Book: Луиза Вернье



Луиза Вернье

Розалинда Лейкер

Луиза Вернье

Выражаю искреннюю признательность мсье Морису Уорту за то, что познакомил меня с подробностями жизни своего прапрадедушки Чарльза Фредерика Уорта, и мадам Жаннетт Спанье — за помощь в ознакомлении с миром высокой моды.

Р.Л.

1

Она сидела, съежившись, в темноте, перепуганная, в полнейшем одиночестве. На кладбище для бедняков было тихо. Высокие здания за оградой, окаймлявшие узкую улицу, не позволяли долетать сюда звукам и огням ночного Парижа. Не видно было фонарей над входами переполненных театров на бульваре дю Тампль. Свет масляных ламп, освещавших фешенебельные заведения Итальянского бульвара, не проникал в замолкшие зловонные переулки неподалеку. Даже звон подков лошадей, тащивших экипажи по улице Ришелье, которая тянулась сразу же за домами, крыши которых были видны со стороны кладбища, не долетал сюда в эту холодную ночь. Потому что в сороковых годах девятнадцатого века город представлял собой то же, что и в предыдущие столетия, — бесконечную путаницу кривых улиц, вдоль которых доживали свой век дома, построенные в прошлые времена.

Ничто в поле зрения девочки не нарушало тишины, разве что шорох земли у свежевырытой могилы да изредка — шуршание крыс, копошащихся в отбросах, сваленных в канавах и закоулках. Уже пятую ночь подряд Луиза Вернье сидела здесь на страже. Ей всего десять лет, и единственным оружием, которым она могла бы защитить себя и охраняемое место, был ржавый кухонный нож.

Страх не позволял ей расплакаться. Но глаза туманились от слез, и она не заметила бы врага вовремя. В предыдущие ночи ей не раз приходилось напрягаться от ужаса, заслышав чьи-то шаги, но размытые в темноте фигуры людей, решивших срезать путь через кладбище, двигались мимо, не замечая ее, притаившуюся в плотной тени, и какие бы нечестивые мысли ни гнали их на улицу в ночь, они не нарушали покой недавно погребенных.

Те же, кто проходил по утрам и вечерам рядом с оградой кладбища, оказывались швеями, работавшими в здании, расположенном в соседнем закоулке. Это была компания молодых девушек и женщин, работавших на некую мадам Камиллу, одну из ведущих парижских модельеров. Девочка знала о них только то, что они зарабатывают себе на жизнь иглой, и когда их долгий рабочий день подходил к концу, она с нетерпением ждала их появления — они хоть на несколько минут скрашивали ее гнетущее одиночество. С жадностью высматривала она бледные лучики фонариков, которыми швеи освещали себе дорогу. Эти фонарики-светлячки роняли причудливый свет то на могильную ограду, то на ствол дерева, а порой и на худенькое личико девочки. Как ей хотелось, измученной одиночеством, подойти к ним, прильнуть к юбкам женщин постарше или посмеяться за компанию с молодыми девушками, которые, судя по их легкому шагу, утомлялись гораздо меньше.

И сегодня, в пятую ночь, они пришли и ушли.

Но вдруг Луиза вскинула голову. Что это? Крыса? Нет, это еле слышимый скрип петель. Кто-то вошел через ворота, но не стал, как всякий честный человек, освещать себе путь фонарем. Девочка тяжело сглотнула, почувствовав, как даже мышцы шеи свело от ужаса, и медленно встала. Крепко стиснула нож в дрожащей руке. В ушах бешено стучала кровь.


У зашедшей на кладбище женщины фонарь был, но пламя погасло, и сейчас она тихо ругалась, отчаянно пытаясь вернуть к жизни погасший фитиль. На руке у нее висела коробка с работой, которую она взяла на дом, из-за нее она и не смогла уйти пораньше вместе с остальными. Обычно ни она, ни другие девушки не ходили тропой нищих, как они называли это между собой, не столько из уважения к усопшим, сколько из практических соображений: зимой здесь было больше грязи, а летом больше пыли, чем на пролегавшей за оградой убогой улице. Но так можно срезать путь до площади, и здесь безопаснее, чем в узких закоулках, где за последний год было совершено не одно убийство. На кладбище по крайней мере есть куда убежать, если возникнет такая необходимость, а Катрин Аллар, пышнотелая и полногрудая, в свои двадцать восемь лет могла, если хотела, передвигаться достаточно стремительно, несмотря на обманчивую медлительность.

Чтобы не сбиться в темноте с тропинки, женщина шла черепашьим шагом, отчего девочка, притаившаяся в темноте, еще больше заледенела от ужаса. Но наконец фитиль ярко загорелся, и Катрин довольно хмыкнула. Пламя на мгновение ослепило ее широко открытые голубые глаза, но она успела заметить блеснувшее лезвие. Невольно закричав, она выронила фонарь, успев заметить костлявого ребенка с полубезумным взглядом, сжимавшего в руке нож. В Катрин мгновенно вспыхнула ярость. Стремительно бросившись вперед, она выбила из дрожащей руки нож, подняла его с земли и угрожающе выставила острием вперед. Схватив девочку за шиворот, Катрин стала яростно ее трясти, отчего золотисто-каштановые локоны женщины растрепались.

— Ага, маленькая дрянь! Ну и кто тебя сюда послал? Где остальные?

— Кто остальные, мадемуазель? — завопила в испуге Луиза.

— Остальные члены вашей банды, которые нападают на честных граждан и грабят их! Я знаю эти ваши штучки! — Тут она повысила голос и пронзительно закричала в темноту: — Ну, кто кого? Выходите, а то сейчас этот нож вонзится вашей подружке под ребро!

Луиза завизжала от ужаса:

— Я здесь одна! Клянусь! И я не хотела никого грабить. Честно слово!

Катрин слегка повернула голову и напряженно прислушалась. Ее чуткое ухо не уловило ни малейшего шороха, на кладбище никого не было. Судя по всему, эта мерзавка, которую она взяла в заложницы, здесь совершенно одна. Тут Катрин свирепо засопела:

— Так… Шутки шутить вздумала? Получай! Вот тебе, вот!

Ночную тишь огласили звонкие пощечины. С глубоким вздохом Катрин отшвырнула от себя ребенка, да так, что девочка плюхнулась на спину, прямо на раскинувшиеся юбки. Вспомнив про фонарь, Катрин подняла его с земли, обнаружив, к своему облегчению, что он цел. Потуже затянув шнурок, на котором висела коробка, и швырнув в кусты нож, оказавшийся ржавым и тупым, она обернулась, уверенная в том, что малолетняя преступница задала стрекача. Но девочка, перепачканная и в сбитом набок чепце, прижимая одну руку к пылающей щеке, уже встала и упрямо не сходила с места, ее худенькие плечи тряслись от рыданий.

— А ну, пошла вон! Или я позову кюре этого кладбища и судью, чтобы тебя наказали как подобает.

Но девочка не уходила, ее янтарные глаза на изможденном от голода лице блестели от слез, личико скривилось в гримасе отчаянной мольбы.

— Не прогоняйте меня отсюда. — Слов было почти не слышно. — Если сюда придут студенты-медики с лопатами, тогда некому будет поднять тревогу.

Катрин удивилась. Она подняла фонарь повыше, осветив свежую могилу, на которую показала девочка. Гнев сменился сочувствием. Без сомнения, над этой отверженной кто-то жестоко подшутил.

— Кто тебя сюда послал? — спросила она, жалея, что ей не попался под руку этот мерзавец.

— Никто не посылал. Здесь никого нет и не было. Только я и мама. Я охраняю, чтобы ее не забрали.

Катрин переполнило сострадание. Уроженка квартала Лe Алль, где торговцы с рынка славились не только своей щедростью и добродушием, но также сквернословием и сильной чувственностью, она была от природы очень эмоциональной и любила так же сильно, как и ненавидела. Ее мать была сердечной говорливой женщиной. От нее-то Катрин и унаследовала свое великодушное сердце, но, к сожалению, не здравый смысл, который помог ее матери прожить свою трудную жизнь относительно благополучно.

— Ах ты, бедный ягненочек. И подумать только, что я побила тебя, а ты всего лишь преданно охраняешь свою мать. — Катрин отложила коробку и фонарь, присела перед девочкой на корточки, желая разглядеть ее лицо. — Как тебя зовут? Расскажи мне, что случилось. — Она нежно заправила ей под чепчик спутанные черные пряди и стала утирать слезы, струившиеся по мокрым щекам ребенка.

Рыдания поутихли, и она выслушала прерываемую всхлипами историю. Мать Луизы, вдова Анн-Мадлен Вернье, одна из многочисленных парижских ткачих, работавших на дому, тяжело заболела, и тогда в дом пришла нужда. Они продавали все, что можно было продать, потом очередь дошла и до ткацкого станка. Вскоре мать Луизы умерла, ее похоронили на этом кладбище для бедняков. Катрин явственно представила себе, что случилось с дочерью мадам Вернье после ее похорон, когда у нее не было возможности ни украсть, ни выклянчить хоть какую-нибудь еду, а также эти четыре ужасные ночи, которые девочка провела здесь, на что у нее самой никогда недостало бы мужества. Поговаривали, что студенты-медики выкапывают свежие могилы и продают трупы для медицинских целей, но она не знала, насколько в это можно верить. Во всяком случае, по прошествии двадцати четырех часов могиле уже не угрожала опасность. Со всей тактичностью и осторожностью, на какую она была способна, Катрин объяснила, почему вандализм, которого так страшилась Луиза, не может произойти и теперь уже точно не произойдет.

— Так что, как видишь, тебе больше незачем здесь оставаться, — утешала она девочку.

Луиза с жадностью слушала. Она медленно кивнула, внезапно растерявшись оттого, что груз ответственности сброшен и теперь ей уже не на чем сконцентрировать волю и не на что отвлечься от чувства свирепого голода, который она вдруг ощутила с такой силой, что обхватила себя руками и поежилась. Катрин сразу все поняла. Эти признаки голода были слишком характерны для города, где сотни людей перебивались без работы. Она вздохнула.

— Пойдем-ка ко мне, Луиза Вернье, — предложила Катрин, снова поднимая фонарь и коробку. — Хоть чем-нибудь накормлю тебя. — Ей было не очень-то удобно приводить к себе домой незнакомых людей, но хотелось хоть как-то исправить ту неоправданную жестокость, с какой она обрушилась на ребенка. К тому же она прекрасно помнила, как сама потеряла мать, будучи лишь на несколько лет старше самой Луизы, и какое это было мучительное время. — Сегодня переночуешь в тепле, у печки, — прибавила она.

Личико Луизы засияло, она мгновенно оживилась, подобрала свой узелок с пожитками и настояла на том, чтобы нести вещи своей благодетельницы. Чудо из чудес — ее собираются приютить и накормить. При свете фонаря она радостно засеменила рядом с женщиной.

От Катрин не укрылось выражение восторга на лице ребенка, и ей это не понравилось. Теперь личико девочки разгладилось, выражение страха и отчаяния исчезло, а глаза заблестели. Лучше всего прямо сейчас все прояснить.

— Я смогу приютить тебя только на одну ночь. Утром тебе придется уйти. — Катрин погрозила пальцем. — И не вздумай потом попрошайничать под моей дверью.

— Хорошо, мадемуазель.

Катрин решила объяснить девчонке, почему так поступает:

— В алльском квартале, где я выросла, мы всегда помогали нуждающимся, но тех, кто снова начинал клянчить, считали паразитами и прогоняли. Понятно?

— Да, мадемуазель.

«Какая смирная. Просто паинька». И Катрин милостиво назвала свое имя:

— Меня зовут Аллар. Катрин Аллар.

— Приятно познакомиться, мадемуазель Аллар.

— Хм. — И Катрин снова искоса взглянула на нее. — Твоя мать, несомненно, обучила тебя хорошим манерам. Это тебе пригодится. Если ты немного приведешь себя в порядок и обратишься в какой-нибудь монастырь, у тебя будет шанс стать послушницей. Если нет, то можно будет пойти в какой-нибудь приют, хотя я слышала, что в наше трудное время там столько детей, что начальство не знает, куда их девать.

Они уже дошли до дальних ворот и, торопясь поскорее перейти через площадь (чтобы не натолкнуться на какую-нибудь пьяную драку), Катрин даже не заметила, что девочка промолчала. Луиза лихорадочно соображала, что ответить, она не собиралась обращаться в какое-либо учреждение, это не входило в ее грандиозные планы. Она уже давно решила, что станет портнихой. С самых ранних лет ее учили шить, как и любую девочку, чья мать занималась шитьем, педантично давая ей все более сложные задания, которые она успешно выполняла. Девочка шила и вышивала с таким же увлечением, с каким играла в куклы. Они с матерью решили, что Луиза станет зарабатывать этим себе на жизнь. Поэтому мадемуазель Катрин представлялась ей жизненно важным звеном на пути к осуществлению ее мечты, и Луиза решила во что бы то ни стало остаться у нее.


Они дошли до ряда высоких деревянно-кирпичных домов в Соломенном переулке, где жила Катрин. Как и сотни других женщин, зарабатывавших себе на жизнь шитьем, она снимала дешевую квартиру под самой крышей, так как получала ничтожно низкое жалованье. Катрин освещала фонарем обшарпанные ступени, пока они с Луизой поднимались по лестнице. Мансарда, которую занимала Катрин, была просторней и вместительней других помещений, за которые взимали, однако, такую же арендную плату, поэтому она и не съезжала отсюда.

— Ну вот мы и пришли. — Катрин вставила ключ в замок, но дверь оказалась незапертой, и она тихо застонала от счастливого удивления. Пройдя вслед за ней, Луиза увидела при свете фонаря, что стропила крыши спускаются под острым углом, образуя большую клиновидную комнату, служившую одновременно кухней и гостиной. Катрин в радостном предвкушении бросилась к двери в спальню и широко распахнула ее. Струившийся из спальни свет лампы выхватил на пороге комнаты ее силуэт.

— Марсель, дорогой! — воскликнула она, задыхаясь от любви.

Луиза, вытянув шею, увидела, что на кровати сидел мужчина в шелковой рубашке, гораздо моложе Катрин, и читал газету, которую тут же отложил. Его мальчишеские черты омрачились, а полные губы недовольно скривились.

— Ты опоздала, — грубо проговорил он в ответ на ее приветствие. — Обычно к этому часу ты уже давно дома.

— Да-да. Я знаю. Просто мне выпала возможность взять кое-что на дом до завтрашнего дня, поэтому я задержалась. Если бы я только знала, что ты придешь… — Она замолчала, снимая чепчик и стаскивая с плеч шаль, и, резко обернувшись, шепотом приказала Луизе: — Зажги там свечу и найди себе что-нибудь поесть. Я буду развлекать молодого человека еще долго. В шкафу найдешь покрывало. — И она скользнула в спальню и, притворив за собой дверь, закрыла ее на задвижку.

Луиза восприняла все это спокойно, поставила на пол коробку с дополнительным шитьем и осмотрелась. Заметив свечу, зажгла ее, затушила фонарь и повесила его на гвоздь рядом с крючком, на котором висели чепчик и шаль Катрин. Еду Луиза почти сразу же нашла в шкафу, в котором также было несколько бутылок дешевого вина и горчайший низкопробный кофе. Она съела немного хлеба, сыра и холодного мяса, решив, что Катрин собиралась кормить молодого человека. Судя по доносящимся из спальни приглушенным звукам, молодой человек уже оправился от своего недовольства, вызванного ее опозданием. Прожив в условиях, которые становились все хуже по мере того, как все более ухудшалось здоровье ее матери, Луиза приобрела гораздо больше познаний о жизни, чем могла бы при иных обстоятельствах. Живая и наблюдательная, она видела на дрянных улочках и в жалких лачугах, в которых они вынуждены были обитать, такое, чего больная Анн-Мадлен Вернье даже не могла себе вообразить. Девочка научилась держаться умно и осмотрительно, а также со свойственными ей гордостью и независимостью, которые унаследовала от своих родителей. Именно необходимость позаботиться о себе заставила ее сразу же после похорон матери вернуться к их последнему пристанищу, пробраться в дом и забрать то, что могло бы ей впоследствии пригодиться, пока домовладелец все не продал, чтобы получить компенсацию за долг по аренде. Там почти ничего не осталось. Луиза взяла старую шаль, маленькую корзинку со швейными принадлежностями, пару шерстяных чулок, полбуханки хлеба и кухонный нож. Шаль и чулки она продала, хлеб съела, а нож выбросила Катрин, но у нее еще оставалась корзинка, где было все нужное для починки белья. Именно с этой корзинкой, думала Луиза, она и вступит в новую жизнь, корзинка поможет ей стать швеей.

Она аккуратно подобрала со стола все крошки и съела их. Теперь, когда голод немного поутих, Луиза обратила внимание на коробку Катрин, развязала шнурки, чтобы снять крышку: ей было интересно, какую работу попросили сделать Катрин. Девочка затаила дыхание при виде сверкающего желтого атласа, завернутого в папиросную бумагу. Казалось, от его сияния в убого освещенной комнатке стало светлее. Обтерев руки об юбку, чтобы убедиться, что они чистые, она осторожно потянула сложенную ткань за уголок и обнаружила, что под ней лежит еще несколько слоев материи. Из коробки вылетела записка. Луиза ее прочитала. Там были какие-то значки и цифры, говорилось также, что атлас должен быть подогнут на столько-то миллиметров. Совершенно несложная подрубка. Она справится. Девочка задумчиво закрыла коробку, не сомневаясь, что нашла способ проявить себя. Утром она предложит Катрин разрешить ей проделать самой каждый стежок. Она бы уже сейчас начала, если бы так не устала. Ей очень хотелось спать.



Расстегнув и сбросив с себя платье, Луиза подошла к углу печки, разостлала покрывало. Она почти уже уснула, когда почувствовала, что ее поплотнее закутали. Босая Катрин неслышно отошла. По звону стаканов и звуку доставаемой с полки бутылки с вином стало ясно, зачем она вышла в другую комнату. Сквозь завесу ресниц, будучи не в состоянии приподнять отяжелевшие веки, Луиза заметила бледные светящиеся очертания ее пышных форм и струившиеся по плечам и пухлой спине длинные темно-рыжие, отсвечивающие золотом локоны. Потом дверь снова притворили и заперли на засов. В кухне затушили свечу.


Луиза, полностью одетая, уже больше двух часов подшивала желтый атлас, когда в первых лучах раннего воскресного утра из спальни показался молодой человек и стал надевать на себя хорошо скроенное пальто. Внимательно покосившись на девочку, он, не говоря ни слова, снял с крючка свою шляпу и стал фатовато надевать ее перед зеркалом, приглаживая волосы. Он уже собрался уходить, но вдруг остановился, полез в карман, достал оттуда ключ и, задумчиво взвесив его на ладони, швырнул на деревянный шкаф. Дверь за ним закрылась, и каблуки быстро застучали вниз по лестнице.

Луиза, оторвавшись от работы, рассматривала его с откровенным любопытством, потом отложила шитье и подошла к двери в спальню, которую он оставил открытой. Катрин сладко спала, обнимая подушку, на которой остался след от головы молодого человека. Луиза тихонько прикрыла дверь и снова принялась за работу.

Было уже далеко за полдень, когда Катрин, порозовевшая после сна, вышла из спальни. Шумно зевая и потягиваясь, она блаженным взором посмотрела на Луизу.

— Ты все еще здесь? Я-то думала, ты давно ушла… — Вдруг замолчав, она ужаснулась, увидев, чем Луиза занималась все это время. — Господи боже! Ты что натворила?

Она подскочила к девочке, стала хватать один кусок подшитого желтого атласа за другим: каждый из них, как заметила Луиза, был скроен в форме лепестка, и завизжала как безумная, не в состоянии сдержать паники и ярости. Уже второй раз она набросилась на Луизу как мегера:

— Ты злобная мстительная мерзавка! Да один клочок этого атласа стоит больше, чем ты сама!

Побледнев от ужаса и не понимая, что такого она сделала, Луиза все же умудрилась увернуться от ударов.

— Я хотела вам помочь, показать, что я умею отблагодарить за доброту. Я подшиваю безупречно. Мама всегда мне это говорила, а руки я помыла, они чистые.

— Но подшить нужно было в другую сторону! — закричала Катрин. — Неужели ты думаешь, что обычная подшивка сгодится для бального платья, на которое пойдет желтый атлас! А ты испортила его своими ручищами, наделала в нем дыр! — И, снова набросившись на Луизу, задела своим пышным бедром край ветхого шкафа, он зашатался. С него тут же слетели на пол и вдребезги разбились две тарелки, а вслед за ними с громким звоном последовал ключ. И, заметив его среди осколков посуды, Катрин тут же позабыла обо всем. Медленно поднесла ладонь к горлу, на котором пульсировала жилка, ею овладело неестественное спокойствие. — Откуда взялся ключ? — спросила она дрожащим голосом.

Луиза испугалась, что по ее вине еще и посуда разбилась, и робко ответила:

— Его оставил мужчина, когда уходил.

Катрин откинула голову и закрыла глаза, вся кровь отхлынула от ее лица, и она произнесла, обращаясь скорее к самой себе, а не к девочке:

— Я должна была догадаться. Он ведь приходил все реже и реже, а я-то верила его отговоркам. — И она застонала, согнулась пополам, обхватила голову руками и рухнула на колени. — Этого я не перенесу. Я люблю Марселя. Как я буду без него жить? Я умру! Умру, умру, умру!

На нее было страшно смотреть, ее горе встревожило Луизу гораздо сильнее, чем ее ужасная ярость. Катрин раскачивалась и рыдала от отчаяния, казалось, ее вопли поднимались из самой глубины души. Луиза подошла и обняла за плечи женщину, та прильнула к ней, ничего не видя перед собой. Девочка чуть не задохнулась под тяжестью ее тела, а слезы несчастной промочили насквозь плечо платья. Луиза стоически выдерживала эти объятия, потом смогла усадить Катрин на стул.

— Я сделаю вам кофе, — сказала она, чтоб хоть как-то ее успокоить. — Вам станет лучше.

Она налила в чашку кофе и осторожно поднесла Катрин. Женщина приняла ее дрожащими руками и стала с благодарностью пить, плотно закрыв глаза, словно пытаясь выбраться из бездны отчаяния. Луиза выдергивала из атласа нитки, приведшие к страшному недоразумению, и, повозившись некоторое время, показала его Катрин.

— Посмотрите же на этот кусок. Следов почти не осталось. Если его осторожно прогладить утюгом, то ничего не будет заметно.

Катрин заморгала красными распухшими глазами, осматривая проделанную работу. Без сомнения, атлас был как новенький.

— Да ты настоящая маленькая рукодельница, — призналась она, боясь поверить, что хотя бы одна катастрофа устранится сама собой.

— Меня мама научила.

— А также научила тебя читать чужие записки? — В голосе Катрин послышалась ирония, но девочка ее не уловила.

— Да, — наивно ответила Луиза. — Папа научил ее читать, а она — меня. А вы как научились?

Катрин вытерла мокрые глаза и шумно зашмыгала носом.

— Один из моих первых ухажеров, добрейшая душа, оплачивал мне уроки чтения и письма. Он скучал по мне, когда уезжал куда-нибудь далеко по делам, и хотел, чтобы я ему писала.

— Наверное, это был очень хороший человек.

Катрин глубоко вздохнула:

— Я его очень любила, хоть он и был втрое старше меня. У меня тогда была уютная квартирка на улице Суассон. Он внезапно скончался за границей, и адвокаты его жены вышвырнули меня на улицу.

— А вы уже тогда были швеей?

— Да, но он не хотел, чтобы я работала. Я, правда, тайком от него стала потом брать на дом работу, не потому, что нуждалась в деньгах, как сейчас, а просто чтобы чем-то занять руки и иметь возможность видеться с подругами. Понимаешь, я скучала по общению, по смеху, шуткам и всяким шалостям. Я уже через два или три месяца чуть с ума не сошла от одиночества. Поверь, на свете нет ничего хуже, чем когда ты сидишь в одиночестве и ждешь, когда мужчина, которого ты обожаешь, хотя бы на час-другой снова впустит тебя в свою жизнь. — Заметив, как внимательно слушает ее девочка, она решила взбодрить ребенка: — Не расстраивайся. У тебя будет все по-другому, когда ты вырастешь. Просто не делай ничего дурного, того, что не понравилось бы твоей покойной матери, и когда-нибудь ты встретишь хорошего молодого человека, который обязательно на тебе женится.

Луиза похолодела, услышав рассуждения Катрин об одиночестве. Она-то думала, что сполна испытала подобные чувства на кладбище и что это на всю жизнь наложило на нее свой ледяной отпечаток.

— Я больше не хочу быть одна, — произнесла она дрожащими губами.

— Ты и не будешь, во всяком случае пока, если только сестры милосердия согласятся взять тебя к себе или тобой займется приют. Где-нибудь в другом месте тебе придется тяжело работать, хотя ты довольно сильная, несмотря на то что такая тощая.

— А почему вы не замужем?

Катрин знала, что в любом другом случае ее бы возмутил этот допрос, но сейчас ей нужно было выговориться.

— Те мужчины, за которых я хотела выйти замуж, либо уже были женаты, либо не собирались жениться на мне. — От воспоминаний у нее на лбу образовались горестные складки. — Мне приходилось иметь дело с ублюдками. Господи! И один из них только утром вышел отсюда. — Она снова разозлилась, но гордо распрямила плечи. — Ну и скатертью дорога! У этого сопляка еще молоко на губах не обсохло, а он решил, что оказывает мне благодеяние. Мне! А я ему еще и денег одалживала, которых уж больше не увижу. Хитрая бестия. Ключ он не получит обратно, даже если приползет на коленях и будет умолять меня вернуть его. Чихать я на него хотела! — И она произнесла с театральным жестом: — «Убирайся! — прикажу я. — Я больше не собираюсь тратить на тебя время». — Но тут ее гневная тирада оборвалась, лицо неожиданно скривилось в гримасу, и на голубых глазах вновь выступили слезы. — Нет, наверное, я не смогу так сказать. Пожалуй, я просто брошусь к нему в объятия, как последняя дура, и буду умолять его побыть со мной еще хоть немного.

Луиза поспешила отвлечь Катрин:

— Я до конца распорю все, что подшила.

Катрин ответила почти машинально, не переставая думать о своем неверном возлюбленном:

— Выдерни каждый стежок кончиком иглы. Ни в коем случае не дергай, не тяни и не цепляй нитки.

Заметив ее отрешенный взгляд, Луиза мгновенно сообразила своим острым умом, что ей представилась хорошая возможность.

— Я проработаю до полуночи. На это уйдет не один час. Мне придется остаться у вас до завтра.

Рассеянный кивок.

— Хорошо. Главное, чтобы ты все исправила. — С трудом осознав, что она пообещала, Катрин потерла лоб руками, посмотрела на плиту. — Ты что-то приготовила? — Она потянула носом воздух, вспомнив, что уже давно ничего не ела. — Пахнет вкусно.

— Я сварила суп из всяких остатков, которые нашла в шкафу.

Луиза научилась варить суп из всевозможных объедков, и, хоть этим и ограничивались ее кулинарные таланты, у нее получались достаточно вкусные супы, если приправить их специями и жареным луком. Когда ее матери оставалось жить уже недолго, Луизе приходилось воровать с прилавков и клянчить у чужих. Но обычно этого хватало лишь на кастрюльку супа. Иногда она даже дралась с другими попрошайками, чтобы добыть себе право на подаяние. Анн-Мадлен Вернье, ослабевшая от болезни, даже не догадывалась, каким образом дочь доставала еду. Луиза взволнованно наблюдала за тем, как Катрин подошла, приподняла крышку кастрюли и попробовала ее содержимое, потом одобрительно кивнула.

— Достань из шкафа две тарелки, — попросила Катрин. — Ты наверняка проголодалась не меньше меня.

И они по-дружески разделили трапезу. Только сначала Катрин умылась, причесалась и переоделась в чистое платье. Обычно в это время она ходила в церковь, но, будучи не в состоянии прийти в себя после бегства любовника, она просто произнесла благодарственную молитву, в которой и нашла утешение. Потом, поощряемая Луизой, с готовностью рассказала ей про свою работу, разбранив свою главную работодательницу мадам Камиллу, лучшую из прославленных парижских портних. Работала она непосредственно под началом мадам Делатур, мадам Виньон и мадам Пальмир, так как мужчин, добившихся в этой области значительных успехов, не было уже много лет. По большому счету, они проделывали довольно нехитрую работу, так как клиенты в основном сами решают, каким будет новое платье, а иногда в целях экономии даже приносят на подкладку старые шелковые платья. Если их желания не выполняют, они отправляются к кому-нибудь еще, а портних в Париже столько, что даже те, кто работает в одной области с мадам Камиллой, яростно конкурируют в ценах.

— Мы работаем по двенадцать часов в день, — продолжала Катрин. — Это если есть работа. Между сезонами, когда спрос падает, нас могут в любую минуту вышвырнуть на улицу. А иногда работы столько, что вообще ни на что другое нет времени, приходится ночами сидеть. За дополнительную работу нам платят мизерные почасовые, и ведь не пожалуешься, если не хочешь, чтоб тебе дали пинка под зад. К тому же в мастерских ужасно тесно. Над головами горят масляные лампы, поэтому там всегда жарко и душно, и в то же время холод от каменной плитки пола пробирает до самой поясницы, поэтому мы устанавливаем перед стульями деревянные дощечки. Другие, работающие в таких же условиях, носят сабо, но только не мы, портнихи. Мы предпочитаем носить красивые чепчики и чистый шелковый передник и заставляем кое о чем задумываться парижских мужчин, если они попадаются нам на пути. — Тут губы Катрин тронула едва заметная самодовольная улыбка. Она знала, что, несмотря на свою полноту, передвигается легко, поэтому привыкла ловить на себе мужские взгляды. В этих взглядах также сквозило и уважение. Гризетки не были проститутками. Многие из них выходили замуж девственницами, у кого-то были любовники, но их общественное положение было уникальным, и Катрин не раз слышала, что именно парижские гризетки составляют очарование этого города. Она мысленно вернулась к теме разговора и отхлебнула еще одну ложку супа. — Я люблю свою работу, несмотря на то что все идет не совсем так, как хотелось бы. И на другую ни за что бы не согласилась. И не только я, но и все мы. Мы преданны своей работе. Думаю, все дело в том, что изготавливать красивые наряды — это почти так же прекрасно, как и носить их.

Луиза уже не слушала остальные печальные подробности жизни швеи, которые излагала ей Катрин. Жизнь в ее воображении заиграла яркими красками. Она видела дивные оттенки предназначенных для шитья платьев тканей, сияние драгоценностей, бисера и жемчуга в вышивке, а также трепещущие оборки, ленты и перья, которые добавляли к изысканным нарядам последний штрих. Мастерские представлялись ей бесконечной чередой сокровищниц, и это зрелище окончательно ее заворожило.

— Я тоже хочу носить красивую одежду, — выпалила она мечтательно.

— Хотеть и иметь возможность — это не одно и то же, как ты, наверное, уже поняла, несмотря на свой возраст. В этой жизни только богатые делают то, что захотят.

Луиза смотрела на Катрин как завороженная.

— Значит, я стану богатой. И когда-нибудь буду одеваться, как королева Франции.

— Ха! — Катрин презрительно фыркнула. — Тогда уж лучше равняйся на кого-нибудь другого. У них с мадам Аделаидой, ее золовкой, совершенно нет вкуса. Они делают заказы ведущим модельерам, и мне не раз приходилось шить их наряды.

— Значит, в этом вина мадам Камиллы и других великих портних. — Девочке это казалось вполне логичным.

Катрин нахмурилась, глядя на нее через стол.

— Может, и так, а может, и нет. Что-то ты слишком шустрая, как мне кажется. Твоей маме не понравилось бы, если б ты так говорила при ней.

Она уже успела исполниться уважения к умершей мадам Вернье, честной работящей женщине, которая не заслужила того, чтобы ее похоронили на кладбище для бедняков. Поэтому все то время, что дочь ткачихи будет находиться под ее крышей, она будет обращаться с ней так, как хотелось бы ее матери. И тут Катрин вдруг осенило.

— А как так вышло, что родные твоей матери не протянули ей руку помощи, когда она в ней нуждалась?

— Своих родственников у нее не осталось, а она была слишком горда, чтобы просить о помощи семью Вернье. Просто мама их даже никогда не видела. Она тогда работала на шелкоткачестве в Лионе, познакомилась с моим отцом и вышла за него замуж. Там были из-за этого какие-то неприятности, но она не говорила, какие именно. Он умер еще до моего рождения от туберкулеза легких, как умерла мама несколько дней назад.

— Хм. — И Катрин вдруг обеспокоенно посмотрела на нее. — Ты ведь не кашляешь?

— Нет. У меня только желудок болит, когда есть хочется.

— Ну, тогда все в порядке. — Катрин почувствовала облегчение. — Мадам Камилла сразу же увольняет тех, у кого хронический кашель, мне не хотелось бы что-нибудь от тебя подцепить.

Они поели, Луиза стала мыть посуду, а Катрин тем временем рассматривала лежавший в коробке атлас. Она помогла девочке распороть шов. Ближе к вечеру они распороли почти все, у Луизы в руках остался только один кусок ткани. Катрин нагрела на печке два утюга и осторожно прогладила ткань. Потом снова села и стала проворно подворачивать края так, как это и нужно было сделать с самого начала. Мельком взглянув на Луизу, она заметила, что та внимательно смотрит на ее работу. Так же, как и в случае с тем непритворным интересом, который проявила девочка за столом к ее рассказу, это было бальзамом для души Катрин в теперешнем ее истерзанном состоянии. Она понимала, что, уйди девочка раньше, ей трудно было бы пережить этот ужасный день. Она бы и сейчас тупо и бессмысленно лежала в постели, предаваясь своему горю. И Катрин объяснила, почему атлас требует именно такой обработки.

Луиза благоговейно ахнула.

— Как здорово! Неудивительно, что я сделала все неправильно. — И она снова склонилась над последним куском ткани, из которого аккуратно выдергивала нитки. Тут только Катрин осознала, с каким старанием и любовью девочка выполнила данное ей поручение. И выразила свою подспудную тревогу, все это время терзавшую ее:

— Чем ты будешь заниматься, если тебя не заберут в приют?

Луиза с надеждой посмотрела на нее.

— Я могу вернуться к вам и делать за вас вашу работу.

— За меня?

— Вашу дополнительную работу, которую вы берете на дом. Вы же видите, как я шью. Я могла бы выполнять простые швы, а деньги за это будете получать вы.

Катрин изумленно посмотрела на девочку.

— Какая дерзость! Да мадам Камилла завтра же меня прогонит, если хоть кто-нибудь заподозрит, что работу, которую я взяла на дом, сделал кто-то другой. — И она с важностью стукнула себя в грудь. — А у меня ведь привилегированное положение. Не каждой швее позволяют зарабатывать дополнительные деньги.



Луиза лишь пожала худенькими плечами:

— Вам совершенно не о чем беспокоиться. Вы будете проверять каждый мой стежок. Взамен я прошу у вас позволить мне остаться у вас до тех пор, пока меня не возьмут в ученицы к мадам Камилле.

Катрин расхохоталась:

— Да ни один уважающий себя портной не возьмет тебя даже булавки вынимать до тех пор, пока тебе не исполнится хотя бы четырнадцать лет. Даже я начинала не у мадам Камиллы. Я служила в подмастерьях в другом месте и для начала должна была набраться опыта.

Но Луизу это совершенно не смутило.

— Значит, у меня еще очень много времени, чтобы попрактиковаться. Кроме того, я буду убирать вашу квартиру, приносить из леса дрова, таскать воду из ближайшего колодца и готовить вам еду. И я всегда буду в вашем распоряжении для выполнения всевозможных ваших поручений. Я буду делать для вас все то, что делала для своей матери, когда она была больна. Все, чего я хочу, так это когда-нибудь стать швеей, как и вы.

Мягкое сердце Катрин не могло не отозваться на столь лестную просьбу. Да и предложенные условия были ей только на руку. Она всегда сможет брать на дом оборки для нижних юбок, которые требуется подшить, какие-нибудь рюши и прочую мелочь. И никто не будет знать, что она делает это не сама, а уж она-то проследит за тем, чтобы все было проделано безупречно. Соблазн заработать несколько лишних франков перевесил желание скинуть с плеч груз ежедневных забот, которые были ей едва ли под силу после изнурительной работы на мадам Камиллу. Она решила, что не будет ничего дурного в том, что она возьмет к себе Луизу.

— Посмотрим, как получится, — осторожно заметила Катрин. — А пока можешь остаться здесь и завтра.

Луиза была ей благодарна. Катрин порылась в памяти: что-то ей это напомнило, что-то, когда-то с ней случившееся. И вспомнила. Однажды она пожалела бездомную кошку и только потом начала подозревать, что кошка осознанно выбрала себе новый дом. Что ж, кошку она полюбила. Так почему бы ей не полюбить дочь ткачихи?

2

Катрин вовсе не хотела эксплуатировать готовность Луизы работать на нее. Однако, по-прежнему страдая из-за неверности Марселя, она бездумно наслаждалась вновь появившимся досугом. Ей больше не приходилось ходить на рынок, таскать воду, мыть пол и варить овощи; ее одежда была выстирана, выглажена и аккуратно сложена; обувь всегда сияла, а постель была заправлена. Кроме того, у них с Луизой появились лишние деньги. Девочка изрядно напрактиковалась в очень быстром шитье, когда еще вместе с матерью чинила белье, поэтому выручка за скудно оплачиваемую подработку возросла значительно больше, чем рассчитывала Катрин.

Луиза жила в ее доме уже два месяца. Однажды ночью Катрин проснулась и увидела, что из-под двери виднеется полоска света. Решив, что Луиза уснула, она поднялась, чтобы затушить свечу. Представшее ей зрелище удивило ее. Луиза сидела за столом и спала, склонившись над своим шитьем. Катрин с ужасом поняла, какой ценой выполняется весь этот объем работы, несмотря на все умение Луизы. Последние глупые сожаления о потерянной любви наконец-то оставили Катрин, и она вновь стала самой собой. Осторожно потрясла Луизу за плечо.

— Просыпайся, — мягко сказала она и с улыбкой кивнула, глянув в открывшиеся глаза девочки, одурманенные сном. — Не сидеть же всю ночь здесь на стуле. На полу, наверное, тоже не очень удобно. Завтра присмотрю тебе на рынке раскладушку.

И Луиза поняла, что теперь ей больше нечего опасаться. Катрин никогда ее не прогонит. Лишь одно облачко омрачало ее горизонт. Во время их бесед о жизни швей она узнала, что за обучение в мастерских у портных, какой бы статус они ни имели, взимается плата. Катрин никогда бы не прошла практику, не будь ее мать в то время еще жива и на заполучи для нее место, которое оплачивалось значительно ниже стандартной цены за обучение. Мадам Аллар ухватилась за возможность отдать свою юную дочь на обучение квалифицированной портнихе из провинции, которая решила открыть свою скромную мастерскую в Париже. Луиза надеялась, что судьба и к ней окажется столь же благосклонной, и старалась не обращать внимания на упоминания о всевозможных препятствиях, которые обрушиваются на голову не прошедшей обучение швеи. Катрин оказалась терпеливой и внимательной учительницей, которая с каждым новым успехом все более жаждала передать девочке свои знания.

Медленно, но верно их взаимоотношения достигали той стадии, когда пропасть, существующая между старшей и младшей сестрой, сужается и между ними образуется прочная связь. Словоохотливая и общительная Катрин любила хорошую компанию, поэтому была довольна своей новой подругой, и Луиза, со своим умением приспосабливаться к любым обстоятельствам, свойственным умным детям, прочно обосновалась в ее жизни.

Прошло немногим больше года. За это время Луиза узнала, как легко и неразумно Катрин влюбляется в мужчин. Луиза начала понимать, что все неприятности Катрин возникают из-за ее неумения правильно оценивать характер мужчины, потому что любовь ослепляла ее настолько, что она в упор не замечала его недостатки.

Луиза взрослела, Катрин стала поговаривать о том, чтобы переделать ей под спальню узкое пространство под крышей, но даже на это требовалось денег больше, чем они могли бы себе позволить. Вместо этого Катрин отделила ее раскладушку заплатанной и полинялой занавеской, Луиза была довольна.

Если не считать сезонных спадов и подъемов в торговле, грозящих Катрин увольнением ввиду отсутствия заказов или, напротив, доводивших ее до переутомления чрезмерным их обилием, ничто, кроме появлявшихся в ее жизни мужчин, не нарушало жизни в мансарде. Она и Луиза неплохо жили на свои небольшие доходы. Они редко позволяли себе лакомства, но Катрин, как ребенок, любила развлечения и иногда устраивала небольшой праздник, украшая квартиру бумажными цветами, которые хранила в коробке, и, поставив на стол бутылку дешевого вина, основательно разбавляла водой стакан Луизы. У Катрин был материнский инстинкт, она могла бы прекрасно заботиться о большой семье.

Каждое воскресенье они вместе ходили в церковь. Катрин была благочестивой прихожанкой, от природы набожной, что кому-то могло бы показаться несовместимым с ее не слишком нравственной жизнью, но Луиза так не считала. Она понимала, что Катрин совершенно теряла голову от любви и, любя, отдавалась целиком и без остатка. Разве она сама не выиграла благодаря исключительной доброте Катрин? Если Луизе и было на что жаловаться, так только на то, что Катрин стремилась обращаться с ней так, как, по ее мнению, обращалась со своей дочерью Анн-Мадлен Вернье. Луиза получила не один строгий выговор за проявление невоспитанности и не одну увесистую затрещину за то, что опоздала, бегая по какому-нибудь поручению, чем вызывала повод для тревоги. Луизе часто казалось, что даже в монастыре ее не охраняли и не содержали бы в большей строгости.

После церкви в любую погоду они отправлялись на прогулку, мешаясь с толпой. Иногда на улицах преобладало ощущение подлинного карнавала, а гуляющие всегда получали должное, ведь город принадлежал им, и никогда не отказывались, если стоявший у ворот дворца Тюильри караул предлагал им пройти в королевские сады, если только, конечно, кто-то не имел глупость надеть рабочую одежду, или представители обоих полов не затевали пьяный скандал. Катрин всегда оживлялась во время таких воскресных прогулок, без устали болтала с Луизой. Они часто встречали подруг и товарок Катрин, с которыми смеялись, обменивались шутками и сплетнями. Когда все рассаживались на траве в садах Люксембургского дворца или прогуливались группами вдоль Сены, мужчины говорили в основном о политике, которую обычно не принято было обсуждать с женщинами, но Катрин всегда имела собственное мнение и не боялась его высказывать, что приводило к оживленным спорам. Поэтому Луиза с юных лет была в курсе политических событий и тщательно взвешивала все, что ей доводилось услышать. Иногда, когда ее посылали за чем-нибудь, она даже останавливалась послушать уличных ораторов, неизменно призывавших к общественным реформам. Ей нередко казалось, что она и сама смогла бы лучше ориентироваться в политике, если бы регулярно посещала школу, но ее образование ограничилось всего шестнадцатью неделями учебы. Когда Катрин завела себе нового любовника, который давал ей деньги, она смогла отказаться от надомной работы, а девочка пошла в благотворительную школу, надев чистый передник, поношенные, но еще хорошие башмаки и платье, перешитое из старого платья Катрин. Жадная до книг и знаний, Луиза не пропускала ни одного занятия, но неожиданно учеба оборвалась. Любовнику Катрин, обходительному учтивому мужчине, присудили длительный тюремный срок за растрату.

Если во время своих воскресных прогулок им не удавалось присоединиться к остальным, то все равно было на что посмотреть и чем заняться, особенно в хорошую погоду. Булонский лес представлял собой роскошную густолиственную оправу для всадников на породистых лошадях, а по модным бульварам плыл бесконечный поток элегантных экипажей, пестрящих зонтиками и высокими шелковыми шляпками. Под окаймляющими улицы деревьями развлекали публику шарлатаны, жонглеры, уличные певцы, предсказатели, силачи, разрывающие цепи, циркачи, показывающие танцующих медведей, обезьян и дрессированных собачек. Луизе больше всего нравились трагические актеры, ее приводили в настоящий восторг короткие и чрезвычайно хорошо поставленные пьески. Катрин, любившая во всем порядок, всегда старалась отложить несколько су на воскресные выходы, чтобы бросить вознаграждение хотя бы в одну из протянутых шляп.

Иногда им доводилось видеть короля Луи Филиппа, когда мимо них с грохотом пролетал королевский экипаж.

Катрин считала воскресные выходы бессмысленными, если она не рассматривала витрины магазинов. Больше всего ей нравилось ходить на улицу Ришелье, где располагались самые известные из них. Катрин с Луизой стояли бок о бок и через стекло разглядывали наряды и мишуру, на которую гризетка не смогла бы заработать за всю свою жизнь.

В первое воскресенье апреля, на которое пришелся двенадцатый день рождения Луизы, они с Катрин планировали прогуляться до улицы Ришелье, но сильный ливень вынудил их укрыться в Лувре. Катрин, которая всегда переполнялась восторгом при виде многочисленных мраморных статуй и темных полотен, стряхнула с шали капли дождя и отступила на шаг назад, чтобы полюбоваться большим надгробным изображением, не заметив стоявшего позади нее мужчину. Она и не натолкнулась бы на него, отступи он немного в сторону, но он разглядывал ее из-под полей своей шляпы сразу же, как только она вошла, поэтому ухватился за возможность познакомиться с ней.

— Ба! Прошу прощения, — воскликнула Катрин, и тут чья-то твердая рука удержала ее за локоть. Обернувшись, она увидела коренастого мужчину с квадратным лицом и расплывшимся в улыбке лукавым ртом, который, вне всякого сомнения, решил за ней приударить. И в ответ на это безошибочное приглашение к флирту в ней пробудилась кокетка.

— Ну, и кто здесь все место занял? — игриво и с вызовом спросила она его. — Вы или я?

— Разумеется, не вы, мадемуазель. Это была целиком и полностью моя вина. Я должен был видеть, как вас очаровал этот шедевр. У вас, несомненно, прекрасный вкус во всех этих вещах. — И он обвел широким жестом окружавшие его сокровища. — Буду чрезвычайно признателен, если вы разъясните мне достоинства этого куска мрамора. — Он перевел дыхание. — Еще раз простите. Я же не представился. Меня зовут Анри Берришон, и я совсем недавно приехал в Париж. Точнее, три месяца назад. А вы, мадемуазель?

Они познакомились. Луиза была готова к тому, что на нее не будут обращать ни малейшего внимания, потому что те мужчины, которых Катрин благосклонно одаривала своей улыбкой, не замечали больше никого вокруг, но этот наклонился к ней, поинтересовался ее здоровьем и вообще оказался довольно приятным человеком. В последовавшей за этим беседе ни он, ни Катрин ни словом не обмолвились ни о надгробии, ни о каких-либо других достопримечательностях Лувра, занятые исключительно друг другом. Воспользовавшись откровенным предлогом познакомиться, они тут же про него забыли.

Скоро они все втроем пили шоколад — невероятная роскошь для Луизы — в кафе на Итальянском бульваре. Небо снова прояснилось, и над городом повисла радуга. Так вот что значит быть богатым, думала Луиза, глотая божественный нектар горячего напитка. Когда она разбогатеет и будет одеваться не хуже, чем королева Франции, она станет пить шоколад три — нет, четыре! — раза вдень. М-м-м.

Когда они вышли из кафе, Анри Берришон, узнав, что сегодня день рождения Луизы, купил ей у уличного лоточника кулек карамелек, потом букетик фиалок у цветочницы для Катрин, сказав, что они подходят к ее глазам. К концу этого воскресенья Катрин уже снова была влюблена.

Он торговал лошадьми и, как многие, к кому деньги быстро приходили и от кого быстро уходили, был добродушен и щедр; ему доставляло удовольствие баловать Катрин маленькими подарками. Про Луизу он тоже никогда не забывал — то ленту ей принесет, то обшитый кружевом носовой платок, а иногда даже покупал ей на рынке книгу в кожаном переплете, зная от Катрин, что Луиза очень любит читать. Он обладал здоровым чувством юмора. Достаточно быстро Луиза убедилась, что Анри полностью разделяет чувства Катрин. Он смотрел на Катрин с нежностью и заботой, чего Луиза никогда не замечала во взгляде других мужчин, которые клялись ей в любви. Слишком часто у тех мужчин был какой-то горящий и даже пугающий взгляд, в нем читался потаенный голод, но со временем этот взгляд тускнел и не выражал уже более ничего, кроме ледяной скуки, возвещавшей конец романа. Но в случае с Анри Луиза была уверена, что все пойдет по-другому.

Он всегда брал ее на их с Катрин воскресные прогулки, и целое лето они устраивали пикники и совершали увеселительные поездки в фургончиках и лодках по Сене. Они часто обедали в пригородных кабачках, где было жарко и душно от жарящегося мяса, а оркестр из трех человек безостановочно наигрывал мелодии песен и танцев, в которых все принимали живое участие. Иногда, когда после таких прогулок они возвращались домой, Анри бросался в лавку, торговавшую жареным мясом, и Катрин с Луизой видели через забрызганную жиром витрину, как он выбирал цыпленка с золотистой корочкой — самого лучшего из жарящихся на вертелах над огнем. Потом они бежали домой, чтобы поскорее насладиться вкусным ужином. Но самой лучшей радостью было для Луизы видеть, как счастливы они с Катрин вместе. Ей казалось, она не видела ничего более трогательного, чем то, с каким блаженством они держатся за руки, с какой любовью обнимают друг друга, как неизменно сияет при этом лицо Катрин. Но это сияние было светом свечи по сравнению с тем светом, каким оно засияло после того, как Анри сделал ей предложение и она пообещала стать его женой. Не в силах сдержаться, Катрин обняла Луизу и зарыдала от счастья.

Когда прошли последние осенние лошадиные торги, знаменующие собой грядущий зимний застой в делах Анри, они сочли разумным пока и дальше пожить на чердаке. Анри там заново все выбелил, купил досок и штукатурку и соорудил комнату под стропилами, о которой они так давно мечтали. Она получилась гораздо больше, чем рассчитывала Катрин, кроме того, он сделал там просторную кровать, после чего она решила, что это будет их комната, а Луиза переберется в комнату поменьше. Хоть они с Анри уже давно стали любовниками, Катрин, будучи в душе романтиком и не без парадоксальной пуританской черточки, сказала, что они переберутся с ним на новую квартиру лишь после того, как он наденет ей на руку кольцо. «Я хочу быть как настоящая невеста», — застенчиво сказала она ему. И он нежно поцеловал ее.

Свадебное платье было сшито из простого шелка, который он купил ей, и висело, переливаясь складками, на стуле рядом с самым красивым чепчиком, какой у Катрин когда-либо был.

Однажды вечером в дверь на чердаке громко постучались. Катрин, снова закрутив в локон выбившуюся прядь, отворила дверь. На пороге стояла женщина с суровым лицом.

— Что вам угодно? — спросила Катрин, подумав, что никогда еще не видела лица более угрюмого.

Женщина задумчиво смерила ее взглядом и только потом ответила:

— Значит, на этот раз вы, — язвительно произнесла она с руанским акцентом. — Где мой муж? Я — мадам Анри Берришон.

Тут-то все и прояснилось. Катрин рухнула на стул и сидела на нем как пригвожденная. В течение последних шести лет Анри Берришон менял жен, и его супруга разыскивала его, пока не оказалась на пороге комнаты Катрин. Жена дожидалась Анри до полуночи, пришла и на следующее утро, но Анри так и не появился. Больше Катрин с Луизой его не видели.

Зима оказалась настолько же мрачной и горестной, насколько беззаботным и веселым было лето. Луиза была по-прежнему убеждена, что Анри по-настоящему любил Катрин, что он действительно нашел женщину, с которой хотел бы прожить до конца своих дней, но Катрин, страдающая от унижения и разочарования, лишь затыкала уши и не желала слышать утешительных слов. Платье из простого шелка и чепчик были спрятаны и так никогда и не надеты, а Катрин, утратив интерес к жизни, закрыла на ключ новую комнату и все, что в ней находилось.

3

Прошла зима. Весной 1845 года ключ по-прежнему торчал в замке свободной комнаты. Луиза покорно продолжала спать за занавеской на раскладушке. Она считала, что они должны взять постояльца, чтобы увеличить свой доход. Но Катрин, не перестававшая хандрить, не хотела даже слышать об этом. Луиза, холодная и рассудительная, опасалась, что ее подруга никогда уже не оправится и не вернется в привычную колею, если комната и впредь будет оставаться святилищем прошлого, как будто Анри в ней почил. Тайком от Катрин она наводила там порядок, преодолевая свой страх перед огромными пауками. Луиза проветрила хороший соломенный матрас, купленный Анри, смела пыль и почувствовала досаду, что эта комната не используется. На других этажах сдавали в аренду и в субаренду каждый свободный уголок, так как спрос на дешевое жилье всегда был высок. И впервые за все время она с раздражением засела за работу. Ее злило, что Катрин, со своей слезливой сентиментальностью, упорно отказывается от дополнительного дохода, а ведь они могли бы тогда хоть изредка позволить себе крольчатину или свиной студень, а не есть только овощной суп. И Луиза снова подумала о непростительной недальновидности Катрин.

С наступлением тепла на чердаке снова стало душно. Как-то утром Луиза шила, сидя у раскрытого окна, несмотря на гулявший по крышам ветер. Она слышала звуки Парижа и наслаждалась ими. В самом доме постоянно громыхали двери и стучали по лестнице чьи-то башмаки, но обычно это не отвлекало ее от работы. Однако в тот день она услыхала, как кто-то взошел по последнему лестничному пролету, ведущему на верхнюю площадку, и вскинула голову, застыв с иглой в руке и гадая, кто бы это мог быть.

В дверь постучали. Луиза отложила шитье и открыла дверь незнакомцу. Он был молод, высок и строен, в хорошо скроенном пальто, запылившемся в дороге, а рядом с ним на полу стоял маленький сундучок с обитыми медью углами. Незнакомец был очень привлекателен — чисто выбритый, черноволосый. Узкие карие глаза, яркие, живые и умные, прямой нос и решительный подбородок.

— Здравствуйте, мадемуазель. — Он дружелюбно улыбнулся ей. Она вдруг смутилась, осознав, что внимательно рассматривает его, но тут же пришла в себя. Его произношение сразу же подсказало ей, что ее родной язык для него — чужой. Луиза торопливым кивком ответила на его приветствие.

В руках он держал наготове книгу, оказавшуюся разговорником со словарем, по которой с запинкой, на ломаном французском прочел предложение:

— Вы… сдаете… комнату?

И тогда она догадалась по акценту, что он англичанин. Ей приходилось слышать, как его соотечественники властным голосом отдавали распоряжения носильщикам и извозчикам у «Отель де принс» и других роскошных гостиниц, кос-то из них прекрасно владел французским, но многие запинались на носовых гласных.

— Вы ошиблись дверью, мсье, — ответила она. — Должно быть, комната сдается где-то на другом этаже. Я слышала, что постоялец этажом ниже съезжает.

Он уставился на нее, и девочка поняла, что гость не разобрал ни одного ее слова. Он сунул Луизе разговорник, чтобы она нашла ему перевод своего ответа. Луиза подсказала соответствующий отрицательный ответ, но сомневалась в том, что незнакомцу следует отказать. Катрин рано или поздно придется открыть эту комнату, а сейчас самый подходящий момент. И Луиза без колебаний показала на предложение, в котором говорилось, что комната сдается за умеренную помесячную плату. Потом она нашла на следующей странице таблицу денежных соответствий и показала, сколько это будет стоить. Молодой человек кивнул в знак того, что он примет эти условия, если ему поправится комната.

— Проходите, — пригласила она его с серьезным лицом, ощущая всю тяжесть взваленной на себя ответственности.

Луиза показалась пришедшему странноватой: не ребенок и в то же время не женщина, а нечто среднее, но довольно уверенная и самостоятельная. Он снова взвалил на плечо свой сундучок, убедился, что он не свалится, и только потом вежливо снял свободной рукой шляпу и вошел. Оглядевшись, с облегчением удостоверился, что здесь довольно чисто, чего нельзя было сказать про мрачную лестничную площадку и про находившуюся внизу прихожую. Будучи достаточно привередливым, он вполне мог жить в бедности, но только не в грязи, поэтому его не оскорбила простая меблировка совмещенных гостиной и кухни. В любом случае особенно выбирать не приходилось, если в кармане оставалось всего пять фунтов.

Девочка отперла находившуюся в глубине дверь и отступила в сторону, пропуская его вперед. Он поставил свой сундучок и увидел, что находится в типичной мансардной комнате безобразных пропорций, которую почти полностью занимала стоявшая под стропилами широкая кровать, но что в ней убрано и слегка пахнет свежими досками и новой побелкой. Через узкое оконце падал свет на маленький круглый столик и стул, которые помимо комода и облезлого эмалированного таза на ржавой металлической подставке составляли меблировку комнаты. Он повесил шляпу на крючок возле двери в знак того, что комната ему нравится и он готов здесь поселиться. Девочку, как ни странно, его решение одновременно обрадовало и испугало, и он пожалел, что сразу не представился.

— Меня зовут Уорт, — произнес он медленно и отчетливо. — Точнее, Чарльз Фредерик Уорт.

Она поняла и назвала свое имя:

— Луиза Вернье.

Его совершенно очаровало то, как она произнесла свое имя. Когда он разбогатеет, ему придется поработать над галльскими интонациями, они так не просто даются англичанину, а пока нужно как можно скорее выучить язык, иначе он никогда не найдет себе работу в той области, которая ему так хороню знакома.

— Для меня большая честь познакомиться с вами, Луиза, — проговорил он, решив, что с высоты своих двадцати лет имеет полное право называть по имени девочку, которая явно лет на семь его моложе. Она улыбнулась в ответ и премило пожала плечиками; теперь Луиза совершенно ничего не поняла. Она протянула руку, и он уже собрался было официально пожать ее пальчики, но рука была протянута ладошкой вверх, чтобы он положил в нее плату за месяц вперед.

Когда за ней закрылась дверь, Уорт стремительно шагнул к окну и распахнул его. Париж! Наконец-то он здесь! Пусть другие отправляются за состоянием в Новый Свет. Его не разочаровали представшие перед ним бесконечные ряды крыш. Ничто не сможет разочаровать его в этот величайший из дней. Его взгляд художника не смог не отметить сочные красновато-коричневый и зеленовато-серый цвета обшарпанной черепицы, выложенной под безумными углами среди искривленных дымовых труб, выделявшихся на фоне высокого ясного неба.

Уорт глубоко вдохнул, желая физически почувствовать себя частью этого города, в который он прибыл менее двух часов назад.

Париж!..

Он вспомнил, как забрызганный грязью и покрытый пылью дилижанс высадил своих пассажиров неподалеку от Триумфальной арки. Уорт старался держаться как можно непринужденней, будто он только тем каждый день и занимается, что разъезжает по другим странам. Он был невероятно признателен своему попутчику, который посоветовал ему, где можно подыскать себе на первое время жилье. И вот он его нашел. Его владения составляли чердачная комната в Соломенном переулке и (тут он высунулся из окна и огляделся) уличный туалет внизу во дворе.

Он довольно быстро распаковал свои вещи. Застелил постель бельем и одеялами, которые привез с собой, потому что не ожидал, что постельные принадлежности ему предложат за небольшую плату. На стол положил Библию, которую начинал читать с утра, глубоко задумываясь над духовными вопросами, хотя в церковь перестал ходить еще в детстве. Рядом с книгой положил свои рисовальные принадлежности, за которые хватался сразу же, если его что-то интересовало. Последнее, что он выложил из сундучка, были его рабочие инструменты — деревянный метр и большие острые ножницы, которые необходимы продавцу магазина тканей. Уорт надеялся, что они понадобятся ему очень скоро. Луиза принесла ему большой кувшин горячей воды, и, смыв с себя дорожную грязь, Чарльз переоделся и почистил верхнюю одежду. Аккуратно выдернув из-под рукавов манжеты, он оглядел свое новое жилье удовлетворенным хозяйским взглядом. Теперь нужно заполнить пустой желудок в самом дешевом кафе, ну а потом, набравшись терпения, сразу же, без промедления приниматься за поиски работы.

Выйдя из комнаты, он увидел, что девочка сидит у окна и подрубает батист. И он попытался выговорить заранее отрепетированную фразу:

— Я… иду… обедать. — Луиза, к его удивлению, повторила эту фразу, исправив его произношение, и он с благодарностью принял ее замечание, повторил его и сам почувствовал разницу.

— Merci, — торжественно поблагодарил он, ощущая себя первым учеником в классе.

Она кивнула:

— Приятного аппетита, мсье Уорт.

Он вышел и побежал вниз по шатким ступеням винтовой лестницы, размахивая своей новой тростью. Выйдя на улицу, он тут же почувствовал, что привлекает к себе внимание своим изящным аксессуаром в столь бедном районе и что уже несколько человек, оторвавшись от своих дел, подозрительно стали его рассматривать. Он надеялся, что этот нежелательный интерес не более чем простое любопытство, вызванное появлением в их среде иностранца, у него не было ни малейшего желания стать жертвой нападения и грабежа или быть вынужденным защищаться с помощью ножа, который выскакивал из кончика трости при надавливании специальной кнопки на набалдашнике. Сам Чарльз не стал бы покупать такую трость, но перед его отъездом из Лондона его друзья сложились и подарили ее ему на память.

Он помнил, что у его отца собралась целая коллекция элегантных тростей (и некоторые были с потайным ножом), когда они жили в просторном доме в Борне, в Линкольншире. Его отец, Уильям Уорт, адвокат и джентльмен, разорился, когда Чарльз был еще маленьким, из-за своей страсти к игорным столам, бегам, боксерским и петушиным боям и другим азартным играм. Не осталось ни дома в Борне с его дивным садом, ни лошадей с экипажами, ни прислуги, ничего. Чарльз понимал, что отчаяние его бедной матушки было безграничным, и ему, с его добрым сердцем, было тяжело видеть, как множатся ее несчастья после того, как ее вышвырнули из собственного дома и ей пришлось терпеть унижения и оскорбления. Он знал, что никогда не простит отца за то, что тот сделал. Миссис Уорт с сыном остались одни на свете, она не знала, куда ей идти и что делать. Она нашла приют у своих родственников, которые не были склонны к азартным играм и жили на широкую ногу, к чему она и сама была приучена с рождения. Родственники согласились взять ее к себе, но, будучи людьми практичными и напрочь лишенными сострадания и великодушия, они в обмен на содержание и грошовое годовое жалованье отвели ей унизительную должность экономки. «Но о мальчике не может быть и речи, — заявил ее нелюбезный покровитель тоном, не терпящим возражений. — Хватит с нас и одного рта. Пусть бросает школу и идет работать».

Чарльзу было тогда одиннадцать лет. И его, умного, чуткого и любящего, отправили в типографию, там он изнывал от грязи, уродства и беспощадной скуки. Он работал с раннего утра и до темноты, потом в изнеможении засыпал на сваленных под одним из станков мешках. Каждый день просыпался, чтобы с омерзением мешать краску, подметать пол и крутить рукоятки станков в течение всего дня. Себя он не щадил. Лениться было не в его характере, и он старался изо всех сил, но перспектива всю будущую жизнь заниматься чуждым ему делом его ужасала. Со временем он стал подумывать о том, чтобы убежать и отправиться в плавание, но жизнь моряка отвращала его ничуть не меньше. У него пошатнулось здоровье. Из крепкого мальчика Чарльз превратился в болезненного тощего подростка, его тошнило от запаха типографской краски и рвало от той пищи, которую он с трудом заставлял себя съедать. Он уже год проработал в типографии, когда вновь встретился с матерью.

— Я не создан быть наборщиком, мама. — На лице Чарльза было написано отчаяние. — Каждый день здесь для меня мука.

Она протянула руку и беспокойно, с любовью коснулась его бледной щеки.

— Я знаю, что ты несчастлив, сынок. Но мы должны быть благодарны нашему кузену за то, что он помог найти тебе место, когда мы так в этом нуждались.

— Не заставляй меня оставаться здесь, — заклинал он. — Одно твое слово, и ты избавишь меня от мучений. — И он, подобно утопающему, схватил ее за руку. — Я умру, если не уйду отсюда.

— Ты не останешься здесь. Мы подыщем тебе что-нибудь другое. — И она едва не задохнулась, когда он в безмолвном облегчении кинулся ей на шею. — Чем бы ты хотел заниматься? Снова будешь проситься в художники? Это бессмысленно, ведь денег у нас хватит лишь на один день обучения.

— Я знаю, мама. Все, чего я хочу, так это заниматься тем, что не имеет никакого отношения к типографскому делу.

— Но чем же тогда? — беспомощно спросила она. — Чем же ты хочешь заниматься?

И он, просияв, произнес уверенно:

— Работать в магазине тканей. Только не в какой-нибудь мелкой здешней лавке, а в одном из известных лондонских магазинов, где у меня будет шанс получить повышение по окончании стажировки. Помоги мне устроиться в ученики. Умоляю, скажи, что ты одобряешь мое желание.

— Хорошо, — согласилась она. Ее прекрасный сын был настоящим мужчиной. — Если нам удастся найти тебе вакансию, то работа может оказаться не менее сложной и утомительной, чем в типографии, и работать придется даже больше.

— Я не боюсь трудной работы, мама. У меня отвращение к печатным станкам.

Миссис Уорт сделала для сына все, что было в ее силах. Она убедила своего влиятельного кузена написать письмо с ходатайством о Чарльзе в гильдию торговцев тканями.

На письмо пришел ответ. У ее дорогого Чарльза будет шанс. Шесть лет он станет обучаться у уважаемых торговцев бельем Свона и Эдгара, работать по двенадцать часов в день, жить при магазине. По окончании обучения он станет квалифицированным продавцом.

Чарльз приехал в Лондон, где на трон только что взошла молодая королева. Город, с его забитыми транспортом улицами, оказался больше и интересней, чем он предполагал. Магазин, в котором Уорт должен был работать, помещался в южном конце выстроенной Нэшем Риджент-стрит на Пикадилли, в самом фешенебельном и деловом центре столицы. Обучение велось в здании рядом, и он тут же с головой ушел в занятия.

В течение первого года обучения учеников держали на побегушках, но отношение Уорта к учебе, так же как и его расторопность в обращении с квитанциями и счетами, не остались незамеченными мистером Эдгаром, поэтому уже в тринадцать лет Уорта повысили до должности кассира. Но он приехал в Лондон не за тем, чтобы отсчитывать монеты с банкнотами, поэтому довольно скоро попросился в отдел продажи тонких тканей, шалей, мантилий и прочего товара. Он усердно работал.

Чарльз любил женщин. Это была не похоть, ему просто хотелось запечатлеть женскую фигуру и женские формы на холсте или увековечить их в мраморе, он с детства мечтал стать художником. Продавая ткани, плащи, шали и иные столь приятные женскому сердцу аксессуары, он мог с точностью определить, какая именно ткань или какой фасон подходят к цвету лица, волос или глаз каждой покупательницы и что наиболее выгодно подчеркивает ее внешние данные.

Красивому молодому продавцу в «Свон и Эдгар», разумеется, не было равных, он стал любимцем всех покупательниц. Его пытались и соблазнять, но те женщины, которым он рекомендовал выбрать то или иное украшение, вовсе не обязательно ему нравились. Просто он видел в женщинах образ, который мог бы запечатлеть взмахом кисти, и был достаточно умен и прямодушен, чтобы не обращать внимания на льстивые речи. Неприглядное поведение его отца навеки внушило ему отвращение к расхлябанности, черствости и любым проявлениям потакания собственным ненасытным страстям.

Как подмастерье, он не получал жалованья, поэтому не мог бывать в театрах, на концертах или даже в каком-нибудь дешевом пабе. Та ничтожная сумма, которую мать умудрялась высылать ему дважды в год, уходила на такие необходимые вещи, как мыло и починка обуви. Однако вся лондонская панорама была в его распоряжении, и он видел, как молодая королева ехала на коронацию, а также множество других великолепных королевских процессий и зрелищ. Чарльзу довелось видеть, как королева с принцем Альбертом выходят из Букингемского дворца, чтобы отправиться с официальным визитом в Париж. И, стоя в ликующей толпе, он ощутил укол зависти к сопровождавшей королевскую чету свите. Как же это здорово — увидеть Париж, центр моды, влияние которой распространяется на каждый кусок ткани, который проходит через его руки. И он ощутил смутную неудовлетворенность: он никогда не достигнет вершины избранной карьеры, если не наберется опыта в самом сердце французской моды.

В Лондоне Чарльз часто посещал галереи живописи и скульптуры, где за вход не взималась плата, так что он мог изучать произведения великих мастеров и делать собственные зарисовки, к которым надеялся обращаться в будущем. Он на всю жизнь запомнил одно из первых своих посещений, когда увидел знаменитый портрет королевы Елизаветы, чья золотисто-рыжая голова возвышалась над стоячими брыжами, высокими, широкими и изящными, как крылья бабочки, в огненного цвета мантии, испещренной узором из «глаз и ушей», символизировавшим ее всемогущество монарха. «Если я когда-нибудь стану богат, — молча пообещал Чарльз самому себе, — я это воспроизведу. Я сделаю эту ткань с "ушами и главами"». Теперь, когда он повзрослел, эта клятва была неразрывно связана с ощущением его предназначения.

Уорта оскорбляла пугающая суровость силуэта, в который была заключена каждая женщина, богатая или бедная. В своих шляпках, шалях, мантильях и куполообразных юбках они были неотличимы друг от друга, как пешки на шахматной доске. Он вовсе не грезил возвращением фижм, брыжей и разрезных рукавов, но ему бы хотелось, чтобы у портних нашлось хоть немного больше воображения. До середины прошлого века портными и корсетниками во Франции были исключительно мужчины, и хоть мадам Роза Бертен и изобрела для Марии Антуанетты эти великолепные платья на кринолинах, пора было выйти на сцену новому Леруа. Уорт пришел к заключению, что мода должна одновременно освобождать и украшать женщин, а не делать их своими пленницами. С этими и другими, пока окончательно не оформленными, идеями он возвращался из галереи на Пикадилли.

После окончания обучения он некоторое время работал у Льюиса и Элленби, торговцев шелком, там же, на Риджент-стрит. Из всех тканей он отдавал шелку наибольшее предпочтение и уже умел профессионально оценивать его качество и происхождение. Мистер Элленби заинтересовался младшим продавцом, обратив особое внимание на его способности и деловую хватку. Уорта ждало повышение, но мечта поехать в Париж не отпускала его ни на минуту, ни о чем другом он и думать не мог. Он отказался от места. Мистер Элленби, пожелав ему успехов, написал ему рекомендацию на французском языке, за что Уорт был ему весьма признателен. Он отправил матери письмо, в котором рассказал о своем решении, и попросил одолжить ему денег на дорогу.

Миссис Уорт удручало, что сын все бросает в Лондоне и уезжает в чужой город, зная всего несколько слов по-французски. Можно ли надеяться, что положение квалифицированного продавца, которого он добился в Англии, будет приемлемо в Париже? Но она никогда не чинила Чарльзу препятствий, не станет и теперь. Она снова обратилась за помощью к своему кузену. На этот раз она попросила денег. Своих у нее не было, сын не знал, какое мизерное жалованье платят ей за службу. Кузен все же неохотно раскошелился, при условии, что она вернет все до последнего фартинга. Миссис Уорт смогла отправить сыну требуемую сумму на проезд и еще немного, чтобы ему хватило на какое-то время, пока он не найдет себе работу.

Уорт, помахивая тростью, выбрался из закоулков на улицу Риволи, исполненный оптимизма. На противоположной стороне находился элегантный магазин Люклера, в витрине которого были выставлены шляпки, капоты и шали. Начать поиски работы можно и отсюда, это место ничуть не хуже остальных. Но сперва надо утолить голод. Через десять минут он уже впервые наслаждался буйабесом, который дымился перед ним в тарелке.


Когда Катрин вернулась домой и услышала, что комната сдана, ее обуял яростный гнев. Казалось, одна мысль о том, что порог комнаты, которая должна была стать их с Анри Берришоном брачным святилищем, перешагнул другой мужчина, вот-вот вызовет у нее нервный срыв. Луиза, бледная как полотно, сколько могла, выдерживала ее тираду.

— Мсье Уорт очень хороший человек, — твердо заявила она. — Он здесь в чужой стране, ему негде жить, а по-французски он говорит так плохо, что я даже не знаю, сможет ли он расспросить, как ему куда-то добраться. Я уверена, что он будет хорошим жильцом. Если б он был нашим соотечественником, то напоминал бы тебе о… другом человеке. — Луиза поняла, что взяла верный тон, потому что Катрин немного успокоилась и стала ее слушать. — И он заплатил за месяц вперед. — Она сунула руку в карман передника и, как приманку, протянула ей деньги.

Катрин посмотрела на них, затаив дыхание, потом отвела глаза, как будто еще сомневаясь, но в глубине души она понимала, что эти деньги появились как нельзя кстати. С работой был застой, потому что все летние заказы уже выполнены, а думать об осеннем гардеробе пока еще слишком рано.

Надомной работы, которую она приносила Луизе, еще не появилось, сегодня утром кое-кого из портних вычеркнули из рабочего списка, а завтра последуют другие. У нее был один шанс из ста остаться старшей швеей, ведь их слишком много. Отказываться от денег было бы безумием.

— Ладно, — неохотно промямлила Катрин. И, взяв франки, заперла их в маленькую шкатулку, в которой они с Луизой хранили свои сбережения. Щеки у нее все еще горели, она бы не вынесла, если бы хоть что-нибудь напомнило ей об Анри Берришоне. — Посмотрим, как пойдут дела с этим мсье Уортом. Если он будет пьянствовать или шлюх сюда водить, я его в два счета вышвырну.

Вскоре пришел Уорт. День был неудачным: ему не повезло получить место, но он ознакомился с городом и научился ориентироваться. Он поклонился Катрин, когда они стали знакомиться, но любые попытки начать разговор, даже с помощью Луизы и разговорника, оказались ему не по силам. Он очень устал после двух дней дороги, двух ночей, во время которых почти не спал, его утомила и многочасовая прогулка по городу.

— Спокойной ночи, мадемуазель, — сказал он и прошел к себе.

Катрин злобно посмотрела ему вслед.

— Какое высокомерие, а? С тобой он соизволил поговорить, а для меня и пары слов не нашел. Кем он себя возомнил? Это — мой дом, он живет здесь только потому, что я согласилась его терпеть.

— У него очень усталый вид, — попыталась успокоить ее Луиза.

Катрин фыркнула, но промолчала. Она никогда не привяжется к Чарльзу Уорту, он был для нее самозванцем, и подсознательно она не прощала ему, что он оказался не Анри Берришоном. Она и сама признавала, что это смешно, но не могла подавить свою враждебность.

Катрин не отстранили на время застоя в работе, а оставили шить впрок свадебное платье. Обычно швеи выполняли требования каждой отдельной клиентки, но изредка приходилось делать исключения для свадебных нарядов: необходимо было иметь в запасе два-три платья на тот случай, когда свадьба игралась поспешно. Уже потом платье подгоняли под вкус и мерки невесты, потому что покрой и аксессуары этого заранее подготовленного полуфабриката должны были скрыть малейший намек на скандальную ситуацию, и оно не имело ничего общего с приличным свадебным платьем, на шитье которого обычно уходил не один месяц. Именно такое свадебное платье и шила сейчас Катрин с другими старшими швеями.

Луиза, уже достаточно опытная швея, помогала их жильцу, если ему требовалось что-то заштопать. Она соорудила себе новое платье из двух старых, из которых уже выросла. Она шила каждый день, а Уорт каждый день искал себе работу. Ей достаточно было одного взгляда на его лицо, когда он возвращался, чтобы понять, что и на этот раз он потерпел неудачу.

— Не переживайте, мсье Уорт, — говорила она, стараясь хоть как-то его утешить. — Завтра будет другой день.

У них вошло в привычку разговаривать по вечерам примерно по часу до возвращения Катрин, и это было для него неоценимой помощью: он учил французский. По молчаливому согласию обоих Уорт уходил к себе до восьми часов, когда возвращалась Катрин, чья неприязнь к нему была более чем очевидной. Его озадачивала эта враждебность мадемуазель Аллар, он не привык к тому, чтобы она проявлялась у женщин, чьи рубенсовские формы ласкали мужские взоры. Он ведь ничем ее не оскорбил, поэтому пришел к выводу, что ее возмущает приезд в страну иностранца, который хочет отнять работу у француза. Его неуклюжие попытки заговорить по-французски сразу же закрывали перед ним любые двери, а однажды ему даже пришлось перенести публичное унижение, когда его высмеяли за какую-то ошибку в речи. Но каждая новая неудача только укрепляла Чарльза в решимости не уезжать из Парижа. В своей комнате он всю ночь при свете свечи учил французский: писал и заучивал слова.

Уорт голодал, нередко за день он съедал только черствую буханку из соседней пекарни и кусочек сыра или луковицу. Чарльз прилагал все усилия, чтобы в поисках работы не проходить мимо ресторанов и кондитерских: он изнывал от восхитительного запаха еды, рот наполнялся слюной, а желудок начинал ныть. Особенно плохо было на чердаке по вечерам, когда Луиза начинала готовить для Катрин ужин, но он приучился съедать свои дневные припасы как раз в это время, чтобы меньше мучиться. А с утра снова приступал к поискам подходящей работы. Иногда ему удавалось устроиться на несколько часов на унизительную должность грузчика или чистильщика сточных труб, но он не переставал надеяться, что какой-нибудь владелец магазина рано или поздно по достоинству оценит его рекомендации и сочтет, что их более чем достаточно.

Луиза уже давно подозревала, что Чарльз голодает, но у нее сейчас не появлялось надомной работы, а жалованье Катрин было мизерным, поэтому они не могли поделиться с ним своим скудным рационом. Девочка с радостью отдавала бы жильцу свою порцию, но она знала, что Катрин, носившаяся вокруг нее как наседка, сразу же попросила бы его уйти. Луиза не сомневалась, что Катрин только и ждет удобного случая избавиться от Чарльза. Он не доставлял им ни малейших хлопот и неприятностей, однако Катрин никак не хотела примириться с его присутствием в комнате, которая напоминала ей о несостоявшемся счастье. Катрин всегда небрежно отвечала Луизе: «Пусть лучше живет где-нибудь среди своих» или «Не понимаю, чего это ему взбрело в голову ехать именно во Францию».

Луизе невыносима была мысль, что Катрин попросит Уорта уйти. Девочке казалось, будто она ходит по краю пропасти: малейший неверный шаг — и произойдет катастрофа. Она уже замечала, как внимательно рассматривает Катрин ее новую прическу. Обычно Луиза ходила с распущенными волосами, как и все девочки ее возраста, но теперь ей хотелось выглядеть в глазах Уорта взрослее, и она стала завязывать их лентами. Она уже давно оставила надежду на то, что ее острые скулы приобретут ту миловидную пухлость, которая так восхищала ее в Катрин. Теперь Луиза подолгу анализировала собственную внешность, как все девушки, которые начинают осознавать собственную привлекательность и впервые влюблены.

Сначала Луиза не понимала, что нежные и сладостные чувства, переполнявшие ее при одной мысли об Уорте, вызваны ее любовью.

Интересно, а как по-английски «я люблю тебя», думала она. Во время их с Чарльзом бесед она запомнила немало английских слов и выражений, но про любовь они не говорили ни разу, поэтому она не знала, как это сказать по-английски. У нее не было ни малейшего желания признаться в своих чувствах, но ей хотелось знать, как звучат по-английски самые прекрасные слова в мире.

— Ты сегодня очень элегантна, — восхищенно заметил Чарльз, когда она надела сшитое ею самой платье. Много вечеров он наблюдал, как она над ним работала.

Ошеломленная комплиментом, Луиза расправила складки на коленях и подальше задвинула под стул ноги в обшарпанных башмаках. На рынке найти удобную поношенную обувь еще в достаточно хорошем состоянии было не так-то просто. Луиза смутилась.

— Вам правда нравится? Я перешила два старых платья в одно, это же видно.

— Зато ты сделала такую красивую шаль. — Заметив ее недоумение, он понял, что употребил не то слово, но верное не мог вспомнить. Отчаянно роясь в памяти, он нагнулся к ней и прикоснулся к ткани возле горловины. — Вот это украшение.

Она тяжело сглотнула. Кончиками пальцев он нечаянно коснулся ее кожи, и ей показалось, как будто ее огнем обожгло.

— Воротник, — пояснила она.

Он в отчаянии хлопнул себя по лбу.

— Да-да, ну конечно. Я должен был вспомнить. Ведь по-английски это звучит почти так же. Ну почему я такой идиот?

— Вы не идиот. По-моему, вы очень даже умный. Вы совсем недавно приехали во Францию, а говорите уже так, что я все понимаю.

Он горестно фыркнул.

— Не все так терпеливы, как ты. С тобой у меня почему-то гораздо лучше получается разговаривать, чем с другими.

— Правда? — Луиза затаила дыхание и, не в состоянии смотреть на него, опустила ресницы и стала сосредоточенно рассматривать свои переплетенные на коленях дрожащие пальцы. Она чувствовала его взгляд и боялась, что он догадается о любви, которую излучало все ее существо.

Он задумался. Чарльз знал, понимал и уважал это мимолетное девическое обожание, и своим внутренним оком художника, которое было открыто всегда и позволяло ему отстраниться и посмотреть на женщину как на произведение искусства, он увидел перед собой не эту застенчивую девочку, а прекрасную женщину. Эти хрупкие черты, заостренные скулы, подбородок с ямочкой, топазовые озера глаз в обрамлении черных ресниц и полные розовые губы когда-нибудь расцветут редкой красотой, обладающей даром пленять. Даже сейчас, дрожащая и ранимая, она уже таила в себе ту бездонную тайну, без которой красота сама по себе — просто безликая маска. Подобному созданию, подумал Уорт, идеально подошла бы одежда любой эпохи. Даже это простое платьице, о котором она отозвалась с пренебрежением, достаточно лишь чуть-чуть переделать, чтобы подчеркнуть изящество ее рук и кистей.

— По-моему, я знаю, что нужно сделать с твоим платьем, — начал он, чувствуя, как начинает воодушевляться. — Постой-ка. — Он вскочил, прошел к себе в комнату и тут же вернулся с карандашом и альбомом. Несколькими быстрыми штрихами набросал контуры ее платья и пририсовал к рукавам свободные ниспадающие манжеты такой же пирамидальной формы, как силуэт ее платья. — Вуаля! Что ты об этом думаешь?

Напряжение отпустило ее моментально, она оценила это простое изменение:

— Здорово! Все дело в манжетах.

Он улыбнулся, протягивая ей рисунок:

— Это не совсем я придумал. Такие манжеты я видел на портрете одной графини в Лувре.

Она улыбнулась ему в ответ, бессознательно прижимая рисунок к груди.

— Значит, я окажусь в высшем обществе.

Луиза попросила Чарльза рассказать о своих планах. Он объяснил, что идей у него множество, но способностей воплощать их недостаточно, он умеет только набрасывать четкие эффектные линии, схватывая сущность предмета. Если бы его обучали живописи! Иногда ему кажется, что он мог бы стать скульптором, когда-то давно обнаружил, что умеет складывать и драпировать ткани по своему желанию так, как придают форму глине или режут мрамор. Его палитрой и резцом стали цвета и текстура тканей. Позже, когда Луиза снова рассматривала эскиз, ее обрадовало, что он набросал и ее лицо: несколько точек и штрихов, безусловно, запечатлели ее облик, значит, он внимательно ее разглядывал. Утешение невеликое, но безответная любовь с жадностью довольствуется любой мелочью.

Когда эскиз увидела Катрин, она выразила свое недовольство по поводу рукавов. Она принципиально не одобряла все, что говорил и делал Уорт. Луиза воображала, что о ее тайной любви никто не догадывается, но Катрин все отлично видела. И ревновала. И свою ревность она не могла сдерживать, как не могла скрывать свою враждебность к молодому англичанину. Катрин была женщиной, созданной для любви, и то, что ее лишили любви, в то время как на личике Луизы отражались романтические грезы, злило и раздражало ее. Нервы у Катрин были постоянно на пределе, и она набрасывалась на Луизу по малейшему поводу. Потом ее терзала совесть за собственную мелочность, и она проливала слезы раскаяния.

— Прости меня, — умоляла она. — Просто не знаю, что со мной такое.

Но обе знали — причина в том, что Анри Берришон разбил ее сердце. Луиза из чувства сострадания неизменно прощала нанесенные ей обиды, и до очередного раза все шло хорошо.

Луиза сшила из остатков материала придуманные Чарльзом рукава. Она была в восторге: рукава придали платью совершенно другой вид. Луиза обрадовалась, когда Уорт заметил, как мастерски воплотила она его идею. С каждым днем он становился ей все дороже.

Довольно скоро у Уорта не осталось денег. Он задолжал за аренду и каждый день ждал, что мадемуазель Аллар велит ему убираться. В отчаянии он снова, как и раньше, пытался найти какую-нибудь другую работу, чтобы хоть как-то продержаться: он бы с радостью грузил ящики и чистил канавы, но желающих получить работу с каждым днем становилось все больше, а высокий молодой иностранец с нежными руками не устраивал работодателей.

Но вдруг случилось чудо: фортуна улыбнулась Уорту. Когда ему вместе с остальными не повезло пристроиться на реставрацию памятника (нужное на день количество рабочих уже набрали), Чарльз случайно заметил магазин под названием «Ля вилль де Лион», в витрине которого были выставлены товары высокого качества. Поправив шляпу и стряхнув с пальто пыль, покрывшую его на месте восстановительных работ, он с уверенным видом зашел в магазин. На французском языке, которым уже в достаточной степени овладел, поинтересовался, нет ли здесь вакансии продавца.

— Может, и есть. — Сам хозяин вышел из-за прилавка и смерил его взглядом. Складный парень, симпатичный, английский акцент, правда, режет ухо, но это неважно, если он окажется хорошим продавцом. — А почему вы обратились именно к нам?

— Я просто увидел ваш магазин и понял, что хотел бы здесь работать, — с обезоруживающей прямотой ответил Уорт.

— Хм. У вас есть какие-нибудь документы? Рекомендательные письма?

Уорт вытащил из внутреннего кармана бумаги, без которых никуда не выходил, и протянул их хозяину. Тот просмотрел. Он много раз закупал в Лондоне шерсть и был хорошо знаком с Риджент-стрит, Сент-Джеймсом и другими крупными торговыми районами. «Свои и Эдгар». «Льюис и Элленби». Довольно известные имена и очень уважаемые.

— Хм, — снова хмыкнул хозяин. — Пройдемте ко мне в кабинет, мсье Уорт. Да, вполне возможно. Давайте-ка все обсудим.

Вскоре все было улажено. Уже через полчаса Уорт обслужил в «Ля вилль де Лион» своего первого клиента, совершив весьма выгодную продажу. Он был бесконечно счастлив, что снова занимается любимым делом, которое так хорошо знает, и не сомневался, что наконец-то шагнул на первую ступень лестницы, до верха которой он обязательно доберется.

Когда в восемь магазин закрылся, Чарльз бодро прибрал товар на полках, чтобы подготовить все к завтрашнему утру, и, сняв сюртук, подмел пол. Всю дорогу до дома он не чувствовал под собой ног, сияя от гордости. Дама, которой он помог погрузить покупки в карету, дала ему чаевые, и их хватило купить кое-какую еду и кофе.

Взлетев по лестнице на чердак, он недоуменно остановился перед дверью. На пороге стоял его сундук и стопка книг. Он заколотил кулаком в дверь. Оттуда послышался громкий голос Катрин:

— Если это мсье Уорт, то можете убираться. Вы задолжали аренду за десять дней, срок вашего проживания здесь подошел к концу. Все ваши вещи там. Я честная женщина и ничего у вас не украла.

У него едва не сорвалось с языка, что он нашел работу и расплатится с ней в конце недели, но гордость не позволила это сделать. Он в жизни ни перед кем не пресмыкался и теперь не собирается. Чарльз разозлился:

— Так и быть. В скором времени я верну вам все, что должен. Луиза дома? — Он хотел попрощаться с девочкой.

— Нет, я ее отослала. Вы и без того достаточно долго дурили ей голову. Прощайте, мсье Уорт.

Чарльз заново уложил свои вещи, умудрившись втиснуть в сундучок свои покупки и привязать к нему ремнем книги.

Потом взвалил его на плечо, спустился вниз по лестнице и пошел прочь из Соломенного переулка. Из своего первого недельного жалованья он отправил Катрин с посыльным деньги за просроченную аренду. Та взяла деньги и передала расписку, не спросив посыльного, где Уорт живет. Она не желала этого знать.

4

Луиза еще долго высматривала Уорта на улицах, но так и не нашла его. Это было и неудивительно для города с более чем миллионным населением, но она все равно рассчитывала с ним где-нибудь случайно встретиться. Поначалу она несколько раз принимала за него посторонних людей, и разочарованию ее не было предела, когда она видела совершенно незнакомые черты. Через какое-то время Луиза решила, что он вообще мог возвратиться на родину, и перестала его искать.

Они съехали с чердака, так как Катрин считала, что пора начать жизнь заново в новой обстановке, и сняли комнату с двумя спальными нишами на верхнем этаже над складом на улице Сен-Мартен. Новая квартира была ничуть не лучше прежней, но зато в нее вела наружная деревянная лестница, а из окна открывался вид на реку. Луиза часто высовывалась из окна, чтобы полюбоваться речным пейзажем. Катрин устраивала стоимость жилья, хотя их материальное положение вскоре улучшилось благодаря событию государственной важности в другой стране. Испанский королевский двор затеял двойную свадьбу: молодая королева Изабелла Испанская и ее сестра, инфанта, решили играть свадьбу в один день. Женихом инфанты был один из сыновей короля Луи Филиппа, герцог де Монпансье, поэтому французские портнихи рассчитывали, что изготовление всего необходимого для царственных невест поручат им. Мадам Камилле предложили сшить свадебное платье для королевы Изабеллы, а также пятьдесят роскошных платьев ей в приданое. А поскольку уведомили их за очень короткий срок до этого знаменательного события, то вскоре швеи всех уважаемых ателье работали денно и нощно, выполняя еще и другие заказы, которые посыпались на них не только от испанских и французских аристократок, но и от представительниц других иностранных дворов, приглашенных на свадьбу. Мелькали иглы, стучали ножницы, отмерялись тысячи метров китайского шелка, тканого атласа, дамаста, тафты и шерстяной кисеи, в том числе и за прилавком Уорта. Все это превращалось в бесчисленное множество вариантов давно устоявшегося стиля: жесткие, с острыми, как кинжал, концами корсажи; рукава с подковообразными вырезами, чтобы из-под них выглядывали облегающие подрукавники; и огромные юбки, держащиеся на громоздких слоях материи из конского волоса, известной как кринолин. Луиза себе все ногти переломала, пришивая ненавистный кринолин к нижним юбкам, но она была рада, что у них снова много работы. Катрин же несколько ночей кряду корпела над королевскими свадебными платьями.

Когда лихорадка спала и портнихи с облегчением вздохнули, Катрин с Луизой совершили набег на прилавки с поношенной одеждой, что позволяли себе довольно редко. Продавцы, давно знакомые с Катрин, предложили ей товар, который они откладывали для особых клиентов. Если одежда была сшита из достаточно хорошей ткани, то размер и фасон не имели значения, потому что портнихи все равно будут распарывать швы, вырезать истертые куски, стирать, перекраивать и перешивать его во что-нибудь другое. Таким образом Катрин с Луизой носили платья из тканей, которые не могли бы позволить себе купить.

Они переворошили груды туфель и башмаков на других прилавках, чтобы подобрать Луизе более или менее приличную пару. Она никогда не жаловалась на то, что ей приходится носить поношенную обувь, даже если натирала пятки и носки до крови. Она знала, что их сбережений хватает только для Катрин, которая, согласно предписаниям мадам Камиллы, должна быть, помимо прочего, аккуратно обута. Но в этот раз Луиза все-таки сказала, подавив вздох, что ей хотелось бы не только уметь шить, но и чинить обувь, чтобы всегда носить удобные туфли. Катрин ощутила угрызения совести и, пересчитав деньги в кошельке, решила походить пока в старых башмаках. Она предложила Луизе выбрать себе новую пару, сказав, что на этот раз они могут себе это позволить. Луиза выбрала себе прекрасные кожаные туфли на каблуках «рюмочкой» и без устали восхищалась своими ногами, видя, как изящная шнуровка подчеркивает стройность лодыжек.

Теперь ей снова захотелось увидеться с Чарльзом Уортом. Она-то знала, что он, как никто другой, оценит по достоинству ее новый элегантный туалет. Переделанные платья не имели ничего общего со своим первоначальным видом, она перекроила их по своему вкусу под руководством Катрин. Рукава от платья из серой ткани были сшиты на манер тех, которые он для нее придумал, а, обшив платье кантом бледно-желтого бархата от чьего-то поношенного жилета, Луиза подумала, что в таком виде она вполне может навестить хоть самого короля во дворце Тюильри.

Думая о Чарльзе, Луиза погружалась в мечты, замирая с иглой в руке и бессмысленно глядя в пространство. Где он сейчас? Вспоминает ли ее? Впервые Катрин пришлось постоянно напоминать ей о домашних делах.

Шли дни и недели, и воспоминания об Уорте постепенно отошли в прошлое. Туфли лопнули, как только она прошлась в них под дождем, платья стали малы, пришлось распороть вытачки под грудью и расширить швы на талии.


Уорт ушел из «Ля вилль де Лион». Эта работа послужила ему хорошо, он прочно закрепился во французской мануфактуре, одновременно пройдя языковую практику — по-французски говорил теперь довольно бегло, хотя его удручало, что ему не удавалось избавиться от английского акцента.

— А, мсье, вы англичанин, — чаще всего восклицал собеседник, отчего улыбка слегка застывала у него на лице. Он привык к этому и даже подчеркивал свое английское происхождение, чтобы его лучше могли запомнить. С чувством удовлетворения он слышал, как клиенты, не знавшие его по имени, просили, чтобы их обслужил «англичанин». Но он твердо решил научиться говорить, как прирожденный парижанин. Он по-прежнему занимался по ночам при свете свечи. Теперь он снимал чердак, который был ничем не лучше его прежнего жилья, откуда открывался точно такой же вид на пестрые крыши и тусклое сохнущее белье.

Чарльз, разумеется, читал журналы о торговле и моде, такие, как «Ле Фолле» и другие, когда работал в «Ля вилль де Лион», и был в курсе последних тенденций, которые, по его мнению, свидетельствовали об исключительной убогости воображения. Но однажды он узнал, что в магазине на улице Ришелье есть вакансия квалифицированного продавца. Это были владения «Мезон Гажелен». Если ему удастся получить там место, он будет работать на самой модной улице самого модного города в мире. У него слегка тряслись руки от предвкушения в ту ночь, когда он писал заявление на работу. Через несколько дней ему прислали ответ — явиться на собеседование.

В том же сюртуке из тонкого черного сукна, тщательно отутюженном, хоть и немного потрепанном, в тех же аккуратных брюках и в том же цилиндре, в котором он ступил на борт пассажирского судна, отправлявшегося из Англии через Ла-Манш, — все это было куплено по сниженной цене, чтобы служить в магазине «Свои и Эдгар» — он предстал в величественном заведении «Мезон Гажелен». Чарльз пришел сюда не впервые. Здесь он пробовал получить работу в самом начале своего пребывания в Париже, но тогда из-за невозможного французского ему пришлось уйти восвояси.

На этот раз все обстояло иначе.

— Я могу вам чем-нибудь помочь, мсье? — обратился к нему старший продавец, худой и безупречно ухоженный молодой человек, чья обходительность заметно уменьшилась, как только он разглядел изрядно потрепанный костюм посетителя.

— У меня назначена встреча с мсье Гажеленом.

Продавец, догадавшись о цели этой встречи, не соизволил лично проводить претендента в кабинет, щелчком пальцев подозвал одного из стажеров.

Кабинет хозяина оказался не менее роскошным, чем остальные его владения. В низком вращающемся кресле за столом уверенно восседал сам мсье Гажелен, суровый и непреклонный, с золотой цепочкой от часов поверх безупречно сшитого жилета, с огромными усами, как бы подчеркивавшими его важность, и с пышными бакенбардами.

— Присаживайтесь, мсье Уорт. — Он взял со стола письменное заявление и пробежал его глазами. — Вы англичанин, как я вижу, но, должен сказать, что пишете вы на моем родном языке безукоризненно. Примите мои поздравления. — И, отложив письмо, мсье Гажелен скрестил руки на груди. — Тем не менее, несмотря на предоставленный вами последовательный отчет о вашем опыте работы в мануфактурной индустрии, мне бы хотелось услышать из ваших собственных уст, почему вы решили ехать именно в Париж, а также почему вы считаете себя достойным претендентом.

Уорт прекрасно понимал, что Гажелен намерен, в числе прочего, оценить беглость его разговорной речи. Он заговорил спокойно и уверенно, сделав акцент на том, что покупатели, приехавшие с Британских островов, из Соединенных Штатов или других англоязычных стран, будут довольны, если их обслужит продавец, способный выслушать их требования на их родном языке. Для мсье Гажелена назначение молодого человека на службу было делом уже почти решенным. Приятная внешность, неординарная манера держаться, свободное владение языком плюс безупречные рекомендации «Ля вилль де Лион» дают ему полное право здесь работать.

Четверть часа спустя Уорт вышел из магазина в прекрасном расположении духа. Он начинает работать со следующего понедельника в отделе тканей. Внезапно Уорт вспомнил, что работа, амбиции, учеба и книги поглощали почти каждую минуту его времени с момента приезда в Париж. Почти не было дня, чтобы он не поднялся с рассветом и не лег поздно ночью, засыпая сразу же, как только тушил свечу, а жалованья его едва хватало на жилье и пропитание. Понятно, что в «Мезон Гажелен» его материальное положение немного улучшится, и, когда он наконец выплатит долг кузену своей матери, он станет чуточку побогаче, но он все равно сможет позволить себе только книги, чтобы изучать язык. Чарльз стиснул зубы. Он должен набраться терпения. Он намерен добиться успеха, а великое всегда дается с большим трудом.


В понедельник утром он ждал у служебного входа еще до открытия. После того как ему подобрали новый сюртук и брюки того покроя и фасона, которые приличествовали данному заведению — за что у него должны были удерживать определенную сумму из еженедельного жалованья, — продавец из отдела тканей провел его по магазину. Как всегда перед открытием, в магазине кипела бурная деятельность: с полок и прилавков стирали пыль, с товара снимали чехлы. Среди продавцов было немало женщин, которых, как всегда в таких случаях, выбирали за белозубую улыбку, приятную внешность и манеру держаться. Уорта представили всем, с кем он будет непосредственно вступать в контакт, и он раскланивался в ответ на их приветствия. Во время этой экскурсии его провели через швейные мастерские, где уже трудились портнихи.

На складе Уорту показали, где какой товар хранится. Он удовлетворенно осмотрел тяжело нагруженные полки. Ему, по счастью, еще никогда не приходилось иметь дела с низкосортным товаром, и сейчас он будет продавать лучшие ткани, какие только бывают на свете.

В последующие недели он вынимал, приносил и разворачивал товар, измерял его, заменял одну ткань другой и собирал колышущиеся, вздымающиеся метры материи, не раз проделывая это, прежде чем взять в руки ножницы. Давний опыт научил его умело манипулировать сознанием клиенток, хотя всегда находились такие, что норовили сбить продавца с ног, а другие были настолько нерешительны, что в упор не видели того, что им нужно. В таких случаях Чарльз брал рулон особенно дорогой материи, чаще всего той, которую показывал в первую очередь и ее решительно отвергли, хотя он-то с самого начала знал, что именно она идеально подойдет покупательнице. Он держал рулон на руках, будто сомневаясь в правильности своего решения показать в первую очередь его.

— Эта превосходная материя идеально подойдет вам, мадам. Правда, из-за своего узора и выделки она стоит очень дорого, я не уверен, что вы согласитесь на эту цену.

Поскольку цена никогда не была препятствием для тех, кто предпочитал делать покупки в «Мезон Гажелен», покупательница думала, что у нее хотят отнять нечто необыкновенное, возможно, даже отложенное для кого-то еще, тогда как именно она, и только она, обладает полным правом на эту материю. Она уверенным голосом требовала показать ей товар и покупала его. Клиентка была довольна своей, как ей представлялось, личной победой, Уорт же, обрадованный не менее, с поклонами провожал ее до дверей, потом возвращался к прилавку и готовился обслужить следующую даму. Он часто про себя сравнивал женщин с книгами, из которых он составляет свою библиотеку, — каждую из них можно прочесть, если умеешь читать.

Его талант продавца не остался незамеченным. Однажды утром за несколько минут до открытия магазина его вызвали в кабинет Гажелена.

— Вас повысили: вы будете работать в отделе мантилий, накидок и прочего, — объявил ему мсье Гажелен, одобрительно кивнув. — Зарплата, соответственно, тоже будет выше. Немедленно отправляйтесь туда. Вашей помощницей будет продавщица, которая только что вернулась из отпуска. Ее зовут мадемуазель Вернье.

Уорт закрыл за собой двери кабинета, в задумчивости теребя свой шелковый шейный платок. Вернье! Вряд ли это Луиза Вернье! Луиза, учитывая ее статус, никогда бы не получила такую престижную должность в подобном заведении, куда принимали лишь молодых женщин с хорошим образованием и из уважаемых семей, чьи родители или опекуны могли заплатить за привилегию отдать их в обучение, а также за стол, жилье и надзор за ними. Он поспешил на свое новое рабочее место, сгорая от нетерпения поскорее познакомиться с молодой женщиной, с которой они вместе будут работать.

Чарльз заметил ее первым. Она стояла спиной к нему в рассеянных солнечных лучах, отбрасывавших золотистые отблески на ее вьющиеся каштановые волосы, и деловито расправляла на витрине прилавка складки вышитой шали.

— Мадемуазель Вернье? Я — Чарльз Уорт. Мне сказали, что мы будем вместе здесь работать. Позвольте сказать, что для меня это большая честь.

Секунду или две она медлила, прежде чем повернуться, и он подумал, что она испытывает к нему враждебность, но, как только она, изящно обернувшись, оказалась с ним лицом к лицу, он понял, что ошибся. Его обостренная способность чувствовать женщин подсказала ему, что эта девушка просто до крайности застенчива, а ее напряженность и нерешительность вызваны неловкостью от первого знакомства с иностранцем, с которым ей придется тесно сотрудничать.

— Приятно познакомиться с вами, мсье Уорт. — Голос спокойный и мелодичный, весьма подходивший к ее внешности: у нее было овальное лицо, красивый рот с полной нижней губкой и круглый подбородок. И необыкновенные сапфирово-голубые глаза под резко очерченными бровями. Нос с еле заметной горбинкой и изящным вырезом ноздрей, а бледная кожа как будто излучала слабое сияние. Но сильнейшее впечатление на Чарльза произвела ее осанка, о великолепии которой она вряд ли догадывалась. Мало кто из женщин умеет так держать спину Даже в одежде из мешковины эта девушка выделялась бы среди толпы роскошно одетых представительниц своего пола. Он сразу же увидел, что мадемуазель Вернье наделена этим божественным даром, известно ей об этом или нет. На ней было простое платье с пышной юбкой, которое мало чем отличалось от тех, что носили другие молоденькие продавщицы, которым дозволялось шить себе платье любого фасона в пределах разумного из хорошего черного шелка, но на ней оно смотрелось невероятно изысканно.

— Уверен, мы поладим, — дружелюбно сказал Уорт, желая наладить контакт, что обычно не представляло для него сложности, когда дело касалось женщин. — Насколько я понял, вы уезжали из Парижа и вернулись совсем недавно.

— Мне разрешили съездить домой, в Клермон-Ферран, чтобы помогать ухаживать за захворавшим членом семьи, который теперь, по счастью, полностью поправился. — Она по-прежнему держала дистанцию, надежно схоронившись в собственной скорлупе от власти его обаяния, которое он намеренно пустил сейчас в ход.

— Должно быть, вы прекрасная сиделка.

Лесть на нее не подействовала.

— Я всего лишь выполняла строгие указания врача наравне с другими домочадцами.

Уорт почувствовал, что его мягко поставили на место, но настойчиво продолжал, исполненный самых лучших намерений:

— Вы давно работаете на Гажелена?

Она твердо посмотрела на него своими безмятежными голубыми глазами.

— Пять лет.

Он понял, что проявил бестактность. Девушки начинали обучаться с шестнадцати лет, значит, ей двадцать один год. Его ровесница. Она слегка покраснела, но стояла по-прежнему спокойно и с достоинством, собранная и прямая. Какая необыкновенная девушка, подумал Уорт.

— Значит, вы больше меня знакомы с этим отделом, — произнес он уже более деловым тоном, решив, что лучше сразу перейти к делу, и тогда все само собой образуется. — Я буду вам весьма признателен, если вы расскажете, что мы будем продавать, а также на каких полках и в каких ящиках хранится товар.

Она аккуратно, быстро и точно выполнила его просьбу, он внимательно все слушал и усваивал, но своим внутренним зрением фиксировал неосознанную грациозность каждого ее движения, как будто у него в мозгу непрерывно щелкал затвор этого новомодного изобретения — фотографического аппарата. Все ее движения были плавными, никаких судорожных угловатых ракурсов. Казалось, сами складки ее юбки округло перетекали одна в другую, и даже выбившиеся завитки ее волнистых волос колыхались, подобно перышкам, вдоль ее гладкой щеки.

Не догадываясь о том, с каким восхищением он смотрит на нее, Мари сразу обратила внимание на его талант продавца, когда в отдел зашла первая за день покупательница. Дама хотела приобрести короткую накидку, перемерила их все, но никак не могла выбрать между двумя похожими разных цветов.

— Какую же взять? — снова и снова спрашивала она и прикладывала к себе то одну, то другую, вздыхая и хмуря брови. И беспомощно обернулась к Уорту: — Скажите, что вы думаете?

Мари Вернье прониклась к Уорту сочувствием. Она знала по собственному опыту, как трудно угодить таким нерешительным покупательницам. Что бы он сейчас ни предложил, она тут же вообразит, что ей хочется купить другое, и все начнется заново. Но мсье Уорт с улыбкой предложил даме накидки, чтобы она могла получше разглядеть их.

— Этот цвет подходит к вашим глазам, мадам, — посоветовал он, слегка приподняв правую бровь, будто в этом он был уверен. — Вам всегда нужно выбирать то, что подходит к вашим глазам.

Удивленная дама с видимым удовольствием перевела взгляд с него на свои широко распахнутые глаза, отражавшиеся в зеркале.

— Да, разумеется, — согласилась она с еле заметным придыханием, сняла с руки накидку оливкового цвета и бросила ее на прилавок, оставив накидку темно-коричневого бархата. — Да, вы правы.

Мари была изумлена. У дамы действительно красивые глаза, и она, без сомнения, об этом знает, но Мари понимала, что ни ей самой, ни любому другому продавцу никогда не пришло бы в голову подвигнуть клиентку к самостоятельному решению, просто сделав ей ненавязчивый комплимент. Будь на его месте кто-нибудь другой, не столь уверенный и не с такими безупречными манерами, подобные слова показались бы грубой лестью. Мсье Уорт сказал правду, причем сделал это весьма изысканно.

Рабочий день продолжался, и вместе с ним возрастало уважение Мари к профессиональным способностями ее нового напарника. От нее не укрылась и некоторая его самоуверенность, но она понимала, что ему трудно не чувствовать себя в какой-то мере диктатором с его способностью управлять несговорчивым женским полом. Лишенная какого бы то ни было тщеславия, Мари могла лишь надеяться, что станет ему достойной напарницей в отделе, в котором, казалось, он уже первенствовал. Будет весьма благоразумно, решила она, не подпасть под власть его несомненного обезоруживающего обаяния.

От другой молоденькой продавщицы Уорт довольно скоро узнал ее имя. Он бы с радостью обращался к ней по имени в отсутствие покупателей, но ее вежливая официальная сдержанность исключала подобную смелость. Они прекрасно сработались, но, как только на ночь товар накрывался чехлами, их общение прекращалось. Мари быстро вынимала из специальной ниши под прилавком свой ридикюль и поспешно уходила к задней лестнице, чтобы присоединиться к остальным продавщицам, которые шли в помещение, называемое в шутку среди продавцов-мужчин «монастырем», куда им вход был запрещен (мужчины жили не на территории магазина). Но однажды он все-таки ступил на запретную лестницу. Мари забыла в нише свой платок — сложенный кусочек льняной материи с вышитым в углу инициалом. Он взял его и кинулся вслед за ней.

— Мадемуазель Вернье! Постойте.

Она уже почти дошла до верхней ступени, на ходу разговаривая с кем-то из коллег, и, быстро повернув голову, ахнула, увидев, что он уже преодолел четверть пролета. Подобрав свои пышные юбки, она сбежала ему навстречу и, схватив за руку, поспешно спустилась с ним с лестницы.

— Мужчинам не разрешается даже приближаться к этой лестнице, — торопливо объяснила она, оглядываясь по сторонам, чтобы удостовериться, что его не заметил никто из начальства или дежурных администраторов. — Вам же об этом прекрасно известно!

— Даже для того, чтобы вернуть пропажу? — И он протянул ей платок.

Мари облегченно вздохнула, убедившись, что поблизости никого нет и его безрассудство сошло ему с рук. Очаровательно улыбнувшись, она взяла у него платок.

— Благодарю вас. Постараюсь больше не быть такой забывчивой. Я бы ни за что себе не простила, если бы из-за меня у вас возникли неприятности.

Чарльз стоял и смотрел, как Мари снова поднимается по ступенькам, надеясь, что она обернется, когда дойдет до верха, но она не обернулась. Беспокойство и одиночество овладели им, когда он, сняв свою шляпу с вешалки в мужской гардеробной, направился к себе домой, на чердак.


Утром на следующий день он пытайся определить, не заинтересовал ли он ее, но Мари была вежлива и любезна, как обычно, и ни словом не упомянула об эпизоде с платком. Ему все больше действовало на нервы, что она остается глуха ко всем его попыткам сблизиться, ведь он не держал в мыслях ничего дурного, и порой его раздражение выплескивалось в несвойственной ему нетерпеливости, которую она безропотно сносила, не меняя выражения лица и сохраняя прежнюю невозмутимость. Одна неделя проходила за другой, и каждый день он убеждался, что из них вышла превосходная рабочая команда, но его все сильнее и сильнее мучило сохраняемое ею отчуждение, которое он уже отчаялся нарушить.

Она ведь не может не знать, что нравится ему и вызывает у него восхищение. Чарльз пытался вспомнить хоть что-нибудь, что он мог упустить в момент их знакомства. И предпринял еще одну попытку наладить с ней контакт. Он дождался подходящего момента под вечер, когда в магазине уже почти не осталось покупателей. Мари, стоя на коленях, складывала в нижний ящик кашемировые шали, и, уложив оставшиеся на прилавке, он протянул их ей, присев рядом на корточки.

— Когда я только приехал в Париж, я остановился в доме, где жила одна девушка по фамилии Вернье.

— Да? — спросила она, не отрываясь от дела.

— Это была совсем юная особа по имени Луиза Вернье, кажется, ее удочерила швея, хозяйка этой квартиры. Я вот думаю, а не ваша ли она родственница.

— У меня довольно распространенная фамилия. В Париже наверняка живет не одна сотня Вернье. — И, закрыв ящик, Мари встала, держась за предложенную ей руку.

— Да, но вы как-то говорили, что родом из Клермон-Феррана. Кажется, Луиза говорила, что ее отец был родом оттуда.

Девушка удивленно взглянула на Чарльза.

— А как его звали? Может, он наш дальний родственник.

Уорт не помнил точно — то ли Жак, то ли Жан — и рассказал Мари, как приехал в Париж, про Луизу, которая сторожила могилу матери по ночам, пока ей не предоставили приют. Мари была глубоко тронута, представив себе положение девочки.

— Какая трагическая история. А ее мать, вы говорите, была ткачихой и уроженкой Лиона?

— Да. Это вам о чем-нибудь говорит?

Она покачала головой:

— Нет, но все это крайне печально.

Не сказав Чарльзу ни слова, Мари написала домой, чтобы навести справки об отце Луизы Вернье, которого звали то ли Жак, то ли Жан. Ей подтвердили, что звали его Жак, что он происходил из семейства с такой же фамилией, с которым, однако, они не были в родстве, и что сбежал с ткачихой из Лиона. Через три года после их исчезновения эта женщина, которая стала к тому моменту его женой, в письме уведомила его родню, что муж умер от туберкулеза.

Это известие тронуло добрейшее сердце Мари. Она спрятала письмо, почти жалея о том, что не состоит хотя бы в отдаленном родстве с Луизой Вернье, иначе тогда у нее была бы возможность подружиться с этой девочкой, пережившей столько несчастий и почти не знавшей родительской любви, которой у нее самой было с избытком в самые трудные годы ее жизни.


В одно особенно хлопотливое утро в отделе, в котором работали Мари с Уортом, появилась некая покупательница, находившаяся у хозяина на особом счету. Она вплыла в отдел, царственно покачивая перьями на шляпке, в развевающейся накидке, со спрятанными в соболиной муфте руками, окруженная облаком тонкого аромата последних духов от Герлена. Это была мадам Мари-Тереза де Ган, богатая влиятельная вдова, известная всем служащим «Мезон Гажелен», за исключением Уорта, который работал здесь относительно недавно. Она жила в замке на Луаре и время от времени наведывалась в Париж по делам и для развлечений, в число которых также входило щедрое обновление ее гардероба в заведении мадам Пальмир. На этот раз она приехала в Париж, чтобы посетить церемонию выпуска военной школы, которую закончил ее сын Пьер. При ее появлении к ней бросились старшие продавцы и даже сам мсье Гажелен. Ее приход наэлектризовал атмосферу в магазине.

Мадам де Ган объявила, что ей нужно. Ей нужна изысканная вечерняя шаль, чтобы оттенить ее новое платье из черного бархата от Пальмир.

— Прошу сюда, мадам.

Она позволила кланяющимся помощникам препроводить себя к одному из золоченых стульев. Уорт, работавший с покупательницей в другом конце отдела, краем глаза взглянул на мадам де Ган. Он мгновенно узнал в ней самый ненавистный тип клиентки, которой ничем нельзя угодить.

Мари без устали обслуживала мадам. Выкладывала перед ней шаль за шалью требуемых расцветок. Гора из шелка и кружев росла на полированной столешнице, но тщетно Мари пыталась подобрать что-либо для своей клиентки. Мадам де Ган только презрительно качала головой, насмехалась над всем, что бы ей ни показали.

Уорт внимательно наблюдал за вдовой. Он догадался, на какой шали покупательница может остановить свой выбор.

Уорт дождался, когда мадам де Ган заскучала, насмотревшись на то, что ей предлагали. Стало ясно, что Мари ей ничего не продаст. Быстро выдвинув ящик, Уорт вытащил из него красивую белоснежную шаль и, смахнув в сторону остальные, разостлал перед мадам де Ган сверкающий шелк.

— Мадам, в театре будет много цветов. Вам не нужно с ними соперничать. Затмите их всех! На вас будет черное бархатное платье и бриллианты. А что может быть более броским, чем утонченный чисто белый цвет?

Мадам де Ган сразу поняла, что он прав.

— Я не уверена, — попыталась она слукавить, не желая сдаваться из принципа.

Уорт повернулся к Мари:

— Позвольте, я накину эту шаль вам на плечи, чтобы мадам де Ган убедилась, как великолепно смотрится шаль. Пройдитесь немного туда и обратно, — велел Уорт. — Пройдитесь, — мягко, но настойчиво повторил он и заметно подтолкнул Мари вперед.

И она вышла. Застенчивость казалась ее личным несчастьем, девушка боялась всеобщего внимания, стеснялась. Но сейчас она грациозно, без всякого самодовольства и жеманства ступала по ковру, величественно держа голову. Шаль была китайская, с шелковой вышивкой, на плечах Мари, на фоне ее черного шелкового платья, она смотрелась великолепно.

Глядя на нее, Уорт в который раз подумал, что никогда еще ни одна женщина не была столь прекрасной моделью. Она прошлась по ковровой дорожке и медленно развернулась, несколько дам подошли поближе. Продавцы вытягивали шеи. Мари, не смея смотреть по сторонам на собравшихся, не отрываясь глядела на Уорта, надеясь, что он остановит ее и прекратит эту муку. Чарльз смело смотрел ей в глаза, и в его взгляде сквозили поощрение, восхищение. Много позже, когда Мари вспоминала эту бесконечную прогулку в сотни миль по ковру под его упорным взглядом, который поддерживал ее, словно держал за руки, она поняла, что именно тогда в ней зародились первые проблески любви к нему. Уорт смотрел на нее как на единственную женщину, достойную носить дивную одежду, которую он мечтал изготовить из знакомых и любимых тканей по своим многочисленным эскизам.

— Еще раз, — попросил Чарльз, когда она подошла ближе. Мари повиновалась, по-прежнему смущаясь, шаль соскользнув с плеча, выглядела еще роскошнее.

Мадам де Ган встала.

— Я беру белую шаль, — надменно произнесла она и добавила: — Пришлите ее в мой номер-люкс в гостинице «Дофин» на улице Риволи не позднее четырех часов.

Уорт поклонился, как делал всегда, и проводил мадам к экипажу. Когда он вернулся, толпа уже рассеялась, кто-то из помощников упаковывал шаль, Мари не было. Преисполненный ликования от продажи, он бросился на поиски и через несколько минут нашел ее в одном из хранилищ: она стояла, прислонившись к стене и прикрыв глаза рукой. Чарльз встревожился и, задернув дверь бархатной шторой, чтобы им никто не мог помешать, подошел к ней.

— Что случилось? Вам плохо?

Она опустила руку и покачала головой:

— Все в порядке. Сейчас пройдет.

Он увидел, что ее бьет дрожь, на лице застыло страдание, зрачки расширились и приобрели почти фиолетовый оттенок. Едва контролируя свое возбуждение, он понял, что она сбросила свою защитную маску, и окинул ее внимательным взором.

Не желая мучить Мари, Чарльз потянулся к графину с водой и к стакану, налил ей немного воды.

— Вот. Выпейте.

Понимая, что вода ей не поможет, она все-таки сделала глоток, чтобы угодить ему.

— Благодарю вас. — Она вернула ему стакан и храбро выдавила из себя улыбку, решив, что больше не будет так безропотно соглашаться на подобные испытания. Мари считала свою застенчивость постыдной слабостью, глупостью и боролась с ней в одиночку. Она хотела сказать как можно более спокойно, но ее выдавал дрожащий голос:

— Слава богу, что шаль все-таки купили. И все благодаря вашему дару. Сама я бы не осмелилась предложить ей белую, ведь она просила показать цветные.

Уорт был доволен собой.

— Это целиком ваша заслуга. Не я, а вы продали шаль. Просто дама увидела вас в этой шали и решила, что на ней она будет смотреться точно так же. Но никогда, даже через тысячу лет, ни одна женщина не сможет сравниться с вами в элегантности.

Щеки ее мгновенно вспыхнули от столь экстравагантного комплимента, и глаза снова засияли.

— Вы безмерно преувеличиваете, мсье Уорт.

— Я еще никогда в жизни не был так искренен, как теперь, — тихо, но настойчиво возразил он.

В этом она могла не сомневаться. Он говорил с таким жаром, что видно было, как бьется жилка на шее. Все его мужское обаяние, страстность и долго сдерживаемое желание наполнили собой тесное помещение, и она вдруг поняла, как близко он стоит, чтобы в любой момент, не удержавшись, обнять ее. Ею мгновенно овладела восхитительная сладчайшая паника, и без малейшего кокетства она сделала соблазнительный шаг в сторону. Уже собравшись отдернуть бархатную штору, чтобы вернуться на свое рабочее место, она обернулась через плечо и посмотрела на него своими сапфировыми глазами, в которых читалась искреннейшая привязанность.

— Мне еще никогда не говорили столь трогательного комплимента. Вы даже не представляете, что он для меня значит.

Она сказала правду. Для нее это означало, что никто не узнал о ее тайных муках. Мари вышла из сумрачного хранилища, оставив Чарльза там одного. Уорт понял, что влюблен.


На протяжении нескольких последующих недель Уорт не продвинулся в своих ухаживаниях. Мешала врожденная застенчивость Мари. И хотя девушке претило прохаживаться перед покупательницами в шалях и мантильях, но с его легкой руки ей теперь приходилось делать это постоянно, так как продать можно было втрое быстрее, если Мари демонстрировала вещь на себе. Продаж в их отделе стало больше. Уорт догадался, как Мари неприятно демонстрировать наряды, но не сомневался, что со временем девушка привыкнет к всеобщему восхищению, и любил ее еще больше за ее скромность.

Произошло еще одно событие, благодаря которому внимание публики к ней возросло. Мари нужно было новое рабочее платье, потому что, согласно требованиям магазина, выглядеть надо было всегда элегантно. Зная, что Уорт профессионально разбирается в шелке, она спросила его совета, какой шелк ей лучше выбрать, он остановился на рубчатом, и она смиренно одобрила его выбор. Купив в тот же день ткань, она отнесла ее в швейную мастерскую. Следующий день приходился на воскресенье, поэтому Мари пошла на мессу. Выйдя из огромного храма, она увидела поджидавшего ее Уорта. Тот стоял, не обращая внимания на колючий ветер, и держал подмышкой папку. Чарльз учтиво снял шляпу, девушка была и удивлена, и рада его видеть.

— Мсье Уорт! Что вы здесь делаете?

— Я дожидался вас, чтобы пригласить на чашку кофе. А заодно показать кое-какие эскизы. Надеюсь, вам будет интересно.

Это ее заинтриговало. Многие в Париже пробовали себя в живописи, но она даже не подозревала, что ее напарник — один из них.

Чарльз заказал кофе. Когда передними поставили чашки, он открыл свою папку. В ней оказались схематичные, но довольно четкие эскизы какого-то платья.

— Так я вижу ваше новое платье, — нервно пояснил Чарльз (он не выносил критики и не знал точно, как она отреагирует). — Думаю, что оно будет не только прекрасно на вас смотреться, но и подчеркнет красоту тех шалей и мантилий, которые вы показываете клиенткам.

Мари разглядывала рисунок в благоговейном восторге. Платье было красивое, довольно простого покроя, с замысловатыми вытачками, расходившимися по лифу как солнечные лучи, и незаметным бархатным кантом, подчеркивавшим стоячий воротник и манжеты. С глубоким вздохом девушка подняла на Чарльза сияющие глаза.

— Изумительное платье. Я в него просто влюбилась. Боюсь, правда, что гажеленовские портнихи растеряются при виде всех этих вытачек.

От такой похвалы его лицо засияло. Все напряжение мигом прошло, и Чарльз с энтузиазмом посвятил ее в свой проект:

— Ничего страшного. Меня, помимо всего прочего, обучали еще и шитью, к тому же я приготовил для них подробнейшие выкройки. Единственное, за чем мне хотелось бы проследить, так это за примерками.

— За примерками? — переспросила Мари смущенно. — Но примерка, как всегда, будет одна.

— Только не с моим платьем. Оно должно быть сшито идеально. У вас красивые плечи, но я сомневаюсь, что они совершенно одинаковы. Люди — не геометрические фигуры, а портные, насколько я успел заметить, почему-то всегда думают именно так.

— Да, пожалуй, вы правы, — согласилась она. — Скажите, а вы придумали фасон, когда выбирали ткань мне на платье?

— Я придумал его, как только прикоснулся к ткани.

— У вас есть и другие наброски?

Он радостно улыбнулся:

— Я постоянно что-нибудь рисую.

Мари оробела.

— А вы не могли бы мне их показать? Нет, не для того, чтобы подобрать что-то, — торопливо стала она уверять, — я думаю, что ничего не может быть лучше этого платья, которое вы придумали для меня. Просто мне ужасно любопытно.

Чарльз не замедлил воспользоваться этой возможностью.

— Может, встретимся в следующее воскресенье в том же самом месте и в то же время, тогда я покажу их вам? А потом можно будет прогуляться и где-нибудь пообедать.

Она согласилась. Потом ей пришлось уйти — она встречалась с подругами. Он смотрел ей вслед, жалея, что не может к ней присоединиться. Придя в магазин на следующее утро, Уорт первым делом отыскал самую опытную портниху и объяснил, как надо сшить платье для Мари. Портниха сперва засомневалась, но потом убедилась, что и выкройка, и его советы помогут ей справиться со всеми сложностями. Примерка должна была состояться через десять дней.

Следующее воскресенье, когда он, как было условлено, встретился с Мари, было для Чарльза решающим. Он впервые показал кому-то свои рисунки. Уорт снова открыл папку, настороженно вглядываясь в лицо девушки. Она невольно ахала в искреннем восторге, рассматривая рисунки. Просмотрев их все, откинулась на спинку стула, пораженная необычностью фасонов.

— Я никогда не видела ничего подобного, — восторженно проговорила Мари. — Если их когда-нибудь сошьют, они очаруют всех.

Чарльз улыбнулся и закрыл папку.

— Мне очень приятно, что вам понравились мои рисунки. Если настанет день, когда мои эскизы воплотятся в жизнь, я бы хотел, чтобы вы носили самые лучшие платья.

Он впервые намекнул на серьезность своих намерений, Мари вздрогнула, осознав вдруг, какую честь он оказал ей, показав свои эскизы. Он больше не говорил об их отношениях, а пустился излагать свои давно лелеемые мысли об истории развития моды. Уорт рассказал, как сожалеет, что мода застыла и не развивается, установив для всех женщин один и тот же жесткий стандарт, поэтому все женщины одеваются однообразно. Мари слушала как зачарованная, потрясенная его талантом. В безмолвном восхищении она дотронулась ладонью до его руки. Он тут же накрыл ее своей, глядя ей в глаза. Теперь он знал, что между ними установились особые отношения.

Выйдя из кафе, они прошлись по Итальянскому бульвару, смешавшись с толпой гуляющих, потом пообедали в небольшом ресторане и отправились в Ботанический сад, где уселись на парковую скамью. Теперь у них наконец-то появилась возможность свободно поговорить. Впервые обращаясь друг к другу по имени, они поведали истории своих жизней.

И для Уорта, и для Мари этот воскресный день промелькнул как одно мгновение.

— Прогулка была чудесной, — улыбнулась она и протянула ему руку.

Чарльз смело пожал ее пальчики сквозь тонкую кожу перчатки.

— Вы погуляете со мной и в следующее воскресенье?

— С огромным удовольствием.

Уорт даже не представлял себе, как бы он пережил отказ.


После работы у Мари состоялась первая примерка в пустом швейном цехе. Портниха оставила платье на одном из рабочих столов, и, надев его, Мари окликнула поджидавшего ее Уорта. Платье ей очень понравилось, она вертелась перед высоким зеркалом, восторженно разглаживая крошечные сборки, веером расходившиеся вдоль лифа.

— Оно прекрасно! И какое элегантное! У меня никогда не было такого платья… — Но тут девушка замолчала и перестала кружиться, увидев разгневанного Чарльза.

— Так и знал, что эти криворукие швеи все испортят! — закричал он, разозлившись, что придуманный им наряд не довели до совершенства. — Вы только посмотрите, как пришит рукав! — И он рванул его. — Воротник пришит косо миллиметра на два минимум, вытачки на спине завысили, сборки на поясе неровные! — Схватив ножницы, Уорт стал распарывать все, что оскорбляло его взор.

— Нет! Пожалуйста, не надо! — Мари задыхалась от ужаса, прижимая к себе отпоротые детали платья.

— Все нужно заново заколоть и приметать. Я сейчас сам все сделаю. — Он распорол еще несколько стежков.

— Умоляю! Хватит!

Эта отчаянная мольба заставила его остановиться. Он вздрогнул, увидев ее обнажившееся молочно-белое плечо и то, как она прижимает к себе перед лифа, отчаянно пытаясь прикрыть глубокий вырез низкой сорочки, обшитой кружевом. Но не отвел взгляда. Мари была невероятно красива.

— Это не займет много времени, — сказал он ошеломленно. — Я уже распорол все, что нужно.

И, принявшись за платье, Чарльз добился совершенства. Мари стояла неподвижно, опустив ресницы, то краснея, то бледнея. Ему безумно хотелось обнять ее и впиться губами в шею, когда застегивал пуговицы на спине. От невероятного напряжения лоб покрылся испариной, Уорт был так взволнован, что у него тряслись руки. Когда все было готово, Мари подняла голову и снова посмотрела в зеркало.

— Да, — еле слышно произнеса она. — Теперь платье гораздо лучше. Понимаю, почему вы были недовольны.

Уорт вышел.

Представ перед ним в нижних юбках, Мари зажгла в нем нежную страсть, которая не угасала до конца его дней.


Следующая примерка прошла как по маслу. Потребовалось всего лишь укоротить на два миллиметра одну манжету. Когда Мари впервые пришла в этом платье в магазин, все продавщицы слетелись к ней, как пчелы на нектар, громкими восклицаниями выражая свое одобрение.

Она была счастлива.

— Его придумал мсье Уорт. Да, он просто молодец. Да, вы правы, очень оригинальное. Я чрезвычайно польщена, что мне так повезло. Мне очень приятно, что вам понравилось.

Это было утром. В течение всего рабочего дня покупательницы выспрашивали, кто сшил платье молодой продавщице из отдела шалей, не стал ли «Мезон Гажелен», помимо накидок и пальто торговать готовыми платьями? Мари тоже засыпали вопросами, многие дамы испытали разочарование и досаду, узнав, что столь элегантнейший наряд купить нельзя.

С того дня все только и делали, что засыпали Мари вопросами и комплиментами. В отличие от показа шалей, ей доставляло гордость и счастье демонстрировать талант своего английского напарника.

Увидев, что ему наконец-то выпал шанс, которого он давно дожидался, Уорт решил поговорить со своим начальником. Он с энтузиазмом изложил свою точку зрения мсье Гажелену и его новому деловому партнеру, мсье Обиге.

— Вы могли бы заготовить серию платьев по моим чертежам точно так же, как запасаетесь готовыми накидками. Если они будут муслиновыми, то покупатели смогут выбирать себе ткань, которой вы торгуете оптом и в розницу. Я не сомневаюсь, что дело пойдет в гору. Просто нужно расширить швейный цех и основать отдел по шитью дамского платья, который утроит прибыль не только от оптовых и розничных продаж, но и от изготовления платья.

Наступило долгое молчание. Мсье Гажелен, оскорбленный до глубины души, копил свою ярость.

— Вы хотите превратить мое прекрасное заведение в заурядное ателье! — Его голос дрожал от возмущения. — Позвольте напомнить вам, что «Мезон Гажелен» славится давней приверженностью хорошему вкусу и изяществу. Мой ответ — нет. Более того — никогда! — Тут мсье Гажелен вспомнил, что у него есть еще и партнер, и почтительно обратился к нему: — Вы не согласны, мсье?

Мсье Обиге не отличался большой фантазией:

— Будем считать, что этого разговора не было, — жестко ответил он.

Уорт воспринял этот удар чрезвычайно болезненно. Его взбесило и ожесточило, что от его идеи так легко отмахнулись. Мари успокоила его, призвала к терпению, ведь мсье Гажелен с мсье Обиге не справятся с упрямством клиентуры.


Мари была для Чарльза счастьем. Теперь они каждое воскресенье проводили вместе. Множество раз самым ненавязчивым и невинным образом она давала ему понять, что догадывается о его чувствах, но он так пока и не осмелился заговорить о своей страсти.

В теплый майский воскресный день они в компании друзей отправились в наемном экипаже на экскурсию в Версаль. После реставрационных работ, проведенных в результате личной заинтересованности короля в сохранении культурного наследия своей страны, картинные и скульптурные галереи открылись для публичного посещения. Мари хотела посетить дворец, но почему-то, как только их спутники скрылись в огромном здании, они с Уортом по молчаливому согласию направились в сторону садов и фонтанов. Они ступали почти неслышно по роскошной траве. Казалось, все вокруг было пронизано волшебством. Чарльз был напряжен и сосредоточен, и Мари поняла, что он ищет место, где они могли бы уединиться.

Они вышли к старинной каменной скамье, стоявшей на покрытых лишайником лапах-ножках под пологом фиолетовой сирени в густой роще. Усадив ее рядом с собой, Чарльз взял ее ладони в свои, и их пальцы переплелись. Он поднес ее руки к губам и поцеловал их. Она едва дышала, сердце бешено колотилось у нее в груди. И, когда он взглянул на нее, ни его напряженном лице отразилась такая любовь, а во взгляде — такая нежность, что она поняла, что он сейчас скажет.

— Я люблю тебя, Мари. Всю жизнь я буду любить только тебя, всем сердцем и всей душой.

И она утонула в его объятиях. Это был первый в ее жизни поцелуй. Он не выпускал ее из объятий, и она обвила его шею руками, из ее пересохшего горла вырвались нежнейшие слова:

— Я тоже люблю тебя, милый Чарльз. Это самый счастливый день в моей жизни.

Он снова поцеловал ее, но только собрался повторить свой поцелуй, как в роще появилась компания ребятишек, решивших поиграть здесь в мяч, и их уединение было нарушено. Улыбнувшись друг другу, Чарльз и Мари поднялись со скамьи и рука об руку вернулись во дворец, и, хотя они послушно посетили все галереи, видели только друг друга. Все остальное было как в тумане. Когда они ехали обратно в Париж, он обнимал ее за талию, и они смотрели друг на друга в блаженном молчании среди весело болтавших пассажиров, онемев от чувства взаимной любви и осознания того, что они созданы друг для друга.

Пока они не могли строить планы на будущее. Мари и Чарльз понимали это. Подобно тысячам молодых парижских влюбленных, в этот майский день они даже не заговаривали о свадьбе. Для совместной жизни у них не было ни жилья, ни денег. У Мари — только мизерное жалованье. Заработок Уорта не позволял ему содержать жену. Они утешались тем, что, в отличие от других пар, пользовались завидной привилегией ежедневно наслаждаться обществом друг друга. Лишь одно омрачало их союз. Как Мари ни старалась, ей не удалось преодолеть своего отвращения к публичному показу одежды, и она избегала этого при всяком удобном случае, из-за чего вещь порой оставалась непроданной. Это стало единственной причиной их редких разногласий, а позднее и ссор. Чарльз понимал только одно: чем больше товара они смогут продать, тем больше будет прибыли у Гажелена и тем скорее повысят жалованье, и тогда они смогут пожениться. Уорт постоянно приводил этот аргумент. Мари скрывала от него всю глубину своего унижения, которое испытывала во время променада по ненавистной ковровой дорожке.

Уорт придумал для любимой платье с гофрированными вставками в изящной струящейся юбке. Взглянув на него, покупательницы загорались желанием купить такое платье. Разочарованные в своем желании, они выражали недовольство владельцам, те были в полной растерянности, не зная, как понимать это желание покупательниц, а среди тех, кто мечтал носить такие же платья, как эта жалкая продавщица, было множество знатных дам! Что с ними со всеми творится? Мсье Уорт перевернул с ног на голову давно установившиеся порядки торгового дома.

Мари гордилась своим новым платьем, так же как гордилась и последующими, гораздо более экстравагантными, но она не забыла того первого, с бархатной обшивкой, которое придумал для нее Уорт. Оно таило в себе тайну, известную лишь двоим. Чарльз вложил в него всю свою душу. Оно было рождено его неизмеримой любовью к ней.

5

Когда Луизе исполнилось пятнадцать лет, она стала достаточно высокой, у нее была роскошная фигура с высокой грудью, тонкой талией, красивые длинные ноги. Лицо, как ей казалось, несколько изменилось, хотя даже Катрин, как бы пристрастна она ни была, не могла увидеть в ее чертах особой оригинальности. Выделялись только глаза, менявшие свой цвет от золотисто-карего до янтарного в зависимости от освещения и настроения, окаймленные длинными темными ресницами, которыми она немного гордилась. Волосы, прямые и тяжелые, ее удручали, потому что она не могла соорудить из них модную прическу. Как-то она пыталась накрутить себе локоны, как у Катрин, но выглядело это настолько нелепо, что она давно оставила всякие попытки и просто закручивала волосы в узел, напоминавший клубок иссиня-черного шелка, у основания длинной белой шеи.

Мужчины обращали на нее внимание. И не только ровесники, но и господа, проезжавшие в экипажах, и простые прохожие. Она слишком хорошо знала жизнь, чтобы питать какие-то иллюзии по поводу этих алчных взоров, но иногда, к своему собственному удивлению, если какой-нибудь знакомый юноша или мальчик, живущий по соседству, пытался втянуть ее в разговор, она вдруг начинала смотреть ему прямо в глаза, собранная и решительная, отчего тому приходилось краснеть и запинаться. Знай об этих ее выходках Катрин, она надавала бы ей оплеух, но Луиза не понимала, почему бы мужскому полу не побывать и в их шкуре. С мужчинами постарше она себе таких проделок не позволяла, прекрасно понимая, что это может быть опасно, и была достаточно умна от природы, чтобы избегать всяких неприятных столкновений, независимо от того, что вдалбливала ей Катрин каждый божий день.

За последние несколько месяцев она обращалась не в одно ателье, показывая образцы своего мастерства, но она была одной из бессчетной армии женщин, ежедневно обивавших пороги, куда решительно не пускали тех, кто не имел рекомендаций или не прошел полный курс обучения. Самые непрезентабельные заведения набирали себе безработных женщин, платя им безбожно низкое жалованье. Луиза понимала, что единственный вариант чему-то научиться — это попасть в самое лучшее ателье, иначе она заработает меньше, чем на домашних заказах для жен и дочерей рыночных лоточников, лодочников с Сены и мелких торговцев. Свои первые заказы она получила, продемонстрировав искусство владения иглой, сидя на чьем-то пороге или на ручках рыбной тележки, где прямо на месте латала или чинила порванную одежду. Из-за прошлогоднего неурожая хлеба и картофеля во всей Европе цены на хлеб и другие продукты резко подскочили, и порой гонорара за целое платье хватало только на полбуханки хлеба. Мадам Камилла уже давно перестала давать надомную работу, и не только из-за общего спада торговли, возникшего из-за экономического кризиса, но и по причине гораздо более конкретной: одна из швей тайком выносила и сбывала ткани, поэтому привилегию надомной работы отменили раз и навсегда. Для Луизы это означало, что у нее больше не будет возможности работать с хорошими тканями, и это страшно удручало и тревожило ее, но она была настроена во что бы то ни стало разорвать эти цепи. Ее поддерживала вера, что рано или поздно ей все же выпадет шанс, который она не упустит.


Лето закончилось многочисленными стычками политических группировок с жандармерией. По ночам вывешивались плакаты с требованием дать работу, пищу и право голоса, утром их срывала полиция. Катрин, обычно интересовавшаяся подобными событиями, на этот раз в них не вникала. Она закрутила роман с очередным мужчиной. Ему еще не было сорока, его звали Жан Франк Нуаре, он поставлял ленты, перья и прочую галантерею не только модисткам и торговцам, но и их клиенткам. Жан Франк попал в мастерскую мадам Камиллы по одному незначительному делу, и завершилось это встречей с Катрин. Он совершенно покорил ее тем, что отвез в кебе с работы до дома. Он больше ни разу не приезжал за ней на работу, хотя и возил ее в наемных экипажах. Ему удалось произвести хорошее впечатление на Катрин, которой льстило его внимание.

Он был подтянутый и привлекательный, но Луизу пугали его глаза, непрестанный блеск которых только подчеркивал затаившуюся на его губах жестокость. Ей было страшно находиться с ним в одной комнате, противно видеть, как он раздевает ее взглядом, и каждый ее нерв трепетал от омерзения и готовности защититься. Но Катрин, завороженная его льстивыми ухаживаниями, довольно скоро прониклась к нему страстью и была готова в любую секунду, без малейшего страха и раздумий, еще раз занять незаметное место в жизни женатого мужчины. И ее безмерно раздражало то, что Луиза не разделяет ее высокого мнения о нем.

— Умоляю, хотя бы сегодня, когда придет мсье Нуаре, не молчи, — коротко наставляла она ее, в последний раз прихорашиваясь перед зеркалом. — То, что Анри Берришон нравился тебе больше других моих ухажеров, еще не означает, что нужно быть со всеми неприветливой.

— Мне очень жаль, что место Анри Берришона занял этот Нуаре, — резко отвечала Луиза, всерьез опасаясь за свою подругу. — Он никогда не будет любить тебя так, как Анри. — Она тут же пожалела об этих необдуманных словах, увидев, как болезненно скривилось лицо женщины. Но извиняться было уже поздно. Жан Франк постучался в дверь серебряным набалдашником своей трости, и Катрин бросилась открывать, зная, что он не любит, когда его заставляют ждать.

Обняв девушку — он не стеснялся сладострастно ласкать возлюбленную в присутствии других, — он отпустил ее, чтобы она сходила за чепчиком и шалью, а сам, двумя пальцами раскачивая в воздухе трость, обратился к Луизе:

— Как поживает наша грациозная девочка? Ну-ну. Не хочешь мне улыбнуться?

Какой же он двуличный, думала Луиза. Знает прекрасно, что она его не любит, но ему доставляет извращенное удовольствие ее подзуживать. «Грациозная». Да как он смеет так говорить! Это же колкий намек на ее рост. Они с ним одного роста, хотя для мужчины он невысокий.

— Добрый вечер, мсье Нуаре, — ответила она сухо, не желая ввязываться в эту игру. Тут из спальни вышла совсем уже готовая Катрин, от радостного возбуждения буквально порхавшая, как на крыльях, и он обернулся к ней.

— Пойдем, дорогая. — И предложил ей руку. Катрин приняла ее, как урожденная герцогиня.

Он еще не один месяц любезно ухаживал за Катрин, приглашая ее в театр на дешевые места и в неприметные танцевальные залы и кафе, где вероятность встретиться со знакомыми была ничтожной, но скупился на траты, поэтому довольно скоро лишил ее этих маленьких развлечений. Стал приходить только лишь затем, чтобы утолить свой плотский голод, не выражая Катрин ни малейшей привязанности и уважения. Луиза стала замечать у Катрин синяки, происхождение которых та никак не могла объяснить, и ей было невыносимо смотреть, как ее милую подругу покидают живость и веселость, как ею все больше овладевают уныние и страх перед Жаном Франком.

— Скажи ему, чтобы оставил тебя в покое, — яростно требовала Луиза. — Скажи, чтобы перестал сюда ходить.

— Я не могу этого сделать. — В дрожащем голосе Катрин слышалось негодование. — Он непременно расстроится, а я не хочу чувствовать себя виноватой.

— Ты хотела сказать, «я не осмелюсь»? — с жаром возразила Луиза, подхлестнутая гневом на Нуаре. — Он что, побьет тебя или еще что похуже? Да что же он такого сделал, что вселил в тебя такой страх?

У Катрин был такой вид, будто она вот-вот упадет в обморок от столь неслыханной дерзости.

— Не смей больше задавать мне таких вопросов. Твоей маме не понравилось бы, что ты лезешь во взрослые дела.

Луиза взяла вялые ладони Катрин в свои и с нежностью и отчаянием покачала головой:

— Моей маме было бы еще невыносимей, чем мне, видеть страдания человека, которого она любит.

Катрин отдернула руки:

— Ладно, хватит. Тебе вовсе незачем забивать этим голову. Он сам когда-нибудь уйдет, вот увидишь. Ведь меня всегда бросают. — В последней фразе прозвучала затаенная горечь, она вспомнила Анри Берришона, но она задушила это воспоминание и заговорила уже твердым голосом: — Пока Жан Франк ходит сюда, давай попытаемся сохранить мир. Это все, чего я прошу. Просто давай не будем выводить его из себя. — На лице Катрин выступила бледность при одной мысли, что это может произойти. Даже самые незначительные проявления его садизма превосходили все, что ей когда-либо доводилось испытывать.

Луиза промолчала. Она сама отыщет какой-нибудь способ вызволить Катрин из его цепких лап. И она стала искать решение с тем же упорством, с каким подходила ко веем важным вопросам. Прежде всего, решила Луиза, необходимо узнать, где он живет. Девушка дождалась его за углом магазина, где он работал, и проследила за ним до дома. Ехал он в экипаже, что ее удивило, поскольку занимал не самый высокий пост. Не будь на улице такого плотного движения, Луизе не поспеть бы за лошадьми, но ей удалось разглядеть ворота, в которые свернул экипаж. Это был великолепный большой дом, и она приходила туда несколько раз, чтобы проследить, кто туда приходил и кто выходил из него. Неизменно посещая Катрин, Жан Франк даже и не подозревал, что Луиза только и дожидается случая подловить его. Ей казалось, что она придумала, как это сделать, надо только дождаться, когда появится возможность.

Приходя к Катрин, он снимал в прихожей верхнюю одежду, и каждый раз Луиза передвигала его трость или перекладывала чуть подальше перчатки в надежде, что он про них забудет. Но он не забывал. Однажды вечером из кармана его пальто, когда он вешал его на крючок, выскользнул белый шелковый шарф. Она притворилась, что занята шитьем, и задержала дыхание, надеясь, что он не заметит и не подберет его. Ей повезло. Как только он скрылся в спальне, она вскочила со стула, схватила шарф и спрятала его. И ушла гулять, вернувшись уже после его ухода. Ей было невыносимо слушать стоны Катрин через запертую дверь.

На следующий день она пошла с шарфом к нему домой, специально выбрав тот час, когда он должен находиться на службе. По ее наблюдениям за передвижениями мадам Нуаре, та должна была быть дома, и она спросила ее.

— Пожалуйста, скажите мадам Нуаре, что я принесла вещь, принадлежащую ее мужу, мне хотелось бы ее вернуть, — сказала она уверенным голосом, соответствующим ее лучшей одежде. Слуга оглядел Луизу с головы до ног и оставил ее ждать на крыльце. Вернувшись через несколько минут, он пригласил девушку к мадам Нуаре.

Луиза недаром следила за здешними обитателями и знала, кого сейчас увидит. У четы Нуаре пять дочерей и двое сыновей моложе двенадцати лет, гувернантка, две няни, две горничные и три служанки, не говоря уже про кучера, грума и конюха. Мадам сидела за секретером палисандрового дерева в своем изысканном кабинете, отделанном в холодно-голубых и золотистых тонах, и что-то писала. Отложив перо, властная, деспотичная женщина резко повернулась на стуле. Луиза не сомневалась, что Жан Франк женился из-за денег, и его скаредность доказывала, что семейными деньгами распоряжается жена.

— Я вижу у вас шарф моего мужа, — глубоким, не допускающим возражений голосом произнесла мадам Нуаре, кивнув на шарф с вышитой монограммой, который развернула Луиза. — Я не знала, что он потерял его. Вы, я так полагаю, надеетесь на вознаграждение. — Тут она взглянула на поношенные башмаки девушки, и глаза подозрительно сузились. — А откуда мне знать, что вы его не украли?

Стиснув зубы, Луиза постаралась сохранить спокойное выражение лица.

— Нет, мадам, я ничего не прошу у вас. Но я могу точно вам сказать, где и когда мсье Нуаре его оставил.

— Вот как? Объясните.

— Он обронил его в доме одной гризетки, у которой я служу, там я его и нашла на полу. Понятно, что он его не заметил. Он ничего, кроме нее, и не видит, когда приходит к ней в гости, да оно и неудивительно. Она милейшая женщина.

Казалось, ее слова повисли в воздухе комнаты. Часы севрского фарфора, стоявшие на камине, мелодично отзвонили и пробили одновременно с гулом колоколов Нотр-Дам. Как зачарованная, Луиза смотрела, как зарделась плотная шея и набрякшие щеки мадам Нуаре. Женщина тяжело сглотнула, челюсть у нее ходила ходуном.

— Где вы живете?

— На улице Сен-Мартен. — Луиза осторожно положила шарф на подлокотник дивана. — И я должна вернуться туда. — Она вежливо раскланялась.

— Постойте! — Мадам Нуаре вскинула унизанную браслетами руку и тут же опустила ее на колени, плотно сцепив пальцы. — Как давно эта ваша… э-э-э… гризетка знакома с моим мужем?

— С прошлого октября. Надеюсь, теперь, когда я вернула вам его вещь, нам больше не придется с ним встречаться. Всего хорошего.

Луиза вышла из дома, чувствуя, как утихает внутренняя дрожь. Жан Франк Нуаре больше не придет в их с Катрин квартиру на улице Сен-Мартен. Его супруга позаботится об этом. И с тихим победным смехом девушка заспешила по улице.

Прошла неделя, потом другая, а он так и не появился. Через месяц Катрин обрела уверенность и уже не вздрагивала, если за дверью начинали скрипеть ступеньки. Как ни странно, они не обмолвились ни словом по поводу его исчезновения; Луиза не считала это достойным обсуждения, Катрин же — из суеверного страха, что не стоит лишний раз поминать дьявола. А Жан Франк был самым настоящим порождением темных сил. Только Катрин знала, какие мерзкие желания его одолевали и с каким садистским наслаждением он пользовался ее телом, получая дополнительное удовольствие от сознания того, что она жаждет от него избавиться. Но он исчез, и теперь ей нечего бояться. Она снова повеселела и с готовностью хохотала над каждой шуткой, ее поступь обрела былую легкость, и она стала носить более фривольную прическу, собирая волосы в узел на макушке и оставляя над ушами локоны.

Однажды ночью Катрин возвращалась с работы, всего в нескольких метрах от дома мужская фигура преградила ей путь в неосвещенную арку. Сердце болезненно сжалось от ужаса. Ее глухой стон эхом прокатился по искореженным кирпичным сводам. Но не успела она произнести его имя, как он сшиб ее на землю, яростно набросился на нее и изнасиловал.

Луиза, обеспокоенная тем, что Катрин так задерживается, открыла дверь, высматривая ее во тьме. В лунном свете она увидела, как та ползет по наружной деревянной лестнице, одежда ее изорвана, а избитое лицо обезображено до неузнаваемости.

— Ох, ох, ох, — вскрикнула Луиза, увидев, что произошло с ее подругой, и попыталась помочь ей подняться, чтобы затащить ее в дом. Катрин вцепилась в нее как безумная.

— Это был он, — прохрипела Катрин.

Луиза была в полном смятении и винила во всем себя.

На следующее утро, попытавшись встать, Катрин без сил рухнула обратно на постель. Чем больше она переживала из-за работы, тем чаще начинались приступы головокружения, и о том, чтобы выйти из дома, не могло быть и речи. Луиза надела чепчик и шаль Катрин.

— Я пойду вместо тебя, — сказала она твердо. — Ты меня всему научила. Как-нибудь справлюсь.

— Ни в коем случае! — Катрин пришла в ужас. — Ты опозоришься. Эта работа тебе не по силам. Ты все испортишь. — И она с громким стоном поднесла к пылающей голове руку. — Меня оттуда вышвырнут как пить дать.

— Тебя вышвырнут в любом случае, если ты сегодня не придешь, — сухо возразила Луиза. — Так что попытаться стоит. Пожелай мне удачи.

Когда Луиза дошла до закоулка на кладбище, где когда-то скрывалась, она уже смешалась с толпой идущих на работу портних. Девушка поведала о Катрин двум ее подругам, Берте и Од, которые не замедлили рассказать все остальным. Этим женщинам часто приходилось вести жесткую борьбу за более оплачиваемую работу и соперничать с другими, чтобы их не уволили во время сезонных затиший, тем не менее в их среде сохранился дух солидарности и сочувствия. А Катрин они очень любили.

— Держись с нами, — сказала Берта. — Если за столом не останется ни одного свободного места, все пройдет гладко.

Луиза часто встречала Катрин у ворот мастерской, но еще ни разу не ступала во двор самого здания. Низко опустив голову, она торопливо семенила за Бертой, за ней шла Од. Как она видела это в мечтах, двери мастерских открывались перед ней одна за другой, хотя все оказалось не столь красочно и романтично, как она себе воображала. В центре швейной мастерской стоял большой стол, отмытый добела, чтобы, не дай бог, грязь или пыль не попортили дорогостоящих тканей. Отстояв в очереди и взяв предназначенную для Катрин работу на день, Луиза села на стул, зажатый с обеих сторон Бертой и Од.

— Втыкай иглу и давай шей, — посоветовала ей Од. — Отвлекаться нельзя ни на секунду, сегодня работы полно.

Луизе нужно было посадить на пояс семь полотнищ переливчатой тафты, да так, чтобы складки расходились как можно более равномерно, но она не беспокоилась, что не справится, а испытывала тихий восторг при виде великолепного материала. Ей одобрительно закивали и заулыбались со всех сторон, как только она надела наперсток, и тут же все головы склонились над работой. Контролер, мадам Руссо, худая энергичная женщина с бледным лицом и крашеными рыжими волосами, не поощряла болтовни. Но стоило ей, как сейчас, удалиться на безопасное расстояние, как за столом низко загудели голоса. Луиза высказала свои соображения по поводу бедного подбора цветовых оттенков Берте, которая сидела по правую руку от нее.

— Отчего это все шьют одежду таких мрачных цветов? Я этого никак не ожидала.

Берта обрезала нитку ножницами.

— Придворные все еще носят траур по сестре короля. Прошло всего два месяца после ее смерти, поэтому еще какое-то время все придворные дамы будут ходить в темном. Если бы умер сам король Луи Филипп, мы бы на целый год утонули в черных материях.

Луиза увидела одну из продавщиц, надменную молодую женщину, зашедшую к ним с весьма раздраженным видом, чтобы забрать платье, у которого должны были переделать рукава. Берта, сидевшая по правую руку от Луизы, слегка толкнула ее в бок, кивком показав на удаляющуюся продавщицу.

— Она и еще одна стерва из магазина считают, что работать в поте лица, как мы, ниже их достоинства. Им бы только забирать платья на примерки да снимать готовую одежду с вешалок в примерочной.

— Как бы мне хотелось посмотреть на эту примерочную. Катрин говорила мне, что там сотни вешалок с красивыми платьями.

— Ну, сегодня не получится. Чем меньше будешь вставать со стула, тем меньше вероятность, что тебя застукают.

Луиза как можно плотнее натянула на голову чепец Катрин, подоткнув под него волосы, чтобы не выделяться среди остальных. Луиза испугалась, когда к ним из торговой залы пришла портниха. У этой женщины был пронзительный взгляд, а нос и подбородок острые, как булавки, торчавшие из прикрепленной к ее поясу бархатной подушечки. На шее болтался сантиметр, с цепочки на поясе свисали ножницы. Она пришла узнать, кто из швей перешивал черное фуляровое траурное платье для одной из ее самых лучших клиенток, и наугад ткнула в Луизу, вероятно, решив, что на этом месте за столом должна сидеть Катрин.

— Вы?

Луиза, не поднимая глаз, торопливо покачала головой, и тут же, к ее облегчению, что-то ответила швея с другого конца стола. Прозвеневший колокольчик созвал всех на кухню, где, рассевшись за длинными столами, они принялись за принесенную из дома еду. У Луизы было такое ощущение, что про ее секрет проведали все до одной швеи, на нее оборачивались, а портнихи помоложе хихикали, прикрыв рот ладошками. Через двадцать минут все снова принялись за работу.

После пяти часов был еще один перерыв, но он продолжался уже меньше. Если давали о себе знать естественные потребности, то отлучаться разрешалось не более чем на пять минут. По дороге в туалет Луиза прошла мимо хранилища, где лично мадам Камилла разворачивала рулон материи. Луиза осталась разочарованной. Портниха ничем не выделялась среди других скромно одетых дам, ее внешность не отличалась яркостью или оригинальностью, чем, по мнению Луизы, должна была обладать прославленная жрица элегантной одежды. Снова сев за стол, она закончила пришивать юбку и осталась довольна своей работой, зная, что, когда юбку пришьют к лифу, над которым сейчас трудится Од, она распустится точно так, как требуется. Заметив, что Луиза закончила, Берта жестом подозвала женщину, распределявшую работу, и та поднесла пять полос той же тафты, уже скроенных в оборки для юбки. Луиза вновь принялась за работу, проникшись сочувствием к той, что наденет это платье: ей придется таскать на себе изрядную тяжесть, со всеми этими нижними юбками и чехлами на кринолине. Даже рукава будут стеснять ее движения: их фасон не позволяет поднять руку под нужным углом. Красивая кукла, изнеженная женщина, не способная одеться без помощи служанки, не вызывала зависти в девочке, которая шила юбку из муаровой тафты. Луиза думала о том, что не смогла бы жить без интересной работы, столь же увлекательной, как создание всевозможных прекрасных нарядов.

— Мадемуазель Аллар? Готовы оборки?

Луиза мгновенно очнулась от своих грез. Мадам Руссо, стоявшая неподалеку, обращалась к ней, не глядя в ее сторону: она сверялась со списком.

— Почти, — пробормотала Луиза, вжавшись в спинку стула. Две-три гризетки тут же слегка подались вперед, чтобы скрыть ее от взора контролерши.

— Что-то вы сегодня очень медлите. В чем причина задержки?

Луиза застыла от ужаса, услышав стук каблуков. Чепец был сорван с головы Луизы так стремительно, что из ее черных волос повылетали шпильки, и мгновенно развернувшийся узел рассыпался в роскошную гриву. Она медленно подняла голову, встретившись с изумленным взглядом контролерши.

— Откуда вы взялись? — взорвалась женщина. — Сколько времени вы здесь находитесь? Кто вы такая?

Луиза рассказала про нападение на Катрин, скрыв интимные подробности. Но на этом допрос не закончился. В кабинете контролерши мадам Руссо вместе со старшей помощницей, проверяющей изделия на предмет дефектов, разложили и тщательнейшим образом рассмотрели работу Луизы, но не нашли, к чему бы можно было придраться. Помощница вышла из кабинета, унося с собой работу Луизы, а контролерша, усевшись за свой письменный стол, строго посмотрела на девушку.

— Даже не знаю, кто заслуживает большего порицания — мадемуазель Аллар или вы.

— Я. Она не позволяла мне пойти, но мне очень не хотелось, чтобы она лишилась работы.

— Я еще ни разу не уволила ни одной швеи из-за личной неприязни, хотя, естественно, если кто-то болеет, мне приходится на время отстранять их от работы. Нападение — совершенно другое дело, и мадемуазель Аллар об этом прекрасно известно. Она провинилась, и весьма серьезно. Мадам Камилла предпочитает, чтобы ее швеи вели себя учтиво и всегда соблюдали осторожность, не ввязывались бы в уличные драки и политические мятежи, которые весьма участились в последнее время. — И она впилась глазами в лицо Луизы, как будто пытаясь докопаться до крупицы утаиваемого. — Вы даете честное слово, что мадемуазель Аллар никоим образом не спровоцировала нападение?

И Луиза с чистым сердцем ответила:

— Да.

Женщина одобрительно кивнула:

— На этот раз я не буду прибегать к дисциплинарным взысканиям. — Немного помолчала. — Сколько вам лет?

— Почти шестнадцать.

Контролерша задумчиво побарабанила по столу своими длинными пальцами.

— Вы показали сегодня небывалый уровень мастерства, учитывая ваш юный возраст. Вы говорите, что мадемуазель Аллар вас научила? Что ж, следует отдать ей должное.

— Благодарю вас, мадам. — Луиза расправила плечи и смело обратилась к ней с вопросом: — А мадам Камилла не согласится взять меня в ученицы, если я буду расплачиваться работой? У меня нет денег на обучение.

Мадам Руссо резко ответила:

— Об этом не может быть и речи. — От нее не укрылось разочарование девочки. — Однако, — прибавила она, распознав в ней подлинный талант, — не все потеряно. Вы знаете, в чем заключаются обязанности стажерки?

Луиза заморгала, не смея надеяться.

— Да. Стажеры — это те, кто уже прошел обучение портновскому ремеслу и занимаются работой посложнее.

— Верно. И мне кажется, что вы уже достигли этого уровня. — Мадам Руссо взяла перо, обмакнула его в чернильницу, пододвинула к себе лист бумаги и что-то написала на нем. — Я думаю, вы достойны этой вакансии. Скажите еще раз, как вас зовут? — Она записала ее имя. — Скажете мадам Аллар, она может еще один день побыть дома — с удержанием жалованья, разумеется, — и потом должна будет явиться сюда вместе с вами.


Всю дорогу до дома Луиза бежала, крепко стискивая фонарик в руке. В городе происходило что-то неладное. Воздух был наэлектризован, несколько раз она чуть не натолкнулась на группы мужчин, гневно обсуждавших политику. Слышались крики: «Да здравствует реформа!», а с какой-то улицы доносились звуки «Марсельезы», распевать которую запрещалось под страхом тюремного заключения. Когда она добралась до дома, Катрин с облегчением кинулась ее обнимать.

— Слава богу, пришла. Соседи на улице говорили, что правительство запретило проводить завтрашний митинг с требованием политических реформ, и одному богу известно, чего теперь ждать.

Они открыли бутылку вина и выпили сперва за будущее Луизы, а потом — за будущее Франции.

— Дай бог увидеть нашу страну во всем величии былой империи, — сказала Катрин. — Франция навсегда связана для меня с другим Бонапартом, принцем Луи Наполеоном. Пусть поскорее завершится его ссылка, и, что бы ни случилось в последующие дни, пусть это пойдет ему на пользу.

— Только без кровопролития, — прибавила Луиза, прежде чем поднести бокал к губам.

Демонстранты весь день переворачивали омнибусы, поджигали парковые скамьи и били стекла, а к вечеру Национальная гвардия выстрелами разогнала протестующих, вышедших к резиденции премьер-министра, убив и ранив тридцать человек. Кровавая расправа послужила сигналом к еще большим беспорядкам. На следующее утро, когда Луиза с Катрин должны были предстать перед мадам Камиллой, город захватила вооруженная толпа. Всего в нескольких метрах от их квартала, как и на многих других парижских улицах, разворотили мостовую и устроили одну из бесчисленных баррикад, на которой дерзко развевался красный флаг; разливалась неумолчная стрельба из захваченного оружия, многие общественные здания сожгли, и поднимавшийся от них густой дым плотной пеленой окутал город. Еще не наступила ночь следующего дня, а король Луи Филипп со своей королевой позорно бежали из Парижа и отплыли на английском корабле. Грабежи и разбои в Париже продолжались. Изящное окно дворца Тюильри разлетелось каскадом сверкающих осколков, когда в него швырнули троном, сожженным впоследствии на площади Бастилии. Временное правительство провозгласило Вторую Французскую Республику.


Как только стало возможным выйти на улицы, Катрин с Луизой вместе с потоком других людей попытались вернуться к делам и нормальной жизни. Они торопливо шли по улице, изуродованной короткими яростными стычками, переступая через булыжники и стараясь не смотреть на пятна крови на мостовой, направляясь к ателье мадам Камиллы. На воротах висел замок, и вместе с толпой других молчаливых понурых портних они прочли объявление: «25 февраля 1848 года. Мадам Камилла с сожалением сообщает, что фабрика на неопределенное время закрывается ввиду нестабильной ситуации в городе».

Луиза очень тяжело перенесла этот удар. Вцепившись в прутья, она с силой потрясла ворота, так что они загромыхали в ответ, и такая ярость была написана на ее лице, что даже Катрин не осмелилась ее урезонить. Когда Луиза наконец успокоилась и обернулась, ее лицо было очень бледным и напряженным.

— Мадам Камилле придется открыть фабрику, и довольно скоро. Женщинам ведь нужны платья, сколько бы ни рушились монархии и республики, — процедила она сквозь зубы.

Луиза решительно направилась в ту сторону, откуда пришла, высоко держа голову и распрямив плечи, Катрин опасливо пошагала вслед за ней. Порой Катрин казалось, что она и сейчас мало знает эту сильную, рассудительную и тщеславную девушку. Катрин скоро поняла, что рядом с ней живет молодая индивидуалистка с сильной волей. И надеялась только, что Луиза не упустит сладостных моментов жизни, поддавшись прихоти пробиться через все преграды во что бы то ни стало.

Мадам Камилла оказалась не единственной, кто закрыл двери своих заведений. Акции упали, банки один за другим обанкротились, рабочим задерживали зарплату. Иностранцы, обыкновенно осаждавшие этот город наслаждений, исчезли и не появлялись во весь период политических неурядиц, отчего многие гостиницы пустовали. Катрин с Луизой, имевшие кое-какие сбережения и вещи, которые можно было обменять на продукты, каким-то образом умудрялись существовать, но, лишенные, как и десятки тысяч других, работы, они довольно скоро задолжали за аренду. Мадам Камилла действительно в скором времени открыла свое заведение, но набрала мало людей, Катрин не взяли.

В мае последовал второй переворот. Вторая Французская Республика значительно расширила право голоса, но не сумела дать отчаявшимся людям обещанную работу. Народ голодал. В июне сто тысяч голодных разгневанных людей устроили яростный мятеж, и в Париже снова начались стрельба, пожары, появились баррикады. Вдоль сен-жерменской линии выстроились войска, в течение трех ужасных дней шли беспощадные бои. Были убиты и попавшие в перекрестный огонь женщины. Убитых насчитывалась не одна тысяча, в том числе архиепископ, пытавшийся призвать к перемирию, и выступавший на переговорах генерал армии. Канавы были затоплены кровью. Катрин с Луизой оказывали помощь раненым, которым удавалось выбраться из чудовищной мясорубки падавших друг на друга тел. Они беспрерывно молились вместе с умирающими и по возможности находили священника из тех, кто безустанно выполнял свой долг среди этой сумятицы и хаоса.


Подавление восстания принесло парижанам еще больше бедствий. Многие предприятия обанкротились, магазины закрылись из-за отсутствия покупателей, элегантные экипажи редко появлялись на улицах города. Знатные дамы обходились теми платьями, какие у них были. Но все же кое у кого еще оставались деньги, поэтому «Мезон Гажелен», как и многие другие старые крепкие компании, пережил бурю. Однако спад в торговле продолжался. Уорт с Мари не надеялись на улучшение своего финансового положения, но были рады тому, что зарабатывали хоть немного денег, а ведь другим приходилось просить на улицах милостыню.

У Катрин с Луизой не было никакой работы. Если раньше им удавалось заработать хоть сколько-то, выпрашивая заказы на порогах состоятельных семей, то сейчас и такой работы нельзя было найти. Под покровом темноты, наняв ручную тележку, они перевезли свои пожитки, чтобы их не конфисковали за просроченную ренту, в комнатушку в лачуге на площади Мобер в Латинском квартале, близ хлебного рынка. Убогость этого нового жилища напоминала Луизе ту нищету, в которой скончалась ее мать. Но теперь девушка была старше и уже ничего не боялась. Подобно голодному жестокому одинокому волку в борьбе за выживание, Луиза вновь прибегла к своим старым приемам добывания любой пищи, какую только могла найти, и стала ходить в известные ей с детства места и таскать с прилавков и катившихся тележек все, что можно съесть. Но теперь это было гораздо более опасное занятие, дважды она едва избежала ареста. Катрин мучительно переживала всякий раз, когда она исчезала из дома.

Везде, куда бы Луиза ни пошла, на всех зданиях и памятниках виднелся наспех написанный лозунг «Свобода, равенство, братство!». Царившие кругом голод и отчаяние только усиливали враждебность, эти сентиментальные слова звучали как издевательство. Когда муки голода не позволяли думать ни о чем другом, Луиза с удвоенным вниманием читала другие лозунги, вывешенные в связи с грядущими выборами, и плакаты, призывающие голосовать за Луи Наполеона, который был зарегистрирован в списках как второй французский Бонапарт, специально для тех, кто собирался голосовать впервые, а таких насчитывалась не одна тысяча.

Иногда за целый день Луизе не удавалось совсем ничего выпросить или стащить, и еды не было ни крошки. Тогда она, вместе с другими голодными, шла на хлебный рынок, где вооруженная жандармерия охраняла товар булочников, но здесь кому-нибудь половчее удавалось все же что-нибудь украсть. Задача оказалась довольно рискованной. Катрин никогда не узнала, как доставалась Луизе добыча. Ей было тяжело возвращаться, как это случалось не однажды, с пустыми руками, она радовалась, когда Катрин удавалось выжать немного денег из благотворительного фонда. Тогда несколько дней у них была еда. Позже, много позже, Луиза узнала, что это за «фонд». Впервые в жизни Катрин стала разделять постель с мужчинами, которых не любила. Это навсегда изувечило ее сентиментальную натуру и самоуважение, позднее она не проявляла к мужчинам былой щедрости и душевной теплоты. Со временем Луиза связала эту перемену в характере Катрин с ужасным временем их жизни в лачуге на площади Мобер в тот год, когда по результатам декабрьских выборов к власти пришел Луи Наполеон. Он стал президентом Французской Республики.

Луиза с Катрин отправились поглазеть на триумфальный въезд президента в Париж. Луи Наполеон не сомневался в том, что народ хочет на него посмотреть. По пути к Елисейскому дворцу, новой официальной резиденции президента, Луиза нарвала в заброшенном саду особняка бледно-кремовые розы, еще не раскрывшиеся, и бережно обламывала с их стеблей шипы, стоя подле Катрин в первых рядах толпы. Был ясный морозный день, они сытно пообедали тем, что было куплено на деньги щедрого благотворительного фонда. Луиза еще в это верила, к тому же ей удалось взять у жены одного лавочника небольшой заказ. Она была в превосходном настроении, преисполнена надежд.

Бой полковых барабанов возвестил о прибытии принца-президента. Какое чудо — увидеть на парижских улицах столь роскошное зрелище! По улице Фабор Сен-Оноре, которую по приказу принца-президента замостили, чтобы у бунтарей не возникло желания соорудить из вывороченных булыжников баррикады, стройными рядами, насколько хватало глаз, ехал великолепный кавалерийский эскорт. Эффектнее всех смотрелись кирасиры. Они ехали легкой рысцой, бряцая сбруей и снаряжением. Взбудораженная толпа подалась вперед, и тех, кто стоял в первых рядах, едва не толкнули под копыта коней надвигающейся кавалерии. Луиза, испугавшись, что ее может задеть лошадь, попробовала податься назад, и в этот самый момент обтянутая белой перчаткой рука молодого офицера выдернула у нее из рук зимние роты. Охнув от неожиданности, она подняла голову и увидела прямо над собой красивое лицо кирасира.

— Цветы для меня? — насмешливо воскликнул он. — Всегда к вашим услугам, мадемуазель!

Луиза стояла и беспомощно смотрела, как он победоносно увозит прочь ее букет, а он еще раз обернулся, дерзко поймав ее ускользающий взгляд, и затерялся в бесконечном перестуке подков. Она испустила долгий сдавленный стон и с нетерпением дернула Катрин за рукав.

— Ты видела, что сделали с моими цветами? — возмущенно воскликнула Луиза. Но Катрин не слышала ее, напряженно высматривая Бонапарта, которого она так ждала.

— Вот он! — радостно во все горло завопила Катрин. — Да здравствует президент!

Не в состоянии отделаться от мыслей о кирасире, Луиза смотрела, как приближается к ним в седле вершитель будущего Франции, остро ощущая пустоту в руках и невозможность забросать его царственный путь розами. Принц-президент Луи Наполеон, восседавший на боевом коне гнедой масти, которого он привез с собой из Англии, в безупречно сидящей на нем форме с переливающимися золотыми эполетами, в сорок с лишним лет весьма походил на своего великого дядюшку, мимо статуи которого на Вандомской площади он должен был скоро проехать. Луиза с радостью кричала вместе с остальными, пока он не скрылся из виду, продолжая свое триумфальное шествие через город, и от всей души пожелала ему удачи.


Вечером того же дня лейтенант Пьер де Ган, служивший в шестом кирасирском полку, закончив службу и уже без формы вернулся на улицу Фабор Сен-Оноре и дошел до того места, где он вырвал из цепких ладоней розы. На улице мелькали прохожие, но никого из них он не узнавал. Да с чего он взял, что она догадается о произведенном на него впечатлении и в надежде на повторную встречу вернется сюда? И он нетерпеливо нахмурился, вспомнив, что потащился сюда, повинуясь нелепой причуде.

Время шло, и влияние принца-президента на экономику постепенно давало о себе знать. Снова открылись гостиницы. Торговцы отворили ставни на окнах своих лавок, свежеокрашенные фасады радовали глаз. В Париже снова можно было увидеть иностранцев, приезжающих сюда как по делам, так и для развлечений. Торговля мало-помалу оживала, и мадам Камилла снова набрала полный штат портних, в том числе и молодую стажерку по имени Луиза Вернье, которую контролерша успела порекомендовать до начала всех волнений.

Катрин, с радостью вернувшаяся к любимому делу, что-то напевала себе под нос, сидя рядом со своими товарками. А за столом в соседней комнате Луиза выполняла какую-то менее сложную работу. Иногда она невольно вспоминала дерзкого кирасира, который присвоил себе предназначенные для принца цветы, и не сомневалась, что, если они еще когда-нибудь встретятся, она его сразу же узнает.

На ее губах играла таинственная улыбка, не имевшая отношения к кирасиру. Она верила, что в недалеком будущем ее посадят за один стол с Катрин, в самый дальний угол. А когда-нибудь она будет сидеть во главе этого стола. Если докажет, что ей нет равных среди портних, то у нее все получится.

6

Как Луиза и предвидела, она сравнительно недолго занималась несложной работой у мадам Камиллы. К семнадцати годам Луиза уже сидела за столом Катрин в комнате вышивальщиц, где довела до подлинного совершенства свои и без того безупречные стежки. Цветы, листья и различные растительные узоры, выполненные разноцветными шелковыми нитками, выходили из-под ее иглы как живые, украшая гирляндами и фестонами бальные наряды и повседневные платья, свадебные накидки, шлейфы, а также всевозможные воротнички и пелерины. Ни мадам Камилла, ни другие портнихи не пытались как-то разнообразить моду, ограниченную длинным корсажем и чрезмерно пышной юбкой, зато соперничали друг с другом по части роскошной отделки.

Луиза и Катрин уже давно выехали из лачуги на площади Мобер и заняли комнаты, сходные с их прежним жилищем, а их довольно скромные доходы немного возросли благодаря заработку Луизы. Правда, в сезонные затишья они по-прежнему не позволяли себе никаких излишеств, но теперь Луиза могла купить себе туфли. Ее маленькие изящные ступни не пострадали от всех тех орудий пыток, которые ей длительное время приходилось таскать, возможно потому, что дома при всяком удобном случае она ходила босиком.

С первого же дня своей службы у мадам Камиллы Луиза жадно впитывала в себя все, что могло ей пригодиться в профессиональной карьере. У портних сложилась традиция делиться личным опытом, и, хотя большинством профессиональных тайн Катрин с ней давно уже поделилась — как, например, простейшим способом оттереть собственной слюной кровь, брызнувшую на ткань из уколотого пальца, — Луиза также многому научилась и у своих новых подруг. Но больше всего ей нравилось учиться у старшей помощницы. Луиза при каждом удобном случае расширяла свои познания в искусстве шитья, обучаясь чертить выкройки и кроить ткань у закройщика. Второй раз в жизнь девушки вошел англичанин. Его звали Уилл Расселл.

Мужчины-закройщики были не такой уж и редкостью, но мадам Камилла, в числе прочих, предпочитала закройщиков-женщин, считая, что они точнее воссоздают очертания женской фигуры, придавая дамским нарядам по возможности элегантные линии, выражающие женскую беззащитность. Люди, серьезно занимающиеся модой, всегда прислушиваются к политике и актуальным проблемам, и мадам Камилла интуитивно почувствовала нарастающую тенденцию к предельно изящным линиям кроя, которые только и могут смягчить и завуалировать железную несгибаемость француженок, взращенную революцией 1848 года. Мадам Камилла решила, что ей нужен закройщик-англичанин, который стал бы претворять в жизнь ее замыслы, ведь никто не станет отрицать, что лучшие портные живут по ту сторону Ла-Манша. Рассчитывая использовать английское мастерство в новой присадке своих изделий, она, к собственному удивлению, остановилась на Уилле Расселле. Набравшись опыта на ткацкой фабрике, он уже работал в Париже у прославленного придворного портного Эбелинга, чьи владения располагались на улице Ришелье в том же здании, что и «Гажелен». Уилл Расселл, как и многие другие, прибыл в эту Мекку моды, чтобы расширить свои познания перед возвращением на родину.

— Должен заметить вам, — безапелляционно уведомил он мадам Камиллу на своем превосходном французском, — что через два года я намерен вернуться в Англию.

— Не вижу в этом никаких препятствий, — осторожно ответила она. Зная, как непредсказуем маятник моды, она и не собиралась задерживать его дольше, да и мешкала совсем по другой причине. Ее гораздо больше беспокоило то смятение, которое посеет его мужественная внешность среди ее швей. Уилл Расселл в двадцать семь лет был в полном расцвете, но у нее не нашлось причин сомневаться в его профессионализме. Поэтому она поневоле примирилась с тем, что швеям придется быть чуть осмотрительнее, а если какая-то из них начнет выказывать хоть малейшее пренебрежение к работе, то будет немедленно уволена.

— Хорошо, мистер Расселл. Я готова предоставить вам место на оставшееся время вашего пребывания во Франции.

Уилл Расселл в закройном цеху со всем ревностным старанием новой метлы изничтожил беспорядок, устроенный здесь двумя закройщицами, их вновь посадили за швейный стол. Он выбросил всякие ненужные коробки и накопившийся мусор. Сам удлинил и без того длинные столы, а рулоны тканей уложил на специальные стеллажи, что упрощало работу и одновременно защищало ткань от повреждений. С самого начала Расселл ясно дал понять, что закройная мастерская в заведении мадам Камиллы — в его личном распоряжении, и держался крайне независимо. Однако он был достаточно мил и прекрасно осознавал, какую вызывал суматоху в этом замкнутом женском мирке. Особенно учтив он был с мадам Руссо, чем приводил в недоумение девушек-портних, считавших ее высокомерной и дурнушкой. Они не знали, что однажды, когда англичанин только начал здесь работать, он случайно столкнулся с контролершей, она корчилась от боли, и он проводил ее, беспомощную, с побелевшими губами, до кабинета, поняв, что она страдает от болезни, которую от всех скрывает.

Если мадам Камилле требовалось переговорить с Расселлом в мастерской, он держался с ней так, как обычно мужчина держится с женщиной, — дерзко и независимо. Сидевшие за столом швеи, до которых долетали обрывки их разговора, ахали и перешептывались, изумленные тем, в какой форме он отстаивал свою работу, если считал, что совершенно прав, и мадам неизменно ему уступала, позабыв, судя по всему, про свой возраст, волновалась и розовела, как молодая девушка.

— С тканью я обращаюсь так же, как с лошадьми и женщинами, — услышали они однажды крайне возмутительные слова.

Он нравился почти всем женщинам, а некоторые его и побаивались. Довольно многие, в особенности те, кто любил наблюдать, как он работает, пытались его завлечь, но даже самые смелые не добивались ничего, кроме сухой одобрительной ухмылки, да порой задумчивого взгляда, который, едва скользнув по ним, тут же угасал.

В Париж он приехал, желая осуществить свои планы, а не для того, чтобы соблазнять и обманывать, к чему могла бы привести интрижка с какой-нибудь из гризеток мадам Камиллы. Он восхищался их тонким мастерством, их жизнерадостностью, которую они сохраняли, несмотря на все трудности жизни.

Луиза, услышав валлийские интонации Расселла, поняла, что он, как и Уорт, совсем недавно приехал в Париж. Шутки ради девушка стала пародировать его иностранный акцент, к удовольствию других портних. Но однажды они вдруг замолкли, подавившись собственным смехом, и уставились, оцепенев от смущения, на дверь. Расселл возвышался на пороге и слушал, зловеще скрестив руки; его волнистые соломенные волосы растрепались, что придавало его как будто высеченным из мрамора чертам лица сходство с Микеланджело. Синяя роба прилипла к телу, поза была довольно агрессивна. Луиза отложила шитье и выдержала его разъяренный взгляд, стараясь не расхохотаться.

— Ой! Мсье Расселл! А я и не знала, что вы здесь.

Он вновь нахмурился, заслышав в ее голосе сдавленный смех, и сердито погрозил пальцем:

— Когда вы научитесь говорить по-английски так же, как и говорю по-французски, тогда вы будете вправе надо мной насмехаться!

Луиза моментально отреагировала. Она встала и дерзко взглянула на него.

— Хорошо! — И добавила, вспомнив те немногие английские слова, которые слышала от Уорта: — Вы ведь меня научите. Да?

Секунду или две он смотрел на нее, изумленный ее дерзостью, тем, что она произнесла фразу по-английски.

— Я научу вас, мадемуазель как-вас-там. Уверяю, что вы нигде не найдете лучшего учителя, но, возможно, вам придется пожалеть о своей просьбе. Предупреждаю: небрежного отношения я не потерплю.

И, приглаживая рукой свои густые волосы, Расселл громко расхохотался и повернулся, собираясь уйти к себе в мастерскую; Луиза рухнула на стул, содрогаясь от смеха, другие женщины и девушки за столом присоединились к ней, в комнате стало шумно, как в курятнике. Тут же примчалась мадам Руссо прекратить смех. Вскоре закройщик по своему обыкновению запел какую-то староанглийскую народную песенку, и его чудесный голос гулом прокатился по коридорам. Мадам Руссо пришлось прибегнуть к своему праву начальницы и заставить его замолчать, к большому сожалению девушек. Они не были согласны с мадам Камиллой, полагавшей, будто в полной тишине им лучше работается.

После этого случая Уилл Расселл при встрече с Луизой обязательно произносил что-нибудь по-английски, чтобы она набирала словарный запас и привыкала к звучанию и ритму языка. Луиза купила на рынке франко-английский разговорник и словарь, вычитывала оттуда предложения, а он безжалостно ее поправлял, доводя чуть ли не до слез. Потом она догадалась, что ему доставляет удовольствие задевать ее гордость, и стала притворяться, будто его замечания нисколько ее не трогают. Слух у девушки был хороший, память цепкая, и вскоре она уже могла бегло разговаривать по-английски. Оба даже не догадывались, как многому научил ее Уилл (до конца жизни английская речь Луизы отличалась напевностью, как будто она обучилась в центре валлийских гор).

Уже проработав какое-то время в вышивальном цехе, Луиза поняла, что единственное, чем ей осталось дополнить свои знания и навыки, — это научиться профессионально кроить. Когда-то, очень давно, Катрин научила ее, как изготавливать детали изделия по картинке или чертежу, но даже опытная Катрин не сумела бы создавать такие же эффектные наряды, какие рождались под ножницами Уилла Расселла. Швеи по-разному оценивали его работу. Многим претило, что он кроит платья на манер амазонок, строгость силуэта которых не могли смягчить даже многочисленные украшения, к которым имела чрезмерное пристрастие мадам Камилла. Другие же соглашались с Луизой, что кроит он мастерски, и восхищались тем, как легко он может пригнать платье по фигуре, лишь чуть-чуть подправив деталь. Именно этому и хотела научиться Луиза. Расселл задумчиво кивнул, выслушав просьбу девушки.

— Да. Прекрасно. Будешь приходить по утрам на четверть часа раньше, ну и в обед я смогу выделить тебе немного времени.

Обучаться кройке она взялась с таким же энтузиазмом, с каким учила английский. Мадам Руссо не препятствовала этому, поскольку Луиза не тратила на учебу время, отведенное ей на основную работу, и в целом даже одобряла. На Луизу она смотрела как на свою протеже, но переживала, что вряд ли сможет долго ей покровительствовать. Мадам Руссо знала, что смертельно больна. Боли мучили ее беспрестанно. Как только она почувствует, что больше не в состоянии справляться со своими обязанности, она уедет из Парижа и проведет оставшиеся ей месяцы у своей сестры в Провансе. А пока она должна изо всех сил поддерживать дисциплину.

Луиза уже привыкла, что некоторые девушки подшучивают над ее учебой у Уилла, а кое-кто, кого это сильно задевало, даже злится. Она чувствовала себя с Расселлом непринужденно. Если видела перед собой привлекательного мужчину, ее мысли неизменно обращались к Уорту, в прошлом любимому, или к тому кирасиру, чье лицо она не могла забыть и о повторной встрече с которым мечтала. Образ же Уилла, напротив, был таким же безличным, как валлийские горы, о которых он, помимо прочего, рассказывал ей по-английски. Если же порой его проницательный взгляд и говорил ей о том, что он выделяет ее из числа прочих, она относилась к этому со всем высокомерием молодой красивой девушки, привыкшей к мужскому восхищению. А поскольку для всех он был тайной за семью печатями, Луиза гордилась его отношением к ней. Катрин ругала Луизу, говорила, что скромность (в которой сама Катрин изрядно преуспела) — главное в жизни.

— А почему бы мне и не гордиться? — возражала Луиза, подбирая волосы перед зеркалом в спальне, чтобы проверить, не пойдет ли ей закрученная вокруг головы коса. Ведь ей, а не кому-то, он рассказал, что пытается изобрести швейную машину. Он и во Францию приехал в том числе для того, чтобы лично посмотреть на машину, которую изобрел мсье Тимонье, хотя Уилл считал, что его собственная кеттельная игла — полезное усовершенствование, благодаря которому шов будет глаже и ровнее. Луиза спорила с ним по поводу этих машин, хотя в жизни не видела ни одной. Она поджала губы, рассматривая свое отражение в зеркале, и продолжила, укладывая волосы по-другому: — У мадам Камиллы все только и делают, что пляшут вокруг Уилла, как будто всю жизнь в монастыре чахли. Я никогда не стану так прыгать вокруг мужчины.

— Поэтому ты ему и нравишься, — пробормотала Катрин. От нее не укрывались взгляды, которые Уилл бросал порой на Луизу, да девчонка и сама это замечает, хотя и не хочет в этом признаваться.

— Что такое? — Луиза повернула голову и посмотрела на Катрин.

— Ничего, — со вздохом ответила Катрин. Когда-то и она не отказалась бы пококетничать с Уиллом Расселлом, но она уже не та, и прекрасно знает об этом. В конце концов, доброта в мужчине — самое главное, хотя нельзя сказать, что Уилл не добр с Луизой. Мужчины всегда из кожи вон лезут, чтобы помочь хорошенькой молоденькой девушке, а дурнушкам приходится самим перебиваться.

Больная мадам Руссо объявила, что увольняется. Очень многим было жаль с ней расставаться, но даже те, кто сначала был рад ее уходу, теперь принял бы ее обратно с распростертыми объятиями. Ее преемница, мадемуазель Нанетт Денев, маленькая темноволосая молодящаяся женщина, оказалась сущим деспотом. Она все устроила по-своему: рассадила старых подруг, чтобы они не могли друг с другом разговаривать, открыла вентиляционные отверстия, несмотря на протесты гризеток, в первую же неделю уволила вздумавших с ней поспорить двух вышивальщиц и затеяла битву с Уиллом. Нанетт Денев вздумала и его подчинить своей власти, он же упорно сопротивлялся и не изменил метод своей работы. Когда она решила по-своему оборудовать его мастерскую, Расселл попросту выставил ее. Тогда она стала критиковать его работу, но кроил он как никогда безупречно и без малейшей задержки. Луиза пала первой жертвой в этой схватке: ей запретили появляться в мастерской. Луиза уже достигла той стадии обучения, когда осмелилась бы попросить мадам Руссо позволить ей скроить целую часть изделия по выкройкам мадам Камиллы и под наблюдением Уилла, но теперь это было невозможно. Луизе было особенно досадно, что Катрин отнеслась к этому без всякого сочувствия.

— Ты же научилась чему хотела, к чему так злиться?

Луиза ходила взад и вперед по квартире.

— Ну и что? Я самой себе хотела доказать, что смогу совершенствоваться в своей работе и научиться все делать безупречно.

Катрин, которая отдыхала, положив на скамеечку обутые в домашние туфли ноги, поправила за спиной подушку.

— Все равно я рада. А то научилась бы, на свою голову, еще чему-нибудь, если б и дальше заходила к Уиллу Расселлу.

Луиза с досадой затрясла головой.

— Ты прекрасно знаешь, что у меня есть голова на плечах. Я не дурочка и не собираюсь рисковать.

Это правда, подумала Катрин, но все же предупреждать ее время от времени стоит. Покойная мадам Вернье поступала бы именно так, а Катрин строго придерживалась взятых на себя обязанностей.

Луиза всю ночь не могла уснуть, а утром решила обратиться к мадемуазель Денев с особой просьбой. Ну не откажет же она, если представить ей очевидные факты? В самый разгар рабочего дня Луиза постучалась в дверь кабинета и услышала позволение войти. Мадемуазель Денев сидела за столом: и, не отрываясь от бумаг, ткнула кончиком пера туда, где следовало встать Луизе.

— Да?

Луиза подробно изложила свою просьбу. Она просит дать ей возможность показать, что умеет кроить в соответствии с теми высокими стандартами, которым обучил ее мсье Расселл.

— Мсье Расселла наняли для того, чтобы он кроил, а не для того, чтобы он поощрял прихоти швеи, вздумавшей пролезть на его место.

Луиза разозлилась — столь несправедливым было обвинение.

— Но это же совсем не так. Мсье Расселл это прекрасно знает, и мадам Руссо знала и поощряла мое стремление. Если бы вы только разрешили…

Под непрекращающийся скрип пера мадемуазель Денев перебила ее раздраженным тоном:

— Выбирайте. Либо вы сию минуту возвращаетесь к вышиванию, либо собираете все свои вещи и навсегда отсюда уходите.

Тяжело сглотнув, Луиза вышла из комнаты. Она была удручена несговорчивостью контролерши. Девушка остановилась на пороге раскройного цеха, чтобы объявить новость, не заботясь о том, что снова нарушает правила.

— Контролерша не дала мне разрешения скроить платье, — с возмущением сказала она. — Даже слушать не захотела.

Уилл распрямил спину.

— Вот как? Ну ничего, не переживай. — Широким шагом он пересек комнату, прислонился к дверному косяку и насмешливо улыбнулся: — Для того, чтобы убить кошку, необязательно ее топить.

Луиза сердито улыбнулась.

— О чем ты?

Но он не успел объяснить. Из кабинета послышался резкий голос, гулом прокатившийся по коридору:

— Мадемуазель Вернье! Почему вы бездельничаете? Вы же знаете правила. Мне снова сделать вам выговор? Мсье Расселл! Немедленно за работу!

Луиза стремительно прошла в вышивальный цех. Она схватила свою работу, не обращая внимания на задаваемые шепотом вопросы, и сидела, вытянув шею и разглядывая раскройный цех. Уилл, к ее удивлению, по-прежнему стоял на пороге, сложив на груди свои мускулистые руки. Послышался разгневанный цокот каблуков, и вот уже разъяренная мадемуазель Денев стояла перед ним, поджав губы.

— Вы что, так же глухи, как и дерзки?

Медленно прикрыв глаза, он без всякого выражения стал что-то напевать себе под нос. Это взбесило ее еще больше. Посыпались оскорбления и угрозы, она несправедливо обвинила его в лени и даже предложила уволиться, как только что Луизе, и ядовито раскритиковала его работу, что делала уже неоднократно. Но ни он, ни все остальные ничего не слышали, потому что длинная тирада мадемуазель Денев потонула в древней песне валлийских долин, от которой, казалось, гулко сотрясались стропила. Затем, продолжая петь, он снова вернулся к своему столу, не обращая на нее ни малейшего внимания. Озлобленная неповиновением, женщина бросилась вслед за ним, и Луиза потеряла ее из виду, но те, кто наблюдал развернувшуюся сцену, после со смехом рассказывали, как мадемуазель Денев, с искаженным от злости лицом, скакала вокруг него, потрясая своими маленькими кулачками, и как ее пышная сборчатая юбка металась при этом взад-вперед. Наконец она сдалась и, гордо подняв голову, удалилась из комнаты, громко стуча каблуками. Расселл немедленно перестал петь, и все, кто находился поблизости, отчетливо услышали яростный возглас Денев. Покраснев еще больше, она гордо прошествовала по коридору к своей двери, на ходу поправляя пряди, выбившиеся из ее всегда безупречной прически. Дверь кабинета мадемуазель захлопнулась. Во всех помещениях тут же раздался взрыв хохота, и лишь страх перед возможными последствиями заставил гризеток придать своим лицам невозмутимое выражение, когда она вышла вновь, чтобы, как обычно, отпустить очередную порцию болезненно жалящих саркастических замечаний по поводу обнаруженных дефектов.

С того дня мадемуазель Денев сделала Луизу объектом своей самой ядовитой критики. Казалось, что после поражения в схватке с Уиллом эта женщина оставила попытки вступать с ним в открытый конфликт, поэтому ей был необходим мальчик для битья, на котором можно было бы выместить свою досаду. Она по-прежнему воевала с ним, не выходя за рамки своих полномочий, но на Луизе, ставшей косвенной причиной ее унижения, вымещала свое раздражение. Во время каждой такой словесной атаки Луиза внутренне кипела и стискивала зубы, но не отрывала глаз от работы. Иногда вечером она приходила домой вся бледная от пережитого. Катрин ей сочувствовала и возмущалась таким к ней отношением.

— Мне приходилось встречать женщин вроде нее. Ревнивые женщины всегда пытаются приуменьшить чужие способности и высмеивают чужие успехи.

— С чего бы ей ревновать ко мне? — набросилась на нее Луиза.

— Раз ты сама не понимаешь, то я ничего не скажу.

Однажды вечером у Луизы появились другие заботы. Когда утром она шла на работу, Уилл нагнал ее у ворот и предложил вернуться сюда вечером, он задержится, ему нужно подготовить к завтрашнему утру кучу работы для швей. Луизе только надо выбрать удобное время. Девушка сияла от радости, Катрин она ничего не сказала, боясь, что та обязательно начнет спорить и возражать.

Возможность уйти из дома представилась. Катрин отправилась поужинать с одним своим приятелем. Луиза, пройдя через кладбище для бедняков, положила на могилу матери букетик цветов, как она делала всегда. Она взобралась на стену, встав на деревянный ящик, который Уилл спрятал в высокой траве. По ту сторону тоже стоял приготовленный для нее ящик, скрытый от глаза консьержа за служебными постройками, и девушка проникла во двор. Быстро, как было условлено, постучала в окно раскройного цеха, обежала вокруг мастерской и оказалась у двери, которую уже отпирал Уилл.

— Вот здорово! — радостно воскликнула она, ринувшись вперед него через слабо освещенные комнаты, на ходу сдергивая с себя шаль, шапочку и перчатки и швыряя их через плечо. В коридоре она насмешливо присела перед запертой дверью пустого кабинета мадемуазель Денев и вплыла в ярко освещенный раскройный цех, проделав восторженные пируэты вокруг двух столов, на одном из которых был уже разостлан малиновый бархат.

— С чего начинать?

Уилл укладывал на табурет ее вещи.

— С самого начала, разумеется. Бери вон из той кучи выкройку и приступай.

Просияв, она крепко стиснула ладони.

— Неужели ты разрешишь мне все сделать самой?

Он одобрительно хмыкнул:

— А иначе какой смысл?

Она сняла с полки первый рисунок. Это было плотно облегающее дорожное платье из серого шелка, обильно украшенное декоративными пуговицами и кистями, с изящными манжетами на рукавах и с многочисленными оборками на юбке. Девушка нахмурилась горестно-насмешливо, не скрывая своего волнения. Фасон оказался непрост, но в нем не было ничего такого, чего бы Луиза не знала, и она намеревалась проделать свою работу с блеском.

Пока он занимался своим делом, Луиза устроилась за выделенным ей длинным столом и стала изготовлять выкройку по меркам клиентки. Оба работали молча. Она делала все ловко и четко, правда, слишком нервничала. Для юбки выкройка вообще не требовалась: она будет сшита из шести полотен ткани, которые по всей ширине посадят на пояс, зато каждую деталь корсажа и рукава требовалось вычерчивать очень тщательно. Она улыбнулась, закончив дело.

— Вот! Готово.

И она еще шире, с гордостью улыбнулась Уиллу. В комнате было душно, плотные ставни закрыты, а вентиляционные отдушины недостаточно охлаждали помещение. Лицо Луизы серебристо мерцало. Она и не подозревала, как часто Уилл с дрожью косился на нее, замечая нежную округлость ее приподнятых грудей, выглядывающих из-под корсажа, когда она нагибалась над столом. У него кружилась голова от ее ароматной неуловимой соблазнительной женственности.

И прежде у него не раз болезненно ныли чресла от ее мучительной близости, но никогда еще так, как теперь, когда они впервые остались наедине.

— Поздравляю, — машинально ответил он, думая, какая Луиза соблазнительная. — С этой первой частью работы ты справилась довольно быстро.

— Мне нужно попить, прежде чем двигаться дальше. — Она прикрыла глаза, изнемогая от духоты, и, изогнув шею, провела кончиками пальцев вдоль горла, как будто надеясь так его остудить.

— В ведрах на кухне должна остаться вода, — довольно грубо отрезал он. — Лампу возьмешь?

— Нет. Дорогу я знаю как свои пять пальцев.

Луна достаточно хорошо освещала кухню, поэтому она без труда разглядела ведра и напилась из ковша, утолив жажду.

Вернувшись к столу, Луиза развернула рулон серого шелка, предназначавшегося для дорожного платья, богатая материя замерцала на столе. Он не стал помогать девушке накладывать выкройку, да она и не рассчитывала на это, хотя не подозревала, что он просто боится малейшего физического контакта с ней. Луиза тихонько вздыхала от удовольствия, когда под ее щелкающими ножницами выкраивалась то одна, то другая деталь. А Расселл мог думать только о том, как она блаженно стонала бы в его объятиях, и он дал себе зарок больше никогда не приглашать девушку в свою мастерскую, чтобы не подвергать себя столь мучительной пытке.

— Луиза!

Она, вздрогнув, повернула к нему голову:

— Да?

Он уже покончил с малиновым бархатом и теперь разворачивал рулон синей мериносовой шерсти.

— Юбку я сам завтра скрою. С этим справится любая ученица, а ты же не хочешь просто так терять время?

— Нет, конечно. Очень мило с твоей стороны. — Она отложила ножницы и пошла было к выходу. — Надо посмотреть на часы.

— Не принесешь заодно еще один рабочий лоток? — напомнил он ей. — Для платья, когда ты его закончишь.

Она кивнула, вышла, оставив узкую полоску света в прикрытой двери, и торопливо бросила взгляд на циферблат висевших над кабинетом часов. Было не так поздно, как она думала, к тому же Уилл сам возьмется за скучную раскройку юбки, и она может спокойно закончить работу, не боясь, что Катрин, вернувшись домой, не застанет ее в квартире. Луиза стала искать свободный лоток. Все лотки были выложены изнутри люстрином на манер бонбоньерок. Вернувшись в раскройный цех, она поставила лоток на место и снова принялась за работу.

Они работали в полной тишине. Доделав все, что было отложено на ночь, Уилл уложил на лоток последнюю скроенную деталь и убрал со стола обрезки, чтобы не заниматься этим утром. Пол он подмел, Луиза же была слишком поглощена своим занятием и лишь машинально переступала, когда половая щетка застучала возле ее ног. Наконец она доделала последнюю оборку и распрямилась. Девушка потеряла всякий счет времени.

— Уже первый час, — сказал он, погасив все лампы, кроме одной. Ему хотелось, чтобы она ушла.

Луиза положила руку на поясницу и выгнула ноющую спину.

— Я тебя задержала, — расстроилась она.

— Нет, напротив. Обычно я работаю до часу или двух. Сейчас я провожу тебя домой, а утром доделаю юбку. Оставляй все как есть.

Уставшая и не помнящая себя от счастья, Луиза потянулись к нему, улыбнувшись ему в лицо, намереваясь всего лишь поблагодарить его, но ничего и не успела сказать. Он больше не мог сдерживаться. С силой прижав ее к себе, он поцеловал ее, от поцелуя у него зазвенело в ушах.

Они отшатнулись друг от друга, тяжело переводя дыхание. Девушка смотрела на него, как внезапно разбуженный лунатик, ошеломленно прижимая к губам пальцы, как будто пытаясь увериться, что он не спалил их в огне своей любовной атаки. Он снова потянулся к ней, и она, как будто догадываясь, что на этот раз он будет действовать нежнее, не отстранилась и не стала отталкивать его руку, которой он обвил ее за талию. Нежно прижав ладонь к ее щеке, он большим пальцем приподнял ее подбородок и поцеловал уже не так настойчиво, но не менее страстно. И на этот раз ее губы осторожно ответили, он крепче обнял ее, Луиза прижалась к нему, обвила шею руками и зарылась дрожащими пальцами в густые завитки волос на затылке. Ни он, ни она не услышали, как звякнуло в отдалении кольцо для ключей, когда консьерж отпер кому-то ворота. Они не слышали, как кто-то прошел по двору. Но от сквозняка, повеявшего по мастерским и коридору, скрипнула и задрожала дверь в раскройный цех, когда кто-то вошел в здание. Несколько секунд они стояли, не шевелясь, как парализованные. Луиза запаниковала:

— Меня не должны здесь обнаружить!

Он высвободил ее из объятий и внимательно прислушался, собираясь с мыслями. Приближались чьи-то шаги, но это была не шаркающая поступь консьержа, а легкая решительная походка, слишком знакомая обоим.

— Это Денев! — воскликнул он, схватил стул и заблокировал им ручку двери. — Быстро! Прыгай в окно!

Луиза схватила шапочку с шалью, позабыв про перчатки, которые он подобрал и успел всунуть ей в руки, когда она подбежала к окну, растворив рамы и с грохотом распахнув наружные ставни. Он без усилий приподнял ее и подтолкнул в зияющее темнотой окно. Держась за его рукав, она спустилась на землю и скрылась в темноте, побежав к той стене, через которую недавно перелезала. У него хватило времени только на то, чтобы снова затворить окно, когда дверь у него за спиной толкнулась о стул. Из коридора послышался резкий голос Нанетт Денев:

— Мсье Расселл, откройте!

Он неторопливо отодвинул стол и открыл дверь. Она злобно глянула на него с порога.

— Вам что, страшно оставаться здесь одному по ночам, что вы двери запираете? — насмешливо спросила она.

Пожав плечами, он отошел к Луизиному столу, где начал укладывать куски серого шелка.

— Мне нет дела до непрошеных посетителей, — многозначительно произнес он.

Войдя в комнату, она покраснела еще больше. Подозрительно переводя взгляд с предмета на предмет, она наконец остановилась на окне.

— Когда я проходила по двору две минуты назад, ставни были заперты. Почему же сейчас они открыты?

— Ради глотка свежего воздуха, мадемуазель.

Нанетт решительно подошла к окну, открыла его, выглянула наружу, несколько секунд внимательно всматривалась, потом снова с грохотом его закрыла. От ее стремительного цепкого взгляда не укрылся беспорядок на раскройном столе: ножницы лежали раскрытыми вопреки общепринятому правилу безопасности, кусок серого шелка, который, судя по оставшемуся количеству, должен был пойти на юбку, лежал как-то непривычно неаккуратно.

— Вы весь вечер были здесь один? — ехидно спросила она.

— А разве я не всегда один?

Встав между двумя столами, она в упор посмотрела на него через разделявшую их столешницу, с которой он уже убрал и лоток последние детали дорожного платья.

— Я еще ни разу не видела, чтобы вы пользовались этим столом, кроме исключительных случаев, когда другой занят.

Он закрыл ножницы и положил их на изготовленную им самим полку.

— Вы еще ни разу не приходили ко мне по ночам.

Женщина в бешенстве ударила кулаком о стол.

— Прекратите лгать! Я слышала, когда подходила сюда, как стукнули ставни, а потом — чей-то топот. Вы имели наглость привести сюда одну из моих швей! Вы что, думаете, я не знаю кого? Эту дрянь, Луизу Вернье!

Он уселся на противоположный край стола и бесстрастно взглянул на нее.

— Вы уверены, что это не плод вашего воображения?

Нанетт злобно вздернула подбородок, и от гнева ее губы вытянулись в ниточку.

— Разумеется, уверена. Вы грубо нарушили мое предписание, позволив ей прийти в раскройный цех, а Вернье, вопреки моему четкому приказанию, под угрозой увольнения посмела прикоснуться к дорогой ткани, которую почти наверняка изуродовала. Это будет первое, о чем мадам Камилла узнает сегодня утром.

— Ничего подобного, — возразил он все тем же спокойным тоном, — и на то есть две очень веские причины. Во-первых, я не думаю, что вы обнаружите хотя бы малейший дефект. Во-вторых, вы не сможете обвинить кого-то так, чтобы это напрямую не коснулось меня, а вы же не хотите, чтобы меня тоже уволили?

Лицо Денев покрылось пятнами.

— Не знаю, о чем вы говорите.

Расселл смотрел на нее так, что она не в состоянии была отвести глаза.

— Вы ведь злитесь не из-за нарушения дисциплины, а потому, что подозреваете, будто я был здесь не один.

— Я пришла проверить, все ли в порядке. Здесь раньше были случаи мелких краж. И я намерена сделать все, чтобы предотвратить подобные случаи, поэтому и осматриваю помещение в отсутствие швей.

Он приподнял одну бровь.

— В полночь? В то время, когда, по вашим расчетам, я почти уже должен доделать свою работу? — Перекинув ноги через стол, он уселся на противоположный край и посмотрел ей в глаза.

Нанетт сделала последнюю попытку надменно осадить его:

— Вы настолько же самоуверенны, насколько неотесанны.

Уилл схватил ее за ягодицы, скрытые пышными юбками, и резко притянул к себе, зажав между бедер.

— Ты меня хотела с первого же дня, как появилась здесь, — грубо произнес он. — Посмотрим, на что ты годишься.

Может, в любое другое время и в любом другом месте она бы и не «сгодилась». Но сейчас, начисто оставив всякие попытки противиться долго сдерживаемой порочной страсти, Денев сдалась. Он снова и снова безжалостно брал ее самыми разнообразными способами, заглушая собственную ярость и боль. Он мстил Нанетт Денев за несвоевременное вторжение, на самом деле удовлетворяя самые тайные ее желания.

Когда первые лучи рассвета стали прокрадываться в комнату, он приподнялся с наспех сооруженного ложа из цветных тряпок и оглянулся на нее через плечо, подбирая свою одежду. Ее руки и ноги были бледны, она лежала, отвернувшись от него, спутанные волосы закрывали ее лицо. Расселл знал, что она не спит. Но у нее есть еще куча времени, чтобы успеть собраться и уйти. Он прошел на кухню, пошевелил угли в печке, подкинул дров и вышел в маленький внутренний дворик, набрал воды в ведро и опрокинул его на себя, охнув, когда вода полилась по его телу и растеклась ручейками между булыжниками. На кухне он обтерся, оделся и поставил на раскаленную печку искореженную кофейницу, но, вернувшись в мастерскую с двумя дымящимися чашками в руках, обнаружил, что Денев уже оделась и ушла. Пожав плечами, он сам осушил обе чашки и вытянулся на одном из столов, подложив руку под голову, где проспал до прихода весело болтающих швей.


Луиза, встревоженная, измученная, не знала, чего ей ждать от грядущего дня. Ждать ли неприятностей? Неужели кто-то видел, как она перелезала через стену, и вызвал Денев? Луиза не осмелилась тогда оглянуться, чтобы узнать, кто их незваный гость, она думала только о том, как скорее удрать. Она успела попасть домой незадолго до прихода Катрин, притворилась спящей, чтобы избежать разговоров. Лежа в темноте, девушка вспомнила все, что произошло между ней и Уиллом в ту пугающе страстную минуту, вкус его жарких губ, прижавшихся к ее губам, и трепет своего тела, когда она оторвалась от его огромного мощного тела. Но, несмотря на то что первый его необузданный порыв застал ее врасплох, она не потеряла голову, но позволила ему снова поцеловать себя из чувственного любопытства, чтобы испытать совершенно неведомые доселе сладостные ощущения, одновременно чувствуя, как ее симпатия перерастает в нежность, как зарождается страсть.

Однако сегодня утром ей не хотелось ни видеть его, ни случайно встретиться с ним взглядом. Ей хотелось остаться собой, отнять у него воспоминание о той вольности, с какой она позволила ему себя целовать. Но сидя за своим столом, Луиза, услышав его голос, покраснела, смутилась. Она низко склонила голову над работой, и ее игла замелькала вдвое быстрее обычного.

Казалось, этот день ничем не будет отличаться от предыдущих. Мадемуазель Денев, как обычно, совершала свои обходы, сопровождая их язвительными замечаниями, но в целом все было спокойно. Благодарность Луизы к Уиллу росла. Даже если контролерша нагрянула сюда ночью, он сумел оградить ее от подозрений. В обеденный перерыв Луиза уже полностью справилась со своими страхами, и, когда Расселл сухо кивнул ей на кухне, она мельком с благодарностью взглянула на него и продолжила обедать.

В середине дня за столом в швейном цехе, где сидела Катрин, возникло некое оживление. Девушка, сидевшая напротив Луизы, развернула стул, чтобы посмотреть, что там происходит.

— Что-то у них там с этим серым шелком, — произнесла она испуганным голосом, и тут же остальные вышивальщицы стали возбужденно выспрашивать подробности. — Кажется, детали не сходятся.

Луиза похолодела. Она не могла поверить, что скроила что-то неправильно. Краем глаза она заметила, как мадемуазель Денев входит в мастерскую, одной рукой придерживая прижатый к бедру лоток, на котором лежало наполовину сметанное дорожное платье из серого шелка. Луиза подняла голову. Женщина молча зловеще поманила девушку пальцем. Луиза встала и, нервно разглаживая передник, послушно подошла к ней, болезненно ощущая любопытные взгляды со всех сторон.

— Пойдемте со мной.

Мадемуазель Денев пошла вперед, но не к себе в кабинет, как думала Луиза, догадываясь, что сейчас ее начнут допрашивать, а во внутренний проход, и, не говоря ни слова, стала подниматься по лестнице, ведущей в торговое помещение мадам Камиллы.

— В чем дело? Что случилось? Зачем вы меня туда ведете? — Луизе еще никогда не доводилось бывать в этой части здания. И, насколько ей было известно, еще ни одна гризетки не выходила за порог двери на первом этаже.

Остановившись на крытой малиновым ковром ступеньке, мадемуазель Денев обернулась через плечо и уставилась на Луизу испепеляющим взглядом.

— Насколько я знаю, мсье Расселл начал сегодня с раскройки юбки для этого дорожного платья. Получается, что он здесь ни при чем. Или вы будете отрицать?

Луиза вцепилась в перила красного дерева.

— Почему вы сказали мне об этом только сейчас?

— Хотела убедиться, что ваша работа действительно соответствует тому высокому уровню, на который вы притязали. — Ее губы слегка дрогнули. — Я человек справедливый. Раз уж вы так рисковали, придя сюда после работы и самозабвенно кромсая этот дорогой шелк, значит, я просто обязана была выждать время, чтобы удостовериться в результате, и уж потом принимать меры. Если бы вы доказали, что действительно делаете выкройки также, как и шьете, то, скорее всего, я бы отнеслась снисходительно к вашему желанию показать себя и наказала бы вас, всего лишь лишив вас на месяц-другой жалованья. Но поскольку доказали вы совсем обратное, то я уже ничего не могу поделать.

Она снова стала подниматься по лестнице, Луиза торопливо следовала за ней.

— Просто не понимаю, что же там не в порядке.

Они поднялись на просторную лестничную площадку к красивым двустворчатым дверям. Контролерша открыла их.

— Сюда, — приказала она.

Оставив Луизу в восьмиугольной приемной, женщина ушла по коридору, по которому можно было попасть в кабинет мадам Камиллы, не проходя через торговое помещение. Шелковые занавеси почти полностью скрывали из виду это необыкновенное помещение, Луиза насладилась зрелищем высоких изящных окон, освещающих пышные ковры и золоченую мебель времен Людовика XV. Мимо прошелестела широкой юбкой продавщица в черном, неся на руках бальное платье из атласа. Спокойствие и уверенность, с которыми она направлялась к своей клиентке, только подчеркивали отчаянное и шаткое положение Луизы. Она не сомневалась, что с дорожным платьем случилось что-то ужасное, непредвиденное, и нервно теребила пальцы, разглядывая свои бесчисленные отражения в висевших на стенах зеркалах.

Мадемуазель Денев вернулась.

— Сюда.

Затаив дыхание, Луиза снова проследовала за ней. В маленьком, но достаточно роскошном кабинете девушка встретилась лицом к лицу с мадам Камиллой, та была в ярости. Мадам потрясла перед носом Луизы наполовину сметанный корсаж от дорожного платья.

— Вы это кроили?

Луиза стояла очень спокойно и прямо.

— Да, мадам.

— Как вы посмели! — И мадам Камилла швырнула его на пол. — Еще две или три недели назад мадемуазель Денев доложила мне, что была вынуждена прекратить ваши посягательства на время мсье Расселла, и тогда у вас хватило наглости наплести ему, что вы получили от нее разрешение полностью скроить платье. Вы испортили собственный шелк дорогой клиентки, которая привезла его с собой во Францию из-за границы, и его уже ничем не заменишь.

Луиза даже не знала, что отвечать. Она ни в коем случае не стала бы отрицать, что на этот раз Уилл был вправе от нее отмежеваться. С какой стати он должен рисковать своим местом, когда она сама настаивала и уговаривала его? Но было тяжело не поддаться чувству обиды на него.

— Что не так с платьем, мадам?

— Все! — закричала мадам Камилла. — Его скроили не по меркам клиентки, с тканью обращались так, что из нее повылезали нитки, все оборки получились неровные!

Луиза была ошеломлена.

— Не могу поверить. Я так старалась.

Эти слова, судя по всему, особенно разозлили мадам Камиллу.

— Да любая дура может постараться! — взорвалась она, и даже кожа на ее дряблой шее задрожала от гнева. — Все дело в отсутствии профессиональных навыков, из-за которых случаются путаница и брак. Покойная мадам Руссо, должно быть, переворачивается в гробу. Вы злоупотребили ее доверием, дерзнув сделать то, что вам не по силам. Более того, вы сознательно проигнорировали приказания моего контролера, но самое ужасное — теперь из-за вашей безответственности я потеряю одну из своих лучших клиенток. — Она уже больше не могла сдерживать свою ярость. — Вы уволены! И не смейте говорить, что работали у меня, если будете искать себе работу в другом месте, иначе я сочту своим долгом предупредить ваших работодателей о вашей непростительной выходке, чтобы они подумали дважды, прежде чем нанимать вас. Уходите!

Нанетт Денев не пошевелилась и не проронила ни слова и продолжение всей этой тирады. Опустив глаза, чтобы не выдать своего ликования, она присела перед мадам Камиллой и снова проводила Луизу, которая была в шоке не столько от увольнения, сколько от того, что она, оказывается, неправильно скроила платье. Но где, где она допустила ошибку? Неужели сделала неверные расчеты? Доведенная всем этим до отчаяния, она была рада, что не придется идти обратно через мастерские, и уже через несколько минут оказалась за воротами, отвергнутая тем миром, путь в который прокладывала себе упорной борьбой и таким тяжким трудом, который мало кому пришелся бы по силам.

Был еще ранний вечер, но ей не хотелось идти домой и дожидаться там Катрин, которая сейчас уже наверняка все знает. Луиза бесцельно все шла и шла куда-то, ничего не видя перед собой, не в состоянии оправиться от пережитого потрясения. Стемнело, масляные фонари отбрасывали на нее тени, когда она проходила под ними. Постепенно она стала свыкаться с тем, что выпало на ее долю, и ее неукротимый дух приободрился.

На фабрике прошел еще час с лишним, прежде чем Уилл услышал об увольнении. Он работал за закрытыми дверями и вышел оттуда на пятиминутный перерыв, когда одна из девушек рассказала ему об увольнении Луизы. Он направился прямо в кабинет Нанетт Денев.

— В чем дело? — требовательно спросил он. — Почему уволена Луиза?

Нанетт откинулась на спинку стула и покрутила карандаш между пальцами. Судя по всему, она его ждала.

— Вы не постучались, — холодно заметила она.

Его не удивили ее слова. Сейчас ее терзает самолюбие, и она будет делать вид, будто между ними ничего не было.

— Не увиливай. Я хочу знать правду.

Она улыбнулась. Улыбка вышла какой-то кривой, ибо в груди у нее бушевала ревность. Достаточно взглянуть на его лицо, чтобы понять, что он влюблен в эту маленькую изворотливую стерву, понадобится еще не одна такая ночь, чтобы эта девка стерлась у него из памяти. Сколько раз девчонка задирала для него юбки, укрывшись за всеми этими тюками, за дверью и за кипой выкроек? От чудовищного напряжения на шее Нанетт Денев напряглись жилы. Будь сейчас ночь и будь они одни, она расцарапала бы ему лицо от бешеной ревности, которая пробуждала в ней желание отдаться ему здесь и сейчас, на полу в ее собственном кабинете.

— Все очень просто. Луиза Вернье не обладает тем уровнем мастерства, на который вы, судя по всему, рассчитывали. Она наделала столько ошибок, что уже ничего нельзя исправить.

— Почему Луизу уволили, не спросив ничего у меня по поводу дорожного платья? — зловещим голосом спросил Уилл.

Нанетт вопросительно подняла брови:

— Какое отношение это имеет к вам? Я объяснила мадам Камилле, что это не ваша вина, что девчонка искромсала шелк по собственной прихоти. — Денев посмотрела на него. — Вы должны быть мне благодарны. Если бы не я, вас бы уволили.

Белый как полотно, он нагнулся и так рванул ее за плечи, что на столе разлетелись бумаги.

— Это ты испортила ткань! Когда сегодня утром я оставил тебя там одну, ты взяла ножницы и кое-что подрезала, чтобы загубить вещь!

Внезапно перепугавшись, она ответила достаточно твердым голосом, когда отбилась от него ей снова плюхнулась на стул:

— Ничего подобного. Вы просто пытаетесь выгородить эту девку.

Расселл закрыл глаза, он презирал эту злобную тварь.

— Ты слышала, как ушла Луиза, и, когда зашла ко мне и комнату, сразу же поняла, что Луиза только что держала в руках ножницы. Когда мы с тобой разговаривали, ты видела, что я убираю в лоток скроенный материал, чтобы отдать его завтра швеям, а сегодня на рассвете ты очень ловко придумала, как избавиться от девушки, которая уже давно торчала у тебя занозой в заднице.

— Вон! — Она встала со стула, изобразив презрение. — Какая нелепость!

Но он гневно продолжал, как будто и не слышал ее слов:

— Но ты не учла, что я проверил все, кроме последних двух деталей. — Его губы дрогнули в презрительной ухмылке, а в ее глазах вспыхнул невольный страх. — Сюрприз, не так ли? Ты знала только, что единственная цель Луизы — сделать все самой, от начала и до конца. Луиза тоже была уверена, что делает все сама, а я не мог поставить на карту ее будущее из-за возможных неверных расчетов, вызванных естественным волнением, поэтому, когда она пару раз выходила из комнаты, я подходил к ее столу, все проверил и убедился, что она вычертила все с точностью до миллиметра.

С искаженным от злобы лицом Нанетт Денев вцепилась в спинку стула.

— Думайте, что хотите, — прошипела она. — Говорите, что хотите. Мне это уже не повредит. Я буду все отрицать, а мне слишком доверяют, чтобы поставить мои слова под сомнение. Возвращайтесь в мастерскую, мсье Расселл. Вы и так уже потратили слишком много времени впустую.

Он отступил на шаг, окинув ее циничным и презрительным взглядом.

— Ты права, я действительно потратил слишком много времени впустую.

Вернувшись к себе в мастерскую, он собрал ножницы, все свои небольшие приспособления, уложил их на кусок ветоши, которую завязал в узел, и, не обращая ни на кого внимания, пошел наверх к мадам Камилле. Она изумилась, увидев его у себя, но его слова поразили ее еще больше.

— Сожалею, что вынужден объявить вам о своем немедленном увольнении, мадам. Я не бросаю вас на произвол судьбы, потому что у вас есть две закройщицы, которых с моим приходом перевели в швейный цех.

— Что заставило вас принять такое внезапное решение? — удивилась она. — Неужели вы чувствуете себя виноватым в порче дорожного платья, из-за которого я уволила эту глупую швею? Мадемуазель Денев мне все объяснила. Вас не в чем обвинить.

— Напротив, мадам. Это целиком моя вина. Я должен был запереть ее работу под замок, после того как все проверил и не нашел ни одной ошибки. Я не думал, что кто-то может специально его испортить. Мадемуазель Вернье должна быть немедленно снова принята.

Мадам Камилла вскинула руку.

— Не пытайтесь взвалить на себя ее вину. Вопрос закрыт. И я больше не намерена это обсуждать. — Она вспомнила о своих первоначальных сомнениях и готова была заключить, что между ним и молодой швеей связь гораздо более тесная, чем полагала простодушная мадемуазель Денев. Может, даже хорошо, что этот англичанин уходит. К тому же она не сомневалась, что тенденция к строгим линиям идет на спад из-за улучшения политической ситуации в стране, и скоро ей так или иначе пришлось бы отказаться от его услуг, поэтому сочла его уход весьма своевременным. — Я готова вас отпустить, — согласилась мадам. — Ваша работа всегда отличалась безупречностью. Поэтому можете обратиться ко мне за рекомендациями в любой момент.

Уилл предпочел бы, чтобы это предложили Луизе.

— Сомневаюсь, что мне это когда-нибудь понадобится. У меня другие планы. Прощайте, мадам.

Он ушел. Служитель открыл перед ним дверь, ведущую на фешенебельную улицу.


Луиза вернулась домой довольно поздно, замерзшая и дрожащая. Дома ее ждали Катрин с Уиллом, они ужинали.

При ее появлении оба одновременно встали, а Катрин бросилась ей на шею, сотрясаясь от рыданий и ярости, вызванной несправедливым увольнением. Еле-еле ее успокоив, Луиза повернулась к Уиллу, который вкратце объяснил, что это, несомненно, мадемуазель Денев лично искромсала серый шелк. Совершенно опустошенная, Луиза рухнула на стул, который он вовремя пододвинул ей. Она дрожала от облегчения: значит, все-таки она все скроила правильно. Дополнительным утешением для нее было разъяснение того недоразумения, которое спровоцировала двуличная контролерша.

— Ты из-за меня лишился работы, Уилл, — произнесла она с состраданием, когда он все ей рассказал.

Он улыбнулся, положив руку на стол, за которым они сидели.

— Я все равно собирался уезжать. Я добился того, чего хотел, — познакомился с методами кройки и шитья во французской промышленности и с тенденциями в парижской моде. Теперь пора возвращаться на родину и открывать собственное дело. Сначала, конечно, все будет довольно скромно, но у меня есть патент на швейную машинку, я намерен набрать себе учеников, которые будут учиться шить на ней и на других, которые я еще изобрету. Машинки ни в коем случае не заменят собой ручной труд, зато они ускорят производство.

Катрин выразила сомнение:

— Дамы не станут носить одежду, сшитую на машине.

Луиза возразила:

— Уилл имеет в виду готовое платье.

Он утвердительно кивнул, на лице Катрин отразилось легкое пренебрежение.

Уилл вопросительно посмотрел на Луизу.

— Что ты теперь намерена делать?

У нее было достаточно времени, чтобы во время прогулки обдумать свое ближайшее будущее.

— Что за вопрос. Попробую как-нибудь снова заняться пошивом дамского платья.

— Но как? — спросил он.

— И где? — вмешалась Катрин. — Ни одна портниха не возьмет тебя без рекомендаций.

Луиза уверенно вскинула голову:

— Если я сама найду работу, мадам Камилла уже никогда не сможет опорочить мою репутацию. — И с сияющими глазами она изложила свой план. Она рискнет: будет говорить работодателям, будто только что вернулась во Францию, проработав некоторое время в Англии в качестве независимой портнихи. — Попробую попасть в швейный цех, в котором изготовляют продукцию на склад. Там оценят мое умение.

Катрин отнюдь не разделяла ее восторга и не скрывала этого. Уилл же полностью ее поддержал.

— Ты достаточно хорошо говоришь по-английски, любой поверит, будто последние два или три года ты прожила в Англии. По-моему, план замечательный.

Она была благодарна ему за доверие.

— Это единственный способ начать все заново и избежать ответов на ненужные вопросы.

— Я напишу тебе рекомендательное письмо, в котором будет указана твоя высокая квалификация, — предложил он. — Если хочешь, я составлю его таким образом, что твой будущий наниматель и не разберет, обучалась ли ты у меня кройке в Париже или в Англии.

— Это было бы чудесно! — И Луиза побежала за письменными принадлежностями.

Он написал рекомендательное письмо и попрощался:

— Может, еще когда-нибудь встретимся.

— Я надеюсь, Уилл, — искренне проговорила Луиза.

На секунду она вообразила, что, судя по его прощальному долгому взгляду, Уилл хочет поцеловать ее так же, как прошлой ночью, но потом поняла, что прощается он навсегда. Она стояла на пороге, глядя ему вслед, он обернулся, помахал ей рукой и скрылся за углом.

Закрыв дверь, Луиза услышала, как Катрин, по-прежнему сидя на стуле, что-то задумчиво говорит, подперев подбородок ладонью:

— Знаешь, а мне кажется, он был бы не против нанять тебя, когда начнет свое собственное дело.

Луиза не очень-то в это поверила.

— По-моему, ты ошибаешься.

Катрин проницательно посмотрела на нее.

— А если бы он позвал тебя, ты бы поехала?

— Нет, — решительно, без колебаний, заявила Луиза. — Мой город — Париж. Ни одно другое место не сможет предложить мне то, что я хочу получить от жизни.

Но она знала, что будет скучать по Уиллу. Их связывало уже слишком многое.


В ту же ночь Уилл отбыл из Парижа в дилижансе. Первую часть пути у него был один-единственный спутник — его соотечественник, который тоже возвращался на родину. Они обменялись парой дежурных фраз, затем каждый водрузил ноги на противоположное сиденье, надвинул на глаза шляпу и постарался как можно быстрее уснуть. Уилл почти уже задремал, когда его вдруг переполнила необычайная радость — он понял, как, сам того не сознавая, соскучился по родине. Он стал думать о встрече с Эллен, с которой уже более двух лет был помолвлен, проведя большую часть этого времени вдали от нее. Красивая, чистая и преданная, она не стала препятствовать его отъезду в Париж, желая ему только самого лучшего. Во Франции он, разумеется, не упустил ни одной предоставившейся ему возможности, в профессиональной сфере он расширил свои познания от азов портновского дела до вершин моделирования. И теперь знал, что предпримет в дальнейшем. Эллен, безусловно, будет и впредь поощрять его усилия, но вот даст ли согласие на брак ее отец, пока он не докажет, что преуспел, — это совсем другой вопрос. Он ни разу не целовал Эллен так, как целовал Луизу, поддавшись вспышке страсти, которая заставила его позабыть об Эллен. Холодный голос рассудка убеждал его, что внезапное вторжение Нанетт Денев пошло во благо, иначе возникли бы душевные осложнения, пробудь он с Луизой еще часа два-три. Но до конца жизни его теперь не отпустит чувство, что он потерял безвозвратно самое дорогое.

А теперь ему предстоит встреча с Эллен. Такой же английской, как розы, чай и имперский флаг. Да, он увидит ее, и Луиза превратится в далекое воспоминание. Несомненно, после столь долгой разлуки Эллен умерит свою чопорность. Он улыбнулся. Все когда-нибудь случается в первый раз.

Через неделю Расселл купил у разносчика номер «Таймс», в котором прочел свежие новости о государственном перевороте, совершенном принцем-президентом Луи Наполеоном с молниеносной быстротой в ночь его отъезда из Парижа. Луи Наполеон закрепил за собой статус верховного правителя Франции, теперь уже никто не посмеет его низложить. Были произведены многочисленные аресты, но Париж, казалось, снова остался тем же столичным городом.

Уилл отдал сложенную газету вместе со шляпой, тростью и перчатками дворецкому, впустившему его в дом на Брайанстон-сквер. Он дожидался, когда его пригласят в гостиную, поправляя шейный платок и приглаживая непокорные кудри. Ему было неприятно, что долгожданная встреча с Эллен произойдет в присутствии ее родителей. Двойные двери открылись, и он увидел ее, сидящую рядом с матерью, и отца, стоявшего спиной к камину. Ее сосредоточенное лицо светилось тихой радостью, губы расплывались в очаровательной улыбке. И Уилл забыл обо всем. Даже о Париже.

7

Луиза в отчаянии перебирала свои платья, не зная, что ей надеть. Ни одно не годилось для намеченной цели. Понаблюдав за ней некоторое время, Катрин подошла к старому сундуку в углу комнаты, подняла крышку и достала шелковое платье.

— Вот, — произнесла она каким-то странным надтреснутым голосом. — Перешьешь его по последней моде и будешь смотреться как картинка. Шляпка тоже совсем ненадеванная.

Увидев, что ей предлагают, Луиза почувствовала, как к горлу подкатил ком.

— Милая, милая Катрин. Я не могу это принять. Это же твое свадебное платье, в котором ты должна была венчаться с Анри Берришоном.

— Пора бы уже пойти ему в дело. — Катрин быстро-быстро моргала, чтобы Луиза не заметила, как у нее блестят глаза. — Анри дорого заплатил за этот шелк, надевай и будешь в нем как настоящая молодая дама. — Она решительно взяла ножницы и стала распарывать шов. — Я тебе помогу, ты его уже завтра сможешь надеть. Нечего терять время.

Луиза обняла ее за плечи и стиснула в объятиях. Обе были глубоко растроганы. Все воскресенье они распарывали, утюжили, перекраивали и шили. Результат ошеломил обеих.

— Так, теперь шляпка, — нетерпеливо сказала Луиза, взяв соломенную шляпку с загнутыми полями, которую они заново обшили кружевом из своих запасов. Она надела ее, завязала ленты и развернулась, чтобы получить одобрение Катрин.

— Ну, что ты думаешь? Похожа я на высококлассную швею, которая училась своему мастерству не только на родине, но и за границей?

Катрин сочла нужным сказать все по-честному:

— Выглядишь ты прекрасно, это правда. Что же до другого, то я даже не знаю. Этот надутый англичанин, мсье Уорт, ходил из в магазина в магазин, но так и не нашел себе работу, несмотря на свои успехи в Англии.

— Ну, это из-за того, что он недостаточно знал французский. — Ее голос зазвучал уверенней. — Я же — совсем другое дело, и потом, я выдумала довольно правдоподобную историю.

Катрин неодобрительно поджала губы.

— Я всегда учила тебя говорить только правду. Твоей маме не понравилось бы, что ты пытаешься найти себе работу с помощью лжи.

Луиза сжала зубы, лицо запылало упрямым румянцем.

— Я слишком много и слишком тяжело работала, чтобы позволить отнять у меня самые заветные мечты!

— Неужели ты будешь рисковать спасением своей души из-за каких-то пустяков? — воскликнула Катрин. — Да, я помню, твоя главная мечта — одеваться как королева Франции.

Взбешенная Луиза вскинула голову, положив руки на пояс.

— Если бы это была единственная моя мечта, то я бы уже сейчас прогуливалась в нужном районе перед нужными людьми. — Тут она заметила, как сжалась Катрин, и Луиза нежно обняла ее за плечи.

— Давай не будем ссориться. Это просто невыносимо.

— Надавать бы тебе по губам, — ответила Катрин с затаенной болью в голосе.

— Забудь, что я сказала, и выслушай меня, — настойчиво проговорила Луиза. — Ты же знаешь, что кто бы ни захотел взять меня к себе, место мне гарантировано — я же выдумала целую историю. — И продолжила притворно-хвастливым тоном: — И вообще, я проиграю только в одном случае: если начну отрицать перед портнихами, что все в Париже восхищаются моим мастерством, или в любом другом городе, уж если на то пошло. — На этот раз ей удалось выудить у Катрин невольную улыбку, но вдруг она оставила шутливый тон, и ее лицо стало сосредоточенным и серьезным. — Когда-нибудь у меня появится своя мастерская, и ты станешь моей старшей швеей, и мы будем жить в большом доме в Сен-Жермене и общаться с самыми известными клиентками-аристократками.

Катрин стало не по себе от тона, с каким говорила девушка, поэтому она попыталась перевести все в шутку:

— Что ж, для того чтобы осуществить все эти фантазии, тебе придется найти богатого мужа, который оплачивал бы нее эти забавы.

Луиза прямо посмотрела на нее.

— Необязательно, — сухо ответила она. — Женщина и сама может заработать. Уилл Расселл научил меня, как вкладывать деньги. У меня было несколько сэкономленных франков за дополнительную работу, и он помог мне удвоить эту сумму. Их мы тоже вложили, и с тех пор я стала прибавлять к этой сумме каждое лишнее су. — Она пожала плечами: — Сумма, конечно, ничтожная, но она увеличится. Сейчас деньги вложены в ремонтную программу барона Османа. Самый лучший вариант. Я на этом никогда не разбогатею, но когда-нибудь денег будет достаточно, чтобы снять собственное помещение в приличном районе. И однажды я сама, своими силами добьюсь успеха, без помощи обручального кольца.

Катрин, медленно покачала головой, потряхивая локонами, обрамлявшими ее вдруг посерьезневшее лицо: этот план казался ей непостижимым. Но она почему-то не осмеливалась спросить, входила ли в эти грандиозные планы любовь.

На следующее утро Луиза вышла из дома с намерением взять любую крепость. По счастью, на улице было солнечно, и ветра, который растрепал бы ее роскошные волосы и раздувал бы широкую юбку, не было. Она надела все свои нижние юбки и все нижние юбки Катрин, чтобы юбка раскрылась по всей ширине.

Потерпев неудачу в магазинах на улице Кастильи и меж колоннами улицы Риволи, она свернула в сторону улицы Ришелье. Зайдя в здание «Мезон Гажелен», она постаралась не привлекать к себе внимания продавца, решив для начала осмотреться и разобраться, какие товары здесь предлагают. Луиза укрылась среди материй, которые особенно живо ее интересовали, и стала рассматривать бархат и шелк, висевшие у стены, подобно гобеленам в покоях герцогского замка, парчу и дамаст, натянутые наподобие экзотических парусов, соблазнительно колышущиеся газовые, тюлевые и муслиновые ткани. Богатый опыт подсказывал ей, какая из этих материй станет шиться хорошо, а какая будет расползаться под иглой или окажется совершенно непослушной, несмотря на свою сказочную красоту.

— Я могу вам чем-нибудь помочь, мадемуазель?

Всего на пару секунд она прикрыла дрожащие веки при звуках этого голоса, который ей вновь довелось услышать пять лет спустя. Как это возможно — жить в одном городе и не знать, что он все еще здесь! Она обернулась и оказалась лицом к лицу с Уортом, который стоял поодаль, держа в руках отрез золотистого тюля. Он не мог поверить своим глазам.

— Луиза!

И она поняла, что первая любовь никогда не проходит полностью. Прежняя знакомая нежность разлилась по жилам, как будто и не было всех этих лет. Он почти не изменился, только черты лица стали жестче и увереннее, теперь перед ней стоял красивый мужчина.

— Как вы поживаете, милый Уорт? — с нежностью спросила она. — Просто не верится, что это вы.

— Я тоже не могу поверить, что встретил своего милого дружочка, который скрашивал первое время моего пребывания в Париже. — Взяв ее ладони в свои, он на расстоянии вытянутой руки восхищенно оглядел Луизу с головы до ног.

— Ты превратилась в красивую молодую женщину. И необыкновенно элегантную к тому же!

Она радостно засмеялась, осторожно высвободив пальцы.

— Одежда красит человека. Я знаю, что это платье выгодно отличается от того шитого-перешитого наряда, для которого вы придумали рукава, но и это платье пришлось сильно переделать, после того как Катрин отдала его мне, чтобы я могла сегодня прийти сюда. Я рассчитываю, что мсье Гажелен и Обиге предоставят мне место, если я предъявлю его как образец своего мастерства.

— Так ты по-прежнему шьешь? — Он бегло оглядел швы и притронулся к гофрированному краю манжеты.

— Буквально день и ночь. — И она стала перечислять ему все свои достижения, не уточняя, где набралась опыта. — Но что случилось с вами после того, как вы ушли из Соломенного переулка?

— В целом все было просто отлично, но об этом позже. Так ты хочешь устроиться сюда работать? Пойдем! — И, взяв Луизу за локоть, Уорт потащил ее на середину зала. — Пройдись, пожалуйста, туда и обратно. Я хочу посмотреть, как на тебе сидит платье и сидит ли оно на тебе столь же идеально при ходьбе. — Она замялась, и он захлопал в ладоши, как будто разгонял гусей. — Пройдись! Пройдись!

Заподозрив, что он слегка не в своем уме, девушка все-таки прошлась. Пройдя немного вперед, она обернулась и увидела, что он говорит с другим продавцом, не отрывая от нее глаз. Он знаком показал, чтобы она продолжала, и Луиза повиновалась.

Когда она вернулась, Уорт стоял прямо перед ней, широко расставив ноги, скрестив руки на груди и склонив голову, и критически осматривал ее прищуренными глазами. Не успела она подойти, как он кивнул в ответ на какой-то заданный ему вопрос и направил двух клиенток в дальний отдел, не отрывая от нее глаз.

— Вы — старший служащий! — в благоговении воскликнула она. Работать у Гажелена и Обиге продавцом — очень престижно, но пост старшего продавца — и вовсе недосягаемая вершина.

В его глазах мелькнуло удивление, как будто он позабыл, что она может этого не знать.

— Да, старший служащий. Меня повысили не так давно, но в целом перемена весьма благоприятная. Кстати, я теперь имею право голоса в швейном цехе, а поскольку твое платье я нахожу безупречным — разве что этот бант на шее я бы сделал чуть больше и расположил его под более интересным углом — можешь считать, что ты получила эту работу. Осталось только, чтобы мсье Гажелен и мсье Обиге заверили твое назначение.

Она смотрела на него с вытянувшимся лицом, понимая, что ей сейчас придется отказаться от всего, о чем она так долго мечтала.

— Вы не можете меня рекомендовать, — выпалила она. — Я вам не позволю. Если правда откроется, ваша репутация будет подмочена. Дело в том, что я собиралась соврать, будто последние два или три года провела в Англии. Я…

Он отвел ее в сторону, чтобы их кто-нибудь ненароком не услышал.

— Так, — сказал он, — и каким же это образом ты додумалась до такого? И, главное, для чего тебе это?

Она рассказала ему обо всем по-английски, чтобы кто-нибудь не услышал обрывков разговора. Уорт не мог не сочувствовать Луизе, понимая, почему она решилась пойти на такую уловку, чтобы устроиться на новую работу. К тому же она проявила подлинное благородство, с готовностью пожертвовав его заманчивым предложением, только чтобы уберечь его от неприятностей. И это лишь упрочило его желание сделать то, что он счел правильным.

— Дай мне письмо мистера Расселла, — сказал он. Она достала письмо из ридикюля и подала ему. Он прочел.

— Хорошая рекомендация. Подожди здесь.

Чарльз вернулся через несколько минут.

— Все в порядке, — с довольным видом объявил он. — Я лично тебя рекомендовал, и моя просьба предоставить тебе место швеи была немедленно удовлетворена.

— Я никогда не смогу тебя отблагодарить. Обещаю, ты ни разу не пожалеешь о том, что дал мне шанс. Я буду стараться изо всех сил.

В его глазах светилась доброта.

— Ты никогда не ленилась. Я часто думал о том, какой ты была трудолюбивой девочкой. Так, а теперь я предоставлю тебя в распоряжение человека, который объяснит тебе, где ты будешь работать, расскажет все правила и так далее. Кстати, она твоя тезка.

Позже Луиза поняла, что, не будь на ней шелкового платья, она бы почувствовала себя последней оборванкой рядом с элегантной Мари Вернье. Однако чарующая улыбка Мари, дружелюбный взгляд и вообще весь ее вид говорили о таком участии к ней, что знакомство просто не могло не оказаться весьма приятным для обеих.

— Чарльз рассказывал мне, как он жил у вас, когда только приехал в Париж, — пояснила Мари, вспомнив про злополучное детство этой девушки и желая сделать для нее все, что в ее силах. — Надеюсь, мы подружимся и хорошо сработаемся.

— Не сомневаюсь в этом, мадемуазель Вернье, — с улыбкой ответила Луиза. — Как странно, что у нас с вами одна и та же фамилия.

— Прошу, называйте меня Мари. Ну а я буду называть вас Луизой, коль скоро вы давняя знакомая Чарльза. Вы не возражаете?

— Нет, что вы! Конечно нет.

Уорт занял свое место за прилавком рядом с Мари и с нежностью посмотрел на нее.

— Скоро фамилия Вернье поменяется на другую фамилию, во всяком случае, я на это надеюсь. Если все будет идти так же хорошо, как и сейчас, то мы скоро поженимся.

Луиза побледнела.

— Что ж, желаю вам обоим счастья и исполнения всех ваших надежд.

Они от души поблагодарили ее.

Обычно Мари первой замечала чью-то бледность, но сейчас ей хотелось рассказать о событиях последних месяцев, которые ускорили их свадьбу.

— Дело в том, что спрос на платья, которые придумывает Чарльз, так возрос, что наши работодатели разрешили ему изготовить несколько макетов фасонов из муслина, и по ним шьют платья из наших тканей по выбору клиентов. — Она рассмеялась очаровательным серебристым смехом. — Но макеты не только не удовлетворили спрос, а увеличили его. У Чарльза появилась возможность расширить сферу своей деятельности, и теперь он придумывает фасоны для каждой ткани. Для шерсти он разрабатывает одни фасоны, для парчи — другие и так далее, теперь готовая вещь будет смотреться именно так, как он задумал, и клиентка не испортит ее, выбрав не ту ткань.

— Как умно, — пробормотала Луиза.

Мари дружески взяла ее под руку и повела знакомиться с работницами швейного цеха, по пути объясняя правила и предписания заведения, в котором ей придется работать. Уорт, оставшийся у прилавка, обслуживал клиентку, которая хотела купить накидку и не желала даже смотреть на вещи, сшитые не по его рисункам.


И снова Луиза сидела за швейным столом и работала по двенадцать часов в день. Условия здесь были лучше, чем у мадам Камиллы, и жалованье чуть выше. Более того, здесь ее не подстерегала опасность оказаться на улице, если торговля пойдет на спад, потому что они постоянно шили готовое платье для розничной продажи. К тому же служащим предоставлялся бесплатный обед. Луизе очень бы хотелось, чтобы Катрин работала с ней вместе. Дополнительная пара рук требовалась довольно часто, учитывая, сколько людей теперь было занято изготовлением все возрастающего числа макетов, но Катрин и слушать об этом не желала — она могла, когда хотела, проявлять невероятное упрямство.

— Только не я! Я туда не пойду. Этот твой мсье Уорт — просто профан во всем, что касается моды. Тем, кто быстро достигает высот, потом больнее падать, и его это не минует, уж ты попомни мое слово. И что тогда будет с тобой и со мной? Мы окажемся на улице. Нет, я как работала, так и буду работать у мадам Камиллы, а когда старики Гажелен и Обиге решат, что их чванливым клиенткам уже надоела вся эта дребедень с готовым платьем, я по крайней мере не буду сидеть без работы, пока ты подыщешь себе другое место.

Убедить ее было невозможно. Луиза оставила всякие попытки заставить ее понять, что ее мрачные пророчества не имеют под собой никаких оснований, кроме неприязни к англичанину, единственная вина которого заключалась в том, что когда-то он поселился в комнате, предназначенной Катрин для другого. Луиза была уверена, что Уорт и дальше пойдет в гору.

Хозяева «Гажелена» решили представить некоторые модели Уорта на Всемирной промышленной выставке, которая должна была пройти в Лондоне в Хрустальном дворце по инициативе принца Альберта, супруга английской королевы. Луиза гордилась тем, что ей поручили шить платья для выставки по моделям Уорта. Она еще никогда не видела ничего красивее и оригинальнее, и впервые узнала, что Уорт отдает предпочтение переливчатым тканям, когда оттенки цвета перетекают один в другой, и невозможно различить, что это за цвет — багровый или розовато-лиловый, серый или голубой и так далее. Она наблюдала, как упаковывают платья, и ей очень хотелось тоже поехать в Лондон, чтобы помогать развешивать их на стендах огромного Хрустального дворца.


Двадцать первого июня, через семь недель после открытия Всемирной промышленной выставки, Луиза присутствовала на венчании Мари Вернье и Чарльза Фредерика Уорта. Это была церемония по римско-католическому обряду, и хотя Уорт принадлежал к англиканской церкви и даже не допускал мысли о возможности обращения, он с радостью дал свое согласие на то, чтобы их будущие дети воспитывались в лоне той церкви, чьей преданной прихожанкой была его жена.

Они не раз ссорились из-за ее нежелания демонстрировать наряды покупателям, но у них ни разу не возникло ни малейшего разногласия на религиозной почве. У него были свои особые отношения с Богом, давшим ему талант. Стараясь не посещать массовых служений, он никогда не упускал случая зайти в храм, когда там не было службы, поразмышлять в тишине и одиночестве. Мари же, зная его как человека нравственного во всех отношениях, не имела ни малейших оснований опасаться за его душу.

Уорт и до свадьбы любил ее безумно, но после первой брачной ночи уверился: его жена — божественное создание. Он, всегда боготворивший женщин за их женственный шарм, нашел среди них королеву. Поэтому все, что он создаст в последующем, будет его хвалебным гимном Мари Уорт.

К закрытию Всемирной выставки платья Уорта привлекли внимание огромного числа людей со всех концов света. Жюри подвергло их самой строгой и беспощадной критике за то, что они не имеют ничего общего с существующими тенденциями в моде. Тем не менее из чувства справедливости жюри присудило моделям «Мезон Гажелен» из Франции золотую медаль. Но задолго до того, как закончилось лето 1851 года, из Лондона в Париж стали съезжаться покупатели и торговцы самых разных национальностей, чтобы посмотреть одежду, придуманную этим необычайно одаренным молодым англичанином, сделать заказы на сотни тысяч франков и распространить у себя на родине эту новейшую парижскую моду.

Владельцы «Мезон Гажелен», в конце концов, решились открыть в своих священных владениях ателье. Опустив столь низко планку своего заведения, оба стали опасаться критики давнишних своих клиентов и провели не один час в сомнениях и расчетах. А Уорт, взлетевший на вершину известности, радовался, что теперь наконец-то он сможет реализовать свои планы.

Благодаря своему чутью он в совершенстве научился использовать время, чтобы привести клиента к решению совершить покупку, поэтому его поставили во главе нового отдела по работе с покупателями. Он давно хотел получить эту роль и играл ее с блеском.

Вопреки всем страхам владельцев, жалоб не последовало, и они не только не потеряли клиентов, которыми очень дорожили, но, напротив, количество заказов от этих людей увеличилось.

Мари Уорт пришлось окончательно покинуть безопасный прилавок, за которым она скромно стояла в оригинальных нарядах, придуманных ее мужем. Теперь ее работа состояла только в том, чтобы под взглядом десятков глаз ходить по залу ателье в платьях Уорта перед возбужденными зрителями. Вера в талант мужа и радость за одержанные им победы до какой-то степени облегчали ей моральные мучения, связанные с показом новой одежды, но прежняя застенчивость болезненно давала о себе знать, когда, по его замыслу, ей приходилось появляться из-за резко раздвигаемых занавесей и демонстрировать какое-нибудь платье, сшитое из лучших образцов тех дивных тканей, коими торговала компания.

— Неужели я не могу просто ходить перед ними, как раньше? — возмущалась она перед выходом. — Это мучительное ожидание за занавесками, когда ты дашь сигнал, просто невыносимо.

— Чепуха! — заявлял он, вызывая у нее напрасные подозрения в бесчувственности, хотя он просто был намерен одержать еще одну победу в этой бесконечной битве. — Ты должна поразить их, как внезапно расцветший бутон.

Он неизменно добивался своего, хотя она и продолжала упираться, когда дело доходило до совсем уж причудливых нарядов.


Для Луизы настало лучшее время в ее жизни. Недели и месяцы мелькали с такой же скоростью, с какой она орудовала своей иглой. Знаменательным стал для нее день, когда Уорт, внимательно следивший за ее работой, повысил ее служебный статус, переведя в примерщицы. Он скоро понял, что Луиза обладает редким чутьем, подсказывающим ей, как должно сидеть на женщине задуманное им платье, и тогда без дальнейших проволочек сделал ее своей старшей примерщицей. Он сожалел только, что не сделал этого раньше. С лета 1852 года она стала его правой рукой в примерочных. Одетая в черное шелковое платье, с портновским сантиметром на талии, к которому была прикреплена белая бархатная подушечка, она чувствовала себя свободно и естественно там, где женщины переживали всю гамму эмоций при виде нарядов — от вспышек раздражения до экстатического восторга. Снова и снова она наблюдала, как из раздраженных фурий на первых примерках они превращались в довольных прихорашивающихся жеманниц, уверенных в собственной неотразимости. Уорт часто лично руководил примерками, неизменно покоряя клиенток своим обаянием, тактом, а время от времени, если того требовала ситуация, и актерской игрой. В отличие от мадам Камиллы, которая, как и большинство портних, шла на поводу у клиенток, недовольных всеми тяготами примерки, и обычно сводившая ее к минимуму, Уорт рассчитывал обычно на две примерки, но, если требовалось, без лишних колебаний назначал столько, сколько считал нужным. Каждый раз Луизе приходилось по многу раз перекалывать булавки, чтобы добиться требуемого совершенства: глаз у него был настолько зоркий, что он мог точно определить, какой именно шов требуется изменить на миллиметр. Луиза, обязанная повышением прежде всего своему дотошному вниманию к мелочам, теперь с подлинным наслаждением выполняла его высокие требования, обычно совпадающие с ее собственными. После каждой примерки платье расстилали во всей красе на большом столе, заново перекалывали булавки, что-то подправляли, переделывали, потом снова шили — и так зачастую не менее трех раз. Необузданным стремлением Уорта к совершенству, и только к совершенству, прониклись и другие служащие ателье, ни один из которых ни разу не выразил неудовольствия по поводу всей этой бесконечной кропотливой работы. Уорт знал, что им предстоит, когда настоял на том, чтобы лично отбирать себе швей и остальной состав работников. Не люби они так преданно свое дело, давно бы ушли от Уорта.

Катрин не стала ревновать Луизу к Мари Уорт и даже очень полюбила ее. Катрин отзывалась о ней не иначе, как «эта милая мадам Уорт» и даже перестала уничижительно отзываться о ее муже, хотя не могла избавиться до конца от прежней неприязни. Тем не менее, если у них с Луизой когда-нибудь заходил о нем разговор, он был уже «мсье Уорт», и не «этот надутый англичанин». Так Катрин делала комплимент Мари, о котором та даже не догадывалась, и для Луизы это было значительным утешением.


Ноябрь в этом году в Париже выдался дождливым, с раннего утра весь город окутывался мглой. Мадам де Ган, вновь прибывшая в Париж, пожаловалась на погоду сыну, когда тот заехал за ней в гостиницу, чтобы сопровождать на прогулку.

— Какой смысл гулять в такую погоду, Пьер? — заявила она, когда они подошли к ожидавшему ее экипажу. — Поедешь со мной на улицу Ришелье. Теперь, когда я узнала от своих парижских знакомых, что Гажелен и Обиге устроили там у себя незаурядное ателье и что там работает исключительно талантливый портной, думаю, можно снова оказать им честь своим посещением. Я решила, что он сошьет мне платье для завтрашней поездки в Фонтенбло.

Она уселась в карету и, когда сын занял свое место подле нее, в который раз подумала о том, как ему идет форма кирасира, особенно этот выходной китель и алые штаны с голубой полоской, в которых даже некрасивый мужчина смотрелся бы привлекательно. А ее Пьер, как ей казалось, был исключительно красив — поистине достойная дань памяти его галантному отцу и всем их предкам, которые на протяжении долгого времени следовали нерушимой традиции и становились военными, чтобы служить своему отечеству.

— Думаю, мама, — сказал он, когда карета тронулась с места, — нам можно поехать в Фонтенбло вместе, раз уж нас обоих пригласили.

— Это было бы замечательно.

Мари-Тереза де Ган редко принимала приглашения, присылаемые из Елисейского дворца, но на этот раз это было личное приглашение от принца-президента, и ей не терпелось поехать по своим особым соображениям. В детстве ей довелось познакомиться с бежавшими из Парижа семилетним Луи Наполеоном и его матерью Гортензией, экс-королевой голландской, когда ее родители предоставили им гостеприимный кров. Мари-Тереза де Ган помнила трагически красивые черты лица этой женщины, которая приехала к ним ночью вместе со своим младшим сыном в сопровождении одного-единственного адъютанта; ее напряженное храброе лицо хранило отпечатки недавно пережитого: потерю любовника, а перед этим еще и старшего сына, которого отнял у нее расставшийся с ней король. Обожавший мать, Луи Наполеон никогда не забывал тех, кто протянул ей руку дружбы в дни бедствий, и в течение многих лет продолжал переписываться с Мари-Терезой де Ган, когда ее родителей не стало.

Он стал крестным отцом ее сына, выслав своего представителя (он не мог присутствовать на совершении таинства, так как был в ссылке) и подарив меч с золотой рукояткой. Став принцем-президентом, Луи Наполеон неоднократно принимал ее у себя, и она всегда предпочитала менее шумные и более приватные вечера с небольшим количеством гостей тем пышным празднествам, на которых у нее почти не было возможности переговорить с ним. Втайне от сына она любила напомнить Луи Наполеону о Пьере, намекнув о его обязанностях крестного. Он мог содействовать продвижению Пьера по военной службе.

— Вы знаете, что в последнее время, когда принц-президент выезжает на конную прогулку, ему со всех сторон кричат: «Да здравствует император!»?

Она кивнула и восторженно закатила глаза.

— Да. Разве не чудесно? Но мы, вообще-то, всегда знали, что так и будет. Говорят, что референдум в конце этого месяца — дело уже решенное. — И она игриво постучала кончиками затянутых в перчатку пальцев по его руке. — Именно поэтому я и хочу посмотреть на эту молодую испанскую дворянку, которая тоже приглашена в Фонтенбло. Хочу лично убедиться, что она достойна звания императрицы.

Пьер улыбнулся, кинув на нее снисходительный взгляд из-под полей своей фуражки. Насколько ему было известно, его крестный хочет сделать Евгению де Монтихо отнюдь не женой, но он не хотел разрушать романтические иллюзии своей матери, чтобы не испортить ей поездку в Фонтенбло.

Когда они вошли в ателье, продавщица усадила их на золоченые стулья. Из-за занавески, ведущей в примерочные, появился Уорт, поклонами провожая очередную клиентку.

После чего он со всей любезностью обратился к вновь прибывшим. Они с мадам де Ган сразу же узнали друг друга.

Ге раздражало, что он всегда лучше нее знал, что ей больше идет, и, хотя результат ее неизменно удовлетворял, ей вовсе не нравилось оказываться в такой ситуации, когда не она чувствовала себя хозяйкой положения. Разве мадам Пальмир не восхищается ее изысканным вкусом и не выполняет все ее указания в точности, что, собственно, и требуется от хорошего портного?

— Мне нужно атласное бальное платье цвета красной розы. Или темно-розовое. Моя служанка доставит вам одно из моих платьев в качестве образца, с него вы можете снять мерки. Хотелось бы изменить горловину — к примеру, пришить более светлые оборки. Оно должно быть сшито и доставлено мне в гостиницу к завтрашнему утру. От вас требуется только показать мне атлас названных оттенков.

Уорт уже не в первый раз сталкивался с этим известным методом обращения с портными. Пройдет еще немало времени, прежде чем все клиенты примирятся с введенными новыми правилами примерки и подгонки, а у этой женщины особенно сложная фигура, и, чтобы добиться требуемого совершенства, понадобится две примерки.

— Если вы будете любезны заехать сегодня поздним вечером на примерку, — беспечно ответил он, — мы сможем сшить и доставить вам платье за столь короткий срок.

Ее брови зловеще сдвинулись.

— Я не нуждаюсь ни в каких примерках, если вы действительно такой хороший портной, как о вас говорят. Я достаточно ясно объяснила вам, что мне нужно.

Он улыбнулся, излучая на нее свое обаяние и сохраняя невозмутимый вид.

— Не в моих правилах доверять меркам, снятым с платья, которое, возможно, сидит на вас совсем не так, как мне хотелось бы, мадам. Кроме того, я полагаю, что гранатово-красный цвет гораздо выгоднее оттенит вашу алебастровую кожу, чем названные оттенки. А сейчас мадам Уорт продемонстрирует вам разнообразные фасоны, чтобы вы могли себе что-нибудь выбрать.

По его сигналу занавески раздвинулись, и из-за них показалась Мари в бальном платье сине-зеленого атласа, юбка которого, казалось, целиком состояла из сетчатых полосок ткани, собранных так красиво, как мадам де Ган никогда прежде не видала. Гневные слова застряли у нее в горле. Она даже слегка подалась вперед. Пьер, с удовольствием разглядывая Мари из-под ресниц и сожалея, что ее руки и грудь закрывает черный шелк — в соответствии с временем суток, — изрек слова, которые буквально пригвоздили его мать к стулу. Время от времени он тешил ее лестью.

— Если бы вы приехали в таком платье в Фонтенбло, мама, никто и не посмотрел бы на Евгению де Монтихо. И, разумеется, оно должно быть гранатово-красное.

Мари продемонстрировала еще несколько платьев. И хотя выбрать было нелегко, мадам де Ган все же остановилась на первом, после чего осмотрела огромный выбор тканей всевозможных оттенков гранатово-красного. Уорт проводил ее в примерочную, где уже дожидалась примерщица. Пьер заметил ее. Молодая женщина с волосами цвета воронова крыла и дивной шеей. А потом она повернула голову, и их взгляды встретились. Оба мгновенно друг друга узнали, мучительно соображая, где же они могли видеться. Она догадалась первой. Он заметил, как прояснился взор ее янтарных глаз. И тоже ее вспомнил. Это же та самая девушка с розами.

Она быстро исчезла в примерочной, проследовав за его матерью. Он надеялся увидеть ее снова, но она так и не вышла, когда мать сказала, что можно идти. Он так и не понял, намеренно она его избегает или нет. Но Пьер решил сделать все возможное, чтобы понять.

Мадам де Ган порадовала необычная внимательность сына: в этот же день он вернулся вместе с ней на улицу Ришелье, 83, на первую примерку. Мало того, ближе к полуночи он заехал за ней в гостиницу, чтобы сопроводить ее на последнюю примерку. Мсье Уорт пригласил его в примерочную, чтобы он убедился, как прекрасно выглядит его мать.

— Спокойной ночи, Пьер, — с довольной улыбкой сказала она, когда он усадил ее в карету, решив не возвращаться в гостиницу. — Что ж, значит, увидимся завтра.

— А точнее, уже сегодня, — поправил он ее, обращаясь к ней уже через окно.

— Ах да, ну конечно. Не опаздывай. — Она откинулась на подушки, и карета отъехала.


Суматоха в ателье улеглась только к трем часам утра. Уорт отдавал какие-то особые указания по поводу окончательной утюжки готового платья, остальные собирались домой. Вслед за цокающими на каблучках швеями Луиза прошла по коридору к двери, которую отпер магазинный консьерж. Выйдя на улицу, она постояла немного, чтобы глотнуть свежего воздуха и подставить прохладному ветерку свое пылающее лицо. Каждый раз, когда, выглядывая из примерочной, она видела кирасира, ее охватывало чувство болезненного смятения, не покинувшее ее до сих пор. Пьер де Ган. Она довольно скоро узнала, как его зовут, — его царственная матушка не раз обращалась к нему по имени.

Наверное, прошло уже больше года с тех пор, как она перестала грезить о встрече с ним, и не где-нибудь в ателье, а на вершине утеса, в горах или на носу корабля — в общем, там, где ей грозила бы опасность и она оказывалась бы на самом краю гибели. За время, прошедшее с того момента, как он выхватил у нее тот букет, его мужская привлекательность ничуть не уменьшилась, равно как и его дерзость, уж если на то пошло. Во время последней примерки стоило ей поднять глаза, как она тут же натыкалась на его взгляд, иногда, правда, отраженный в зеркалах. И все это время ее глупое сердце бешено колотилось, как будто для нее имеет какое-то значение, что избалованный мальчишка слоняется здесь и убивает время, отрабатывая на ней те же донжуанские трюки, к которым он наверняка уже прибегал бессчетное количество раз.

— Добрый вечер… Точнее, доброе утро, мадемуазель Луиза.

Она заглушила испуганный крик, стремительно прижав ладонь к губам. Кирасир поджидал ее в тени, а сейчас стоял в свете единственного освещавшего улицу фонаря.

— Вы меня испугали!

— Прошу прощения. Я не хотел. Сегодня я уезжаю из Парижа, меня не будет целую неделю, поэтому мне хотелось бы возобновить наше знакомство, прежде чем я уеду.

— А я и не знала, что мы знакомы. — Луиза решительно двинулась вперед, и он зашагал рядом.

— Я искал вас с тех самых пор, как отнял у вас розы, — сказал он, изрядно приврав. Да, он действительно пару раз искал ее глазами в толпе, но воспоминание о ней довольно скоро померкло. И теперь, когда он увидел ее вновь, он не понимал, как такое возможно. В ней было столько свежести, живости и экзотики, что им овладело то же нетерпение, что и тогда, когда их короткое мучительное столкновение заставило его возвратиться ночью на улицу Фабор Сент-Оноре в слабой надежде отыскать ее.

Луиза не стала жеманно притворяться, будто не помнит того случая.

— Постараюсь больше не стоять впереди толпы, — сухо ответила она. — А то в следующий раз со шляпки цветы сдернут. — Ей хотелось смутить его, заставить уйти, но напрасно.

— Простите меня, — настаивал он, — давайте начнем все с начала. Я, как вы знаете, Пьер де Ган. Мне бы очень хотелось снова встретиться с вами. Скажите, что мы увидимся. — Он искоса посматривал на нее, в глазах его сверкали искорки. — Клянусь, что больше никогда не покушусь на дар, предназначенный для другого, как бы ни велико было искушение, даже если он будет пришпилен к вашей шляпке.

Луиза сильно закусила дрогнувшие в улыбке губы. Ужасно — показать ему, что она хоть в чем-то уступила.

— Нет, лейтенант де Ган. Моя работа иногда отнимает у меня и ночное время, зачастую — без предупреждения, я не могу давать обещаний, которые вряд ли сдержу. Спокойной ночи.

И она бросилась за швеями, вместе с которыми обычно добиралась до дома. Ей не нужно было оборачиваться, она и так шала, что он по-прежнему стоит там и смотрит ей вслед.

Она не питала иллюзий по поводу преследуемых им целей. Все ясно как божий день. Обычно ухлестывающие за гризетками молодые господа пускают в ход такую наживку, как шелковые нижние юбки, серьги или нитка жемчуга. Разве она не видела, скольких девушек эти самые юбки погубили, когда через несколько месяцев бедняжки начинали заметно увеличиваться? И куда тогда девались все эти ухажеры? Испарялись как дым, а несчастных девушек выгоняли с работы, и заканчивали они скорее всего тем, что оставляли своих младенцев в коробке на пороге дома подкидышей в безлунную ночь. И Луиза твердо решила: когда Пьер вернется, она будет держать его на расстоянии. Никогда еще она не была столь тверда в своем намерении не позволить ни одному мужчине целиком завладеть ее сердцем, как теперь.

Утренние часы застали ее за привычными хлопотами в примерочной. Она осторожно сняла платье после второй примерки и передала его старшей швее, чтобы та отнесла его в ателье, когда Уорт, проводив клиентку, неожиданно вернулся.

— Одну минуту, мадемуазель Луиза, — сказал он, соблюдая на работе официальную форму обращения. Его голос и выражение лица были непривычно строги.

— Да, мсье Уорт? — ответила она столь же официально, недоумевая, что же могло случиться.

— Прошу вас, объясните своему кавалеру, кто бы он ни был, чтобы впредь его подарки не доставлялись в этот магазин или — что еще ужаснее! — в мой отдел! — И он протянул ей букет кремовых роз с тугими бутонами в серебряной бумаге, украшенной атласными ленточками.

Пьер еще раз удивил ее. Ни тебе шелковых нижних юбок, ни побрякушек, подарок столь невинно-привлекательный, что отвергнуть его невозможно. Она взяла букет, вдохнула оранжерейный аромат бутонов. И впервые почувствовала, что какая-то часть ее сердца оттаяла, как весенний ручей.

8

Во дворце Фонтенбло, расположенном в удачных для охоты местах, Пьеру предоставили уютные комнаты. Из окна он видел место, откуда Наполеон распрощался со своими гвардейцами, прежде чем ехать на Эльбу, и где встретился с ними снова, возложив большие надежды на свое скоротечное возвращение. Дворец еще хранил следы грустного драматичного прошлого. Пьер сгорал от нетерпения потратить эти несколько дней в свое удовольствие. Будут гонки с собаками, а по вечерам танцы, спектакли, карты и другие развлечения, они отвлекут его от назойливого желания скорее вернуться в Париж. Он не помнил, чтобы когда-нибудь был так влюблен, его воодушевление весьма порадовало мать: в карете она подумала, что визит в Фонтенбло только закрепит его хорошее расположение духа. Не успел он вымыться и переодеться с дороги, как вошедший слуга сообщил, что его безотлагательно желает видеть принц-президент.

Пьер был во дворце не впервые и знал, как пройти в приемную, где следует дожидаться принца-президента. В приемной, красивой комнате, украшенной богатыми панелями и шелковым круглым ковром, были изящные высокие окна, перед которыми, спиной к нему, стояла девушка и любовалась угасающим ноябрьским днем. На ней было синее платье, на фоне которого, в сочетании с зимними сумерками, ее золотистые гладкие волосы сияли, как пламя свечи. Девушка вздрогнула, услышав, как щелкнули двери, быстро повернулись и оценивающе посмотрела на него.

— Вы, должно быть, Пьер де Ган, — произнесла она.

— Я в затруднительном положении, мадемуазель.

— Не пугайтесь. Ваша память вас не подводит. Мы никогда прежде не встречались, хотя у нас с вами один крестный отец, принц-президент. Нет, постойте. — И она слегка покачала головой. — Мне придется перефразировать свои слова, поскольку реставрация империи — дело почти законченное. Мы с вами имеем честь иметь в лице нашего общего крестного отца будущего императора Наполеона Третьего.

Пьер подошел к ней.

— Но вы еще не назвали своего имени.

— Стефани Казиль. Я впервые приехала в этот регион страны. Сколько себя помню, я жила в Савойе. И еще ни разу не бывала в Париже. Грустная история, правда? Дожить до семнадцати лет и не побывать в Париже.

Он дружелюбно хмыкнул.

— Очевидно, в этом не было особой необходимости. Вы, наверное, все это время сидели в четырех стенах и учились.

— Да, мсье. Надо быть первой ученицей. — Тут она состроила гримасу, мастерски изобразив монашескую мину. — Или, — добавила она тем же тоненьким голоском, — если вы так же своевольны, как и мадемуазель Стефани, то лучше быть последней.

Он с радостью подхватил ее смех. Какая удивительная и забавная девушка.

— А я видел вашу часть страны. Насмотрелся достаточно. Два года провел в Савойе со своим полком, который патрулировал границу. А вы наведаетесь в Париж, пока будете здесь гостить?

Со вздохом сожаления она приподняла и тут же опустила плечи.

— Нет, до лета я должна снова вернуться в школу. После чего мой дорогой крестный обещал призвать меня ко двору. Во дворец Тюильри! Он снова станет королевской резиденцией! Какие государственные события будут происходить на моих глазах! На каких балах я буду танцевать!

Пьер снова хмыкнул.

— В Елисейском дворце приемы еще не проводились, так что можете не сомневаться, что в Тюильри вы с лихвой вознаградите себя за недостаток общения, от которого страдали все эти годы учебы.

Она хитро улыбнулась.

— На это я и рассчитываю.

Дверь снова отворилась. В комнату вошел Луи Наполеон. Коренастый, с нафабренными, острыми как иглы кончиками усов и с безупречно подстриженной эспаньолкой, он благодушно улыбнулся, увидев их вдвоем.

— А, так, значит, вы уже познакомились. — И он протянул руки, словно желая обнять крестников в знак своего отеческого благоволения. — Я понял, что мне представилась возможность в ближайшие несколько дней провести немного времени со своими крестниками. — Приподняв присевшую в реверансе Стефани, он расцеловал ее в обе щеки, стал задавать вопросы, из которых Пьеру стало ясно, что Луи Наполеон весьма серьезно выполняет свои обязательства по отношению к девушке. Потом настала очередь Пьера.

— Эта очаровательная девушка — дочь моего близкого друга, Жозефа Казиля, который не оставлял меня в тяжелые времена. Теперь, увы, его и его любезной жены уже нет с нами, судьба не дала им возможности увидеть новое возрождение величия Франции, которое посчастливилось наблюдать нам. — Луи Наполеон взял Стефани под левую руку, а правой по-отечески обнял за плечи Пьера. — Зато вы, двое молодых людей, ты, Стефани, мое дорогое дитя, и ты, Пьер, мой преданный кирасир, во всем блеске своей юности символизируете собой будущее нашей страны и воплощаете в себе все то, за что наши предки сражались и чего так мечтали достичь. Я знаю, что вы всегда будете честью Франции и не посрамите меня.

Стефани была глубоко растрогана.

— Вы слишком добры, монсеньор.

Луи Наполеон усадил их рядом с собой на стулья и целый час провел с молодыми людьми в дружеской беседе, во время которой они с Пьером курили сигары, а Стефани ела засахаренный миндаль. Они видели, что он искренне желает закрепить их дружбу, но когда Луи Наполеон ушел, Пьер понял, что его обманом заставили ухаживать за Стефани во все время его пребывания в Фонтенбло, и ему это не понравилось. Он прекрасно понял, что все это дело рук его матери с ее назойливыми матримониальными планами.

Молодому офицеру всегда есть с кем пофлиртовать на подобных сборищах, и, хотя в данный момент все женщины казались ему невзрачными при воспоминании о Луизе, Стефани назойливо напоминала о себе, сидя за ужином по правую руку от него и не отходя от него ни на шаг. Пьер покорно танцевал с ней, но потом с радостью уступил ее другим партнерам. Была среди дам одна женщина, с которой ему очень хотелось потанцевать. Даже Мари-Тереза де Ган, которая выглядела настоящей королевой в своем гранатово-красном платье из атласа, приковывавшем к себе взгляды всех женщин, не могла соперничать с Евгенией де Монтихо, графиней Теба. Вальсировала ли она с Луи Наполеоном, сидела ли с ним рядом за обеденным столом, избегала ли его назойливого внимания, выбирая для танцев других партнеров, или просто с кем-нибудь разговаривала, — она буквально освещала все общество своей необычайной красотой. Ей исполнилось двадцать пять лет, она была дочерью испанского гранда, женщиной пылкой и безрассудной, несмотря на свою хрупкую ангельскую внешность. Она знала, как хочет ее Луи Наполеон, но, пытаясь ее соблазнить, без стеснения присматривается к королевским домам Европы, стараясь отыскать себе женщину более знатную и более достойную высокой чести стать невестой императора. Евгения де Монтихо в прошлом подумывала о замужестве, но потом пережила два сокрушительных любовных разочарования: оба ее возлюбленных предпочли ей ее сестру. Но это не уменьшило нежной привязанности девушки к своей сестре, Паке, милейшему и добрейшему существу, чуждому всяких интриг. Все искали благородного общества Евгении, она кружила мужчинам головы, однако ее доброе имя оставалось незапятнанным, а на девственность еще никто не посмел покуситься. Когда Пьер де Ган, с которым она познакомилась в этот вечер, пригласил ее на танец, она приняла приглашение со своим неизменным изяществом и заскользила с ним по паркету.

— Ваш крестный говорил, что вы служите в кавалерии, — обронила она на своем безупречном французском, столь же безупречном, как и английский, благодаря годам обучения, проведенным в обеих странах. — Вы были в пометном эскорте в день его въезда в Париж две недели назад, после триумфальной поездки по стране?

— Да. А вы видели нашу процессию?

— Я наблюдала за ней со стороны. Дивное зрелище! Как передним преклонялись все эти конные генералы, как приветствовали все члены сената. Новый император Франции, уже фактически император, если не считать официальных формальностей, ехал в полном одиночестве во главе колонны, не поворачивая головы.

— Он никогда не смотрит по сторонам. Его взгляд нацелен только вперед, как и положено солдату.

— Я слышала, что ваш крестный нажил себе множество врагов после государственного переворота два года назад, — продолжала Евгения.

— Да, это так.

— Тогда он должен был понимать, что является идеальной мишенью для намеренного выстрела!

— Он не думает об опасности. Я бы даже сказал, что он не знает страха.

— Какая отвага, — тихо выдохнула она, опустив длинные ресницы.

Пьер вспомнил, что ее отец, чью память она, по словам других, идеализировала, был одним из самых уважаемых испанских грандов недавнего прошлого. И подумал, что в таком случае будущий император вправе высоко оценивать свои шансы, ему можно только позавидовать. Пьер еще никогда не видел столь восхитительного лица и столь безупречных форм, как у Евгении. Но, танцуя с ней в тот вечер снова и ведя уже более непринужденную беседу, от которой время от времени у нее мелькала на губах улыбка и вспыхивали искорки в глазах, он еще отчетливее, чем в первый раз, осознал, что не чувствует с ее стороны ни малейшего сексуального отклика. Пьер подумал, что ее страсть надо основательно пробудить, и, зная репутацию своего крестного в обращении с женщинами, решил, что лучшего учителя ей и пожелать нельзя. Луи Наполеон был раздосадован, когда лейтенант второй раз увел Евгению у него из-под носа. И Пьер решил, что будет лучше провести оставшийся вечер в обществе Стефани, и танцевал с ней до окончания празднества.

На следующее утро, в день охоты, Пьер рано встал и вышел во внешний двор, где его уже поджидала Стефани верхом на черной кобыле, подтянутая и уверенная, одетая в монастырскую амазонку, такую же безвкусную и плохо сшитую, как и муслиновое платье, в котором она была накануне. Ее лицо, просвечивающее сквозь прикрепленную к шапочке вуаль, сияло радостным возбуждением.

— А вы ездите верхом так же хорошо, как обучены молиться? — довольно неучтиво пошутил он, подводя к ней свою лошадь.

Стефани рассмеялась и состроила ему рожицу.

— Увидите, лейтенант задира.

Тут появилась Евгения. Стефани заметила, как Пьер перевел взгляде нее на испанскую аристократку. Евгения приблизилась к участникам охоты, сидя на чистокровном скакуне, самом красивом из всех.

Евгения ехала по-мужски, в пышной юбке поверх серых панталон, заправленных, по испанской моде, в лакированные сапожки на высоких каблуках.

— Доброе утро, дамы. Доброе утро, господа, — приветствовала она собравшихся, помахав им своим коротким хлыстом с жемчужной рукояткой. Луи Наполеона она одарила особенно сияющей улыбкой, и тот наклонился в седле, чтобы сказать ей что-то. Он общался только с ней, и они вдвоем поехали в лес впереди остальных участников охоты.

Стефани надеялась сегодня поразить Пьера, ведь она ездила верхом исключительно хорошо, и, как правило, все комплименты доставались ей, но сегодня никто не мог сравниться с Евгенией, которая затмила всех своим великолепным искусством верховой езды. Каменные стены и канавы она брала с такой грацией и легкостью, что, казалось, они с лошадью представляют собой единое целое, и именно она первой настигла добычу.

— Какое зрелище! — восторженно воскликнул Пьер, помогая позже Стефани спешиться с лошади. — Видели, как ездит Евгения де Монтихо? Никогда еще не видел, чтобы женщина так великолепно управляла лошадью.

— Да, великолепно, — со вздохом согласилась Стефани. Он повел ее ко дворцу, обняв одной рукой за тонкую талию.


На следующий день Луи Наполеон подарил Евгении андалузского скакуна, которым она так блистательно управляла. Евгения, казалось, и сама была немного смущена такой необычайной щедростью. Этим щедрость Луи Наполеона не ограничилась. Во время прогулки у озера Евгения, Стефани и некоторые другие дамы, слегка опередившие мужчин, вдруг завели речь о нарядах и любимых цветах.

Евгения посмотрела на расстилавшийся под ногами пышный зеленый ковер, наклонилась и подняла листочек. Луи Наполеон, решив, что она нашла что-то интересное, отделился от компании мужчин и подошел к ней.

— Посмотрите, — произнесла она в тихом восторге при виде красоты этого простого листика, который бережно протягивала ему на обтянутой перчаткой ладони. — Посмотрите, как свисают с него капли росы — точно слезы.

В тот же вечер она получила еще один подарок, за которым Луи Наполеон специально отправил в Париж курьера. Это была веточка клевера, выполненная из изумрудов. Стефани пыла очарована этим романтичным изделием. Ей казалось, что она до конца дней своих будет любить мужчину, если он предъявит ей подобное доказательство своей страсти. Сколько еще Евгения будет противиться его пылким поползновениям?

В последний день их пребывания в Фонтенбло погода испортилась, и мужчины отправились на верховую прогулку, Пьер в том числе. Стефани разочарованно смотрела ему вслед. Она не сумела произвести впечатление на этого лихого молодого офицера, чей замечательный рост и красивая внешность поразили ее с первого взгляда. Она всегда тешила себя мыслью, что, как только выйдет в свет, то тут же вскружит головы бессчетному количеству мужчин, но ничего такого не произошло. Все это время она болезненно осознавала всю убогость своих нарядов. Как только она вступит в права наследования, то будет тратить деньги направо и налево и станет переодеваться в новое платье каждый час. Мадам Пальмир, Камилла, Делатур и остальные известнейшие портнихи начнут сражаться за то, чтобы сшить ей самый элегантный гардероб во всем Париже. Мечты, мечты.

Изнывая от скуки, она вместе с Евгенией и другими дамами отправилась осматривать старинные дворцовые постройки, и они набрели на одну из часовен. Там, в исходившем от витражей цветном свете, они пытались расшифровать надписи, почти стершиеся от времени, и благоговейно перешептывались, восхищаясь настенными рисунками, выполненными триста лет назад или даже больше. В наступившей тишине послышался далекий стук копыт, возвещавший о возвращении охотников, и дамы прошли из часовни на балкон, чтобы посмотреть, с какой добычей они вернулись.

Уставшие, насквозь промокшие и заляпанные грязью, охотники взмахами хлыстов приветствовали этот прекрасный цветник, живописно расположившийся вдоль каменной балюстрады. Луи Наполеон вырвался вперед на своей лошади.

— Как же мне присоединиться к вам, милые дамы? — спросил он.

Перегнувшись через перила, Стефани шаловливо протянула ему руку, которая оказалась гораздо выше его поднятой головы.

— Держите! Я помогу вам взобраться!

Все засмеялись. Еще одна дама предложила взобраться по ее длинным золотистым волосам, все шутили и кокетничали. И тут, с еле заметной улыбкой и простодушным выражением на лице, Евгения произнесла:

— Насколько я понимаю, принц, чтобы приблизиться ко мне, вам нужно просто пройти через часовню.

Все притихли. «Свадьба или ничего, Луи Наполеон». Его глаза сузились, не отрываясь от глаз женщины, которой он почти до безумия жаждал обладать. Стефани возмутилась, услышав этот ультиматум.

— Я знаю, как разрешить дилемму, — визгливо воскликнула девушка. — Давайте мы спустимся вниз и встретим наших охотников в вестибюле.

Евгения не пошла вместе со всеми. Она торопливо удалилась к себе, ошеломленная тем, как все поняли ее двусмысленную фразу. Она выпалила ее совершенно неожиданно для себя самой, вообразив, что Луи Наполеон поймет ее правильно и оценит по достоинству. Она полюбила Луи Наполеона всем сердцем в тот день, когда увидела его надменно-бесстрашный въезд в Париж и поняла, что для нее больше не существует другого мужчины. Что бы ни произошло в дальнейшем, сделает ли ей предложение Луи Наполеон или женится на какой-нибудь европейской принцессе, она до конца жизни будет бережно хранить и носить эти изумрудные листья, которые воплощают всю чистоту истинно романтической любви и будут напоминать ей об одном из самых счастливых моментов в ее жизни, когда он подарил их.


На следующий день празднества завершились. Большинство гостей возвращались в Париж, но некоторым предстояла более длинная дорога. Мадам де Ган попрощалась с сыном и обещала передать от его имени привет своим старым друзьям, с которыми должна была возвращаться домой, в замок де Ганов в долине Луары. В вестибюле Пьер распрощался со Стефани. На ней была безобразная дорожная клетчатая накидка и старомодная шляпка, из-под которой не видно было волос и которая затеняла все лицо.

— Для меня было большой честью познакомиться с вами, — сказал Пьер. — Желаю вам благополучно вернуться и монастырь.

Стефани привели в отчаяние и это небрежное пожелание удачи, и безучастный взгляд, показавшие ей, что его мысли заняты чем-то другим. Неожиданно она шагнула ему навстречу, обняла за шею и прижалась губами к его губам. Она целовала Пьера так, будто хотела съесть его заживо.

Не более чем на секунду его парализовало от потрясения. Но хорошенькая девушка — всегда хорошенька девушка. Ей необязательно знать, что она ему не очень понравилась, а этим утром он снова был настолько поглощен предстоящей встречей с Луизой, что был не в состоянии сосредоточиться на чем-то еще. Когда он ее выпустил, то исцелована была уже она, и его позабавило ее откровенное смущение.

— До свидания, Пьер. — Стефани вскинула голову, выпрямилась и протянула ему руку. Этот манерный жест показался ему комичным после предшествующей ему выходки, но он принял руку девушки и учтиво поклонился, еле сдерживая смех.

— До встречи, Стефани.

Она вышла из дворца в развевающейся клетчатой накидке. Если подумать, она здорово скрашивала его пребывание в Фонтенбло своим живым разговором, и ему ни разу не было с ней скучно, он видел в ней только свою сестру. Сестру? Но в том, как он ей ответил, не было никаких братских чувств. Да ему и не хотелось бы, чтобы они были.

9

Луиза шла сквозь толпу, сжимая в руке пригласительный билет на трибуну на Марсовом поле, чтобы наблюдать за военным парадом в честь присвоения Луи Наполеону титула императора. Все общественные здания и частные дома были украшены флагами. На главных бульварах города развевались сотни знамен, и золотые перья на их полотнищах сияли так, будто и впрямь были сделаны из золота. Из самых красивых фонтанов лилось вино, все столбы были оплетены и соединены гирляндами из вечнозеленых растений.

Она не видела Пьера с той самой ночи, когда покинула его у магазина, но то, что он решился отправить ей приглашение, лишь подтверждало ее догадку: он не собирается сдаваться. Сомнительно, что на параде она отыщет его глазами, потому что, по слухам, в нем будут принимать участие шестьдесят тысяч человек.

У нее оказалось одно из лучших мест. В середине первого ряда на трибуне, следующей по значимости после той, на которой восседали сенаторы и иностранные гости. Перед ней простирался огромный песчаный плац на фоне кремовых каменных военных строений, и единственным ярким пятном пока было украшенное фестонами и крытое малиновым ковром возвышение, на котором вскоре займет свое место Наполеон III.

Луиза была в шляпке, украшенной желтыми цветами, и в такой же яркой шали, любезно одолженной ей Мари Уорт. Так что не заметить ее было просто невозможно, даже если сама она не увидит Пьера.

Но он увидел ее. Продвигаясь вместе со своими товарищами в гуле этого красочного зрелища, он разглядел ее сияющее лицо среди сотен других лиц. Учитывая всю важность этого государственного события, он уж никак не смог бы привлечь к себе ее внимание, проезжая мимо в своем сверкающем шлеме, заново украшенном буквой N, окруженной лаврами и увенчанной императорской короной, которая теперь присутствовала на доспехах всех кавалеристов и пехотинцев в знак их преданности императору и Франции.

Луиза особенно пристально рассматривала кирасир и сверкающих сталью нагрудниках и наспинниках, на которых можно было прочесть их имена, но так и не увидела Пьера. И все-таки она испытала гордость, когда настала очередь его полка получить императорского орла. Потом военный оркестр грянул гимн «Отправляясь в Сирию», сочиненный Гортензией Бонапарт, матерью императора, и зрители все, как один, вскочили, чтобы почтить Вторую Французскую Империю. «Марсельеза», как порождение революции, была запрещена под страхом тюремного заключения в эту наступившую наконец эру мира и благоденствия, и с последними звуками нового гимна по Марсову полю прокатился громоподобный рев в честь императора.

Когда все закончилось, Луиза осталась сидеть в одиночестве на огромной трибуне. Она решила ждать Пьера час. Если за это время он не появится, она уйдет.

Пьер через полчаса подошел к трибуне, на которой сидела Луиза, сдержанная и элегантная, с ридикюлем на коленях. Он остановился, изящным жестом отдал ей честь и улыбнулся.

— Слава богу, вы дождались, — откровенно обрадовался Пьер. — Иначе как бы, черт побери, я отыскал вас в Париже в этот лучший из дней?

— Иначе я не смогла бы поблагодарить вас за билет на парад и за прекрасный букет, капитан де Ган. — Она заметила его новые знаки отличия.

Он был очень рад, что его повысили в звании. То, что девушка обратила внимание на его новый чин, еще больше обрадовало его.

— Весь остаток дня принадлежит нам, мадемуазель Луиза. Еще ни один день не был столь хорош для празднеств и новых начинаний. — Его взгляд был достаточно серьезным и красноречивым, и его слова глубоко поразили ее, но она не подала вида, надев на себя маску спокойствия. Луиза была уверена в себе и ничего не боялась.

Тысячи военных, отпущенных в увольнение, украшали своими великолепными мундирами и без того красочные толпы людей, которые заполнили Елисейские поля и наслаждались уличными развлечениями. Капитан де Ган привел девушку в дорогое кафе. Луиза вспомнила, как она впервые ощутила вкус роскоши, отведав горячего шоколада, купленного ей Анри Берришоном. Здесь было много народу, но когда метрдотель увидел Пьера, место каким-то чудом отыскалось.

— Прошу сюда, капитан де Ган. Полагаю, вы не откажетесь от столика у окна?

У окна! Луиза восхищенно затаила дыхание, разглядывая веселый людской поток на бульваре внизу. Роскошь заведения ее нисколько не смущала, всем тонкостям этикета она обучилась на приемах в доме Уорта. Пьер спросил, что ей заказать.

— Горячий шоколад со сливками, пожалуйста.

Его немного заинтриговал столь скромный заказ, он-то ожидал, что она не станет упускать представившейся ей возможности. Он бы не удивился, если бы она попросила самых дорогих и экстравагантных деликатесов. Ведь известно, чтобы соблазнить гризетку, достаточно накормить ее салатом из омаров, сводить в театр и пригласить на ярмарочные аттракционы. Себе Пьер заказал кофе, во время беседы он наблюдал, с каким задумчивым наслаждением Луиза пьет шоколад. Она была не похожа ни на одну гризетку, которую он когда-либо видел. И ему очень понравилось, как девушка выглядит. На ней было коричневое шерстяное платье с какой-то удивительной затейливой вышивкой, безупречно облегающее ее полные груди и подчеркивающее форму плеч, которые теперь казались ему еще более соблазнительными, чем плечи Евгении де Монтихо.

— А вы когда-нибудь разговаривали с императором? — спросила Луиза. Она рассказала ему все о себе, о том, как всегда хотела стать швеей, как ей повезло, когда она снова встретилась с мсье Уортом, а потом вернулась к обсуждению сегодняшнего парада.

Пьер на мгновение замешкался.

— От случая к случаю, — осторожно ответил он. — Вы, наверно, не знаете, что кирасиры всегда были самыми преданными войсками императора, поэтому пользуются его особой благосклонностью. Теперь нас формируют в императорскую гвардию, поэтому не сомневаюсь, что буду видеться с императором ежедневно.

— А вы всегда хотели служить в армии?

— Да, я могу считать, что мне повезло, ведь выбора у меня все равно не было. В семействе де Ганов существует традиция служить в армии, и я почитаю за честь ее придерживаться. В детстве у меня были целые полки оловянных солдатиков, и я разыгрывал с ними сражения. Мой дом расположен в сельской местности неподалеку от Тура. Там я и вырос. Я был младшим ребенком в настоящем женском царстве. У меня шесть сестер, все они уже замужем, и, наверное, мои родители уже отчаялись произвести на свет еще одного солдата для Франции.

— О! Вас, наверное, здорово баловали! — воскликнула она, тихо рассмеявшись.

— Судя по отзывам, да, — дружелюбно подтвердил он.

Луиза знала о нем гораздо больше, чем он думал. Она поспрашивала про мадам де Ган в магазине, и, хоть Пьер и отозвался о своем доме с такой небрежностью, девушка понимала, что на самом деле это большой замок с огромными прилегающими землями.

Когда они вышли из кафе, ему удалось окликнуть один из фиакров, на которые сегодня был такой большой спрос, и они стали кататься по городу, смотреть на происходящее и слушать оркестры. С наступлением темноты бульвары осветились золотистыми цепочками фонарей, и народу на улицах стало еще больше. Как только экипаж тронулся с места, он взял ее руку в свою, но уже через две секунды она спокойно ее убрала. Капитан велел кучеру ехать в самый веселый из всех известных ему кабачков, в «Гран-Шомьер» на бульваре Монпарнас.

Внутри было жарко и людно, официанты в больших белых передниках метались туда-сюда, оркестр играл громкую танцевальную музыку, отовсюду слышался хохот, звон ножей и вилок. Пьер сунул метрдотелю несколько франков, и их проводили в альков. Атмосфера в заведении была веселая и радостная. На улице, в садах было много людей, они танцевали под китайскими фонариками под музыку оркестра.

— Хотите потанцевать? — спросил Пьер, когда им принесли вино и их заказ.

Глаза Луизы сверкали от удовольствия.

— Да, — с готовностью ответила она. — Давайте потанцуем на улице.

Они вышли, Луиза крепко завязала концы шали, чтобы та не слетела во время танца, он положил руку ей на талию и сжал ее пальчики в своей ладони. Он смотрел на нее сверху вниз, крепко прижал к себе и ощутил твердость ее груди и исходившую от нее чувственность, противиться которой было выше его сил.

— Музыка, — весело поторопила она его. — Полька.

И они слились с кружащейся толпой. Они еще не раз выходили между переменами блюд и снова танцевали. С последними звуками галопа они остановились. Небо вдруг осветилось ярко-розовыми звездами, и все вокруг окуталось розовым мерцанием, перешедшим в ярко-зеленое по мере того, как снова и снова вспыхивал фейерверк, столь знаменательно завершивший этот праздничный день. Пьер обнял Луизу за талию и почувствовал, как она слегка прижалась к нему, понимая, однако, что она настолько увлечена фейерверком, что даже не заметила своего движения.

Они подъехали к высокому дому на узкой улице, где Луиза жила с Катрин. Девушка замедлила шаги в подъезде, чтобы попрощаться с Пьером.

— Я еще никогда так не веселилась. — И в ее голосе прощупала безмятежная радость.

— Я тоже. — Они договорились встретиться в следующую субботу, единственный рабочий день, когда Гажелен и Обиге закрывались не в восемь часов, а в пять. — Если хотите, я могу достать билеты в консерваторию. — Пьер узнал, что она любит музыку, да и потом, он все равно для начала не стал бы звать ее в театр, потому что избитая формула соблазнения казалась ему теперь вульгарной в отношении ее.

— Мне бы очень хотелось пойти на концерт. — Луиза радостно улыбнулась. — А теперь я должна пожелать вам спокойной ночи.

Но ей преградила путь его рука.

— Подожди, — мягко попросил Пьер. — Подожди.

Он наклонился и очень нежно поцеловал ее, улыбаясь. И почти в ту же секунду обхватил ее за талию, притянул к себе и снова крепко поцеловал девушку. Она обняла его за плечи. На одну секунду Пьер отнял губы от ее губ, чтобы посмотреть на ее лицо, и они утонули в глазах друг друга, он опять поцеловал ее. Луиза почувствовала, как жаждет его всем своим существом, потеряв голову и позабыв обо всем на свете. Будто оба поняли, что со времени их встречи на Марсовом поле, где она дожидалась его, и вплоть до этого самого момента они попросту теряли время.

Луиза отстранилась от него, возбужденная, со сверкающими глазами. Он неохотно отпустил ее, с сожалением понимая, что у него нет выбора. Приостановившись на нижней ступеньке, она нежно поцеловала его.

— Спокойной ночи, Пьер. Спокойной ночи.

И она услышала его голос, гулко прозвучавший на лестничной площадке:

— Спокойной ночи, милая.

В комнате она стала восторженно кружиться, взмахивая руками, пока в изнеможении не рухнула на постель. Он — ее мужчина, а она — его женщина. И не на его, а только на ее условиях. Никаких кратковременных романов, а только истинная и продолжительная взаимная любовь. Она будет четко соблюдать старое правило: «Все или ничего», в противном случае он может отправляться на все четыре стороны. Да, пусть отправляется на все четыре стороны! Она тихо засмеялась, не сомневаясь, что, если захочет, выйдет из этого приключения невредимой. Она опутает его своей паутиной, паутиной своей любви. Когда придет время, сам факт капитуляции будет иметь для нее гораздо большее значение, чем согласие отдать ему свое тело. Это будет означать ее готовность подчиниться чужой воле. Такая перспектива ее пугала. Без борьбы она не сдастся, как бы сильно ни любила его. Пьеру сперва придется доказать ей, что он любит ее больше всех на свете и никогда не будет посягать на ее свободу духа своими скоротечными капризами.

Вскоре домой вернулась Катрин, румяная от вина и радостного возбуждения. Она с восторгом вспоминала весело проведенный день. Она протанцевала почти весь вечер, истоптав в конечном итоге всю площадь Конкорд под руку с более чем дюжиной мужчин. Наконец Катрин обратила внимание, что Луиза, зарывшаяся в подушки, почти ничего не рассказывает.

— А как ты повеселилась со своим солдатиком?

Луиза уже подготовилась к подобным расспросам, решив, что ни словом не обмолвится о том, каким удивительным был этот день. Она слишком хорошо помнила, как ревновала Катрин во время ее безответной любви к Уорту. Откуда ей знать, не отреагирует ли Катрин так опять, если она хоть чем-нибудь выдаст свои чувства к Пьеру де Гану? Лучше не вдаваться в подробности. Позже она решит, как быть.

— Парад оказался незабываемым зрелищем. — Она в подробностях рассказала про парад и почти полностью умолчала об остальном. Катрин решила, что этот кирасир значит для Луизы не больше, чем все остальные молодые люди, с которыми она время от времени встречалась. Утром обе ушли из дому в один час, каждая на свою работу.


Не имея возможности разговаривать о своей любви с Катрин, Луиза сделала своей наперсницей Мари. Между ними установились крепкие дружеские отношения, хотя по характеру они сильно отличались друг от друга. Мари видела в Луизе ту же энергию честолюбия, которая постоянно подстегивала ее мужа, и преданно играла партию второй скрипки для обоих, с радостью оказывая им любую посильную помощь.

Мари старалась заглушить в себе нехорошие предчувствия по поводу дружбы Луизы с этим офицером. Трудно сказать, понимает ли Луиза, что из-за его происхождения и связей у них попросту не может быть никакого будущего. Для Мари, выслушивавшей счастливые рассказы девушки и проведенных с ним вечерах, было очевидно, что всякий раз, за исключением консерватории, где они сидели в отдельной ложе, он водил ее в такие места, в которые никогда бы не привел женщину своего круга.

Когда Луиза впервые собралась пойти с Пьером в театр, то попросила Мари посмотреть, как она перешила свое платье из простого шелка. Луиза переделала горловину в глубокое декольте и сделала розы из обрезков материала. Мари помогала ей прикалывать розы.

— Надеюсь, пьеса тебе понравится. — Но в ее голосе прозвучало сомнение. Ее тревожил не столько этот поход в театр, сколько выбранная пьеса. Она немного отступила, чтобы взглянуть на отражение Луизы в большом зеркале. — Ну вот! Что ты об этом думаешь?

На пороге показался Уорт. Он уже собирался домой и искал Мари.

— Что такое? Какая пьеса? — Он не стал дожидаться ответа. Покачав головой, шагнул в кабинку и резко развернул Луизу лицом к себе. — Для этого декольте требуется не три цветка. А только один. Этого вполне достаточно, чтобы его подчеркнуть. — Не обращая никакого внимания на умоляющие взгляды, которыми обменялись Луиза с его женой, он отколол две розы и прикрепил их одну над другой к юбке. — Вот здесь они и должны быть, теперь они не могут соперничать с твоими великолепными плечами и грудью.

Луиза уже давно привыкла к его экстравагантным замечаниям, которые вгоняли в краску стольких женщин, вызывая у них гордость и самодовольную улыбку. Но она знала, что Уорт всегда говорит только правду и никогда не льстит.

— Луиза идет на пьесу, которую мы с тобой когда-то смотрели, — сказала Мари. — На «Даму с камелиями».

— Она, наверное, до сих пор собирает полные залы, — пробормотал он, целиком сосредоточившись на розе. — Уорт все делал предельно тщательно и дотошно.

— Когда я была маленькой, то видела настоящую Мари Дюплесси из «Камелий», — вспомнила Луиза, уйдя мыслями в далекие дни своего детства. — Это была бледная темноволосая дама, которая ездила в собственном экипаже. Я тогда даже не догадывалась, какая она молодая, а она ведь была всего немного старше, чем я сейчас.

Пальцы Уорта слегка задевали ее кожу, пока он пришивал на место розу.

— Все. — Уорт протянул иглу Мари, и Луиза поблагодарила его. Уже собравшись уходить, он вдруг внимательно посмотрел на девушку. — Это грустная пьеса. Почти все женщины в зрительном зале плакали, и моя дорогая жена тоже не была исключением. Так что приготовься, Луиза.


Но Луиза не заплакала. Как бы ни была блистательна актерская игра в рамках этой классической темы женского самопожертвования во имя своей любви, Луиза никак не могла примириться с тем, что сохранившуюся в ее памяти хрупкую красавицу играет золотоволосая пышногрудая актриса. Более того, она поняла, что Мари и Уорт хотели, чтобы она провела связь между куртизанкой, социальная принадлежность которой препятствует ее браку с возлюбленным, и своими собственными отношениями с Пьером. Но она — не Мари Дюплесси, которой суждено погибнуть под гнетом внешних обстоятельств. Луизе всю жизнь приходилось с боем завоевывать все, что у нее теперь есть, и к борьбе ей не привыкать. Она высоко ценила беспокойство своих дорогих друзей, Уортов, но ее звезда поднялась уже достаточно высоко, и она не позволит ей закатиться.

Пьер еще никогда не был так внимателен к ней, как в этот вечер. Луиза чувствовала, что он смотрел не столько на сцену, сколько на нее, и, скорее всего, не обратил внимания на такой важный момент, как социальная несовместимость двух главных героев пьесы. За ужином они тоже ни о чем таком не говорили. Его мысли были заняты другим.

— Наверное, в течение следующих нескольких недель я не смогу видеться с тобой так часто, как мне хотелось бы. Судя по тому, что я слышал в Тюильри, официальное провозглашение мадемуазель де Монтихо нареченной императора может произойти в любой момент. Так что с рассвета охрана усиливается, а офицерские дежурства удваиваются и даже утраиваются. Именно в такие моменты убийцы и приводят в жизнь свои подлые планы.

Луиза огорчилась, что ей придется лишиться его общества. Теперь, подвозя ее до дома, Пьер каждый раз провожал ее до двери квартиры, хотя она ни разу не пригласила его войти. Но сегодня, когда она вставила ключ в замок, он вдруг накрыл ее ладонь своей.

— Позволь мне посмотреть твой дом, Луиза. Я мучаюсь оттого, что не могу вызвать в памяти твою комнату, когда тебя нет рядом со мной.

И ей пришлось пропустить его внутрь. Сбросив с плеч шаль, она зажгла лампу. Пьер с интересом осмотрелся, отмечая простое убранство квартиры, ее чистоту и опрятность. Потом перевел взгляд на стоявшую рядом с лампой девушку, на ее шею, плечи и нежную выпуклость грудей, от которых, казалось, исходило бледное свечение. Он еще никогда не желал так ни одну женщину, как ее.

— Луиза…

Но тут из-за двери, ведущей в соседнюю комнату, послышался сонный голос:

— Луиза? Это ты?

— Я. Спокойной ночи, Катрин. Про пьесу я тебе утром расскажу. — Луиза осторожно прикрыла дверь, заметив досаду на лице Пьера. Видимо, он был уверен, что они здесь вдвоем. — Катрин — моя мать, сестра и опекун, — объяснила Луиза. — Катрин должна знать, что я благополучно вернулась домой.

— А разве тебя не тяготит, что приходится отчитываться перед кем-то?

— Иногда, — призналась Луиза, — но я обязана ей всем, что у меня есть. Не приюти она меня тогда, как я тебе рассказывала, сейчас моя жизнь была бы совсем другой. — Если бы я вообще выжила. Одно из воспоминаний моего детства — это как мне приходилось сражаться за корку хлеба не на жизнь, а на смерть. Тебя это удивляет?

— Нет, мне грустно слышать, что тебе пришлось столько пережить. — Пьер перебирал пальцами ее роскошные мягкие волосы. — Как бы мне хотелось компенсировать тебе все твои былые лишения. Дать тебе все, чего бы ты ни захотела. Подарить такое счастье, о котором ты и не мечтала.

Она сердито вырвалась из его рук, прекрасно понимая, какие слова последовали бы за этими, не останови она его. И быстро закрыла ему рот.

— Ни слова больше. Ни слова. Не вздумай предлагать мне никакую компенсацию!

Она не винила его за то, что он попытался предложить ей постель, но ей казалось, что она умрет от отчаяния, если он когда-нибудь предложит ей нечто, равноценное пресловутым нижним юбкам. Она не сможет быть второй Катрин, не сможет покорно дожидаться, когда ее возлюбленный соизволит выделить ей какое-то время, как бы сильно ни любила его. И если сейчас, после ее слов, он навсегда уйдет, то пусть уходит. Гордость не позволит ей удерживать его.

Но Пьер не ушел, хотя был сильно удручен столь резким отпором. У каждой гризетки своя цена, поэтому нужно выждать время, чтобы ее узнать. А пока он будет продвигаться к своей цели с помощью обещаний. Он стал целовать ее шею, плечи и все открытые соблазнительные участки тела. Его поцелуи пробудили в ней чувственную дрожь, она слышала, как колотится ее собственное сердце, и когда он ощутил губами их сумасшедшие удары, то крепче поцеловал нежные очертания ее грудей. Ее руки, как будто повинуясь собственной воле, обхватили его голову и прижали к себе. Когда же наконец он нашел ее губы своими губами, она ответила с такой нежной страстью, что было очевидно — она сдерживается из последних сил. И только присутствие другого человека в соседней комнате и страх, что сюда могут войти, удержали его от дальнейших действий.

Спустившись по темной лестнице и выйдя из подъезда на улицу, Пьер решил, что знает, что следует предпринять. Он уже и раньше подумывал о том, чтобы найти в Париже место, где можно было бы проводить свободное от службы время, и теперь без промедления примется за поиски. Ему просто необходимо бывать где-нибудь с Луизой наедине. Теперь, кажется, он узнал ей цену. Любовь. Она сама все сказала своим поцелуем. Но самое невероятное — он влюбился. Пьер никогда еще не был так влюблен, поэтому и обращался с ней с самого начала так, как никогда бы не стал вести себя с любой другой девушкой ее круга. Луиза, Луиза… Он жаждал ее каждым нервом, каждой клеточкой своего тела при одних звуках ее имени. Луиза. Любимая Луиза.


На следующий день дворцовая охрана известила, что Луи Наполеон объявил о своей помолвке с Евгенией де Монтихо и огорошил всех тем, что гражданская церемония состоится через неделю, а венчание пройдет со всей пышностью на следующий день после этого. Многие сочли подобную спешку неприличной для жениха-императора, однако другие, знавшие его достаточно хорошо, понимали, что попросту его страсть к этой даме дошла до предела. Тех, кто отвечал за организацию процессии и переделку дворцовых экипажей (на многих из них еще сохранился прежний императорский герб), испугал предоставленный им срок — семь дней. Для портных же и поставщиков дорогих тканей помолвка означала еще более лихорадочную деятельность, чем они предвидели. Уорт неустанно принимал заказы, с покупательниц едва успевали снять мерки, как выбранная ими материя тут же оказывалась в раскройном цехе. Это был тот самый толчок, который требовался, чтобы заставить работодателей Уорта уступить его настойчивым требованиям и значительно расширить ателье. Он с Мари, Луизой и всей остальной командой трудились день и ночь, выполняя заказы. Такой же ажиотаж был во всех парижских мастерских. Если у Луизы выдавалась свободная минутка, она отправлялась посмотреть платья, сшитые для мадемуазель де Монтихо в приданое, которые выставляли на публичное обозрение. Луиза запоминала каждую подробность тех сорока четырех платьев, которые сшили мадам Пальмир и Виньон, и, как бы они ни были великолепны, от розового муара с кружевными оборками до отороченной перьями изумрудной тафты, ни одно из них не могло затмить то, что придумывал Уорт.

Венчание, состоявшееся в воскресенье в соборе Нотр-Дам, привлекло на улицы целые толпы людей. Был яркий солнечный день — явление довольно необычное для конца января. Луиза с Катрин заранее заняли себе хорошие места, хотя Луизе хотелось не столько посмотреть на императрицу, сколько увидеть Пьера. Он написал ей, что его опасения оправдались и увидеться они не смогут.

Однако удача сопутствовала ей. Когда проехала кавалерия императорской гвардии, позвякивая своими латами, она увидела его — он ехал рядом с офицером. Пьер переводил взгляд слева направо, высматривая Луизу, зная, что она где-то здесь, неподалеку. Девушка отчаянно замахала рукой и приподнялась на цыпочки, но он так и не увидел ее, сдерживая свою загарцевавшую лошадь, перепуганную людским шумом.

Вскоре показалась красная с золотом застекленная карета, в которой сидели император с императрицей, приветствуя нарастающий рев и неумолчные крики: «Да здравствует император! Да здравствует императрица!» Какое нервное и напряженное лицо у этой прекрасной женщины, подумала Луиза, оно такое же белое, как бархат ее украшенного бриллиантами платья под фатой из тончайших алансонских кружев. Великолепная диадема из сапфиров сверкала в ее изумительных волосах цвета червонного золота. Императрицу уже полюбили. Все знали, что она пожертвовала преподнесенный ей Парижем свадебный подарок на постройку детского дома и госпиталя для неизлечимо больных. О ее доброте ходили легенды. Это она первой оказала помощь рабочему, сорвавшемуся с лесов. А однажды отдала свою собственную накидку нищенке и с бедняками была необыкновенно щедра. Франция полюбила Евгению всем сердцем.

Еще ни один император не выбирал себе более достойную невесту.


Когда первые лучи рассвета тронули шелковые гардины на окнах спальни новобрачных в загородном дворце в Сен-Клу, куда они инкогнито уехали из Парижа накануне, Евгения лежала подле своего спящего мужа и не мигая смотрела на провисший полог над головой. Если бы она его не любила и не должна была выносить наследника, она прямо сейчас встала бы с этой кровати и ушла в другую часть дома, с тем чтобы никогда больше не делить с ним брачное ложе. Ее мучительно раздирали шок, смятение и легкая неприязнь оттого, что дворянин, в жилах которого течет королевская кровь, оказался в этих делах таким же ненасытным, как какой-нибудь крестьянин. Но она любит его достаточно сильно, чтобы преодолеть эту отвратительную сторону семейной жизни, и ее преклонение перед ним ничуть не уменьшилось. На духовном уровне они всегда будут близки.

Император не спал. Его преследовало тяжелое разочарование. Где огонь и страсть, которые он предвкушал найти в этом прекрасном создании, чья физическая привлекательность пленяла его своим совершенством? Где та андалузская чувственность, которую он намеревался пробудить? Разве можно было быть более нежным, терпеливым и пылким, чем был он? Сжигаемый любовью, он невольно обхватил ее покрепче, и с грустью ощутил, как она покорно сжалась в его объятиях.

10

Первенец Уортов оказался чудесным мальчиком, счастливые родители решили назвать его Гастоном. Мари при первой же возможности вернулась на работу, хотя ей было тяжело оставлять своего ребенка на попечение чужого человека в течение всего рабочего дня. Как было бы чудесно, думала она, если бы они жили поблизости, но их скромные доходы не позволяли подыскать что-то более подходящее.


Пьер долго искал дом по своему вкусу. Он должен был находиться на разумном расстоянии от Тюильри в спокойном районе, поскольку время от времени Пьеру придется уезжать. Когда же он наконец отыскал небольшую элегантную квартиру, оказалось, что она расположена на улице, предназначенной под снос бароном Османом, уполномоченным создать Париж, который превосходил бы все остальные города так же, как императрица превосходит своей красотой всех остальных женщин. То, что начал Наполеон I, его царственный преемник решил довершить, только в масштабах, превышающих все ранее задуманное.

У императора с императрицей вошло в привычку включать в список приглашенных на ужин офицера, командующего охраной, крестный отец иногда приглашал его посидеть с ним пару часов, поговорить, выпить вина и выкурить по сигаре или присоединиться к нему и еще паре-тройке мужчин за обедом.

— Признаюсь, реконструкция Парижа — это одна из двух самых заветных моих фантазий, — признался однажды император, когда они с Пьером остались наедине. — Вторая — освободить Италию от рабства. Я помню, как моя обожаемая матушка бежала из Франции вместе со мной и моим братом, преследуемая ищейками, как дружески нас приняли итальянские революционеры. Никогда об этом не забуду, но пока меч-га должна оставаться мечтой, а может, и навсегда ею останется, кто знает? Сейчас меня больше всего волнует переустройство Парижа. Я дам работу сотням тысяч людей и устраню таким образом одну из главных причин недавних беспорядков. — Его глаза сверкали энтузиазмом сквозь дым, лениво поднимавшийся от его сигареты. — Рухнут безобразные обветшавшие дома, в которых процветали притоны со всевозможным сбродом, и будут построены прекрасные здания, фасады которых будут смотреть на бульвары, расширенные настолько, чтобы по ним, если понадобится, смогли маршировать целые батальоны. А на проспектах будут располагаться стратегические точки с казармами — в целях соблюдения закона и порядка. Поверь, когда-нибудь баррикады канут в Лету. Не будет больше восстаний в этой столице из столиц, которую мы засадим раскидистыми деревьями и цветами. Миру предстанет город, которого в нем никогда прежде не было, город, порожденный новой золотой эпохой.

Все это, конечно, было прекрасно, только офицеру, спешно пытающемуся отыскать какое-нибудь жилье, чтобы иметь возможность видеться с любимой девушкой, было досадно наблюдать, как сносят один за другим вполне пригодные для жилья дома, как беспредельно расширяют бульвары и прорезают, точно сыр проволокой, весь город проспектами. Пьер дал Луизе понять, какие чувства к ней испытывает, и если он еще не говорил ей о своей любви, так только потому, что дожидался подходящего момента, чтобы завоевать ее окончательно. Пока он смело может ее провожать, ужинать с ней, танцевать, посещать места развлечений, закусывать за небольшими столиками под навесами, расположенными в кафе-шантанах на Елисейских полях, иногда — петь с ней, иногда — просто разговаривать, держась за руки. Не успели еще снова прийти холода, как они опять стали ездить в экипажах мягкими осенними вечерами через Булонский лес, который император отдал Парижу в подарок, намереваясь превратить его в огромный парк. Пьер думал порой, что лето пятьдесят третьего года навсегда останется в памяти Луизы как время безоблачного счастья, которое она буквально источала из себя, как будто это был ее собственный неповторимый аромат. Он не сомневался, что она все больше и больше влюбляется в него, как и он в нее, поэтому предвкушение победы, когда она окончательно запутается в его сетях, добавляло перчику каждой такой прогулке с ней.

Он случайно узнал про квартиру в здании, которое решили сохранить из-за его архитектурной ценности, и, осмотрев ее, убедился, что она достаточно просторна и вполне ему подходит. Нанять квалифицированных рабочих, которые бы здесь все переделали и перекрасили, было непросто, все они трудились день и ночь на работах, ведущихся под руководством барона Османа, но тысячи других толпами прибывали из провинций, чтобы подзаработать, и Пьер нашел строителей. Когда все было почти закончено, он отправил к себе в замок людей, чтобы они привезли оттуда кое-какую изящную мебель, принадлежавшую ему лично. Он не стал ничего рассказывать Луизе о своем приобретении, но поскольку дом, в котором она снимала квартиру, был в списке зданий, предназначенных под снос, он поступает весьма дальновидно; когда придет черед и ее жилья, ей будет куда переехать.

Жизнь еще никогда так его не радовала. На службе в Тюильри скучать не приходилось, и зачастую он чрезвычайно приятно проводил там время. Император и императрица полагали, что их двор должен стремиться к возрождению былого величия Франции. Поэтому придворные балы в Тюильри, на которые приглашались тысячи людей, равно как банкеты, приемы и прочие знаменательные события, стали считаться самыми блистательными в Европе, способными затмить даже петербургский двор. Императрица, осознавая свое физическое совершенство, каким наградила ее природа, стала неизменно окружать себя красивыми женщинами, каждая из которых подчеркивала ее собственную красоту и красоту остальных. Когда она шла в окружении своих приближенных, это было неописуемым зрелищем. Не случайно один греческий дипломат сказал как-то, что они похожи на сошедших с Олимпа богинь, спустившихся к нам на своих огромных развевающихся юбках, как на разноцветных облаках.

Некоторые из знакомых офицеров Пьера стали заключать пари, утверждая, что они приведут в Тюильри спутницу, способную затмить собой любую из фрейлин императрицы. Спорящие пытались перещеголять друг друга и приглашали в Париж из провинции своих сестер и самых красивых их подруг, чтобы те появились, в сопровождении молодого офицера, на каком-нибудь императорском празднике. Жюри состояло из полудюжины женатых офицеров, которые могли приходить на праздники только со своими супругами, и на беспристрастность их вердикта можно было положиться. Когда один бал за другим не выявлял победителей, ставки возрастали до многих тысяч франков, пока, наконец, кто-нибудь не срывал куш, и тогда все начиналось сначала.

Пьер начал подумывать о том, чтобы привести с собой Луизу и сделать ставку на нее. Многие из тех, кто посещал придворные балы, не имели какого-либо существенного веса в обществе и приглашались только потому, что император стремился продемонстрировать блеск своего двора, Пьер знал, что ему не составит труда включить ее в список гостей. Чем больше он об этом думал, тем сильнее становилась его уверенность, что в этом есть смысл. Но как подарить Луизе подходящее для этого случая платье? Он не раз имел возможность убедиться в ее независимости и не сомневался, что она отвергнет подобное экстравагантное подношение с его стороны. В конце концов он придумал способ разрешить и эту трудность, заручившись помощью одной дамы, которая всегда готова оказать ему любую услугу. Она была одного с Луизой роста и сложения, и после того, как они провели пару часов на ее шелковых простынях, он во всех подробностях изложил ей свой план.

— Но я не шью платья у Гажелена, — сердито возразила дама, лежа на обшитых кружевом подушках. — Меня обслуживают Пальмир или Камилла.

— Какое это имеет значение? Ты ведь все равно не будешь его носить. Ну, скажи, что ты выполнишь мою просьбу, Элен.

Она посмотрела на него из-под загнутых ресниц.

— Я ведь только этим и занимаюсь, плут ты этакий. — И ее надушенные руки обвили его, как две бледные змеи.

Когда Элен Вальмон появилась на пороге ателье, Уорт сразу же понял, что она куртизанка. Это была стройная женщина с кошачьими скулами, лет двадцати с небольшим, с выкрашенными в золотисто-рыжий цвет волосами, которые императрица, сама того не подозревая, ввела в моду благодаря своим собственным натуральным локонам. Нравственность клиенток Гажелена и Обиге — не его забота, но Уорт считал, что эти женщины сейчас, в эпоху новых экстравагантных настроений, стали представлять угрозу для многих браков. Они начали создавать свой собственный полусвет на задворках общества, который становился пугающе навязчивым и энергичным.

Уорт и его владения произвели на Элен сильное впечатление. Она слышала, что «Мезон Гажелен» значительно расширил свое ателье, но и не подозревала, что его залы гораздо больше, чем у других портных, даже у тех портних, что кичились покровительством императрицы. Она села на предложенный ей стул и откинулась на спинку, глядя на мадам Уорт, которая демонстрировала перед ней самые красивые платья, какие она когда-либо видела. Она решительно не знала, какое выбрать, пусть даже и не для себя, но в конце концов остановилась на платье с глубоким декольте в шелковом корсаже, переходившем в украшенную кистями длинную баску поверх пышной тюлевой юбки, усеянной золотыми блестками.

— Оно должно быть пшенично-желтого цвета, тюль — чуть посветлее. — Она, правда, не одевалась в такие цвета, по Пьер сказал ей, что волосы у Луизы черные как вороново крыло и что иногда она надевает желтую шелковую шаль, которая смотрится на ней бесподобно.

— Позвольте сказать, мадам, что вам больше подойдет нефритово-зеленый с чередованием зеленых и голубых юбок с вкраплениями серебристой нити, которые будут создавать эффект мерцающей дымки.

Она едва не впала в беспамятство, представив себе эту картину. Как ей пошло бы такое платье! Но она не для себя делает заказ. Элен решительно покачала головой и стала искусно отклонять все предложения Уорта. В глубине души она дивилась тому, как мастерски он говорит комплименты, рассчитанные на то, чтобы переубедить ее. Она хорошо знала мужчин и видела, что этот привык побеждать. Ее даже позабавило, что ей выдалась возможность одержать верх над этим красавчиком лет двадцати семи — двадцати восьми, у которого от досады слегка порозовели уши, так надоело ему ее упрямство. В любое другое время у нее не нашлось бы сил перед ним устоять, и она даже пришла к выводу, что он, должно быть, превосходный любовник, бесстрастно наблюдая за тем, как он доходит до белого каления.

— Неужели вы хотите выглядеть, как ячменное поле в лучах заката, мадам? — протестующе воскликнул он, широко раскинув руки и вздернув плечи — жест типично французский, несмотря на его несомненный английский акцент.

Она холодно посмотрела ему в глаза.

— Это — одна из любимых моих картин, мсье Уорт. Вы окончательно меня убедили.

Взбешенный Уорт проводил ее в примерочную. От еле сдерживаемого гнева жесты его были сухи и отрывисты. Она нисколько не сомневалась в том, что, будь он хозяином заведения, то выставил бы ее вон и отказался бы что-либо для нее шить. Уже через несколько минут она по описанию Пьера сразу же узнала Луизу Вернье. Эта необыкновенно привлекательная девушка с быстрыми четкими движениями снимала с нее мерки.

— Вы давно здесь работаете? — сделала она пробный шаг, когда сантиметр обвил ее талию. Потом… — А вы сами делаете примерки? Ах, под руководством мсье Уорта. А как вас зовут?

Элен сражалась с Уортом на каждой примерке. Во всем ей виделись ошибки, но, когда платье было готово, придраться можно было только к цвету, что она и не преминула сделать по заранее разработанному плану.

— Вы были правы, мсье Уорт, — сдалась она со слезами на глазах. — Золотое мне абсолютно не идет. Я действительно похожа на ячменное поле. — Она увидела, как вытянулось в зеркале его лицо и как встревожилась Луиза, терпеливо дожидавшаяся в стороне. Неужели они решили, что она откажется платить? Тем лучше! — Ничто не заставит меня выйти в нем из этой примерочной.

Он прочистил горло:

— Мадам…

Она перебила его, вытирая крошечным носовым платочком слезы, которые благодаря долгой практике умела вызывать одним усилием воли.

— Знаю, знаю. Вы говорили, а я вас не слушала. Ладно, давайте уж я оплачу счет, раз так промахнулась, а потом мы начнем сначала. — И она кокетливо улыбнулась ему, будто солнышко засияло сквозь тучи: она давно и с нетерпением дожидалась этого момента с той самой минуты, как Пьер предложил ей выбрать платье лично для себя. — На этот раз вы сами будете решать. — На лице Уорта появилось победоносное выражение после ее безоговорочной капитуляции.

Когда он вышел из примерочной, Луиза помогла Элен снять платье и сказала, что его упакуют и доставят сегодня же.

— Нет! — Элен вскинула руки и отчаянно затрясла головой. — Я больше никогда, никогда не хочу видеть эту злосчастную вещь. Она всегда будет напоминать мне о собственной глупости. — И, выдернув платье из рук Луизы, она приложила его к ней. — Дарю его вам! Забирайте! В подарок за ваше бесконечное терпение во время этих утомительных примерок.

У Луизы даже губы побелели.

— Мадам! Я не могу его принять.

— Конечно, можете. Позовите мсье Уорта. Я настаиваю, чтобы вы его взяли.

Вскоре все было улажено. Весь остаток дня Луиза была как в тумане. Когда у нее выдавалась свободная минутка, она оглядывала в комнату, где висели готовые платья. Уорт пообещал, что сделает все необходимые изменения, потому что его гордость восставала, если созданный им наряд не сидел на женщине безупречно. Она решила, что наденет его на следующее же свидание с Пьером, куда бы он ее ни пригласил.

Как она мечтала о том, чтобы в ее гардеробе было что-нибудь подобное.

Сколько новых мест Пьер открыл ей в Париже за прошедшие месяцы! Она познакомилась с той частью города, о которой до этого Луиза имела лишь смутное представление. Иногда они обедали в ресторанах и пили аперитив в кафе, на порогах которых она когда-то клянчила еду или подбирала булочку, выброшенную кем-нибудь из посетителей. Попрошаек и бедняков было по-прежнему много, но уже мало кто голодал, учитывая большой спрос на рабочую силу, а возрастающие причуды богатых обеспечивали возможность заработка почти в любом ремесленном деле или торговле предметами роскоши. Мода поднялась на гребень волны.

Ей не терпелось показать свое приобретение Катрин, с которой она по-прежнему откровенно делилась всеми своими радостями и печалями, за исключением ее чувств к Пьеру. Луизе было тяжело, что она не может быть до конца откровенной с человеком, который ее так хорошо знал, особенно тогда, когда от радости ей хотелось петь и плясать. Слава богу, Катрин приписывала это тому, что она занимается любимым делом вместе с Уортами, которых тоже очень любит, но, если бы Луиза призналась, что к ней наконец-то пришла любовь, Катрин снова пала бы жертвой любовных разочарований с последующей вслед за этим депрессией. Уж не говоря про подобные последствия, Луиза понимала, что было бы жестоко сыпать ей соль на рапу, поэтому продолжала притворяться, что Пьер для нее — не более чем приятная компания. Швеи мадам Камиллы задерживались на работе все дольше — заказы росли, поэтому Катрин была счастлива так наработаться за день, что потом у нее не оставалось сил ни на то, чтобы думать, ни на то, чтобы плакать по ночам в подушку. У Луизы же была лишь одна тучка на горизонте. Газеты сообщали о том, что Турция объявила войну России, и Пьер вместе со всеми считал, что в недалеком будущем Франция ввяжется в конфликт и встанет на сторону Турции, если военные действия затянутся. В беспечном Париже, где все только и делали, что гонялись за наслаждениями, казалось невозможным, что война настигнет и императорскую гвардию. Луиза гнала от себя эти мысли, отчаянно молясь о том, чтобы два далекие иностранные государства как можно скорее подписали мирный договор. Дни мелькали один за другим, она без устали пригоняла бесконечный поток платьев, сшитых для придворных балов и других важных общественных мероприятий, и даже не подозревала, пока вкалывала булавки в изделия Уорта, что она уже совсем скоро наденет в Тюильри свое собственное платье от Чарльза. Однако всем тщательно разработанным планам Пьера пришел конец в тот день, когда за ним послал его крестный отец.


Пьер застал императора за чтением государственных бумаг и сперва подумал, что сейчас ему объявят о военном назначении, поскольку международная ситуация была напряженной. Сам он рвался в бой. Как ни любил он Париж и все его удовольствия, он был воспитан в духе борьбы с врагами Франции, поэтому не имел ни малейшего желания одряхлеть в красивом мундире, ни разу не обагрив его кровью. Однако дело, по которому его вызвал император, не имело никакого отношения к войне. Пьер, будучи при исполнении, встал перед его столом по стойке смирно.

— Вольно, мой мальчик, — скомандовал его крестный, благодушно улыбаясь. — Сегодня нет необходимости церемониться. Садись на стул, чтобы я мог глядеть на тебя, не вытягивая шею. Вот так. — Луи Наполеон откинулся на спинку пула и по привычке стал закручивать кончики своих нафабренных усов, которые успел отрастить до невообразимых размеров. — Ты наверняка помнишь мою крестницу, прелестную Стефани Казиль. — В глазах у него сверкнула искорка. — До моих ушей дошли слухи, что вы познакомились довольно близко, когда гостили в прошлом году в Фонтенбло. Ты зашел слишком далеко в своей страсти, когда прощался с ней.

Пьер недовольно нахмурился. Он не мог рассказать ему нею правду про выходку Стефани.

— Я не должен был этого допустить, — согласился он.

— Само собой разумеется, хотя не могу сказать, что меня не порадовало то, что между двумя людьми, к которым я питаю подлинную отеческую любовь, завязалась столь нежная привязанность. Стефани сейчас в Париже. — И император высоко поднял брови, как бы изображая то радостное удивление, какое, по его мнению, должна была вызвать эта новость. — Она приехала четыре недели назад и остановилась у герцогини Бассано, которая готовит ее к придворной жизни. Императрица совершенно без ума от моей крестницы, поэтому решила включить ее в свою свиту.

— Это большая честь, — пробормотал Пьер. Герцогиня была одной из самых красивых женщин в свите императрицы и вполне могла обучить всему новичка. Но в этом круге избранных Стефани будет как гадкий утенок среди лебедей.

— Герцогиня сейчас подготавливает Стефани к следующему придворному балу, и я бы хотел, чтобы ты встретил девушку у входа во дворец и весь вечер развлекал ее. Задание, кажется, не такое уж и сложное?

— Да, сир, — холодно ответил он. Слава богу, он еще не успел пригласить Луизу. Что ж, придется снова проиграть, и на этот раз — весьма изрядную сумму, он же был уверен, что Луиза поможет ему выиграть. Он стремительно встал, а его крестный вышел из-за стола и похлопал Пьера по плечу.

— Я рассчитываю, что ты сделаешь все возможное, чтобы Стефани не скучала и чувствовала себя в полной безопасности в Париже. Она будет по-прежнему жить у герцогини, а в назначенные дни будет выполнять свои обязанности во дворце, как и другие фрейлины. Ну а с дежурства я тебя сегодня отпускаю.

Пьер покинул эту великолепную часть дворца весьма рассерженным. Ему ясно дали понять, что следующие два-три месяца — это как минимум! — ему придется танцевать со Стефани, и он не может нарушить приказ. Это был именно приказ.

Вечером перед балом его настроение еще ухудшилось. Пьер с беспокойством мерил шагами ковровую дорожку в шатре перед входом, из которого соорудили фойе, дожидаясь, когда подъедет карета Бассано. Изо всех дворцовых окон струился свет, пронизывая ночной Париж, и в мерцающем ореоле этой светящейся громады, которую видно было отовсюду, трепетал на ветру триколор, украшавший купол Павильона Часов, где располагались личные апартаменты императора. На деревьях сада были развешаны гирлянды разноцветных газовых фонариков, которые подсвечивали струи фонтанов, — воистину сказочная картина, совершенно не соответствующая настроению Пьера. Приглашено, как обычно, около пяти тысяч гостей, поэтому улица Риволи и набережная Тюильри были запружены медленно передвигавшимися экипажами. Через фойе проходила бесконечная череда пышно разодетых людей. Лакеи в напудренных париках без устали открывали дверцы все прибывавших и прибывавших карет. Мимо него проходили дипломаты, сенаторы, высокопоставленные военные и другие важные гости, как французы, так и иностранцы, мужчины с орденами и почетными лентами, а женщины сверкали драгоценностями. Наконец прибыли и Бассано. Он подошел, поздоровался с герцогиней и ее мужем и повернулся к Стефани, которая как раз вышла из кареты. И едва ее узнал.

— Ну, вот мы и снова встретились, Пьер.

Его лицо расплылось в широкой улыбке. Он все-таки выиграет это дурацкое пари! Она по-настоящему расцвела со времени их последней встречи, и теперь некоторые незначительные неправильности черт придавали очарование и своеобразный шарм ее лицу, окаймленному золотистыми волосами, уложенными а-ля императрица: они были зачесаны назад и собраны в огромный узел у основания шеи, который держался за счет венчика из цветов в виде перевернутой подковы. Да, герцогиня не теряла зря времени, натаскивая девушку, переданную на ее попечение. Это уже не та неотесанная девица. От былой неуклюжести не осталось и следа. А когда она спускалась по ступенькам кареты, то приподняла свои широкие юбки даже с большим изяществом, чем большинство женщин.

— Для меня это большая честь, Стефани. Значит, вы все-таки приехали завоевывать Париж, как обещали.

Уголки ее смешливых губ плутовато дрогнули.

— Именно. Так что городу не поздоровится.

С бешено бьющимся от волнения сердцем, едва дыша, она вошла с ним во дворец. Герцогиня безжалостно вдалбливала ей, как ходить, сидеть, улыбаться и вообще держаться, а мадам Пальмир нашила ей платьев на все случаи жизни. Во время всех этих уроков и бесконечных примерок Стефани знала, что все это делается ради того момента, когда она снова увидит Пьера. Ей хотелось делать все как надо для него. Хотелось выглядеть лучше всех для него.

Они миновали переднюю, в которой застыли навытяжку лакеи в камзолах, и подошли к длинной лестнице. Поднявшись до верхней площадки мимо гвардейцев в сияющих шлемах, Пьер отдал их приглашения двум капельдинерам.

Войдя в Маршальский зал, Стефани затаила дыхание, не веря своим глазам — столь грандиозное зрелище ей открылось. Казалось, потолок сплошь состоял из хрустальных водопадов, в громадных люстрах сияли тысячи свечей. Все сверкало и мерцало в этом удивительном свете, все гражданские мужчины были в официальном придворном платье, все дамы — в юбках в форме раскрывшегося розового бутона, отчего весь этот зал походил на гигантский живой цветник.

Ее многим представили, и у многих она вызвала живой интерес. Новая симпатичная мордашка всегда становилась предметом обсуждения при дворе, где императрица прочно утвердила культ красоты. Кое-кто из сослуживцев попросил Пьера представить их Стефани, и она светски пококетничала с восхищенными офицерами, упиваясь вновь открытой в себе способностью пленять. Она надеялась, что Пьер обратит на это внимание, и он, наверное, обратил, особенно если учесть, что кое-кто из сослуживцев тайком похлопал его по спине, видимо поздравляя с таким удачным выбором спутницы. Ровно в половине десятого появилась во всем своем блеске императорская чета, тут же ставшая центром всеобщего внимания. Император, с блестящими черными волосами и сверкающими кончиками нафабренных усов, был в алом кителе и белых генеральских брюках; императрица — в платье лазурной тафты под цвет своих глаз, с сапфирами на шее и в волосах, с обнаженными прекрасными плечами, и обмахивалась веером из слоновой кости с темпераментом, какой присущ только испанкам.

Они открыли бал, и, как только все смогли танцевать, Пьер пригласил Стефани. Потом ее не раз перехватывали другие партнеры, но этот танец он обговорил с ней заранее. Они не стали ужинать с остальными гостями: император с императрицей пригласили Пьера и Стефани в числе избранных в другую гостиную. Сначала с ними любезно поболтал их крестный, потом императрица пригласила их посидеть подле нее. А поскольку она была блестящей собеседницей, живой и остроумной, все общество было в ударе. Если б не возможность еще потанцевать с Пьером, Стефани с радостью провела бы здесь весь остаток вечера, но император с императрицей вернулись в зал. Они покинули гостей в полночь. Праздник должен был продолжаться до утра, но Бассано уже собрались уезжать, и расстроенная Стефани должна Пыла ехать с ними. Свое недовольство она открыла только Пьеру, проводившему их до кареты.

— Такое чувство, что ночь только началась, — возмущенно прошептала она.

Он был с ней солидарен и попытался ее утешить:

— У вас впереди еще множество балов. Попробуйте убедить герцогиню, чтобы она нашла вам компаньонку, которая сидела бы здесь с вами до конца.

— Именно так я и поступлю. Я в кои-то веки приехала в Париж не затем, чтобы ложиться спать до рассвета.

Экипаж Бассано отъехал. Пьер остался один, раздумывая, как ему провести еще несколько часов. Ему не особенно хотелось танцевать, однако его не манили развлечения, которые можно сыскать в этом скудно освещенном ночном городе. Ему хотелось видеть только Луизу. Его обуяло болезненное желание поскорее увидеть ее, он сел в вызванную для него лакеем пролетку и назвал извозчику ее адрес. Пьер сошел на узкой мрачной улочке и посмотрел на дом с осыпающейся штукатуркой, в котором она жила. За занавесками в одном из ее окон горела свеча. Он зашел в подъезд и взбежал вверх по лестнице. Остановившись у ее двери, он постучался костяшками пальцев. Из квартиры послышался настороженный голос Луизы:

— Кто там?

— Это я, Пьер!

— Подожди минутку. — Он услышал, как она отодвигает засов и поворачивает ключ в замке. Потом дверь отворилась, и он увидел ее с подсвечником в руке, в накинутой поверх белой ночной сорочки шали, с распущенными волосами. — Что случилось? — взволнованно спросила Луиза.

У него едва не остановилось сердце от любви, когда он увидел ее. Ни одна из женщин, которые щеголяли сегодня в Тюильри в своих пышных нарядах, не смогла бы затмить Луизу в этом простеньком соблазнительном одеянии. Он еще ни разу не видел ее с распущенными волосами, которые тяжелым плотным шелком свисали до пояса. Он вошел в комнату и прикрыл за собой дверь.

— Я должен был тебя увидеть. Ты одна? — От его прыткого взгляда не укрылась открытая дверь в темную комнату Катрин, к тому же Луиза говорила, не понизив голоса.

— Да, — простодушно ответила она. — Катрин еще на работе, вернется только утром. — Луизу охватил невыносимый страх за него. Она неуверенно протянула руку и притронулась к рукаву его роскошной парадной формы, предназначенной специально для придворных гражданских мероприятий, в которой она еще ни разу его не видела. — Ты уезжаешь? — спросила она дрожащим голосом, ошибочно истолковав причину, по которой он надел эту форму. — Поэтому пришел ко мне так поздно?

И он вспомнил, как говорил ей, что Франция может скоро втянуться в конфликт между Турцией и Россией, но тогда не понял, что своими словами вселил в нее страх разлуки. Впервые она совершенно потеряла контроль над собой, была уязвима и ранима, и все барьеры, которые она с такой тщательностью воздвигала между ними, рухнули в один момент.

— Нет. Пока нет. Но, возможно, уеду очень скоро. — Он бросил на стул треуголку, которую держал, по военной моде, под мышкой. — Хотя я не поэтому пришел. Мне просто захотелось тебя увидеть. Если бы ты спала, я бы весь дом разбудил. Я понял, что не проживу ни дня, ни часа, если не скажу тебе то, что должен был сказать уже давно.

Она попятилась от него, ступая босыми ногами по грубым доскам, и воск закапал со свечи. Он забрал у нее подсвечник, поставил на стол, и свет выхватил обоих из темноты. Пьер снял мундир и отшвырнул в сторону. Ей казалось, что она потонет в его глазах, выражавших ликование и восторг, когда он крепко прижал ее к себе, осторожно убрав с лица длинные черные пряди волос.

Его разговоры о войне неизменно вселяли в нее ужас, как только она представляла, с какой опасностью ему придется столкнуться, и она прильнула к нему, чтобы физически ощутить, что он здесь. Пьер рассеял ее кошмары, его теплые, живые, надежные руки уверили ее в том, что у них еще есть время, его пока не отзывают в далекую чужую страну на войну. Она нашла его губы и поцеловала со страстностью, какой в себе и не подозревала, и, казалось, поцелуй длился вечно — так горячо он на него ответил. Потом он наклонился и потянулся за ключом. Слишком поздно она поняла, как далеко зашла по дороге соблазна.

— Нет! — Она попыталась перехватить его руку, но он только прижал ее к себе еще крепче, и она почувствовала, как напряглись его мускулы, когда он повернул ключ в замке. Задыхаясь, она снова попыталась удержать его, когда он закрывал засов в верхней части двери.

— Я люблю тебя, — прошептал он, не отрываясь от ее губ, и их дыхание слилось воедино. Им овладел восторженный экстаз, и уже ничто не могло его остановить. Целуя, он подхватил Луизу в развевающейся ночной сорочке на руки и понес на постель. Он ласкал ее прекрасное тело под измятыми складками ткани, и его чувственные прикосновения вызвали в ней дрожь сладострастия. Луиза пыталась его остановить, но ее губы тут же настигал его жадный поцелуй. Пьер рывком развязал ленты у нее на груди и сдернул тонкую ткань, и она предстала во всей своей белоснежной наготе, длинные пряди волос упали ей на лицо, когда она инстинктивно стала отбиваться. Но ее сопротивление длилось недолго. Она не могла перебороть свою любовь, свою неприкрытую страсть и неумолимую нежность его ласк. Ее обуял неожиданный восторг и жажда покориться.

И только когда он разделся и лег подле нее, она поняла наконец что это значит — когда два человека созданы друг для друга. Казалось, он открывал в ней все новые и новые сокровища, которыми они оба восторженно наслаждались. Он был прекрасен. Прекрасен был его жаркий рот, прекрасны мускулы на спине, переливающиеся под ее ласкающими пальцами, прекрасно все его мощное сильное тело. Когда же он довел ее до высшей точки блаженства, исчезло время, пространство, свет и тьма. Только, его руки, которые крепко держали ее, не давая умереть от экстаза. Только Пьер.

— Мы всегда будем вместе, — обещал он, целуя ее. — Ничто в мире не встанет между нами, и ты не успеешь глазом моргнуть, как мы объявим всему свету, что ты — моя и всегда будешь только моей, до нашего последнего вздоха.

Да, конечно, Пьер с самого начала, с самой их первой встречи знал, что она — его единственная, и необъятная будущность виделась ему только рядом с ней, ее образ стал неотъемлемой частью его жизни. Сила его любви пробудила в нем стремление оберегать и защищать ее с самоотдачей, какой он никогда в себе прежде не ощущал. Он открылся ей и в этом, и во многом другом.

Ей с трудом удалось уговорить его уйти до прихода Катрин. На пороге он задержался и прижал ее к себе.

— Пройдет еще несколько дней, прежде чем мы снова увидимся, — сказал он, вздохнув. Еще никогда служба не казалась такой рутинной, он с отвращением думал о том, сколько времени потратит во дворце, вместо того, чтобы быть с ней. — Ну скажи, что я могу остаться еще хоть ненадолго.

— Ты должен идти, — нежно ответила она.

Но он все же задержался еще на несколько минут, прежде чем окончательно распрощаться.

Пьер был сильно удивлен, когда на следующий день в офицерской столовой ему со всеми церемониями вручили за тот вечер приз победителя, после чего он должен был угостить всех шампанским и коньяком. Он позабыл об этом, взяв другой, неизмеримо более ценный приз.

11

У себя в спальне Мари в совершенном смятении рассматривала свое отражение в наклонном псише.[1] Они с Уортом должны были ехать на Алльский бал, который должен состояться в честь императрицы и ее двора — одно из бессчетных празднеств, организованных Тюильри, — и он придумал для нее невиданное платье. Оно сшито из розового тюля на широченном кринолине, отделанное пурпурными лентами. И оно ей ненавистно. Вся ее скромная застенчивая натура восставала против него. Это платье походило на те, которые она страшилась надевать больше всего, зная, что все будут охать, глазеть и без конца перешептываться. Для Мари не имело ни малейшего значения, что добрая половина женщин обзавидуется, рассматривая ее наряд, в то время как другая половина будет хихикать у нее за спиной. Ну почему он вечно заставляет ее надевать что-то абсолютно новое и ни на что не похожее, куда бы они ни отправились? В магазине ей приходилось демонстрировать наряды, которые понравились и подошли бы другим женщинам, но не ей — в них она чувствовала себя марионеткой. И иногда она со страхом думала, что однажды на каком-нибудь грандиозном празднике, под пристальным взглядом тысяч оценивающих и презрительных взглядов, ей станет дурно, и она замертво упадет на пол.

Заслышав шаги Чарльза на лестнице, она внутренне напряглась. Мари хотела попросить его позволения надеть что-нибудь более традиционное из своего гардероба. Ведь прежде, когда она надевала свои платья впервые, их никак нельзя было назвать традиционными, но они хотя бы не были столь экстравагантными, как это. Дверь распахнулась, и Чарльз встал на пороге, очень красивый в своем вечернем костюме, в сверкающей белой манишке и с маленьким плоским букетиком в руках, с которого спускались ленты.

— Последний штрих, любовь моя!

— Чарльз… — запротестовала она и вскинула руки, чтобы помешать ему приколоть к платью этот букет из шелковых и бархатных анютиных глазок.

Но он даже не стал ее слушать, да букет и предназначался отнюдь не для платья. К ее ужасу, Уорт приколол его за потайной гребешок к ее локонам так, что завитые ленты спустились на одно плечо. У Мари на глазах выступили слезы, и она мгновенно закричала:

— Я не поеду на бал с этим кустом в волосах!

В гневном отчаянии он раскинул руки: ну почему она не понимает, как она очаровательна! Он уже давно перестал считать, сколько раз они ссорились по этому поводу, но каждый раз его мучительно ранило, что именно Мари, а не кто-то другой, питает такую неприязнь к его творениям. Досада вызывала чувство гнева, и его чувствительность к критике с каждым разом усиливалась все больше.

— Это совсем не похоже на куст! Всего лишь маленький букетик превосходно выполненных анютиных глазок, над которыми продавец искусственных цветов трудился не один час.

— Анютиных глазок! — Мари топнула ногой, и по лицу у нее заструились слезы. — Меня пригласили, чтобы я танцевала, а не плуг таскала или доила корову. В Париже никто никогда не надевает себе на голову пучки анютиных глазок, чтобы танцевать на балу. Почему бы еще не заказать колье из маргариток и не скрепить их соломинками?

— Не делай из себя посмешище, у тебя уже глаза покраснели.

— Посмешище! — взвизгнула она. — Я стала посмешищем благодаря тебе. В платье, скромном как монашеская ряса, и с Булонским лесом на голове. — Она вдруг закрыла лицо руками и отчаянно зарыдала. — Ну неужели ты не понимаешь, что меня там все засмеют?

Его гнев поутих. Чарльз заключил жену в объятия, положив ее голову себе на плечо, стал гладить волосы и целовать лоб. И нежно уговаривать:

— Я выбрал анютины глазки как раз потому, что их еще никто никогда не носил. Своей непритязательностью они прекрасно гармонируют с твоим платьем. Ты будешь выделяться среди всех остальных женщин в роскошных туалетах как доказательство того, что женщина может прекрасно смотреться в платье, необыкновенная элегантность которого достигнута исключительно за счет линии кроя. Если бы я остановился на розах или жасмине, мне не удалось бы сделать нужный акцент.

Он все равно победил, как всегда. Мари позволила уговорить себя надеть не только ненавистное платье, но и букет со всеми этими ленточками. Вытерла слезы и позволила себя поцеловать, успокоить и убедить, что она — самая лучшая жена на свете. Но все-таки, когда она взяла его под руку и они вышли из дома, ей подумалось, что теперь она точно знает, что должна была испытывать Мария Антуанетта, когда ее везли в повозке на гильотину.

Все случилось так, как и предсказывал Уорт. Платье притягивало к себе восхищенные взоры. Мари, как всегда, улыбалась и делала вид, что ей нет никакого дела до их оценивающих взглядов, и никто даже не заподозрил, как ей все это мучительно. Ее немного утешили слова Уорта, шепнувшего ей, что не пройдет и недели, как их ателье завалят заказами на точно такие же платья и на анютины глазки. Но ни на ком они не будут смотреться так прелестно, как на Мари. Он смотрел на нее с таким обожанием, что Мари растаяла. Неудивительно, подумала она в который раз, что женщины завидуют ей, и дело здесь не только в одежде.

Муниципальный бальный зал не уступал в роскоши Тюильри: стены были затянуты темно-синими бархатными драпировками, украшенными цветочными гирляндами, перевитыми фестонами с шелковой бахромой и кистями, светили люстры, и все многочисленные гости множились в зеркалах. С Уортами со всех сторон здоровались. Они со многими были знакомы в Париже, и приглашения к ним сыпались со всех сторон, однако, как правило, Уорты их вежливо отклоняли. Чарльз неизменно отвечал, что слишком занят. Он не хотел тратить свое время на дела и людей, которые ему мало интересны или совсем не интересны. Однако в небольшом кругу друзей он был всегда душой компании, веселым и общительным собеседником. Неудивительно, что Луиза в новом платье с золотыми блестками с радостью присоединилась этим вечером к кругу Уортов вместе со своим спутником, Пьером де Ганом, которого Мари нашла воспитанным и любезным, в отличие от его деспотичной матери.

Наконец приехала и императрица в сопровождении своих фрейлин. Она, как всегда, никого не разочаровала своим платьем из серебристого газа. Когда она в сопровождении свиты подошла поближе, Пьер заметил среди ее компаньонок Стефани. Его неприятно удивило ее появление, видимо, она заменила кого-то в последний момент. Когда же она его тоже заметила, радость от предстоящего вечера была окончательно испорчена.

Начались танцы, и он пригласил Луизу. Остальные пары из компании Уорта закружились вокруг них в вихре вальса. Его терзало беспокойство: по долгу службы он должен был оказывать Стефани обычные любезности, но у него не было ни малейшего желания, чтобы они с Луизой увидели друг друга. Пьеру хотелось, чтобы Луиза могла поближе рассмотреть императрицу во всей ее красоте, он знал, что она была бы несказанно этим счастлива. Из-за Стефани ему пришлось оставить мечты о том, чтобы пригласить Луизу когда-нибудь и Тюильри, но в Париже много других приятных развлечений, которые доставят Луизе огромное удовольствие. Ему казалось, он сможет беспрепятственно представить ее свету, как только она станет его женой. Общественные барьеры во Франции стали гораздо более гибкими, чем при старых дворах. Он пока еще не говорил Луизе всей правды о том, какое привилегированное положение занимают его родственники, и, может, как раз сейчас был подходящий момент.

Но Стефани, должно быть, высматривала его. Как только он оказался поблизости, она резво отскочила от своих собеседников и протянула ему руку.

— Какой сюрприз! Как чудесно! Как ты догадался, что я буду сегодня вечером здесь? Я и сама не знала до последней минуты. Да, я с удовольствием потанцую. — Пьер закружил ее под вальс Штрауса, и, пока они парили по залу среди тысяч других пар, она без устали болтала. — Ты спас меня от скучнейшего вечера. — Ее глаза сверкали, радость била через край. — Просто не понимаю, как это императрица умудряется с таким очарованием делать вид, будто ей интересна пси эта скучнейшая публика.

— Боюсь, я не смогу быть твоим рыцарем-спасителем, — ответил он со всей серьезностью. — Только не сегодня.

Стефани комично надула губы, не поверив его словам.

Пьер часто шутил с ней.

— Перестань дразнить меня. Всех танцев ты, разумеется, не заслужил, но я готова тебя простить.

— Стефани, — в его голосе послышалась жесткость, и он крепче сдавил ей пальцы, чтобы она поняла, о чем он говорит, — я пришел сюда не один.

Ее реакция привела его в ужас.

— К дьяволу твое высокомерие, Пьер де Ган! Ты выставил меня полной идиоткой. Мне совершенно безразлично, с кем ты там пришел, но мне вовсе не безразлично, что ты заставил меня поверить, будто пришел только из-за меня. — Обвинение было нелепым, хотя он и был к нему готов, но, когда она попыталась вырваться, он крепче обхватил ее за талию и до боли сжал пальцы, не менее разгневанный, чем она.

— Никто не смеет бросать меня посреди танца! Ты дотанцуешь со мной этот вальс, даже если он будет длиться до утра.

Стефани попыталась вырваться снова и присмирела лишь тогда, когда он напомнил ей, какие сплетни может вызвать подобное поведение. Она ни в коем случае не должна рисковать своим положением при дворе. Герцогиня Бассано предупреждала ее, что императрица — строгая моралистка, которая не потерпит ни намека на скандал, спровоцированный кем-то из ее свиты.

Замер последний аккорд, и Пьер проводил Стефани обратно. С ним заговорила Евгения — а он-то надеялся этого избежать! — и тут же стоявшая поблизости Луиза в невольном изумлении прижала руку к горлу.

— Императрица разговаривает с Пьером! — воскликнула она.

Кто-то из компании, услышав это, бросил ей через плечо:

— А почему бы и нет, если он — крестник императора?

В полном смятении Луиза посмотрела на Мари.

— Это правда?

Мари с улыбкой похлопала Луизу по руке, стараясь придать себе как можно более спокойный вид.

— Очевидно, для капитана это не имеет ни малейшего значения, раз он ничего об этом не говорил. Не такой он человек, что станет этим кичиться, разве не так?

— Так, — убитым голосом ответила Луиза. — Конечно, так.

Все закружились в очередном танце. Когда Пьер вернулся к Луизе, Стефани тайком последовала за ним, чтобы посмотреть на неизвестную спутницу, пробудившую в ней такую болезненную ревность, но танцующие пары скрыли его из виду. Женский голос у нее за спиной спрашивал, кто эта дама в платье из розового тюля. Ответ последовал незамедлительно:

— Мадам Уорт, жена портного из «Мезон Гажелен».

— А как вы думаете, он смог бы сшить такое платье? — Это было сказано с жадным любопытством.

— Она всегда носит только то, что он придумывает. — В ответе слышалась зависть.

— Как интересно. — Последовала задумчивая пауза. — Эти анютины глазки смотрятся просто великолепно.

Выведенная из уныния Стефани посмотрела на пролетавшую в танце мадам Уорт. Да, несомненно, по сравнению с необычайной простотой этого красивого наряда все остальные в своих пышных платьях выглядят нелепо. Даже императрица.

Императрица, как всегда, уехала в полночь, к большому облегчению Уорта. Как ни хорош был праздник, с него достаточно. Он распрощался с друзьями и, полный мыслей о новом рабочем дне, отбыл вместе с Мари, не преминувшей снять с себя анютины глазки сразу же, как только они уселись и экипаж. Уорт сел напротив, скрестил ноги, надвинул шляпу на глаза и сразу задремал.

Пьер, который вез Луизу через город в совершенно другом направлении, объяснял то, что, по ее мнению, должен был объяснить уже давно.

— Я должен был тебе рассказать, что моя семья познакомилась с императором и с его матерью, королевой Гортензией, еще задолго до моего рождения. Годы спустя, находясь в ссылке в Англии, принц оказал честь моим родителям, став моим крестным. Ты, наверное, удивлена, почему я говорю об этом только сейчас, но мне не хотелось тебя напрасно тревожить. Теперь ты уже достаточно хорошо меня знаешь и должна понимать, в прошлом это были лишь семейные дела, но сейчас, когда Луи Наполеон стал императором, они обрели особое значение, которого ни он, ни мои родители не могли тогда предвидеть. Разумеется, я пользуюсь определенными привилегиями, но во всем остальном моя жизнь ничем не отличается от жизни любого другого кирасира, который служит в Тюильри. Больше мне рассказывать нечего, теперь ты знаешь обо мне все. — И добавил со смехом: — Или хочешь выслушать всю историю заново? Про моих шестерых сестер? Про мое детство? И про моих лошадей? И про то, как я учился в военной школе?

Она посмеялась и только сейчас обратила внимание, что они едут не к ней домой, а куда-то в другом направлении.

— Где мы? — озадаченно спросила Луиза.

— Скоро узнаешь. Это сюрприз.

Когда они вышли из экипажа, она окинула взором ряд элегантных зданий из кремового камня с террасами, и вспомнила, что они расположены на улице Ленуар. Им открыл консьерж, который провел их через вестибюль и вверх по лестнице, освещая путь свечой. На втором этаже Пьер достал из кармана ключ и быстро отпер двойные двери снятой им квартиры. Она шла за ним следом, разгорающиеся фитили постепенно рассеивали тьму. Наконец, войдя в гостиную с высоким потолком и с тремя высокими окнами, из которых открывался вид на огни Парижа за одним из недавно разбитых парков, он наклонился, чтобы разжечь в мраморном камине дрова, и выпрямился, повернувшись к ней лицом.

— Ну? Что ты об этом думаешь?

Комната была обставлена богатой удобной мебелью, обитой шелком в зеленых, золотых и синих тонах, блестела палисандровым деревом и маркетри.[2] Через открытые двери виднелись и другие комнаты, без всякого сомнения, столь же роскошные, как и та, по которой блуждал сейчас взор Луизы.

Свет лампы, отражавшийся в большом зеркале, придал ее обнаженным плечам, выступающим из выреза нарядного платья, блеск полированной слоновой кости.

— Чье все это? — осмелилась спросить она охрипшим голосом, хотя уже давно догадалась, просто ее глубоко растрогало, с какой любовью был подготовлен этот сюрприз.

— Тебе нравится?

— Мне все здесь нравится, а этот вид из окна на парк днем, должно быть, еще великолепнее, чем ночью.

Он подошел к ней сзади, взял за плечи и притянул к себе.

— Все это наше с тобой. — Его голос вибрировал у нее в ушах. — Наше. Столько, сколько ты захочешь. — Он повернул ее лицом к себе, с нежностью взял за подбородок и посмотрел ей в лицо со всей нежностью и серьезностью. — Это — наш первый семейный дом.

Она молча кивнула, не находя нужных слов.

— Наверное, это лучшее жилье во всем Париже.

— Остается только дождаться, когда мне предоставят свадебный отпуск и узнать, сколько он продлится. Тогда мы назначим день свадьбы, и никто не сможет нам помешать. — Пьер подвел Луизу к глубокому креслу и сел, усадив ее к себе на колени. Она блаженно положила голову ему на плечо, и ее широкая юбка накрыла их, как огромным покрывалом.

Он с энтузиазмом стал рассказывать о своих планах, о свадебном путешествии. Ему хотелось провезти ее по длинной живописной дороге и показать замок в долине Луары, который однажды будет принадлежать им. Замок возвышается над красивейшей местностью, и там вокруг много удивительных мест, которые он хотел бы ей показать. Пьер научит ее ездить верхом. Все его сестры обязательно ее полюбят. А когда они покинут замок, чтобы возвратиться в Париж, то будут добираться очень медленно, наслаждаясь своим медовым месяцем. Луиза заметила, что, хотя он и упомянул мельком о своей матери, ее имя не фигурировало в числе тех де Ганов, которые с радостью примут ее в свою семью, но она промолчала. Когда придет время, она готова будет к любым испытаниям. А пока ей есть о чем позаботиться, они с Катрин должны переехать на эту квартиру как можно скорее.

Она выпрямилась, сидя у него на коленях.

— Только не проси, чтобы я обещала сделать это завтра или послезавтра. Мне нужно выбрать подходящий момент, чтобы рассказать о нашей помолвке Катрин. А уже потом попросить отпуск у Уорта.

Пьер не поверил своим ушам.

— Отпуск? Что ты хочешь этим сказать? Когда мы поженимся, ты больше не вернешься в ателье.

Луиза молча уставилась на него.

— Ты же не хочешь, чтобы я бросила все, к чему так долго стремилась в мире моды?

Он снисходительно ущипнул ее за бок.

— Когда ты станешь моей женой, у тебя не останется на это времени…

Она перебила его:

— Почти все ведущие портнихи замужем.

— Я в этом нисколько не сомневаюсь. Но этим женщинам приходится зарабатывать себе на жизнь. А у тебя будет совсем другое положение.

— Дело не в этом. Я ведь уже говорила тебе, что очень люблю работать с красивой одеждой. Я не смогу целыми днями бездельничать в доме, где слуги будут выполнять всю домашнюю работу. — И она в отчаянии развела руками, как бы пытаясь подчеркнуть свои слова.

Он, разумеется, не думал, что Луиза должна бездельничать, просто не сомневался в том, что она направит свою энергию в другое русло и будет проводить время так, как принято у женщин его класса, у которых в течение всего дня не бывает ни одной свободной минуты между приемами и визитами. Она еще не понимает, насколько непохожа будет ее новая жизнь на прежнюю, и ему нужно бесконечное терпение и выдержка, которые он показал за прошедшие месяцы.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива. Если работа в мире моды доставляет тебе радость, пусть будет так. Но я больше не позволю тебе на коленях подкалывать подолы женщинам, которые недостойны завязывать шнурки на твоих башмачках. Ты получишь повышение. Будешь занимать какой-нибудь ответственный пост и сама отдавать указания.

Луиза нагнулась и поцеловала его в лоб. Милый, ничегошеньки он не понимает. Тот, кто, стоя на коленях, подкалывает подол чьей-то юбки, унижает себя не больше, чем художник, который опускается на колени, чтобы довершить шедевр последним мазком кисти, или скульптор, который плашмя лежит на полу, доводя до совершенства постамент статуи. Для нее, как и для Уорта, красивое платье — это произведение искусства, само по себе не менее значимое, чем любое полотно в Лувре.

— Пусть пока все останется как есть, — мягко убеждала Пьера Луиза. — Я знаю, что, когда мы поженимся, мне придется привыкать ко многим переменам, и хотя я никогда не смогу отказаться от своей давней мечты иметь собственное ателье, ты и наша любовь будут всегда для меня на первом месте.

Он в этом не сомневался. Луиза никогда не дает необдуманных обещаний. Где-то в подсознании у него замаячила мысль, что он знает верный и надежный способ раз и навсегда отлучить ее от портновской среды. Когда у женщины появляются дети, она не может тратить время на что-то другое. Пьер снова притянул ее к себе и поцеловал так, что она забыла обо всем. Она страстно прижалась к нему и почувствовала, как он с нежной настойчивостью, которой она покорялась всем своим существом, стал вынимать у нее из волос шпильки…

Позже, когда они уже собрались уходить из квартиры, он накинул ей на плечи шаль, заключив в любящие объятия. Луиза инстинктивно поймала его руку, с нежностью поцеловала ее и прижалась к ней щекой.

— Подумать только, всего несколько часов назад я так боялась, — сказала она с блестящими от переполнявших ее чувств глазами.

Пьер вопросительно улыбнулся, убрав с лица выбившуюся прядь волос.

— Боялась? Чего ты боялась? Не меня, надеюсь?

Она покачала головой:

— Нет. Я испугалась, когда узнала, что ты — крестник императора. Я решила, что у тебя особая должность при дворе, которая требует императорского разрешения на брак со мной, и это меня очень испугало. Слава богу, теперь я знаю, что все хорошо.

— Все хорошо, милая. Отбрось все свои страхи. Это мне грозит опасность потерять тебя, пока я не надену тебе на пальчик кольцо.

— Оно уже надето, — мягко ответила Луиза.

Когда Пьер проводил ее до дома, то снова стал настаивать, чтобы она немедленно сообщила обо всем Катрин и как можно скорее переехала с ней на новую квартиру. Она понимала, что невеста придворного офицера должна жить в приличном районе и под благонадежной опекой, поэтому пообещала все побыстрее уладить. Просьбу предоставить отпуск в связи со свадьбой обычно удовлетворяли без промедлений. Пьер не стал говорить ей, что назвать ее настоящее место жительства невозможно, потому что, хотя это и не трущобы, но и не самый благопристойный район. Вообще-то браки до тридцати лет среди офицеров не поощрялись, но после двадцати пяти уже позволялись, и, если репутация невесты не вызывала сомнений, разрешение на помолвку давалось беспрепятственно.


Когда он дошел до своей воинской части, то уже твердо решил, что даст Луизе не более недели на то, чтобы она переговорила с Катрин. Тогда он и объяснит ей, к чему такая поспешность. Ему казалось оскорбительным, что кто-то может принизить достоинства красивой женщины только потому, что она честно зарабатывает себе на жизнь или снимает скромное жилье.


Луиза не подозревала о том, что Катрин уже давно вычислила, что она стала женщиной.

Катрин решила, что должна сделать строгое, но разумное внушение. И она сделала его, выбрав время, когда помогала Луизе отглаживать бесконечный ворох тюля на платье Уорта, подаренном ей покупательницей.

Она говорила не переставая, пока орудовала утюгом, с чопорностью, которая всю жизнь вступала в конфликт с ее чувственной натурой, с пылающими от смущения щеками. Луиза, внимательно склонив голову набок, спокойно слушала.

— Милая моя Катрин! Так ты все это время переживала за меня, а я и не догадывалась. — Она отобрала у Катрин утюг, чтобы он не отвлекал ее, и поставила его на плиту. — Я не знала, как тебе об этом сказать, но мы с Пьером любим друг друга и собираемся пожениться сразу же, как только ему предоставят отпуск. Прошу, благослови меня. Я никогда и не думала, что бывает такое счастье.

Последовала весьма бурная сцена, Катрин захлебывалась от эмоций, она плакала, смеялась, обнимала Луизу, изумлялась тому, как ей повезло, говорила, что с самого начала подозревала, что этот офицер — настоящий джентльмен и честный человек.

— Я видела, что ты влюблена, — призналась она, вытирая слезы. — Кому, как не мне, было догадаться? Может, сперва мне и не хотелось, чтобы ты мне рассказывала, да, признаюсь, мне не очень хотелось отпускать тебя на свидание. Но все равно день твоей свадьбы будет самым счастливым днем в жизни твоей старой Катрин. Я ждала его с той самой ночи, когда подобрала тебя, как голодного котенка, на кладбище для бедняков.

— Не говори пока никому, что я помолвлена, — попросили Луиза, радуясь, что великодушие Катрин возобладало над всем остальным. — Наверное, я нервничаю оттого, что так сильно люблю его. Просто, пока не назначен день, мне никому не хочется об этом рассказывать.

— Он попросил держать это в секрете? — спросила Катрин, в которой вновь пробудились сомнения.

— Нет-нет. Он, наверное, готов кричать об этом с галереи Триумфальной арки, — со смехом ответила Луиза, — просто вряд ли подобное поведение к лицу придворному кирасиру. Его полк со всеми его традициями очень формально относится к подобным вещам. У меня для тебя еще кое-какие новости. Мы с тобой немедленно переезжаем в квартиру, в которой я вскоре буду проживать как мадам де Ган. Пьер очень хочет, чтобы у меня было все самое лучшее. — Заметив, как изменилась в лице Катрин, она стала ее успокаивать: — Пьер там жить не будет, так что не нервничай. До свадьбы он будет жить у себя в части.

— А где квартира? — В голосе Катрин слышалось сомнение.

— На улице Ленуар.

— Что! На этой шикарной улице! Я же буду выглядеть полной дурой, когда отправлюсь оттуда на работу!

— Ну и я тоже.

Катрин почти не слушала ее, не зная, как примириться со своей завистью, ревностью и с насмешками швей, когда те узнают, где она поселилась.

— Я должна подумать по поводу переезда. Пока не могу ничего обещать.

Она упорствовала в своем решении. Сидя за швейным столом, они с другими девушками любили пофантазировать, что бы сделала каждая из них, если бы на нее вдруг свалилось богатство, и сказочное жилье занимало первое место в череде этих фантазий, но реальная перспектива жить в таком месте, с кучей презрительных слуг, да еще с соседями, которые наверняка одеваются у мадам Камиллы, перепугала Катрин не на шутку. Мечта вдруг превратилась в кошмар. Катрин требовалось мужество, чтобы смириться с этим и, наверное, разобраться в самой себе.


Пьеру все чаще и чаще приходилось выполнять свои официальные обязанности по отношению к Стефани. Наутро после их стычки на муниципальном балу они случайно встретились — она шла в покои императрицы в сопровождении старшей фрейлины, принцессы д’Эсслинг. Стефани, с порозовевшими щеками, надменно кивнула в ответ на отданную им честь и прошла мимо, высоко задрав нос. Но как только он скрылся из виду, ее затопила волна боли. Ну почему она не улыбнулась или хотя бы не посмотрела на него дружелюбно, чтобы показать, что не злится на него за свою собственную глупую ревность?

Войдя в розовую гостиную в апартаментах императрицы, она уже с трудом сдерживала слезы. Она специально отстала от принцессы на пару шагов, когда они проходили через синюю гостиную, предназначенную для приемов. Эта комната никогда не переставала восхищать Стефани своими белыми шелковыми гардинами и плотными голубыми шторами, севрским фарфором и восхитительной бронзой, но сегодня утром она прошла через нее, не поднимая глаз, пока не увидела, что рисунок ковра изменился, — они вошли в кабинет ее царственной покровительницы, изысканную просторную комнату с фиолетовыми драпировками, где Евгения писала письма, собирала бумаги, которые, по ее мнению, представляли историческую ценность. На стенах, обтянутых бледно-зеленым полосатым атласом, висели портреты императора, ее сестры Паки и дам из ее окружения. Подойдя поближе к портрету императора, Стефани сделала вид, будто рассматривает его под каким-то интересным углом, а сама украдкой вытирала слезы. У нее за спиной принцесса жаловалась на то, что не может найти какие-то письма, и бросилась куда-то их искать. Тогда Стефани опустилась на низкий покатый стул у камина, где часто сиживала императрица, и дала волю своему долго сдерживаемому отчаянию. Вдруг она почувствовала, как на плечо ей легла чья-то рука.

— Что случилось, дитя мое? — Это была Евгения. Стефани в смущении вскочила на ноги, торопливо присела в реверансе и заплетающимся языком попросила прощения, но Евгения не дала ей так просто отделаться.

— Ну-ну, — мягко, но настойчиво проговорила она. — Я ведь с самого начала говорила вам, что, если у вас возникнут какие-нибудь трудности или неприятности и вы не будете знать, как с ними справиться, я буду вам вместо матери. Почему вы плачете? Вы заболели? Вас кто-то обидел? — И гневно нахмурилась. — Надеюсь, вы не из-за мужчины плачете? — Когда же Стефани кивком подтвердила это предположение, Евгения с тяжелым вздохом обняла девушку за плечи. — Заклинаю вас, никогда не проливайте слезы из-за мужчин. Ни один из них не стоит ни единой женской слезинки. Кто этот негодяй, который причинил вам столько страданий?

— Он не негодяй, — страстно возразила Стефани. — Это я была полной дурой и своим поведением настроила его против себя.

— Давайте-ка присядем, и вы мне все расскажете.

Защищенная зеленым шелковым экраном от исходившего от мраморного камина жара, Стефани села на табурет рядом с императрицей и рассказала ей все с самого начала — с момента их первой встречи в Фонтенбло, когда она увидела молодого человека, такого красивого, что, казалось, он пришел из ее самых безумных грез, до их столкновения в коридоре несколько минут назад. Практичная Евгения, которая знала, с какой целью император познакомил двух своих крестников, сказала, что знает превосходное средство, как можно все исправить.

— Вы будете сопровождать меня сегодня на моей ежедневной послеобеденной прогулке. Пьер будет в моей охране. У вас окажется масса возможностей наладить отношения.

Все случилось так, как и обещала Евгения. Пьер охотно ответил на первую робкую улыбку Стефани, не догадываясь, что от его улыбки у нее сердце перевернулось в груди, а позже, когда прогулка закончилась, они даже немного поболтали, прежде чем Стефани бросилась вдогонку за императрицей. С того дня он снова стал ее повсюду сопровождать, танцевал с ней на балах, сидел на концертах и спектаклях, всегда под присмотром той или иной сопровождающей ее дамы. Порой эта его обязанность немало его развлекала, но он с нетерпением ждал, когда же наконец она выберет себе подходящего кавалера и он сможет снова приходить и уходить, когда ему вздумается, не считаясь с ее капризами.

Стефани любой его взгляд, слово или улыбку сохраняла в памяти и потом тщательно обдумывала, принимая все это за серьезные ухаживания. Она могла бы выбрать себе любого из тех многочисленных молодых людей, которые проявляли к ней интерес, но ей никто был не нужен. Никому из них так не шла форма, никто так прямо не держался в седле, никпо так не улыбался и не откликался с такой готовностью на ее природное чувство юмора, ни у кого не мелькала эта озорная искорка в глаза, когда она чувствовала себя будто раздетой под его взглядом и ее начинали терзать греховные мысли. Иногда в его неизменно любезном обращении с ней ей мерещилось то, чего там не было, например, когда он тактично попытался убедить императрицу исключить ее из числа тех, с кем она собиралась посетить «Ля Петит Рокетт», детскую тюрьму, имевшую мрачную репутацию.

— Чепуха! — резко возразила Евгения. — Христианский долг мадемуазель Казиль — принимать участие в благотворительности. Ваше беспокойство заслуживает похвалы, но оно здесь неуместно.

Он ничего не ответил, но пошел рядом со Стефани вслед за императрицей и ее свитой, которые собирались осмотреть это хмурое заведение. Евгения, которая приготовилась к худшему, даже вообразить себе не могла, что здешние условия настолько ужасны. Лицо Стефани сразу же приобрело пепельный оттенок, как только начался обход, но она старалась не отставать от других и была благодарна Пьеру, когда он взял ее за локоть, чтобы хоть немного поддержать. Пятьсот детей, осужденных в основном за кражи — хотя кое у кого за спиной были преступления и пострашнее, — содержались и этих стенах. Эти юные преступницы, среди которых были и малолетние, вряд ли понимали, за что они оказались в ужасных одиночных камерах, лишенные возможности видеть друг друга и находить хоть какое-то утешение в общении. Даже когда их выпускали во двор, обнесенный высокими стенами, на ежедневную непродолжительную прогулку, они вяло шагали, опустив головы. Многим дамам из императорской свиты стало плохо, и они вынуждены были уйти. Но Евгения, которая любила детей, думала только о том, как они страдают, поэтому, не обращая внимания на страшную вонь и возможность злобных выпадов, настояла на том, чтобы ей дали поговорить с кем-нибудь из обитательниц этих камер. Поборов приступ дурноты, Стефани проследовала за свитой. Сердце ее сжалось, когда самые маленькие стали протягивать к ней свои ручонки, и встала на колени, не боясь испачкать свой роскошный наряд, чтобы подозвать их к себе. Она терпеливо пыталась завязать разговор с детьми, которых ужасные условия довели почти до слабоумия, и не моргнула глазом, когда остальные стали выкрикивать ей непристойности. Уходила Стефани в состоянии крайнего изнеможения. От нее не укрылась бледность императрицы, но Евгения, как обычно, не думала о себе, хотя от пережитого испытания говорила едва слышным голосом:

— Вы отлично справились, дорогая моя. Я горжусь вами. Мы еще вернемся сюда вдвоем с вами, а пока я намерена сделать все, что в моей власти, чтобы улучшить участь этих несчастных детей.

Это была высшая похвала, и Стефани оценила ее по достоинству, хотя слова императрицы утратили всякое значение после комплимента, сделанного ей Пьером.

— Ты очень мужественная, Стефани. Удивительно мужественная. Ты прекрасно понимала, что любая из этих малолетних преступниц может наброситься на тебя без предупреждения. Снимаю перед тобой шляпу.

Весь остаток дня ей казалось, что она летает, как на крыльях. Вскоре все узнали, что императрица вознамерилась изменить условия быта «Ля Петит Рокетт», и многие ее поддержали, хотя нашлись и недовольные — вечно она вмешивается не в свои дела! Стефани не могла не сравнивать ее с Марией Антуанеттой, чей образ особенно притягивал Евгению. Стефани видела, что Евгения обладает тем же несчастливым даром наживать себе врагов, как и Мария Антуанетта.


Газеты ежедневно сообщали новые подробности о конфликте между Турцией и Россией. Турки выиграли битву при Четати, но через три дня российские войска вторглись в Добруджу. Катрин не разделяла возросшего страха Луизы, видя в возможном вовлечении в эту войну Франции доказательство величия своей страны, и по-прежнему упорствовала в своем нежелании переезжать на новую квартиру.

— Пусть сперва женится на тебе, чтобы никто не смог тыкать в тебя пальцем, — советовала она.

Луиза вздыхала, измученная спорами. Наверное, на всем свете не было второй такой упрямой женщины, как Катрин.

У Пьера кончилось терпение. Он подал прошение о помолвке, в котором указал адрес на улице Ленуар, в надежде, что разрешение не заставит себя долго ждать. В военных кругах все уже понимали, что вступление Франции в войну с Россией — лишь вопрос времени, и хотя ему очень хотелось показать себя в бою, он мечтал как можно скорее стать мужем Луизы. Разговор с полковником на следующий день прошел без осложнений. Пьер заявил, что ему необходимо жениться на молодой девушке, живущей в приличном районе, сироте, которую всегда пристально опекали, и чье доброе имя не вызывает ни малейших подозрений. И как раз в тот момент, когда он решил, что сейчас полковник возьмет перо и поставит на бумаге свою подпись, тот сложил заявление и отложил его в сторону.

— Я позабочусь о том, чтобы его величество сегодня же ознакомился с вашей просьбой.

— Разве в этом есть необходимость? — сухо спросил Пьер, всерьез обеспокоенный. — То, что я — крестник императора, никогда официально не учитывалось в моей армейской службе. Зачем делать исключение в таком деле?

У полковника был весьма довольный вид.

— Из-за особого назначения. Считаю своим приятным долгом уведомить вас, капитан де Ган, что вы включены в список офицеров, отобранных для принятия командования эскадроном Са-Гард, который сейчас формируется.

В любое другое время Пьер пришел бы в восторг: Са-Гард — специально сформированные элитные кавалерийские войска, в обязанности которых входила личная охрана императора, а также несение караула и службы, что давало им как военное, так и социальное преимущество над всей остальной французской армией. Он знал, что по своим физическим данным соответствует всем требованиям — он крепкого сложения и высокого роста, но даже не надеялся на подобное повышение.

— Я вас поздравляю, — продолжал полковник. — Так что, как видите, император должен лично удовлетворить ваше прошение о помолвке.

Оставалось только надеяться на лучшее. Пьер ужасно злился на Катрин за то, что она так глупо медлила с переездом на другую квартиру. Он бы уже давно дал делу ход так, чтобы это прошение не попалось на глаза императору. Ему казалось, что Луиза уж слишком печется о Катрин. Ничего, когда они поженятся, он проследит за тем, чтобы она оставалась под их крышей ровно столько, сколько потребуют приличия.

Император с улыбкой взял со стола прошение Пьера, но, увидев имя невесты, впал в ярость.

— Об этой помолвке не может быть и речи. — Непроницаемое лицо императора подчеркивал грозный тон его голоса. — Это настолько неприемлемая партия, что даже не заслуживает дальнейшего обсуждения.

Официальный тон, каким это было сказано, достаточно свидетельствовал о настроении императора. Пьер стоял, выпрямившись, хотя челюсть у него слегка выдвинулась вперед.

— Я прошу разрешения оспорить этот пункт, сир. Я люблю эту женщину и ни на ком больше жениться не хочу.

Луи Наполеон не спеша взял со стола доклад, выбрав самое существенное.

— Не исключено, что родители этой молодой особы не были женаты. Она уже много лет живет под одной крышей с женщиной сомнительной репутации и с четырнадцати лет занимается шитьем. Аренду за квартиру, в которой она проживает, оплачивает некий капитан де Ган. — И он презрительно швырнул на стол его заявление. — И ты будешь отрицать, что она еще не стала твоей любовницей?

На это ему был дан упрямый ответ:

— Я хочу, чтобы она была официально объявлена моей невестой.

— Она что, брюхата? Поэтому ты хочешь поступить как честный человек и жениться на ней?

У Пьера засверкали глаза.

— Нет. Я хочу жениться, потому что люблю ее.

Луи Наполеон немного смягчился:

— Я нисколько не сомневаюсь, что ты любишь ее. Все мы когда-то любили женщин, которые для нас очень много значили, но которым мы не смогли бы оказать честь носить наше имя и привилегию рожать нам законных наследников. Подобный брак положит конец твоей военной карьере и твоей общественной жизни. — Он пристально посмотрел на молодого офицера. — Ты действительно готов не только расстаться с армией и со своим новым назначением в Са-Гард, но и наплевать на свои обязанности в час, когда наша страна находится на краю войны?

Пьер стиснул зубы так, что у него побелели скулы.

— Нет, сир, я только прошу позволения жениться. Моя преданность императору и Франции останется неизменной.

— Я в этом уверен. Если ты пойдешь в этом вопросе против моей воли, это будет равноценно измене.

— Сир! — воскликнул он в яростном протесте.

Луи Наполеон пожал плечами и поднялся с кресла.

— Согласен, это слишком сильное заявление, но как еще я могу расценивать подобное несоблюдение субординации? Этим браком ты унизишь себя, семью де Ганов и — самое главное — опорочишь связь со мной и со всем, что я представляю. Подобного нельзя допустить. Я запрещаю тебе жениться на этой женщине.

Исход короткой и жесткой стычки был ясен изначально. Его крестник стоял бледный и уничтоженный, непроизвольно сжимая рукоятку своей сабли.

— Не думай, что твоя маленькая гризетка не поймет твоего положения, — сказал Луи Наполеон мягко. — Поймет. И, осмелюсь сказать, гораздо лучше, чем ты сам. Без кольца эти женщины также сговорчивы, как и с ним. В конце концов, ты ведь уже приготовил для нее любовное гнездышко, и я буду последним, кто станет ссориться с тобой по поводу столь разумного шага. — Он надеялся, что его слова возымеют нужный эффект. Ему не хотелось, чтобы его крестник считал его бесчувственным. Наверное, надо было давно дать понять Пьеру, что ему уже нашли подходящую жену в лице Стефани Казиль. Если бы не желание самой Стефани, все было бы по-другому, но, по словам Евгении, девочка безумно влюблена в Пьера и готова выйти за него хоть завтра. — Расслабься, Пьер, — сказал Луи Наполеон. — Этот трудный узел надо развязать раз и навсегда. Я больше никогда не вернусь к этому вопросу, хотя сейчас мне и хотелось бы поговорить с тобой подробнее о браке. Поверь, я прекрасно понимаю чувства мужчины, не имеющего сына, когда на горизонте маячит война, но тебе не нужно далеко ходить, чтобы найти для этой цели молодую женщину, которая, как я знаю, сильно в тебя влюблена и к которой ты можешь испытывать привязанность.

Пьер посмотрел на него с каменным выражением лица.

— Я не понимаю, о чем вы, сир.

Луи Наполеон неторопливо ходил по кабинету, покручивая кончик уса.

— Я говорю о Стефани. Я с самого начала обязан был найти ей подходящего мужа, который обеспечил бы ей полноценное существование, во всех смыслах этого слова, поэтому ничего удивительного, что мой выбор давно остановился на тебе. — Он не стал говорить, что мадам де Ган тоже считает это хорошей партией, не зная, что Пьер догадался об этом с самого начала. — Я ни в коем случае на тебя не давлю, тем более сейчас, когда тебя снедают муки разочарования. Я просто хочу, чтобы тебе было известно о моем желании. Отпрыск благородного семейства может жениться только по расчету, чтобы обеспечить здоровье и благосостояние женщины, которая будет рожать ему детей, а со Стефани ты еще и обретешь радость любви.

— Возможно, императрице не понравится, если такая молодая фрейлина из ее свиты будет замужем, — не своим голосом сказал Пьер.

Его крестный уверенно улыбнулся, и нафабренные кончики его широченных усов поднялись кверху.

— Императрица будет вне себя от радости. Ты получишь наше с ней благословение.

Пьер нисколько не поколебался в своем решении. Что бы ни случилось, он не отпустит Луизу, даже если их союз не будет скреплен словами брачного обряда. Он любит ее. Она принадлежит ему. И он предпримет все возможное, чтобы она осталась с ним.


Через четыре дня после указа о формировании Са-Гард Франция и Британия объявили войну России. Все отпуска была автоматически аннулированы, было предписано находиться в состоянии боевой готовности тем полкам, которые еще не отправились в зону военных Действий. Это означало, что просьбы о помолвке, поданные офицерами, будут отложены в долгий ящик, и Пьер мог пока не рассказывать Луизе о решении Луи Наполеона. Она видела, как он подавлен, но неверно истолковала причину и пыталась приободрить его тем, что небольшая задержка в венчании не имеет большого значения, если они все равно будут вместе до конца жизни. Эти нежные уверения еще больше растравляли его душевную рану и пробуждали доходящую до отчаяния страсть и страх потерять ее.

Луиза старалась не показывать, что она живет в постоянном страхе из-за его предстоящего ухода на войну. Пока офицеры Са-Гард только привыкали к своим новым обязанностям, и Пьер, по очереди с другими, спал на пороге императорской спальни и неизменно сопровождал императора, куда бы тот ни отправлялся. А поскольку этому элитному эскадрону французской армии самой судьбой была уготована честь в первую очередь отличиться на этой войне, и Луиза, и Пьер, хоть и не говорили об этом, но оба прекрасно понимали, что уже скоро небесно-голубые мундиры Са-Гард выстроятся на поле битвы. Она не давала волю своим страхам, чтобы не испортить каждую проведенную с ним минуту, и с удвоенной готовностью отвечала на каждую его шутку радостным смехом, и с каждым их свиданием становилась ему все ближе и роднее.

Стефани подобной сдержанностью не отличалась. Как только она услышала, что часть эскадрона Са-Гард отправят на войну, она немедленно отправилась к императору. Он принял ее в кабинете императрицы, где любил сидеть, разговаривая с женой и куря сигары, к которым имел чрезмерное пристрастие. Оба радушно ее приняли, и Евгения предложила ей сесть перед ними на козетку. Поговорив немного на другие темы, она открыла им цель своего посещения.

— Я умоляю вас, сир, не отправляйте Пьера на войну, — стала она упрашивать своего крестного. — Я лучше сама поеду туда в качестве маркитантки, чем допущу, чтобы ему грозила какая-нибудь опасность.

Луи Наполеон улыбнулся.

— Как бы ты ни была очаровательна в униформе этих женщин, выхаживая раненых солдат и доставляя на фронт провизию, боюсь, что выполнить твою просьбу невозможно. Больше ни слова. Пьер не поблагодарил бы тебя за это.

Ее зрачки расширились от страха.

— Но он же — ваш крестник. Его могут убить или ранить.

Луи Наполеон был непреклонен.

— Кроме того, он — солдат. Пусть проявит свой героизм.

Вскинув руки в отчаянной мольбе, Стефани обратилась к Евгении:

— Мадам! Я вас умоляю.

Лицо Евгении было сурово.

— Будь он мой собственный сын и пожелай сражаться за Францию, я бы перевернула небо и землю, только чтобы помочь ему в этом.

Стефани медленно опустила руки на колени, сцепила пальцы и сидела, покачивая головой, стараясь прийти в себя.

— Если он умрет, я умру тоже, — хрипло прошептала она.

После ее ухода Евгения спросила мужа:

— Разве имя Пьера в списках?

Луи Наполеон кивнул, доставая очередную сигару из золотой коробки, которая стояла подле него на столе.

— Я случайно узнал, что он уже давно рвется в бой. К тому же ему не повредит уехать на время из Парижа. У праздных молодых людей сверхъестественный дар усложнять себе жизнь. Пусть немного повоюет с русскими, это поможет ему определить истинные ценности жизни.


Вслед за мартом пришел апрель, холодный и необыкновенно насыщенный. Каждый новый день Луиза принимала как подарок, как возможность снова увидеться с Пьером. Он же старался заполнить их время так, чтобы ни у него, ни у нее не было ни одной свободной минуты серьезно поговорить или задуматься о будущем. У них были ложи в «Гранд-опера» и «Опера-Комик», они ходили во все театры, от «Комеди Франсез» до «Буфф-Паризьен», танцевали ночи напролет в кафе «Англез» и заказывали себе поздний ужин, состоящий из самых необычных и экзотических блюд, в прославленном «Вефуре» или экзотическом «Мезон Доре». Его негодование пылало столь же яростно, как и его страсть к ней. Ее прекрасное лицо и фигура повсюду приковывали к себе взгляды, и он еще никогда так не гордился ею.

Вовлеченная в этот бесконечный круговорот наслаждений, Луиза напрягала фантазию, чтобы хоть как-то разнообразить свой скудный гардероб; ей повезло, когда Уорт отдал ей черную шелковую сетчатую накидку и юбку, отвергнутые покупательницей, которой не понравилась их отделка. Уорту надоели одни и те же украшения, и он создал переливающуюся одежду, расшитую черными агатами. К сожалению, женщинам, привыкшим к перьям и лентам, это казалось чересчур эксцентричным, но Луиза была в восторге. Когда они с Пьером танцевали, агаты сверкали на разлетающейся материи, как поток черных бриллиантов, создавая тот самый эффект, которого добивался Уорт. Для дневных свиданий она часто меняла отделку на своих шляпках. На день рождения Пьер пришел в их квартиру со шляпной картонкой в красно-белую полоску, на которой значилось имя мадам Виро, личной шляпницы императрицы. Внутри Луиза обнаружила самую последнюю модную новинку — шляпу с широкими элегантными полями из шелка светло-кораллового оттенка, отороченную вьющимися кремовыми перьями, с развевающимися фиолетовыми лентами. Издав восхищенный крик, она тут же ее надела, разбросав во все стороны папиросную бумагу, а Пьер стоял и широко улыбался, радуясь ее восторгу. Она радостно кружилась перед зеркалом, склоняя голову то так, то эдак, чтобы рассмотреть шляпу под всеми углами, и, наконец, бросилась его целовать. Ей казалось порой, что это время останется самым счастливым в ее жизни, время, озаренное огнями ночного Парижа и светом свечей, блеском агатов и брызгами шампанского, время, насыщенное ароматом духов, которые он дарил ей в хрустальных флаконах, время страсти и нежности и самых сладостных слов любви, какие только может услышать женщина.

Однажды вечером Пьер пришел без предупреждения. Зная, что дежурства отменяют редко, она ощутила болезненный укол в сердце. Одного взгляда на его лицо было вполне достаточно, чтобы ее страхи подтвердились.

— У меня важные новости, — серьезно сказал он.

Луиза стояла неподвижно, прижав руки к сердцу. Когда он снова попытался что-то сказать, она затрясла головой и помогла ему снять шинель. Потом взяла его за руку и повела в комнату. Она осторожно подтолкнула его к стулу и опустилась на пол у его ног, на шелковые складки своей раскрывшейся юбки.

— Теперь я готова.

Пьер нежно провел по ее щеке костяшками пальцев.

— Завтра я уезжаю на фронт. Это — наша последняя встреча перед долгой разлукой.

Она зажмурилась, ощутив весь ужас сказанного. Этого она и страшилась, но все равно надеялась, что, когда эта минута настанет, она найдет хоть какое-то утешение и поддержку в том, что будет уже его женой. Время пролетело слишком быстро.

— Когда ты узнал? — спросила она дрожащим голосом.

— Приказ пришел сегодня утром.

— Сколько у нас времени?

— Очень мало. Максимум два часа.

Луиза опустила голову, пытаясь перебороть отчаяние. Она не должна испортить оставшееся у них время бессмысленными слезами.

— Я благодарна за каждый дарованный нам миг.

— Нам нужно многое обсудить. Если со мной что-нибудь случится…

Она стремительно вскинула голову, широко раскрыв глаза.

— Не говори так!

Пьер улыбнулся:

— Я скажу по-другому. Никто не знает, сколько продлится эта война. Мой банкир получил инструкции удовлетворить любую твою просьбу. В случае моей смерти ты будешь обеспечена до конца своих дней.

У Луизы вырвалось рыдание, и она зарылась лицом в его колени. Он гладил ее по волосам, потом встал со стула и поднял ее с пола. Придерживая любимую одной рукой, он полез и карман жилета и достал крошечную бархатную коробочку. Она со щелчком открылась, и внутри, на малиновом атласе, Луиза увидела золотое обручальное кольцо и усыпанный бриллиантами перстень. Он купил это для того дня, который так и не настал. Она произнесла еле слышным сдавленным шепотом:

— Я буду носить перстень, пока ты снова не вернешься домой.

— Пожалуйста, надень их сейчас для меня. Позволь мне надеть их тебе на палец. Я хочу запомнить их на твоем пальце. Хочу знать, что ты принадлежишь только мне.

Она не могла ему отказать. Они встали лицом друг к другу в свете лампы, и по комнате протянулись их длинные тени. Пьер надел Луизе на палец золотое кольцо с таким обожанием, что женщина ощутила, как растворяется в нем всем своим существом.

— Я люблю тебя, моя дорогая Луиза. Единственная моя навсегда.

Он нежно поцеловал ее, и они с любовью прижались друг к другу, слившись в долгом поцелуе. Потом они улеглись на ее узкую кровать и снова целовались, уже не сдерживая яростного желания. Он еще никогда не был так чуток, близость расставания добавила их страсти жару и остроты, и эти сумасшедшие смелые ласки еще долго преследовали его на войне бесконечными ночами.

Пьер накинул шинель, и они попрощались в последний раз. Он снова крепко прижал ее к себе и поцеловал с такой жадностью, как будто надеялся этим последним поцелуем утолить голод, который будет мучить его на войне. Сделав сверхчеловеческое усилие, он вышел, а она выбежала за ним на лестничную площадку, схватив лампу. Он оглянулся в последнюю секунду из темного колодца прихожей, потом вышел на улицу и снова обернулся через плечо, глядя, как она стоит, залитая светом лампы, и чувствуя, как этот образ наполняет все его сердце. Он не знал, увидятся ли они вновь.

Луиза медленно вернулась к себе в комнату. Закрыв дверь, она прислонилась к ней и постояла так несколько минут. Потом села и сняла перстень, чтобы снять золотое кольцо — его она будет носить на цепочке на шее до тех пор, пока Пьер не вернется домой. Она снова надела перстень на палец, и бриллианты засверкали при свете лампы. Она будет носить его как талисман, охраняющий любимого от всех опасностей сражения.

Луиза не видела, как он уезжал из Парижа. Она рассчитывала отпроситься у Уорта, чтобы проводить Пьера, но дел в магазине было очень много, в ателье ее ждали клиентки. Когда стрелки часов доползли до двенадцати, ее охватило чувство непреодолимого одиночества. Она знала, что эшелон увозит его от Парижа все дальше и дальше. На войну. Под русские пушки. На крымский фронт.

12

Порой Луизе казалось, что Париж позабыл о том, что идет кровопролитная война. Ничто не умаляло его веселости, его растущей роскоши и пышных придворных приемов. Кринолины становились все шире, количество рюшей и оборок удваивалось и утраивалось, не отставая от возобладавшего надо всем легкомыслия. Казалось, весь город превратился в одну яркую светящуюся карусель, которая все быстрее и быстрее набирала бешеные обороты, заданные гедонистическими настроениями парижан и тех, кто стекался в Париж.

Прошло уже больше года, как Пьер уехал в Крым, а боевым действиям по-прежнему не предвиделось конца. Вместо Парижа с его смехом, песнями и льющимся рекой вином, французские солдаты были вынуждены в своем легком обмундировании переносить все тяготы суровой русской зимы. Луиза регулярно писала Пьеру. Он получил ранение в сражении при Инкермане, но недостаточно серьезное, и его не отправили домой. Хотя Пьер уверял Луизу, что уже полностью понравился, она чувствовала по его письмам, что он не в состоянии справиться со своим угнетенным состоянием духа.

«Теперь я понимаю, на что было похоже отступление Бонапарта из Москвы, — писал он, когда стояли особенно сильные морозы, — но, слава богу, причины нынешних поражений кроются не в этом. Иногда я с трудом верю, что видел что-то, кроме этой войны. Неужели я когда-то жил в Париже? Неужели вдыхал аромат цветов на Елисейских Полях? Или все это был сон, предшествовавший страшной реальности пробуждения? Но потом я вспоминаю тебя, нашу любовь, и рассудок возвращается ко мне вместе с душевной болью».

Луизе ужасно хотелось увидеться с ним, она отчаянно скучала по нему. Слава богу, в магазине Уорт не давал ей ни минуты передышки, перегружал работой, как никогда ранее.

Но не только Луиза сбивалась с ног. Уорт с Мари работали наравне со всеми, если не больше. Утром они всегда приходили в магазин первыми, несмотря на то что жили неблизко. Мари по-прежнему вставала очень рано, чтобы одеться как можно элегантнее и красиво уложить волосы, и уже в половине девятого была в ателье, почти никогда не имея возможности присесть вплоть до закрытия магазина. Многие платья Уорта демонстрировались теперь на стоявших в ателье манекенах, но ей все равно по многу раз на дню приходилось переодеваться в наряды для показа, и Луиза часто помогала ей, если не была занята чем-то другим. Мари с мужем, как правило, уходили с работы последними, потому что всегда находилось еще какое-нибудь неотложное дело. Сознавали это работодатели Уорта или нет, но он стал сердцем их торговли. Уорт знал все товары, поступавшие и распродававшиеся, и держал в своих умелых руках все бразды правления. Его известность распространилась не только в Париже, но и в коммерческих кругах других регионов Франции, где его справедливо называли проницательным и перспективным дельцом. Луиза с интересом наблюдала за тем, какие крупные масштабы приняло производство отделочного агата — и все это благодаря ему! Те клиентки, которые когда-то презрительно отвергали агат, теперь просили отделывать им свои платья. Но Уорт уже изобретал что-то другое, сейчас он просил позументщиков изготовлять ему специальную бахрому, заказывал особым образом переплетенные ленты для окантовки и сотни метров канта с золотой нитью, благодаря чему оборки на платьях смотрелись так, будто их обмакнули в жидкое золото. Изобретательность Уорта была безгранична.

Луизу всегда глубоко возмущал тот факт, что все почести за сделанное Уортом, достаются его хозяевам. «Мезон Гажелен» продолжал завоевывать репутацию своими элегантными нарядами и передовыми идеями, которые ни разу не зародились в стенах кабинета его владельцев. Луизе хотелось иметь много денег, чтобы предложить Уорту открыть совместное предприятие, ателье в хорошем районе. Иногда неожиданная, и довольно весомая, помощь в финансовых делах поступала от клиенток. Они, правда, сами об этом не догадывались, когда переговаривались в примерочных со своими родственницами или подругами, но Луиза внимательно слушала их разговоры о подъемах и падениях курсов валют в коммерции и промышленности, все запоминала. Однажды некая приятная и дружелюбная дама обронила, что у ее мужа есть своя доля в концессии, выделенной на строительство канала в Суэце, по ее словам, замысел был грандиозный. Луиза, набравшись мужества, спросила, насколько перспективны будут вложения в это предприятие, когда компания будет организована. Дама, удивленная и заинтригованная подобной осведомленностью Луизы, уверила ее, что вложения должны окупиться. На следующей примерке дама подсказала Луизе, куда можно вложить деньги на данный момент, совет показался Луизе весьма разумным. Порой ей казалось, что она похожа на белку, припасающую орешки на зиму.

Пьер никогда не интересовался ее планами. Она знала, что он не одобряет ее желания заниматься пошивом одежды, хотя успешная жена нисколько не повредила бы ему в глазах света. Луиза мечтала достичь всего сама, ей хотелось утвердиться в этом мире, чтобы исправить то, что она не знала своего отца и почти ничего не знала о своем происхождении.

О жизни своей матери, лионской ткачихи, Луиза поведала Уорту еще в первые дни их знакомства, рассказала, как в течение веков развивалось их дивное мастерство, стоявшее теперь на грани вымирания. Вероятно, Уорт вспомнил эти рассказы и неожиданно проявил интерес к обедневшей лионской промышленности. Хотя, возможно, эта мысль появилась у него, когда он рассматривал костюмы на портретах в Лувре, одежду какого-нибудь персонажа прошлого, гордо щеголявшего в костюме из лионского шелка, рисунок которого напоминал те же «глаза и уши», какие он давно увидел у себя на родине.

Уорт заказал несколько полотнищ с традиционным рисунком, который уже больше ста лет не появлялся в витринах магазинов. Довольный результатом, он съездил в Лион. Ему казалось святотатством, что лионские ткачихи, некогда славившиеся тем, что ткали шелк для французских королей и королев, сидят без работы, почти не получают заказов на самые дивные материи, какие когда-либо производились. И он заказал несколько рулонов, стал шить из них платья, которые намеревался выставить на стенде Гажелена и Обиге на большой Универсальной выставке, которая должна была состояться этим летом в Париже, где посетители со всего мира смогут насладиться видом его узоров на лионском шелке.

В числе присланных из Лиона особых заказов оказался белоснежный шелк, чистый как первый снег, из которого должны были сшить нижнюю юбку под платье, которое было окутано некой таинственностью. Фасон заказала одна из молодых фрейлин императрицы, но не для себя, а для другой дамы, у которой не нашлось времени, чтобы прийти самой. Платье должно было быть простым, легким и изящным, вроде того, в какое наряжалась Мария Антуанетта, когда изображала молочницу с золотыми ведрами в Малом Трианоне. Луиза не знала, сказали ли Уорту имя этой дамы, но думала, что сказали. Но догадаться было нетрудно, хотя, пока Луиза проверяла и складывала дорогую материю, предназначенную для платья, которое будут шить личные портные этой дамы, никто ни словом, ни жестом не выдал, что знает о том, что платье предназначено для императрицы. Луиза сожалела, что подобная секретность не позволит Уорту получить публичного признания в Тюильри, что было бы равноценно получению императорского покровительства, которым не так-то просто заручиться, выполнив один-единственный заказ.

Это Стефани подала идею, чтобы фасон для платья разработал «Мезон Гажелен». Император поручил художнику Винтерхалтеру написать Евгению в окружении ее любимых фрейлин, и они до бесконечности раздумывали над тем, какое платье должно быть на ней надето, но ни одна идея, предложенная ей ее личными портнихами, ее не удовлетворила. Наконец Стефани, вспомнив изысканную простоту платья, в котором она видела мадам Уорт, предложила обратиться за помощью в «Мезон Гажелен». Евгения состроила гримасу при мысли о том, чтобы позволить какому-то магазину посягнуть на ее высокие требования, но, после того как ее окончательно разочаровала очередная партия эскизов, согласилась с предложением Стефани. Та объяснила Уорту все необходимые требования. Она очень удивилась, когда вместо целого вороха эскизов, выполненных профессиональным художником, Уорт вручили ей один-единственный.

— И это все, мсье Уорт? — холодно спросила она.

— Этот эскиз воплощает в себе все перечисленные требования, — вежливо ответил он.

«Какое несносное самомнение!» — подумала Стефани. Она нисколько не сомневалась, что Евгения будет не менее ее раздосадована, но ошиблась. Евгения была благодарна за то, что ей не пришлось просматривать кипу разнообразных рисунков, и объявила, что это именно то, что ей нужно. Этот сказочный наряд с оборками и складками из белого тюля поверх шелка, прошитый лентами бледно-сиреневого цвета, вызывал в воображении летний день. Его нужно было надевать, украсив волосы у висков букетиками настоящих фиалок. Неудивительно, что Винтерхалтер решил написать императрицу протягивающей такой же букетик крошечных цветов одной из своих фрейлин. И Стефани вновь оценила проницательность Уорта. Все знают, что фиалки — любимые цветы императрицы, она любит все оттенки их цвета, которые Уорт воплотил с таким изяществом в этом воздушном платье. Стефани решила, что, как только сможет, отправится к мсье Уорту. Ей нужна была достаточно добротная и вместе с тем элегантная одежда, которая годилась бы для дальней дороги. Она еще никому не говорила, что хочет поехать к Пьеру в Крым.


Стефани часто писала Пьеру письма, сообщая новости о его знакомых, последние сплетни, которые могли бы показаться ему любопытными, подробно перечисляла всякие забавные происшествия. Судя по его ответам, хотя и нерегулярным, он ценил ее внимание, но в его письмах были только самые искренние уверения в преданности. Она полагала, что мужчина, которому грозит опасность погибнуть на войне или стать инвалидом, не будет связывать молодую женщину обещаниями, ведь они могут привести только к разочарованию и сердечным мукам.

Мысль поехать к нему созрела у нее уже давно. Ей казалось страшной несправедливостью, что только женам нескольких очень высокопоставленных офицеров разрешили навестить своих мужей, а потом ей на глаза попалась заметка в газете. Некий англичанин, мистер Томас Кук, возглавил поездку в Крым, и они со спутниками, находясь в горах, имели возможность воочию наблюдать очередную баталию, развернувшуюся внизу. Если ничего не выйдет, она воспользуется услугами этого мистера. Стефани все-таки надеялась, что ее крестный отец разрешит ей поехать в Крым. Она была уверена, что он с радостью выдаст ее замуж за Пьера. Она знала, что всю жизнь будет любить только его.

К концу июня стало известно, что Евгения ждет ребенка. После двух выкидышей ей требовалось соблюдать удвоенную осторожность, она нуждалась в особом уходе, поэтому все ее фрейлины, в том числе и Стефани, помогали ей переживать этот сложный период. Придворные шепотом передавали сплетни о том, где и как произошло зачатие. Это случилось через некоторое время после возвращения императорской четы из Англии, куда они ездили с официальным визитом, и где, как было известно, они счастливо провели время и завязали подлинно дружеские отношения с королевой Викторией и принцем Альбертом. Видимо, Евгения еще долго переживала свою радость, осознав, что муж ее по-прежнему любит, несмотря на все свои измены, и ненадолго поверила, что он исправился.

В августе британская правительница и ее супруг нанесли ответный визит, приехав в Париж. Визит имел огромный успех. Все улицы и бульвары Парижа были завешаны гирляндами в честь королевы Виктории и принца Альберта, все радостно их приветствовали. Уорт с Мари, питавшие сильнейший интерес к подобным событиям, нашли хороший наблюдательный пост, откуда видели, как чета вышла из поезда. По дороге домой Уорт вспоминал, как отвратительно была одета королева.

— Мало того что она нацепила эту соломенную шляпку, которая ей вовсе не идет, и несла этот ядовито-зеленый зонтик, — восклицал он на ходу, — так еще на этой безобразно громадной сумке у нее был вышит пудель! Пудель!

— Но ты же слышал, как она с гордостью сказала кому-то, что этого пуделя вышила ее дочь, — мягко вставила Мари. — По-моему, это так трогательно.

Уорт громко застонал. У него были свои представления о том, как должна быть одета первая леди великой нации. И вышитые пудели совершенно исключались.

На стенде «Мезон Гажелен» на Универсальной выставке, которую несколько раз посетила императорская чета, была представлена придворная накидка, создавая которую Уорт ориентировался на королев, императриц и принцесс. Из старинного белого муара, с роскошной вышивкой золотом, она должна была изящно ниспадать с плеч. Судя по количеству пришедших после этого писем с гербами, можно было не сомневаться, что он надолго установил на нее моду среди особ королевской крови. Мсье Гажелен и Обиге получили первую премию. Уорта даже не пригласили на вручение награды, а его работодатели, купаясь в лучах его славы, приняли все почести из рук самого императора.

Когда лето закончилось, а вместе с ним улеглась вся лихорадочная деятельность, Стефани смогла немного расслабиться и воспользовалась свободным временем, чтобы подготовить все необходимое для поездки в Крым. Она твердо решила, что ничто не воспрепятствует ей навестить любимого человека.

Она не стала называть Уорту маршрут, не желая, чтобы слухи о ее тайном плане подхватили болтливые языки. Даже император ни о чем не должен был знать до тех пор, пока она сама не обратится к нему с просьбой. Она просто сказала портному, что отправляется в путешествие по морю и по суше и что климат там очень холодный.

Мадам Уорт продемонстрировала ей восхитительные дорожные костюмы. Теплые шерстяные платья ярких оттенков вишневого, сливового и кораллового, таинственно мерцающие вечерние туалеты с дополнительной подкладкой, предназначенной для того, чтобы защитить тело от холодных сквозняков, плотная, но элегантная амазонка с теплой накидкой, а также плащ с капюшоном на меховой подкладке.

— Начинайте прямо сейчас, мсье Уорт, — велела Стефани, даже не подумав о том, что будет делать со всем этим ворохом ненужной одежды, если ее мечты не сбудутся.

Каждая примерка сопровождалась радостным возбуждением. Каждый новый наряд предназначался для восхищенного взора Пьера. Она была дружелюбной и стала самой желанной клиенткой в ателье. Луизе особенно нравилось помогать ей в примерочной. Стефани не выказывала ни малейшей раздражительности и нетерпеливости, не издавала громких усталых вздохов и не жаловалась по пустякам. Мадемуазель Стефани Казиль с готовностью расточала похвалы и комплименты и разражалась безудержным заразительным смехом, если что-то было не так, щебетала без устали, сколько бы ни приходилось стоять на одном месте, пока Уорт отрывал рукава или какую-нибудь другую деталь платья, и примерка начиналась заново.

Стефани полюбила мадемуазель Луизу и была счастлива находиться в ее обществе во время бесконечных примерок. Мадемуазель Казиль считала Луизу умной и гораздо более начитанной, чем она сама. Но в музыке у них оказались одинаковые предпочтения, и однажды, когда они обсуждали известную обеим оперу, вдруг одновременно запели одну и ту же арию, в примерочную ворвался Уорт, на лице которого читалось такое возмущение, что, когда он ушел, они громко рассмеялись. Если бы не необходимость держать свою предстоящую поездку в строжайшей тайне, Стефани непременно открылась бы Луизе. Девушки кое-что рассказали друг другу про себя и прониклись взаимной симпатией, когда выяснили, что обе рано осиротели и узнали, что такое быть лишенной в детстве родительской любви, как бы ни старались окружающие возместить утрату.

Наконец настал день, когда гардероб был полностью готов. Стефани импульсивно взяла ладони Луизы в свои.

— Благодарю вас за то, что помогали изготовить для меня всю эту прекрасную одежду, мадемуазель Луиза. Надеюсь, однажды вы так же поможете сшить мне приданое.

Луиза ласково улыбнулась:

— Почту за честь, мадемуазель Казиль.

В течение всех этих недель, когда готовился гардероб, Стефани деликатно наводила справки, расспрашивала жен, чьи мужья находились в Крыму. Наконец она подыскала себе одну вдову, которая должна была туда поехать, чтобы привезти во Францию для захоронения останки своего мужа — это была особая привилегия, дарованная ей императором за отвагу, проявленную ее покойным мужем в бою. Вдова, мадам Элен де Винсен, красивая женщина с темными глазами, которые от печали потемнели еще больше, с готовностью выжалась сопровождать Стефани, если ей разрешат ехать.

— Если будет необходимо, я лично поговорю по поводу вас с императором, — предложила мадам Винсен. — Можно сказать ему, что общество молодой девушки будет мне большой поддержкой в моей печальной миссии.

Император внимательно выслушал Стефани.

— Я люблю Пьера всем сердцем, сир, — сказала она, и от избытка чувств на глазах у нее выступили слезы. — Я никогда вас ни о чем не просила и теперь умоляю оказать мне эту единственную милость. Позвольте мне отправиться к нему. Умоляю! — Она упала на колени подле его кресла, сложив ладони, как при молитве.

— А ты не спрашивала у императрицы, позволит ли она тебе отправиться в это романтическое паломничество? — поинтересовался он, откинув голову и разглядывая потолок, пока затягивался сигарой.

— Нет, сир. Я подумала, что прежде должна попросить позволения у вас, как ваша крестница и подопечная.

Последовала долгая пауза. Ей показалось, что она умрет от напряжения. Потом заметила, как он покосился на нее.

— Так чего же ты ждешь? Я даю тебе разрешение. Советую тебе немедля испросить позволения у императрицы.

С радостным криком Стефани подпрыгнула, схватила его руку и прижала ее к губам. Мадам де Винсен — женщина высокой морали, ей можно поручить присмотр за девушкой, уж она-то не пустит ее на линию фронта и убережет от других нелицеприятных зрелищ. Он сам в молодости воевал и прекрасно знал, какой эффект окажет на капитана появление молодой красивой француженки после долгих месяцев грязи, мерзости и крови. Он больше не опасался его нелепых просьб разрешить ему жениться на своей любовнице. Все идет как нельзя лучше.

Убедить императрицу было сложнее. Она чрезвычайно обеспокоилась, ее волновало, что Стефани окажется в месте, кишащем похотливой солдатней.

— Но мы с мадам Винсен все время будем находиться под личной охраной генерала Боске, — возражала Стефани. — Нас проводят с судна снабжения и потом доставят обратно, когда через несколько дней мы отправимся домой.

Евгения в конце концов уступила, но все равно была необычайно раздражена.

— Только постарайтесь вернуться к тому моменту, когда я окажусь в постели. Мне бы хотелось, чтобы все мои фрейлины были возле меня.

Оставшись одна, Евгения устало прикрыла глаза и откинулась на подушки. Она жаждала родить этого ребенка, жаждала подержать на руках своего младенца и дать выход накопившейся материнской любви, которую она могла выплескивать пока только на своих обожаемых фрейлин. Если бы в ее юном возрасте двое жестокосердных мужчин не разбили ей сердце, то сейчас она смогла бы ответить на ту страсть, которую выказывал ей супруг. Если бы Луи Наполеон терпеливо хранил ей верность, то, возможно, она смогла бы снова стать тем живым непосредственным созданием, каким была когда-то, но дело в том, что в сексе муж был ненасытен, ощущая алчную потребность заниматься этим в любое время дня и ночи, и без зазрения совести пускался в любые любовные авантюры. Еще до свадьбы она слышала, правда, тогда не поверила, что однажды на каком-то придворном празднестве он на глазах у всех куда-то пропал вместе со своей любовницей, и когда через час они вернулись, сильно запыхавшиеся, он объявил всём, что они просто решили немного отдохнуть. Теперь она готова была в это поверить, но, как ни странно, Евгения все еще любила его, хотя он навсегда внушил ей отвращение к мужчинам. Если она родит мальчика, то простит этому крошке его принадлежность к мужскому полу, потому что, родив наследника императорского трона и покончив со своей обязанностью, она сократит визиты супруга в свою спальню.

Стефани отплыла вместе с мадам де Винсен в начале ноября. Путешествие прошло замечательно: погода на Средиземном море была относительно спокойной, а капитан с офицерами судна снабжения оказались предупредительны и вообще составили весьма приятную компанию. Они сошли в суетливом шумном черноморском порту, где их встретил капитан Дегранж. Он выразил соболезнование мадам де Винсен, отметив отвагу ее супруга, которая всем им послужила примером, после чего небрежно поздоровался со Стефани, однако в его глазах читалось восхищение, какое она не раз видела во взгляде других мужчин.

— Капитан де Ган сейчас с вами? — спросила наконец Стефани.

— Нет, но за ним послали, и сегодня вечером вы его увидите.

— Он знает, что я здесь?

Капитан Дегранж покачал головой:

— В официальных приказах не даются разъяснения личного характера, мадемуазель. Ему сообщили, что он должен явиться в штаб генерала Боске, где пробудет в течение трех дней. — Дегранж сдержал улыбку. — Воображаю, как он заинтригован. Завидую тому, что его ожидает столь восхитительный сюрприз.

Под эскортом нескольких конных уланов вдова с девушкой ехали сперва в каком-то старом местном экипаже, который специально подогнали в порт, а потом — верхом на лошадях, впереди волочившегося армейского фургона, груженного их багажом. Стоял мороз, повсюду были снежные заносы, обнажившаяся местами земля была того же серого цвета, что и небо. Они проехали мимо французского военного лагеря, освещенного красно-золотистыми отблесками костров, от которых поднимался дым, но на них почти никто и не взглянул, потому что они были так плотно закутаны, что солдаты даже не догадались, что это женщины. Стефани сильно удручил их оборванный вид: кто-то кутался в одеяла, чтобы согреться, некогда сверкающие краги были грязные и залатанные. На многих были русские шинели и другие предметы одежды, в том числе казацкой, и ей даже не хотелось думать, каким образом они им достались.

По пути им встретился отряд британских солдат, дисциплинированных и подтянутых, прошедших бодрым маршем, но в целом одеты они были не лучше ее соотечественников, если не считать их безупречно белых ремней. Судя по тому, что рассказал ей капитан Дегранж, у британцев условия были гораздо хуже, чем у французов в эту первую ужасную зиму, и, если бы не мисс Найтингейл, то умерших от ранений было бы гораздо больше из-за отсутствия больничного оборудования. Стефани подумала, что плохо приходится и туркам, мимо лагеря которых они проезжали: уж слишком исхудавшие были у них лица, видимо, не только из-за недостаточного питания, но и в силу других невзгод.

Наконец их с мадам де Винсен привезли в деревню, разгромленную в одном из сражений. Штаб генерала Боске располагался в самом большом здании, дважды поменявшем хозяев, пока французы не удостоились всех почестей с падением Севастополя. Расписные потолки и золоченая лепнина еще хранили следы былой роскоши, но из обитых дамастом стен были вырваны канделябры, тяжелая мебель, которую еще не успели растащить, была изранена саблями и мечами, кое-где глубоко в дереве засели мушкетные пули. Но от пола до потолка возвышались пышущие жаром печи, сквозь решетки которых весело поблескивало пламя, и Стефани с мадам де Винсен с радостью сбросили свои тяжелые верхние одежды.

— Я приношу свои извинения за некоторый беспорядок, — криво усмехнулся капитан Дегранж, — но, поверьте, нам предоставят все удобства, и, смею вас уверить, когда вечером сюда вернется генерал Боске, он будет польщен не менее всех нас, если вы присоединитесь к нам за ужином.

Когда мадам де Винсен со Стефани поднялись в свои смежные спальни, их там уже поджидали две горничные, молчаливые крестьянки в обшитых тесьмой белых платках, закрывавших лоб и волосы, очень опрятные и аккуратные. Приплывших путешественниц напоили горячим чаем из самовара, который разлили, положив туда ломтики лимона, в чашки из тончайшего фарфора, видимо, каким-то чудом не попавшиеся в лапы французским и русским мародерам, и подали сладкие белые булочки и крошечные лепешки с тмином.

Не успели они перекусить, как служанки принесли кувшины с горячей водой и стали наполнять походную жестяную ванну, и обе гостьи с удовольствием смыли с себя дорожную грязь. Служанки нагрели на печах большие банные полотенца, в которые и закутали их, как только они вышли из ванной.

Мадам де Винсен, которой хотелось немного побыть одной в часовне, где стоял гроб с телом ее мужа, оделась в траурное платье и ушла, захватив с собой, чтобы почтить память покойного супруга, охапку еловых веток, собранных в его собственном поместье во Франции. Стефани, еще не окончившая свой туалет, дрожала от нервного возбуждения, пока служанка расчесывала ей волосы и укладывала их в локоны. Она решила надеть самое красивое платье из тех, что сшил ей мсье Уорт.

Решив, что ее выход должен быть как можно более эффектным, Стефани не выходила из комнаты, пока не удостоверилась, что мадам де Винсен пришла из часовни, чтобы перед ужином составить компанию офицерам во главе с генералом Боске. Стефани остановилась на пороге комнаты, где собрались офицеры. Все повернулись к ней, наступила глубокая тишина. Присутствующие привыкли к тому, что время от времени сюда приезжали жены высокопоставленных офицеров, но все это были дамы одного возраста с мадам де Винсен и далеко не столь миловидные. Теперь каждый мужчина пристально разглядывал девушку в мерцающем платье из медно-красного шелка. В качестве украшений она надела только серьги с жемчугом и янтарем, подарок императора. Ее внезапное появление здесь в ореоле парижской элегантности, о которой они почти позабыли после всех бедствий и мерзостей этой войны, казалось почти неправдоподобным. Тишина длилась всего несколько секунд, но на это время она помогла им позабыть про тот беспросветный мрак, который заполнял их существование в Крыму в промежутках между сражениями и бомбежками, сопровождающимися криками раненых солдат и подбитых лошадей, — горькая цена за тот почет и авторитет, который они завоевали для своего отечества и императора.

Генерал Боске, коренастый и плотный человек, вышел вперед, чтобы поприветствовать Стефани. Он поклонился.

— Добро пожаловать, мадемуазель Казиль. Я хорошо знал вашего отца. Он был прекрасным человеком и храбрым солдатом.

Стефани не помнила, что она отвечала генералу во время этого краткого обмена любезностями. С болезненным чувством разочарования она решила, что Пьера здесь нет. Но когда генерал шагнул в сторону, она увидела Пьера. Он смотрел на нее через плечо, во взгляде застыли недоверие и мрачное веселье, словно с ним разыграли жестокую шутку. Стефани не понимала, как расценивать подобную реакцию, но потом его губы медленно расплылись в улыбке, озарившей его лицо, и у нее уже не оставалось ни малейших сомнений, что он рад ее видеть. Как ей хотелось прижаться губами к любимым губам, но она была уже не той несдержанной школьницей, которая кинулась ему на шею в Фонтенбло. Стефани стояла молча, не шевелясь, растеряв все приготовленные слова, словно утратила дар речи.

— Ты полна неожиданностей, Стефани. Я с самой первой нашей встречи никогда не знал, чего от тебя можно ожидать.

К ней вернулась уверенность. Уголки губ дрогнули в озорной улыбке.

— Что ж, надеюсь, это — самая приятная неожиданность из всех.

Он хмыкнул и близко наклонился к ней.

— Самая приятная. Никто, кроме тебя, не додумался бы появиться на театре военных действий, будто из рукава фокусника, да еще обеспечить мне три дня отпуска.

Она восторженно расхохоталась. Всех попросили к столу. За ужином Стефани была центром всеобщего внимания — болтала с соседями, улыбалась и бросала кокетливые взгляды на тех, кто поднимал за нее бокал, и вообще чувствовала себя примадонной. Рядом с ней был ее дорогой Пьер, а это было самое главное. Когда она сунула ему свою руку под столом, он с такой силой сдавил ей пальцы, что она задохнулась от боли, но он даже не взглянул на нее, делая вид, что с интересом выслушивает своего собеседника. Вцепился, как утопающий за соломинку, подумала она. Стефани поняла смысл этого пожатия: он хочет показать, что она ему отчаянно нужна.


Мадам де Винсен тщательно выполняла свои обязанности старшей наставницы. Она отвечает за благополучие девушки лично перед императором, поэтому выполнит свою задачу во что бы то ни стало, хотя ей не очень хотелось гулять с ними по деревне в лютый мороз или отправляться верхом в безопасный район, чтобы посмотреть на какую-то древнюю крепость, имеющую важное стратегическое значение. Закутанная в такую же широкую меховую накидку, что и Стефани, она мечтала, чтобы эти вылазки побыстрее закончились и она могла бы вернуться в штаб, но упорно каждый раз следовала за ними. Они, по счастью, отбросили мысль посетить осажденный Севастополь в связи со вспышкой холеры, поразившей тамошние войска. Они въехали на холм, чтобы посмотреть издалека на то, что осталось от этого разгромленного города, который совсем недавно сдался союзникам. Если они никуда не выходили, мадам де Винсен тактично сидела поодаль с книгой или вышиванием, в то время как Стефани и ее опасно красивый кавалер разговаривали, но мадам всегда держала их в поле зрения, чтобы они не допустили каких-либо вольностей.

Для них, наверное, время пролетело незаметно, вдова же томилась от скуки. Ей хотелось, чтобы гроб поскорее погрузили на борт, и она уехала бы прочь из этой ужасной страны, где ее любимый муж встретил свою безвременную кончину. Наконец наступил третий, последний день пребывания женщин здесь, и она даже нашла в себе силы порадоваться банкету, который генерал с офицерами устроили в их честь.

Этой ночью вдова спала урывками, мысли о завтрашнем дне и о раннем отплытии не давали ей заснуть, и она беспокойно ворочалась. Вдруг она резко открыла глаза и выпрямилась в постели. Что это за звук? Что так напугало ее во сне?

И мадам де Винсен увидела тоненькие лучики света, просачивающегося из-под двери в соседнюю комнату. Может, Стефани заболела? И тут же вспомнила про холеру. Откинув одеяло, она сбросила ноги на пол, чувствуя, что ее вот-вот охватит паника. Ей так хотелось утром уехать отсюда, ее ужасала перспектива остаться здесь еще на несколько недель с больной девушкой. Еще никогда ей так не хотелось вернуться на родину. Никогда еще Франция не представлялась более надежной, безопасной и цивилизованной, чем сейчас. Она подбежала к дверям и широко их распахнула.

— Стефани! Вы… — Слова застряли у нее в горле. Но они были не голые. Они были не голые, напоминала вдова себе потом снова и снова. Понятно, она не могла судить о том, насколько далеко у них уже все зашло, но все же она не могла поверить, что Пьер де Ган, с его горящим взглядом и чувственным ртом, устоял бы перед женщиной и не дошел бы до физического контакта. Стефани, на лице которой читались испуг вперемежку с вызовом, сидела, прислонившись к подушкам и подобрав под себя ноги, а ее соски бесстыдно выпирали из-под батиста белой ночной сорочки. Пьер тоже был на кровати, правда, сидел на краешке, засунув руки в карманы стеганого халата и поставив на пол одну босую ногу. У него на лице застыло выражение сдержанной злобы, хотя оба не проявили ни малейшего удивления. Теперь у мадам де Винсен не осталось ни малейших сомнений, что они отпрянули друг от друга, услышав скрип половиц. В приступе отчаяния она беспомощно воскликнула, чуть ли не срываясь на визг: — Что же скажет император?

Она рухнула в кресло, закрыв лицо ладонями, и разразилась слезами. Она услышала, как Стефани начала истерически хихикать от ярости и унижения.

На следующее утро, в половине девятого, генерал Боске и все его офицеры стояли по стойке смирно, отдавая честь увозимому гробу, накрытому трехцветным знаменем. Мадам де Винсен, уже в седле, грациозно склонила голову и поехала впереди, сопровождавшие их конные уланы тронулись вслед за ней. Стефани, верхом на каурой кобыле, скакала рядом с Пьером, который должен был проводить их на корабль, а потом вернуться к себе в часть.

Мадам де Винсен смотрела вперед, не замечая раскинувшегося по обеим сторонам пустынного ландшафта с покрытыми снегом лощинами. Вся поездка теперь представлялась ей сплошным кошмаром, а эта дрянная девчонка теперь не только не сможет дать ей утешения, когда она нуждается в нем больше всего, но только усугубит ее страдания. Если император когда-нибудь узнает, что она не справилась со своими обязанностями дуэньи, она будет навсегда опозорена в его глазах, и он сочтет ее недостойной дарованной ей привилегии, а это опорочит и честную память ее мужа. Если бы не это, она не стала бы молчать. Было и другое тяжкое обстоятельство, не дающее покоя ее чувству ответственности. Когда безумные хихиканья только усилили ее рыдания, Стефани, надо отдать ей справедливость, пришла в себя и стала сокрушаться по поводу того, что причинила ей такое огорчение. Но окончательно вдову успокоил капитан, невольно раскрыв свою способность очаровывать, перед которой она не смогла устоять. Мадам де Винсен решила, что больше никогда не будет разговаривать со Стефани.

Перекусив в гостинице, они вновь сели в наемный экипаж, который когда-то привез их сюда, и отправились к последнему пункту назначения. Они подъехали к причалу уже на закате и видели, как из фургонов помогали выбираться несчастным раненым, которых потом заносили по сходням на носилках. Это были люди, потерявшие конечности или ставшие недееспособными, которых нельзя было вылечить и снова отправить на фронт. Стефани пробрала дрожь, не имевшая ничего общего с морозным ветром, приносившим с собой вихри снега с Черного моря. Она в последний раз обняла Пьера на прощание.

— Умоляю, берегись. Не допусти, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

Он хмуро смотрел на нее.

— Война скоро кончится. Худшее уже позади, ты же слышала, как генерал Боске говорил о попытках перемирия с обеих сторон. Разве я допущу, чтобы что-то помешало мне безопасно вернуться на родину, во Францию, где меня столько ждет? — И он поцеловал ее без всякой нежности, почти со злостью. Последнее, что она видела, — это как он поскакал прочь от пристани, совсем не в том направлении, в каком поскакали уланы.

Уже на борту она попыталась завязать разговор с мадам де Винсен, с которой у них была общая каюта, но та упорно молчала, и Стефани в конце концов оставила всякие попытки. От той приятной дружественной атмосферы, которая сопутствовала им на пути сюда, не осталось и следа. Но желающих поговорить было много. Стефани предложила свою помощь судовому врачу, переполненная жалостью при виде страданий раненых, которые теснились в плохих условиях в каждом свободном уголке судна. Врач поручил ей кормить тех, кто был не в состоянии сделать это сам, а у санитаров появилось время на другие процедуры. Когда мадам де Винсен справилась с морской болезнью, она тоже стала оказывать посильную помощь. Для Стефани было серьезным испытанием, когда несколько пациентов умерло от ран, и их пришлось хоронить в море, но она не показывала своего смятения ради остальных, которым хотелось, чтобы она подбодрила их своей улыбкой и разговорами. Все, что она испытала, увидела и услышала за время своего путешествия, сделало ее старше, мудрее, грустнее и счастливее, чем она была до поездки в Крым, и ей казалось, что она уже никогда не будет такой же легкомысленной и беззаботной, как когда-то. Она полагала, что лучше узнала себя и Пьера. Этого пыл о вполне достаточно, чтобы не сожалеть о проделанном путешествии. Стефани сожалела о том, что в последнюю ночь их пребывания в штабе излила свой гнев на эту несчастную неловкую женщину, чье несвоевременное вторжение было продиктовано самыми благими намерениями.

В Марселе ей удалось немного утешить мадам де Винсен, которую пришлось поддержать, когда один из носильщиков поскользнулся на сходнях и на какой-то ужасный миг показалось, что их ноша полетит сейчас в море. В поезде мадам де Винсен поблагодарила Стефани за внимание, проявленное ею в тот момент. Всю дорогу до Парижа они время от времени переговаривались.


Стефани вернулась в Тюильри, жизнь там была еще веселее и экстравагантнее, чем когда-либо, или казалась таковой по сравнению с мрачными сценами войны, которые она наблюдала совсем недавно. Несколько дней Стефани не находила себе места, вся эта незатронутая войной роскошь казалась ей волшебной и нереальной. Когда на банкетах подавали одно экзотическое блюдо за другим и вино лилось рекой, она вспоминала голодные лица солдат, и кусок вставал ей поперек горла.

Но постепенно она снова привыкла к своему окружению, многие были рады ее возвращению, особенно императрица, которой не терпелось показать Стефани крошечные вещицы с затейливой вышивкой, приданое будущего наследника. Вместе с богато разукрашенной колыбелью, подаренной ей Парижем, оно будет скоро выставлено на всеобщее обозрение.

В длинной бесконечной очереди желающих посмотреть на эти красивые вещицы стояла и Мари Уорт. Она сама ждала второго ребенка. Правда, императрица могла разочаровать своего супруга и всю нацию, если родится не мальчик.

Луиза, отправившаяся вместе с ней посмотреть на приданое новорожденного, не могла не сравнить ежедневный труд Мари с тем временем полного бездействия, ухода и покоя, которым наслаждается императрица. Охваченный энтузиазмом, Уорт часто забывал о том, что его жена стала больше уставать. Но Мари никогда не жаловалась.


Однажды днем Луиза, возвращаясь после обеда, заметила посетителя с круглым пакетом в руках, выдававшим цель его прихода. Портных осаждал бесконечный поток изобретателей расширителей кринолинов, которые в большинстве своем были нелепы и непрактичны. Посетитель стоял спиной к ней.

— Вы хотели видеть мсье Уорта? — спросила Луиза.

Он резко повернул голову:

— Луиза! Черт побери!

Она изумленно ахнула:

— Уилл Расселл! Когда ты вернулся в Париж?

Он радостно засмеялся.

— Я приехал чуть больше часа назад. Как я рад видеть тебя снова.

— Я тоже очень рада, столько времени прошло. — Его едва можно было узнать — гладко зачесанные светлые кудри, дорогой костюм. Он, пожалуй, тоже был удивлен и, схватив Луизу за плечи, внимательно осмотрел ее с ног до головы.

— Ну и шик! Ты выглядишь очень элегантно в этом черном шелковом платье служащей, моя девочка. — Он схватил ее за руку и приподнял брови, не увидев обручального кольца. — Так ты еще не замужем? Неужели все мужчины в этой стране ослепли? — Широкое золотое кольцо, сверкнувшее на его пальце, говорило, что сам он уже сделал роковой шаг в брачную жизнь.

— Это вопрос времени, — призналась Луиза, и ее лицо озарилось счастьем. — После открытия Мирной конференции в Париже вопрос о перемирии в Крыму займет всего несколько недель или даже дней.

Уилл состроил сочувственную гримасу.

— Так твой жених участвует во всей этой заварухе, да? Что ж, у французов условия были лучше, чем у британцев. Я должен был отправить легкому отряду кое-что из теплой одежды, которая шьется на моей фабрике, но после ужасного обстрела со стороны русских мало кто остался в живых и необходимость отпала. Как зовут твоего жениха? В каком он полку? — Он удивился услышав, что она выходит замуж за офицера из Са-Гард, и одобрительно присвистнул: — Тебе должно доставаться только все самое лучшее, не так ли? Но ему здорово повезло. — Уилл огляделся. — А где же мсье Уорт? Хочу сделать свои дела, а потом мы с тобой сможем пообедать где-нибудь и отпраздновать нашу встречу.

— Я поищу его. — Луиза торопливо сделала несколько шагов, но потом остановилась и посмотрела на него через плечо. — Как будто только вчера расстались, а ты так изменился, вид у тебя очень преуспевающий. Я рада, что у тебя все хорошо.

Расселл широко улыбнулся, проводил Луизу взглядом, пока она не скрылась в той части ателье, где располагались примерочные. Дела у него шли хорошо, а вот с женитьбой ему не повезло. Все два года своего пребывания в Париже он был влюблен в Эллен Монкрифф, после возвращения она стала еще желаннее. Ее отец, правда, заставил его подождать еще год, пока он снова не обосновался у себя на родине. Свадьба, которую Монкриффы устроили своей дочери, была невероятно пышной — четыреста человек гостей и многоярусный свадебный торт в три фута высотой. Эллен, очаровательная в своем воздушном белом атласе и кружевах, упивалась каждой минутой, не желала отпускать гостей.

Потом он понял почему. Ей хотелось выйти замуж только ради того, чтобы насладиться этим днем и статусом замужней женщины, а также превзойти своих подруг в благоустройстве дома и по уровню жизни. Но жены из нее не получилось. Их первая брачная ночь обернулась катастрофой. Изнеженная и избалованная безграничной родительской любовью, от природы скромная и застенчивая, она вступила в брак, не зная ничего, что должна была знать. Уилл скоро понял, что она — одна из тех пустых женщин, которые одержимы себялюбием, и его чувства к ней в период его ухаживания только питали ее эгоизм, отвечать ему взаимностью Эллен не могла, ее сердце оказалось таким же холодным, как и ее тело. Если бы ему не хотелось иметь сына, он бы реже ложился с ней в постель, но Уилл все еще надеялся в глубине души, что со временем сможет пробудить в ней любовь.

— Мистер Расселл? Мне сказали, что вы хотели меня видеть. — Уорт стоял перед ним. Он говорил по-французски, но Уилл, зная, что он его соотечественник, ответил по-английски.

— Здравствуйте, сэр. Я приехал в Париж показать вам мое запатентованное изобретение, которого пока еще никто не видел. Думаю, оно покажется вам весьма интересным.

Уорт раздраженно нахмурился. Луиза сказала ему, что визитер бегло говорит на галльском наречии, и он обиделся, что Уилл Расселл решил вести беседу на английском. Уорт старался больше не говорить по-английски, когда этого можно было избежать. Как и большинство новообращенных (в его случае эта была всепоглощающая любовь к своей новой родине), он немного переборщил в своем рвении. Постепенно Уорт стал считать себя даже более французом, чем сами французы. Он думал, производил подсчеты и даже мечтал на французском, который считал теперь своим родным языком. Артистичный от природы, он перенял галльскую жестикуляцию. Его интересовало только то, что было связано с Францией. И Уорт решил отказаться от изобретения англичанина, который заговорил с ним не по-французски.

— Сомневаюсь, — ответил Уорт по-французски. — Насколько я понимаю, вы хотите показать мне кринолин, а я перевидал их все.

— Довольно уверенное заявление, мистер Уорт. Мое изобретение и близко не стояло рядом со всей этой проволочной белибердой и с тяжелыми металлическими клетками, которые буквально пригвождают женщин к земле. О нет. Я придумал нечто совсем другое. Тонкие стальные обручи, скрепленные лентами и увеличивающиеся в диаметре от талии до низа. Легкие, как часовая пружина. Впрочем, если вам это неинтересно, не смею больше отнимать у вас время. — И он повернулся, собираясь уйти.

— Постойте! — вскрикнул по-английски Уорт. — Почему вы обратились в первую очередь ко мне?

Уилл обернулся и ответил:

— Гажелен и Обиге славятся своими передовыми идеями в области моды. Полагаю, скоро они станут первыми.

Уорт невольно скривился и поджал губы. Всегда одно и то же. Все почести за его изобретательность достаются хозяевам магазина, а те на каждом шагу вставляют ему палки в колеса. Ему приходится сражаться за каждую новинку, за каждую свежую идею, каждое усовершенствование, а признание, в конечном итоге, достается не ему.

— Хорошо, мистер Расселл. Я посмотрю на вашу часовую пружину.

Самодовольно улыбнувшись, Уилл перешел наконец на французский:

— Мудрое решение, мсье Уорт.

Когда Уорт увидел макет изобретения, он сразу же понял, что все его проблемы с кринолином решены. Оно не только избавит женщин от громоздких нижних юбок и подкладок, но и позволит расширить кринолин. Этот надоевший всем колокол можно будет раздвинуть как веер! Какой прекрасный каркас под его платья! Как по нему будет струиться ткань! Он уже не мог дождаться, когда это попадет в его мастерские.

— Я хочу, чтобы нижний обруч достигал шести ярдов в окружности, — объявил Уорт, представив, как раскинутся по нему минимум десять ярдов ткани, которые со всеми своими рюшами, оборками, петлями и сборками обретут совсем иной, необъятный размах.

— Шесть ярдов! — Уилл был удивлен, но он никогда не оспаривал заказов. — Сделаю.

Уорт, так же как и Уилл, прекрасно сознавал, что, если быстро запустить эти обручи в производство и успеть захватить рынок прежде, чем за них примутся имитаторы, что случится неизбежно, то можно заработать целое состояние.

Но Уилл запросил за свой товар высокую цену, на что имел полнейшее право, поэтому Уорту надо было проконсультироваться с владельцами магазинов. Не желая понимать, какую прибыль они извлекут, став обладателями исключительных прав на изобретение во Франции, мсье Гажелен и Обиге не хотели входить в расходы. Уорта приводила в отчаяние их недальновидность, и, будь у него необходимый капитал, женщины покупали бы обручи, усыпанные бриллиантами, если б он счел это необходимым.

Уилл был очень доволен. С помощью «Мезон Гажелен» он не только наводнит Париж своими обручами, но и за время предоставленной им отсрочки у него появится возможность выпустить свой товар в невероятном количестве, чтобы захватить мировой рынок.


Вечером Уилл заехал к Луизе домой, где снова увидел Катрин. Он принес с собой по охапке гардений для них обеих и большую бутылку шампанского и настоял на том, чтобы открыть ее тотчас же. Потом он повел их ужинать к Доре, что для Катрин, ни разу не бывавшей в таких роскошных заведениях, было волнующим опытом, а в Луизе пробудило бы болезненные воспоминания, если бы шумный многословный Уилл, находившийся в превосходном расположении духа, был бы хоть чем-то похож на Пьера.

Расселл намеревался как можно скорее уладить свои дела и сразу же уехать из Парижа. Но на следующий день было воскресенье, и у Луизы был выходной, поэтому Уилл отложил свой отъезд. Утром они отправились на прогулку, смешавшись с толпами других гуляющих.

— Ну и шик! — восклицал он. Просторные улицы произвели на него огромное впечатление. Он похвалил множество недавно разбитых парков и открытых площадей, но особенно восхитился тем, что снос невзрачных построек в окрестностях Нотр-Дам позволил открыть миру этот великолепный памятник средневековой архитектуры. Они также осмотрели отреставрированный достроенный Лувр.

Днем Уилл нанял двухместную закрытую карету и сам повез Луизу в Булонский лес, который был наводнен веселой кавалькадой повозок со светскими людьми. Здесь собирался весь цвет общества во главе с императрицей, сюда приезжали и дамы дерзкого полусвета, чьи кучера и лакеи в напудренных париках и пышных ливреях мало чем уступали выезду самой императрицы. Луиза обратила внимание, что самые элегантные женщины, будь то куртизанки или благородные дамы, стали носить платья нового оттенка голубого, получившего название «пепел Севастополя», готовясь таким образом к встрече с возвращавшейся из Крыма армией-победительницей. У себя в примерочной Луиза подгоняла десятки ярдов всевозможных материй этого оттенка и не уставала поражаться способности Уорта делать так, чтобы на каждой женщине такое платье смотрелось как уникальное.

В тот вечер Луиза и Уилл рано поужинали в тихом месте. Со вчерашнего вечера у Уилла настроение сильно изменилось. Вчера вечером они все втроем жизнерадостно обменивались новостями и со смехом вспоминали прежние времена. Но в это воскресенье они с самого утра делились друг с другом подробностями своей личной жизни. Луиза рассказала ему, как впервые встретила Пьера, он — о том, как преданно дожидалась его Эллен те два года, что он провел в Париже. Ему так же не терпелось узнать о ее успехах в мире моды, как и ей — о его достижениях в Лондоне, хотя к тому моменту, когда им принесли заказанное фирменное блюдо, она стала понимать, что говорит в основном она, а ей еще очень о многом хотелось расспросить Уилла.

— Расскажи мне поподробнее, как ты начинал, когда вернулся в Англию, после того как мы ушли от мадам Камиллы, — попросила она, пока официант поливал куски розовой лососины нежным зеленым соусом. Когда официанты ушли, Уилл ответил на ее вопрос:

— Прежде всего я открыл небольшую фабрику в одном полуразвалившемся здании лондонского Ист-Энда, где установил запатентованные мною швейные машинки и — признаюсь — посадил за работу дешевую рабочую силу, потому что это была единственная возможность как-то начать. Одежду шили все-таки довольно модную и хорошего покроя. Кроил поначалу сам, иногда приходилось работать по двадцать часов в сутки. К сожалению, дела шли неважно, у меня на складе скопились целые штабеля одежды, и я чуть было не обанкротился. Но тут мне в голову пришла одна мысль: отобрать четырех самых хорошеньких швей и нарядить их в лучшее из того, что у меня есть. А потом я всюду ходил вместе с ними и просил их пройтись перед потенциальными покупателями.

Уилл не стал рассказывать во всех подробностях, сколько хлопот ему принесли эти девушки, но его творческий подход к демонстрации своей продукции с их помощью принес ему много заказов, что позволило нанять дополнительных рабочих и запустить фабрику на круглосуточную работу, а в конце года он уже смог перебраться в более просторное помещение. С тех пор дела пошли в гору, и сейчас его товар пользуется большим спросом на рынке. Жалобы молодых женщин на тяжелые необъемные кринолины и в то же время ревностное желание до конца дней своих следовать именно этой моде, натолкнули его на мысль создать устройство, которое позволило бы им с большей легкостью манипулировать своими юбками.

— Первая партия обручей будет доставлена в «Мезон Гажелен» к концу этой недели, — твердо пообещал он.

— Мне просто не терпится их увидеть, — выдохнула Луиза, восхищенная его успехами.

Он поднес бокал к губам и задумчиво глянул на нее.

— Ты говорила, что тоже шьешь одежду. По эскизам Уорта?

— Нет, я теперь и сама их придумываю. Он, конечно, должен одобрить эскиз, но пока еще ни один из них не отверг, разве что предложил кое-какие незначительные изменения. Я всегда к нему прислушиваюсь. Он меня столькому научил. Он — гений. Будь он скульптором, то стал бы вторым Микеланджело. А если бы он стал художником, Лувр заполонили бы его шедевры.

Уилл поставил бокал.

— Хм. Щедрая похвала.

Уловив скептическую нотку в его голосе, Луиза решила его убедить:

— Почему ткань не может быть таким же материалом для художника, как мрамор или краски? Уорт может из куска ткани сделать все, что угодно. Ткань оживает под его пальцами. Многие его платья — бесспорно произведения искусства.

Но Уилла больше интересовали не столько таланты Уорта, сколько ее собственные.

— Твоя одежда кажется мне достаточно изысканной. Я заметил, как тебя сегодня осматривали женщины. Мужчины тоже, но по другой причине. Если бы ты не собралась замуж, я предложил бы тебе поехать в Англию работать у меня. Ты придала бы моей одежде парижский шарм.

Луиза посмотрела на него.

— А разве ты не хотел предложить мне то же самое, уезжая тогда из Парижа?

Уилл пристально взглянул на нее.

— Вообще-то хотел. Мне показалось, что мы бы здорово сработались. К сожалению, тогда я не мог предложить тебе ничего конкретного. Теперь могу.

— Значит, Катрин была права. Она тогда спросила меня, согласилась ли бы я уехать с тобой.

— А ты согласилась бы?

Луиза медленно покачала головой:

— Я не смогла бы бросить Париж. Я чувствую, что моя судьба связана с этим городом. И всегда считала, что только здесь смогу быть по-настоящему счастлива.

Он кивнул:

— Понимаю, но если обстоятельства изменятся, или ты вдруг передумаешь, знай, что в Англии для тебя всегда найдется место.

Луиза сама удивилась тому, как дрогнул ее голос:

— Я тронута, Уилл.

Она проводила его на вокзал. Он взял ее ладони в свои, улыбнулся, глядя ей в глаза:

— Надеюсь, мы снова скоро встретимся, Луиза. Я был очень счастлив повидать тебя.

— Я тоже, Уилл.

— Можно мне поцеловать на прощание будущую чужую невесту?

У нее вспыхнули глаза.

— Каждый может поцеловать невесту.

Он поцеловал ее так же, как тогда ночью в мастерской, безудержная страсть его поцелуя перелилась через его жилы в ее кровь. Кондуктор дал свисток, послышался стук последних незапертых вагонных дверей. Отпустив ее, Уилл вскочил на высокие ступеньки поезда, и носильщик с грохотом закрыл за ним дверь. Окно было открыто, Луиза видела, с каким серьезным лицом он махал ей рукой, пока поезд увозил его все дальше и дальше.

В задумчивости она вышла из вокзала и пересекла Гаврскую площадь. Глупо думать о том, что могло бы быть, но она продолжала размышлять о том, что было бы с ней сейчас и как бы вообще все обернулось, если бы очень давно зловредной женщине не пришло в голову ворваться тогда в мастерскую.


Меньше чем через неделю в «Мезон Гажелен» была доставлена в срок первая партия обручей от Расселла. Среди них был один комплект с ярлыком, на котором значилось, что это — в подарок Луизе. Уорт был недоволен, что один из столь желанных каркасов для кринолинов пришлось уступить, но через два дня прибыла вторая партия, а за ней — еще и еще. Он вместе с подчиненными работал не покладая рук и совершенно потерял счет времени, создавая самые пышные и легчайшие платья под кринолин, какие когда-либо носили. Мари надела их первой, умело маскируя расплывшуюся талию бахромой жакетов. Она сказала, что изобретателю следует вручить медаль за то, что он избавил женщин от тяжелейших кринолинов, тем более что в ее положении это было более чем приятно. Луиза же в свободное время шила себе новое платье, надеясь закончить его к приезду Пьера.

Через две недели после перемирия в Крыму у императрицы начались тяжелые роды. Стефани при этом не присутствовала, она вместе с остальными представителями свиты принимала государственных министров и членов семьи, которые должны были войти в спальню в момент рождения ребенка. До Стефани постоянно доносились мучительные крики Евгении. Непереносимая пытка продолжалась и весь следующий день. Все придворные ходили с напряженными озабоченными лицами. Император, мертвенно-бледный, метался, как тигр в клетке, и не мог ни есть, ни спать. Крики Евгении становились все громче.

В начале утра третьего дня это стало вопросом жизни и смерти. Акушерки взялись за работу. Евгения родила крупного здорового мальчика. По всему городу зазвонили колокола, а пушки палили так, что в окнах дрожали стекла.

Когда врачи сказали Евгении, что ей больше нельзя рожать, она испытала огромное облегчение. Это было концом ее супружеских обязанностей.

13

Мари Уорт снова родила мальчика. Счастливые родители окрестили его Жаном Филиппом. Уорт заказал благодарственный молебен, сделал пожертвование в одну из протестантских городских церквей и такую же сумму внес в католический храм. Уорт при любой возможности предавался духовным размышлениям, независимо от того, был ли это кафедральный собор, церковь или часовня, если двери были открыты, он мог посидеть там в тишине и одиночестве, не боясь, что ему помешают песнопения и молитвы. Он прекрасно осознавал свои недостатки и излишнюю самоуверенность, но мирился с ними, полагая, что никто не совершенен. Просто старался быть как можно лучше. Он никогда не сквернословил и не богохульствовал, и, до сих пор преследуемый детскими воспоминаниями о неумеренности своего отца, еще ни разу не выкурил ни одной сигары и не злоупотреблял спиртным. Любовь к Мари переполняла его сердце, тело и душу. Чарльз был счастливым и верным супругом.

Мать Уорта приехала во Францию, желая увидеть своего второго внука. Жизнь миссис Уорт сильно изменилась к лучшему. Сын выделил ей содержание и часто оказывал дополнительную помощь, и она смогла развязаться со своими нелюбезными родственниками. Когда-то она еще лелеяла надежду, что однажды сын вернется в Англию, но теперь, приехав во Францию, окончательно убедилась, что этого никогда не произойдет. Она поняла, что теперь Франция стала его родиной. Франция дала ему все: любимую жену, возможность совершенствоваться в выбранной профессии, а совсем недавно — его сыновей-французов.

— Ты переписываешься с отцом? — спросила мать Чарльза однажды вечером, когда они остались вдвоем — Мари укладывала ребенка спать.

— Да. — В его голосе послышалась холодность. — Он пишет мне время от времени.

— Чтобы попросить денег?

— Только чтобы попросить денег.

— И ты ему присылаешь?

— Да. Слава богу, все эти годы он избавлял меня от своего присутствия, но я не могу допустить, чтобы он голодал.

— Неужели ты до сих пор не можешь его простить? Я давно простила.

Он с нежностью посмотрел на мать.

— Я в этом не сомневаюсь. Ты простила его в тот же день, когда он так позорно сбежал. Нет, не могу. За себя я не таю против него обиды, но я никогда не прощу, что он причинил столько горя и страданий тебе, мама. Отец уже давно исчез из нашей жизни, давай больше не будем о нем говорить. — И Чарльз ловко перевел разговор на другую тему. — Кстати, о письмах из Англии. На днях мне написал мой старый лондонский работодатель, мистер Элленби из «Льюис и Элленби». Он как-то узнал о моем повышении и поздравил меня, пожелал удачи. С тех пор мы время от времени переписываемся.

— Как мило.

— Недавно он поинтересовался, не могу ли я взять на работу сына одного его делового знакомого. — Чарльз внимательно прислушался. — Что-то очень тихо в детской. Хочешь пожелать своим внукам спокойной ночи?

Ничего лучшего он и не мог бы ей предложить. Гастон уже спал, но, войдя в комнату новорожденного, они увидели, что Жан Филипп еще не в кроватке. Он покоился на согнутой руке матери. Мари сидела с сыном на коврике, а тот внимательно следил за развевающимися шарфами из индийского шелка, которыми взмахивала в воздухе Мари. Она с блаженной улыбкой оглянулась на них, сама как ребенок лучась от счастья.

— Мы затеяли такую прелестную игру. Жан Филипп заплакал, когда я стала укладывать его в кроватку, а я просто не могла смотреть на его слезы.

Миссис Уорт заметила, с какой нежной снисходительностью ее сын смотрел на свою жену. Она считала свою невестку прекрасной молодой женщиной и рачительной, истинно французской домохозяйкой, но Мари была ужасно непрактична как мать и не имела ни малейшего представления о том, как следует вести себя с детьми. Она надеялась только, что Уорт сможет привить своим сыновьям дисциплину.

— Он в точности как ты, Чарльз, — ворковала Мари, снова обратив все свое восторженное внимание на ребенка и помахивая у него перед лицом темно-голубым шелком. — Смотри! Он уже любит красивые цвета.

Уорт подошел и, опустившись подле жены на одно колено, обнял ее за плечи, вместе с ней разглядывая ребенка.

— В точности как я, — подтвердил он с гордостью.

Миссис Уорт даже не подозревала, что она была не одинока в своем мнении относительно Мари. Уорт втайне думал так же, просто любил жену слишком сильно, чтобы критиковать ее очаровательные промахи. Луиза тоже считала, что Мари проявляет полнейшее безволие по отношению к своим детям. Но, по мнению Луизы, Гастон с Жаном Филиппом — счастливейшие из детей, родившись в такой любящей семье. Преданность Уортов друг другу не подлежала ни малейшему сомнению, и если они и говорили друг другу резкости, то только когда Мари не нравилось очередное изобретение мужа.


Луиза в последнее время была очень взбудоражена. Она надеялась, что сразу же после перемирия Пьер вернется домой, но только в апреле мирный договор положил конец войне. А потом случилось страшное. Ей написал один из его товарищей, сообщив, что Пьер заболел холерой, которая еще разгуливала в армии, и что он будет сообщать ей о состоянии больного. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем она получила письмо, написанное уже рукой Пьера, по его почерку было понятно, что он еще очень слаб. Он писал, что, как только достаточно поправится, его перевезут в замок на Луару для дальнейшего выздоровления. Он будет часто ей писать. Он любит ее всем сердцем.

В последние месяцы беременности Мари сидела дома, и тогда Луиза демонстрировала платья клиенткам. Какое-то время этот переход от надоевшей рутины доставлял ей большое удовольствие, но ей быстро прискучило стоять и ходить под пристальными взглядами покупательниц, и она уже рвалась снова заняться чем-нибудь творческим. Уорт был ею доволен.

В конце лета Луиза регулярно получала письма из замка де Ганов. Ей не терпелось поскорее встретиться с Пьером, и она была страшно разочарована, что встречу приходится отложить на неопределенное время. Он писал, что у него случился рецидив, поэтому ему продлили отпуск, чтобы он мог отправиться на юг, к солнцу, и там восстановить свои силы. Луиза испугалась, что врачи опасаются за его легкие, и была несказанно рада, что за ним установили должный уход. Она переживет и эту разлуку, главное, чтобы с ним все было хорошо.

Осенний аврал принес с собой груду заказов. Мари вернулась в магазин, поручив Жана Филиппа и Гастона надежной няне, и вскоре снова начала много работать. Под конец дня ей не терпелось поскорее вернуться домой, к своим маленьким сыновьям, и еще никогда такой длинный путь от магазина до дома не огорчал ее так, как теперь. Она думала, как было бы замечательно, если бы они с мужем жили в здании, где располагался «Гажелен», но, к сожалению, свободных квартир в доме не было.

Кринолины на обручах действительно произвели фурор в мире моды. Только мсье Гажелена и Обиге по-прежнему терзали сомнения относительно новых платьев, которые ринулись покупать их клиентки. Они видели, что Уорт постепенно все больше отходит от традиций и стандартов их уважаемого магазина, что его энергия и энтузиазм, как правило, одерживают верх. Эти новые кринолины, последняя новинка моды, вызвали их особенное недовольство. Ведь юбки на этих легких обручах развевались так, что обнажали щиколотки! При сильном ветре уважаемые женщины демонстрировали интимные части своего тела, что влекло за собой вульгарные шутки и непристойные карикатуры в журналах. Владельцы «Мезон Гажелен» мучительно страдали оттого, что Уорт ввел такую безнравственную моду, пользуясь их добрым именем. Они решили, что больше никогда не позволят Уорту ничего экстравагантного, что могло бы бросить тень на репутацию их магазина.

Сам же Уорт был в восторге оттого, что его кринолины на обручах завоевали такую популярность, и в его мастерских стали шить необыкновенно красивые нижние юбки, которые не будут нескромно разлетаться под внезапным порывом ветра. Эпигоны уже стали изготавливать похожие обручи, и по чистому совпадению на рынке даже появились обручи из китового уса, но, что бы ни предлагали производители для поддержания юбки, главная цель была неизменна, а именно — кринолины должны были быть как можно более широкими, и этот новомодный каприз полностью соответствовал тому широкому размаху, с каким жили парижане, пустившиеся в погоню за наслаждениями с легкой руки самого блистательного из всех европейских дворов.

Самые широкие кринолины Мари носила только в магазине, а своим подчиненным Уорт разрешил, в целях удобства, уменьшить окружность, за исключением Луизы, которая, как его старшая примерщица, должна была до некоторой степени выделяться среди остальных служащих.

Она с осторожностью придерживала юбки, когда с наступлением темноты уходила из магазина, не желая запачкать их о грубые стены домов в узком переулке.


Однажды ночью, когда Луиза шла домой в темноте, внимательно следя за дорогой, она не заметила Пьера, наблюдавшего за ней из остановившегося фиакра. Он видел, что она торопилась, и едва не потерял ее из виду. Он бросился вслед за ней, схватил за талию, прижал к своему теплому меховому пальто. Его восторженный поцелуй заглушил ее испуганный крик, и она потеряла всякое представление о времени, как будто они расстались только вчера.

— Как же я по тебе скучал! — выдохнул он и тут же снова поцеловал ее.

Луиза прямо обезумела от встречи с любимым.

— Это правда ты? Я просто не могу поверить.

— Я думал, этот миг никогда не настанет. Ну разве были когда-нибудь в целом мире двое более несчастных людей, которым довелось пережить такую долгую разлуку?

— Она уже закончилась. — Луиза не отводила глаз от его лица, словно не веря, что Пьер рядом, он же, не выпуская ее из объятий, повел ее в поджидающий фиакр.

— Как же я истосковался по тебе. — Он снял с нее шляпку. — Больше никаких расставаний. — Его голос дрожал от волнений. — Скажи, что ты все еще любишь меня так же, как я люблю тебя. Скажи мне все то, о чем мы бесконечно писали друг другу. Я хочу это услышать.

Она бросилась к нему на грудь.

— Я люблю тебя. Очень люблю.

Он крепко сжал ее руки.

— Ты готова пожертвовать всем на свете?

— Да, да. Почему ты спрашиваешь? — Этот вопрос смутил ее. — Что-то случилось?

— Нет, — тихо прошептал Пьер, обнимая ее. — Еще нет. Уже нет. Ты сказала то, что я хотел услышать.

Луиза не спрашивала, куда они едут. Они приехали в квартиру на улице Ленуар. Слуги все подготовили к его приезду и разошлись. Мягким светом горели лампы, в камине плясал огонь.

Эта ночь была незабываемой. Ласки Пьера обостряли каждый ее нерв, но в восторге от этой безудержной страсти Луизе, однако, чудилось, что он ведет себя не совсем так, как всегда. Казалось, он хотел проникнуть ей в самую душу, она, как никогда, чувствовала себя пойманной, побежденной и порабощенной. В судорогах сильнейшего невообразимого экстаза она услышала его сладострастный стон, исполненный полного и окончательного триумфа.

Пьер еще спал, когда на рассвете следующего дня Луиза встала. Она искупалась и оделась, стараясь не шуметь. Прежде чем уйти на работу, она снова подошла к кровати и посмотрела, как он лежит, едва прикрывшись измятыми простынями. Луиза наклонилась и нежно поцеловала его в лоб, надеясь, что он пошевельнется, но Пьер не проснулся. Когда она подошла к двери, ей нестерпимо захотелось вернуться и снова посмотреть на него. Ей казалось, что во сне он отдалился от нее, и чувство острого одиночества пронзило ей сердце. Ругая себя за эти глупости, она тихо закрыла за собой дверь и вышла из квартиры.

Все утро Луиза пребывала в состоянии пьянящего блаженства, как будто выпила за завтраком шампанского, а оно непременно появилось бы за завтраком, проигнорируй она свои обязанности и не явись на работу вовремя. Но девушка не могла так поступить, работая у Уорта.

Уже днем, убираясь в примерочной, она ощутила, как накалилась атмосфера в магазине, что предвещало прибытие важного клиента.

— Кто пришел? — спросила она, передавая платье одной служащей.

— Эта старая ведьма! Мадам де Ган!

Клиентку, которую лично проводил сюда мсье Гажелен, принимал Уорт. Мадам де Ган нетерпеливо осматривалась по сторонам.

— У меня назначена встреча с невестой моего сына! Где она? Приведите ее ко мне.

Луиза пришла в ужас оттого, что ее застали врасплох. Пьер должен был предупредить, что его мать в Париже и готова с ней встретиться. Он, несомненно, так бы и сделал, разбуди она его перед уходом. Ночью они, разумеется, почти ни о чем не говорили, кроме того, что они снова вместе. Она глубоко вздохнула, разгладила воротничок, манжеты и складки на платье, поправила прическу. Но, когда Луиза вошла в зал, мадам де Ган смотрела в другую сторону.

— Вот, наконец, и мадемуазель Казиль! Идет из отдела тканей. Почему никто не сказал мне, что она уже пришла?

Ошеломленно проследив за взглядом женщины, Луиза увидела Стефани Казиль, которая торопливо шла навстречу мадам де Ган.

— Прошу прощения, — извинилась девушка, подойдя к надменной даме. — Я пришла раньше и решила посмотреть последние выставленные ткани. И просто забыла о времени.

— Никогда не извиняйтесь. Даже передо мной. Это унизительно. Теперь объясните мсье Уорту, что вы хотите.

И Стефани обратила на него сияющий взор.

— Мне нужно вечернее платье для официального оглашения помолвки, а также свадебное платье и приданое, мсье Уорт. Самое красивое, какое вы только можете сшить.

Выражение его лица было непроницаемым.

— Большая честь для меня, мадемуазель. Насколько я понимаю, счастливый жених — капитан де Ган?

— Совершенно верно. Мы должны обвенчаться в начале осени.

Ничего не соображая, Луиза вцепилась в занавески на пороге, где она стояла, и комната закружилась у нее перед глазами; она прилагала немалые усилия, стараясь не потерять сознание. Попятившись из зала и оказавшись скрытой от глаз, она прислонилась к стене, закрыла глаза и попыталась успокоиться. Она дрожала, словно температура в помещении вдруг упала ниже нуля. Луиза чувствовала, как силы ее покидают. Две или три служащие подошли к ней, взволнованно спрашивая, что случилось, но девушка не в состоянии была отвечать. Ее руки безвольно опустились, и она погрузилась в темноту. Если бы Уорт в это время не вышел из-за занавески и не бросился к ней, подхватив ее на руки, Луиза размозжила бы голову о псише.

Придя в сознание, Луиза поняла, что полулежит в шезлонге в комнате, специально отведенной для тех, кому стало дурно, рядом с ней сидит Мари.

— Это правда? — выдохнула она в отчаянии, едва шевеля одеревеневшими губами.

Мари придержала ее одной рукой, отложив нюхательные соли.

— Боюсь, что да, Луиза. Дамы уже ушли, но, судя по тому, что они рассказали Чарльзу, мадемуазель Казиль гостила в замке де Ганов, когда капитан поправлялся там после болезни. Несколько дней назад они устроили в честь помолвки небольшой прием. Вчера они оба приехали в Париж, чтобы вернуться к своим придворным обязанностям. Мадам де Ган прибыла вместе с ними, чтобы присутствовать на официальном оглашении, которое состоится на следующей неделе на балу в Тюильри.

Луиза упала на подушки, закрыв лицо рукой, и затряслась от ужасных рыданий. Слезы сострадания навернулись на глаза Мари. Именно этого она опасалась с самого начала, но Луиза не слушала дружественных увещеваний, а иногда, если она была не на работе, на пальце у нее появлялся дорогой бриллиантовый перстень. Мари расстегнула воротник Луизы, чтобы облегчить ей дыхание, и увидела бриллиантовый перстень и гладкое золотое кольцо, которые покоились, прикрепленные к цепочке между грудей девушки. Мари нисколько не сомневалась, что Луиза попалась на старый трюк.

— Я могу хоть что-нибудь для тебя сделать, Луиза? — спросила Мари в полной растерянности.

Та еле слышно пробормотала, покачав головой:

— Ничего. Ничего.

Мари ненадолго оставила ее одну, а когда вернулась, в комнате уже никого не было. К своему изумлению, она увидела, что Луиза снова принялась за работу и сейчас, стоя на коленях, под руководством Уорта подкалывает складки на платье. Луиза была очень бледна, но движения ее рук были четкими, и, судя по всему, она полностью владела собой. Казалось, она специально пытается сосредоточиться на работе, чтобы не рухнуть в ужасную пропасть отчаяния. Мари снова чуть не заплакала при виде чудовищной боли, какую она заметила в неподвижном взгляде измученных Луизиных глаз.


Придя вечером домой, Луиза нашла букет темно-красных роз, доставленных от Пьера, и записку, в которой он выражал сожаление, что она ушла, не разбудив его, а им нужно столько всего обсудить, поговорить об их будущем. Сегодня он не сможет с ней увидеться из-за служебных обязанностей и предлагал встретиться на квартире на следующий вечер.

Записка выпала из ее рук. Луиза сидела, облокотившись о стол и подперев лоб ладонью. Прошло больше часа. Розы увядали, девушка по-прежнему не шевелилась. Она пыталась примириться с предательством Пьера и представить себе свою дальнейшую жизнь без него. Еще никогда в жизни она так не страдала, но она выдержит. Она не станет упиваться жалостью к себе и проливать бесконечные потоки слез. Она и так уже достаточно их пролила. Своими страданиями она теперь расплачивается за собственную самоуверенность: мол, ни один мужчина никогда не сумеет ее обмануть, и она сама будет распоряжаться своей судьбой.

Одному только Богу известно как, но она выживет!

Вечером следующего дня Луиза пришла на назначенное свидание раньше, чтобы опередить Пьера. Слуги захлопотали, но она отказалась снять накидку и шляпу, сразу прошла в гостиную и стала ждать. В камине плясали языки пламени, озаряя комнату мягким светом. Через открытые двери виднелся накрытый на двоих стол, шампанское в ведерке со льдом, а в центре уставленного серебром и хрусталем стола стояла ваза с цветами и горели свечи. Теперь-то она поняла, что он снял эту квартиру для тайных свиданий, для того, чтобы осыпать ее пустыми обещаниями и приходить, когда ему вздумается. Слава богу, что из-за нерешительности Катрин они не переехали сюда до его отъезда в Крым, и ее вновь поразила собственная доверчивость и непререкаемая вера. Размеры предательства Пьера и обмана как до, так и после возвращения, были непостижимы, как расстояние до звезд.

Пьер пришел! Он говорил что-то, снимая с себя пальто, и при звуках его голоса ее сердце пронзили любовь и мучительная боль. Луиза сделала глубокий вдох, собралась с духом и повернулась к нему лицом, когда он легким шагом вошел в комнату, быстро притворив за собой дверь.

— Любимая! Какой великолепный сюрприз, что я уже застал тебя здесь. Почему ты не сняла накидку и шляпку? Давай я тебе помогу.

Она ответила, прежде чем он успел к ней прикоснуться:

— Я ухожу. Я пришла попрощаться. И вернуть это. — Луиза положила на столик золотое кольцо и бриллиантовый перстень, которые держала в руке.

Она еще никогда не видела, чтобы мужчина был так шокирован. Пьер побелел как полотно, и в его глазах отразилась такая боль, что ее оставили всякие сомнения относительно его любви. Но это была не та любовь, которой она ждала. Эта была любовь, которую вполне можно отодвинуть на второй план, любовь эгоистическая, понимавшая только сексуальные наслаждения, в ней не было ничего от той бесконечной нежности и полноты истинной любви, которая связывает мужчину с женщиной.

— Ты узнала! — воскликнул он хриплым голосом. — Но как же это возможно? Ведь оглашения…

— Будущая мадам де Ган заказала себе приданое у Гажелена.

От ужаса у него втянулись щеки.

— Господи! Я понятия не имел, что Стефани там одевается. Я даже и не представлял себе подобной катастрофы. Дорогая моя Луиза…

Она невольно содрогнулась.

— Пожалуйста! Больше никаких нежностей и никакой лжи!

Пьер умоляюще всплеснул руками:

— Ты должна поверить, что я действительно хотел рассказать тебе об этом утром.

Луиза разозлилась:

— Ты должен был сказать мне об этом раньше!

— Нет! — Он схватил ее за руки и, не обращая внимания на то, что она вырывается, обнял ее. — Я не хотел, чтобы в ту ночь нас что-то огорчало. Я ведь так давно тебя не видел. Я хотел провести с тобой несколько прекрасных, ничем не омраченных часов и только потом объяснить, почему я спросил тебя, любишь ли ты меня так, что готова пожертвовать всем на свете.

На секунду Луиза перестала вырываться и гневно уставились на него.

— Так вот когда ты решил сменить мою роль невесты на…

— Не говори так! — Он отчаянно потряс ее, пытаясь заставить замолчать, шляпка слетела у нее с головы и билась о спину, повиснув на лентах. Наконец, осознав, что ведет себя грубо, слегка ослабил объятия, и Луиза смогла вырваться. Пьер больше не пытался ее удерживать. Он с горечью произнес: — Если бы не все эти задержки, мы с тобой обвенчались бы еще до моего отъезда на фронт. Мы слишком затянули, так всегда случается, когда в жизни выпадает редчайший и удивительный шанс.

Он все ей рассказал. Как подал прошение о помолвке, что из всего этого вышло и как он понял, что по прихоти императора его и ее жизнь навсегда изменятся.

— Я надеялся, — продолжал Пьер, — что, пока меня не будет, Стефани встретит кого-нибудь еще, но ни император, ни императрица этого не одобрили бы. Они разрешили ей приехать ко мне в Крым, что само по себе было публичной демонстрацией их одобрения наших отношений. Это могло закончиться только помолвкой.

Он не хотел рассказывать Луизе, что непреднамеренно скомпрометировал Стефани. К тому моменту он уже примирился со своей судьбой. Любой другой мужчина поступил бы на его месте так же. Все бы произошло, но помешало неожиданное вторжение постороннего человека. Верность — не такая уж и важная добродетель, хотя большинство женщин буквально одержимы ею. Луиза — не исключение.

Луиза испытывала только безутешность и разочарование.

— Так, значит, эта помолвка — не итог вашей летней идиллии во время твоего выздоровления, как я сначала подумала. Она была спланирована очень давно. Ты уже знал, уходя на войну, что, когда вернешься, мы не будем вместе.

— Нет, ты не права, — страстно возразил он. — Тогда я рассчитывал, что, если мне повезет и я вернусь невредимым, то мы останемся вместе. Это всего лишь брак по расчету. И ничего другого. Он ничего не изменит.

У нее вытянулось лицо.

— Ничего не изменит? — повторила она, не веря своим ушам.

Он тяжело вздохнул:

— Я прекрасно знал, что со мной случится, если я откажусь. Моей службе в Са-Гард подошел бы конец. Мне пришлось бы бесславно уволиться из армии, нарушив дисциплину, я вызвал бы неудовольствие императора. Ты хоть понимаешь, что бы это для меня значило?

Она уныло кивнула.

— Да, — еле слышно прошептала она.

Пьер приободрился, решив, что сумел хоть как-то оправдаться в ее глазах, и подошел ближе.

— Ты ведь уже надевала мое кольцо, оно уже было на твоем пальце, и там оно и должно находиться. Я всегда буду считать тебя своей настоящей женой, единственной моей возлюбленной, и ты всегда будешь получать все, что пожелает твое сердце. — Он взял кольцо и перстень со столика, на который она их положила. Луиза не заметила этого, так как стояла, отвернувшись и прижав пальцы к губам, чувствуя, что вот-вот потеряет самообладание. Пьер осторожно приблизился еще на один шаг, теперь он уже мог дотянуться до нее рукой. — Если тебе надоела эта квартира, я выстрою тебе дом, какой захочешь, или куплю любой приглянувшийся особняк, может быть, в Сен-Жермене или…

Он уже взял ее руку, она почувствовала, что Пьер нащупывает ее палец, желая надеть на него кольцо.

— Нет! Нет! Нет! — Луиза с такой силой выдернула руку, что кольцо выскочило у него из руки, сверкнув, перекрутилось в воздухе, упало на пол, отскочило и закатилось куда-то. Несколько ужасных мгновений ей казалось, что он сейчас ее ударит, чувствуя, как от него волнами исходят задетая гордость, тщеславие, ярость и гнев. Его лицо и глаза напомнили ей неистовых революционеров, ее соотечественников, которых известные художники изображали с безумным взором и раздувающимися ноздрями.

— Проклятие! — закричал он, и на виске и на подбородке у него запульсировали жилки. — Неужели для твоей любви нужно только брачное свидетельство? Что-то я не слышал, чтобы ты упоминала о нем, когда впервые мне отдалась. Это мне… — он ткнул себя пальцем в грудь, — это мне была невыносима мысль о том, что я не смогу быть с тобой до конца своих дней. Неужели я стал меньше для тебя значить только потому, что, не по своей вине, упустил шанс заполучить эту бумажку, которая узаконила бы нашу близость? Неужели все это время ты мечтала только об этой бумажке?

Она отчаянно затрясла головой, сжала кулаки.

— Нет! Нет! Я бы никогда и ни за что тебя не бросила! Я скорее умерла бы. Но ты обязан был сказать мне правду. Я хотела, чтобы ты остался со мной навсегда.

Пьер немного успокоился, и даже на губах появилась еле заметная улыбка облегчения.

— Я твой навсегда. Я люблю тебя. Только тебя. Между нами ничего не изменилось.

Она посмотрела на него со странной жалостью, как будто видела нечто большее кроме гордыни, не терпящей поражений, и знала, какие мучения ему еще предстоит пережить. Сделав усилие, она продолжила так, будто он ничего не говорил:

— Если бы ты сказал мне, что император против нашего брака, мы обсудили бы это вдвоем и вместе нашли бы какой-нибудь выход. Ты бы с честью оставил службу, и мы могли бы уехать из Франции за границу. Хотя бы в Америку или на остров Мартинику, или представляли бы интересы Франции в Мексике. — Что-то мелькнуло у него в глазах, и она поняла, что эта идея приходила ему в голову, но он от нее отмахнулся.

— Я не смог бы бросить родину во время войны, — упрямо заявил он.

Луиза беспомощно пожала плечами, ничуть не сомневаясь в его патриотизме, но просто они уже дошли до той точки, когда им стало не о чем друг с другом говорить. Он любил ее, но недостаточно сильно, чтобы все бросить ради нее, как поступила бы в таких злосчастных обстоятельствах она. На нее вдруг снизошло прозрение, и она поняла, что случайно угадала, почему именно хотел он утаить от нее правду. Даже если бы войны не было, это ничего бы не изменило. И тут сама собой пришла на ум излюбленная поговорка Катрин: все мужчины хотят усидеть на двух стульях сразу. Он — не исключение. Не в состоянии больше это выдерживать, Луиза подняла оброненную перчатку, пытаясь найти в себе силы.

— Я примирилась бы с тем, что ты не можешь на мне жениться. Мы далеко не первые и не последние влюбленные, которым роковое стечение обстоятельств мешает пожениться, но я не могу делить тебя с кем-то, Пьер. Ты недооцениваешь глубину моих чувств, если думаешь, что такое возможно. Неужели ты не видишь, что я не смогу всю оставшуюся жизнь ждать и надеяться, когда ты соизволишь выделить мне час, день или даже неделю или две? Я видела, к чему это привело Катрин. По своей натуре я никогда не смогу занимать второе место.

— Для меня ты всегда будешь на первом месте, — сердито возразил он, вконец выведенный из себя ее желанием бросить его.

Ей было невыносимо смотреть на его лицо, на котором застыло страдание. Луиза закусила губу, изо всех сил пытаясь успокоиться, но ее голос дрожал, она была уже близка к истерике.

— Ради твоей будущей жены и ради того, чтобы я могла начать свою жизнь заново, мы больше никогда не должны встречаться. Мадемуазель Казиль будет тебе прекрасной женой, и можешь быть спокоен, она ничего не узнает о нашей связи ни от меня, ни от моих близких друзей, которым об этом известно. — Слова застряли у нее в горле. Ей безумно хотелось уйти. — Прощай, Пьер.

Из последних сил стараясь гордо держать голову, она торопливо направилась к выходу. Он не попытался остановить ее, но, когда она рывком открыла дверь, из комнаты до нее долетел его отчаянный крик:

— Это не конец. Мы не сможем разлучиться. Вспомни, как мы встретились, потом потеряли и вновь обрели друг друга. Я не верю, что судьба просто так выкидывает подобные трюки. Ты ко мне вернешься. Тебе придется вернуться. И тогда я исправлю все то зло, какое причинил тебе не по своей ноле.

На улице Луиза увидела поджидавшую ее Катрин. Еще никогда в жизни она не была так рада видеть ее доброе лицо. Не говоря ни слова, Катрин нежно обняла Луизу за плечи и повела прочь с улицы де Ленуар. Луиза очень переживала, но не плакала. У Катрин слезы струились по щекам. Она прекрасно помнила, как из ее жизни ушел Анри Берришон. Его она по-прежнему любила. И молилась о том, чтобы такая же безумная любовь не отравила жизнь Луизы.

14

Перед Уортом возникла дилемма. По просьбе Мари он готов был избавить Луизу от необходимости работать с многочисленными платьями из приданого Казиль, и над платьем новобрачной уже работал кто-то другой, но будущая невеста взбунтовалась:

— Я давно обещала мадемуазель Луизе, что именно она будет помогать мне со свадебным платьем и приданым, — твердо заявила она. — Пожалуйста, проследите за этим, мсье Уорт. Она — милейшая девушка, и мы всегда так весело болтаем. Вы же не хотите, чтобы примерки показались мне скучными и утомительными, особенно если учесть размер моего заказа.

Это была замаскированная угроза, что она может отправиться к кому-нибудь другому. Проблему решила сама Луиза, ей передал об этом кто-то, случайно услышавший требование клиентки.

— Я ведь знала, что мне придется помогать мадемуазель Казиль, — спокойно произнесла Луиза.

Уорт внимательно посмотрел на нее. Луиза, бесспорно, очень мужественная девушка. Работала она так же профессионально, как будто ее ничто не огорчало, не было ни слез, ни ссор с другими служащими, что обычно происходило, если кто-то из сотрудниц переживал несчастную любовь или ее бросал жених. Просто Луиза была немного бледнее обычного, под глазами залегли легкие тени, да еще что-то в ней изменилось.

— Благодарю, Луиза. Я ценю твою преданность делу и прекрасно понимаю, что это для тебя значит.

Она только кивнула, не желая выслушивать дальнейшее сочувствие, и снова принялась за работу. Когда переживаешь сильнейший удар, то выражения сочувствия и заботы воспринимать гораздо тяжелее, чем грубость. Луиза даже не представляла, как Уорт будет обращаться с ней позднее. Пока еще никто не знал ее тайны, даже Катрин.

Когда Луиза с ужасом поняла, что беременна, ей захотелось куда-нибудь бежать, только теперь она поняла, что имел в виду Пьер, говоря, что ей придется к нему вернуться. Той ночью, когда они снова воссоединились после полутора лет разлуки, он решил окончательно опутать ее своими сетями, подстроив все так, чтобы она зачала. Он подкараулил ее у магазина, и у нее не было возможности взять с собой ту простейшую вещь, которую должна была использовать, по мудрому совету Катрин, чтобы предотвратить беременность, и Пьер не принял никаких мер предосторожности. А это значит, что он намеренно сделал так, чтобы навсегда ее связать. Когда она узнает, что они не смогут пожениться, все пути к отступлению будут для нее закрыты.

Луиза не могла спать. Шагая по комнате, она пыталась решить, как же справиться с этой новой непосильной ношей. Катрин, конечно, посоветовала бы сделать аборт, но, даже если бы отцом ее ребенка не был мужчина, которого она любила, Луиза все равно не смогла бы отнять у него жизнь. Он был зачат в минуту дикой безудержной страсти. Иначе она будет хуже самки какого-нибудь животного, которая не вскармливает своих детенышей, и больше никогда не сможет себя уважать. Луиза снова сказала себе, что выживет и ее ребенок станет жить вместе с ней. Теперь она будет не одна.

В течение первых двух дней она даже подумывала уложить вещи и поехать в Англию к Уиллу Расселлу. Он предложил ей работу, и потом, она знала, что уж он-то точно никогда от нее не отвернется. Луиза почти решила, что именно так и поступит, но вдруг вспомнила, как он поцеловал ее тогда на вокзале — сладострастно и жадно. Было бы безумием и с его, и с ее стороны втянуться в еще одну ненужную связь. Лучше уж остаться здесь и продолжать работать до тех пор, пока сможет скрывать свое положение, когда же это станет уже невозможным, уедет в какую-нибудь деревню, родит там ребенка и оставит его у хороших приемных родителей до тех пор, пока сама не сможет обеспечить ему необходимое жилье. Слава богу, у нее есть кое-какие сбережения, хотя ей очень хотелось бы не тратить ни единого су из своих вложений, предназначенных на открытие ателье. Пьер ни в коем случае не должен узнать, что его коварный план оплодотворить ее завершился успехом, иначе он не оставит ее в покое и станет требовать, чтобы она вернулась к нему из-за ребенка.

Стефани пришла в магазин на примерку одного из тех платьев, которые заказала по выполненным Уортом эскизам. Стефани была в нижних юбках на обручах, когда в трех высоких зеркалах отразилась вошедшая в примерочную Луиза.

— Как чудесно снова встретиться с вами, мадемуазель Луиза, — восторженно воскликнула Стефани. — Видите? Все так, как я и обещала. Вы, и только вы, будете помогать мне с примеркой этих дивных платьев, которые придумал для меня мсье Уорт. Как вы поживаете? У вас все хорошо? Вы рады меня видеть? Я просто счастлива, что снова вижу вас.

Луиза через силу улыбнулась, с помощью служащей положила на шезлонг платье, которое бережно держала в руках, и только потом ответила:

— У меня все хорошо, благодарю. Не сомневаюсь, что вы будете самой нарядной невестой. — Луиза не испытывала ни малейшей личной вражды к этой милой экспансивной девушке, которая была совершенно не повинна в ее душевных муках, но находиться с ней рядом оказалось значительно труднее, чем Луиза предполагала.

— Взгляните! — Стефани вытянула руку и с гордостью пошевелила пальцами, желая похвастаться золотым кольцом с крупным бриллиантом. — Это обручальное кольцо семейства де Ганов. Вы когда-нибудь видели что-нибудь более великолепное? — И она захихикала. — Или что-нибудь более нарядное? Я бы с гораздо большим удовольствием надела то милое колечко, которое подарил мне Пьер, но пока должна носить это. Мы то и дело над этим подшучиваем. Он говорит, что женится на мне потому, что я полна неожиданностей и ему со мной очень весело. — Стефани снова заразительно засмеялась. — Он, конечно, шутит.

— Конечно, — вяло поддакнула Луиза.

— Он — самый красивый мужчина во всем Париже, — продолжала Стефани. — Ну разве я не умница, что сумела его заманить? Женщины ведь ходят за ним толпами.

Луиза сосредоточилась на том, что расстегивала крючки на платье, которое они должны сейчас примерять.

— Не сомневаюсь в этом. Но вы правы, он действительно очень красивый.

У Стефани поползли вверх брови.

— Так вы его видели? — взволнованно спросила она.

— Да. Он приходил сюда однажды с мадам де Ган. Это было очень давно. — Луиза подняла платье. — Так, а теперь стойте спокойно, а мы с мадемуазель Мишель поможем вам надеть это платье до прихода мсье Уорта.

Они с помощницей подняли юбки переливчатого шелка, цвет которого менялся от розового до лавандового, и Стефани исчезла в их складках. Потом в примерочную вошел Уорт, и тут же, как всегда, стал выражать недовольство каждой деталью платья, так как на первой примерке достичь совершенства было невозможно, а на меньшее он был не согласен. Он против воли внушал Стефани благоговейный трепет. Он был такой величественный, властный и в то же время обаятельный. Уорт безжалостно раскритиковал платье, отдавая своей примерщице бесконечный поток советов, которых больше никто не мог бы понять. Стефани испытала облегчение, когда он вышел из примерочной, велев напоследок заново переколоть некоторые булавки. Стефани и Луиза вновь остались наедине. Стефани много говорила, не замечая, как притихла Луиза, когда она подробно рассказывала ей о своей поездке в Крым и о том, как Пьер, уже собравшись ехать домой, заболел холерой, и как она была счастлива, когда помогала ему выздоравливать в замке де Ганов.

— Я уже была там, когда он приехал домой. Ничто не заставило бы меня уехать! Вы даже не представляете, какой у него был больной вид — кожа да кости, и ходил он с палочкой. Но мы все так хорошо за ним ухаживали, что уже довольно скоро мы с ним смогли выезжать на конные прогулки и навещать соседей, всем хотелось развлечь ветерана. Я им очень гордилась. Вы бывали в Туре? Замок де Ганов расположен неподалеку. А какие там места! Повсюду холмы, леса, виноградники — сколько хватает глаз. У мадам де Ган там есть вдовий дом, и она уже готовится туда переехать, но я думаю, мы с Пьером проживем в замке года два, не больше, хотя нельзя сказать, что поездка туда была скучной. — Стефани продолжала радостно щебетать, наслаждаясь тем, что у нее появилась собеседница одних с ней лет.

Наконец Луиза смогла оставить Стефани на попечение помощницы и уйти. Эмоционально Луиза была полностью опустошена, обессилена, она не представляла себе, как переживет все предстоявшие ей бесчисленные примерки платьев из гардероба Казиль, но придется это сделать. Заказ предоставили с этой оговоркой, и отпираться теперь было нельзя.

Примерка свадебного платья оказалась самым мучительным испытанием. Стефани была так взбудоражена, с таким восторгом предвкушала свое будущее, что ее миловидное личико буквально светилось поверх плотного белого атласа и пышных валансьенских кружевных оборок, которыми украсил Уорт свое творение.

Как-то после одной из многочисленных примерок Уорт настоял на том, чтобы Луиза отыскала сережку Стефани, запутавшуюся в обилии кружев. Зная, что девушка вряд ли успела уйти далеко, Луиза выскочила вслед за ней и догнала ее уже на тротуаре.

— Очень вам благодарна. — Стефании взяла серьгу и вставила тонкий золотой стержень в мочку уха. — Они принадлежали моей матери. Было бы ужасно потерять сережку.

Но Луиза ее не слышала. Слишком поздно она увидела, что на пороге магазина Стефани встретил Пьер. Он внимательно смотрел на Луизу. Луиза знала, о чем он думает, знала его молчаливые требования и, быстро промямлив, что рада была услужить, торопливо вернулась в магазин. В ателье замедлила шаг, прижав ладонь к животу. Сколько еще она сможет так шнуроваться? Как только ребенок впервые стал толкаться, она ослабила шнуровку корсета на несколько сантиметров, но все равно — не слишком ли сильно она сдавливает живот и не повредит ли это ребенку? Как жаль, что ей даже не с кем посоветоваться. Катрин, теперь уже знавшая о ребенке, сама никогда не беременела, зато была напичкана суевериями, которые менее рассудительную будущую мать перепугали бы до полусмерти. Катрин, вопреки ее ожиданиям, была против аборта, придя в ужас от того, какую опасность это представляет для здоровья.

— Успокойся, мой ягненочек, — воскликнула Катрин, услышав эту новость. — Что сделано, то сделано, мы не будем рисковать твоей жизнью и не пойдем к неграмотной карге. Я тебе помогу, вместе мы вырастим маленького.

— Не волнуйся, — раздраженно прервала ее Луиза, схватив Катрин за лихорадочно мечущуюся руку и похлопав ее по ладони. — Ничто не разлучит меня с моим ребенком до родов, а потом я расстанусь с ним на короткое время. Я все продумала. — И Луиза изложила подруге свой план.

Когда Луиза вернулась в ателье, Мари демонстрировала платье какой-то клиентке. Случайно их взгляды пересеклись, Мари явно забеспокоилась, заметив, как побледнела Луиза после встречи с Пьером. Луиза поняла, что Мари все знает, сама догадалась. Теперь Луизе было с кем советоваться.

Миссис Уорт не только дала ей советы. Она подарила детскую одежду, из которой уже вырос Жан Филипп, и рассказала обо всем Чарльзу. Луиза с его разрешения сшила себе короткие жакеты с пышными оборками и с фестонами из того же черного шелка, что и ее рабочая униформа, вроде тех, которые он придумал для Мари, когда она была на таком же периоде беременности и которые очень эффективно скрывали ослабленную шнуровку на талии. Все восхищались ими, когда их носила Мари, и Уорт получил несколько заказов от клиенток, которые вовсе не были беременны.

Неделя проходила за неделей, подготовка приданого шла к концу, и теперь все внимание уходило на свадебное платье. Луиза, по счастью, чувствовала себя здоровой и сильной и могла работать, не испытывая ни малейшего дискомфорта, если не считать утренней тошноты на начальном этапе беременности. Правда, к концу долгого рабочего дня она очень уставала. Когда она преодолевала последний пролет до квартиры, ее шаги становились все медленнее и медленнее, она часто останавливалась на верхней площадке отдохнуть и отдышаться. Как-то поздним вечером она стояла на сумрачной лестнице и вдруг поняла: здесь есть кто-то еще. И этот «кто-то» — Пьер. Она знала, что пришло время вступить с ним в противоборство, чего она так страшилась и чего, как она надеялась, не случится.

Притворяясь, будто не догадывается о его присутствии, Луиза достала ключ, думая скользнуть за порог, прежде чем он успеет сделать шаг. Ключ звякнул в замке, она ринулась внутрь, но тут его кулак с грохотом заблокировал закрывающуюся дверь, и Пьер очутился в квартире. Он был пьян. Он с силой сорвал с нее одной рукой плащ, а другой рванул за пуговицы черный шелковый жакет так, что он наполовину сполз с плеча. Она, до смерти перепуганная, боялась пошевелиться. Пьер медленно перевел взгляд с ее живота на лицо, и в глазах у него отразились безумное ликование и торжество.

— Ну а теперь ты ко мне вернешься?

Выдернув из его цепких рук полу жакета, она в испуге отстранилась от него. Тяжело сглотнув, ответила:

— Нет. Ты уже принадлежишь другой женщине. Ни один мужчина не будет принадлежать мне наполовину. Я не шутила, сказав тебе «прощай». Пожалуйста, уходи.

Он склонился над ней.

— Ты носишь моего ребенка. Разве одного этого недостаточно, чтобы мы снова были вместе?

Она уже не могла сдерживаться. Ее нервы были на пределе с самого начала беременности, и теперь ее глаза невольно заблестели от слез.

— Это не твой ребенок! Он мой! Ты никогда не сможешь доказать свое отцовство. Никто не подтвердит, что это меня ты привез тогда в квартиру. Никто не видел, как мы приехали и как уехали оттуда. Это мой ребенок! Мой! Стефани Казиль родит тебе законных наследников, которых ты наверняка так жаждешь, сыновей, которых весь мир признает твоими. И она будет твоей законной женой. С ней ты проживешь до конца своих дней и со временем забудешь о моем существовании. — Луиза разрыдалась, придя в ужас от того, что наговорила. Никогда она не думала, что выплеснет свои наболевшие мысли именно ему. Ее мучения стали невыносимыми, когда он сжал ее в объятиях и начал покрывать поцелуями ее глаза, лицо, шею.

— Ты все еще любишь меня, — восторженно прохрипел Пьер.

Измученная, униженная и оскорбленная его наглостью и эгоистичной бесчувственностью, Луиза сжала кулаки, и на него посыпались сокрушительные удары. Пьер отпустил ее, когда получил сильный удар в глаз и в нос.

— Убирайся! — взвизгнула она. По щекам у нее струились слезы, у нее началась настоящая истерика. Луиза хотела только одного — чтобы он ушел. — Предупреждаю, если ты еще хоть раз посмеешь ко мне подойти, я убью себя. Я брошусь в Сену, и мой ребенок умрет вместе со мной!

От шока Пьер протрезвел и стоял, ошеломленный и испуганный.

— Прости меня. Просто я не мог сдержаться, когда увидел тебя, Луиза…

Спотыкаясь, она прошла мимо него, рывком открыла дверь и встала, отвернувшись и прижавшись щекой к грубой поверхности косяка, дожидаясь, когда он уйдет. Он был поражен.

Пьер остановился на пороге и незаметно для нее сделал какое-то движение, будто намереваясь в последний раз ее о чем-то попросить, но передумал. Поднял шляпу, которую перед тем швырнул на пол, и вышел.

Луиза захлопнула за ним дверь и задвинула засов. Пошатнувшись, она рухнула на колени, обхватив руками живот и наклонив голову, и сквозь рыдания послышался шепот, обращенный к нерожденному младенцу: «Это неправда. Я не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Но я должна была заставить его уйти, должна была сделать так, чтобы он больше не приходил. Я не смогу всю жизнь разрываться. Я должна спасти то, что осталось. Другого выхода нет».

Она уткнулась в руку, которую положила на сиденье стула, и выплакала все слезы, которые сдерживала несколько месяцев.


В последующие дни Луиза пересмотрела свои планы. Теперь, когда Пьер знает, в каком она состоянии, уезжать из Парижа, чтобы не попасться ему на глаза, бессмысленно: она не сомневалась, что ее угроза возымела нужное действие и он больше не предпримет никаких поползновений. Не зная, как отреагирует на это Уорт, она все же попросила перевести ее в швейную мастерскую, где от нее будет больше толку, и чтобы не оскорбить своих клиенток, когда короткие жакеты больше не смогут скрывать ее живот. Он имел полное право уволить ее без рекомендаций за то, что она забеременела. Ведь он отвечал за ее моральный облик перед мсье Гажеленом, а она его подвела, но, если бы он хотел ее уволить, то сделал бы это гораздо раньше. Луиза не говорила Мари, кто отец ребенка, а та была слишком тактична, чтобы задавать столь щепетильные вопросы, но она знала, что Мари догадалась об этом сразу же, как и ее муж.

— Хм. — Уорт поразмыслил над ее просьбой. — Прекрасно, не имею возражений. Тебе лучше всего сидеть с вышивальщицами — лишняя пара рук им не помешает. Но я хочу, чтобы ты доделала свою работу со свадебным платьем Казиль.

— Да, разумеется.

— И еще одно. Как ты знаешь, некоторые клиентки заказывают мне платья на последних сроках того состояния, в котором сейчас находишься и ты, и пока у меня не было возможности демонстрировать им, как будет выглядеть готовое изделие и насколько хорошо оно будет все скрывать. Ты не откажешься демонстрировать им эти платья для меня? Это будет происходить в небольшой комнате, специально отведенной для беременных женщин, и ты будешь выходить под вуалью, чтобы тебя ничто не смущало. Согласна?

Луиза ответила без колебаний, хотя ее хриплый голос и выдавал волнение:

— С радостью. Я всегда буду благодарна тебе за то, что ты позволил мне остаться.

Да, подумала Луиза, он самый истинный христианин из всех, кого она знает.

С тех пор она работала в вышивальном цехе, за исключением тех случаев, когда в ателье приходила Казиль или какая-нибудь беременная клиентка желала заказать платье, всегда заранее договорившись о приводе, чтобы ее обслужили сразу, не привлекая излишнего внимания. В этом случае Луиза, уже одетая в одно из маскирующих платьев Уорта, в длинной вуали, закрывавшей ее волосы и лицо, сидела в алькове зала за занавеской, потом он тихонько подавал ей сигнал, она вставала и медленно ходила по залу перед клиенткой. Дамы были в восторге от этой новаторской идеи — их радовало, что даже на последних сроках беременности можно передвигаться с таким изяществом и носить модные платья, сшитые с учетом их индивидуальных особенностей. Слухи о таинственной даме в вуали распространились, как пожар, среди беременных женщин, и записная книжка Уорта заполнялась ежедневно. Однако Уорту не удалось избежать обычного столкновения. Мсье Гажелена и Обиге пришлось в который раз убеждать, что ему в голову пришла блестящая идея, которая поднимет их магазин на новый уровень. Тщательно все обдумав и изучив счета, владельцы пришли к выводу, что, раз уж все это сделано с большим вкусом и конфиденциальностью, приличествующей их замечательному магазину, они пойдут на уступку, но она будет последней, а в будущем ателье обязуется придерживаться установленных традиций. По счастью, в разгаре спора они забыли поинтересоваться личностью дамы в вуали. Если бы они узнали, что это их незамужняя служащая, то новая идея потерпела бы полный и окончательный крах.

Уорт, как всегда после таких разговоров, был взвинчен и озлоблен. Ему все более и более претили мелочные придирки и фанатизм его работодателей. Он всегда мечтал о том, чтобы иметь собственный салон, но еще никогда не нуждался в этом так, как в последние два-три года, когда стал разрабатывать новые направления в модельном бизнесе, изменяя прежние представления о моде. Его финансовое положение, естественно, заметно укрепилось, но все же средств на открытие собственного дела было пока недостаточно. Часто во время воскресных прогулок с Мари, когда она катила плетеную коляску с Жан Филиппом, а он нес на руках Гастона, он обращал внимание на подходящие здания, и они вдвоем обсуждали всевозможные способы осуществления совместной мечты о собственном ателье, но мечта неизменно оставалась пока мечтой.


Стефани пришла на последнюю примерку свадебного платья. До свадьбы оставалось еще три недели, она была назначена на десятое сентября. Луиза, бывшая уже на седьмом месяце, носила черную шелковую блузу, ниспадавшую с плеч до юбки — именно такие блузы всевозможных оттенков, сшитые из различных тканей, и составляли часть той одежды, которую она демонстрировала перед клиентками. Эти блузы были настолько элегантно и искусно сшиты, что даже Стефани долгое время сомневалась в том, что мадемуазель Луиза действительно в том самом состоянии, о котором она подозревает, а поскольку обручального кольца у нее на пальце не было, то и заговорить на эту тему было неудобно. Но возросшая неловкость Луизиных движений и беглый взгляд на ее силуэт рассеяли всякие сомнения.

— Несомненно, мое свадебное платье — самое прекрасное из всего, что вы создали, мсье Уорт, — восторженно выдохнула Стефани. Волны кружев создавали воздушный, эфирный эффект, а блеск атласа усиливало мерцание жемчужных аппликаций в виде цветов. Она обратилась к Луизиному отражению в зеркале: — Вы ведь будете со мной в день свадьбы, чтобы помочь одеться, правда?

— Мы оба там будем, — вмешался Уорт. Он всегда следил за тем, чтобы у его платья и фаты, надетых на знатную невесту, уже готовую ехать в церковь, вид был безупречный, и чтобы она не ошиблась с выбором драгоценностей или не нацепила лишних, которые только все испортили бы. А так как среди важных гостей на свадьбе будет присутствовать сама императрица, он должен сделать все возможное, чтобы платье смотрелось как нельзя лучше. Про себя он сожалел, что Стефани не хватает того блеска, который подчеркнул бы великолепие его платья. Она была хорошенькой, и платье смотрелось на ней очаровательно, но у нее не хватало того редкого шарма, который поражает взор и от которого захватывает дух. Мари эффектнее даже в ночной рубашке.

Луизу опечалило, что Уорт, видимо, забыл, почему ей не хотелось бы помогать Стефани в день свадьбы. Она-то была уверена, что он, как обычно, возьмет с собой старшую продавщицу, но он без раздумий удовлетворил просьбу Стефани просто потому, что девушка привыкла, что ее обслуживает именно Луиза. Когда Уорт ушел, Стефани призналась:

— Я боюсь, мадемуазель Луиза. Я так люблю своего нареченного, но, по-моему, он с ужасом ждет этого дня. Стоит завести об этом речь, как взгляд его становится каким-то странным, затравленным, будто он вдруг начинает ненавидеть всех присутствующих, а больше всех — меня.

— Замолчите! Замолчите! — воскликнула Луиза. — Вы не должны говорить мне об этом. Вы просто нервничаете, как и все невесты, но нельзя же поверять свои страхи прислужнице из ателье.

— А почему нет? Я давно уже считаю вас своей подругой. В Тюильри я с самого начала была чужой, наивной и ненужной этому чопорному обществу, мне и сейчас не с кем поделиться.

— Но ведь императрица…

— Уже нет. Однажды я поговорила с ней, когда была в полнейшем отчаянии и думала, что настроила Пьера против себя. Императрица необыкновенно добрая и мягкая, но стоит ее фрейлинам заговорить о любви и увлечениях, как она становится нетерпимой и высмеивает все, что бы они ни сказали. Мне это непонятно: она всегда замечает красивых мужчин и не скрывает этого, флиртует с ними, дразнит их и кружит им головы своей красотой. А потом становится холодна как лед, а если мужчина осмеливается объясниться в любви, бывает злобной и жестокой, и тогда по ее просьбе император удаляет его из числа придворных, кто бы он ни был. Мужчины — ничто, вот ее слова. Вздумай я сказать ей то, что сказала вам, ничего другого в ответ и не услышала бы.

— Тогда посоветуйтесь с герцогиней де Бассано. Вы ведь живете у нее с тех самых пор, как приехали в Париж, и в церковь вас повезут из ее дома.

— Нет, она никогда меня не любила. А однажды, когда я чем-то вызвала ее недовольство, она назвала меня хихикающей дурочкой. Мне кажется, Пьер уже жалеет о том, что сделал мне предложение. В конце концов это же я все подстроила, потворствовала ему и заманила его в ловушку…

Луиза в отчаянии закрыла ей рот рукой.

— Отбросьте все эти глупые мысли. Думайте только о том, что вы любите мужчину, за которого собрались замуж. Вспомните, как вы были счастливы прошлым летом. Когда вы поженитесь, все будет точно так же. Помолвка — дело очень нервозное и сопряженное с сомнениями. Он испытывает все то же самое, что и вы, и вы сами должны будете перечеркнуть прошлое в той новой жизни, какую вы ему уготовите.

Стефани кивнула, сморгнув слезы, и, совершенно как ребенок, вытерла глаза тыльной стороной ладони.

— Какая вы рассудительная и такая понимающая. Да, я сделаю все так, как вы советуете. — И она импульсивно бросилась Луизе на шею. — Если б у меня была сестра, я бы хотела, чтобы она была такой, как вы.

Тут в примерочную вошла служащая, и интимная беседа оборвалась. Луиза весь день страдала после пережитого испытания, еле-еле двигая иглой. Эти мучения были хуже любой физической боли.


Накануне свадьбы Луиза с одной из младших служащих сопровождала огромные круглые картонные коробки со свадебными принадлежностями в резиденцию герцога и герцогини Бассано, великолепное здание с золочеными воротами неподалеку от Елисейского дворца. Приданое привезли сюда уже давно, но на свадебном платье каждую складочку и оборку требовалось разгладить в последнюю минуту, надев его на плетеный манекен. Луиза вместе с помощницей все сделали, сложили в коробки папиросную бумагу и уже собрались уходить, когда к Луизе подошла горничная и сказала, что ее желает видеть мадемуазель Казиль. Догадываясь, что сейчас последует предсвадебная истерика, Луиза прошла вслед за горничной в библиотеку.

Луиза подумала, что Стефани заболела, у нее было осунувшееся лицо и потухший взгляд. Но, когда девушка двинулась ей навстречу, в движениях Стефани была прежняя легкость. Она попросила Луизу присесть, но сама по-прежнему стояла, нервно теребя обшитый кружевом шелковый платок.

— Можно, я буду называть вас Луизой? По-моему, пора нам уже оставить всякую официальность.

— Разумеется.

— Мне хотелось бы задать вам очень личный вопрос.

Луиза испугалась. Она понятия не имела, что сейчас будет.

— Я отвечу вам, если смогу.

— Кто отец ребенка, которого вы носите?

Луиза побледнела невольно вцепилась в подлокотник.

— Еще никто не осмелился меня об этом спрашивать, и вы тоже не имеете на это ни малейшего права.

— А мне кажется, я имею полное право.

Тут Луиза поняла, что нечто ужасное уже случилось или вот-вот произойдет. Но попыталась не показывать своего волнения.

— Может, вы объясните, что имеете в виду.

Стефани прошлась немного по комнате, потом вернулась и застыла на месте, с такой силой теребя свой платок, что в тихой комнате послышался звук рвущегося кружева.

— Три дня назад в Тюильри мне нужно было зайти в апартаменты императрицы. Комнаты там проходят одна через другую, я знала, что она будет в спальне, поэтому шла прямиком туда. Я уже подошла к ее туалетной комнате, когда отчетливо услышала ее чистый голос, произносящий мое имя. Решив, что меня хотят поторопить, я без стука вошла в приемную, смежную со спальней. Там имеется золоченая перегородка, и именно там императрица чаще всего слушает мессу и молится в своей личной молельне. Не успела я подойти к дверям спальни, которые были открыты настежь, как вновь услышала свое имя, но уже в связи с каким-то скандалом. С императрицей были две или три дамы из ее свиты, поэтому я встала за золоченой перегородкой и стала бессовестно подслушивать. Хотите знать, что я услышала?

— Нет, нет. — Луиза стала подниматься с кресла, отчаянно тряся головой.

— А мне кажется, хотите. По-видимому, одна из них узнала, что женщина, с которой Пьера видели повсюду перед его отправлением в Крым и которую все считали его куртизанкой, шьет платья его невесте. Что вы на это скажете?

Луиза только смотрела на нее несчастными глазами.

— Я могу только сказать, что мне ужасно жаль, что вы подслушали эти безжалостные сплетни.

— Вы говорите, что это неправда?

— Правда в том, что у нас с Пьером все было кончено еще до вашего обручения. Если уж быть совсем честной, то после этого мы виделись с ним один раз, но это была последняя встреча.

Лицо Стефани отражало противоречивые эмоции — надежду, недоверие и страх.

— Вы его все еще любите?

— Я больше не имею права его любить, а если бы он действительно любил меня, то не стал бы жениться на вас.

— Но дворянин не станет… — Стефани закусила губу и покраснела.

Луиза закончила за нее:

— …не станет жениться на своей любовнице. Вы ведь это хотели сказать? Или что дворянин, а тем более офицер Са-Гард, не станет жениться на женщине не его социального круга?

Стефани еще больше смутилась.

— Я не хотела вас оскорбить.

Луиза склонила голову.

— Я знаю. Но мы живем во Франции Бонапарта, где социальную пропасть вполне возможно преодолеть, как бы правители ни изощрялись в расстановке всевозможных ловушек, и, если вы совершаете что-то, что не укладывается в общепринятые представления, в мире есть множество мест, где с радостью примут мужчину и женщину разного происхождения. Так что у Пьера был выбор. И он выбрал вас. Повторяю: между нами все кончено. — И она грустно улыбнулась. — Только не надо думать, что я такая благородная и иду на какие-то жертвы. Я думаю не столько о вас, сколько о себе. Если быть откровенной, то желаю вам счастья исключительно из эгоистических соображений. Ваша с Пьером свадьба вернет мне мою свободу. — Луиза не хотела, чтобы Стефани в последнюю минуту раздумала выходить замуж. Ничего хорошего из этого не выйдет, только продлятся ее мучения, ведь если Пьер не женится на Стефани, то женится на ком-нибудь другом, на кого укажет ему император, это лишь вопрос времени. Но только не на ней. Только не на той, которая отправилась бы за ним куда угодно, хоть на край света.

— Но ребенок? Это ведь его ребенок?

Луиза окаменела.

— Имя отца я назвала только одному человеку. Женщине, которая меня воспитала. Повторяю еще раз, что вы не имеете никакого права задавать мне подобные вопросы.

Стефани беспомощно кивнула.

— Я вам верю. Вы убедили меня, что с вашей стороны мне опасаться нечего, а императрица запретила своим фрейлинам кому-либо рассказывать об этой связи, но что мне делать завтра, когда я знаю, что эти слухи уже разошлись? Сначала будет гражданская церемония в Тюильри, а потом — венчание, и все станут смотреть на меня с презрением и насмешкой. Мало того — все будут хихикать и перешептываться на свадебном пиршестве, которое продлится четыре или пять часов.

Луизе стало ее жаль, и жалость напомнила ей о дружбе, которая между ними установилась.

— Разве кто-нибудь посмеет насмехаться над вами в присутствии императора и императрицы? — произнесла она решительно и бодро. — Я не сомневаюсь, что вам абсолютно нечего бояться. Фрейлины императрицы исполнят ее приказ, другие же и думать забудут о всяких сплетнях, когда увидят, какая вы счастливая и радостная. Вы так ждали этого дня. Вы не раз говорили мне об этом. Так не позволяйте никому его испортить. Вы выходите замуж за любимого.

Для Стефани эти слова прозвучали так, будто из самой бездны отчаяния ей протянули руку помощи. В конце концов она выходит замуж за Пьера, а все остальное не имеет значения. У всех мужчин были романы, но после свадьбы они остепенялись, и в ее власти заставить его позабыть Луизу и всех остальных женщин, с которыми он развлекался в своей холостяцкой жизни. И она холодно посмотрела на Луизу.

— Думаю, лучше вам завтра не приходить. Пусть мсье Уорт приведет кого-нибудь еще.

Это было огромным облегчением для Луизы.

— Я ему передам.

— Прощайте, Луиза.

Выйдя на улицу, Луиза была вынуждена несколько раз остановиться. У нее тряслись ноги, нервы были на пределе. Когда она переходила через бульвар, то чуть не попала под копыта лошади, но поняла только тогда, когда на нее заорал перепуганный кучер. Луиза взошла на недавно выстроенный мост Альма и остановилась у каменного парапета, глядя в испещренную огнями воду и желая только одного: чтобы прекратились эти невыносимые мучения. Внутри пошевельнулся ребенок, напомнив о своем существовании. Она резко отошла от парапета, распрямила плечи и направилась домой. Следивший за ней жандарм зашагал по мосту дальше.


Через полтора месяца, на рассвете последнего дня октября, Луиза с помощью вспотевшей повитухи и перепуганной Катрин родила сына. Роды были тяжелыми, но Луиза обо всем позабыла, когда взяла на руки своего ребенка. Она посмотрела на него, и в ней мгновенно пробудились любовь и гордость, и даже во сне она продолжала улыбаться. Луиза решила окрестить его Полем Мишелем, ей нравилось это имя. А может быть, в самой глубине души ей хотелось, чтобы начальная буква «П» хоть как-то связывала его с отцом, которого он никогда не увидит.

13

Роберт Престбери прибыл в «Мезон Гажелен» с апломбом. Служебный вход — не для него, он здесь не проситель. Выйдя из наемного фиакра, сохранившего кое-какие следы былой роскоши, он с шиком вручил извозчику чаевые и лихо прошел через распахнутые привратником двери с таким видом, будто хочет купить этот магазин. Щелчком пальцев он подозвал продавца.

— Как мне увидеть мсье Уорта? — Престбери говорил по-французски. В учебе он никогда особенно не преуспевал, но языки Роберту давались легко. Длительные путешествия позволили ему отточить свой итальянский, испанский и немецкий, которыми он владел ничуть не хуже, чем французским.

— Я провожу вас, мсье.

Престбери развязной походкой двинулся вслед за продавцом, помахивая тростью и посматривая по сторонам. Господи! Как же отличается это шикарное заведение от захудалого лондонского магазина его отца, где кроме пальм в горшках да пары-тройки манекенов больше почти ничего и нет. Даже ни одной симпатичной продавщицы, которую можно было бы потискать. Их он прогонит в первую очередь, когда станет владельцем универмага Престбери. Но, прежде чем приступить к желанной должности управляющего, он должен доказать отцу, что умеет справляться со своими обязанностями. Выбора у него нет. Наследство, полученное от бабушки со стороны матери и подарившее ему два года независимой красивой жизни, он уже успел промотать, кроме дорогого гардероба, у него почти ничего не осталось. Париж он хорошо знал, бывал здесь уже дважды, но тогда у него были деньги. Теперь обстоятельства его совершенно переменились, но он все-таки в Париже, благодаря любезному покровительству Элленби, торговца шелком и старого друга его отца.

Роберт зашел в ателье.

— Мсье Уорт, кажется, сейчас занят. Не угодно ли присесть?

Роберт развалился на золоченом стуле, внимательно все разглядывая. Работа в зале кипела.

— А кто это расхаживает в голубом платье? — спросил он.

— Это мадам Уорт, мсье.

— Вот как? Благодарю. — Он проследил за удаляющейся спиной девушки. Господи боже! Продавщицы здесь, конечно, красивее, чем у Престбери, но, видимо, не менее целомудренные. Какая скучища.

Тут Престбери увидел, что к нему приближается высокий худой мужчина в черном сюртуке и брюках, в безупречно повязанном шейном платке с жемчужной булавкой, в жилете без единой морщинки. Так это и есть Уорт? Моложе, чем он думал. Чуть больше тридцати. Важный и очень настороженный. Роберт лениво встал.

— Какая честь, мсье Уорт, — сказал он с небрежной фамильярностью так, будто они не раз уже где-то встречались, и протянул руку для рукопожатия. — Я — Роберт Престбери. Вы меня ждали.

Уорт проигнорировал протянутую руку. Он-то думал, что его оторвали от важной примерки ради какого-то срочного дела. Услышав, что вновь прибывшего зовут Престбери, он разозлился, с трудом сдерживая возмущение.

— Здесь вам не клуб, Престбери! Я не встречаюсь со своими подчиненными в зале в разгар рабочего дня. Я ответил на последнее письмо вашего отца, четко назначив день и время, в которое вы должны были явиться на работу, и это было пять дней назад. Сейчас вы покинете этот магазин, а завтра, в восемь утра, вернетесь в приличном черном костюме и пройдете через служебный вход. — Уорт презрительно посмотрел на щегольский клетчатый костюм Роберта. — Простая золотая булавка допускается, но никаких брелоков на цепочке для часов. И сбрейте усы. В этом магазине запрещается носить усы. Пока все. — Уорт развернулся на каблуках и ушел.

Роберт уходил из магазина, глубоко возмущенный. Приняли его совсем не так, как он ожидал. Вечером он взял остро наточенную бритву и сбрил светло-каштановые усы, довольно долго украшавшие его лицо. Без них он выглядел моложе своих двадцати четырех лет, что не очень ему нравилось.

Придя на следующее утро вовремя, Роберт был удивлен, увидев, что не только Уорт, но и мадам Уорт за работой. Она была в черном шелковом платье, как и все остальные служащие, ею оно отличалось необыкновенной элегантностью, и ее прическа была безукоризненна.

Уорт любил Мари и обожал своих сыновей. Одно только омрачало его жизнь. Его тяготили косность и отсутствие всякого воображения у мсье Гажелена и Обиге. Рождение второго ребенка послужило дополнительным стимулом в стремлении освободиться от них и открыть собственное дело. Он обязан обеспечить своим детям будущее, чтобы они могли последовать по стопам отца. Но для этого нужно было много денег. Учитывая, какую огромную прибыль он принес своим работодателям, они уже давно должны были сделать его своим партнером, но он понял, к своему разочарованию, что этого не будет никогда.

Размышляя над этой извечной проблемой, он, как обычно, совершал обход по магазину, чтобы убедиться, что все в порядке. Потом, как всегда, он обошел и свое ателье. На пороге своего кабинета увидел Роберта Престбери.

Уорт критически смерил взглядом своего протеже. Усы исчезли, да и к костюму претензий не было. Довольно элегантный черный сюртук, белые накрахмаленные манжеты выглядывают из-под рукавов ровно настолько, насколько позволяют приличия. Несмотря на свое пристрастие ко всему французскому, Уорт не мог не признать, что у хорошо одетого представительного англичанина действительно есть преимущество перед французом, а он наблюдал, как млеют клиентки перед иностранным выговором и безупречными манерами.

— Что вы знаете о тканях, Престбери? — отрывисто спросил он. — Ведь мода начинается с них.

— Хорошую ткань я вижу сразу. Шотландский твид, тонкое сукно, саржу, тик, кашемир, плотный шелк, бархат.

— Что ж, неплохо для начала. Однако, если не считать шелка и бархата, мы имеем дело с тканями более легкими. Мода — вещь непостоянная, знаете ли. Она отражает настроения и структуру общества, любое новое дуновение взмывает, подобно пене, на самый гребень волны, с тем чтобы, достигнув вершины, перейти в разряд чего-то банального и заурядного и, наконец, выплеснуться на берег и испариться. Меня интересуют только эти подъемы и вершины, так что вам предоставили уникальную возможность наблюдать и учиться всему, что следует знать о моде и о степени того мастерства, которое я отождествляю с созданной мною сферой высокой моды.

— Польщен оказанной мне честью, сударь. — Роберт не мог не восхититься бесконечной самоуверенностью Уорта.

— Прекрасно. От всех я жду честности, лояльности, пунктуальности и готовности к непомерно тяжелой работе. Когда у нас много заказов, мы не обращаем внимание ни на время, ни на собственную усталость. Даю вам месяц на то, чтобы вы доказали свое умение в той области, которой вас здесь обучат. Так! — Уорт огляделся в поисках кого-нибудь, кто дал бы новичку первоначальные советы, и тут вспомнил, что с сегодняшнего дня Луиза вышла на работу. Она вполне справится с этой легкой задачей в течение двух-трех недель. — Сейчас я познакомлю вас с мадемуазель Луизой. Она прошла все этапы моды — от наметки швов до показа моих изделий в этом зале. Она и сама придумывает очень неплохие фасоны, и никто так не разбирается в качестве выработки ткани и рисунка, как эта девушка. А вот и она.

Луиза не помнила своего первого впечатления от Роберта, кроме того, что он привлек ее внимание своим высоким ростом. Она слегка разнервничалась, когда ее подозвали, на одну ужасную минуту вообразив, что кто-то увидел, как она тайком пронесла в здание Поля Мишеля. Ему не было еще и месяца, и его требовалось регулярно кормить грудью, поэтому она не могла оставлять его с кем-то еще. В глубине той части здания, где располагалось ателье, было множество тесных и неудобных складских помещений, уже давно заброшенных, там-то она и устроила ему кроватку из ящика от сундука, который установила на широкую полку. Он лежал, спокойный и довольный, накрытый шалью, и, даже если б заплакал, вряд ли бы его кто-нибудь услышал. Ей повезло, что она смогла вернуться на работу в «Мезон Гажелен», и все исключительно благодаря тому, что работала в отделе Уорта. Он ни разу не заговорил о ребенке. Она вполне могла тяжело простудиться, поэтому, когда она вернулась, он просто выразил надежду на то, что ей уже лучше, и вопрос был закрыт. Одежду для беременных демонстрировала уже другая женщина, с обручальным кольцом на пальце. Но Луиза не смела попросить разрешения приносить с собой на работу ребенка. И ей оставалось только надеяться, что ни он, ни владельцы магазина не узнают, что она ежедневно приносит с собой новорожденного.

Луиза оказалась хорошим учителем, а Роберт — умным и инициативным учеником, и довольно скоро он мог уже не только судить о качестве, рисунке, весе, изнаночной стороне и прочности тканей, но и определять, как они будут ниспадать, собираться в складки, как их кетлевать и собирать в оборки. Она объяснила ему, чем отличаются друг от друга сделанные вручную кружева, а также, как отличать их от высококачественной продукции машинного изготовления. Мода на наряды Уорта, украшающего кружевами свои многочисленные модели, привела к настоящему буму в кружевной промышленности. То же самое случилось с гагатовыми аппликациями, которые очень скоро, с его легкой руки, стали пользоваться большим спросом, позволив вдовам придать своим мрачным одеждам скромный блеск.

Если бы Роберт не был от природы ленив и отдавал предпочтение упорному труду, а не праздному существованию, и дальше работал бы так же старательно, как во время своего испытательного срока, он в конце концов стал бы прекрасным специалистом в своем деле, но вся его природа восставала против этого.

Луиза старалась добросовестно передать свои знания и навыки Роберту. Ей было трудно сдерживать свою нетерпеливость и раздражение, когда он задерживал ее, желая о чем-нибудь поговорить, в то время как стрелки часов говорили о том, что пора идти к Полю Мишелю, но она каким-то образом сохраняла спокойствие.

Она всегда неслышно прокрадывалась по лабиринту старых коридоров в крошечную кладовую в глубине магазина, в самой старинной его части. Сквозь зарешеченное высокое окно в комнату просачивался свет, а в теплые дни пробирались солнечные лучи, мягко освещая ее, пока она расстегивала платье и подносила к отяжелевшей груди ребенка. Как бы она ни старалась забыть Пьера, но порой ее мысли неизбежно возвращались к нему. Стефани больше не приходила в магазин, но из оброненного кем-то замечания Луиза узнала, что чета де Ганов поехала вместе с императором и императрицей в очередной тур по провинциям пообщаться с народом. Она часто вполголоса напевала Полю Мишелю, пока он сосал грудь, кончиками пальцев разглаживая пушистые черные волосы на его прелестной головке. Придется ему вырасти, не зная отцовской любви и воспитания, чего она и сама была лишена в детстве.

Когда он наедался, иногда засыпая во время кормления, Луиза снова клала его в кроватку, обязательно поцеловав на прощание в лобик. Малыш быстро рос и хорошо набирал в весе. До сих пор ей без труда удавалось проносить его в магазин, подвесив на лямку, скрытую под широкой накидкой. Катрин обожала ребенка, они в равной степени уделяли ему свою долю материнского преклонения. Но его нельзя слишком баловать. Луиза хочет, чтобы он вырос сильным, свободным и независимым. И она этого добьется. И так она каждый день, из недели в неделю прокрадывалась на пустой склад, всегда бесшумно затворяя за собой дверь, даже не подозревая, что кто-то это замечает.

Роберт довольно скоро узнал от двух молоденьких служащих, которым захотелось с ним посплетничать, что Луиза, как это принято называть, падшая женщина. Она, кажется, совсем недавно родила ребенка, и никто не знает, кто его отец. Луиза, конечно, не из тех, кто станет рассказывать о себе, а если Уорты и знают что-то, то даже виду не подают. Эта подробность о Луизе сделала ее еще более привлекательной в глазах Роберта. Его ободряла мысль, что в действительности Луиза доступнее, чем кажется. Он находил ее обворожительной. Было в ней нечто призрачное, неуловимое, что притягивало его к ней. Он очень жалел, когда время его обучения под ее руководством подошло к концу, теперь они виделись реже: она вернулась в вышивальный цех.

Если бы Роберт не питал к ней такого интереса, он вряд ли обратил бы внимание на то, как часто она уходит по коридору в ту часть магазина, где он еще ни разу не был, решив, что там хранятся материалы, необходимые для вышивания и шитья. Теперь, когда он уже работал в ателье и ему приходилось приносить и разворачивать перед покупателями рулоны материи, назначать встречи, показывать всевозможную отделку для платьев и выполнять множество других поручений, ему надо было много бегать и часто заходить в мастерские. Он старался делать вид, что постоянно чем-то занят, и зачастую так оно и было, но, кроме того, умудрялся, по возможности, увиливать от некоторых обязанностей, ненавязчиво перекладывая их на кого-нибудь еще.

Однажды вечером, воспользовавшись временным затишьем в ателье, Роберт прокрался в коридор, в котором незадолго до этого исчезла Луиза, желая ее подстеречь. Он быстро отпрянул, когда из темноты вдруг показалась Луиза. Ом смотрел, как она остановилась перед пыльным зеркалом на стене, чтобы привести себя в порядок, и застегнула две пуговицы на корсаже. Луиза невольно вздрогнула, увидев его отражение в зеркале, и резко развернулась, глядя на него широко раскрытыми перепуганными глазами.

— Что вы здесь делаете? — спросила она с волнением.

— Просто искал вас. Не хотите, чтобы я провожал вас на склад и обратно?

— Что вы имеете в виду? — выпалила она, стараясь не выдать своей паники.

— Только то, что вам, должно быть, скучно бегать сюда по поручениям в одиночку.

— Ах, вот что. — Она явно успокоилась и с улыбкой наклонила голову. — Да нет, не беспокойтесь.

Роберт пристально смотрел на Луизу.

— Я скучаю по нашим урокам. Когда вечером магазин закроется, давайте сходим куда-нибудь поужинать. Не отказывайте мне снова.

Она покачала головой:

— Нет, благодарю вас. Я пойду домой.

Он был глубоко уязвлен. Увидев, что она собралась пройти мимо, он преградил ей путь и стал упрашивать:

— Ну же, Луиза. Зачем вам так рано возвращаться домой? Мне говорили, что дома вас все равно никто не ждет, кроме какой-то старухи, с которой вы вместе живете, и что ваш защитник, кто бы он там ни был, вас бросил. Я человек широких взглядов. Мне это совершенно безразлично. Но мне не безразлично, что такая хорошенькая девушка почему-то все время прячется. — И он наклонил голову, чтобы заглянуть ей в глаза. — А вы не просто хорошенькая. Я назвал бы вас красивой. — И он прикоснулся к ее груди.

— Не прикасайтесь ко мне! — Луиза с силой оттолкнула его, но он, обозленный, схватил ее и сдавил в объятиях.

— Хватит со мной играть. Мы оба прекрасно знаем, что ты любишь поразвлечься, ты достаточно меня дразнила. — Он пытался поймать ее губы своими губами, но она так яростно сопротивлялась, что после непродолжительной борьбы он ее отпустил, злобно глядя ей вслед. Потом поправил сюртук и пригладил волосы. Стерва! Высокомерная стерва!

Но гораздо больше он злился не на нее, а на себя. Неужели нельзя было быть похитрее? Ему нет оправдания: он ведь достаточно опытен в обращении с женщинами, чтобы допускать такие грубые ошибки и выпускать из-под контроля свои низменные чувства. Но он безумно ее хотел. Она с самого начала ему понравилась, а он вздумал обращаться с ней как со шлюхой.

Он вернулся в зал в мрачном расположении духа. Торговля по-прежнему шла вяло, и единственную клиентку обслуживала продавщица. Со свойственным ему умением делать вид, будто он работает, он, думая о Луизе, стал перекладывать альбомы с рисунками Уорта, которые часто просматривали посетительницы. Его вдруг осенило, что она ушла на склад с пустыми руками и вернулась тоже ни с чем. И теперь всякий раз, как она туда уходила, Роберт замечал, что она по-прежнему ничего не уносит и не приносит. Это было странно. Чрезвычайно странно.


А Мари между тем подумывала, нельзя ли превратить эти заброшенные склады в изолированное жилое помещение. Ей еще никогда так не хотелось жить при магазине. Она постоянно нервничала и сильно утомлялась на работе. Однажды Мари случайно увидела из окна магазина, как семья, длительное время снимавшая квартиру на верхнем этаже здания, съезжает. Даже не обсудив свою идею с Уортом, она прошла в кабинет владельцев и, застав их обоих за обсуждением какого-то вопроса, решила, что ей сопутствует удача. Они приняли ее как всегда любезно, и, присев, она сразу же спросила, не успели ли они уже сдать квартиру на верхнем этаже новым жильцам.

— Нет, мадам Уорт. Пока нет, — ответил мсье Обиге. — А почему вы спрашиваете?

Она радостно подалась вперед, сцепив руки на коленках.

— Я спрашиваю потому, что мы с мужем хотели бы стать вашими новыми постояльцами. Мы уже давно мечтаем жить при магазине. Это не только облегчит жизнь ему, но и мне не придется каждый день тратить время на дорогу домой — это и без того уже подточило мои силы и здоровье. И потом, это избавит меня от ненужных волнений, потому что, если с моими детьми вдруг что-нибудь случится, я всегда буду рядом. — И она радостно вздохнула, предвкушая положительный ответ. Но ее улыбка стала исчезать, как только она увидела, с каким ужасом они на нее уставились.

— Это невозможно! Об этом не может быть и речи! — воскликнули они в один голос.

Она не верила своим ушам.

— Но почему? Мы не рассчитываем на то, что вы предложите нам более низкую арендную плату или какие-то особые льготы. Как раз наоборот. Мы прекрасно понимаем, что квартиры на этой улице очень дорогие и пользуются большим спросом. Почему вы возражаете?

Виду обоих был мрачный и потрясенный, и, хотя они вовсе не походили друг на друга телосложением и чертами лица, сейчас они напоминали братьев.

— Мадам Уорт! Вы же должны понимать, что, с общественной точки зрения, это совершенно неприемлемо. Не может привилегированный сотрудник такого известного магазина, как наш, жить при магазине, как какой-нибудь консьерж! Вы подумали, как это отразится на репутации магазина? Это же просто неслыханно и бросит тень на репутацию самого мсье Уорта.

Их снобизм был просто невыносим. То, что они так презрительно отнеслись к ее скромной просьбе жить всего пятью этажами выше, свидетельствовало об абсолютном неуважении к ней и о полнейшем безразличии к тому непомерному труду, который выпал на их с мужем долю. Ведь только благодаря его уму и дальновидности было основано ателье, возродились, ко всеобщему благу, некоторые отрасли промышленности и возникли новые направления, которые дали работу сотням людей, а «Мезон Гажелен» выдвинули в первые ряды производителей мировой моды. Мари с достоинством и сознанием собственной правоты ответила на их снобистские возражения:

— Я отказываюсь понимать такое отношение, мсье. Я уже собиралась попросить, чтобы вы сдали нам комнаты в глубине ателье, если квартира на верхнем этаже арендована. — И она встала со стула, гордо вскинув голову. — Чарльз Уорт — мастер и гений. Ничто не сможет запятнать такого достойного человека. Где бы он ни жил — во дворце, на чердаке или в магазине, — он будет пользоваться неизменным уважением. Всего вам хорошего.

Она изо всех сил сохраняла самообладание, пока не дошла до салона. Но там ее нервы сдали, и, как только она скрылась от взоров и ушей посетительниц, заперлась в кабинете мужа и разрыдалась. Там Уорт ее и нашел.

— Что такое, любовь моя? Что случилось? — Он был сильно напуган.

Она все ему рассказала — и про свой растущий страх за детей, которых они не видят целый день, и про страх за свое подорванное здоровье, и про то невыносимое разочарование, которое вызвал у нее отказ в просьбе сдать им квартиру. Чарльз молча выслушал, укачивая ее в своих нежных объятиях, и принял решение, которое обдумывал уже давно. Он годами мирился с их косностью, трудился на благо фирмы не покладая рук, вынужден был сражаться за каждый шаг по пути к прогрессу, а в результате вся слава всегда доставалась владельцам магазина. Но в черствости, которую они проявили к его обожаемой Мари, они зашли слишком далеко. Это конец. Дальше их пути расходятся.

Через несколько дней он зашел после закрытия магазина к одному знакомому шведу, которого знал довольно давно. История жизни Отто Густава Боберга была сходна с его собственной. Он стажировался в торговле тканями в Швеции, прежде чем приехать во Францию, и уже много лет работал в Париже в магазине мод. Они часто встречались в обществе и по делам, у них было много общего, и между ними установились если не дружеские, то, во всяком случае, очень теплые отношения, основанные на взаимной симпатии и уважении к деловым качествам друг друга. Каждый из них с энтузиазмом мечтал управлять собственной компанией, но обоим не хватало для этого средств. Недавно финансовое положение Боберга улучшилось, поэтому Уорт и завел разговор, ради которого пришел.

— Я ухожу от Гажелена. Хочу открыть большой салон высокой моды, и мне нужен партнер. Почему бы нам не объединить наши капиталы и не заняться этим сообща? Ну а с остальным общими усилиями справимся.

Боберг, уютно расположившийся в плюшевом кресле, внимательно изучал поднимавшиеся к потолку кольца дыма.

— Какое помещение думаете занять?

— Я присмотрел анфиладу комнат, которая тянется через весь первый этаж дома номер семь по рю де ля Пэ. Я знаю, что улица эта довольно тихая, и это отнюдь не процветающий торговый центр, но там есть пара известных шляпных мастерских, Дусе торгует очень хорошим полотном и платками, а один ювелир поставляет двору драгоценности. К тому же вход в здание номер семь, украшенный с обеих сторон пилястрами, тянется через все помещение во внутренний двор, вокруг которого и расположены галереи первого этажа. Он располагается с западной стороны улицы всего в двух шагах от выхода к Вандомской площади, а там уже рукой подать до фешенебельных помещений. Ну? Что скажете? Вы заинтересованы в этом?

Боберг наклонился в кресле, и по его лицу расползлась улыбка.

— Чрезвычайно заинтересован. Давайте-ка обсудим детали.

Они заговорились далеко за полночь.


Прошла неделя, и Луиза перестала бояться, что Роберт снова начнет ходить за ней на склад, однако она постепенно убедилась, что сильно задела его мужское самолюбие, дав ему такой решительный отпор. Она перестала нервничать и по-прежнему в течение дня наведывалась к своему ребенку, счастливая, насколько это было возможно в ее нелегкой ситуации. Работа вышивальщицей не мешала ей вовремя уйти на обед, как это бывало во время аврала в примерочных. В середине дня она могла регулярно наведываться к ребенку. Зима была очень холодной, и Луиза боялась, как бы за время ее отсутствия он не скинул одеяла, поэтому сильно перепугалась, когда, зайдя однажды на склад, увидела, что одно одеяло лежит на полу.

— Как ты умудрился это сделать, Поль Мишель? — взволнованно воскликнула она, подбегая к самодельной кроватке. У нее буквально остановилось сердце. Ребенка там не было. Луиза в ужасе обернулась, услышав язвительный голос Роберта, который сидел на ящике, прислонившись к стене, и держал завернутого в шаль Поля Мишеля:

— Вы не это ищете?

Все еще испуганная, она кинулась к нему.

— Верните мне моего ребенка!

— Постойте! — Он спрыгнул с ящика и, ловко увернувшись, забежал за старинный прилавок, явно наслаждаясь тем, что он сейчас хозяин положения. — Я не уверен, что вам можно присматривать за этим ребенком. Когда я вошел сюда, он ревел во всю глотку, его подушка была насквозь мокрой. Считайте, что вам повезло, что его обнаружил я, а не кто-нибудь еще!

— Вы за мной шпионили!

— Какое грубое определение моей симпатии к вам. Напрасно вы меня оскорбляете. Что мешает мне пойти и рассказать всем и каждому про вашу маленькую тайну?

Она с силой ударила кулаками по разделявшему их прилавку.

— Ничего! Но я не позволю вам себя шантажировать! Можете идти и доложить обо всем, если считаете нужным, но немедленно верните мне моего ребенка!

Он на несколько секунд замешкался, потом протянул ей малыша. Луиза схватила сына и стала укачивать его на руках, нежно воркуя с ним и утирая его заплаканное личико уголком шали. Роберт наблюдал за ней с некоторым смущением. Он-то думал, что ребенок поможет ему добиться ее, но теперь видел, что ошибся. Эта девушка слишком сильная и несгибаемая. И она стала нравиться ему еще больше, даже несмотря на то что ситуацию усложнял этот сопливый малыш.

— Послушайте, — неуверенно произнес он. — Я пошутил. Я восхищаюсь вами, вы ведь так рискуете из-за этого потерять работу. Я и не подумал бы никому рассказывать.

Она посмотрела на него, и ее глаза засветились от облегчения.

— Благодарю, мсье Престбери. Я верю, что вы сдержите слово.

— Зовите меня Роберт.

Она кивнула.

— А теперь вы не могли бы оставить меня наедине с моим сыном, Роберт?

— Да, конечно. — Он побагровел от отвращения, вспомнив о той материнской обязанности, которая ее сюда привела. Он торопливо направился к выходу, но снова обернулся: — Я постерегу вас, если хотите.

Луиза уже стояла к нему спиной, расстегивая корсаж, и посмотрела на него через плечо.

— В этом нет необходимости. В любом случае я не могу допустить, чтобы из-за меня у вас возникли неприятности. Но благодарю, что предложили.

Роберт вышел, весьма ободренный ее улыбкой. Он чуть было все не испортил, но каким-то волшебным образом это даже помогло ему наладить с ней отношения, и теперь он знает, как поступать дальше. Остановившись перед пыльным зеркалом в коридоре, он стряхнул осевшую на лацкане ворсинку с шали и почувствовал, как от его рук повеяло тошнотворным сладковато-молочным детским запахом.


Уорт вполне был доволен своим протеже. Роберт хорошо показал себя в первый месяц, да и в последующие несколько недель старался не вызывать нареканий. У Роберта были безупречные манеры, он умел обращаться с клиентами. Но Уорт все же не мог отделаться от ощущения, что Престбери вообще не любит работать, не отдается делу всей душой. Недавно Уорт несколько раз столкнулся с ним в коридоре, ведущем к складам, где он слонялся, как жандарм на посту, вместо того чтобы стоять за прилавком. Уорт вознамерился сделать все возможное, чтобы призвать Роберта к порядку.

Престбери был не единственной причиной раздражения Уорта. С тех пор как Уорт, в силу собственной честности, решил заблаговременно предупредить владельцев магазина о своем увольнении, желая предоставить им достаточно времени на то, чтобы найти замену, его отношения с ними резко ухудшились. Уорт рассчитывал, что они пожалеют о своем отказе сдать им квартиру, узнав, что он собирается с ними расстаться, но этого не произошло. Напротив, их надменность и презрение стали еще невыносимей, они обращались с ним как с простым рабочим, без которого они вполне могут обойтись, а не как со старшим служащим, который принес им миллионные прибыли. Возможно, они вообразили, что без тех обширных торговых связей, которыми располагал их прославленный магазин, он не сможет преуспеть и все равно прибежит к ним назад, получив хороший урок. Может, именно поэтому они и запретили ему извещать кого бы то ни было о своем уходе до тех пор, пока сами об этом не объявят, чтобы он не успел перетащить к себе ни клиентов, ни служащих.

Они вдруг стали наведываться в ателье, расхаживать по нему с хозяйским видом и во все вмешиваться, будто хотели показать ему, что он уже утратил свои полномочия. В их глазах он уже утратил свой вес. Что он может показать миру от своего имени? Все его платья выходили из этого магазина с биркой «Мезон Гажелен». Если даже он и заработал себе репутацию, то она уже давно перешла к ним. Если кто-то упоминал, из каких дивных сказочных материй были сшиты платья, которые надевают в Тюильри или где-нибудь еще в высшем свете, то никто и не вспоминал про какого-то старшего служащего, по чьей инициативе они были выпущены в розничную продажу, и в списке поставщиков этой роскоши значились только их имена. Ограниченным напыщенным господам и в голову не могло прийти, что в лице Уорта они теряют великого художника-модельера.

Партнеры решили осмотреть заброшенные склады, о которых упомянула Мари. Жаль, язвительно заметил мсье Обиге своему компаньону, что Уорт не удосужился потратить время на то, чтобы найти им какое-нибудь применение, вместо того чтобы доставлять им столько хлопот своими новомодными идеями, которые хоть и принесли им деньги, но лично им претили.


Однажды днем, покормив сына, Луиза укладывала его в его ящик-кроватку, когда в комнату ворвался Роберт.

— Быстро! Спрячьте его! И сами спрячьтесь! Вас не должны здесь обнаружить! Тут хозяева ходят по коридорам и суют свой нос во все помещения!

На какой-то момент ее парализовало от страха. Роберт толкнул ее в самый темный угол, плечом отодвинув какие-то коробки, и прижал ее к стене.

— Стойте здесь тихо.

— Но Поль Мишель…

— Я все сделаю. Не переживайте. — Он, насколько это было возможно, задвинул ее коробками и вернулся к ящику, в котором лежал умиротворенный ребенок, широко раскрыв глазки. Схватив ящик, Роберт задвинул его обратно в сундук, оставив небольшую щель для доступа воздуха. Едва Роберт отошел от сундука, как дверь отворилась, и на пороге появились оба совладельца. При виде продавца они замерли от изумления.

— Кто вы? И какого черта здесь делаете? — грозно просил мсье Гажелен.

— Я Престбери, мсье. Из ателье. Думал вот калильную сетку зажечь, чтоб вам было светлее.

— Калильную сетку? Какую еще калильную сетку? Эта старая часть магазина освещается только лампами. — Его глаза подозрительно сузились. — У вас шейный платок растрепался, и рукав в пыли. По-моему, вы что-то дурное замыслили. А может, вы присвоили какой-нибудь товар и боитесь разоблачения?

— Нет, мсье. Правда, нет.

— Вынужден вас огорчить, но я вам не верю. — И мсье Гажелен вошел в комнату, внимательно оглядываясь по сторонам. Следом за ним вошел его партнер, а за ним — один младший подмастерье с лампой. В другой раз владельцы все только бегло оглядели бы, но теперь они решили все тщательно проверить. Заметив возле груды наваленных друг на друга ящиков треугольные следы, выделявшиеся на пыльном полу, мсье Обиге быстро отодвинул ящики в сторону. И в свете лампы показалась перепуганная девушка, которая стояла, прижавшись спиной к стене.

— Мадемуазель!.. — Мсье Обиге забыл ее фамилию.

Луиза торопливо выбралась из своего убежища, отряхивая пыль с рукавов трясущимися пальцами.

— Я Луиза Вернье, и мсье Престбери здесь совершенно ни при чем, — стала она объяснять, желая спасти Роберта.

— Молчать! Ложь вас не спасет, мадемуазель, — взревел мсье Гажелен. — Яснее ясного, что наш неожиданный приход оторвал вас и этого молодого негодяя от постыдного занятия. Я не стану спрашивать, как часто эти тайные свидания происходили в течение рабочего дня, потому что не желаю знать. Одного раза вполне достаточно, чтобы вы оба были немедленно уволены. Убирайтесь из магазина сейчас же.

Луиза испугалась.

— Я уйду, но не допущу, чтобы из-за меня уволили ни в чем не повинного человека. — Луиза подошла к ящику, выдвинула его и взяла на руки Поля Мишеля, завернутого в одеяло. — Мне нужно было уединиться из-за сына. Я каждый день приносила его в магазин, об этом знал только мсье Престбери, который был так добр, что решил спасти меня от увольнения, предупредив, что сюда идете вы. Это добрый и благородный поступок. Умоляю, не наказывайте его за это.

— Вы не замужем, мадемуазель! — воскликнул мсье Гажелен с искаженным от гнева лицом. — Вы уже давно должны были оставить службу в моем магазине, раз покрыли себя таким позором. Немедленно вон!

Но Луиза пыталась настоять на своем:

— Только не увольняйте мсье Престбери. Это я во всем виновата.

— Он вам помогал и покрывал вас в нарушение всех правил этого уважаемого торгового дома! Вон оба, немедленно!

Она в отчаянии наступила Роберту на ногу.

— Ну, скажите сами, раз уж меня никто не хочет слушать.

Но Роберт уже понял, что все бесполезно, и поэтому решил, как всегда, воспользоваться случаем, чтобы извлечь для себя выгоду.

— Теперь я здесь принципиально не останусь. Мы уходим вместе, — твердо произнес он и ободряюще улыбнулся Луизе.

Потом с покровительственным видом обнял девушку за плечи, и они вышли из кладовой. Она даже не знала, что сказать — так ее растрогало его твердое решение разделить ее участь. Луиза не знала, что Уорт увольняется и сказал Роберту, что тот может работать у него. Как человек честный, Уорт не стал бы переманивать служащих ателье для работы в своем заведении. Оно должно было открыться в начале нового года. Но Роберт был его протеже, а он обязался перед мистером Элленби продолжить обучение молодого человека. То, что хозяева преждевременно вышвырнули его на улицу, означало несколько недель безработицы, пока Уорт не откроет свой новый салон. Роберт был даже рад этой кратковременной свободе.


Все это произошло без ведома Уорта, который был занят с клиенткой. Мсье Гажелен вывел Луизу и Роберта через служебный вход и лично закрыл за ними засовы. В жизни Луизы это было второе неожиданное увольнение, но теперь ей надо думать не только о себе, но и о сыне. Она с дрожью втянула в себя морозный уличный воздух. Но они не будут голодать. Ее маленькие сбережения позволят как-то перебиться, пока она не найдет какую-нибудь работу, правда, осуществление своей давней мечты придется отложить на неопределенное время.

— Давайте сходим в кафе и поговорим за чашкой кофе, — предложил Роберт. — Времени у нас навалом.

Это предложение Луиза не могла не принять, чувствуя себя перед ним в неоплатном долгу, ведь из-за нее он потерял работу. И она простила ему те вольности, которые он себе когда-то позволял.

Они довольно долго говорили, многое узнали о жизни друг друга. Луиза была очарована его рассказами о путешествиях, представляя себе те страны, в которых он побывал. Роберт уже стал казаться ей не столь противным, как когда-то.

Роберт проводил ее до дома, поднявшись до дверей ее квартиры с ребенком на руках. Луиза не предложила ему войти, да он на это и не рассчитывал. Теперь он будет играть по всем правилам, у него ведь есть преимущество, о котором она и не подозревает.

— Надеюсь, вы скоро найдете себе работу, — сказала она.

— Уверен, что мы оба найдем, — уверенно заявил он, зная, как ее утешит его оптимизм. — Давайте как-нибудь встретимся.

Луиза согласилась, и он ушел, весьма довольный собой. У него еще есть несколько недель, он успеет ей сообщить, что Уорту нужны швеи и примерщицы в его салоне. Она, конечно, попросится на работу. Ну а он тем временем попытается наладить с ней отношения.

Вышло не совсем так, как он планировал. Услышав, что Луизу уволили, Мари сразу же написала ей о том, что Уорт собрался открыть свое дело. Луиза даже не заподозрила, что Роберт утаил от нее эти сведения.

16

Императорскую карету, которая везла императора с императрицей по улице Лепелетье на праздничное представление в «Гранд-опера», эскортировали конные уланы, а следом за ней ехало еще два экипажа с членами свиты. Стефани, сидевшая рядом с Пьером в карете, следующей сразу же за императорской, разглядывала в окно толпы людей, собравшихся на освещенных улицах и громогласно выражающих свою любовь и верность. Наверное, думала она, Евгения, которую жадно разглядывает народ, напоминает им сказочную фею в своих бриллиантах и белых кружевах, отвечающую на их возгласы ослепительной улыбкой и взмахом руки. Многие явно завидуют «безоблачному» существованию императрицы, даже не догадываясь, что император взял в любовницы жену министра иностранных дел, о чем Евгении уже давно доложили.

Неужели все мужья изменяют своим женам? Стефани покосилась на Пьера, который сидел, положив ногу на ногу, и лениво смотрел в другое окно. Она еще ни разу не дала ему повода для измены. После их свадьбы прошло четыре месяца, а Стефани любила его так же страстно и беззаветно, как раньше, и у нее не было причин полагать, что он в ней разочаровался. Напротив, он с нежностью хвалил ее за ее способность удивлять и радовать его, и Пьер мог надеяться, что она не утратит своего таланта смешить его. Например, когда она шепотом комментировала какой-нибудь скучнейший официальный прием, он улыбался, глядел на нее так, как не смотрел даже во время близости. Она не знала, почему так. Иногда Стефани вспоминала Луизу, и ее начинали терзать сомнения и неуверенность. Может быть, он до сих пор не может забыть девушку, но что бы там ни было в прошлом, все это уже отдалилось. Теперь она, Стефани, его настоящее и будущее.

Карета замедлила ход.

Через окно было видно, что императорский экипаж остановился у ступенек «Гранд-опера». Ощутив острый прилив нежности, Стефани повернулась и протянула ему руку. Этот импульсивный порыв и то, что она отвернулась от окна, спасли ей лицо: на улице послышался оглушительный взрыв, ее волной швырнуло на Пьера, на них посыпались осколки выбитого стекла.

Стефани закричала, Пьер повалил ее на пол кареты, накрыв своим телом, среди поднявшегося на улице столпотворения послышался следующий взрыв. Стало совсем темно, все газовые фонари, освещавшие улицу и фасад театра, погасли, усилив всеобщую панику, на лежавших на ступеньках с грохотом свалился навес. Снова ослепительная вспышка — уже третьей бомбы. Людские крики и вопли смешались с ужасающим ржанием изувеченных лошадей.

Воздух был насыщен запахом дыма и взрывчатки. Пьер, лежавший на ней, поднялся и усадил Стефани на сиденье.

— Ты в порядке? — кричал он.

Она кивнула, дрожа от шока.

— Да, кажется. — Она посмотрела на мужа и снова вскрикнула: — Что это у тебя?

По его лицу струилась кровь из пореза на голове, но он этого даже не чувствовал.

— Сиди здесь, я сейчас вернусь за тобой, — приказал он. — Надо подойти к императору.

Если он еще жив, мрачно добавил он про себя, выпрыгивая из кареты. В театре уже засветили фонари, и в лучах света показались тела убитых и раненых, туши умирающих и уже затихших лошадей. Вдруг показался человек, он вышел из какого-то узкого проулка и с пистолетом в руке подошел к императорской карете, из которой выходила Евгения. Пьер с криком бросился к убийце, но жандармы его уже схватили, скрутили и повалили на землю. Евгения сохраняла ледяное спокойствие, казалось, эту женщину совсем не испугала эта последняя попытка лишить жизни ее и ее супруга. Тот отделался царапиной на носу да нелепой дырой в шляпе. У Евгении была ссадина возле глаза и кровь на юбке.

Пьер хотел помочь ей выйти из кареты, но она отказалась, отвергла и помощь, предложенную другими. Выпрямившись с подлинно царственным видом, она холодно произнесла:

— У нас больше мужества, чем у убийцы. Пусть все в этом убедятся.

Луи Наполеон, оглушенный, вылез из кареты вслед за ней. Он, никогда не страшившийся смерти, был шокирован безумной выходкой подрывника, который, не задумываясь, лишил жизни стольких ни в чем не повинных людей. Император издал отчаянный стон при виде раненых, среди которых были и его уланы, он хотел было подойти к ним, но Евгения, уже поднимавшаяся по ступеням театра, резко его остановила:

— Не валяйте дурака! — грозно прошипела она, приводя своего супруга в чувство. — Давайте не будем превращать это в фарс!

Он послушно подошел к ней. Члены их свиты, почти все с порезами и синяками, последовали за ними. Пьер уже собрался вернуться за Стефани, когда его внимание привлекла молодая женщина. Свет фонарей, с которыми со всех сторон появлялись желающие помочь раненым, случайно выхватывал тех, кто получил незначительные травмы в последовавшей вслед за взрывами панике. Он бросился к молодой женщине, которая стояла, прислонившись к стене здания, еле держась на ногах.

— Луиза!

И увидел, с какой неприкрытой любовью и облегчением она посмотрела на него и инстинктивно потянулась к нему, но тут она все вспомнила, и между ними снова разверзлась пропасть. Луиза опустила протянутые руки, вцепившись в складки своего плаща.

— Ты ранен, — сказала она в замешательстве.

— Пустяки. — Пьер вынул платок и вытер со лба кровь. — Как ты? Что с тобой?

— Меня сбило на землю, когда все бросились бежать. — И она вздрогнула от ужаса, когда улан выстрелил в лошадь, прекратив ее мучения. — Несчастные люди! Несчастные лошади!

Он подвинулся, загородив собой эту сцену.

— Поезжай домой. Я тебя отвезу.

— Нет-нет. Это не так далеко отсюда, я доберусь сама. Благодарю. — Луиза сделала порывистое движение, чтобы уйти.

— Постой! — Он настиг ее одним прыжком и посмотрел ей в глаза. — Скажи… ребенок… кто родился?

И в ее остекленевшем взоре отразились страдания.

— Мальчик.

— Его имя?

— Поль Мишель.

Пьер смотрел ей вслед до тех пор, пока ее стремительно удаляющаяся фигура не скрылась в темноте. Потом повернулся и пошел к карете, где возле открытой двери его поджидала Стефани. Наверное, она все видела и сейчас станет расспрашивать.

— Эту молодую женщину смяли в толпе. Я просто хотел убедиться, что она не ранена.

— Я узнала ее. Она работает в ателье.

— Вот как? — И он резко перевел разговор: — Бери меня под руку. Остальные уже вошли.

Стефани послушно взяла его под руку. Он почувствовал, что она дрожит, как пойманная птичка, но решил, что это вызвано пережитым страхом от взрывов. Громом приветствий зрители встречали императора с императрицей, которые появились в императорской ложе. Стефани не услышала ни единого такта из «Вильгельма Телля». У нее перед глазами стояли лица ее мужа и этой женщины. Всякие сомнения, кто отец Луизиного ребенка, исчезли.


Луиза еще долго приходила в себя после той ужасной ночи, когда из профессионального интереса решила посмотреть, какое платье наденет императрица по случаю праздничного представления. Свыше ста пятидесяти людей были убиты и ранены во время взрывов, устроенных итальянским заговорщиком Орсини и его приспешниками. Луиза пережила такое глубокое потрясение, что была вынуждена прежде времени отнять сына от груди. Ее успокаивала мысль, что, когда Уорт откроет свой салон, она сможет спокойно вернуться на работу. Одна ее соседка, надежная женщина, чьи собственные дети всегда были чистыми и ухоженными, согласилась присматривать за Полем Мишелем за умеренную плату. А пока Луиза работала над заказами, которые ей удалось получить, и старалась не вспоминать ту случайную кошмарную встречу с Пьером.

Наконец настал день, когда Уорт, надев новый безупречного покроя сюртук с бархатным воротником, обошел свои заново отделанные и обставленные владения. Он еще никогда не был так счастлив. Мари была в восторге от их нового дома, в нем было так много комнат, что они смогли обустроить себе комфортабельную квартиру, смежную с ателье. У Отто Боберга было в Париже собственное жилье, и он с удовольствием стал компаньоном, решая хозяйственные проблемы предприятия, и у него даже оказались аристократические шведские связи, что позволило ему без труда собрать необходимые деньги. Заказ на два платья от шведской королевы, перед которой замолвила словечко семья Боберга, был первым внесен в журнал заказов, предвещая успешное будущее.

Уорт тщательно отобрал себе персонал. В мастерских трудились самые квалифицированные служащие, и за столами было еще достаточно мест, чтобы впоследствии их заняли и другие. Луизу он назначил старшей примерщицей. Роберт и еще несколько молодых людей, высоких и до известной степени привлекательных, заняли свои места за прилавками с тканями. Больше половины служащих были англичанами. Уорт по-прежнему был твердо убежден, что его соотечественники и соотечественницы способны придать уважаемому заведению утонченность и блеск, и мистер Элленби оказал ему неоценимую помощь, прислав прекрасных специалистов, которые в своем стремлении работать превзошли Роберта Престбери.

Данное в газеты объявление уведомило публику, что Уорт и Боберг открыли элитный магазин, торгующий платьями, шалями, шелками и последними новинками моды. Но, если не считать королевского заказа из Швеции, нельзя было сказать, чтобы работа кипела, и им стало очевидно, что намеченная клиентура появится еще не скоро. Цены пришлось назначить умеренные, иначе даже те клиенты, которые пришли к Уорту, испугались бы, если бы платить пришлось больше, чем у Гажелена и Обиге.

Мари, наконец-то обустроившая свою комфортабельную квартиру рядом с ателье, была на седьмом небе от счастья. Теперь ее сыновья всегда рядом, и она могла прибежать к ним, просто проскользнув через дверь. К ним, как и раньше, была приставлена добросовестная няня, хотя мальчикам с самого начала было позволено носиться по салону, где они вызывали большой переполох как среди служащих, так и среди покупательниц. Если Мари иногда позволяла себе бездельничать, то только для того, чтобы поухаживать за своими мальчиками — завить волосы Гастону или укоротить естественные кудряшки Жану Филиппу. Гастон стоически мирился с папильотками, а вот Жан Филипп был не такой покладистый. Мари оказалась необыкновенно ласковой матерью.


Поль Мишель развивался не по дням, а по часам. Он рос смешливым добрым ребенком, у него были отцовские черные волосы и точно такие же глаза. У него уже резались зубы, он рьяно пытался вставать и ползать. Луиза знала, что ей достаточно отправиться на какую-нибудь императорскую процессию или парад, чтобы увидеть Пьера, но она старалась избегать подобных мероприятий, стремясь как можно скорее залечить свою сердечную рану. Однако несколько месяцев спустя она все-таки увидела его. Роберт пригласил Луизу в театр «Комеди Франсез», где они заняли отличные места. Она смотрела в его бинокль, когда во втором акте подняли занавес, и, заметив краем глаза, что в ложу зашли двое опоздавших, автоматически перевела бинокль на них. И у нее сжалось сердце. У куртизанки, пришедшей с Пьером, были огненные волосы и внушительная сливочно-белая грудь, выпиравшая из низкого выреза платья. Луиза опустила бинокль, сосредоточившись на сцене, но не могла не видеть пальцы куртизанки, густо унизанные кольцами, то и дело извлекавшие засахаренные каштаны из гофрированной коробки. Когда в антракте зажгли свет, в ложе осталась только пустая кондитерская коробка. Пьер со своей куртизанкой исчезли. Луиза пожалела Стефани и поняла, что ее наконец-то забыли. Как ни странно, но это только усилило ее мучения.

И именно в этот вечер, поддавшись тоске и одиночеству, Луиза впервые ответила на поцелуй Роберта. До этого она лишь позволяла ему себя целовать. В ней вдруг против воли пробудились скрытые желания. Хотя Роберт казался ей довольно привлекательным, она не хотела заводить с ним роман, что с самого начала ясно дала ему понять.

Луиза думала, что знает его уже достаточно хорошо. Недостатков у него нашлось множество, но она была с ним терпима как ни с кем, постоянно напоминая себе, что он пытался защитить ее и остался рядом с ней, когда ей был нужен друг. С ним оказалось очень весело, если у него водились деньги, он бывал непозволительно щедр, если же не было, то не гнушался занимать у нее, порой забывая возвращать долг. Когда он был в настроении, то мог всучить покупательнице почти все, что угодно, но ему это слишком быстро надоедало, он выказывал решительное предпочтение молоденьким и хорошеньким клиенткам, в особенности замужним, остальных умудрялся сваливать на других продавцов. Не пользуйся он покровительством мистера Элленби, чем однажды не преминул похвастаться, он бы не задержался надолго у Уорта. Тот был, безусловно, очень терпелив.

— Это все ты виновата, — Роберт дружелюбно отвечал Луизе, когда она пыталась урезонить его, заставить быть более ответственным. — Разве можно быть сосредоточенным и трудолюбивым, когда ты разрушаешь каждый день моего существования, отказываясь верить, что я в тебя по уши влюблен.

И так было всегда. Даже в шутку он умудрялся переложить вину на кого-то еще, но был при этом настолько обаятелен и улыбался такой обезоруживающей улыбкой, что не простить его оказывалось невозможно.


Евгения проявила поразительное милосердие к заговорщику Орсини, пытаясь спасти его от казни. Она считала, что ему надо сохранить жизнь. Он был итальянским патриотом, решившим убить императора, чтобы это террористическое деяние подвигло Францию на революцию, что, в свою очередь, послужило бы примером для Италии, которая стряхнула бы иго австрийского владычества. Императрица осуждала методы насилия, но в душе была солидарна с мечтой революционеров о свободном отечестве и убедила мужа, что пришло время исполнить свое давнее желание и освободить Италию, в которую он влюбился еще в юности. Луи Наполеон стал готовиться к войне.

Луизу приводили в отчаяние все эти приготовления: марширующие солдаты, плакаты с патриотическими призывами на стенах, газетные статьи, в которых говорилось о тирании и агрессивности Австрии. Луиза думала о том, сколько людей будет убито и ранено, сколько останется вдов и сирот. Она постоянно вспоминала Пьера, чаще встречалась с Робертом, тот ошибочно принимал ее потребность в общении за более глубокие чувства и с новой надеждой стал дожидаться возможности переспать с ней.


Войну объявили в конце апреля, а несколько дней спустя, теплым майским днем император уезжал на итальянский фронт. Луиза нарушила свое правило никогда не смотреть на императорские процессии. На улицах были толпы людей, и в давке ее оттеснили в первые ряды, когда показался император со своим эскортом, и все стали радостно кричать и приветствовать его. Луиза увидела Пьера. Он проехал на расстоянии вытянутой руки. Тут ее оттеснила толпа, и он пропал из поля ее зрения, но в последнюю секунду, неожиданно для себя самой, она крикнула:

— Пьер! Удачи!

Каким-то чудом он ее услышал. Пьер обернулся в седле, но так и не увидел, как она помахала ему на прощание.

Война оказалась непродолжительной и кровопролитной. В начале июня была одержана великая победа при Мадженте. В Париже в честь этого события палили пушки. Через несколько дней красильные фабрики работали на всю мощность, и вскоре на прилавках Уорта лежали рулоны пурпурных тканей — тканей цвета мадженты — шелковых, парчовых, шерстяных. Рекой полились заказы на платья такого цвета, а почти сразу же вслед за этим возник спрос на новый оттенок, названный сольферино в честь триумфального разгрома австрийцев французской армией в одном местечке на севере Италии, носящем это название. Дел было столько, что даже Роберт был вынужден поднапрячься за своим прилавком, что было ему совсем не по душе. Но еще больше Роберт обозлился, когда получил письмо с приказанием немедленно возвращаться домой. У его отца, здоровье которого улучшилось, случился рецидив. Роберт, знавший, что его мать может поднять суматоху из-за чепухи, был уверен, что все далеко не так плохо, как она пишет. Но надо было ехать.

— Мне осталось обучаться два месяца, — сообщил он Уорту, — я с радостью вернусь сразу же, как только улажу все дела дома.

Уорт вздохнул про себя. Ему бы очень хотелось больше никогда не видеть этого молодого человека, испорченного и слабовольного, профессиональный уровень которого был ниже среднего. Уорт не предвидел ничего хорошего для семейного дела Престбери, когда управление перейдет Роберту, но себя ему упрекнуть было не в чем — он сделал все возможное, чтобы хоть чему-то обучить этого молодого лентяя.

— Отлично, Престбери. Передайте мой самый теплый привет мистеру Элленби.

Роберт удивился:

— Э-э-э… да, мсье Уорт.

Когда он вышел из его кабинета, Уорт сел в кожаное кресло и в раздражении швырнул на стол перо, которое держал в руке. По реакции Роберта было очевидно, что этому эгоистичному повесе и в голову не пришло лично выразить признательность своему благодетелю, мистеру Элленби, дважды в год щедро увеличивавшему то мизерное содержание, которое выделил ему отец. Уорт терпеть не мог неблагодарности, особенно к таким добрым людям, как мистер Элленби.

Уорт стал рассматривать свои последние эскизы. Расширить кринолин еще больше казалось уже невозможно, к тому же он смертельно от него устал. Он недавно придумал новый вид юбки, клиньевой юбки, и, хотя ткани на нее уходило еще больше — зачастую до двадцати — тридцати метров, юбка имела изящные контуры, у женщин она пользовалась огромным успехом. Но женский пол был по-прежнему одержим кринолином и ни в какую не соглашался его отменить. Им, казалось, было безразлично, что он очень неудобен: были случаи, когда из-за него женщина заживо сгорала в своей клетке из обручей, задев юбкой огонь в камине или опрокинув лампу или свечу. Более того, Уорт уже давно считал кринолин совершенной нелепостью, ведь за несколько месяцев до войны пришлось в Тюильри сократить число гостей, чтобы там могли уместиться все эти громадные юбки. Даже актрисы в театрах и в опере надевали кринолин, хотя действие могло происходить в средневековье или в Древней Греции, и эффект от представления был просто смехотворный. Никто не разделял его желания переменить силуэт, и меньше всех — его обожаемая Мари.

Уорт постоянно придумывал новые линии кроя и силуэты, но впервые против него восстал весь женский пол. Что же делать? Он вскочил со стула и, подойдя к окну, стал рассеянно разглядывать улицу. Он справится с этой трудностью, если только отыщет какую-нибудь смелую женщину, имеющую значительный вес в обществе, которая согласится надеть платье другого фасона. Многие его клиентки вращались в высшем свете, но ему нужна была законодательница мод, обладающая природным шармом, который вполне оправдал бы подобное новшество. И он криво ухмыльнулся. Нечего обманывать самого себя. Он хочет нарядить в свои платья саму императрицу Евгению. После того как она надела одно-единственное его платье, выпущенное под маркой «Мезон Гажелен», чтобы позировать Винтерхалтеру, весь Париж кинулся заказывать такие же бело-сиреневые наряды. Что выберет императрица, то будут носить все. Но для императрицы, даже если она и слышала его имя, он не более чем очередной портной. Чарльз резко вздернул голову, когда вдруг задрожали оконные рамы, и уже через секунду со стороны отеля инвалидов докатился грохот орудийного залпа. Очередная победа? Он торопливо вышел из кабинета и велел служащему узнать, что произошло. Юноша вернулся с ликующими новостями. Война окончилась! Длилась она меньше одиннадцати недель. Посетители и служащие бурно выражали свою радость. Луиза невольно стиснула платье цвета сольферино, которое как раз держала в руках, переполненная радостью.

Через несколько дней за ней послали, чтобы снять мерки с клиентки, впервые пришедшей в ателье Уорта. К ужасу Луизы, в примерочной ее дожидалась жена Пьера.

— Как поживаете, Луиза? — спросила она с робкой улыбкой.

— Прекрасно. Вы, надеюсь, тоже?

Стефани кивнула:

— Теперь можно не волноваться из-за мужа. Он не получил ни единой царапины во всех этих сражениях.

Луиза сдерживалась изо всех сил, чтобы не показать своего огромного облегчения. Она постоянно просматривала удручающе длинные списки убитых и раненых, и от ужаса, что среди них может оказаться и его имя, ей становилось плохо, но сейчас она узнала, что он жив. Это была для нее самая лучшая новость.

— Я очень рада, что с ним все хорошо, — произнесла она спокойно.

Стефани смотрела на нее задумчиво.

— Благодарю вас за вашу доброту. Мне надо выглядеть как нельзя лучше к приезду мужа. Он вернется вместе с императором. Мсье Уорт пообещал мне сшить к этому времени шесть красивых платьев.

— Я немедленно примусь за работу. — Луиза сняла с шеи сантиметр и достала маленький блокнот с карандашом, чтобы записать мерки.

— Сколько сейчас Полю Мишелю? — отчетливо произнесла Стефани.

Луиза торопливо поправила сантиметр, он едва не выскользнул у нее из рук.

— Год и восемь месяцев. — Луиза замялась. — Откуда вы знаете, как зовут моего сына?

— Случайно услышала.

Стефани не стала ей говорить, что узнала об этом, ужасно разругавшись с Пьером после той ночи, когда Орсини взорвал свои бомбы. Она выхлестнула на него свою боль, злость и ревность. Если бы она не увидела их вместе, все было бы как прежде, и она по-прежнему упивалась бы блаженным самообманом, воображая, будто способна заставить его позабыть всех других женщин. Она была бы все так же счастлива, но теперь ее брак дал трещину. Стефани слишком поздно поняла, что, если бы промолчала, как поступила бы более опытная и мудрая жена, то по-прежнему смогла бы тешить себя иллюзиями. Но она вынудила его признаться, что он все еще не может забыть Луизу и что именно Луиза настояла на том, чтобы между ними все было кончено. Какая жестокая откровенность. И тогда Стефани потребовала, чтобы Пьер честно все рассказал, и он так и сделал, не понимая, как она жаждала получить от него лживые уверения, что ему нужна только она, его жена.

Зачем она пришла сюда? Ведь мадам Пальмир совсем недавно нашила ей целую кучу платьев. Может, поняла, что только в нарядах Уорта сможет выглядеть особенно элегантно? Стефани всем сердцем надеялась, что они с Пьером еще смогут примириться. После той ссоры у них произошел серьезный разрыв, но перед его отъездом в Италию они сделали вид, будто позабыли все происшедшее. Накануне войны Стефани потянулась к нему, мучительно надеясь на примирение, и он страстно заключил ее в объятия, заставив поверить, что он все-таки питает к ней более или менее глубокие чувства.

Стефани покосилась на Луизу, которая делала записи в блокноте. Да, любому мужчине непросто забыть такую женщину. Этот профиль, эти необыкновенные чарующие глаза, длинная белая шея, прекрасная фигура. Но жена есть жена, а старая любовница рано или поздно исчезнет из его жизни, даже несмотря на то что родила от него ребенка.

— Сняли все мерки? — выговорила она с усилием. — Хорошо. — Она заправила волосы под шляпку и взяла у Луизы свой зеленый шелковый зонтик. — Полагаю, вы будете делать примерки, как и у Гажелена?

Луиза спокойно на нее посмотрела.

— Если хотите, мадам.

— Хочу. До свиданья.

Теперь, когда Пьер вот-вот должен вернуться, Стефани был необходим друг, который укрепил бы ее веру в себя и в свою способность устранить возникшее между ними отчуждение. Луиза — девушка сильная, она помогала ей и раньше. Ситуация щекотливая, но Стефани почему-то казалось, что она поступает очень разумно.


Палящее лето медленно подкатило к августу. Домой стали возвращаться французские войска, одержавшие победу в итальянской кампании. Мари носилась по дому, подготавливаясь к смотру большого парада. Она радостно щебетала с Жаном Филиппом.

Жан Филипп, которому было уже три года, восторженно смотрел на нее, восхищаясь не столько ее словами, сколько ею самой.

Перед уходом Мари перебросилась парой слов с мужем:

— Ты ведь позволишь своим подчиненным выйти на балкон, когда парад будет проходить по улице? — требовательно спросила она.

Он снисходительно хмыкнул:

— Даже если бы мне не хотелось доставить тебе такое удовольствие, моя голубка, разве я смогу справиться со всеми этими женщинами, и с продавщицами, и с клиентками, которые непременно ринутся поглазеть на нашу бравую солдатню?

Она со смехом взяла лежавшие на столе букеты для себя и для ребенка и уже собралась поцеловать мужа на прощание и уйти, но он задержал ее, нежно сжав в объятиях. Мари была очаровательна, и в который раз Чарльз счел преступлением то, что ей приходится прятать свои прекрасные волосы, уложенные в узел, под дурацкий назатыльник, который традиционно уродовал женские шляпки безобразнейшими оборками.

— Сними шляпку, — нежно попросил он. — Мне не нравится назатыльник.

— Что с ним не так? — встревожилась она, развязывая ленты.

— Только то, что он есть, — уклончиво ответил он. — Только и всего. — Он взял ножницы, и она ахнула от изумления, когда он распорол нитки, которыми был пришит разноцветный кусок шелка. Одним движением своих ловких пальцев он соорудил из отрезанной ткани плоский бант, прикрепил его к тулье шляпки и торжествующе покрутил на указательном пальце преображенный головной убор. — Вуаля! Теперь сам император сможет полюбоваться великолепными волосами моей жены.

Мари была довольна. Она склоняла голову то так, то эдак, рассматривая себя в ручное зеркальце. Теперь действительно были видны волосы, ими она по праву гордилась. И Мари с легким сердцем вышла из дома с сыном.

У входа их дожидался Гастон, переполненный впечатлениями от увиденного. Все улицы в Париже были украшены флагами, знаменами и триумфальными арками, а балконы затянуты тканями. На Вандомской площади они заняли зарезервированное место на одной из трибун, специально воздвигнутых для тысяч зрителей. Мари слышала, как женщины сразу стали обсуждать ее шляпку, как всегда шептались по поводу ее великолепных платьев. Она улыбалась. Мари даже не сомневалась, что уже к завтрашнему утру будет искромсана не одна шляпка. Она заметила неподалеку Стефани де Ган, они поздоровались. Как странно, думала Мари, что Стефани с Луизой возобновили свое прежнее знакомство У Стефани есть все основания ненавидеть Луизу, да и Луизе все это должно казаться чрезвычайно странным.


На Жана Филиппа произвело незабываемое впечатление то, что они сидят на трибуне на Вандомской площади.

— Смотри! — сказала Мари, показывая на вход в министерство юстиции, где под балдахином с золотой бахромой на фоне малинового бархатного занавеса с золотыми наполеоновскими пчелками показалась величественная дама. — Это императрица.

Вся площадь наполнилась звуками военного оркестра, возглавлявшего парад, их инструменты сверкали на солнце, когда они показались во всем своем поражающем взор великолепии. Жан Филипп затаил дыхание от восторга.

Прошел последний ряд музыкантов, вслед за которыми на приличествующем расстоянии, сверкая золотом треуголки и эполет, ехал сам император впереди марширующей колонны, как всегда, глядя перед собой с ничего не выражающим лицом и великолепно управляя лошадью. Когда копыта его лошади аккуратно прошлись по цветам, Луизе пришла мысль, что он, должно быть, безумно наслаждается устроенным ему восторженным приемом. За ним следовала длинная колонна кавалерии, растянувшаяся до бульвара Капуцинов, походившая на бесконечную гигантскую гирлянду необыкновенной ширины: у всех офицеров и солдат были цветы и букеты в руках или на штыках винтовок. Прямо под балконом проплыли сверкающие шлемы и развевающиеся белые плюмажи Са-Гард, и, как ни разглядывала их Луиза, она все равно не рассчитывала увидеть среди них Пьера, но ее утешало, что он точно среди них. Она бросила последние остававшиеся у нее в руках цветы, и Роберт достал из корзины другие и передал ей. Он вернулся в Париж после поездки в Англию и теперь позволял себе фамильярно обнимать Луизу за талию.

— А вечером мы устроим свой праздник, ты и я, — напомнил он.

— Жду не дождусь, — ответила Луиза, и это была правда.

С Вандомской площади докатился оглушительный крик одобрения. Император величественно пришпорил коня, чтобы отдать честь своим верным полкам, завоевавшим ему победу, принял из рук императрицы наследного принца и усадил е