Book: Подкидыш



Подкидыш

Вильям Бюснах

Подкидыш

Предисловие от издательства

Вильям Бертран Бюснах (1832–1907) — французский драматург. Он родился в Париже и начинал свою деятельность в департаменте таможни. Впоследствии посвятил себя драматургии, его перу принадлежит множество пьес, большинство из которых получили широкую известность.

В 1867 году Бюснах стал руководителем театра Атенеум, где было поставлено несколько его оперетт.

Однако наибольшую известность принесли Бюснаху его блестящие адаптации для театра произведений знаменитых писателей. Так, только благодаря ему в театрах Парижа были поставлены спектакли по романам Эмиля Золя, Жюля Кларети и других классиков французской литературы.

Вильям Бюснах является автором нескольких повестей и романов. Самая известная из них — повесть «Подкидыш». Она была написана в 1889 году, и ее сентиментальный сюжет тронул сердца французов. В 1912 году повесть была переведена на русский язык.

Хозяйка парижской гостиницы обнаруживает в одной из комнат симпатичного младенца. Поскольку родителей мальчика отыскать не удалось, его отправляют в приют. Подкидыш подрастает, и растет его желание покинуть стены казенного заведения. Наконец он совершает побег — и с головой окунается в далеко не простую жизнь, где каждый кусок хлеба нужно заработать.

Но мальчика не пугают трудности, он твердо намерен жить честным трудом. Упорство в достижении своей цели поможет ему найти не только верных друзей, но и семью…

Глава I

Гостиница «Дофинэ»

— Сударыня!

— Что вам, Октавия?

— Восемнадцатый номер заперт на ключ. Там не слышно движения, и изо всех сил кричит ребенок.

— Не может быть!

— Уж поверьте мне! Поднимитесь сами и посмотрите.

Через несколько секунд госпожа Мондетур, хозяйка гостиницы «Дофинэ» [1], взяв с собой связку ключей и зажженную свечу, — потому что в начале декабря в семь часов утра бывает еще темно, — поднималась из конторы на третий этаж. Полуодетая, она поспешно одной рукой застегивала пеньюар, а другой подбирала ключ к восемнадцатому номеру, откуда на самом деле доносился жалобный детский крик.

Когда дверь наконец была отперта и хозяйка со служанкой вошли в комнату, у обеих вырвался восхищенный возглас:

— Ах, какой херувимчик!..


Подкидыш

На постели отчаянно барахтался хорошенький ребенок десяти-двенадцати месяцев.


На постели отчаянно барахтался хорошенький ребенок десяти-двенадцати месяцев. Крохотные ножки, выбравшись из пеленок, сбросили одеяло, и малыш ожесточенно болтал ими в воздухе.

— Бедняжка, да он совсем замерз! — воскликнула Октавия, поскорее закутывая в пеленки посиневшие ножки ребенка.

— И, должно быть, умирает от голода! — заметила госпожа Мондетур.

Теперь малыш уже не кричал. Удивленный появлением двух женщин, обрадованный их заботой и лаской, он смело рассматривал хозяйку гостиницы и служанку. Его розовый ротик уже складывался в улыбку, хотя в черных глазках еще блестели слезинки. Чепчик сбился на сторону, и черные вьющиеся волоски совсем закрыли лобик мальчугана. Он был так мил, что госпожа Мондетур и ее служанка не могли оторвать от него глаз.

— Я пойду на кухню за молоком, — проговорила наконец Октавия.

Но госпожа Мондетур негодующим жестом остановила ее на пороге двери.

— Что?! Коровье молоко? Такому маленькому ребенку?!

— Но он хочет есть, сударыня!

— Ну, так что же? Он и будет накормлен, но только настоящим материнским молоком.

Она положила ребенка к себе на колени и, расстегнув пеньюар, приложила младенца к груди. Потом, тихо укачивая насытившегося найденыша, снова заговорила:

— Но ведь ребенок не мог попасть сюда сам собой. Кому и когда был сдан этот номер?

— Не знаю, сударыня. Вечером, когда я уходила к себе, эта комната еще не была занята. Очевидно, Батист позже впустил кого-то.

— Тише, крошка засыпает! — перебила ее хозяйка.

— Его надо опять уложить? — спросила Октавия, поправляя подушки и перину.

— Да, но только не здесь. В комнате ужасно холодно.

— А где же, сударыня?

Госпожа Мондетур на минуту задумалась, потом сказала:

— Он такой славный! Положим его в кроватку Лилины.

— А куда мы денем Лилину, сударыня?

— Ты положишь ее на мою кровать. Она может на час или на два оказать гостеприимство этому маленькому бутузу.

— На час или на два, вы говорите?

— Без сомнения. Я думаю, что особа, которой принадлежит малыш, за это время успеет вернуться.

— Я не уверена, — с сомнением покачала головой Октавия.

— Почему? Объясни!

— Не думаю, чтобы эта особа явилась сюда когда-нибудь. По-моему, этого ребенка бросили. Впрочем, посмотрим, что скажет Батист.

Швейцар быстро явился на зов хозяйки. Его рассказ, казалось, подтверждал мнение служанки. Накануне вечером, очень поздно, когда он уже собирался запирать гостиницу, какая-то женщина, с ребенком на руках, спросила у него комнату. Он провел ее в восемнадцатый номер. Швейцара сильно клонило ко сну, и он забыл подать этой женщине книгу гостиницы, чтобы она вписала в нее свое имя.

— По крайней мере, заплатила она за комнату? — быстро спросила госпожа Мондетур.

— Нет, сударыня. Когда я показал ей номер и спросил вперед три франка, она вынула из кармана несколько золотых и сказала: «Со мною нет мелочи. Я пойду сейчас за чемоданом, который оставила на вокзале, и по дороге разменяю деньги». Потом женщина положила крепко спавшего малютку на кровать и ушла. Я долго прождал ее, но она не вернулась. Тогда я пошел спать.

— Ну, что вы на это скажете?! — воскликнула торжествующая Октавия. — Я сейчас же сообщу обо всем полицейскому комиссару.

— Хорошо, — кивнула хозяйка, — но прежде принеси мне Лилину, ее тоже давно пора кормить.

Октавия повиновалась и скоро вернулась, держа на руках Полину Мондетур, прелестную девочку полутора лет, которую ее мать готова была задушить поцелуями.

Прошло не более четверти часа, и в контору гостиницы «Дофинэ» в сопровождении служанки явились два человека. Это были полицейский комиссар и его секретарь. Госпожа Мондетур почтительно приветствовала их.

Увидев на ее руках двух детей, комиссар обратился к Октавии:

— Как? Два ребенка?! Но вы, кажется, говорили мне только про одного.

— Вторая — моя дочь Полина, — пояснила госпожа Мондетур.

— Или, как мы ее зовем, Лилина, — прибавила служанка.

— Значит, речь идет о другом младенце? — догадался комиссар.

— Совершенно верно…

И госпожа Мондетур представила найденыша господину Гробуа — так звали полицейского комиссара, — который удостоил малыша дружеским шлепком. После этого Октавия положила детей на диванчик, где они оба скоро заснули.

Комиссар начал допрос, обращаясь одновременно к хозяйке и к служанке.

— Прежде всего, милостивые государыни, я должен просить вас не пропускать ни малейшей подробности. Очень часто то, что кажется вам ничтожным, служит для правосудия драгоценным свидетельством.

Обе женщины охотно согласились с этим.

— От этой особы, — продолжал чиновник, указывая на Октавию, — я уже знаю суть дела. Вчера, в четверг, 8 декабря 1865 года, приблизительно около полуночи к вам явилась какая-то женщина с этим ребенком и заняла номер; потом она исчезла. Скажите мне, как она выглядела, сколько ей могло быть лет…

— Я совсем не подумала об этом, — сказала госпожа Мондетур. — Но можно спросить Батиста…

Октавия тотчас же крикнула:

— Батист!

Швейцар явился немедленно. Но так как он плохо понимал вопросы комиссара, то последний должен был объяснять ему каждое слово.

— Эта дама была хорошо одета или принадлежала к рабочему классу?

— Скорее всего она походила на крестьянку.

— Она была высокая или низкая?

— Дайте припомнить… Нет… Она была не низкая, но и не высокая… Она была худенькая, вот и все. Может быть, она только казалась такой, потому что, как вы знаете, господин комиссар, голубой цвет делает фигуру тоньше.

— А!.. Значит, она была одета в голубое?! — радостно воскликнул комиссар, наконец получив хоть одно ценное сведение.

— Подождите, — возразил Батист, — точно ли она была в голубом? Я не могу утверждать этого… Я не очень-то хорошо разбираюсь во всех этих цветах… Бывают зеленые цвета, которые кажутся голубыми… Может быть, она и была в зеленом!..

— Сколько ей можно было дать лет?

— Лет двадцать пять, а может быть, и сорок… Точно не могу определить. Я только заметил, что она говорила с легким акцентом.

— С каким акцентом?

— С южным, господин комиссар.

— Это очень неопределенный признак. Каждый день по железным дорогам в Париж приезжает столько южан!

Господин Гробуа, казалось, находился в замешательстве. Наконец он решился задать Батисту последний вопрос:

— Не слышалось ли в голосе этой женщины волнения, страха или просто смущения?

— На это я совсем не обратил внимания… Дайте мне вспомнить… Кажется, да… Действительно, ее голос показался мне… несколько веселым…

Было очевидно, что Батист был не в состоянии отвечать на вопросы более точно. Поэтому комиссар отпустил его и, пожав плечами, обратился к госпоже Мондетур.

— Эта женщина ничего не оставила в комнате? Никакого пакета, ничего?

— Нет, сударь.

— Тем хуже. Таким образом, единственным указанием для нас может служить только белье и платье ребенка. Сомневаюсь, чтобы это помогло нам установить его личность.

Он подошел ко все еще спавшему ребенку и долго смотрел на него.

— А! — сказал он, поднимая голову. — Мальчик вовсе не из простолюдинов! Рубашонка на нем очень тонкая, да и ручки у него безупречной формы. Без сомнения, это дитя богатых родителей. На нем была именно эта рубашка?

Госпожа Мондетур молча кивнула.

Комиссар помолчал немного, а потом, обращаясь к хозяйке, продолжил:

— А пеленка? Это та самая, в которую он был завернут?

— Нет, сударь, это простынка Полины… А его вещи…

— Я сейчас принесу их… — сказала служанка, выходя из конторы.

Вскоре она вернулась, неся фуфайку, чепчик и платьице, составлявшие весь оставшийся гардероб маленького подкидыша.

Отделанные тонкими кружевами, изящно вышитые, казавшиеся почти новыми, вещи ребенка говорили о том, что их владелец принадлежит к зажиточной семье.

— Черт возьми! — воскликнул комиссар, внимательно осмотрев одежду малыша. — Я убежден, что здесь кроется похищение!..

— Похищение?! — воскликнули в один голос Октавия и госпожа Мондетур.

— Ну да! Этот ребенок наверняка похищен, и на нас лежит обязанность вернуть его родным.

— Но где же малыш будет до тех пор? — спросила хозяйка.

— Я должен поместить его в «Дом подкидышей и сирот», это мой долг. Если только…

— Если что? — поинтересовалась госпожа Мондетур.

— Если только вы не попросите меня оставить его у вас. На время я мог бы разрешить вам это, а там, пожалуй, вам и совсем отдали бы его, если мать не явится за ним.

— Такой красавчик! — проговорила госпожа Мондетур, вопросительно глядя на Октавию.

— Сударыня, — сказала та строго, — надо быть благоразумной. Дела гостиницы идут не слишком хорошо. В прошлом году мы едва-едва свели концы с концами, а нынешний год, кажется, будет еще хуже. К тому же вы вдова. У вас и так двое детей: Лилина и Виктор, только что начавший ходить. Было бы безумием связывать себя еще третьим ребенком!..

И, повернувшись к комиссару, она прибавила:

— Разве я не права, господин Гробуа?

— Сама мудрость говорит вашими устами, — отозвался тот. — Итак, я сейчас же распоряжусь, чтобы ребенка отнесли в приют.

— В приют?! Бедный малютка! — воскликнула мать Полины.

— Не пугайтесь! За ним там будут хорошо смотреть. Я велю записать его под именем… Да, день какого святого празднуют сегодня?

— Святого Жильбера, — отвечала госпожа Мондетур, взглянув на стенной календарь, висевший возле ее конторки.

— Жильбер!.. Славное имя! Мальчику повезло!.. — и комиссар обернулся к своему секретарю: — Отнесите Жильбера в «Дом подкидышей»!

Секретарь кивнул. Госпожа Мондетур бросилась к ребенку и долго целовала его, а когда он обвил ее шею ручонками, сказала ему, словно он мог понять ее:

— Не грусти, мой милый… Я буду навещать тебя…

Она передала малыша секретарю, который и удалился с ним. Через несколько минут и комиссар покинул контору гостиницы «Дофинэ».

— Ты была права, не дав мне оставить мальчика у себя, — сказала хозяйка Октавии, когда они остались одни. — Но я… я, может быть, виновата, что послушалась тебя. Бедненький Жильбер!.. Правда, у нас он не был бы богат… но, по крайней мере, здесь его любили бы!.. А там…

— Не беспокойтесь, сударыня!.. Он такой хорошенький, что все его будут любить!..

— Будем надеяться!.. Но… Никогда я так не жалела о том, что небогата!.. — заключила честная женщина, подавляя вздох.



Глава II

Сестра Перпетуя

Вот уже два года в большом доме, расположенном на бульваре Анфер, мимо которого матери всегда проходили с тяжелым сердцем, в мрачном жилище, похожем с виду на казарму или больницу, быстро рос Жильбер.

— Как дурная трава! — всегда говорила сестра Перпетуя, занимавшая место главной воспитательницы младшего отделения.

Это была высокая, сухая старая дева, не чувствовавшая, по-видимому, особенной привязанности к детям, но обладавшая всеми необходимыми качествами для своей службы. Необыкновенно аккуратная, неутомимая и точная, сестра Перпетуя лишь изредка шутила с ребятишками, порученными ее попечению. Однако она добросовестно меняла их пеленки, заботливо осматривала рубашки и строго следила за чистотой детских рожков [2], а также за качеством молока.

Жильбер, которому в это время было около трех лет, сделался предметом особенных забот сестры Перпетуи. Это был настоящий чертенок. При малейшей его шалости худой палец воспитательницы поднимался над его вздернутым носиком, серые глаза становились сердитыми и раздавался гневный голос:

— Погоди, вот познакомишься с моей плеткой!..

Несмотря на усиленные розыски, комиссару Гробуа не удалось напасть на след незнакомки, покинувшей ребенка в гостинице «Дофинэ», и о мальчике совсем забыли. Но госпожа Мондетур не забыла о несчастном подкидыше. Она всем сердцем привязалась к этому маленькому существу и сожалела, что не может сделать его приемным братом своей Лилины. Благодаря влиянию комиссара, двери приюта были перед нею раскрыты, и она, как только позволяло время, в сопровождении своей маленькой дочери приходила навещать Жильбера. Завидев мальчика, добрая женщина неизменно встречала его тем же восклицанием, которое вырвалось у нее при первом знакомстве, когда она впервые увидела его барахтающимся на кровати в восемнадцатом номере своей гостиницы:

— Ах, какой херувимчик!..

И это была истинная правда. Даже одетый в жалкую приютскую одежонку, мальчик резко выделялся среди других бедных детей своей красотой, полным розовым личиком и пышными черными волосами, со всех сторон выбивавшимися из-под шапочки.

— Он скоро перерастет Лилину, хотя ей идет уже четвертый год, — говорила госпожа Мондетур сестре Перпетуе.

— Дурная трава! Дурная трава! — бормотала та, уводя в положенное время своего воспитанника.

Но скоро Жильбер должен был лишиться этих нежных ласк. С каждым новым посещением госпожа Мондетур, всегда такая радостная и веселая, казалась все более печальной и похудевшей. Обнимая Жильбера и передавая ему лакомства, бедная хозяйка гостиницы заглушала в себе вздох, вспоминая то, что говорила ей Октавия, когда не советовала оставлять подкидыша у себя. В жалком приюте, где он находился, у Жилбера по крайней мере было хотя бы самое необходимое, тогда как Бог знает что ожидало бы его в гостинице «Дофинэ». И слеза, которую мальчик, оторвавшись от сладкого пирожка, осушал поцелуем, скатывалась по щеке госпожи Мондетур.

Наконец в одно из воскресений вдова хоть и появилась в свое обычное время, но пришла одна и без шелкового платья и шали. Едва Жильбер очутился в ее объятиях, как женщина разразилась слезами.

В самом деле, неудачи преследовали ее! Дела шли так плохо, что она смогла принести мальчику только два дешевых леденца. Долги увеличивались; кредиторы грозили продать ее имущество, и, чтобы уплатить в срок, она была вынуждена заложить все вещи, имевшие хоть малейшую ценность — в том числе и шелковое платье и шали, которыми очень гордилась.

Госпожа Мондетур облегчала душу, рассказывая мальчику о своих горестях и печалях. Глядя в большие глаза Жильбера, устремленные на нее, бедная женщина представляла себе, что он понимает ее, разделяет ее заботы. Действительно, не увидев Лилину, ребенок догадался, что у его добрых друзей горе. И, поднеся ко рту одну из конфеток, принесенных госпожой Мондетур, он медленно протянул ей другую:

— Для Лилины… Я хочу!..

Эта фраза заставила женщину невольно рассмеяться. Она нежно обняла его и сказала:

— Хорошо, голубчик, это для Лилины, потому что ты так хочешь. Но мы вернемся и принесем тебе много конфет!..

Больше она не приходила…

Гостиница «Дофинэ» была продана очень дешево. Госпоже Мондетур пришлось перехать к одной старой родственнице, жившей в провинции, и у нее не хватило мужества прийти в приют, чтобы последний раз поцеловать бедного Жильбера, которого теперь покидала и она.

Под суровым присмотром сестры Перпетуи мальчик кое-как дорос до пяти лет. Тогда он вышел из-под надзора «сестры Плетки», как он прозвал ее, хотя несмотря на угрозы ремень грозной плетки ни разу не коснулся его.

Теперь у Жильбера была кровать в том дортуаре [3], которым она не заведовала. Он учился в классе сестры Жеральдины, высокой блондинки с попорченным оспой лицом, заставлявшей своих учеников учить нараспев: «Б и А — БА; Б и Е — БЕ; Б и И — БИ. БА, БЕ, БИ».

Иногда под этот ритмичный шум сестра Жеральдина начинала дремать. Тогда ребятишки предавались веселью. Начинался бешеный хохот, стрельба бумажными шариками, и сестра поневоле просыпалась.

— Тише, дети! — кричала она, открывая глаза.

И большая черная линейка яростно стучала по пюпитру. Не поднимая глаз, сестра Жеральдина неизменно прибавляла:

— Я уверена, что всему виной Жильбер!..

Чаще всего она не ошибалась. Виновный, пойманный на месте преступления, не имел даже времени слезть со стола, на котором он плясал, топал ногами и выделывал разные штуки, рискуя сломать себе шею.

Ах, этот Жильбер! Если шум переходил в драку, он был в самом центре свалки, красный, растрепанный, награждающий своих противников градом ударов. Сестра Перпетуя, когда ей рассказывали о его проделках, грубо хватала мальчика, выгоняла его в коридор и начинала бранить.

— Негодный мальчишка! — говорила она ему. — Ведь ты уже большой! Уверяю тебя, что если ты не исправишься, то познакомишься вот с этим!

И показывала ему плетку, висевшую у ее пояса, которая раньше так сильно пугала его. Но теперь Жильбер, хотя и казался с виду очень испуганным, внутренне забавлялся, прекрасно зная, что грозное оружие никогда не будет пущено в ход.

Однако как ни добра была сестра Перпетуя, в конце концов Жильбер поднял против себя целую бурю негодования, которая разразилась в одно из воскресений после обеда. Мальчик уписывал за обе щеки тонкий ломтик хлеба, когда сестра Плетка, сидевшая в саду на скамейке, сделала ему знак, чтобы он подошел к ней. Жильбер прекрасно знал причину ее сильного раздражения, и поэтому, исполняя ее приказание, он приподнял плечо и локоть, делая вид, что защищает себя от удара.

Перпетуя, дрожа от гнева, строгим тоном начала:

— Сударь…

Удивленный таким вступлением, Жильбер изумленно посмотрел на монахиню. Он не ожидал услышать строгое вежливое обращение вместо тех бранных слов, которыми она имела обыкновение осыпать его. В первый раз мальчик почувствовал, как его сердце забилось от страха. А сестра, обрадованная действием своей новой тактики, продолжала тем же тоном:

— Сестра Жеральдина только что говорила мне о вас. Вы — заводила в классе. Скоро год, как вы перешли к ней. Сначала она считала вас очень способным, так как вы выучили все буквы за очень короткое время. Но какие успехи вы сделали с тех пор? Ведь нельзя же считать ими ваши шалости! А вы только и умеете, что шалить. Ах, да!.. Вы умеете еще вырезать из бумаги кукол и прикреплять их к потолку хлебными шариками. Такой большой мальчик, как вы! Стыдно!..

Она остановилась. Жильбер хотел воспользоваться этим, чтобы приготовить ответ. Но монахиня продолжила все тем же строгим тоном:

— В конце концов, вас пересадили на скамью лентяев. Лентяй, упрямец, заносчивый, вспыльчивый, вы похожи на осла. А так как я не люблю ослов, то и не стану больше заниматься вами. Начиная с сегодняшнего дня я не буду обращать на вас никакого внимания, словно вы совсем не существуете.

С этими словами сестра Перпетуя встала и ушла в классы.

Полный удивления, Жильбер продолжал стоять посреди дорожки. Этот неожиданный разрыв с монахиней заставил сжаться его сердце. Ему захотелось плакать. Несмотря на суровость сестры Плетки, мальчик чувствовал к ней любовь, которую испытывает всякий ребенок к тому, кто заботится о нем. Он понимал, или скорее догадывался, что вспыльчивость Перпетуи была лишь доказательством ее заботы о нем. И так-то он платит за ее сердечное отношение!

«Что же скажет сестра Перпетуя?» — думал он всякий раз после какой-нибудь шалости. Сестра Жеральдина в классе, сестра Фелицата в спальне, сестра Теодорина в рекреационном [4] зале — все они могли безнаказанно награждать его ударами линейки: он только смеялся над этим. Проказник в сто раз больше боялся нахмуренных бровей сестры Перпетуи.

Обескураженный Жильбер продолжал стоять на одном месте. Но вдруг лукавая улыбка озарила его лицо. Он пошел по саду, направляясь к одному мальчику, постарше его, который был занят собиранием желтых листьев под большим платаном.

— Жан Миньо! — сказал он.

— Чего тебе?

Это был худой белокурый мальчик, слишком большой для своего возраста. Он радостно вскрикнул, увидев, что Жильбер, не говоря ни слова, протягивает ему оставшийся от завтрака кусок хлеба с маслом, и с жадностью принялся его есть. Тощий и хилый, Жан был постоянно голоден, за обедом маленькие порции не могли насытить его, и Жильбер нередко лишал себя куска хлеба ради товарища.

— А еще у тебя нет? — спросил Миньо.

— Ни крошки. Но если хочешь, я всегда буду отдавать тебе свой хлеб от завтрака.

— Конечно, хочу!

— На одном условии…

— Говори скорее! Чего ты хочешь?

— Ты мне одолжишь азбуку… Я свою изорвал. А еще ты будешь говорить мне все, о чем я ни спрошу…

— Хорошо, — тут же согласился вечно голодный мальчик.

Прошло две недели. За это время Жильбер, сильно изменившийся, не заслужил ни одного наказания. В классе он целыми часами не поднимал головы от азбуки, во время перемен он не расставался с Миньо и вместе с ним рисовал на песке буквы заостренными палочками. При встречах с сестрой Перпетуей он преувеличенно почтительно раскланивался с ней, делая это с таким вызывающим видом, что в душе доброй монахини закипал гнев.

— Извольте видеть, он не хочет покориться! — восклицала она в разговорах с другими сестрами, но по-прежнему делала вид, что не замечает Жильбера.

Но однажды в саду, когда мальчик чуть не толкнул ее, задорно отвешивая свой поклон, она не выдержала:

— Жильбер!

Этот крик вырвался у нее почти невольно. Огонек торжества зажегся в глазах Жильбера, и сестра Перпетуя поняла его игру. «Ах, негодник!» — подумала она.

Своим поведением мальчик твердо решил заставить ее вернуться к своей угрозе «заняться» им когда-нибудь. Но, к счастью, монахиня вовремя заметила это. Нет, чего бы это ей ни стоило, она не изменит своего решения! И холодным, равнодушным тоном она сказала:

— Я забыла у себя на столе молитвенник… Принесите мне его.

Холодное обращение на «вы» не погасило радости Жильбера. Он ушел и через несколько минут вернулся с книгой в руках, которую и подал сестре Перпетуе.

Монахиня раскрыла ее. Между страницами лежал листок с несколькими строчками, написанными криво, нетвердой рукой, однако, довольно разборчиво: «Сестра Перпетуя, я не осел. И я вас очень люблю».

— Вот шалун! — не могла не воскликнуть смягченная монахиня.

И пока Жильбер заливался счастливым, радостным смехом, сестра Перпетуя трепала его за ухо, но так ласково, так нежно!.. И в маленьких глазах старой девы, за ее большими круглыми очками, сверкали капли едва сдерживаемых слез. Потом, посмотрев еще раз на письмо, она заботливо уложила бумажку между страницами молитвенника и крепко поцеловала мальчугана.

Прекрасное время наступило для Жильбера после примирения с сестрой Перпетуей. Но, как видно, самой судьбой было предназначено этому бедному ребенку лишаться тех, кто его любил.

Скоро сестра Перпетуя объявила своему любимцу о том, что покидает приют. Ее назначили смотрительницей такого же приюта в Мюльгаузе. Это было неожиданное повышение, и она не могла от него отказаться.

Жильбер горько заплакал, узнав об этом. Монахиня была взволнована не меньше его.

— Будь благоразумен, дитя мое! — повторяла она. — Верь и надейся на Бога! Он не оставит тебя. Я каждый день буду молиться за тебя!..

И на другой день сестра Перпетуя отправилась в путь, оставив бедного мальчика в большом горе.

Глава III

Мама

В конце 1871 года Жильберу исполнилось восемь лет. В это время Франция вела войну с Пруссией, и Париж был осажден. Грохот неприятельских орудий доносился и до воспитанников «Дома подкидышей и сирот», впрочем, они еще не понимали всей силы несчастья, постигшего их родину.

Жильбер развивался как умственно, так и физически. Теперь он был переведен в старшую группу, которую сестра Фелицата в первый четверг каждого месяца водила на прогулку, если позволяла погода.

Почти всегда сестра посещала с детьми Люксембургский сад [5]. Всякий раз, встречаясь с группой других детей и слыша их радостные крики, Жильбер испытывал невыразимую тоску.

О, это не была зависть! Его грусть рождалась не оттого, что его бедный форменный костюм был хуже нарядной одежды других детей. Вовсе нет! Его горло сжималось от слез, когда он видел изящных, разодетых женщин, — они с такой любовью следили за малютками, которые играли перед ними в песке или прыгали через веревочку.

— Жанна, мой ангел, не прыгай больше, отдохни!

— Хорошо, мама.

— Жак, ты слишком разгорелся, мой мальчик!

— Нет, мама!

Разгоряченные жизнерадостные мальчики и девочки окружали своих матерей, те нежно бранили их, приглаживали пальцами их волосы, вытирали влажные лобики и целовали.

Другие дети, поменьше, взбирались на колени матерей, смеялись, спорили, просили, чтобы их покачали. И во всех концах большого сада, возле музея, вблизи оранжерей, у подножия белых статуй продолжались те же игры, те же споры, те же нежности, и везде и всюду слышалось одно и то же слово, произносимое то со слезами, то со смехом: «Мама!»

В конце концов это слово стало приводить Жильбера в бешенство, заставляя его сжимать кулаки. Почему ни у него, ни у его товарищей не было, как у других детей, мамы? Напрасно каждый вечер сестра Фелицата говорила им, указывая на большой образ Богородицы в дортуаре: «Вот ваша общая мать». Он не хотел «мамы» с картины! Он желал и призывал в мечтах такую мать, которая обнимала бы его своими руками, утешала и целовала, защищая от всего мира.

Кроме этого, у мальчика были и другие огорчения, причиной которых всегда бывали прогулки. Почему при встречах с прохожими все смотрели на них с жалостью, смешанной иногда с каким-то презрением? Мальчишки, игравшие на тротуарах, бросали свои мячи и лопатки, чтобы посмотреть на них и крикнуть им вслед что-нибудь обидное, оскорбительное.

Это не было презрение богатых детей к плохо одетым оборванцам. Напротив — обижавшие их часто сами были в лохмотьях. Почему же они так относились к детям из приюта?

Правда, гуляя со своими товарищами, он часто слышал, как про него говорили: «А вот этот мил!»

Но это совсем не утешало мальчика, а только усиливало его печаль. Для чего ему красивые глаза, свежие щеки, открытое лицо, если никогда ни одна мать не будет гордиться им?

И все-таки Жильбер постоянно мечтал о матери. Ночью в большом дортуаре, при слабом освещении ночника он безмолвно плакал и, закутавшись в свое одеяло, звал почти с отчаянием: «Мама! Мама!» — словно по его призыву могла вдруг как в сказке появиться мать и перенести его в совсем другую жизнь.

Его горе увеличилось еще более, когда он подружился с Адрианом Брюно.

Адриан, годом моложе Жильбера, был не подкидышем, а сиротой. Он знал свою мать, его поместили в приют, когда она умерла.

— Да… умерла в больнице… — рассказывал Адриан, — от какой-то болезни… Я не помню теперь, хотя слышал, как говорил доктор… Болезнь сделала ее такой бледной, худой…

Сделавшись товарищем Жильбера, новый воспитанник приюта часто рассказывал ему про те заботы и ласки, какими окружала его мама:

— Слушай… я спал в ее комнате… близко от нее… в маленькой кроватке, с белыми занавесками, которые она каждый вечер задергивала… А утром я вылезал из нее, забирался в постель к маме и поднимал такую возню, что она ничего не могла поделать… Потом я говорил, что голоден, и мама приносила мне чашку шоколада с такой вкусной, румяной булочкой. Потом она поднимала меня с постели, мыла, одевала и все время покрывала поцелуями, играла со мной, смеялась, щекотала!..

В голосе Адриана была такая любовь, что Жильбер невольно завидовал ему. А Адриан продолжал:

— Мама была цветочницей и всегда брала меня с собой в магазин, куда мы относили груды ландышей, фиалок и гиацинтов. А когда мы проходили мимо Тюильри [6], она водила меня в балаган, где клоун боролся с кошкой!.. По воскресеньям мы гуляли с ней по Елисейским полям [7]… Когда я останавливался перед каруселью, она сажала меня на деревянную лошадку. А вечерами мы возвращались домой, она осторожно раздевала меня, укладывала к себе на колени и целовала, целовала…



Жильбер слушал, затаив дыхание.

— Но осенью мама сильно простудилась, стала кашлять, а вскоре совсем слегла. Лежа в постели, она подолгу смотрела на меня, и крупные слезы катились по ее бледному лицу. И все держала, держала меня за руку… Наконец однажды ее увезли… Меня взяла к себе соседка. Каждый четверг и воскресенье мы ходили навещать маму в больницу… А потом… потом… Ах, мама, мама!..

Тут слова заглушались рыданиями, к которым примешивался и плач Жильбера. Эти рассказы делали его еще печальнее, почти раздражали его… Досаднее всего для него было то, что он совсем не понимал некоторых выражений Адриана, тех детских, наивных слов, которые знают только матери и которым сестра Перпетуя не могла научить его, поскольку и сама их не знала.

Ни дружба, ни утешения Жильбера не могли уменьшить горя Адриана, который скоро заболел, попал в лазарет, а потом был отправлен в деревню.

И Жильбер снова остался один. Впрочем, теперь он был не совсем одинок. Он нашел себе если не нового друга, то, по крайней мере, товарища, красноречивого и интересного. Этим товарищем стала книга — красивая, большая, в красном переплете, с золотым обрезом, множеством картинок, содержащая чудесную историю Бертрана дю Геклена [8]. Книгу подарил Жильберу инспектор в награду за успехи в учебе.

Все время Жильбер был первым в классе, он умел не только читать и писать, но знал также четыре правила арифметики, правописание и первые начала грамматики. Кроме этого, он был силен в географии и хорошо знал хронологию древней французской истории. Но больше всего его интересовали приключения доблестного дю Геклена!


Подкидыш

Жильбер нашел себе если не нового друга, то товарища, красноречивого и интересного; этим товарищем стала книга.


Мальчик с неизменным интересом читал и перечитывал рассказы о бурном детстве своего героя, о его непокорном нраве, о его успехах на первых турнирах, куда отважный бретонец являлся смешно одетым и плохо вооруженным.

Каждая прочитанная страница рисовала в живом воображении Жильбера новые сцены; их наполняли топот коней, звон оружия, громкие победные крики.

В самой пленительной для мальчика, самой захватывающей истории Бертран, запертый своим отцом в башне, выпиливал решетку окна и по простыням, связанным вместе, рискуя своей жизнью, спускался вниз…

Жильбер тоже чувствовал страстное желание очутиться на свободе. Идти, куда глаза глядят, делать, что захочется, — об этом можно только мечтать! Каждый раз, возвращаясь с прогулки, мальчик слышал, как за ним запирались двери приюта, — и ему казалось, что он заточен в тюрьму. Во дворе и даже в саду «Дома для подкидышей и сирот», окруженных высокими серыми стенами, он задыхался.

Особенно невыносимо ему было слышать крики играющих детей, которые доносились с соседних улиц. Мальчик сжимал кулаки при мысли о том, что он сам и его товарищи не имели права на подобное поведение. Они не могли себе позволить ни крикнуть, ни сказать свободного слова. Им постоянно приказывали молчать — не только в классе, но и в столовой, в спальне, в бельевой… Везде! Для открытой и впечатлительной натуры Жильбера эта жестокая дисциплина и постоянные ограничения, эта невозможность сделать лишний шаг или движение были невыносимы.

Другие воспитанники приюта спокойно принимали эти правила и легко подчинялись им. Но Жильбер мечтал о другом! Быть свободным, ни от кого не зависеть, только от самого себя!.. Эта мысль постоянно преследовала его, особенно после того, как он прочитал историю дю Геклена. Во дворе приюта, вместо того чтобы играть с другими детьми, он все чаще стоял в стороне, напряженно обдумывая план бегства.

Правду сказать, побег не представлял большой трудности, можно было легко изобрести несколько способов. Проще всего было сделать это во время прогулки и до ночи скрываться в кустах Люксембургского сада. Жильбер даже присмотрел несколько уголков, где его было бы нелегко отыскать. Но ведь потом все равно придется покинуть свое убежище! И тогда форменная одежда приюта привлечет к беглецу всеобщее внимание. Первый же городовой, какой-нибудь лавочник, наконец, любой прохожий догадается, что перед ним беглец, — и отведет его к начальнице. Мало того что он понесет суровое наказание, ему потом еще долго не удастся повторить попытку побега.

Кроме того, главным недостатком всех подобных планов была, по мнению Жильбера, их необычайная простота. Ему же был нужен побег смелый, полный опасностей, — словом, в духе дю Геклена. Ах, если бы он мог сделать что-то похожее! Но, к сожалению, его простыни, связанные вместе, давали всего только два метра длины, а дортуар был расположен на четвертом этаже. Кроме того, большинство окон приюта выходили на внутренний двор.

Напрасно Жильбер ломал голову, чтобы придумать какой-нибудь дерзкий, геройский побег… Он не мог придумать ничего… ровным счетом ничего…

Глава IV

Елена Нозаль

В то время как Жильбер ломал себе голову, стараясь найти способ бежать, его мать — самая та мать, по которой он так часто плакал и которую иногда даже обвинял, — энергично разыскивала своего ребенка.

Это была очень печальная история…

Жильбер, или, вернее, Жорж, названный так при крещении, родился в замке д’Апуэньи. Его мать, Елена Нозаль, дочь графа д’Апуэньи, вышла замуж за молодого ученого Раймонда Нозаля. Они были женаты около двух лет, когда ее муж был послан с научной целью в Африку. Их сыну не было еще и года, когда в замок пришло известие об опасной болезни Нозаля, находившегося в это время в Алжире. Несчастная женщина, не говоря ничего отцу, решилась немедленно ехать к мужу — естественно, взяв с собой маленького Жоржа.

Когда они добрались до Алжира, Нозаль уже умер. Известие о смерти любимого мужа так подействовало на несчастную женщину, что она помешалась от горя. Но помешательство ее было тихим и незаметным, так что никто не подумал остановить Елену, когда она отправилась в обратный путь. Прибыв в Марсель, она не поехала дальше в Макон, как ей было нужно, а села на парижский поезд.

В дороге ее помешательство усилилось, ужасная мысль овладела ею: покончить с собой и таким образом соединиться с мужем.

Но ее сын, ее ребенок?! Должна ли она оставить его в живых или взять с собой в могилу?

Любовь к мальчику продолжала жить в сердце безумной матери, и она решила попросить кого-нибудь отвезти Жоржа к дедушке, в замок д’Апуэньи.

Двое провансальцев, мужчина и женщина, ехавшие в одном вагоне с Еленой, привлекли ее внимание. Почему-то ей представилось, что эта совершенно незнакомая женщина — жена садовника ее отца, и она передала ей ребенка, прося доставить его в замок д’Апуэньи. Вместе с малышом Елена отдала мнимой садовнице и все свои деньги, около двух тысяч франков.

Хитрая женщина сразу догадалась, в каком состоянии находится больная, и, во избежание лишних хлопот, отвезла Жоржа прямо в Париж. Там она сняла номер в первой попавшейся гостинице, уложила спавшего мальчика в постель и, сказав швейцару, что идет разменять деньги, скрылась. Несмотря на тщательные розыски, полиция нигде не могла найти ее, и ребенка поместили в приют.

Между тем Елена Нозаль, выйдя на станции в Лионе, быстро спустилась к берегу Роны и с криком: «Я иду к тебе, Раймонд!» — бросилась в воду. К счастью, один лодочник вовремя заметил несчастную и вытащил ее из воды. Когда Елена пришла в себя, разум отказал ей, и она совершенно ничего не помнила. При ней нашли письмо графа д’Апуэньи и благодаря ему больную на другой же день отправили в замок. Старый граф был в отчаянии. В бреду дочь рассказала о смерти мужа и сына. Оплакав гибель зятя и внука, граф д’Апуэньи всецело посвятил себя заботе о больной дочери и отправился вместе с ней в Париж. Там ее лечили лучшие доктора, но все было безуспешно. Через четыре года граф отвез дочь в Италию, с намерением не возвращаться до тех пор, пока она не выздоровеет.

Теплый климат и чистый воздух Неаполя оказали целительное влияние на больную. Но прошло еще четыре года, прежде чем здоровье госпожи Нозаль начало поправляться. Понемногу цвет ее лица прояснялся, прозрачные руки перестали дрожать, походка сделалась тверже. Наконец, в то самое утро, когда Жильбер ломал себе голову над планом освобождения, старый граф, войдя в комнату дочери, нашел ее хоть и слабой, но уже с вполне ясным взором.

— Елена! — воскликнул он с радостью.

— Папа! — ответила она, бросаясь в его объятия, но почти тотчас же вырвалась из рук графа и спросила: — Ах, прежде всего мой сын… мой ребенок!.. Где он?

В этом вопросе была вся горечь матери, долгие годы не знавшей о судьбе своего ребенка… Граф смущенно пробормотал:

— Моя бедная Елена… Твой сын… да ведь он умер… Ты это сама прекрасно знаешь…

Елена прервала его резким криком.

— Это я вам сказала, да? В том ужасном состоянии, в котором я находилась, я могла это сказать… Но я не сознавала того, что говорила… Нет, нет, мой сын не умер… уверяю вас!..

Граф с тревогой посмотрел на Елену, опасаясь нового припадка безумия.

— Успокойся, папа, — сказала госпожа Нозаль, словно отгадав его мысли, — я не сумасшедшая. Теперь я прекрасно все вспоминаю. В Тунисе, когда я садилась на пароход, мой сын был со мной… в Марселе я держала его на руках… Из Марселя куда я попала? В замок д’Апуэньи…

— Нет… ты остановилась в Лионе… И там, мое бедное дитя, ты пыталась….

Граф колебался.

— Да… да… Я хотела умереть, чтобы соединиться с Раймондом… Но… подождите… подождите…

Она терла руками лоб, словно желала вспомнить то, что ускользало от нее.

— Я не хотела, чтобы он умер!.. Тогда… да… да… этот мужчина… эта женщина… Я отдала ей все свои деньги, умоляла отвезти к вам моего сына!.. Подлая, она не сделала этого!..

— Ты уверена, мое дитя, что твоя память…

— Да… да… абсолютно уверена… О, эта женщина!.. Что она сделала с моим сыном? Бедный маленький Жорж, где ты?

И умоляющим тоном прибавила:

— Папа, теперь, когда Господь вернул мне рассудок, ты поможешь мне сделать невозможное… Попробуем отыскать моего сына, если он еще жив!..

— Увы, ведь прошло уже семь лет!.. Боюсь, мы можем уповать только на чудо! Та женщина… Ты даже не знаешь, куда она поехала!

— Нет… нет… я помню, что меня не пускали в тот вагон, где она сидела со своим спутником… Они ехали в Париж… Да, точно, в Париж!..

Спустя два дня граф с дочерью прибыли в столицу Франции. Отец Елены, хоть и жил долгое время в провинции, однако сохранил многочисленные связи с обществом. Он получил от министра юстиции рекомендательное письмо к прокурору республики, а тот в свою очередь обещал сделать все возможное.

Только одно служило указанием и путеводной нитью поисков: день, когда Елена со своим сыном покинула Марсель. Это было 7 декабря 1865 года.

Каждое утро Елена Нозаль вместе с отцом отправлялась к прокурору, чтобы узнать, нет ли для них какого-нибудь известия, и всякий раз возвращалась все более и более печальной. Наконец, на шестой день, после всевозможных предосторожностей, прокурор сообщил, что ее сын найден и что она может увидеть его.

Невозможно описать радость бедной матери. В первый раз после долгого времени улыбка озарила ее лицо.

Найти след внука графа д’Апуэньи прокурор смог только благодаря полицейскому комиссару, который сообщил, что мальчик находится в «Доме подкидышей и сирот» на бульваре Анфер.

Через час, в дивный майский день, граф и его дочь уже входили в приют.

— Сударыня, — обратилась Елена к старшей надзирательнице, принявшей их в приемной, — я имею разрешение взять одного из ваших воспитанников. Он был оставлен в гостинице и затем помещен в приют 9 декабря 1865 года.

Надзирательница принесла большую книгу и раскрыла ее.

— 9 декабря 1865 года… № 10482, Жильбер…

— Жильбер! — с волнением прошептала мать. — Я назвала его Жоржем… Бог решил иначе…

Надзирательница позвала дежурную сестру.

— Позовите ко мне Жильбера… — сказала она. — И как можно скорее!..

Полузакрыв глаза, Елена, казалось, горячо молилась. Прошла минута, потом две, потом пять. Наконец монахиня вновь возникла на пороге приемной. Она была одна и казалась смущенной.

— Ну, где же Жильбер? — спросила надзирательница.

— Матушка, — ответила сестра, — его нет во дворе, где сейчас гуляет весь класс… Его повсюду ищут… Но один из его товарищей, Миньо, думает, что он…

Она на мгновение запнулась, испуганная внезапной бледностью молодой женщины, которая жадно следила за малейшим движением ее губ, а потом тихо проговорила:

— Что он убежал из приюта…

Несчастная госпожа Нозаль слабо вскрикнула и лишилась чувств.

Глава V

Бегство

Жильбер был неподалеку и слышал звавшие его голоса, но упорно не отзывался. Он претворял в жизнь великий план побега.

Двадцать минут тому назад, когда он вышел со своими товарищами из класса, сестра Фелицата повела их помолиться перед алтарем Святой Девы, как она делала это каждый день в течение мая — месяца, посвященного Деве Марии.

Постоянно занятый мыслью о побеге из приюта, Жильбер машинально оглядывал все углы. И вдруг его взгляд проник в глубь ризницы, дверь которой была полуотворена.

Очень высокое помещение освещалось огромным, почти во всю стену, окном из цветного стекла. Окно было плотно закрыто, так что свет едва проникал сквозь него. Но на уровне потолка мальчик увидел открытую квадратную форточку. Веселый солнечный луч врывался через нее в ризницу и оживлял белые и черные плиты пола.

«Ах! — думал Жильбер, — восхищаясь сверкающей полосой, — такое маленькое отверстие, а ты свободно входишь и выходишь через него, когда тебе захочется, счастливое солнышко!..»

Вдруг смелая мысль пришла ему в голову. А почему бы и ему не пролезть в это отверстие, точно нарочно сделанное для него?.. Ветер качал ветви розовых каштанов, и они касались оконной рамы, словно приглашая мальчика. Бабочка влетела той же дорогой, покружилась некоторое время и упорхнула на волю, как бы поддразнивая Жильбера…

Он решился…

Когда молитва была закончена, сестра Фелицата знаком отдала воспитанникам приказание строиться в ряды. Жильбер, нарочно ставший последним, незаметно отстал от товарищей и спрятался под лестницей, намереваясь пройти в ризницу, когда все уйдут.

Как только шум шагов затих, он смело кинулся в ризницу и быстро захлопнул за собой дверь. Здесь он поднял голову и принялся осматривать каштановое дерево за окном.

Через несколько минут план побега был готов. Жильбер сядет верхом на раму открытой форточки, обеими руками схватится за толстую ветку и по ней доберется до ствола. Тогда уже легко соскочить вниз. И он очутится… где?

За толстым цветным стеклом окна трудно было что-либо рассмотреть. Скорее всего, окно выходило на строившуюся улицу, по которой Жильбер часто проходил, возвращаясь с прогулки. Выйдя на нее, он увидит, что делать дальше.

Сначала нужно добраться до форточки, но это не так просто. Ни лестницы, ни чего-либо похожего на нее поблизости не было. Может быть, пододвинуть к окну массивный дубовый стол, стоявший в одном из углов ризницы, и поставить на него стулья, взятые из церкви? Но это представляло некоторые неудобства.

Прежде всего из-за этой возни придется потерять много времени, кроме того, шум может привлечь внимание. К тому же тогда Жильбер оставит след, который даст возможность отыскать его…

Мальчик лихорадочно обдумывал другие варианты, когда со двора до него донеслись крики:

— Жильбер! Жильбер!..

Один, более резкий, голос, принадлежавший сестре Фелицате, быстро приближался. Через минуту она будет здесь. Он погиб!..

И тут взгляд мальчика упал на веревку, привязанную к форточке. Как он раньше не подумал об этом? Веревка почти касалась пола. Нужно просто взобраться по ней, как по канату!

Сказано — сделано. Жильбер сначала осторожно потянул веревку, потом повис на ней, чтобы убедиться в ее прочности. Какое счастье, веревка не оборвалась!.. Тогда, уцепившись за нее, подгоняемый страхом быть пойманным на месте преступления, он стал быстро подниматься вверх.

Менее чем за минуту он добрался до форточки и схватился за ближайшую ветку каштана. Наконец-то! Вот приключение, достойное Бертрана дю Геклена!..

Ветка, которой Жильбер доверился, могла обломиться — и он упал бы с высоты около двадцати футов [9]. Пусть! Где-то он читал, что счастье сопутствует лишь смельчакам.

На этот раз удача была на его стороне. Жильбер сидел верхом на крепкой ветке, скрытый густой, непроницаемой зеленью, но сам мог прекрасно видеть все происходящее. Мальчик заглядывал в ризницу, довольный, что ему удалось обмануть сестру Фелицату. Как забавно будет увидеть ее смущение, когда она не найдет его ни на дворе, ни в саду!

Он затаил дыхание и вытер платком исцарапанные ветками руки. Между тем во дворе его продолжали звать.

Почему его ищут так шумно и оживленно? На мгновение Жильберу показалось, что он слышит слова сестры Фелицаты: «Покажись же!.. Тебя не накажут!»

«Должно быть, западня», — подумал мальчик, тем не менее он колебался: ему показалось, что прозвучало слово «мама». Перед мысленным взором Жильбера возникла фигура молодой женщины, протягивавшей к нему руки. Она была похожа на тех дам, которых он видел в Люксембургском саду. Мальчику захотелось крикнуть: «Я здесь!..»

Но в этот самый момент дверь ризницы с шумом распахнулась и на пороге появилась взбешенная сестра Фелицата. И крик замер на губах Жильбера.


Подкидыш

Жильбер в это время замер в листве и старался не дышать.


— Ты поплатишься за это! — бормотала монахиня своими тонкими губами.

Твердо уверенная в том, что Жильбер может быть только здесь, она усердно искала его, заглядывала под столы, открывала шкафы, чтобы убедиться в том, что он не был каким-нибудь чудом заперт в одном из них.

А мальчик в это время замер в листве и старался не дышать, чтобы случайным движением не привлечь к себе внимания.

Сестра Фелицата молча грозила кулаком в направлении форточки, и ее глаза, пылавшие огнем, казалось, пронизывали насквозь густую листву каштана.

«Она видит меня», — в ужасе подумал Жильбер.

Но тревога мальчика была напрасной. Этот жест и взгляд означали только, что она призывает небо в свидетели своего обещания достойным образом наказать ребенка, как только он найдется.

Наконец, осмотрев последний шкаф, сестра Фелицата вышла из ризницы, еще более взбешенная, чем прежде.

«Теперь можно спускаться», — подумал Жильбер и соскользнул по стволу могучего дерева на зеленеющий луг. Свежие цветы и шевелящаяся от ветра трава привели мальчика в неописуемый восторг. Он прыгал, бегал, скакал, кувыркался, дыша полной грудью, испытывая непреодолимое желание крикнуть во все горло: «Свободен! Свободен!..»

Но он благоразумно воздержался от этого искушения, соображая, что здесь он еще не совсем в безопасности. Правда, кроме окна ризницы, сюда не выходило ни одно из окон приюта. Но сквозь старый плохой забор, загораживавший этот участок земли, его могли заметить прохожие с улицы.

По этой улице вообще ходили мало. Тем не менее как раз в эту минуту Жильбер услышал недалеко от себя голоса людей и ржание лошади. Он прильнул глазом к щели и стал смотреть.

Около двери нового дома, немного дальше пустыря, на той стороне улицы, загружали мебелью воз, но эта работа, видимо, подходила к концу.

Жильбер с большим вниманием разглядывал воз. Под фургоном, между колесами, висела на цепях корзина, служившая для перевозки хрупких предметов. Мальчик решил воспользоваться ею совсем с другой целью.

Улучив минуту, когда перевозчики вошли в дом, он отодвинул одну из досок забора, в два прыжка перебежал улицу и, удостоверившись, что никто его не заметил, пролез под фургон и улегся на дно корзины, навалив на себя побольше соломы.

— Теперь ищи, сестра Фелицата! — прошептал он и уже серьезно прибавил: — Хорошо я сделал, что не стал терять времени!

Действительно, оба перевозчика вскоре вышли из дома. Один из них начал стаскивать с лошади попону, а другой швырнул в корзину целый пук веревок, который едва не угодил в лицо маленькому беглецу.

— Ну, теперь в путь! — сказал он, взбираясь на ко́злы.

Прежде чем сесть, его товарищ бросил еще в корзину свой верхний халат. Жильбер поморщился от отвращения, но в его положении не приходилось быть особенно разборчивым. Важнее всего ускользнуть незамеченным!

Через минуту лошадь тронулась. Жильбер не помнил себя от радости. Ему было все равно, куда ехать: главное, чтобы его не нашли.

Вдруг он почувствовал сильный толчок. Фургон остановился, оба возчика громко бранились, потом послышался и третий сердитый голос. Не в силах устоять против любопытства, Жильбер кое-как разгреб солому и выглянул.

Поворачивая с бульвара Анфер, повозка задела карету, и из нее вышел пожилой господин аристократической наружности. Через полуоткрытую дверцу Жильбер увидел в карете даму в трауре, которая горько плакала.

При виде этой незнакомой женщины мальчик вдруг почувствовал, как у него сжалось сердце. Почти бессознательно он хотел покинуть свое убежище, чтобы подойти и поближе рассмотреть черты незнакомки, страдание которой причиняло ему боль. Но благоразумие взяло верх, и он снова затаился на дне корзины.

Вышедший из кареты старик проверил, не пострадали ли от удара рессоры.

— Едем! Ничего не сломано! — сказал он кучеру: — В гостиницу «Лувр»!

Повозка и экипаж разъехались в разные стороны. Карета увозила полумертвую Елену Нозаль, оплакивавшую свою последнюю надежду.

Так, даже не догадываясь об этом, Жильбер увидел свою маму.

Глава VI

Пугало

Мерно раскачиваясь в корзине под днищем повозки, Жильбер размышлял. Куда он едет? Судя по надписи, прочитанной им на повозке, это могла быть какая-то деревушка, то есть место, где много цветов, много зелени, хлебных полей, чистого свежего воздуха, который сам вливается в грудь, где слышится мычание коров, ржание лошадей, блеяние овец, кудахтанье кур. И это очень хорошо. Плохо другое: в деревнях домов немного, люди любопытны. Здесь его с первых же шагов станут осматривать с ног до головы. Конечно, тотчас же начнутся вопросы: «Как тебя звать? Откуда и куда ты идешь? Что ты сделал?»

Что он будет отвечать на все эти вопросы, чтобы не выдать себя, не вызвать подозрений? Итак, несмотря на прелесть деревни, в ней нельзя будет ни остановиться, ни поселиться. Следовательно, надо выбраться из корзины прежде, чем повозка доедет до деревни.

Своим не по летам развитым умом Жильбер понимал, что скрыться ему удастся только в бестолковой суете города. Разве тысячи детей его возраста не бродят по улицам с утра до ночи, не обращая на себя ничьего внимания? Только кучерам есть до них дело — они отгоняют ребятишек кнутами, крича, чтобы те убирались прочь с дороги и не лезли под колеса.

Кроме того, только в Париже существует масса мелких занятий, которые могут прокормить мальчика его возраста. А покидая приют, Жильбер твердо решил: он будет жить своим трудом.

Каким трудом? По правде сказать, он еще и сам пока не знал этого. Сначала он думал только о побеге из приюта, а в данную минуту его занимала лишь одна проблема: как можно скорее выбраться из своего убежища, так как повозка уже проехала заставу.

Выскочить из корзины было не такой простой задачей. Повозка, хотя и подвигалась вперед очень медленно, но все-таки ехала и нигде не останавливалась.

Лошади с трудом поднимались в гору, проезжая улицу, которая, как Жильбер успел прочесть на голубой дощечке, называлась Парижской. Может быть, он решился бы выпрыгнуть, не дожидаясь остановки и рискуя расшибиться, если бы не услышал голос, обращенный к одному из возчиков:

— Как, это ты, Поль? Да еще с Жаном!..

— Привет, Антуан! — крикнул возчик.

— Вот так встреча! — ответил тот.

— Слезайте-ка поскорее! — продолжал голос. — Мы как раз около кабачка дядюшки Жюля! Я ставлю бутылку!

Снисходя к столь радушному приглашению, Поль остановил повозку и вошел со своим товарищем и Антуаном в дверь деревенского трактира.

Более лучшего случая нечего было и ожидать. Воспользовавшись мгновением, когда тротуар оказался пустым, Жильбер осторожно вылез, отряхнулся от соломы, приставшей к его одежде и волосам, и тихо удалился, заложив руки в карманы и что-то насвистывая, как обыкновенный мальчишка, возвращающийся с прогулки домой.

Чтобы не удаляться от заставы, он направился по поперечной улице, мимо небольших, весьма скромных домиков, окруженных пыльными садиками, в которых на протянутых между деревьями веревках сушилось ветхое белье местных обитателей.

Жильбер находил во всем этом особую прелесть, которой он никогда не замечал в аллеях Люксембургского сада с его пышной зеленью и роскошными цветами.

Самое страстное желание его осуществилось. Он был свободен!.. Он мог, сколько ему вздумается, стоять перед кустом красной смородины или полураскрывшейся розы. Он мог идти справа налево, слева направо, бегать и вообще делать, что ему вздумается.

Свободен! Свободен!.. Радость опьяняла мальчика и требовала какого-то выхода. Поэтому Жильбер плясал, вертелся волчком, прыгал на месте. Если бы на голове у него была фуражка, он подбросил бы ее в воздух… Но фуражки не было, поэтому он вставил два пальца в рот и пару раз громко свистнул. О, как же приятно быть свободным!..

Но одна мелочь уже начинала беспокоить мальчика. Во всех домиках, сквозь открытые благодаря майскому теплу окна, были видны люди, сидевшие за столами, воздух наполнял запах мяса. Жильбер тут же почувствовал голод.

Чтобы избавиться от искушения, он покинул улицу и пошел по тропинке, на которой редко попадавшиеся домики скоро совсем исчезли. Жильбер шел теперь по пустому, незасеянному полю, испытывая муки голода и чувствуя непреодолимое желание съесть хоть что-нибудь.

Впечатления дня, трата физических сил, неизбежная при побеге, довольно длинный путь, сделанный им уже после того, как он вылез из-под повозки, — все это ужасно мучило его желудок.

Вдруг мальчик радостно воскликнул:

— Какой же я дурак!..

И, пошарив в карманах панталон, он вытащил оттуда корку хлеба, которую в полдень сам же, не чувствуя особенного голода, положил туда, намереваясь во время перемены отдать Миньо. Там она и лежала до сих пор, напрочь забытая Жильбером во время бегства.

Свернув с тропинки, на которой он стоял, мальчик заметил толстое дерево, дававшее обильную тень. Оно росло посреди огорода, едва обнесенного плохенькой изгородью. В одном углу виднелся низенький шалаш, начинавший уже разрушаться, но который мог еще служить убежищем на ночь.

Это была неожиданная находка для мальчика, который уже примирился с мыслью о ночевке под открытым небом. «Очевидно, — подумал он, — сегодня удачный день для меня».

Приободрившись, он уселся у подножия дерева, облокотился о ствол и начал медленно жевать хлеб.

Среди тысячи неясных звуков подступающего вечера он уловил бой отдаленных часов. Пробило восемь ударов. Это была минута, когда те, «другие», в дортуаре ложатся в постель. Несмотря на сильную усталость, Жильбер совсем не хотел спать. Над его головой какая-то птичка выводила свои то веселые, то грустные мелодии. «Это соловей», — подумал мальчик, с удовольствием слушая пение. Спокойный и счастливый, он в полной мере наслаждался своей свободой, которая так волновала его.

Он заснул только в девять часов, спрятавшись в шалаше, и во сне видел удивительные приключения, необычайные побеги и подвиги. В этих сновидениях то и дело возникал силуэт той женщины, которую он увидел мельком в окне кареты на углу бульвара Анфер.

Когда Жильбер проснулся, немного разбитый от первой ночи, проведенной на земле, солнце жгло сильно, и мальчик подумал, что уже очень поздно. Однако на колокольне, бой часов которой он слышал накануне, пробило только семь часов.

— Пора вставать!

С этими словами Жильбер протер глаза, расправил окоченевшие члены, вышел из своего убежища и вздрогнул: в огороде он был уже не один. Сейчас здесь паслась прекрасная белая коза, привязанная к колышку, а немного подальше какая-то женщина, согнувшись, срезала ножом маленькие зеленые пучки, наполняя ими свой передник. «Вероятно, салат», — подумал Жильбер.

Появление женщины обеспокоило его, он не знал, как поступить: снова забраться в шалаш или смело подойти к ней? Но тут проблема решилась сама собой. Козочка, заметив его, звонко заблеяла, и женщина подняла голову.

— Эй! Откуда ты взялся?

Жильбер ожидал подобного вопроса. Тем не менее у него перехватило дыхание, и он, покраснев, смог только пробормотать:

— Сударыня, я… Я ничего дурного не сделал, уверяю вас…

Но женщина, оказавшаяся старухой со сморщенным лицом, приближалась к нему с далеко не добродушным видом.

— Да, да, конечно, ты не сделал ничего дурного! Однако ты не ожидал встретить здесь меня, мой милый! Явился сюда затем, чтобы украсть молоко у Беляночки?..

— Я?! — воскликнул Жильбер с таким негодованием, что старуха немного смягчилась.

— Тогда что же ты здесь делаешь? Ты, наверное, убежал из школы?

Она подозрительно оглядела его с головы до ног. Смущенный вид мальчика, казалось, подтверждал ее предположение, и она продолжала:

— Поскорее возвращайся в свою школу, а не то я сама отведу тебя туда! Твой учитель, должно быть, Маршан?.. Хорошо, я скажу ему!..

Старуха грозила пальцем перед самым носом Жильбера, как когда-то сестра Перпетуя — с притворным гневом, которого мальчик нисколько не боялся. Вполне успокоенный таким оборотом дела, он одним прыжком перемахнул через ограду, весело и со смехом крикнув женщине:

— Прошу вас, не говорите, пожалуйста, об этом господину Маршану!..

Уф! Но все равно он испугался, когда старуха, осматривая его, остановилась глазами на синей рубахе и особенно на бляхе кожаного ремня, где большими буквами было выбито название приюта. Вероятно, старуха не умела читать.

Отбежав достаточно далеко, так что хозяйка Беляночки уже не могла его видеть, Жильбер из предосторожности снял ремень и спрятал его в карман. Но одного этого было мало. Не мешало бы отделаться и от форменной приютской блузы, по которой его мог бы опознать любой парижанин. А в Париж Жильбер надеялся вернуться в самом скором времени!

Легко сказать, отделаться от блузы! Но как? Не мог же он остаться в одной нижней рубашке! Тогда Жильберу пришло в голову поменяться платьем с первым попавшимся плохо одетым мальчиком, который наверняка с удовольствием согласится заменить свое рваное платье почти новой теплой бумазейной [10] блузой.

Вот счастливая мысль! Жильбер даже потер руки от радости. Он поспешил выйти на менее пустынную дорогу и тут же в испуге отпрянул назад. Почти рядом, в одном из садиков, среди которых он находился, стояло какое-то огромное фантастическое существо, с поднятыми к небу руками, с раздвинутыми огромными пальцами, заключенными в широкие белые перчатки. Взлохмаченная голова была украшена черной шляпой; несоразмерно длинные ноги скрывались под какой-то полосатой юбкой.


Подкидыш

В одном из садиков стояло какое-то огромное фантастическое существо с поднятыми к небу руками.


«Что это за чудовище?» — думал Жильбер, понемногу справляясь со своим смущением и подвигаясь вперед. Приблизившись к великану, он вдруг громко рассмеялся.

Это было просто пугало. Простые палки заменяли ему руки; голова, скрывавшаяся под широкими полями шляпы, оказалась старым цветочным горшком; волосами служила спутанная пенька́ [11]; перчатки раньше принадлежали жандарму. Тем не менее в первое мгновение пугало казалось очень страшным.

Повнимательнее рассмотрев «чудовище», Жильбер перестал смеяться, и в его глазах, устремленных на туловище пугала, блеснул огонек: пугало было облечено в детский пиджак синего сукна, довольно потертый, полинявший от солнца, вымытый дождем, с заплатами во многих местах, но все же еще довольно крепкий.

Жильбер ощупал свою блузу и проговорил в задумчивости:

— А поменяться ли мне одеждой с этим господином? Прямо сейчас?

«Господин», судя по всему, не возражал, и мальчик от слов быстро перешел к делу.

Через некоторое время сама сестра Фелицата не сразу узнала бы Жильбера в этом маленьком оборванце, вернувшемся в Париж через Менильмонтанскую заставу. Мальчик позаботился о своем костюме и дополнил метаморфозу. Чтобы потрепанный пиджак не особенно отличался от довольно крепких панталон, он запачкал последние; чулки болтались на ногах; шнурки своих запылившихся ботинок он заменил веревочками. Волосы у мальчика были не причесаны, лицо несло печать усталости и утомления, и он без страха мог смотреть в лицо городовым, не думая о том, какое впечатление на них производит — хорошее или дурное.

Но в данную минуту его занимало только одно — голодные спазмы в желудке становились невыносимыми.

«Вчера мне надо было съесть только половину корки, — с сожалением подумал Жильбер. — Боже, как же я голоден!..»

Глава VII

Борьба за существование

В тот же день, часов около десяти вечера, редкие прохожие могли видеть по Фридландской аллее очень маленького человека, которому могло быть самое большее девять лет — Жильбер казался старше своего возраста, — печально сидевшего на одной из скамеек. Подойдя ближе, они могли даже слышать, как он бормотал едва внятным голосом:

— Все равно… Я не думал, что это так тяжело… не есть…

Но прохожие, очевидно, очень спешившие, проходили мимо, не останавливаясь.

Как Жильбер очутился на этой скамье? Бедный мальчик! Он сам спрашивал себя об этом, но, почти обезумевший от мук голода, едва мог восстановить весь этот несчастный день. Однако он старался припомнить все, надеясь, что это заставит его желудок хоть на мгновение забыть ужасные страдания.

Жильбер в то утро добрался до Парижа и миновал заставу, когда не было еще и девяти часов. Его желудок все настойчивее напоминал о том, что давно пора раздобыть хоть какой-то еды. Полный самых радужных надежд, он рассчитывал сейчас же найти какую-нибудь работу, которая дала бы ему возможность позавтракать.

На Бельвильском бульваре Жильбер увидел перед витриной книжного магазина какого-то мальчика. Тот явно не умел читать и лишь с любопытством разглядывал картинки.

Жильбер помог ему разобрать подписи, и между двумя мальчиками завязался более душевный разговор.

— Ты куда идешь?

— Я? Еще не знаю… Хочу раздобыть какую-нибудь работу.

— Работу?! Зачем?

— Чтобы жить.

— Гм-м-м… Разве надо работать, чтобы жить?

— А разве нет?

— Посмотри на чижика… Разве он работает?

И тут маленький бродяга, бросив Жильбера, поспешил навстречу какой-то даме, шедшей в противоположную сторону. Его быстрая, живая походка сразу изменилась, стала жалкой и болезненной, а сам он, протягивая руку, заговорил жалобным, плачущим голосом:

— Подайте монетку, добрая барыня… Дома есть нечего!..

Вскрикнув от отвращения, не слушая дальше жалобных причитаний маленького негодяя, Жильбер быстро смешался с толпой, довольный, что избавился от дурного, опасного знакомства. Чтобы новый знакомый не нагнал его, Жильбер некоторое время почти бежал, не решаясь более обращаться с расспросами к встречным мальчикам, боясь получить точно такой же ответ.

— Ну нет! — воскликнул он. — Я уже довольно взрослый и могу сам заработать денег!..

И, успокоенный этой мыслью, он принялся заглядывать в окна всех встречных лавочек в надежде, что кому-нибудь из их владельцев могут понадобиться его услуги.

Но войти Жильбер не решался: в одном месте его остановило холодное лицо хозяйки, в другом слишком большое количество покупателей перед стойкой, в третьем, напротив, его испугала совершенная пустота. И он медленно шел дальше, ища и колеблясь, то ускоряя, то замедляя шаги…

Ах, сколько он прошел в этот день! Он исходил во всех направлениях кварталы Оперы, Шоссе д’Антен, Мадлены, где, к несчастью, в этот день не торговали цветами. Потом он долго бродил по Елисейским полям и, наконец, изнемогая от усталости, повалился на свою скамейку во Фридландской аллее.

О, как ужасны были испытываемые им муки голода!.. За целый день у него во рту не было ни крошки. В висках у мальчика стучало, глаза заволакивались туманом.

Чтобы хоть немного подбодрить себя, он старался думать о завтрашнем дне, который несомненно будет счастливее.

Не зная Парижа, он, очевидно, ходил по таким кварталам, где трудно достать работу, которой он так хотел и искал. Завтра он отправится в другие места… Завтра? А если завтра он будет не в состоянии двигаться? Если он сегодня ночью умрет от голода? Он знал, что от этого умирают, причем в страшных муках…

Но нет! Не для этого он бежал из приюта! Он хочет жить во что бы то ни стало! Он должен пожертвовать своей гордостью и просить милостыню… да… просить милостыню…

Приняв столь непростое для него решение, хотя и необходимое в данный момент, Жильбер встал со скамьи, остановился около стены соседнего дома и, опустив глаза, без слов протянул руку какому-то прохожему.

По горькой иронии судьбы, которая словно восстала против мальчика, прохожий, закуривавший в эту минуту папиросу, не заметил протянутой руки. Почти довольный своей неудачей, Жильбер с чувством облегчения засунул руки в карманы. Случай отказал ему в милостыне, на которую он решился с таким трудом. Тем лучше! Но тогда что же делать?..

На большой пустынной улице, кроме удалявшейся фигуры того самого прохожего, не было ни души. Очень редкие здесь лавочки закрывались одна за другой и, в довершение всего, начал моросить мелкий пронизывающий дождь…

Неужели он в оцепенении так и будет стоять на одном месте? К счастью для себя, Жильбер заметил, что дом, к стене которого он прислонился, был недостроенным. Широкое отверстие ворот находилось в двух шагах от мальчика. Он сделал несколько шагов, вошел, но, будучи не в силах двигаться дальше, упал на землю.

Здесь гипсовая пыль покрывала землю толстым, почти мягким слоем, и нагревшаяся за день постройка вливала тепло в тело Жильбера. Сильно ослабевший, он кое-как сделал себе из камня изголовье и, укрывшись найденным рядом старым мешком, надеялся заснуть, чтобы хоть ненадолго забыть о пустом желудке. Но облегчение продолжалось очень недолго. Едва его глаза смыкались, Жильбер со стоном просыпался, мучимый ужасным голодом.

Мальчика била нервная лихорадка; его обостренный слух улавливал отдаленные звуки, и когда раздались ритмичные шаги, Жильбер узнал военную походку городовых и принял отчаянное решение: когда полицейские дойдут сюда, он позовет их, расскажет, как он убежал из приюта и целый день бродил по улицам. Пусть с ним делают, что хотят, пусть его ведут в темный карцер, пусть даже посадят в тюрьму… но только дадут поесть!

Шаги приближались. Жильбер поднялся и даже попробовал крикнуть слабеющим голосом:

— Господа!..

Но он тотчас же оборвал свой крик, и слезы бешенства засверкали в глазах мальчика при мысли о том, что он так просто, так глупо, по собственной воле, отказывается от свободы, которую сумел завоевать, за которую дорого заплатил страданиями этого ненавистного дня. Он, считавший себя таким храбрым, собирался за один кусок хлеба пожертвовать своей независимостью! «Ты не мужчина, ты тряпка…» — невольно рассердился он на себя.

Но приступ голода дал о себе знать с новой силой. Схватившись руками за грудь, чтобы крик был слышнее, Жильбер снова позвал:

— Господа!..

И снова его крик прервался. На этот раз призыв превратился в заглушенное восклицание радости: в одном из углов пиджака его пальцы сквозь материю вдруг нащупали какую-то плоскую и круглую вещь, которая на ощупь походила на монетку.

Ах, если бы это была правда, если бы это действительно было су [12]!.. Он был бы спасен!.. Благодаря этой монетке он мог бы сохранить свою независимость!..

Но почти тотчас от радости мальчика не осталось и следа. Да он просто глупец, если мог поверить собственным несбыточным мечтам! Скорее всего, за подкладку пиджака завалился какой-нибудь жетон, медная медалька или даже пуговица!..

Охваченный жгучим желанием поскорее рассеять все сомнения, Жильбер с лихорадочной поспешностью принялся было рвать материю, но потом остановился. Как в такой темноте он различит, монета это или ничего не стоящий металлический кругляш?.. Кроме того, неожиданная находка могла выскользнуть из пиджака и укатиться в мусор, где ее потом и не найти!.. Постараться добраться до газового рожка? Увы, мальчик боялся, что у него на это не хватит сил. Делать нечего, придется подождать до утра…

Мысль о находке придала Жильберу храбрости. Прислонившись к колонне и сжав пальцами «кружок», он с нетерпением ожидал первого проблеска зари. При неясном свете зарождающегося дня он поспешил к воротам и зубами разорвал угол своего синего пиджака. Монета в два су!

Какая это была счастливая мысль — поменять свою блузу на этот пиджак!.. Ах, какие прекрасные люди надели на пугало это одеяние, в котором кто-то забыл эту монетку, являющуюся для него спасением! Да, эти два су — настоящее богатство! И подумать только, ведь он хотел сдаться городовым! Какой стыд! Зато теперь… Теперь он первым делом превратит эти деньги в кусок хлеба!

Булочная была недалеко, до нее всего метров сто. С каким ужасным чувством Жильбер прошел мимо этой булочной вчера! В какое-то мгновение от отчаяния у него даже появилось желание разбить кулаком стекло. Теперь же он вошел в лавку уверенной походкой, с высоко поднятой головой.


Подкидыш

— Пожалуйста, сударыня, на два су хлеба, — сказал Жильбер, переступая порог.


— Пожалуйста, сударыня, на два су хлеба, — сказал он, переступая порог.

Но едва булочница взяла нож, как Жильбер переменил свое решение:

— Нет, сударыня, только на одно су!..

Про себя он подумал: «Позаботимся и о сегодняшнем вечере». Маленький беглец становился благоразумным.

Глава VIII

Дуэлянты

«Сегодня едой я обеспечен, — думал Жильбер, выходя из булочной. — Теперь надо решить, что делать, чтобы не остаться голодным завтра».

Он шел по Фридландской аллее, посматривая направо и налево, воображая, что вдохновение упадет к нему с неба. Но с неба ничего не упало, кроме майского жука, свалившегося с дерева. Он, задев нос мальчика, упал на тротуар лапками вверх и теперь отчаянно размахивал ими, пытаясь перевернуться.

Сначала Жильбер рассмеялся, глядя на напрасные усилия насекомого, потом, пожав плечами, пошел дальше. Его ждали куда более серьезные дела, он не мог позволить себе тратить время попусту.

Через несколько минут он вышел на какую-то площадь. «В прошлом году, — рассуждал он про себя, — когда нас вывели на прогулку, мы остановились перед мелочной лавкой [13]. Там был какой-то человек с майскими жуками… Ох, а ведь это мысль!.. Достать жуков нетрудно… Только мне нужен картон и клей… Но ведь у меня есть еще одно су!»

С минуту Жильбер усиленно тер себе нос, говоря себе вполголоса:

— А если мне не удастся? А, все равно! Посмотрим!

Решение было принято, оставалось реализовать созревший план.

Продолжая путь, Жильбер поравнялся с воротами Майо. Добравшись до Булонского леса, он забрался на дерево и принялся за работу.

С необычайным проворством он ловил толстых майских жуков и набивал ими карманы. Через некоторое время мальчик спустился с дерева и направился на бульвар Великой Армии. Там он отыскал писчебумажный магазин и вошел в него с той же спокойной уверенностью, с какой утром переступил порог булочной.

— Сударь, могу я получить на одно су белого картона и клея?

— На одно су картона и на одно клея, не так ли?

— Нет-нет, того и другого только на одно су!.. Можно?

— Если немного, то можно, — улыбнулся лавочник, подкупленный открытым взглядом мальчика.

Он не спеша отрезал полоску гладкого белого картона и упаковал немного клея.

Вскоре Жильбер уже расположился на одной из скамеек и принялся за дело. Прежде всего он разделил картон на несколько частей. К двум концам каждого маленького картонного прямоугольника он приклеивал две маленькие трубочки, тоже сделанные из картона. В каждую такую трубочку до половины туловища был заключен большой майский жук. Жуки, взбешенные тем, что их заключили в тиски, сердито размахивали своими лапками. Привязанные к ним тонкие соломинки, заменявшие как бы мечи, то поднимались, то опускались, касаясь черного брюшка противника. Нитки мальчик вытащил из подкладки своего пиджака.

Это был потешный турнир, который так забавлял его в прошлом году на прогулке, напомнив ему в миниатюре героические сражения Бертрана дю Геклена.

— Одно су!.. Только одно су!.. — кричал Жильбер, спускаясь по аллее Елисейских полей и предлагая свою игрушку детям, которые гуляли там под надзором мам, бонн и гувернанток.

Без ножниц, без карандаша, он потратил около двух часов на изготовление дюжины таких «дуэлянтов» — восклицание одного из юных покупателей навело Жильбера на мысль так назвать товар.

Но каким успехом увенчалась эта идея!.. Не успел он дойти до площади Согласия, как все его произведения были проданы, а последние даже с надбавкой в цене. И новоявленный торговец обладал капиталом в пятнадцать су!..

Опьяненный радостью, Жильбер израсходовал на завтрак сумасшедшую сумму: два су на хлеб и три су на картофель. Оставшийся капитал он благоразумно истратил на приобретение необходимых инструментов: он купил пару старых ножниц, целый пузырек клея и большой лист картона. Жуки ему ничего не стоили, если не считать нескольких зеленых листьев, которые мальчик великодушно и предложил им.

В саду Тюильри, куда теперь направился Жильбер, удача продолжалась. К вечеру он стал обладателем целого богатства — тридцать семь су! На эти деньги он устроил для себя и для одного мальчика, с которым познакомился в том же саду, настоящий пир. Один перечень меню занял бы очень много времени, так как ужин состоял по крайней мере из пяти блюд и стоил около десяти су.

В восемь часов вечера Жильбер вернулся в «свой дом» на Фридландской аллее, в этот маленький отель, который теперь, находясь в более добродушном настроении, чем накануне, он нашел куда более удобным.

В свете угасающего дня, еще проникавшем внутрь двора, он разобрал и разместил «свое хозяйство», перенеся вещи в более отдаленный угол. Чтобы устроить себе постель, мальчик натаскал пустых мешков, в довольно большом количестве валявшихся на дворе. Две наклонно поставленные доски защищали его постель. Вбитые в стену железные крючья, казалось, были достаточно прочны, чтобы служить вешалкой. Пустое корыто, в зависимости от надобности, можно было превращать в ящик, в стол и в стул. Для утреннего умывания вполне годился водопроводный кран, расположенный в двух шагах от «отеля». Даже после долгих поисков Жильбер не мог бы найти более удобного жилища! По очень счастливой случайности для нашего героя, дом, который он выбрал себе для жилья, остался незаконченным вследствие смерти богатого банкира, строившего его.

Когда утром часы во дворе соседнего дома пробили шесть раз, Жильбер поднялся свежий и бодрый и отправился отыскивать Анри, своего вчерашнего товарища, который назначил ему свидание у Триумфальной арки.

Анри был не совсем уличным мальчиком, как Жильбер. У него был дядя, старый крестьянин, живший в мансарде и занимавшийся всеми возможными ремеслами, но зарабатывавший ровно столько, сколько ему было нужно для дневного пропитания.

Следуя примеру дяди, новый приятель Жильбера жил теми мелкими занятиями, которые Париж предоставляет людям, не привыкшим к постоянному труду.

Анри, научив Жильбера тому, что знал сам, взял его с собой. Жильбер скоро увидел благодетельное действие этого обучения.

Торговля «дуэлянтами» не могла продолжаться долго. Два дождливых и холодных дня убили жуков, и торговля прекратилась.

Теперь Жильбер по утрам убегал за город. Выбравшись в поле, он составлял букеты из всевозможных полевых цветов, ландышей, гиацинтов или маргариток и продавал их городской публике, очень скоро полюбившей маленького торговца.

Когда цветов не было, он все утренние часы проводил на рынках, помогая кухаркам и прислуге из богатых домов относить домой тяжелые корзины с провизией. Несколькими часами позже он бежал на Цветочную набережную, где покупатели поручали ему переносить в их коляски или даже доставлять к ним на дом зеленые кустики, редкие растения, тонкие орхидеи, прозрачные азалии.

Кроме этих занятий иногда перепадали и случайные, — раздать на улицах объявления, постеречь у ворот лошадь или выкупать собаку в Сене.

В воскресенье Жильбер на целый день покидал Париж, гоняя за городом ослов на ярмарку, а вечером его можно было видеть в одном из трактирчиков, где почти всегда представлялась возможность случайно заработать еще несколько су.

Жильбер вполне прилично зарабатывал, и этому было несколько причин. Прежде всего, окружающих подкупала внешность мальчика, та тщательность, с которой он ухаживал за собой и своим костюмом. Откладывая понемногу, он за короткое время сумел купить себе две рубашки, двое брюк, простыню, одеяло, синюю блузу и три платка. Каждое воскресенье, утром, перед тем как одеться в свое лучшее платье, он купался, стирал свое белье, которое потом сушил в уголке «отеля».

Наконец, всегда веселое лицо и честность во взгляде также привлекали к мальчику симпатии прохожих. И, право же, он жил очень недурно и почти забыл тот ужасный день, когда решился протянуть руку.

В память об этом дне он повесил на один из крючков свой знаменитый синий пиджачок, который «выменял» у пугала.


Подкидыш

Жильбер помогал кухаркам и прислуге из богатых домов относить домой тяжелые корзины с провизией.


— Кто знает, — говорил он, — быть может, когда-нибудь я смогу подарить его мальчику победнее себя!..

Это случилось очень скоро. Однажды воскресным утром, одеваясь, чтобы отправиться за город, Жильбер увидел бледного и изнуренного мальчика, сидевшего на той же скамье, на которую когда-то в отчаянии упал и он.

С необъяснимой болью в сердце смотрел Жильбер на этого бедолагу. Ему казалось, что он видит самого себя!.. Он снял с крючка пиджачок, подошел к скамье и набросил его на плечи мальчику:

— Возьми, друг! Он принесет тебе счастье!..

— Спасибо, — сказал мальчик, думая больше о куске хлеба.

Жильбер, возвращаясь к себе, чтобы закончить свой туалет, крикнул ему веселым голосом:

— Поищи там в карманах, может быть, ты кое-что и найдешь!..

Возвращая с избытком милостыню, которую когда-то послало ему пугало, Жильбер положил в пиджак новенькую монету в десять су.

Глава IX

Перемена квартиры

Приближалась зима: наступил ноябрь. До сих пор судьба щадила Жильбера. Он всегда был сыт, и та деятельная жизнь, которую он вел, физически и нравственно укрепила его. Переноска тяжестей и другие работы развили его мускулы. После бегства из приюта он вырос, возмужал, и никто в этом крепком мальчике с загорелым лицом не смог бы узнать шалуна, которого раньше так пугала сестра Перпетуя.

Он довольно легко зарабатывал свой насущный хлеб. Вечерами он часто выступал в народных театрах клакёром [14], и его маленькие ладоши действовали более чем успешно. Однажды он отправился в аукционный зал и поступил туда помощником. На бегах, которые он посещал по воскресеньям, он продавал программы.

В самый неудачный день заработок Жильбера составлял не менее тридцати пяти су. Деньги эти он распределял следующим образом: двадцать су на еду (ибо растущие мальчики отличаются завидным аппетитом); десять на одежду и белье, а пять на непредвиденные расходы или на покупку лакомств.

Раньше Жильбер баловал себя яблочными пирогами, но с некоторых пор другая, более благоразумная страсть стала поглощать его «свободные» деньги — любовь к книгам. Разыскивая старые книги на лотках вдоль набережных, совсем как какой-нибудь библиофил, он перелистывал их, пробегал страницы, читал оглавление, чтобы не купить какой-нибудь ерунды, и уходил, унося с собой томик «жизнеописания замечательных детей» или «жизнеописания знаменитых художников».

Ночью, забравшись за доски своего алькова [15], при свете тусклого фонарика, он с головой погружался в чтение, с жадным интересом следя за жизнью этих героев искусства и восторгаясь их упорством, силой таланта и их чудесным взлетом из тяжелого детства и бедной юности на самые вершины благосостояния.

Быть художником, великим художником, — какая это завидная доля!.. Но как добиться ее? Он чертил углем на белых стенах «своего дома» не слишком безобразные рисунки, повторяя слова Корреджо [16]: «И я буду художником!..» И мечтал, мечтал…

Неожиданная катастрофа скоро вернула его к действительности. В один из вечеров мальчик решил доставить себе удовольствие и на пятнадцать су посмотреть спектакль — в качестве свободного зрителя, а не наемного клакёра. В этот день в театре Амбигю давали мелодраму «Сироты моста Нотр-Дам». Прочитав на афише слово «сирота», Жильбер приложил все усилия, чтобы попасть на этот спектакль…

Трогательные сцены пьесы захватили мальчика. В довершение всего, уже на выходе из театра какой-то мужчина с дамой, закутанные в дорогие меха, наградили Жильбера целым франком — за то, что он нашел их карету. Он принялся отказываться, находя плату слишком высокой, тогда дама с милой улыбкой прибавила к монете едва начатый мешочек конфет. Весело напевая, Жильбер отправился к себе.

Там-то его и ждал неприятный сюрприз. В его квартире все было перерыто; все вещи в беспорядке валялись в углу. Чья-то сердитая рука на стене, на самом видном месте, написала: «Жильца просят немедленно очистить помещение».

— Черт возьми! — невольно вырвалось у пораженного Жильбера. — Вот так штука!..

Однако он быстро сообразил, что делать. На другой же день его пожитки были перенесены в самый центр Парижа, в одну из построек в улице Кардинал, что для Жильбера было даже удобнее. К несчастью, не успел он устроиться на новом месте, как через неделю снова пришлось переезжать на другую квартиру. Городовые во время ночного обхода, осматривая постройки, задержали как бродягу одного из товарищей Жильбера и отправили его в полицейское управление вместе с ворами и убийцами.

При одной мысли, что его может постигнуть подобная же участь, Жильбер задрожал и решил побывать в ночлежном доме. Но ночь, проведенная в общей спальне, пришлась ему не по душе. Ему нужна была отдельная комната, но за нее требовали десять су в день, или пятнадцать франков в месяц!.. А с приходом зимы работа и доходы уменьшались. Не было более ни цветов, ни поездок за город, ни бегов в Булонском лесу. Зимой на долю Жильбера выпадала только работа на рынках. К счастью, Рождество и Новый год обеспечили ему приличный заработок. Мальчик даже смог заплатить хозяйке комнаты за полмесяца вперед и отложить некоторую сумму на насущные расходы.

Этот финансовый просвет придал ему бодрости, но небо тотчас заволокло тучами. Вскоре безжалостная хозяйка выгнала Жильбера из комнаты, попутно лишив некоторых вещей, удержанных за неуплату. Мальчик снова испытал муки холода и голода. Он шатался под дождем в худых башмаках и ветхой одежде, отчаянно мерз, ночуя под мостами.

Напрасно Жильбер искал работы — он ничего не находил. Как он благословлял снег, дававший ему возможность наняться на время подметать тротуары!

Сильно похудевший, с потрескавшимися от холода руками, мальчик, однако, не терял своего хорошего настроения, своего веселого, искреннего смеха. Все страдания, которые посылала ему судьба, он воспринимал как лучшую школу, необходимое испытание, из которого он выйдет более крепким, более закаленным для жизненных ударов. Он уже не упрекал себя, как в первый вечер, не говорил себе: «Какой же ты мужчина!»

И в самом деле, не достигнув еще и десяти лет, он по энергии, по силе воли, по настойчивости казался вполне взрослым мужчиной. Вспоминая ужасы своих первых дней после побега из приюта, мальчик всегда выступал в защиту пострадавших от несправедливости и злобы. Поэтому, например, ему пришлось отказаться от заработка и оставить свою метлу: он поссорился с начальником капралов, который плохо обращался с маленькой белокурой девочкой, так же, как и Жильбер, подметавшей улицы.

Наконец в мае показалось солнышко, так долго, всю зиму и весну скрывавшееся в тумане. Жильбер зажил весело, как прошлым летом, и снова принялся торговать цветами, вернувшись, таким образом, к своим летним занятиям.

Но когда наступили каникулы и начался разъезд богатых парижан на курорты, мальчик тоже почувствовал непреодолимое желание поселиться в деревне, на свежем воздухе.

В следующее воскресенье ему представился случай удовлетворить свое влечение к природе. Возвращаясь после одного исполненного поручения, Жильбер встретил на Тампльском бульваре своего приятеля Анри, которого уже давно потерял из виду.

Анри, поздоровавшись, поинтересовался:

— Как дела? Что ты теперь делаешь?

— Сейчас вот отнес письмо… Но за два последних дня я не заработал ни сантима. Дела совсем плохи!.. А ты как?

— А я вот не могу пожаловаться…

— Ты все еще работаешь у своего дяди?

— Да… Он сейчас вяжет хворост на рубке леса в Жюи, около Версаля.

— Хорошо там?

— Неплохо. Мы работаем вместе, сдираем кору с деревьев.

— А это очень трудно?

— Совсем нет. Да же на против. Платят за это по тридцать су за кубометр… А в день кубометр можно сделать легко. Хочешь, я устрою тебя к подрядчику?

— Еще бы! Конечно, хочу! — обрадовался Жильбер.

Через два дня он уже работал в лесу.

Глава X

Праздник в Сен-Клу

— Входите, господа, входите!.. Представление сейчас начнется!.. Первый ряд — франк, второй — пятьдесят сантимов, третий — двадцать пять сантимов. Входите, входите, господа!..

Парк Сен-Клу [17], убранный гирляндами, шумел праздничным гулом. Трубили трубы, звенели колокольчики, раздавались выстрелы, скрипели колеса качелей. Все эти звуки сливались в какой-то смутный гул, еще более увеличивавшийся от шума громадной толпы, наполнявшей все аллеи, толпившейся перед балаганами, занимавшей всевозможные палатки…

Толпа была такой плотной, что в некоторых местах надо было действовать локтями, чтобы проложить себе путь. Все это, казалось, нисколько не беспокоило мальчика, старавшегося с решительным видом пробиться вперед, к окруженному толпой балагану, куда паяц громким голосом зазывал публику… Этим мальчиком был Жильбер.

Накануне снимание дубовой коры было закончено, и, прежде чем записаться в число рабочих по уборке сухих листьев на одной из ферм Шавиля, Жильбер решил хотя бы ненадолго вернуться в Париж, после длительного отсутствия и жизни в лесу чувствуя тоску по шумным бульварам.

Дивное солнце последних летних дней навело мальчика на мысль совершить путь из Версаля в Париж пешком. В Севре он пошел через парк, чтобы попасть на осенний праздник. Он был счастлив снова очутиться среди толпы, толкотни и движения.

Только одно омрачало его радостное настроение. Этот праздник в Сен-Клу, последний в году, напоминал Жильберу о том, что скоро наступит зима, а с нею вернутся и дурные дни. Тяжелые испытания, перенесенные им в прошлом году, заставляли его не на шутку беспокоиться. И он клялся себе, что на этот раз постарается найти постоянное занятие. Где? Как? Об этом он пока не размышлял всерьез. Сейчас был праздник, и мальчику хотелось веселиться и не думать о завтрашнем дне.

Жильбер уже успел пересмотреть все диковинки и теперь стоял перед балаганом, в котором помещался «Большой цирк Рокамура».

Старая изнуренная лошадь была привязана у подмостков. На ней в красном, когда-то бархатном седле сидела девочка-малютка, которую сам директор, господин Рокамур, одетый в костюм оруженосца, представлял публике под именем Джамилех. В костюме на восточный манер девочка была прелестна, как ангел, и около цирка теснилась громадная толпа.

На другой стороне эстрады внимание публики привлекал клоун.

Жильбер, стоявший в первом ряду, прислушивался к его шуткам, стараясь в то же время лучше разглядеть очаровательную девочку, к которой он с первого взгляда почувствовал сильную симпатию.

Эта симпатия, очевидно, была обоюдной, потому что с тех пор, как он остановился около балагана, маленькая Джамилех все время смотрела на него. Ему даже показалось, что в ответ на его улыбку, посланную ей, голубые глаза малютки обратились к нему как бы с немой мольбой.

В эту минуту клоун заметил Жильбера и завел с ним шутливый разговор.

— Эй, бутуз, что ты здесь делаешь, словно прибитый к месту? Ты, вероятно, думаешь, какое место взять на наше большое представление? Если ты хочешь взять литерную [18] ложу, то ты опоздал… Все литерные ложи оставлены для президента республики.

Публика разразилась смехом.

В то же мгновение Жильбер, не думая сердиться на шутку клоуна, крикнул ему звонким голосом:

— Ишь чего захотел? Литерную ложу!.. Такого чудака, как ты, хорошо рассмотришь и из партера!..

— Браво! — крикнули мальчику из толпы.

Тогда между клоуном и Жильбером завязалась легкая шуточная перебранка.

Воспользовавшись толкотней, смехом и заинтересованностью публики, знаменитый Рокамур зазвонил к началу представления, весело настроенная толпа двинулась к балагану, и скоро в нем не осталось ни одного свободного места.

Когда последние зрители исчезли за старой занавесью, закрывавшей вход, клоун нагнулся и протянул руку Жильберу.

— Не сердись, мальчуган!.. Приятно было поболтать с тобой! Заодно и публику собрали… Спасибо за помощь!

— И тебе спасибо, старина! — великодушно улыбнулся в ответ Жильбер.

Клоун уже собирался тоже войти в балаган, но тут мальчик остановил его:

— Послушай, старина, мне хотелось бы поговорить с тобой… Найдется у тебя пять минут свободных?

— Через полчаса, когда кончится представление.

— Хорошо… Я буду ждать тебя на той лавочке под деревьями.

— Ты угощаешь? Не бойся, я не обжора!

Через полчаса клоун и Жильбер уничтожали угощение, предложенное последним.

— Теперь поговорим. Конечно, ты неспроста притащил всякой еды… Чего ты хочешь? — спросил клоун.

— Кое-что узнать…

— Говори!..

— О той малютке на лошади…

— Тс-с-с!.. — клоун поспешно приложил палец к губам. — Не дай Бог, нас услышит Рокамур!..

— А-а-а! — протянул Жильбер, любопытство которого возросло еще больше. — Значит, здесь какая-то тайна! Очень интересно! Расскажи-ка!..

— Нет, нет! — воскликнул клоун. — Лучше об этом не говорить! Хозяин больно дерется!..

И он стал прощаться с Жильбером.

— Прощай, приятель! В другой раз, если ты опять надумаешь меня угостить…

Жильбер остался один и задумался. Он никого не любил; никто не любил его. Взгляд этой маленькой наездницы пробудил в нем чувство зарождавшейся дружбы, заставлявшей его не уходить, а искать средства хоть чем-нибудь помочь этой девочке…

Прогуливаясь под деревьями, Жильбер размышлял, не обращая внимания на шум и крики толпы. Вдруг он воскликнул:

— Стой!.. Верно! Почему бы нет? Попытаемся!..


Подкидыш

— Это вас не касается!.. Знайте только, что я вполне могу располагать собой!..


И он снова занял место перед эстрадой, ожидая конца представления. Когда публика стала выходить из балагана, он быстро поднялся по ступенькам и подошел к директору.

— Я хотел бы сказать вам пару слов, господин Рокамур!..

— А, это ты, мальчик!.. Я узнал тебя!.. Это ты недавно так смешно препирался со Станиславом. Чем могу служить?

— Вот в чем дело… Прежде всего я очень рад, что вы обратили на меня внимание!.. Вы могли заметить, что имеете дело далеко не с болваном…

— Да, — улыбнулся Рокамур, — для своего возраста ты очень развит.

— В таком случае, вы, может быть, примете мое предложение?

— Какое?

— Взять меня в труппу!..

— Не откажусь!.. Прежде всего, свободен ли ты? Что делают твои родители? Чей ты сын?

На этот вопрос, напомнивший ему самое большое несчастье, какое только он испытал, Жильбер ответил почти грубо:

— Это вас не касается!.. Знайте только, что я вполне могу располагать собой!..

— Честное слово?

— Честное слово!..

— Ну, решено!..

И знаменитый Рокамур протянул руку своему новому артисту:

— Разумеется, мы не будем говорить о жалованье!.. Скорее это ты должен мне платить, потому что мне придется учить тебя нашему ремеслу… Но я великодушен и ничего не спрошу с тебя за это… Конечно, ты будешь иметь квартиру и стол. Ну, согласен?

— Хорошо!.. — сказал Жильбер, хлопая хозяина по руке.

— Кстати, — сказал Рокамур, входивший уже было в балаган, — как тебя звать?

— Жильбер!..

— Жильбер, а дальше?

— Просто Жильбер.

— Хорошо!.. Итак, господин Просто Жильбер, воспитанник Большого цирка Рокамура, вы можете войти в балаган и бесплатно похлопать вашим будущим товарищам.

Глава XI

Цирк Рокамура

Большой цирк Рокамура, как об этом можно было догадаться, судя по костюмам его артистов, состоял всего из семи человек.

Прежде всего, сам хозяин, знаменитый Рокамур; потом корнет-а-пистон [19] и кларнет, Стишель и Сюип, два на редкость молчаливых фламандца. Они исполняли обязанности музыкантов, сапожников и портных. Далее, клоун Станислав — длинное, худое существо, с вечно смеющимся ртом и с охрипшим голосом. Эти трое не играли большой роли в цирке и состояли как бы на побегушках у двух главных лиц: синьора и синьоры Бернардини.

Надменная, брезгливая, злая, со смуглым лицом синьора, бывшая наездница цирка Франкони — так, по крайней мере, значилось на афише, — синьора Джулия Бернардини, в пышной юбочке и в корсаже с глубоким вырезом, занимала первое место в деле штопанья чулок, стирки белья и приготовления кушаний. В этих разнообразных трудах ей помогала девочка, большие голубые глаза которой так глубоко тронули Жильбера.

Паоло Бернардини был сыном честной привратницы с улицы Абесс на Монмартре, которая двадцать семь лет тому назад произвела на свет мальчика по имени Поль Бернар. Прежде чем начать свою балаганную карьеру, Поль счел полезным свое слишком вульгарное имя переделать на итальянский манер. В цирке Рокамура он занимал место наездника, гимнаста и укротителя зверей. Паоло и Джулия были к тому же компаньонами директора цирка.

Когда кончилось представление, Жильбер был представлен всей этой компании.

Оба музыканта лишь бросили на него равнодушный взгляд, а Джулия принялась рассматривать с сердитым видом. Станислав казался довольным. Что касается Паоло, то он сказал:

— У него есть нюх… Он явился перед обедом! Сначала будет есть, и только потом работать!..

И в самом деле, был час обеда. Позади цирка Рокамура, в огороженном пространстве, образованном балаганом и двумя повозками, на столе, устроенном из двух козел и широкой доски, Стишель и Сюип устанавливали простые приборы: толстые стаканы, оловянные вилки, щербатые тарелки. Синьора Бернардини поставила посередине блюдо с дымящимся рагу из баранины.

Все расселись. Все… за исключением маленькой наездницы, которую Жильбер напрасно искал глазами, пока Рокамур и другие артисты, казалось, не замечая ее отсутствия, протягивали свои тарелки «звезде» труппы.

Это равнодушие возмутило мальчика. Он уже собирался потребовать восстановления справедливости, когда клоун, сидевший с ним рядом, словно отгадал его тайные мысли и толкнул локтем под столом. Потом, с полным ртом и равнодушным видом спросил:

— А где же эта маленькая бездельница Джамилех?

Джулия зло рассмеялась и указала на одну из повозок:

— Там!

— Наказана? — решился спросить Жильбер.

— Да, на два часа…

— Что еще она наделала? — нахмурил густые брови Рокамур.

— Девчонка разбила тарелку. Я ударила ее. И вместо того, чтобы попросить у меня прощения, она имела дерзость сказать, что я не имею права драться!

— Ты, конечно, ударила ее вторично, — произнес Рокамур.

Джулия отрицательно покачала головой.

— До представления оставалось совсем немного времени, — объяснила она. — Она бы расплакалась, и у нее были бы красные глаза, а это могло бы произвести дурное впечатление на публику. Просто сегодня вечером она не получит ужина.

Жильбер, видя, что клоун Станислав не собирается вступаться за девочку, забыл всякое благоразумие и, указывая пальцем на синьору Джулию, обратился к Рокамуру:

— Послушайте, эта дама слишком сердита. Я прошу вас сейчас же отпустить меня на свободу!.. Я вовсе не желаю лишаться ужина, если разобью что-нибудь.

Рокамур, считавший вступление Жильбера в труппу выгодным для себя делом, весело улыбнулся…

— Ты глуп, — сказал он. — Как ты не понимаешь, что синьора нарочно притворяется сердитой!.. Она, напротив, чрезвычайно добра… Не правда ли, Паоло?

— Моя жена, — подтвердил тот, — сама доброта!..

— Слава Богу, — рассмеялся Жильбер и тотчас же прибавил: — Если она так добра, то в честь моего вступления в труппу, надеюсь, не откажется простить малютку?

Смерив мальчика гневным взглядом, синьора Джулия собиралась ответить насмешливым отказом. Но Рокамур опередил ее:

— Согласен, — сказал он тоном, не допускавшим возражений, и обратился к «звезде» труппы: — Позови Джамилех!.. И скажи ей, что все прощено.


Подкидыш

Синьора Бернардини вскоре вернулась, ведя перед собой девочку, носящую странное имя Джамилех.


Бормоча что-то сквозь зубы, синьора Бернардини отправилась к повозке и вскоре вернулась, ведя перед собой девочку, носящую странное имя Джамилех.

Несмотря на смешную мишуру, которая была на девочке, и черный парик, украшавший ее голову, в ней легко было распознать природную белокурую парижанку.

— Поблагодари этого мальчика, который просил за тебя, — приказал Рокамур. — Но запомни хорошенько, что тебя прощают в первый и последний раз.

При виде Жильбера ясные глаза юной наездницы внезапно вспыхнули от радости; к счастью, директор, всецело занятый обедом, этого не заметил.

Когда началось вечернее представление, Жильбер изображал публику и награждал аплодисментами хозяина и всю труппу.

На следующий день он начал свою службу, подавая на эстраде реплики Станиславу. Позже, внутри театра, он помогал ему держать бумажные обручи, сквозь которые скакали Джамилех и синьора Джулия.

В тот же день он начал учиться хождению по канату и верховой езде. Через три недели молодой ученик удивлял Рокамура быстротой своих успехов. Из него выходил прекрасный наездник и искусный акробат. За несколько уроков он перегнал не только Джамилех, но и супругов Бернардини.

Прыгая через ленты и в обручи легче и искуснее великой наездницы от Франкони, он в то же время выдумывал новые, забавные, изящные и неожиданные упражнения, исполняя их ловко и бесстрашно, что вызывало громкий восторг наполнявшей цирк публики. Рокамур, довольный успехами Жильбера, предложил ему громадное жалованье — десять франков в месяц.

Но не эта слава больше всего трогала Жильбера. Крикам «Браво!» он предпочитал с каждым днем крепнувшую дружбу между ним и Джамилех.

Жильбер сразу инстинктивно понял, что присутствие в труппе этой девочки связано с какой-то тайной. Он слышал много рассказов о бродячих труппах, в которых часто оказывались украденные дети. Жильбер рассчитывал найти доказательства того, что и его подруга принадлежит к их числу. Он с нетерпением ожидал, когда девочка откроется ему во всем.

Но в первые дни было заметно, что их стараются не оставлять наедине. На репетициях, за кулисами балагана, а также и во время обеда за Джамилех постоянно следили Паоло, Джулия или сам Рокамур. Если Жильберу удавалось встретиться с девочкой в каком-нибудь укромном уголке и начать разговор, маленькой наезднице сейчас же приказывали замолчать и затем уводили ее.

К счастью, когда закончились празднества в Сен-Клу, цирк отправился в путь, направляясь в Орлеан. Уже в десяти километрах от Парижа дисциплина в труппе ослабела, и Жильбер решил, что настало время узнать у Джамилех, как она сделалась ученицей знаменитого Рокамура.

Глава XII

Джамилех

Цирк передвигался медленно, две разбитые клячи с трудом тащили повозки. Каждый вечер делали остановку у въезда в город или в деревню. Пока Рокамур отправлялся в мэрию, чтобы подписать многочисленные бумаги и добиться разрешения на представление, пока Джулия ходила за провизией, а Паоло охранял цирковое имущество, Стишель, Сюип и оба ребенка занимались собиранием сухого хвороста для костра, на котором синьора Бернардини готовила ужин.

Тогда, вдоволь набегавшись, Жильбер и Джамилех усаживались рядом на своих связках хвороста и вели спокойный разговор, с удовольствием уничтожая попутно собранные спелые дикие ягоды.

Очень скоро Жильбер с удивлением обнаружил, что девочка совсем не расположена отвечать на его вопросы. Он даже подумал, что она не решается говорить из боязни быть наказанной Рокамуром, который, вероятно, приказал ей никому не говорить о том, как она попала в цирк.

Тем не менее однажды утром, во время их обычного отдыха, Жильбер близко придвинулся к Джамилех и, склонившись к ее уху, тихо сказал:

— Знаешь, ты можешь довериться мне… Если тебе очень плохо с нами, то я отведу тебя к твоей матери…

— Что ты сказал? — спросила Джамилех.

От удивления она выронила из рук букет полевых цветов, который набрала на холме.


Подкидыш

Внимательно слушая Жильбера, маленькая наездница, казалось, страшно напрягала память, силясь что-то вспомнить.


— Объясни мне… я ничего не понимаю… — добавила она, смотря на Жильбера.

— Ты не понимаешь меня? Я хотел поговорить с тобой о твоей матери…

Джамилех отрицательно покачала головой…

— Послушай, — продолжал Жильбер, — хотя Рокамур и называет себя твоим крестным отцом, но я уверен, что это неправда… До того, как ты попала в цирк, у тебя был другой дом, а не балаган… и тебя звали не Джамилех… да?

Внимательно слушая Жильбера, маленькая наездница, казалось, страшно напрягала память, силясь что-то вспомнить.

— Отвечай же! — настаивал Жильбер.

— Не знаю… не помню!.. — жалобно ответила девочка.

— Как?! — изумлению Жильбера не было предела. — Значит, ты не за этим так умоляюще смотрела на меня в тот день, когда мы впервые увидели друг друга? Разве ты не хотела, чтобы я пришел тебе на помощь?

— О, нет! У тебя был такой добрый и смелый вид, что я сразу полюбила тебя!.. Я подумала, что если ты сделаешься моим другом, то я буду менее несчастна и меня не будут так часто бить!.. И я была права!.. С тех пор, как ты у нас, ты взял на себя почти всю мою работу, да еще тайком помогаешь мне в том, что остается на мою долю! Поэтому меня и оставляют в покое!.. Я люблю тебя и надеюсь, что ты никогда меня не покинешь!..

Это откровенное признание взволновало Жильбера.

— Пожалуйста, сделай для меня одну вещь, — заговорил он ласковым тоном, — постарайся вспомнить!.. Я уверен, что ты не имеешь ничего общего с Рокамуром. Ну, поройся в самых ранних своих воспоминаниях… не вспоминаешь ли ты какой-нибудь женщины, которая целовала бы тебя, качала на коленях и нежным голосом рассказывала тебе чудесные сказки… Припомни… эта женщина не называла тебя таким именем… Она не звала тебя Джамилех!..

Не спуская глаз со своего товарища, девочка как будто что-то вспоминала…

— Да… да… — наконец медленно произнесла она. — Я вижу, как в тумане, женщину, о которой ты мне говоришь… Она сидит в саду… а рядом с ней на траве играет ребенок…

— Очевидно, этот ребенок — ты, — тихо подсказал Жильбер. — Наверное… Эта женщина называла тебя своей маленькой… маленькой…

Водя ручкой по своему лбу, Джамилех в гневе и нетерпении нервно топнула ножкой:

— О, если я вспомню это имя, то мне, может быть, удастся вспомнить и все остальное!..

— Давай вместе, — предложил Жильбер, — будем вместе вспоминать имена… Когда я произнесу твое имя, ты, вероятно, вспомнишь его… Итак, я начинаю: Бланш, Клэр, Жоржетта, Мадлена, Люсьена, Огюстина…

— Нет, нет!

— Генриетта, Луиза, Сесиль, Габриель, Лора, Марта, Жанна…

— Жанна? — перебила Джамилех. — Нет, не Жанна. Но, кажется, очень похоже…

— Марианна?

— Нет!

— Сюзанна?

Джамилех захлопала в ладоши:

— Сюзанна!.. Да, Сюзанна!

В эту минуту вблизи послышался резкий голос синьоры Бернардини:

— Жильбер! Джамилех! Идите сюда!..

Дети поспешно схватили свои вязанки и побежали к месту стоянки, куда уже давно вернулись Стишель и Сюип.

С этого дня девочка силилась восстановить в памяти дни своего забытого детства. Жильбер жаждал продолжить расспросы, но в течение двух дней он не мог ни на минуту остаться наедине с девочкой.

Наконец, цирк приехал в Орлеан, где в это время была большая ярмарка. Со всех сторон обширной площади возводились постройки, и у маленьких артистов было много работы. Они должны были помогать Сюипу и Стишелю, строившим балаган, а также Станиславу, подновлявшему красками голубой костюм балерины, нарисованной на холсте. Клоун охотно принял помощь Жильбера, сразу поняв, что тот кое-что понимает в живописи.

Наконец, когда все было готово, мальчик смог возобновить разговор со своей подругой… Фрагмент за фрагментом, без всякого порядка, в голове малышки все яснее вырисовывались воспоминания. Вскоре Жильбер смог хотя бы примерно восстановить всю печальную историю девочки.

Кто были ее родители? Она совсем не знала. Во всяком случае, это были богатые люди, об этом Жильбер догадался по некоторым припоминаемым девочкой подробностям. Она помнила, как мама, в шикарном платье, с драгоценными камнями на шее, приходила целовать ее по вечерам.

Джамилех, или, скорее, Сюзанна, в конце концов вспомнила и своего папу, который был очень добр и ласков. Как весело все они проводили время, папа, мама и Сюзанна! В их доме часто бывали гости, приносившие ребенку конфеты и игрушки. Среди них она ясно припоминала только одного — брата мамы, который баловал ее больше всех…

— Как его звали? — спросил Жильбер.

— Подожди… Имя очень короткое… Да!.. Макс… Мой дядя Макс…

— А как ты потеряла папу и маму? Постарайся вспомнить… Это очень важно…

— Попробую… но это так трудно…

— Все-таки постарайся… У тебя была бонна?

— Да… Я называла ее Нуну…

— Ты гуляла с ней?

— Да, когда была хорошая погода…

— Это было в Париже?

— Кажется, да.

— Вероятно, ты ходила гулять на Елисейские поля, в Тюильри!..

— Тюильри? Подожди… Тюильри? Прекрасный сад!.. Мы гуляли в нем с Нуну… Было много народа… Вдруг… Нуну исчезла!.. А когда я закричала: «Нуну!.. Нуну!..» — какая-то дама взяла меня за руку и сказала: «Я знаю, где твоя Нуну… Я провожу тебя… Иди со мной!..»

— Эта дама была синьора Бернардини?

— Да… Она!..

Остальное Сюзанне незачем было рассказывать!.. Жильбер дополнил ее рассказ сам. Джулия, искавшая ученицу для цирка Рокамура, привела ребенка к хозяину. Ее приласкали, задобрили конфетками и обещали на другой день отвести к маме, но вместо этого труппа быстро покинула Париж.

Тогда началась жалкая трудовая жизнь, ломание гибких членов, опасные упражнения на трапеции, сопровождаемые руганью и побоями. От постоянной усталости и физической боли память девочки постоянно притуплялась, и малышка, может быть, вскоре навсегда бы позабыла о прошлой жизни, если бы не вопросы Жильбера. Сколько времени прошло с тех пор, как синьора Бернардини привела ее в цирк? Девочка сказать точно не могла.

— Теперь есть еще одна вещь, которую я вспомнила… — сказала она своему другу. — В первый раз, когда мы говорили с тобой, ты сказал мне, что если я захочу, ты отведешь меня к маме… Я хочу к ней… сейчас же… если это возможно!..

Жильбер думал об этом каждый день… Во что бы то ни стало Сюзанну надо было выкрасть и отыскать ее родителей. Но этот прекрасный проект нельзя было привести в исполнение сразу.

— Пойми меня, милая Сюзанна, — кротко объяснял он ей, — если бы надо было только бежать из цирка, то это было бы совсем нетрудно… Но что будет с нами на большой дороге, в этих лохмотьях и без гроша в кармане? Первый же деревенский сторож арестует нас, как бродяг… И мы попадем в тюрьму…

— Тогда, — произнесла пораженная Сюзанна, — как же мы найдем папу и маму?

— Надо подождать весны, когда хозяин снова поедет в Париж.

— А когда придет весна?

— Еще только через шесть месяцев!..

— Так долго?!

— Да… Но до тех пор я буду думать только о нашем деле… Прежде всего, я начну копить деньги… До сих пор Рокамур ничего не заплатил мне… Если он отдаст мне хоть часть моего жалованья, мы вполне можем спастись… Обещаю тебе, что мы найдем твоих родителей!

— О, милый Жильбер, как ты добр, и как я люблю тебя!..

И с радостной улыбкой, исполненная надежд, забыв все прошлые невзгоды, девочка бросилась на шею своему другу.

Глава XIII

Вилла Шампиньи

Наконец наступила весна. Под лучами яркого солнышка на берегах Марны тысячами распускались цветы. Стояло ясное майское утро.

Два ребенка, взявшись за руки, бежали по траве, легкие, веселые, опьяненные душистым воздухом. Это были мальчик и девочка, — по виду один десяти-двенадцати лет, а другая семи-восьми. Жильбер и Сюзанна.

Если воспитанника знаменитого Рокамура узнать было легко, то цирковая наездница в измятом парике не имела ничего общего с этой маленькой белокурой девочкой с заплетенными волосами, глаза которой сверкали из-под широких полей соломенной шляпы, стоившей, по крайней мере, тринадцать су.

Исполняя обещание, данное своей подруге, Жильбер бежал вместе с нею из цирка, едва только труппа вернулась в Париж. Накануне, во время представления, когда супруги Бернардини исполняли свой номер, мальчик решил, что час освобождения наступил. Балаган был полон, и Рокамур не решился бы прервать представление, чтобы отправиться в погоню за беглецами.

Словом, у детей было достаточно времени, чтобы добежать до темной аллеи какого-то старого дома. Здесь Жильбер вытащил из узелка, бывшего при нем, ботинки, шляпу и платье для Сюзанны, а также башмаки, панталоны, блузу и шляпу для себя. Все эти покупки он успел сделать днем и сумел скрыть их от проницательных глаз синьоры Джулии.

Сюзанна и Жильбер быстро переоделись. В куртке гимнаста и в короткой юбке наездницы бежать было нельзя. Теперь никто бы не обратил на них внимания, и даже сам Рокамур, пройдя мимо, едва ли признал бы их.

Не слишком торопясь, чтобы не возбуждать подозрений, но и не мешкая, дети взялись за руки и смешались с толпой. Сюзанна прижалась к своему избавителю. Жильбер шел твердым шагом, хотя сердце у него едва не выскакивало из груди.

Они ушли недалеко, когда по дороге им попался дом, в котором никто не жил. Жильбер придирчиво осмотрел строение и решил заночевать в нем, чтобы избежать ненужных расспросов и неприятных встреч. Вместе с Сюзанной они устроились в уголке и скоро уснули рядом, как брат и сестра.

На рассвете дети покинули свое убежище и спустились к Сене. Подкрепившись прекрасным горячим супом, они весело вскочили в лодку, направлявшуюся к Шарантону. Здесь их вряд ли стал бы искать Рокамур. В лодке они плыли до тех пор, пока, наконец, не очутились в цветущем и пустынном уголке.

— Я хочу есть, — сказала девочка, — а ты?

— Я тоже. Давай перекусим вон под теми деревьями!

Они направились к чудесным деревьям с густой листвой, но вскоре уперлись в каменную стену, которую поначалу не заметили.

— Как жаль! — вздохнула Сюзанна. — Деревья, оказывается, растут за стеной!

Перед ними возвышалась старая, заросшая плющом, полуразрушенная стена, сквозь щели которой, проделанные временем и непогодой, они увидели обширный сад, носивший следы прежнего старательного ухода, но теперь вернувшийся в прежнее дикое состояние.

— Пойдем туда! — решительно сказал Жильбер. — Вероятно, там никого нет!..

Дети отыскали пролом в стене и через него вошли в сад.

Здесь и в самом деле было прекрасно. Могучие фруктовые деревья разрослись во все стороны. Неподстриженные кустарники и высокая некошеная трава придавали саду еще более запущенный вид.

Детям удалось отыскать несколько яблок.

— Это будет нам десертом, — обрадовалась Сюзанна.

Они уселись на развалинах деревенской скамьи и принялись за скромный завтрак.

— Нам хватит этого на два раза, — заявила экономная девочка, указывая на узелок с провизией.

Увы, она не приняла во внимание утренней беготни, значительно усилившей аппетит, так что скоро от пиршества остались одни крошки, которые дети великодушно бросили птицам.

— Теперь, — сказал Жильбер, — поговорим серьезно… Я тебя еще не посвятил в свои планы. Сейчас ты их узнаешь!..

— Ну, рассказывай, — ответила Сюзанна, приготовившись слушать.

И мальчик принялся излагать свои мысли. По его мнению, они хоть завтра могут вернуться в Париж, Рокамур вряд ли найдет их. Несмотря на частые просьбы, Жильберу не удалось получить от хозяина больше тридцати франков из тех денег, что тот был должен мальчику в качестве жалованья. К тому же, имевшаяся в распоряжении детей сумма уже успела уменьшиться почти на три четверти, благодаря покупке костюмов и съестных припасов. И очень скоро от денег ничего не останется. Жильбер нисколько не боялся за себя; что же касается Сюзанны, то, дойдя до Парижа, мальчик приведет ее в первое же полицейское управление, которое попадется по дороге. А там она расскажет о своем похищении.

Жильбер не сомневался, что в скором времени родители девочки будут найдены. А тогда уж он решит, какое занятие выбрать для себя. Ремесло акробата теперь уже не будет для него таким привлекательным, если с ним не будет его маленькой подруги.

Этот план очень понравился Сюзанне, она внесла в него лишь одно изменение: она попросит своих родителей не оставить ее друга Жильбера.

— Ты говоришь глупости, — сказал тот, смеясь. — Светская дама… то есть светская девочка не может дружить с подкидышем вроде меня.

— Это правда, — серьезно ответила Сюзанна.

— Но пока не будем думать об этом!.. Лучше погуляем и повеселимся как следует, а потом купим чего-нибудь на ужин.

— Идет! — обрадованно согласилась Сюзанна.

Пока они разговаривали, на безоблачном небе появились черные тучи и скрыли солнце. С земли поднимался тяжелый, удушливый жар. Вскоре разразилась буря, и дети очутились под проливным дождем.

— Встанем под дерево! — крикнул Жильбер. — Густая листва защитит нас!

Но гроза была так сильна, что лиственный свод был не в силах укрыть их.

— Добежим до дома, — сказал Жильбер, — под аркой сухо!

В два прыжка они были около ворот.

Струи дождя хлестали их по лицам и полуослепляли. Несмотря на показную храбрость, Сюзанна дрожала всем телом. Молнии беспрерывно бороздили небо; страшные раскаты грома доносились издали. Каждую минуту можно было ожидать, что молния ударит около них.

После одного, наиболее сильного раската грома Сюзанна в испуге вскрикнула и сильнее прижалась к Жильберу. От толчка дверь позади них распахнулась настежь, словно приглашая в темную прихожую.

Когда прошел первый испуг, дети рассмеялись.

— Как в сказке из тысяча и одной ночи, — заметил Жильбер и, сняв свою шляпу, вежливо раскланялся: — Если есть здесь кто-нибудь, я прошу у него прощения за то, что мы так бесцеремонно ворвались к нему.

Никто не ответил. Дом был пуст, ставни затворены. Но когда через открытую дверь проник свет, неожиданные посетители увидели очень хорошую обстановку, которая показалась им просто роскошной.

— Переждем грозу здесь, — предложил Жильбер.

Когда небо снова прояснилось, дети вышли из дома, затворили за собой дверь и пролезли через брешь в стене.

— Сегодня вечером мы вернемся сюда и переночуем здесь, — решил Жильбер, — в доме все равно никто не живет.

Весь день они провели в лесу, пообедали на берегу Марны и с наступлением вечера вернулись в «свою виллу», чтобы провести в ней ночь.

Но едва дети проникли в сад, как были схвачены полицейскими. Жандармы, чьи треуголки были хорошо заметны в сумерках, удовлетворенно рассматривали свою добычу.


Подкидыш

— Вы оба, ты и твоя подруга, принадлежите к шайке грабителей вилл, которую мы выслеживали целый месяц.


— Вы видите, бригадир, — сказал один из жандармов, — я был прав, когда говорил вам, что у нас в руках не вся шайка!..

— Шайка? — в негодовании воскликнул Жильбер. — За кого же вы нас принимаете?!

— Не притворяйся невинной овечкой, это тебе не поможет. Будто я не знаю, что делаю!.. Вы оба, ты и твоя подруга, принадлежите к шайке грабителей вилл, которую мы выслеживали целый месяц и которую, наконец, захватили.

— Мы воры?!

— Довольно разговаривать! — перебил бригадир. — Несомненно вы были разведчиками в этой банде!..

— Клянусь вам, господин бригадир!..

— Объясняться будете в участке. А сейчас пошли, и без разговоров!..

Глава XIV

Товарищ прокурора

В темной камере, где он находился вот уже два дня, Жильбер от ярости сжимал кулаки. В тюрьме, как вор, обвиняемый в сообщничестве с мелкими грабителями! Какой позор!.. Несмотря на это, мальчик надеялся доказать свою невиновность и спокойно перенес бы несчастное приключение, если бы не мысли о Сюзанне, которые угнетали его еще более.

Сюзанна!.. Что сделалось с малышкой? Несомненно, ее также заперли в какую-нибудь клетку и она теперь напрасно зовет своего друга…

Изнуренный двумя днями тоски, Жильбер заснул так крепко, что даже не слышал, как загремел ключ в большом замке его камеры. Чтобы разбудить мальчика, сторожу пришлось сильно потрясти его за плечо:

— Ну, поднимайся!.. Тебя ждет следователь.

— Опять!.. — воскликнул Жильбер, вскакивая с узкой койки. — Ведь он уже допрашивал меня.

Вчера на допросе он чистосердечно рассказал следователю свою историю и историю Сюзанны; он старался показать, как всегда желал быть честным, как тяжелым трудом зарабатывал деньги на скудное пропитание, как отказывался от занятий более легких, которые находил нехорошими.

Торопливый бессвязный рассказ мальчика был проникнут такой искренностью, а глаза горели такой энергией, что следователь, кажется, поверил ему. И вот теперь он снова вызывает Жильбера. Вероятно, для того, чтобы объявить, что он и Сюзанна свободны.

Жильбер вошел в кабинет следователя, и эта надежда исчезла: его опять привели для допроса.

— Друг мой, — начал следователь, — потрудитесь точно отвечать на все вопросы, которые буду задавать вам я и господин товарищ прокурора.

Говоря это, он повернулся к сидевшему около камина мужчине, которого Жильбер сначала даже не заметил. На вид ему было лет тридцать пять, в чертах сурового лица сочетались светское изящество и служебная серьезность.

Почти сейчас же он вежливо, но с некоторым недоверием начал расспрашивать Жильбера. Проницательный взгляд, казалось, проникал в самую душу ребенка.

Но последний нисколько этого не боялся. Напротив, Жильберу даже было приятно, что ему открыто смотрят в лицо. По мере рассказа глаза мальчика несколько раз заволакивались слезами, когда он вспоминал о своих злоключениях.

На этом допросе следователь и товарищ прокурора больше всего интересовались Сюзанной. Честный мальчик с удовольствием припоминал все подробности, относившиеся к его маленькой подруге, коснулся своей инстинктивной надежды помочь ей, для чего ему пришлось поступить к Рокамуру, и закончил тем, как ему удалось добиться доверия девочки и восстановить в ее памяти прошлое.

И по мере того, как он рассказывал, мальчик видел, как постепенно взгляды следователя и товарища прокурора становятся более благосклонными. Поэтому, завершив свое повествование, он осмелился сам попросить, ободренный переменой в обращении:

— Так как вы, сударь, интересуетесь моей подругой, то, прошу вас, прикажите, чтобы о ней хорошенько заботились. А если это возможно, разрешите мне повидать ее хоть на минутку. Это доставит мне такое удовольствие!.. И ей тоже, я уверен!..

— Хорошо… Ты увидишь ее, — сказал товарищ прокурора, — и сейчас же!

Следователь тотчас отдал приказ, и через несколько минут в комнату для допросов вошел городовой, ведя за руку девочку.

— Сюзанна!..

— Жильбер!..

Дети бросились в объятия друг другу. Целуя белокурые волосы девочки, мальчик залился слезами. Товарищ прокурора вмешался:

— Ну, не плачь!.. А то и твоя подруга заплачет.

Жильбер немедленно вытер глаза и улыбнулся, чтобы вызвать улыбку и на губах Сюзанны. Он принялся быстро расспрашивать ее, но она поспешила успокоить мальчика. Ее поместили в какую-то больницу, о ней хорошо заботились. Одно только сильно огорчало девочку — разлука с Жильбером.

Не прерывая разговор детей, товарищ прокурора внимательно к нему прислушивался. Казалось, он наблюдал за девочкой, изучал каждую ее черту, и возраставшее волнение все более изменяло выражение его лица.

Наконец, обращаясь к Сюзанне, он заговорил:

— Дитя мое, можете вы теперь подойти ко мне? Я не злой и хочу показать вам интересные картинки. Вот, посмотрите!.. Скажите, не знаете ли некоторых из этих людей?

Вынув из портфеля пачку фотографий, товарищ прокурора начал показывать их девочке одну за другой. Фотографии изображали мужчин и женщин в различных позах и костюмах.

Пока девочка рассматривала портреты, он не спускал с нее глаз. Сюзанна довольно равнодушно просматривала снимки, пока ей не бросился в глаза портрет молодой дамы в бальном платье.

Бледная, как в тот день, когда Жильбер заставил ее вспомнить свое имя, девочка с нервной дрожью вырвала из рук мужчины этот портрет:

— Мама! Мама!..

— Посмотрите еще, — и товарищ прокурора показал ей другую фотографию, которая изображала мужчину с добродушным лицом.

— Папа! Это папа!.. — воскликнула малышка и прижала оба портрета к губам.

— А меня, Сюзанна, ты не поцелуешь?

Девочка внимательно посмотрела на товарища прокурора и вдруг протянула к нему руки:

— Дядя Макс!..

Она залилась слезами и бросилась в его объятия.

Тогда товарищ прокурора привлек к себе Жильбера, по лицу которого струились слезы, и поцеловал его в лоб:

— Ты честный мальчик, и я благодарю тебя за все, что ты сделал для моей Сюзанны!..

На следующий день, одетый в изящный костюм, в синей курточке с матросским воротничком, с красиво подстриженными черными волосами, Жильбер с удовольствием смотрелся в высокое зеркало в раме красного дерева. Какая перемена за такое короткое время!.. Из участка в карете товарища прокурора он вместе с Сюзанной прибыл в этот роскошный отель на улице Вано, где их переодели с ног до головы.

Но, увы, для Сюзанны только это было радостным сюрпризом. Бедняжка вернулась слишком поздно: ее родители умерли. Первой сошла в могилу мать от тоски по утерянному ребенку, а через три месяца скончался и отец, не будучи в силах перенести гибели двух существ, которых обожал.


Подкидыш

Сюзанна залилась слезами и бросилась в его объятия.


Оставаясь наедине с собой, Жильбер думал о своей матери, которую он раньше, полный отчаяния, так часто винил… Может быть, и он должен также оплакивать ее, как Сюзанна оплакивала свою?

В эту минуту в зеркале он увидел фигуру Макса Водремона, который только что вошел. Молодой товарищ прокурора весело смотрел на Жильбера:

— Дитя мое, я пригласил тебя в этот кабинет, пока Сюзанна еще спит, чтобы серьезно поговорить с тобой.

По знаку Водремона Жильбер сел против него, и тот продолжал:

— Я нашел Сюзанну только благодаря твоей преданности. Поэтому мой долг позаботиться о тебе и, насколько возможно, обеспечить твое будущее.

И товарищ прокурора сообщил мальчику о своих намерениях.

Он сначала думал поместить Жильбера в какой-нибудь коллеж, но скоро был вынужден отказаться от этой идеи по многим причинам. Он боялся, как бы необычное прошлое бывшего воспитанника цирка Рокамура не повредило мальчику, если его товарищи узнают о его похождениях. Поэтому Водремон остановился на практическом обучении, чтобы дать Жильберу возможность овладеть каким-либо хорошим ремеслом.

— Сюзанна уже мне сообщила, что ты тяготеешь к изящным искусствам… Хорошо! — заявил он. — Я выбрал для тебя занятие, вполне соответствующее твоим стремлениям. Если у тебя действительно есть способности к живописи, то оно только разовьет их. Я буду наблюдать за твоими успехами и первым призна́ю наличие таланта. Если же, напротив, окажется, что способностей к рисованию у тебя нет, то ты не напрасно потеряешь время, и твое ремесло останется при тебе и пригодится впоследствии. Тогда вместо широкого признания художника у тебя будет спокойная обеспеченность хорошего ремесленника.

Жильбер благодарил от чистого сердца.

— Завтра, — продолжал Водремон, — ты отправишься к Жаке́, граверу по дереву. Мы сейчас пойдем к нему сказать, что дело решено. Теперь Сюзанна, должно быть, готова. Отыщи ее, так как сегодня вечером вам с ней придется проститься.

— Проститься!.. — печально воскликнул Жильбер.

Потом, после некоторого молчания, он спросил:

— Вы позволите мне иногда навещать ее?

— Конечно, каждое воскресенье, — улыбнулся товарищ прокурора.

Это обещание несколько сгладило грусть Жильбера, и он примирился с мыслью о разлуке со своей маленькой подругой Джамилех, превратившейся, благодаря ему, в Сюзанну Водремон.

Глава XV

Мисс Крикет

На следующий день в половине восьмого утра Жильбер поднимался по лестнице одного старого дома на Орлеанской набережной, на пятом этаже которого жил его будущий хозяин.

Накануне, как было условлено, Водремон представил мальчика граверу по дереву, и Жаке — так звали гравера — с удовольствием принял Жильбера. Его немедленно приставили к работе.

Привыкший к свободной жизни, только что оставивший бродячую жизнь циркового артиста, Жильбер чувствовал себя очень неловко в тесной мастерской, где его учили азам рисования. Поэтому он с нетерпением ждал, когда можно будет навестить Сюзанну.

Наконец наступило воскресенье. Заранее угадывая, какие вопросы станет задавать ему господин Водремон, как он будет рассказывать своей подруге о новом образе жизни, о своей работе, он всю дорогу готовил ответы и почти не заметил, как дошел до улицы Вано.

В роскошной передней его встретил лакей и провел прямо в большой тенистый сад, где находилась девочка.

— Жильбер! — воскликнула Сюзанна, бросаясь ему на шею.

Восклицание Сюзанны было услышано какой-то старой девой, худой и сухой, как палка, в широкой соломенной шляпе и синих очках на носу. Эта дева, казалось, была так взволнована, что очки ее прыгали на носу, а зеленый зонтик в руке дрожал. С ее губ срывался неразборчивый выкрик:

— Шо… шо… шокинг [20]!..

Вырвав Сюзанну из объятий Жильбера, она поставила детей на приличное, с ее точки зрения, расстояние друг от друга и, упав в кресло, начала говорить несколько яснее:

— Мисс Сюзанна, ваш поступок совсем шокинг. Для молодой барышни вашего круга и возраста предаваться подобному… как это говорят во Франции… подобному… Не могу найти слова…

— Но… но… мисс Крикет… это Жильбер… мой друг… Вы же хорошо это знаете… — пробовала объяснить девочка.

— Я знаю только одно: хорошо воспитанная мисс, целующая мальчика, это… это… неприличие!.. Вот… слово, которое я искала… Подобного неприличия я никогда не видела за свою карьеру гувернантки…

Жильбер печально опустил голову, а Сюзанна, глубоко вздохнув, спросила:

— Тогда, мисс Крикет, если видишь кого-нибудь, кого сильно-сильно любишь, как я моего Жильбера, то как же сделать, чтобы показать ему, что я рада его видеть?

— Ему дают руку, — ответила гувернантка, — это вполне прилично… Вот так!..

И, дополняя слово примером, она встала и, зажав в своей костлявой руке руку мальчика, несколько раз встряхнула ее. Потом, снова садясь, она раскрыла зонтик и, показав детям на два стула, сказала им со всей грацией, на какую была способна:

— Разговаривайте, это я позволяю!..

Взволнованные и смущенные, Жильбер с Сюзанной совсем не спешили воспользоваться так любезно данным разрешением, хотя у обоих накопилось много новостей. Наконец Жильбер сделал усилие и машинально произнес, просто чтобы сказать хоть что-нибудь:

— Ну, рассказывай, ты довольна?

Он еще не закончил фразу, как мисс Крикет вскочила со своего стула, словно ее выбросили пружины:

— Ты?! Вы сказали «ты», мальчик!.. Но это совсем непристойно. Молодой человек вашего положения говорит «ты» мисс Сюзанне, которая по своему происхождению и богатству принадлежит к избранному классу общества… Я не могу больше переносить этого!..

Видя печальное настроение своего приятеля, Сюзанна прервала гувернантку:

— Не сердитесь, мисс!.. Мы с ним были на «ты», когда он помогал мне мыть посуду и убирать тряпки… Это…

Но гувернантка быстро перебила ее:

— Тряпки, мисс Сюзанна? Вы произнесли «тряпки»?..

На этот раз мисс Крикет выказала такое негодование, что, казалось, с ней случится удар. Она закрыла голову благодетельною тенью своего зонтика и несколько минут молчала. Потом, еще более сердитая и важная, чем обычно, она обратилась к своей воспитаннице, задыхаясь от гнева и удивления:

— Разве возможно, мисс, чтобы вы говорили такие… как это сказать… такие ужасные вещи… С сегодняшнего дня, мисс, я приказываю вам забыть о прошлом… Совсем!.. Я не могу подыскать слов!.. Нет, не могу!..

Сюзанна печально опустила голову.

— Хорошо, мисс, — сказала она.

И она стала обмениваться с Жильбером совершенно банальными фразами, говоря ему все время «вы», чтобы не рассердить свою гувернантку.

Последующие свидания показали еще бо́льшую строгость англичанки. Она старалась исключить всякую близость между детьми, стремясь при всяком удобном случае показать Жильберу то расстояние, которое отделяло его от Сюзанны.

При каждом посещении ученик заведения Жаке терпел все новые притеснения, которые мисс Крикет выдумывала под видом воспитания хорошего тона.

Покидая дом, где за счастье видеть свою подругу приходилось так дорого платить, Жильбер чувствовал, как у него от горя сжимается сердце. Правда, он смеялся над презрением, которое ему выказывала старая мисс Крикет, но его возмущала мысль о том, что гувернантка исполняла приказания Водремона, хотя и сильно преувеличивая их.

Жильберу еще не было одиннадцати лет, но жизнь, какую он вел после бегства из приюта, удивительно развила его ум. Он прекрасно знал — ему уже показали это, — какая существует разница между его положением и положением Сюзанны. Но он не думал, что ему так грубо дадут это почувствовать.

Все более сокращая свои воскресные свидания с «мадемуазель Сюзанной», он возвращался к себе с красными глазами и тяжелым сердцем.

Жизнь, какую Жильбер вел в мастерской, тоже не могла его утешить. Немного безрассудное поведение мальчика не нравилось граверу по дереву, который, может быть, по этой причине, не мог оценить по достоинству первые опыты своего ученика и заявил, что, вместо того чтобы продолжать рисунки на дереве, Жильбер должен перейти на гравюру.

Можно себе представить, как был огорчен бедный мальчик! Он ведь мечтал стать талантливым художником, чтобы хоть немного приблизиться к Сюзанне. Он, которому так хотелось быть любимым, он, которого слово «мама» заставляло некогда вздрагивать, он теперь находился в равнодушной и эгоистической среде, где ни одна дружеская фраза не ласкала его слуха…

И вечерами в своей маленькой комнатке Жильбер часто сожалел о том времени, когда ему так трудно приходилось добывать себе хлеб, но когда он владел двумя сокровищами бедняков: жил в мире с самим собой и надеялся на лучшее будущее…

Глава XVI

Новый год

Наступил последний месяц года. В декабре работы стало меньше. Наступал обычный мертвый сезон, хоть и предвиденный в заведении Жаке, но еще более усиливший дурное настроение гравера по дереву. Он постоянно повторял бедному Жильберу, что из того, вероятно, никогда не выйдет ничего путного и что для него было бы лучше подыскать себе какое-нибудь другое ремесло.

Мальчики-подмастерья предупредили Жильбера о несправедливости суждений хозяина, и он решил показать свою работу Водремону, который обещал первым признать художественные способности мальчика, если они действительно у него окажутся…

Не желая показывать своему покровителю грубые деревянные заготовки, вырезанные кое-как, Жильбер принялся за одну работу, в которую вложил всю свою любовь: он давно уже мечтал нарисовать портрет Сюзанны.

Работать по памяти было очень неудобно, но эта трудность как раз и прельщала юного мастера. В тот же вечер он тайком принялся за работу. Мальчик вложил в нее столько души и огня, что решил закончить портрет до первого января, чтобы вручить его своей подруге как новогодний подарок.

Жильбер смело вывел лицо, повернутое на три четверти. По мере проработки рисунка, сходство быстро увеличивалось.

Первого января, глядя на законченную работу, Жильбер чувствовал удовлетворение. Портрет и в самом деле очень удался. Со своим немного вздернутым носиком, со слегка смеющимися губками, с большими нежными глазами и с легкими золотистыми волосами, Сюзанна смотрела с портрета как живая; казалось, она сейчас заговорит.

Жильбер был уверен, что никакие другие подарки не доставят девочке такого удовольствия, и ему очень хотелось поскорее увидеть, какое впечатление он произведет не только на Сюзанну, но и на Водремона. Поэтому он раньше обычного побежал на квартиру товарища прокурора, держа в одной руке свернутый рисунок, а в другой дивный букет роз…

— Это ты, милый, неудачно пришел… — сказал швейцар. — Дом пуст… Водремон уехал три дня тому назад с мадемуазель Сюзанной и гувернанткой. Вероятно, остаток зимы они проведут в Ницце… Значит, можешь приберечь свое поздравление.

Жильбер покинул отель с тяжелым сердцем. Особенно его огорчило не то, что он не увидит свою по другу, а забывчивость, равнодушие Сюзанны. А он с такой любовью рисовал этот портрет, забывая про еду и сон!.. И мальчик в сердцах разорвал рисунок и бросил его на улице.

А между тем Сюзанна не забыла его… И какой радостью наполнилось бы сердце Жильбера, если бы он знал, что перед отъездом на юг — поездка была предписана Водремону врачом для поправки здоровья — прежняя Джамилех передала парижскому лакею маленькую изящную шкатулочку, в которой находились красивые часы с монограммой Жильбера, и приказала отнести своему другу накануне Нового года. Но лакей запер ящичек в комод и забыл о нем…

Вернувшись в мастерскую Жаке, где он ночевал и обедал, Жильбер получил записку от хозяина, который предупредил его, что гостит у сестры и разрешает мальчику обедать, где тот хочет. К письму была приложена монета в пять франков.

Бедный ребенок, гулявший целый день, не был особенно тронут этой неожиданной свободой. Напротив, он скорее огорчился. Вид прохожих, спешащих по своим делам, веселых детей, гуляющих с новыми игрушками, породил у него в душе грусть, которая появлялась в этот день каждый год. Как были заманчивы эти тихие семейные радости, которых ему не суждено испытать!

Вечером, блуждая по веселящемуся Парижу, он даже и не подумал угостить себя хорошим обедом на деньги, оставленные хозяином. Хороший обед!.. Не об этом мечтал бедный Жильбер!..

Уставший и расстроенный, он присел на скамью бульвара. Сиротское детство, разочарования, бедность, огорчения — все, что он пережил, проплыло перед его мысленным взором. Существа, которые любили Жильбера, были далеко… Сестра Перпетуя, заменявшая ему мать, перебралась в другой город. Сюзанна, его маленькая сестренка, тоже уехала.

Мрачные мысли овладевали умом мальчика… Стоит ли жить так, без друга, без сестры, без матери? Нет, лучше умереть!..

И вместо того, чтобы вернуться в мастерскую на Орлеанскую набережную, Жильбер всю эту долгую зимнюю ночь провел на улице, обдумывая одну преследовавшую его мысль. Мальчик даже не подозревал, что когда-то та же страшная мысль изменила жизнь его матери, да и его собственную…

И когда наступил рассвет, бедный покинутый ребенок воскликнул:

— Да, так будет лучше!..

И он прямо спустился к Сене, как несколько месяцев тому назад спускался с Сусанной, убегая из цирка Рокамура. На этот раз мальчик был один, и его подгоняло к реке страшное решение…

Глава XVII

Встреча с матерью

Дойдя до набережной напротив Лувра, Жильбер спустился к пустынному берегу. Немного по одаль лодочники выгружали алебастр.

«Они так заняты своей работой, — подумал мальчик, — что ничего не заметят».

С минуту Жильбер с необыкновенной грустью смотрел на спокойную воду. Он ничего не боялся, ни о чем не сожалел. И только одно слово сорвалось с его губ:

— Мама!..

Потом он решительно шагнул вперед.

— Эй, мальчик, мальчик!.. — раздался чей-то голос.

Жильбер невольно обернулся. К нему нетвердыми шагами бежала какая-то пожилая женщина. Схватив мальчика за руку и оттаскивая его от воды, она сказала дрожащим голосом:

— Еще немного, и ты упал бы в Сену!.. Можешь гордиться: ты напугал меня! Этого уже давно никому не удавалось.

— Откуда вы меня увидели? — машинально спросил мальчик.

— Да со своего места!.. Оттуда все хорошо видно!..

И, продолжая тащить за собой Жильбера, старуха добралась до сломанного стула, стоявшего в нескольких метрах от воды, вокруг которого было разбросано много вещей… Она тотчас же уселась и принялась за штопанье мешков для носильщиков алебастра, — работу вредную и тяжелую, так как от малейшего движения из мешка тотчас же поднимался столб белой пыли, от которой жгло глаза и горло.

Жильбер смотрел на это несчастное, задавленное нуждой создание с согнутой спиной, морщинистым лицом и ввалившейся грудью, день и ночь не расстающееся с иголкой, чтобы за долгие часы труда заработать несколько су и не умереть от голода. И решимость мальчика как-то сама собой уменьшилась.

С ласковой улыбкой глядя на женщину, он сказал:

— Трудная у вас работа, сударыня!.. Неужели нет никого, кто помог бы вам?

Старуха печально покачала головой.

— Нет, милый, никого!.. А прежде рядом со мной всегда были люди… Сначала добрый муж… Потом сын и дочь… Тогда мы были очень счастливы!.. Но муж умер, и начались затруднения, пошли несчастья… Девочка простудилась и умерла, а потом и мальчик в мастерской попал под колесо…

Женщина перестала шить. Из ее глаз, воспаленных от алебастра, текли крупные слезы. Она вытерла их тыльной стороной ладони и в свою очередь спросила мальчика:

— А ты… У тебя есть родители?

— Нет… — покачал головой Жильбер, — я подкидыш…

— Подкидыш?!

Старуха с любопытством оглядывала Жильбера, в ее глазах засветился странный огонек…

— Подкидыш!.. — повторила она после паузы — Сколько же тебе лет?

— Одиннадцать.

Старуха, казалось, что-то высчитывала в уме.

— Одиннадцать… — повторила она. — А как тебя зовут?

— Жильбер, — ответил мальчик.

При упоминании этого имени у старухи затряслись руки…

— Жильбер? Ты сказал «Жильбер»? Не может быть!..

И она привлекла мальчика к себе:

— Когда ты жил в приюте… Не помнишь ли ты одну женщину, которая сильно любила тебя?

— Сестра Перпетуя?

— Нет… другая… Которая навещала тебя с маленькой белокурой девочкой… Лили… Моя бедная Лили!..

Некоторое время Жильбер напрягал память, а потом внезапно вспомнил:

— Лили?! Дочь госпожи Мондетур?

— Ты вспомнил!.. Да, госпожа Мондетур. Это я, мой Жильбер!..

И старая хозяйка гостиницы «Дофинэ» еще крепче прижала к себе мальчика.

— Какой ты стал большой и красивый!.. Ах, Жильбер, Жильбер!..

Когда первая радость встречи прошла, мальчик вздохнул:

— Как вы постарели, госпожа Мондетур!..

— Что делать, милый…

Старая женщина продолжала ласково гладить загрубевшими руками голову мальчика, а потом вдруг спохватилась:

— Ах, да где же у меня голова!.. Идем скорее, мой милый!..

— Куда?

— Ко мне!.. Взять адрес!..

— Какой адрес?

— Адрес… Сейчас я все расскажу тебе…

По дороге бедная женщина сообщила Жильберу, что несколько лет тому назад, когда начались ее несчастья, одна дальняя родственница предложила ей убежище в Верноне. После смерти благодетельницы она вернулась в Париж и поступила прислугой к мелкому виноторговцу в улице Сен-Жермен. Однажды в лавку явились дама и старик, и первая рассказала ей, что она мать ребенка, брошенного семь лет тому назад в гостинице «Дофинэ».

— Моя мать!.. — не помня себя, закричал Жильбер.

— Да, твоя мать!.. Она была так несчастна!..

— Моя мать!.. Моя мама!.. — повторял пораженный мальчик.

— Некоторое время она была очень сильно больна… Потом ей удалось узнать, где ты находишься… Но когда она явилась за тобой в приют, ты как раз в этот день убежал, дрянной мальчишка.

— Ах, дама в черном!.. В карете!.. Это была она!.. А дальше?

— А дальше она оставила мне свое имя и адрес, на случай, если я смогу что-либо сообщить ей о тебе.

За разговором они не заметили, как добрались до жалкого жилища госпожи Мондетур. Старая женщина достала из ящика деревянного некрашеного стола визитную карточку и протянула ее Жильберу. На карточке значилось: «Елена Нозаль». А внизу приписано карандашом: «Замок д'Апуэньи».

— Елена Нозаль!.. Мою маму зовут Елена Нозаль!.. — восклицал Жильбер, покрывая поцелуями эту карточку.

— Мы сейчас же напишем ей, но не здесь… У меня нет ничего…

— Идемте скорее… Зайдем в кафе и там напишем маме… Маме!..

И, видя, что старуха замешкалась, он поспешил развеять ее опасения:

— О, не бойтесь!.. У меня есть деньги!..

Он вспомнил о монете в пять франков, оставленной ему накануне гравером.

— Мы сделаем еще лучше: пошлем ей телеграмму! — воскликнул он.

Они оба отправились на телеграф и послали следующую телеграмму: «Госпоже Нозаль. Замок д’Апуэньи (департамент Сены и Луары). Жильбер нашелся. Вдова Мондетур». Далее следовал адрес. А внизу мальчик приписал: «Я люблю тебя, мама. Жильбер».

В эту ночь Жильбер остался ночевать у госпожи Мондетур, послав своему хозяину записку, что больше к нему не вернется.

На следующее утро, едва пробило восемь часов, у дверей старого дома остановился фиакр. Из него вышла женщина, лицо которой сияло неописуемым счастьем. Госпожа Мондетур и Жильбер, из окна мансарды увидевшие подъехавшую карету, быстро спустились вниз.

— Вот он, сударыня!.. Вот он!.. — кричала старуха Елене, подталкивая к ней мальчика.

— Мама… Мама, мама!..

Госпожа Нозаль, бледная от волнения, поцеловала и обняла Жильбера так крепко, как будто боялась снова его потерять:

— Вылитый портрет моего бедного Раймонда!

В гостинице, куда они сейчас же отправились, Елена попросила сына рассказать ей всю свою жизнь…

Когда мальчик закончил печальное повествование, она сказала:

— Дорогой мой, мы должны поблагодарить Водермона за то, что он сделал для тебя. Я думаю, ты будешь рад увидеть его и поцеловать Сюзанну. Кроме того, следует устроить судьбу госпожи Мондетур.

— Да, мама, — просто ответил Жильбер.

Три года назад, после смерти своего отца, госпожа Нозаль стала очень богатой женщиной. Поэтому в тот же день она приняла все необходимые меры, чтобы госпожа Мондетур не нуждалась ни в чем до самой смерти. А на следующий день, купив Жильберу прекрасный костюм, она уехала с ним в Ниццу.

Елена не сказала Жильберу — несомненно, нарочно, — что ее покойный отец, граф д’Апуэньи, был другом отца Водремона и что между обеими семьями с давних пор существовали дружеские отношения. Однако накануне своего отъезда на юг Елена написала длинное письмо дяде Сюзанны.

Можно себе представить радость Жильбера, когда на вокзале в Ницце он увидел свою маленькую подругу, поджидавшую его вместе с дядей и гувернанткой.

— Сюзанна!.. Сюзанна!.. — воскликнул он, дрожа от радости.

Мисс Крикет, которой, очевидно, были даны известные указания, на этот раз не вмешивалась в разговор детей.

— О, Сюзанна, если бы вы знали, как я рад, что снова вижу вас!.. — говорил Жильбер.

— Ты можешь говорить мне «ты»… мисс Крикет позволила… — шепнула ему девочка.

Госпожа Нозаль и Водремон, с нежностью глядевшие на эти две красивые головки, так тесно прижавшиеся друг к другу, казалось, думали: «Какую прекрасную пару составят они в будущем!..»


Прошло двенадцать лет.

Хотя Жильбер Нозаль был еще очень молод — ему только что исполнилось двадцать три года, — он женился на Сюзанне Водремон.

Верный своему призванию, Жильбер стал рисовать не как любитель, а как профессиональный художник. На последней выставке пейзаж «Вид Шампиньи», подписанный «Ж. Нозаль», привлек всеобщее внимание.

Очень возможно, что почетная медаль будет присуждена бывшему воспитаннику «Дома подкидышей и сирот»…

1

Дофинэ́ (франц. Dauphiné) — область на юго-востоке Франции.

2

Детский рожок — бутылочка с соской для кормления младенцев.

3

Дортуа́р — общая спальня в воспитательных заведениях.

4

Рекреа́ция — перемена, время отдыха.

5

Люксембу́ргский сад — огромный парк в центре Парижа, популярное место для проведения досуга.

6

Тюильри́ — дворец Парижa, одна из резиденций французских королей.

7

Елисе́йские поля — самая знаменитая улица Парижа.

8

Бертрандю Геклен (1320–1380) — крупнейший французский полководец времен Столетней войны между Англией и Францией, длившейся примерно с 1337 по 1453 год.

9

Парижский фут — мера длины, равная 0,325 метра.

10

Бумазе́я — плотная хлопчатобумажная ткань с начесом на одной, обычно изнаночной, стороне.

11

Пенька́ — грубое волокно из стеблей конопли.

12

Су — французская мелкая разменная монета, достоинством в 1/20 франка.

13

Мелочна́я лавка — магазинчик, где торговали различными хозяйственными и галантерейными вещицами — от гвоздей до пуговиц.

14

Клакёр — человек, нанятый для того, чтобы шумно аплодировать пьесе или артистам и тем самым создавать впечатление успеха.

15

Алько́в — ниша для кровати.

16

Антонио Корреджо (ок. 1489–1534) — итальянский живописец.

17

Сен-Клу — один из самых популярных французских парков; находится к западу от Парижа, в непосредственной близости от столицы.

18

Ли́терный — обозначенный не цифрой, а буквой; здесь: особый, предназначенный для важных персон.

19

Корнет-а-пистон — медный духовой музыкальный инструмент в виде небольшой изогнутой трубы с тремя клапанами-пистонами. Здесь: человек, который играет на этом инструменте.

20

Неприлично (англ.).


home | my bookshelf | | Подкидыш |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 4.5 из 5



Оцените эту книгу