь. Первыми они перевезли цыплят и расчистили для них дворик. До самого ценного груза – картотеки с записями “чтений”- очередь дошла лишь в самом конце.

Тем временем в Атлантическом университете, расположившемся в нескольких милях от океана, проходила летняя сессия. Доктор Браун решил, что настало время подумать о школе при университете. Если теперь взяться за дело, студенты смогут остаться на лето, а жители Норфолка, Тортслирта и округа Принцессы Анны – давние сторонники открытия школы на побережье – поддержат его проект. Открытие школы планировалось на осень.

Летняя сессия оказалась удачной. Ассоциацию при Атлантическом университете создали люди, всей душой болеющие за дело, и вскоре школа была готова к открытию. Ее футбольную команду сразу же включили в список для соревнований, у школы появился гимн, возник театральный кружок. Она издавала газету The Atlantic Log. Но с деньгами положение обстояло из рук вон плохо, и участников поддерживал только энтузиазм.

Профессорам перестали платить жалованье, и они начали испытывать нехватку всего необходимого – пищи, одежды. Они не могли платить за жилье, за его отопление. У них скопилось множество неоплаченных счетов из бакалейных магазинов, и они были вынуждены принимать пожертвования от местных жителей. Как-то к рыбному базару подъехал грузовик со скумбрией, и университетский ревизор преподнес рыбу женам преподавателей. Они искренне обрадовались подарку.

Вскоре Эдгар понял, что новая Ассоциация попала в такие же тиски, как и Атлантический университет. Никакой материальной базы, один энтузиазм. Как правило, местные жители относились к ним дружески, хотели чем-нибудь помочь, но денег у них не было. Бизнесменов, выбитых из равновесия экономическим кризисом, филантропия совсем не привлекала. Они неизменно задавали вопрос: чем этот Кейси может быть полезен в моем деле? Когда им говорили, что он излечивает тяжелобольных, у них пропадал всякий интерес.

В октябре Эдгар, Гертруда и Глэдис отправились: в Нью-Йорк. Они собирались обсудить будущее с друзьями и посмотреть, что в такой ситуации можно сделать. Они остановились в отеле “Виктория” и ежедневно проводили диагностирования для членов Ассоциации. По вечерам, встречаясь с друзьями, они решали, как дальше быть с больницей. В результате все пришли к выводу, что с новым зданием или с поиском средств для покупки старого следует повременить.

– Очевидно, кризис затянется надолго, – мрачно заметил один из знакомых,- может быть, лет на десять.

Эдгар невольно вздрогнул. Ему исполнилось пятьдесят четыре. Проживет ли он еще десять лет? 7 ноября семья упаковала вещи, намереваясь вернуться на побережье. Они еще не знали, что совсем рядом их подстерегает беда. В течение недели две женщины, жившие в том же отеле, пытались добиться сеанса. Но время Кейси было расписано по минутам. Глэдис дала этим дамам бланк заявления, попросила его заполнить и отправить в контору Ассоциации на побережье. Женщина, просившая провести диагностирование – вторая была ее компаньонкой,- говорила, что оно ей совершенно необходимо. В первой половине последнего дня один из членов Ассоциации отказался от сеанса. Глэдис позвонила женщинам и сообщила, что, если они по-прежнему желают получить сеанс, им придется подождать совсем немного. Те согласились. Наконец диагностирование провели, а Кейси арестовали за ворожбу. Обе женщины служили в полиции.

Казалось, что для Эдгара рухнули все надежды. Дорога, на которую он вместе с Лейном ступил тридцать один год назад, подошла к страшному повороту, которого он уже давно опасался. Его посадили в тюрьму. Вместе с Гертрудой и Глэдис он беспомощно моргал перед репортерскими фотокамерами. Судья опечатал его бумаги и забрал с собой доставленные в суд фотопленки, пытаясь предотвратить шумиху в прессе.

Но как только чету Кейси выпустили под залог и они очутились на улице, фотокамеры защелкали вновь. В этот вечер их снимки красовались во всех бульварных газетах. Репортеры охотились за сенсацией. Вечерами Кейси оставались у себя в номере, к ним приходили друзья и старались их хоть немного отвлечь и приободрить. Внешне Эдгар выглядел спокойным. Он даже посмеивался над своим новым положением. Но в глубине души его не покидало отчаяние.

С самого начала дело было надуманным. У женщин из полиции отсутствовал ордер на арест, никто не просил их заниматься этим делом. Первая из них расписалась на бланке заявления, то есть формально уже стала членом Ассоциации к тому времени, когда для нее провели диагностирование. Бланк исчез, запись “чтения” конфисковали, но даже теперь поводов для обвинения явно недоставало. Однако все это никак не могло успокоить обвиняемых и заглушить их боль.

Местные члены Ассоциации активно поддерживали Кейси. Им удалось нанять адвокатов, добиться отсрочки, и, когда 16 ноября в суде Вест-Сайда началось слушание дела, защита успела основательно подготовиться. Ее представлял блестящий молодой адвокат Томас Райан.

А вот судебное расследование было проведено весьма небрежно. Вскоре стало ясно, что свидетельства женщин-полицейских, в том числе литература, имеющая отношение к Ассоциации, так и остались нерассмотренными. Помощник окружного прокурора предъявил обвинение.

Судья Фрэнсис Эрвин заслушал свидетельские показания. Женщина из полиции с решительным видом заявила, что не расписывалась ни на каком бланке и даже не получала его. По ее словам, Глэдис просто вписала туда ее имя и адрес. Но после нескольких очных ставок она была вынуждена признаться, что запись “чтения” ей была вручена Гертрудой. При этом Гертруда объяснила этой женщине, что целью “чтений” является не получение информации, а оказание помощи и советы. Компаньонка сообщила, что в ту минуту, когда ставилась подпись на исчезнувшем ныне бланке, ее в номере не было.

Гертруда и Глэдис подтвердили, что бланк был подписан. Суд рассмотрел заявление о создании Ассоциации, где формулировались ее задачи. Дейв Кан, попечитель Ассоциации, показал, что это филантропическая, некоммерческая организация, основанная для изучения “чтений” и пригласившая Эдгара на работу. Эдгар в свою очередь заверил, что все деньги, полученные от сеансов, были выплачены Ассоциации.

– Вы считаете себя медиумом? – задал вопрос судья.

– Нет, сэр, я ничего не считаю,- ответил Эдгар.- Могу ли я рассказать вам, как сложилась моя судьба?

– Ну что же,- отозвался судья,- стоит вас послушать.

– В течение тридцати одного года,- начал Эдгар,- меня либо прямо называли медиумом, либо говорили обо мне как о медиуме. Впервые я услышал об этом еще в детстве. Я не знал, что это такое. Множество людей обращалось ко мне за помощью и советом. Так продолжалось долгие годы. Тогда мной заинтересовались и начали изучать, как со мной это происходит.

– И решили создать Ассоциацию? – спросил судья.

– Ее создали для исследований подобных явлений.

– И они платили вам жалованье?

– Да, платили.

– Вы впадали в транс?

– Не знаю. В это время я бываю без сознания.

– Без сознания?

– Без сознания. Ученые исследовали мое состояние. Одни называют это гипнозом, другие трансом.

Был устроен перекрестный допрос. Затем судья Эрвин, внимательно наблюдавший за Эдгаром, сказал: “Можете идти”.

– Занесите это в протокол: “Ознакомившись со свидетельскими показаниями, выступлениями трех защитников и свидетелей защиты, проанализировав характер их заявлений и прочитав материалы дела, я пришел к выводу, что мистер Кейси и его коллеги не собирались никому гадать, и потому признание их виновными в нарушении статьи 899 Уголовно-процессуального кодекса, раздел 3, будет означать вмешательство в вопросы веры, обрядов или объединенной духовной правящей корпорации и ее узаконенных проповедников. Все они должны быть полностью оправданы”.

Гертруда и Глэдис плакали. Эдгар, пошатываясь, вышел из зала суда. Он услышал, как Дейв обратился к нему: “Я же говорил, что они никогда не признают тебя виновным”.

Днем Хью Линн, прибывший с побережья, усадил их в машину и повез домой. Они ехали молча. Первой заговорила Гертруда:

– Эдгар, что это такое – “объединенная духовная правящая корпорация”? – спросила она.

– Не знаю,- ответил Эдгар,- но звучит отлично.

Вернувшись на побережье, семья собралась на “военный совет”. Эдгар чувствовал себя затравленным.

Он был сбит с толку, не уверен в себе, с тревогой ждал, откуда последует очередной удар. Он не понимал, как теперь к нему стал относиться Мортон. Эдгар не мог поверить, что глубоко увлеченный человек столь легко откажется от своего увлечения. Арест действительно ошеломил Эдгара. Было ли это новым испытанием его веры в себя или же он чем-то прогневал Господа? Должен ли он продолжать, несмотря на все препятствия, или ему следует прекратить работу, пока он окончательно не погубил себя и своих близких? Ему казалось, что продолжать все-таки стоит. Но какова его цель теперь, когда вопрос о больнице отпал сам собой?

– Я ничего не понимаю, – откровенно признался он.- Ничего и никого.

Хью Линн попытался его поддержать.

– Возможно, с нами сейчас происходит что-то неладное,- сказал он.- Я думаю, помощи от других больше ждать не нужно. Мы должны полагаться только на себя. Мир не остался перед нами в долгу, в нашей семье есть медиум. Мы обязаны делать все, что в наших силах. Во-первых, мы не знаем ничего о том, чем собираемся заниматься. Мы относимся к получаемым сведениям словно к водопроводному крану. Стоит его повернуть, как информация хлынет потоком. Мы хотим одарить мир нашей мудростью и надеемся, что она польется из крана, как только мы его повернем. Мы считаем эту мудрость нашей, потому что в нашем распоряжении находится кран. Нам ничего не известно о явлениях психики. У нас накопился какой-то опыт, но нам не ясно, что еще можно сделать в этой области. Что мы знаем о “чтениях жизни”? Достаточно ли мы осведомлены в вопросах истории, чтобы определить упоминаемый период и дать человеку, которого это касается, библиографию – список книг и статей, приложив их к каждой записи “чтения”? Конечно, нет! Достаточно ли мы знаем философию, метафизику и различные религии, чтобы понять сказанное в “чтениях?” Когда там содержится какое-то утверждение и далее говорится, что это философская истина, известно ли нам, какие философы верили в нее и какие религии сделали ее своей догмой? Когда при диагностировании говорится об анатомии или о болезни, об употреблении лекарств или целебных трав, знаем ли мы, кто из великих врачей и ученых верил в них, кто осуждал, а кто вообще не подозревал о них? Если нас просят узнать посредством диагностирования все, что известно об аппендиците или язве желудка, о головной боли или обычной простуде, об эпилепсии, о семейной жизни, о прощении грехов или о любви, сумеем ли мы убедительно и просто это изложить? Конечно, нет. Мы только приступили к подобной работе, когда закрылась больница. Я полагаю, нам больше не следует рассчитывать на пожертвования, мы должны забыть о еще одной больнице. Нам надо пополнять наши знания, наш профессиональный багаж – это самое мудрое решение. И если нам представится еще одна возможность, мы будем лучше подготовлены и не упустим ее.

– Ума не приложу, как приступить к такой работе,- начал Эдгар.

– А тебе и не придется ей заниматься,- объяснил ему Хью Линн.- Я беру это на себя. С Атлантическим университетом покончено. Я стану менеджером Ассоциации. Пусть она будет небольшой, со скромным бюджетом и скромной программой. Работать мы начнем самостоятельно и при поддержке местных жителей. Создадим исследовательские группы и займемся анализом серии “чтений” на разные темы. Соберем библиотеку о явлениях психики. А когда нас спросят, что мы здесь делаем, мы сможем достойно ответить. Это раньше мы готовили по две записи “чтений” в день, отправляли их, получали за них деньги от пациентов и складывали копии в папки. Как-то несерьезно для Ассоциации исследований и просвещения. Теперь все будет иначе.

– Пусть будет так, как ты решил,- сказал Эдгар.- А я стану проводить “чтения”.

– И волноваться,- вставила Гертруда.

– Мне незачем будет волноваться.

Эдгар почти физически ощутил облегчение. Он был не просто доволен, что с него свалился такой груз, его по-настоящему обрадовал Хью Линн, готовый взяться за дело. Для Эдгара это служило лучшим доказательством того, что его труд чего-то стоит. Сын не мог ошибаться.

Он отправился на берег, к дюнам, и впервые за много месяцев почувствовал себя бодрым и довольным. Самое главное – его близкие по-прежнему верят в него. Они идут правильным путем. Служить Богу надо не напоказ, не театрально, не с фанфарами, а смиренно, милосердно, молитвенно.

Хью Линн был прав. Когда люди окончательно выздоравливали, их раны заживали, а проблемы благополучно разрешались, Ассоциация больше ничего не могла им предложить. Ее основатели просто не имели достаточной профессиональной подготовки и никогда не пытались как-то систематизировать накопленные знания. Да, им нужно этим основательно заняться. Теперь у них на счету будет каждая минута, они забудут о прошлом, и перед ними откроются горизонты будущего, ради которого они станут работать. Он вернулся домой умиротворенным и успокоившимся.

Программа начала себя оправдывать. Результаты стали видны уже к Рождеству. Как-то Хью Линн вошел в дом, улыбаясь и размахивая книгой.

– Я выяснил, что ты “вполне законный наследник”,- объяснил он Эдгару.- Эта книга о гипнозе. Я читал об опытах Месмера. Знаешь, Месмер вовсе не гипнотизировал пациентов. Гипноз открыл его последователь, маркиз де Пуисегюр. Он случайно обнаружил его в 1784 году, применив месмеровские методы магнетизма к молодому пастуху Виктору. Виктор впал в сонный транс и некоторое время оставался в таком состоянии. Тогда маркиз де Пуисегюр понял, что, судя по всему, этот молодой человек – ясновидящий. Находясь в трансе, Виктор мог ставить диагнозы различных заболеваний у других людей! Началось настоящее помешательство, люди бросились к ясновидящим, перестав лечиться у врачей. Автор книги пишет, что заблуждение, будто ясновидящие способны ставить диагнозы, сохранялось вплоть до двадцатых годов девятнадцатого века. Ты понимаешь, что это значит? Первый же загипнотизированный обнаружил точно такие способности, как у тебя.

Эдгар кивнул головой. Ему это польстило, но в то же время он казался озадаченным.

– Что за человек был этот Виктор? – спросил Эдгар.

Хью Линн перелистал книжку.

– Самый обычный,- ответил он.- Довольно скучный малый.

Эдгар снова кивнул.

– Вроде меня.

Хью Линн продолжил:

– С того времени положение с гипнозом не изменилось. Его постоянно исследовали, проклинали и применяли на практике. Наверное, сто лет назад эти ребята упустили из виду самое важное. Они отказались от того, что у тебя так легко выходит, а секрет не разгадан до сих пор. Но мы им покажем! У нас есть свидетельства, которые подтвердят, что правы мы, а они заблуждались!

– Но возможно,- отозвался Эдгар,- наши свидетельства не убедят этих типов, если они не захотят поверить в их содержание.

Он взял книгу и прочитал пересказанное Хью Линном.

– Тут говорится, что в двадцатые годы девятнадцатого века это увлечение прошло,- сказал он.- Похоже, что оно может пройти и в тридцатые годы двадцатого века.

Хью Линн покачал головой.

– Исключено,- возразил он.- Любопытно, где сейчас этот Виктор? Если он на Земле, то пригодился бы нам. Мы смогли бы использовать его как ассистента.

Отец засмеялся. Он вспомнил, что его сын не верит в переселение душ.

Рождество стало трагической порой для Атлантического университета. Студенты и профессора, зная, что он закрывается, пожимали друг другу руки, как солдаты, мужественно стоявшие до конца во время проигранного сражения. Доктор Браун делал все, что мог – у него жили и кормились некоторые преподаватели, он пожертвовал университету свои личные средства. Однако в безвыходной ситуации он был вынужден признать свое поражение. Двери университета закрылись.

Хью Линн освободился от обязанностей библиотекаря и начал издавать ежемесячный бюллетень. Он считал, что это поможет сохранить связи между членами Ассоциации. Он купил подержанный ротапринт и принялся за работу. Хью Линн вкратце излагал содержание “чтений”, способных заинтересовать большинство читателей, собирал любопытные случаи, писал рецензии на книги об особенностях психики, приводил медицинские советы, содержащиеся в “чтениях”, и сообщал новости о феноменах психики в разных областях.

В Норфолке создали исследовательскую группу. Она собиралась раз в неделю. Группа выбрала тему “Как развить психические силы”, но в первом же “чтении” отмечалось, что психические силы – это принадлежность души и при нормальном развитии человеческой личности они совершенствуются благодаря сознанию и устремляются в сферы подсознания и сверхсознания вне времени и пространства. Существовала черная магия, говорилось в “чтении”, но белая магия – это только добродетель и мудрость, два орудия веры.

В “чтении” подчеркивалось, что, если группа не будет активно действовать, все рассуждения о совершенствовании души окажутся тщетными и абстрактными. Предполагалось, что направления деятельности будут даны во время “чтений”; руководствуясь ими, группа подготовит и проведет несколько занятий. На каждом из них будет совместно исследоваться какой-нибудь аспект проблемы, а один или двое участников станут обобщать и записывать итоги. Полученная вновь информация позволит критически отнестись к проделанной работе. К новому заданию группа приступит лишь после того, как предыдущее будет полностью завершено и начнет соответствовать полученной информации.

Когда группа попыталась записать свое первое задание, оно выглядело как молитва. Понадобились месяцы неустанной работы, прежде чем информацию удалось расшифровать. “А теперь,- говорилось в “чтении”,- примените это на практике”. Одно из последующих заданий, посвященное духу, заняло больше года. Но терпение, которое вырабатывали в себе члены группы, отражало сущность изучаемого явления.

“Благодаря терпению мы учимся самопознанию, учимся определять и проверять наши идеалы, постигать веру и понимать добродетель. В терпении сосредоточены все свойства духа. Терпение владеет вашей душой и сохраняет ее”.

Но именно в эти дни терпение изменило Эдгару. Дом на берегу океана обходился семье слишком дорого, к тому же в нем дуло, особенно во время штормов. В марте семья перебралась в уединенный уголок в южной части побережья, неподалеку от маленького озера с проточной, чистой водой. От океана этот участок отделяли двести ярдов. Однако в апреле новое жилье продали и семейству Кейси предложили его покинуть. В мае они переселились в дом, стоявший на противоположном берегу озера, на повороте дороги, соединяющей Арктик-Кресен с Четырнадцатой улицей. Рядом с ним не было никаких зданий, озеро находилось сзади, а через улицу виднелась звезда морской католической церкви.

Эдгару место понравилось. Дом стоял вроде бы в центре города, но в то же время и на отшибе, в озере водилось много рыбы, а на участке хватало земли для сада. С помощью друзей он купил участок в длительную рассрочку с небольшими платежами. Здесь в июне 1932 года и состоялся первый ежегодный конгресс Ассоциации.

Выпуск бюллетеней принес Ассоциации успех и сделал возможным созыв конгресса. За год Хью Линн получил немало восторженных откликов на свои публикации. Он составил список адресатов, искренне заинтересованных исследованиями психических явлений. Вместе с тремястами участниками Ассоциации он решил провести форум как практическую проверку этих исследований. Хью Линн выбрал вторую половину июня, хорошее время на побережье, когда отели не переполнены, а летние гостиничные тарифы, действующие в период между третьим июля и Днем труда, еще не вступили в силу. Он подыскал докладчиков на разные темы: о символике, об аурах, о магических числах, о современных тенденциях в метафизике и тому подобном. Хью Линн уговорил Эдгара провести “чтения”. Его усилия не пропали даром. Народу собралось много, и все хотели, чтобы исследования продолжались.

Конгресс содействовал появлению новых групп. Его участники разъехались, взяв с собой копии первых заданий, и начали создавать в своих городах клубы для их выполнения.

Программа Хью Линна была продлена на следующий год. Он подробно описал и проанализировал ряд случаев. Рассказы о болезнях включали в себя отрывки из “чтений”, письма пациентов и диагнозы лечащих врачей. Хью Линн также опубликовал статьи о переселении душ, о причинах психических явлений и об исторических периодах, описанных в “чтениях жизни”.

В статьях отмечались все негативные факты, связанные с диагностированием. Фиксировалось и отношение Эдгара, его состояние перед проведением сеанса и после него, а также поведение больных после диагностирования, когда это удавалось точно установить.

Время для “чтений” не менялось на протяжении многих лет: половина одиннадцатого утра и половина четвертого пополудни. Успел выработаться и определенный порядок их проведения. Диагностирование физических недугов осуществлялось с помощью Гертруды, глаза Эдгара в это время были закрыты. Обычно она начинала так: “Естественные силы организма восстановлены, и в настоящий момент он может дать желаемую информацию. Физическое состояние организма приведено в норму, и он дает нам эту информацию. Теперь перед вами тело… находящееся… Вы должны внимательно отнестись к нему, тщательно его осмотреть и доложить мне о состоянии, в котором вы его только что нашли, уяснить, в чем причина этого состояния, чем и как можно помочь этому телу. Говорить вы должны четко, как обычно. Прошу вас ответить на мои вопросы”.

Если требовалось контрольное “чтение”, Гертруда сообщала: “Сейчас вы вновь обратитесь к этому телу”. Когда речь шла о “чтениях жизни”, она говорила: “Вот перед вами (далее назывались имя и место рождения данного человека), и вы сможете установить связь с этим бытием, со Вселенной и с силами Вселенной, приняв условия, что перед вами нераскрывшаяся и существующая в настоящее время личность. Ее прежние воплощения на Земле отныне приобретают время, место, имя, и это происходит в той жизни, которая создает или замедляет развитие всего бытия, формируя возможности современного существования, а также цели и способы его достижения. Вы ответите на мои вопросы, касающиеся этого бытия. Говорить вы должны четко, как обычно”.

Когда Эдгар говорил: “На сегодня достаточно”, она произносила заключительные слова: “Теперь тело достигнет нужного равновесия и сможет преодолеть все препятствия. С этого момента оно обретет свое лучшее душевное, духовное и физическое состояние.

Физическое состояние тела создаст возможности для полного устранения всех вредных веществ, что будет способствовать его очищению. Благодаря разуму такое очищение распространится на весь организм и воскресит к жизни его наилучшие моральные, душевные и физические силы. Кровообращение придет в норму, спадет напряжение во всех центрах нервной системы, позволив им приспособиться к новому состоянию и выработать условия, необходимые для нормальной работы организма. Запасы нервной энергии организма будут подпитывать его естественные силы, они – источник всей его жизнедеятельности. Это в равной мере относится как к физическим силам, так и к духовным. Теперь вы вполне вошли в норму и должны пробудиться к новой жизни”.

Таков был образец. В него редко вносились какие-либо изменения. Эдгар расстегивал воротник, манжеты, развязывал шнурки на ботинках, снимал ремень, ложился и через несколько минут засыпал. Проснувшись, он обычно хорошо себя чувствовал, но бывал голоден, хотя и не слишком. Он с удовольствием выпивал стакан молока и закусывал печеньем, чтобы избавиться от ощущения пустоты в желудке.

Иногда, отложив в сторону записанные имя и адрес человека, для которого проводилось “чтение”, Эдгар делал краткие пометки: “здесь хорошее место”, “там стоит высокое дерево”, “сейчас хозяина нет дома, но он должен скоро вернуться, надо подождать”, “он только что прочел письмо и сейчас смотрит на часы”, “мы недавно получили письмо с тем же адресом, там два Джордана, какой из них нам нужен?”, “она здесь у подъезда, и она почти что инвалид”. В “чтениях жизни” он всегда удалялся в предысторию, во времена, предшествовавшие году рождения. Бывало, что он комментировал эти даты вслух: “29, 28, 27, 26 -здесь есть изменения, 25, 24, 23 – несчастный случай, тяжелое повреждение, 22, 21…”

Эти подробности подтверждались адресатами “чтений”, большинство из которых на побережье никогда не приезжало. В результате Хью Линн смог установить точное количество случаев для нового исследования. Оно называлось “100 случаев ясновидения”.

Следует отметить также отношение к “чтениям” остальных участников – Гертруды, Глэдис и других присутствующих, от чего зависела относительная ясность и совершенство самих “чтений”. Стало очевидно, что для их успеха особенно важны два фактора – искреннее желание пациента, получить помощь и не менее искреннее желание Эдгара такую помощь оказать. Для Гертруды идеальным считалось спокойное поведение во время сеанса, доброжелательность и восприимчивость.

Другая группа исследователей из числа местных жителей занялась изучением серии “чтений” о железах внутренней секреции с философской и метафизической точек зрения. Помимо всего прочего, они обнаружили до сих пор не известную науке железу – лайдин. Она располагалась над местом вхождения всех жизненных сил в организм. По крайней мере информация, полученная во время “чтений”, свидетельствовала именно об этом.

Так они оказались в ловушке. За пределами Ассоциации результаты исследований ничего не значили. Они могли рассчитывать только на тех, кто поверил в “чтения”.

Хью Линн часто слышал от врачей, профессоров, психологов и ученых возгласы и упреки такого рода: “Пусть ваши записи у вас и остаются. Они не прошли никакой проверки”. Хью Линн понимал, что наблюдения многих врачей, профессоров медицины, психологов и ученых тоже остаются известными только им самим, однако имелось и существенное различие. Психические феномены по-прежнему вызывали подозрение. Считалось, что медиумы не честнее уголовников и за ними нужен глаз да глаз.

Одно из “чтений” было проведено для выявления наилучшего метода научного наблюдения за психическими явлениями. В полученной информации сообщалось, что если какой-нибудь ученый приедет на побережье и будет изо дня в день наблюдать за диагностированием, читать отправляемую и поступающую корреспонденцию, проверять ее вместе с пациентами и врачами, то дело пойдет на лад. “Правда,- говорилось там,- этот человек не сможет убедить остальных. Ибо в чем коренной порок современного мира? Человек забыл о Боге. Он помнит лишь о себе. Итак, если вы хотите что-либо доказать другим, то прежде всего сами живите так, чтобы ваша жизнь стала примером, подтверждением Божьей истины и Божьего закона”.

Хью Линн был растерян. Он не знал, что ему делать. Он мечтал обратиться к ученым, особенно к психологам, но в то же время понимал, что это крепкие орешки и расколоть их будет трудно.

– Не трогай ты их,- посоветовал ему Эдгар.- Знаешь, чем больше времени я провожу тут на пирсе и ловлю рыбу в озере, тем чаще мне приходит в голову мысль о том, что если мы отправимся к ученым, то с нами произойдет то же, что и с этой рыбешкой. Мы заглотнем их наживку, и все вроде бы будет выглядеть вполне достойно, а они уж подцепят нас на крючок. У нас и в своих водах пищи хватит. Лучше нам здесь и оставаться.

Однажды Хью Линн пришел к нему на пирс с большой, по виду очень старой и потрепанной книгой.

– Может быть, вот это поможет нам в разговоре с учеными,- сказал он,- я уже давно искал эту книгу. Кто-то сказал мне о ней. Это биография человека, жившего здесь, в нашей стране. Он делал то же, что и ты, менее ста лет тому назад.

Эдгар отложил в сторону удочку и взял книгу. На обложке было написано: “Основы природы, ее Божественные откровения и голос к человечеству. Записано все, что случилось с Эндрю Джексоном Дэвисом, пророком и ясновидящим из Покипси. Опубликовано С. С. Лайоном и У. Фишбоу. Нью-Йорк: для продажи оптом и в розницу. Дж. С. Гедфилд. Клинтон-Холл. 1847 год”.

Глава 21

Эндрю Джексон Дэвис родился в Блумингтоне в округе Ориндж, штат Нью-Йорк, 11 августа 1826 года в семье сапожника. Его мать умерла, когда он был еще совсем юным. Впоследствии он писал о ней как “об одном из тех нежных созданий, которые проявляют себя при соприкосновении со слабостью и горем и для которых помощь страждущим является истинным счастьем”. Семья жила бедно, родители нуждались и не могли дать сыну образование. Он проучился в школе всего пять месяцев. Работать ему пришлось с раннего детства, на лето он несколько раз нанимался пастухом к мистеру У.У. Вудворту из Гайд-парка. В то время они жили в Гайд-парке.

В сентябре 1838 года отец и сын – матери уже не было в живых – перебрались в Покипси, где мистер Дэвис открыл сапожную мастерскую, а Эндрю стал ему помогать. В 1841 году Эндрю поступил на работу к мистеру Айре Армстронгу, который позднее сообщил нужные сведения составителю книги Дэвиса Уильяму Фишбоу:

“Мне понадобился мальчишка, немного знакомый с сапожным делом, и я нанял его на две недели. Он оказался очень смышленым и так мне понравился, что с разрешения его отца и его собственного согласия он стал моим подмастерьем. Он был не слишком-то образован, то есть мог с грехом пополам читать, писать и знал простейшие арифметические действия. Читать он был способен только легкие детские книжки. За два года работы подмастерьем он проявил себя на редкость честным и порядочным человеком”.

В то время когда Эндрю служил у мистера Армстронга, город посетил лектор, выступивший с докладом о месмеризме. Он продемонстрировал опыты с участием горожан, но в случае с Эндрю его ждала неудача. После отъезда этого мистера Граймса некоторые жители города начали сами проводить подобные эксперименты. Один из них, портной Уильям Ливингстон, добился определенного успеха в изучении психических явлений. Как-то Эндрю зашел к нему в ателье, и портной, вспомнив о неудаче лектора, спросил у мальчика, не согласится ли он, чтобы его замагнетизировали. Эндрю не возражал.