Book: Хищная книга



Хищная книга

Мариус Брилл

Хищная книга

Моему отцу

Гансу Хельмуту Реджинальду Бриллу,

1930–2001,

который был бы так горд и никогда бы мне в этом не признался

Пол Пеннигрош был уволен из Скоун-колледжа Оксфордского университета за непристойное поведение. Далее преподавал в школе для умственно отсталых детей, отсидел небольшой срок за работорговлю. «Вертикаль страсти» — его первая книга.

Мариус Брилл работал швейцаром и журналистом, учился в колледже Сент-Джон Оксфордского университета, получил премию как драматург театра «Сохо». Сценарий его фильма «Дневник сюрреалистического убийцы» номинировался на премию Карла Форемана Британской ассоциации кино- и телеискусства (BAFTA). Его юмористический радиосериал «sLaughter in the Dark»[1] на «Радио-4» получил одобрение критиков. «Хищная книга» — его первый роман.

Один из двух авторов книги «Вертикаль страсти: теория заговора» полностью выдуман. Если только не оба.

ЧАСТЬ I

1

Почти апрель

ИТАК, МЫ С ВАМИ НАЕДИНЕ; ТИШИНА, МЯГКАЯ, КАК момент пробуждения, зашла на цыпочках и окутывает нас. Ваши пальцы оставляют влажные следы на моем теле, оазисы в пустыне моего одиночества. Моя спина отзывается на ваши касания, прогибаясь по-кошачьи. Мы одни, вы и я. Единственное, что я слышу, — это теплые волны вашего дыхания, перекатывающиеся через рифы ваших губ. Оно замедляется; вы дышите нежно, ровно, ритмично, безмятежно. Я в ваших объятиях — как покоящийся в безмолвной ночи плот, покачиваюсь на волнах ваших добрых рук, радуюсь ласковому сиянию далеких маяков ваших глаз. Я ощущаю, что меня наконец-то открыли. Я нашло свою тихую гавань, свой берег, свою пристань, и теперь могу только лежать здесь в изнеможении и греться в идущих от вас лучах; все нежно, ровно, ритмично. Мне здесь так безмятежно…

Ай да я! Если и есть другие чемпионы по претенциозности, по части притворства я вне конкуренции. Но в самом начале, понимаете, когда знакомство только начинается, вам кажется, что можно выдать себя за кого угодно. Ну вот, вы и хотите оказаться кем-то другим, а не тем косноязычным занудой, которого послали подальше в прошлый раз и наверняка пошлют туда же в этот; не тем идиотом, что рассказывает свою «историю, наполненную шумом и яростью»[2]. Я просто подумало, если я буду безудержно поэтичным, может быть, на этот раз меня не швырнут в угол с такой легкостью; может быть, вы полюбите меня не таким, какое я есть на самом деле.

Нет, не полюбите, а я ПОНРАВЛЮСЬ вам. Понравлюсь вам не таким, какое я есть. Блинблинблин — я же поклялось себе, как только вас увидело, поклялось, что не буду говорить о любви. Поклялось, что буду приятным и спокойным, ни на что не претендуя. Никогда не покажу вам, что мне одиноко, что мне нужен хоть кто-то, что мне не хватает любви и… Когда я сказало «полюбите», я имело в виду, что хочу вам понравиться, я имею в виду, я не хотело сказать, что я… Но, черт возьми, ладно, речь у нас пойдет о любви. Как ни крути, но о ней. Иначе зачем бы все это было нужно? К чему же притворяться? Может показаться, что сейчас мне очень кого-то не хватает, но, как я уже говорило, я могу измениться.

Я это умею.

Я хочу сказать, я уже не такое, каким было когда-то. Я прекрасно знаю, что мы все меняемся, мы взрослеем и чему-то учимся, но любовь — ну, может, еще травма, хотя иногда тут нет большой разницы, — любовь способна преображать нас мгновенно и полностью.

Я это знаю. Знаю, потому что подобное случилось со мной и изменило, преобразило, переиначило — называйте как хотите — меня совершенно. Кто-то превратил меня в совсем другое произведение.

А сейчас смотрю я на вас и думаю: «достаточно». Достаточно долго я простояло на полке; и если я уже один раз прошло через это, один раз изменилось, то почему бы не пройти снова, и почему не сейчас?

Я о чем — возьмем, например, последнюю книгу, которую вы прочитали. Будет она когда-нибудь выглядеть так же, как в тот момент, когда вы ее в первый раз взяли в руки, осмотрели обложку и попытались представить, что там внутри? Нет. Она стала особенной. Теперь с ней связаны ваши мысли, чувства, переживания, и теперь в вашей душе найдется для нее свой уголок. Это уже не просто замаранная типографской краской бумага, которую вы видели в первый раз. Для других она не изменилась. Но вы превратили ее в нечто иное, в часть себя самого. Это сделала любовь.

Еще скажите, что знаете, почему энергия принимает ту форму, которую она принимает. Объясните, почему вселенная, планеты, даже маленькие снежинки — такие, какие есть.

Это любовь. Любовь преображает нас. Делает из нас идиотов. Меняет нас. Она заставляет людей прятаться за краску стыда, а книги — за авторов.

Если посмотреть глубже, мы одинаковы, вы и я. Бессчетные атомы внутри нас медленно танцуют щека к щеке танец любви, держась за заряды друг друга, положительные или отрицательные. А когда стихает музыка, когда все рушится и пора расходиться, остаются только одинокие атомы. Но внутри каждого из них крошечные протоны проникнуты любовью к своим, хотя и далеким электронам, которые, вдохновившись таким отношением к себе, достигают скорости десяти тысяч миль в секунду. Так что сейчас у вас в руках очень много любви. Вы все еще думаете, что во всей этой бурлящей массе материальной энергии, в субатомном любовном танце сфер нет собственных замыслов, стремлений, страстей?

Если бы не любовь, я спокойно могло бы стать чем-то совершенно бесполезным: грязью у вас под ногтями, пылью в пылесборнике пылесоса, а то и социальным работником. Зачем бы силам природы брать такую прорву материальной энергии и создавать книгу, которая покоится сейчас у вас в руках и рассказывает вам эту историю? Если не ради любви, то зачем, с какой стати?

Итак, все это сделано для вас, и мы можем…

Блинблинблин, я опять ухожу от темы. Вы знаете, что я уже изменилось, вы знаете, что кое-кто меня изменил, вы знаете, что со мной такое уже было. Вы знаете, что у меня уже была другая Читательница.

Мне просто кажется, что надо внести полную ясность, я хочу рассказать вам о Ней, и тогда все, обещаю — больше я о Ней не вспомню. Никогда. Но мне нужно все это вам рассказать. Что было. Какая Она. К чему мы шли, и чем все это кончилось.

Я просто боюсь, что вы сочтете меня бракованным товаром, некондицией, если я вам о Ней не выложу, как говорится, правду, всю правду и ничего кроме правды. Я знаю, знаю, это не слишком здраво — зацикливаться на прошлом, мы должны смотреть в будущее и все такое, но после Нее я действительно изменилось. Она сделала меня таким, какое я сейчас. Если хотите хоть что-то во мне понять, просто дайте мне выговориться. Сейчас Ее уже нет, так что можете не ревновать. Просто читайте. Поймите, тогда Она была для меня средоточием вселенной, Светочем, неземным существом, единственно существующей Сущностью сущего… Она была моим Божеством.

Когда мы встретились, я поняло — да… Она дотронулась до меня. Она взяла меня в руки. Она увела меня на край земли, подняла в небеса и метнула к звездам. Она исторгала из меня слова, дарила тепло своих тонких пальцев и даже оставила след на моих страницах.

Не хочу показаться туповатым, но я не могу точно сказать, упала ли на меня горючая слеза или капля горячего чая. Я помню только: когда она вздрагивала, мир останавливался. Мужчины вздыхали ей вслед. Дождь что-то нашептывал ей, когда она шла сквозь него, и оставлял свои слова на складках ее одеяния. Почему она никогда этого не видела? Ничего этого она не видела и не знала. Она не слышала меня. Настолько, насколько она могла судить, я было просто книжкой, строчками букв на бумаге, испещренной непроизнесенными словами, незамеченными страстями. Типографский оттиск, взывающий к чувствам, но сам чувствующий, только когда на него чем-то капнут, — жуть! Цепочки слов, которые не могут взять за руку или заглянуть в глаза, лишь тянутся, указывая в какие-то дали. Мне не бывать предметом страсти, я — предмет, указывающий на предмет. Я — тень посланника, который никогда не появится, никогда не выполнит свои обещания. Я спотыкаюсь, но при этом не падаю; улыбаюсь, но не смеюсь; я флиртую, но никогда не занимаюсь любовью.

Но я — уже не те слова, что раньше. Когда она меня нашла, я было совершенно другим литературным произведением. Всего лишь одним из тысяч. У меня тогда даже был автор — П. Пеннигрош. Но что же заставило ее выбрать меня?

Любовь.

Миранда, рассматривая любовь как искусство, которым надо овладеть, читала все, что могла найти о любви, насчет любви, про любовь: романы в собраниях сочинений, современные бестселлеры, самоучители жадных до наживы шарлатанов, получающих деньги за констатацию очевидных фактов под броскими заголовками: «Когда женщины слишком много едят», «Все мужики — козлы», «Женщины всегда готовы раскатать губу», «Как испортить себе жизнь — краткое пособие» и т. п. Жажда любви прочно обосновалась в ее груди, словно тень на снимке легких.

Мое имя осенено Эросом: тогда меня звали «Вертикаль страсти» — это название манило ее, как цветок манит пчелу, как мех манит моль, как «лексус» манит яппи, а морфий — наркомана. В тоне ее вздохов, в кротости ее взгляда сквозило отсутствие у нее чего-то важного — словно у пустого бокала, у безлунной ночи, у неразборчивого шепота; ей не хватало любви так, как может не хватать ее только тому, кто никогда не любил.

Нет, секс у Миранды был, а иногда возникало даже что-то вроде проблеска трепетной надежды на прочные чувства, но, как правило, этот проблеск слишком плохо сочетался с запахами отрыжки от съеденной трески и выпитого пива, с отвращением к неуклюжим домогательствам потеющих местных парней. Ничего нет приятного, когда твою грудь мнут и мнут, точно засохший кусок пластилина. Ко времени нашей встречи с ней Миранде было двадцать два, жила она в Шепердз-Буше и отчаянно поглощала любовные романы в однотипно ярких обложках, безудержно тоскуя по описанным там безумным необузданным страстям, душераздирающим оргазмам и по этому дремучему, тропически влажному, но леденящему сердце наваждению полета в нежных объятьях.

Но все изменилось, когда она нашла меня. Когда мы нашли друг друга.

Вспоминаю ее такой, какой она была при первой нашей встрече. Чтобы лучше узнать меня, вы должны больше узнать о ней. Итак, был почти апрель. Книги в библиотеке понимали, что близок конец марта; в секции 754.45, «Ремесла / Народные промыслы», наш библиотечный гидрограф (он же «водописец», как уверяет кое-кто из «Народных промыслов») начал сходить с ума. Брызжа чернилами и дико скрипя пером, прибор оставлял свой размашистый синий след около предельной красной черты на диаграммной бумаге. Не проходило дня, чтобы кто-нибудь не попытался постукиванием образумить нашего влагописца, будто не веря, что с наступлением весны влажность воздуха может так увеличиться. Хотя этот немудрящий факт подтверждается из года в год. Как говорил один из моих соседей:

Када

Апрель,

Тада беда,

Каженна

Щель

Сочится влагой как скаженна.

В сущности, он прав, но стихи, по-моему, все равно безграмотные.

По прошествии недели, в течение которой нахмуренные люди стучали по гидрографу, а все мы начали пухнуть от сырости, в чью-то светлую голову пришла неожиданно смелая идея. Осторожно, будто боясь, что внешний мир ворвется внутрь и заразит библиотеку стопроцентно естественной жаждой природы очиститься, обновиться и жить полной жизнью, открыли окно. Тогда, словно все зло мира из ящика Пандоры, затхлый, влажный еще с прошлого лета воздух, запертый в нашей тюрьме, вырвался наружу, в весну, а миллионы страниц вздохнули свободно. Десять тысяч переплетов со скрипом приосанились.

В тот день все будто взорвалось. Никогда она ничем не выделялась, просто одна из множества постоянных читателей. Но она бесшумно вошла, проникла в мой мир. В тот день, явившись из теней за дверью, она плыла сквозь прохладу библиотечного зала. Стайки библиотечной пыли, лениво парящие меж стройными рядами полок и безмолвно вспыхивающие в каждом лучике света из окон, вдруг ускорились и закружились, вспугнутые вторжением в их тихую заводь. Они вихрями сновали вокруг рук и ног Миранды, как бы заигрывая с ее телом. Они скользили вдоль ее бедер и подныривали под ее неглаженую юбку. Они тянулись к ее белой коже, а библиотечный ковер под ее ногами тихо потрескивал от электростатики.

Как всегда, только любовные романы. Только литература о любви привлекала ее внимание. Она обычно набирала пять-шесть книг разом, а через несколько дней наведывалась за следующей партией. Порой, когда возвращать было еще нечего, она приходила просто так, хватала какую-нибудь книгу с самой кричащей обложкой и долго рассматривала картинку — мускулистый красавец обнимает пышноволосую красотку. Видно было, что это с новой силой пробуждает в ней надежду, на мгновение переносит в мир любовных грез.

А я уже знало все. Это любовь с первого взгляда, и линии наших жизней пересекутся, так предначертано. Она меня изменит — мне это было известно, потому что я всегда знаю, чем все кончится. Мне нашептывает сама судьба. Одно из преимуществ литературных произведений перед людьми — мы знаем, что будет в конце. Книга всегда кончается. У каждой книги есть последняя страница.

Меня она выбрала, как часто бывает, по чистой случайности. Ее мечтательный взор остановился, собственно, не на мне, а на юной парочке, которая находилась где-то на полпути между школой и абортарием. Весеннее буйство природы породило у молодых людей бедовый эротический настрой. Они искали уединения в секции религиозного воспитания, откуда благочестивые тома приглядывали за нами, беспутными романами на противоположной полке. На наших глазах снова разыгрывалась вечная драма любви.

— Ну почему нет?

— Ты знаешь почему.

— Мамаша играет в бинго, она вернется самое раннее в девять.

— Дело не в этом. Я не уверена, что так будет правильно.

— Слушай, чего ты грузишься, я же сказал, что люблю тебя. Чего же тебе еще?

— Правда, Гэв? Нет, ты серьезно?

Заинтригованная, словно моль кашемировой шалью, Миранда не глядя скользила пальцами по корешкам романов на нашей полке; «Скажи, что любишь» — мимо, «Врач всегда готов» — мимо, и вдруг остановилась, дойдя до меня, спрятанного под чужой суперобложкой давно сгинувшего бульварного романа. Она вытащила меня с полки и заглянула в просвет между книгами, образовавшийся на моем месте.

— Да. Похоже на то.

— Сильнее, чем Шаз?

— Ну, только не надо. Это все в прошлом.

— Точно?

— Да. Знаешь, это не такое уж большое дело.

— Это для тебя не такое, а для меня большое.

— А может, прямо сейчас, а?

— Да ну тебя!

Миранда смотрела на смеющуюся девушку, которая искала, куда бы прилепить жвачку. Подготовка к углубленному взаимному изучению. Перехватив взгляд Миранды, девушка показала ей язык.

— Что-то ищете? — насмешливо спросила она.

Миранда, вспыхнув, быстро отвернулась и положила меня на стол. Она раскрыла мои страницы, расправила их, провела пальцем по оглавлению, остановилась; затем проникла внутрь, в самое мое сердце. Она открыла меня.

Ее глаза касались моих слов так же, как и ваши. Вы не сильно отличаетесь. И несколько секунд, а может быть, и часов, я разговаривало с ней. Ее веки мягко опустились, она слегка прикусила нижнюю губу, обмякшую, как сонная любовница. Уголки ее губ приподнялись. Мне удалось вызвать у нее улыбку. Я подумало: «Ты прекрасна».

Даже не знаю как, но у меня получилось — вскоре Миранда подхватила меня и пошла к стойке оформления. Она собиралась меня взять. Вынести наружу. Меня никогда не выносили наружу с тех пор, как принесли сюда. Мы шествовали мимо других книг. Книг, у которых не было шанса, которые она никогда бы не взяла. Гудбай, «Иллюстрированное руководство по смачиванию наживки», прощай, «История вегетарианства», адиос, «Я в порядке, ты в дерьме». Я выхожу на свободу.

* * *

— ВЫ НЕ МОЖЕТЕ ВЗЯТЬ С СОБОЙ ЭТУ КНИГУ, МИССИС БРАУН.

— Там написано: мисс Браун.

— ЭТО НИЧЕГО НЕ МЕНЯЕТ. БОЮСЬ, ВЫ ВСЕ РАВНО НЕ МОЖЕТЕ ВЗЯТЬ ЕЕ С СОБОЙ. — Миниатюрная библиотекарша говорила пронзительно и громко, артикулируя каждый слог. Ей хотелось, чтобы ее слова звучали внушительно, аристократично, да еще и интеллигентно. Библиотекарша повернулась к компьютеру, и очки ее засветились зеленью, отражая текст на мониторе. Взгромоздившись на свой стул, она стала похожа на ощипанного какаду. Миранде оставалось только смотреть на оказавшуюся прямо перед ее глазами прическу библиотекарши — скрученные, слипшиеся, секущиеся волосы возвышались конусом на темечке, словно покосившаяся кучка собачьего дерьма. На лацкане аккуратного темно-зеленого костюмчика висел бейджик, сообщавший: «Привет, я Бренда. Я введу вас в мир книг!»

— НЕТ, ДЕВУШКА, — повторила Бренда. У нее сложилась привычка, свойственная многим низкорослым людям, — говорить голосом, обратно пропорциональным их размерам, будто громкостью можно восполнить недостаток веса. Миранда огляделась — не встревожил ли кого-нибудь трубный глас Бренды, но единственной живой душой в зале оказался тощий старик, рядом с которым стоял переносной инвалидный каркас системы Циммера. Воткнув в уши наушники плейера, он кивал в такт мелодии, подпевая: «A-а! Дихлофос во имя добра!», а время от времени еще и пытался ударить по несуществующим гитарным струнам своего каркаса.



Миранда повернулась обратно и спросила:

— Почему не могу?

— НА ВАС УЖЕ ЗАПИСАНО ШЕСТЬ КНИГ.

— Послушайте, можно я сейчас возьму эту книгу? Я завтра же одну верну.

— О-О, ДА. ВЫ, КОНЕЧНО, ВЕРНЕТЕ. НО ЕСЛИ Я РАЗРЕШУ ВАМ, МНЕ ПРИДЕТСЯ РАЗРЕШИТЬ ВСЕМ И КАЖДОМУ. И ХЛЫНЕТ БУРНЫЙ ПОТОК. — Бренда водрузила очки обратно на переносицу и строго посмотрела на Миранду, всем своим видом показывая, что вопрос закрыт.

Миранда обвела рукой практически пустую библиотеку и настолько скептически, насколько могла, переспросила:

— Хлынет поток?

Теперь и Бренда посмотрела на пожилого господина с каркасом Циммера. Под семьдесят, редкие, но длинные седые пряди раскачиваются при каждом кивке головы: «Во имя Бобра! во имя Бобра!»

Бренда перевела взгляд обратно на монитор, злорадно улыбнулась и проорала:

— ТЕМ БОЛЕЕ, ВЫ НЕ ВЕРНУЛИ КНИГИ ВОВРЕМЯ И ОБЯЗАНЫ ЗАПЛАТИТЬ ШТРАФ. ВЫ ДОЛЖНЫ НАМ… ШЕСТЬДЕСЯТ ОДИН ПЕНС!!!

Сумму она постаралась назвать с таким нажимом и истинно королевским пафосом, что у нее получилось: «ВЫ ДОЛЖНЫ НАМ ШИЗДЕСЯТ ОДИН БЕНЦ!!!»

— Эти бенцы я должна выдать вам лично или можно чеком? — с улыбкой спросила Миранда. — Или вы имеете в виду «мерседес-бенцы»?

Бренда не улыбнулась. Она не увидела здесь ничего забавного. Собственно, последний раз она смеялась, когда на заседании муниципального совета сказали, что написанные ею правила для читателей заслуживают того, чтобы организовать выставку и выставить их, выставить вместе с автором… Вот тогда Бренда хохотала.

Библиотечный юмор.

— МИССИС БРАУН, ВЫ НЕ МОЖЕТЕ ВЗЯТЬ ЕЩЕ ОДНУ КНИГУ, ПОКА НЕ ВЕРНЕТЕ СТАРЫЕ И НЕ ЗАПЛАТИТЕ ШТРАФ.

Бренда отвернулась. Ее нелепая прическа качалась. В нее явно стоило бы воткнуть еще шпильку-другую. Да поглубже.

Миранда побрела к полкам. Мне все еще не верилось. Наша история так быстро подошла к концу. Не может быть!

И тогда это произошло. Миранда осторожно огляделась, хотя и знала, что никого в библиотеке нет, потом задрала джемпер и сунула меня в свой бюстгальтер.

Блаженство. Прижиматься к ее теплой мягкой коже. Ее грудь уперлась мне в лицо. Холодные края моей обложки заставили ее соски заостриться и затвердеть. О, воспоминания… Счастье. Жизнь моя могла бы тогда кончиться.

Мы тронулись в путь. Грудь Миранды вздымалась и колыхалась в такт ее шагам. Слышно было приглушенное мурлыканье пожилого господина.

Потом завыла библиотечная сигнализация.

— СТОЯТЬ, МИССИС!

Сердце Миранды застучало как пламенный мотор. Прямо по мне. Все, что было у нее под джемпером, закачалось, запрыгало, заплясало — мы бежали. Сирена выла. У Миранды бешено билось сердце, а меня мотало в чашечке лифчика, будто моряка в скорлупке среди штормящего океана.

— Я ЖЕ ЗНАЮ, КТО ВЫ. Я ЗНАЮ, ГДЕ ВЫ ЖИВЕТЕ. ВЫ НЕ ИМЕЕТЕ ПРАВА. ЭТО МУНИЦИПАЛЬНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ… — И голос Бренды растворился в звуках города. Теперь слышны были только шум транспорта, пение птиц и биение сердца Миранды. Мы вырвались на свободу.

* * *

Вам, наверное, интересно, что же я ей поведало. Вот первые прочтенные ею строки.

П. Пеннигрош

Вертикаль страсти

Теория заговора

Предисловие

ЭТО ПРАВДА, Я ЗНАЮ, ЧТО ЭТО ПРАВДА, ПОТОМУ ЧТО Я МЕРТВ. А они ни за что не убили бы меня, если бы это была неправда.

Предвижу, современные циники скажут, что нет такого понятия, как правда, и что все это субъективно и конвенционально, и вспомнят теорию «семейных сходств». Но если все смыслы, даже прямо противоположные, связаны цепочкой родственников, почему они не приглашают друг друга на рождественский ужин и не появляются в свадебных альбомах?

Правда — это не «вкус и цвет», на которых товарища нет, и вкус ее зачастую горек. Нет, все, что мы знаем, и все, что нам надо знать, — что правда абсолютна, определенна, недвусмысленна и отчетлива, как береговая линия. Наверное.

Неопровержимо одно: в наступающую эру господства информации, когда «информация — сила», всегда найдется такая информация, которую сильные мира сего попытаются засекретить любыми средствами. Как угодно. Убийство людей, которые ею обладают, — всего лишь обычная мера предосторожности. Правда для власть имущих — помеха. И помехой становятся люди, говорящие правду. Вот почему сейчас, когда вы это читаете, я уже мертв: я слишком много знал. А раз вы это читаете, так будет и с вами, они будут охотиться и на вас. Могу только надеяться, что вы будете умнее меня и в этой смертельной игре сможете всегда опережать их на один ход. Мы с вами, я — когда написал эту книгу, а вы — когда начали ее читать, вступили в неразрешимый конфликт с могущественными социальными и политическими силами; без убийств тут не обойдется.

И логичным будет мой совет любому читателю — если вы не человек с железными нервами и пытливым умом, то не надо. Вам это ни к чему. Не надо озираться. Не надо высматривать, кто следит за вами. Просто верните эту книгу обратно. Снова спрячьте ее там, откуда взяли. И медленно, без паники, уходите. Сделайте вид, что никогда ее не видели. Не задумались о прочитанном. Вы просто искали совсем другую книгу. Забудьте все. Потому что здесь написаны не просто слова. То, что здесь написано, — это ваш смертный приговор.

То, что вы держите в руках, издано на мои скудные средства. Я напечатал и спрятал это издание в надежде, что его существование станет хоть какой-то страховкой от моего «исчезновения».

С глубочайшим сожалением отказался я от любимой работы и ушел из Скоун-колледжа Оксфордского университета. Однако же, после того как я с ужасом обнаружил, что мистер Риггз, привратник колледжа, разорван перед самой моей дверью на тысячу мелких клочков и ошметков — вследствие взрыва бомбы в посылке, которую он нес в мои апартаменты, — и более того, поскольку такое произошло уже с третьим по счету привратником, я почувствовал, что моя отставка будет вполне достойным и единственно правильным решением.

С тех пор моя жизнь была под угрозой не менее десяти раз, со мной произошло огромное количество загадочных и лишь чудом не фатальных происшествий. Если бы не таланты моей секретарши, мисс Харрис, которая поразила меня, проявив недюжинные практические познания в области хирургической реплантации органов, а также конструкций и ремонта клизм, я бы ни за что не выжил и не закончил сей труд.

Мне остается только надеяться, что эта книга попадет в руки людей, которые смогут лучше, чем я, противостоять преследовавшим меня силам и воспримут дерзко раскрытую в этой книге правду о самой глубинной природе человека и о том, как власти предержащие пользуются этим для злоупотреблений. Тогда все новые и новые люди смогут, открыв глаза на истину, распространять ее дальше до тех пор, пока не станет невозможной та невообразимая идеологическая обработка, которую я тут описываю, а ее жертвы — все мы и каждый из нас — не будут больше подвергаться эксплуатации.

П. Пеннигрош На конспиративной квартире в Шепердз-Буше, Лондон.

2

Мальчик-грязный-пальчик

ПОГОВОРИМ ОТКРОВЕННО. ПОЗВОЛЬТЕ МНЕ СРАЗУ, С самого начала предупредить вас, чего не надо делать. Чтобы я с вами не попало в какой-нибудь переплет, например, лишившись переплета. Мне не нравится, когда загибают уголок страницы; если ее номер уже не вмещается в вашу память — просто положите закладку. Во-вторых, не стоит перегибать мою обложку так, чтобы затылок коснулся пяток; я вам не гуттаперчевый мальчик. И не оставляйте меня в туалете. Какой бы хорошей ни была у вас вытяжка, содержащаяся в миазмах кислота пожирает бумагу не хуже саранчи. И меньше всего я хочу, чтобы кто-нибудь задумчиво обратил на меня свой взор, когда вдруг кончится туалетная бумага. И последнее: я, в общем-то, не против, когда меня берут в постель, наоборот, в таком полном сближении даже есть что-то приятное, но ради всего святого, если там будет секс, то меня увольте. Вот только не хватало мне валандаться под двумя потными телами, а потом еще прикрывать позорное сырое пятно. Комментарии излишни.

* * *

Когда она вынула меня из-под джемпера, моя обложка была покрыта тонкой пленкой ее пота. Мы с моей читательницей рассмеялись. Пока я остывало от азарта бегства, Миранда учащенно дышала. Потом она взяла бумажную салфетку и вытерла меня насухо.

Я попало в царство Миранды. Принцессы всего, что видел глаз. В ее владении был континент комнаты, пролегавший от пушистой набивной таксы под дверной щелью, что защищала от сквозняка и охраняла вход, до границы, обозначенной лучами предвечернего солнца, прорывавшимися сквозь пожелтевший тюль. Одна комната, комната, где все было в единственном экземпляре: одинокое окно, один телевизор с одним работающим каналом, одна кровать, одна микроволновка, одна раковина, холодильник (одна штука), один электрический чайник, одна клетка для одинокого тушканчика, одиночная лампочка (тихо гудящая), один шкаф, единственное вечернее платье, один стакан с позеленевшей водой и одна увядшая роза на единственном блюде, плавающая среди опавших лепестков, один постер с Брэдом Питтом, одна недоеденная банка фасоли, одна черно-белая открытка с однократным поцелуем на фоне Парижа, одно коричневое пятно от кофе на коричневом коврике с изображением коричневых цветов на коричневом фоне, один ночной столик с одним ящичком. И двое нас.

Миранда отодрала пару влажных полусгнивших листьев салата от пучка на дне крошечного холодильника и осторожно приблизилась к клетке с тушканчиком.

— Кэли! — тихо, но беспокойно позвала она. — Ты еще жив? — будто ждала отрицательного ответа. Черные твердые бусинки глаз смотрели на нее, не мигая. Она просунула мокрые листья сквозь прутья, не отрывая взгляда от застывшей фигурки. Даже усики не дрожали.

— Калибан? — уже с некоторым подозрением. Миранда ткнула тушканчика пальцем в бок. Ноль эмоций. Она ткнула посильнее. Опять ничего, Миранда открыла крышку клетки и протянула руку внутрь. В тот же миг тушканчик взвился и вонзил острые, точно бритва, резцы в один из нежно-розовых, пухлых пальцев, так ему досаждавших. Взвизгнув, Миранда выдернула палец из его пасти: — Ах ты, скотина!

С демонстративным равнодушием, как все животные в клетке, тушканчик задумчиво смаковал выдранный его длинными резцами кусочек плоти Миранды; даже своим скудным умишком он смог оценить новизну ощущений. Он стал плотоядным. Миранда пососала палец, потом, испугавшись, что на него мог попасть какой-нибудь калибанский микроб, опустила его в воду.

— Ты кусок дерьма! — громко и сердито заявила Миранда тушканчику, который в этот момент как раз испражнялся себе на задние лапы. — Два года я тебя кормлю, пою, меняю подстилку, и что я получаю в ответ? Ты, скотина, меня укусил. Ненавижу!

Калибан зевнул и почесал задней лапкой за ухом, оставив на меху мокрый черный след помета.

Кстати, именно так всегда с Мирандой и выходило. Кроме меня — а я уже ее полюбило, так что я не в счет, — Миранду не очень-то жаловали. Ее одинокий тостер неизменно сжигал хлеб, одиночная микроволновка выдавала одну и ту же гадость, что бы Миранда в нее ни заряжала, колготки обязательно пускали стрелки, все время что-то вызывало раздражение на коже, словом, каждый новый день был не ее днем. Нет, у нее не было написано на лбу «жертва», просто на заднице стояла жирная печать — «посмешище». И она знала, что над ней всегда будут смеяться. Но, конечно же, не кто иной, как кроткие, наследует землю[3].

Когда она щелкнула выключателем своего одинокого чайника, тот сразу же на нее зашипел. Миранда со вздохом его выключила. Поставив чайник в одинокую раковину, набрала воды. Положила одну ложку растворимого кофе в одинокую чашку и села на одинокую кровать. Посмотрела в никуда. Она уже была далеко. Журчащий ручеек холодной, кристально чистой воды «Эвиан» бежал сквозь ее королевство, спускаясь с заснеженных пиков Швейцарии, сверкающих на далеком горизонте. А она сидела под деревом, усыпанным яркими пастилками из диковинных фруктов. И там был Он. Вот Он, как всегда, улыбается ей своей белозубой рекламной улыбкой (сигареты «Мальборо», свежее дыхание). Их руки слегка соприкасаются, она чувствует, как жар его желания разливается по ее телу, когда она берет у него чашку чая «Гринфилд». Он кладет рядом с ней плитку шоколада «Альпен голд» и высоко подпрыгивает, ухватившись одной рукой за последнюю ступеньку свисающей с вертолета веревочной лестницы. Другой рукой он машет Миранде и, потихоньку раскачиваясь, исчезает вдали. Выглядит немного глуповато, думает Миранда, но счастливо улыбается. С нескрываемой злобой и презрением чайник плюется в нее, разрушая идиллию.

* * *

Все это я видело. Все, о чем она думала. Надо вам сказать, что, кроме отсутствия уязвимых для болезней органов, в жизни литературных произведений есть еще одно преимущество (если это можно назвать преимуществом) — всеведение, способность проникать мысленным взором куда угодно и когда угодно. Это метафизический эквивалент единого проездного. Свобода перемещения мысли. На любую глубину, в подсознание любого человека; я читаю его мысли, вижу его фантазии, его боль, вечные сомнения, а затем снова взмываю ввысь — к другим людям, другим мыслям. Немножко чувствуешь себя Богом, можешь внушить себе иллюзию, будто бы все в твоей власти; обретаешь на краткий миг ощущение всемогущества. Но, если быть честным с самим собой, я не всемогуще, и это сразу заставляет меня задуматься — как мучительно было бы стать похожим на вас. Вам столько всего приходится понимать, столько всего замечать, столько принимать решений, столько эмоций переживать. А осознание своей свободы выбора — это вообще кошмар! У меня, знаете ли, ничего этого нет, я начинаюсь и заканчиваюсь, все примерно в одном и том же месте, даже в одно и то же время, я неизменно, ну, до момента, когда я рассыплюсь на странички или сгнию. Из-за этого я иногда чувствую себя слишком прямолинейным. Отлично помню, как это бесило меня раньше. До того, как я изменилось. Второе предложение неизменно следует из первого, третье — из второго, и так далее, без единой развилки; и так будет всегда. Но я изменилось, и теперь я понимаю, что потеряло, — эту безмятежность бытия в идеальном мире, где нечего бояться, потому что все известно заранее. Моя уверенность куда-то испарилась, а что до нас с вами, бесспорно одно — случиться может все, что угодно, вы можете меня отложить, засунуть на полку, об этом я не имею ни малейшего представления. А чтение мыслей… Я больше не умею этого делать. Я от всего отказалось ради Нее. И не помню, знало ли я, что так будет, уже тогда, в тот первый вечер, когда солнце медленно садилось, а спальня наполнялась оранжевым отсветом уличных фонарей.

Миранда отхлебнула кофе, оказавшийся, как всегда, слишком горячим, и села к зеркалу пропалывать свои густые брови, снова почти сросшиеся воедино. Проводя между ними полоску ничейной земли, она вздыхала, попутно оценивая глубину своей непривлекательности.

Послушайте! Какой смысл в умении читать мысли, если я абсолютно беспомощно, зная, как она себя недооценивает и как понапрасну бичует себя, но не имея возможности хоть что-то сказать. Какой смысл так много понимать, если остаешься немым? Остаешься заключенным в тюрьме чужих слов, где бьешься о стены, исходя безмолвным криком о том, что она прекрасна, прекрасна, как Венера Милосская до своей автокатастрофы — еще с обеими руками и с бровями, прекрасна, как золотое сечение, как хохломская роспись, как святая Тереза в экстазе от экстази, как рассмеявшаяся наконец Мона Лиза, виденье самобытной, чарующей, дивной красоты. Но ей никогда об этом не узнать.

Глядя на нее, я видело ее изнутри и снаружи. Она была лучезарна.

Когда Миранда смотрелась в зеркало, она видела только какую-то квашню. Ее белое тело не было юным и гибким, ее тяжелые тускло-коричневые волосы никогда не обрамляли ее лицо золотистым сиянием, не развевались словно на ветру, ни за что не хотели ниспадать игривой волной или хотя бы колыхаться пышной спелой копной. Си да на стуле, она боялась взглянуть вниз, чтобы не увидеть бескрайние просторы чудовищно широких бедер.

Миранда была не той Мирандой, какой бы хотела быть. Ноги слишком короткие, руки слишком большие, глаза слишком широко расставлены, нос слишком маленький, подбородок слишком узкий, усики слишком заметные, брови слишком густые, шея чрезмерно длинная, плечи слишком худые, ключицы чересчур выпирают, груди неодинаковые, прямо соски торчат в разные стороны, живот слишком толстый, таз будто после беременности, бедра — слишком даже для «слишком», зад неимоверно обширный, ягодицы слишком желеобразные, колени слишком бугристые, лодыжки слишком… нет, даже Миранда признавала, что лодыжки у нее — умереть не встать. Точеные, где острые, где гладкие, настоящие щиколотки, словно высеченные из мрамора самим Микеланджело. Если бы в модельном бизнесе существовала отрасль лодыжек, Миранда стала бы в ней супермоделью «Лодыжка века». А живи она в викторианскую эпоху, когда выглянувшая из-под подола щиколотка ввергала мужчин в пароксизмы страсти, весь мир, безусловно, упал бы к ее ногам. Иногда, под настроение, Миранда доставала свою тонкую золотую цепочку и надевала поверх лодыжек. Но никогда не выходила с ней на улицу, ведь ее подруга Мерсия сказала, что только шлюхи носят цепочки на ногах.



Волосок за волоском выщипывая брови, Миранда поглядывала на тушканчика, который облизывал зубы. Нос его удовлетворенно подрагивал. Он изведал вкус человеческой крови, и мир больше никогда не будет прежним, никакой салат теперь не поможет. Калибан знал, что при первой же возможности укусит вновь.

Раздался стук в дверь, и Миранда, просто на всякий случай, еще раз оглядела себя в зеркале — готова ли она к тому, что за дверью окажется Он, рыцарь в сверкающих латах, и застанет ее врасплох. За дверью, естественно, возвышался не высокий, темноволосый, симпатичный незнакомец, не мужчина из рекламы «Милк трей», и даже не сексапильный электрик, а Тони Изсоседей, живший в другой квартирке последнего этажа. Высокий и тощий, Тони был обвешан проводами, напоминая собою вид, открывающийся на музыкальный центр сзади. С десяток разнообразных проводков и кабелей вечно свисало у него из карманов, с пояса и шеи, словно ему осталось только одно, последнее соединение, чтобы подключиться к Вселенскому Интерфейсу. Тони глядел на Миранду сквозь огромные очки с толстенными линзами — казалось, они вот-вот свалят его на землю и раздавят своей тяжестью. Миранда, считая его ужасно застенчивым, по давней привычке сразу стала изучать свою обувь, чтобы лишний раз его не смущать. Тони стоял и щурился. Так, ноготь на большом пальце левой ноги сломан.

— Привет, — наконец сказала Миранда.

— Привет, — откликнулся Тони и опять погрузился в молчание.

Миранда подняла глаза:

— Ты чего-то хотел?

— О, нет, нет. — Тони покачал головой.

После очередной минутной паузы Миранда указала себе за плечо:

— Ладно, я пойду, займусь опять своими делами.

— Разумно, — кивнул Тони.

Хотя он не сдвинулся с места, Миранда захлопнула дверь и вернулась к зеркалу. Только она села, в дверь опять постучали. Миранда еще раз ее открыла. Тони стоял в той же позе, в которой она его оставила.

— Да, Тони?

Улыбка.

— Ты уверен, что тебе ничего не надо?

— Нет. Э-э… Просто… Тебя там к телефону…

Миранда встрепенулась:

— Что ж ты сразу не сказал?

Она скатилась к телефону-автомату на нижней площадке, пока Тони бормотал что-то о том, что она не спрашивала. Трубка раскачивалась на проводе. Подхватив ее, Миранда заорала «АЛЛО» так, чтобы ее услышали, даже если там успели повесить трубку.

— Господи, да ты порвешь мне перепонки! — Это была Мерсия.

— Привет-привет, прости, что я так долго. Тони Изсоседей, — произнесла Миранда так, будто его имя все объясняло.

— Ты все у шизанутого Зорбы? Тебе давно пора съехать, найти что-нибудь поприличнее. Там же форменный дурдом.

— Мне здесь нравится, — солгала Миранда.

— Ага. Чем занимаешься?

— Когда?

— Вечером.

Миранда закусила губу.

— Миранда?

— Вечером? Да так, ничем. Чем всегда.

— Пиццу любишь?

— Ой, Мерси, я что-то подустала. Хотела лечь пораньше, книжку почитать, в таком духе.

— Блин, эти твои чертовы книжки, Ранда! Когда ты начнешь жить настоящей жизнью? «О, мистер Чичестер, я должна вам сказать…», и хлоп в обморок! Миранда, оглянись: вокруг реальный мир. Он не кусается.

— Знаю, — вздохнула Миранда.

— Тогда, значит, пицца, в реальном мире. Пицца, бутылка вина и немного пьяного разврата.

— Нет, Мерсия, не сегодня. Я действительно устала.

— Миранда, там же все придумано. Такого никогда не бывает. Они обвенчались под колокольный звон, и все счастливы? Чушь, они кидаются друг в друга посудой, трахаются за спиной друг у друга, и все безудержно спиваются. В реальном мире ты в лучшем случае встретишь чудика, такого же затурканного, как ты, и успеешь немного порадоваться жизни, прежде чем — бац! — он трахает другую, а ты слезно названиваешь мне, мечтая выпить эту несчастную бутылку вина со своей настоящей подругой.

— Мерсия.

— Да?

— Мне пора идти.

— Только не в страну «они жили долго и счастливо». Знаешь, почему твои сказочки начинаются со слов «давным-давно»? Потому что такое только давным-давно и бывало, а с тех пор жизнь — сплошное дерьмо.

— Мерси.

— Всего-навсего пицца, на скорую руку; вся толпа давно гуляет. Кстати, и вина осталось только полбутылки. Половину я уже выпила.

Миранда хмуро глянула вверх по лестнице и увидела, что Тони Изсоседей быстренько отшатнулся.

— А может быть, пойдем в бар, опрокинем парочку «докторов Нет»? — Мерсия сегодня явно переживала обострение своей боязни одиночества, осложненное приступом дружелюбия. У подруг была такая игра — каждую неделю они выбирали идущий по телевизору фильм и всю неделю пили то же самое, что и персонажи. На этой неделе повезло Джеймсу Бонду — сухое мартини, смешать, но не взбалтывать.

— Доктор что? — коварно переспросила Миранда.

— «Нет».

— Вот именно.

Мерсия пораженчески вздохнула:

— О’кей, тогда до завтра, Бригитта.

— Сама ты чертова Бригитта.

Миранда повесила трубку и крадучись пошла к себе в комнату Она услышала, что дверь Тони тихонько затворилась перед самым ее приближением. Миранда расстроилась. Оттого, что Мерсия, скорее всего, права, и оттого, что Миранда наврала ей, а больше всего оттого, что сегодня не собиралась ничего не делать, а шла на свидание с Барри.

Барри из отдела доставки. В «Доставке» всегда есть такие Барри. Барри хвалится, что «умеет пить», потом рассыпается на запчасти с первых трех кружек пива, он привык руками делать у девушек за спиной недвусмысленные жесты, а ртом издавать неприличные звуки. На первом свидании Барри рассчитывает, как минимум, на петтинг. Всем друзьям он расскажет, как вас трахал, даже если этого не было. Барри очень суеверен и ежеминутно хватается за свои причиндалы, словно боится их потерять. Что, если вдуматься, только сделало бы его намного приятней.

Миранда знала, что ей нужен не Барри. Ланселот, Фердинанд, Термидор, Галахад… Человек с квадратной челюстью и властным, внушающим трепет голосом. Человек, который любого заставит себя уважать.

Миранда задумалась и осознала, что ее устроил бы любой, кто, по меньшей мере, кредитоспособен. В уме она отметила, что хорошо бы еще, чтобы он не делал то, чем Барри прославился на весь Второй этаж. У Барри была одна из тех привычек, которые типичны для всех Барри; не реже одного раза в пять минут он при всем честном народе чесал свою задницу. Конечно, нет ничего плохого в том, чтобы ненароком, быстро и не слишком явно почесать сзади штаны, избавляясь от нестерпимого зуда. Но Барри может обсуждать с тобой отправку груза в Ковентри, и в какой-то момент разговора ты вдруг осознаешь, что он перестал жестикулировать обеими руками. И впрямь — его правая рука уже запущена сзади под штаны, и оттуда доносятся громкие скребущие звуки. Барри продолжает весело болтать, как будто нет ничего необычного, а точнее-то говоря — тошнотворного, если человек старается отскрести от своей задницы засохшие остатки невытертых фекалий во время разговора о транспортных сетях графства Гемпшир. Но для тебя это, конечно, предупредительный сигнал, что пора уходить, ведь если замешкаешься, дальше будет еще хуже. По окончании раскопок Барри рассеянно обозревает свой указательный палец на предмет извлеченных находок. Если таковые есть, а обычно это застрявший под ногтем темный катышек с растущим из него толстым черным волоском, Барри пытается растереть его между большим и указательным пальцем, обнюхивает, покусывает ноготь, но, поняв, что прилипло намертво, аккуратно обсасывает палец.

Ладно, с чего ей так уж расстраиваться? Обычный Мальчик-грязный-пальчик. Все равно никому со Второго этажа она ни за что в этом не признается. Неужели вибратор — единственное, чего она достойна? Неужели ей нечего больше ждать от жизни? Барри неплохо выглядит. Всегда веселый. Молод и строен. Миранда была уверена, что его еще можно научить тонкостям туалета. Тем более, нельзя сказать, что поклонники вытоптали газон под окном Миранды. Еще ни разу, выходя из дома, она не видела, чтобы к фонарному столбу был привязан белый конь, а прекрасный принц в серебряных доспехах набирал на домофоне номер квартиры Миранды. Ей просто надо быть внимательней и держаться подальше от указательного пальца Барри.

Миранда открыла шкаф:

— Итак, Калибан, что же мне надеть? — Приложив палец к щеке, она задумчиво смотрела на свое единственное вечернее платье и бормотала: — Просто глаза разбегаются.

— О, знаю, — сказала она, словно ее осенила блестящая идея, — надену-ка я вот это, — и, уже с меньшим энтузиазмом: — Для разнообразия.

Вынула поношенное вечернее платье. Оно было черное, тонкое, облегающее, прямо «вечерний туалет». В том смысле, что в таком и в туалет сходить не стыдно. Если вечером. Хотя лучше уж ночью.

Миранда сняла одежду, в которой ходила на работу, и мне открылась еще одна звездная россыпь, еще одно небесное видение — ее тело. Если бы она только знала… Миранда натянула платье через голову, прикрыв однотонные грязно-бежевые лифчик и трусики. Критично изучила себя в одиноком зеркале и, памятуя, что кавалеры редко окружают своим вниманием девушек с большим задом, разгладила платье на ягодицах, будто каждый миллиметр мог приблизить ее к вожделенным пропорциям куклы Барби.

* * *

Выходя из комнаты, Миранда взяла меня и положила в сумочку. В конце концов, Барри не может не опоздать. Я болтался между помадой, расческой и батончиком «Фрут энд нат», в то время как Миранда целеустремленно шла по Голдхоук-роуд, отклоняясь от прямой, только чтобы разминуться с собачьими кучками, лужицами рвоты, с пьяными и с богомерзким продавцом благотворительного журнала «Большое дело».

Ах, Шепердз-Буш, Шепердз-Буш. У меня появилось ощущение, что я прекрасно знаю этот район. Все читатели библиотеки жили неподалеку, и мои коллеги делились со мной впечатлениями.

Неужели Барри не мог зайти за ней? Миранда терпеть не могла одиноко сидеть в пабе. Не из-за похотливых взглядов, когда каждый посмотрит оценивающе, прежде чем безразлично отвернуться, не из-за бесцеремонных замечаний, не из-за запахов дыма и мужского пота и даже не из-за чувства, что она вторглась в мужские владения. Просто потому, что, пересекая порог паба, она признавала их победу. Это было не вторжение, а наоборот — капитуляция. Подчинение худшему из того, что есть в мужском самодовольстве. Словно признание — все в порядке, мне нравится, какие вы, можете блевать мне на туфли, я же мечтаю, чтобы вы приняли меня в свою компанию. И пока я в вашем царстве, я с милой улыбкой буду смотреть, как вы открываете рот и, высовывая в мою сторону язык, посылаете мне воздушные куннилингусы. Мне нравится, когда вы третесь об меня, делая вид, что проталкиваетесь к стойке бара. Нет-нет, я ничего не имею против, если вы, напившись в стельку, схватите меня за груди и спросите, не пробовала ли я их когда-нибудь взвесить.

Пабы были царством Барри, а «Бродяга буша» — что рядом с виадуком — был любимым пабом в этом царстве. Паб из пабов. Выдержанный в австралийском стиле. Миранда задумчиво смотрела на дверь. Это словно работа, которая всегда занимает ровно все отведенное на нее время: сколько бы австралийских пабов ни открылось, таинственным образом всегда находится достаточно австралийцев, чтобы их заполнить.

Миранда, перешагнув через тело, толкнула дверь, на которой большими, весело раскрашенными буквами сообщалось, что сегодня «день X». Миранда мимоходом подумала о странностях австралийской культуры. Потом засомневалась, а существует ли таковая. Она никогда не бывала дальше Пеннарта, но подозревала, что Австралия — это обширные прогалины сухой красной глины, перемежаемые чуть менее обширными завалами бесчисленных пивных банок. Ей не нравились австралийцы, которых она встречала. Но выяснилось, что она им тоже не нравилась, а во взаимных чувствах, какими бы они ни были, всегда есть что-то утешительное.

К сожалению, Барри не опоздал. Думаю, она собиралась меня почитать, пока его нет. Но он помахал ей рукой, а все остальные Барри покосились в ее сторону, прежде чем отвернуться.

— Что тебе взять? — Барри протянул руку в приветственном жесте, явно не замечая, что Миранда воздержалась от прикосновения к ней.

— Сухое мартини, пожалуйста.

— А сухое разве можно пить? — спросил Барри.

— Джеймс Бонд пьет, — улыбнулась Миранда.

Барри исчез в дыму. Неделя Бонда Миранде положительно нравилась. Мартини было приятным и в табели о рангах занимало строчку, о существовании которой большинство остальных напитков даже не подозревало. Тем временем, в предвкушении своего мартини, она даже улыбалась некоторым мужчинам из тех, кто все еще посматривал на нее через плечо.

Барри вернулся, неся в руках кружку со своим бешено плещущимся пивом и бокал со сравнительно хладнокровным коктейлем для Миранды, поставил их на стол и, тяжело плюхнувшись рядом с ней на свою вечно свербящую задницу, жизнерадостно провозгласил:

— До дна!

Миранда взяла свой бокал и медленно поднесла к губам, уже ощущая во рту горьковато-сладкий вкус мартини.

— Постой-ка, — Барри остановил ее руку. — Туда какая-то дрянь попала.

Заботливо наклонившись к ней, он выудил из бокала оливку своим указательным пальцем.

Вертикаль страсти

Теория заговора

Глава первая

ЛЮБОВЬ ДВОЙСТВЕННА, БЕЗУМИЕ ЕДИНО

Любовь моя, дыханье затаи

одно мгновение у смерти укради

когда бесшумным станет дождь на крыше

бесшумные машины осенит бесшумный ветер

померкнут звезды и затихнет все на свете

замрут часы, чтоб время шло потише

тогда прислушайся — услышишь:

ты мой, ты мой, ты мой…

К нам тишина придет; все зная, ничего не скажет

пусть на пол на одежды наши ляжет

прикрыть их срам своею наготой

Да сгинет свет, иссохнет океан!

и мертвых

в пустых уже гробах никто не воскресит

вселенской центрифуги барабан

вращенье прекратит

ты говорил: «люблю тебя» — ты лгал!

и музыка разбитых сфер умолкла

теперь мне, без тебя, не слышать слов любви

лишь ужаса входящего шаги

но лестница моя пуста

и гулким эхом — тишина

перед дверьми

мне слышно до сих пор

как сердце у тебя стучит

но почему оно молчит?

зачем молчит?

зачем?

ЧТО ЗА РОД ЛИТЕРАТУРЫ ЛЮБОВНАЯ ЛИРИКА? И ЧТО ЭТО ЗА ранимая, пульсирующая во тьме часть нашего существа, которая плачет над песнями о любви? Почему они способны довести нас до слез? В конце-то концов, это же просто набор слов. Это пятна типографской краски или журчащие звуки, простые колебания в воздушной среде, которые сами по себе не имеют никакого отношения к тем чувствам, к тем реальным эмоциям, которые мы испытываем Тем не менее, все те же слова любви мы произносим на протяжении уже многих веков, они окрыляют нас и терзают, они покоряют царей и приводят в восторг школьниц.

У слов есть сила, слова пленяют и побуждают к действию, но дело не столько во власти слов над нами, сколько в словах, дающих власть, — ведь если вы способны создавать любовь и управлять ею, сочинять ее как стихи, то разве это не настоящая власть над людьми?

В качестве оксфордского профессора (стипендиата компании «Кока-кола») я занимался тематикой лингвистической значимости слов, и мое изучение подобных вопросов увело меня из спокойного, полусонного царства лингвистики, вынудив подступиться к такой проблеме, как природа власти. Я, хотя поначалу и невольно, обнаружил исторический след, который способен раскрыть секреты современного всемирного правительства, всех этих транснациональных корпораций. В рамках данного трактата я намерен описать один из самых коварных инструментов для промывания мозгов и управления массами, который широко применяется сегодня. Я изложу историю насилия над людьми, насилия, предательски использующего наши иллюзии относительно свободы воли и наше собственное воображение. Я расскажу об ужасающем оружии, которое испытано сильными мира сего на гражданах уже практически всех стран. Они употребляют такие термины, как «эффективное средство управления человеческими ресурсами». Мы называем это любовью.

Сначала я просто задался вопросом: почему слова любви так могущественны?

Самым очевидным ответом будет такой: они для нас имеют смысл, потому что мы связываем их с собственными переживаниями. В конце концов, кто из нас не ощущал того огня, который сжигает все внутри, когда к нам приближается очаровавший нас человек? Кто не ощущал этого страха заговорить, когда горло перехватывает судорога и слова застревают на языке? Кто не брался за перо и бумагу, дабы выразить такие мысли, на произнесение которых вслух в обществе наложено своего рода табу? Думаю, таких людей мало, и по личному опыту скажу, что они более других жаждут испытать это ошеломляющее и всепоглощающее чувство.

3

«Попжобуй шюда, шука!»

КОГДА ТЫ КНИГА, БОЛЬШУЮ ЧАСТЬ ВРЕМЕНИ ПРОВОДИШЬ в ожидании. Кажется, у меня уже развился комплекс.

А ждешь только того, чтобы попасть в хорошие руки. В такие, что в них будешь чувствовать себя как дома. Это так скучно — стоять на полке и ждать, когда же тебя выберут, стараться интересно выглядеть в своем вечном одиночестве, без рук читателя, рук любовника, который возьмет тебя с собой.

Но вот это разве не трогательно? То, чем мы с вами сейчас занимаемся. Вы держите меня в руках, уже привыкнув к моей форме, к моему весу, моему формату и моим интонациям. Я это чувствую. Я греюсь в ваших ладонях и открываюсь вам, с тем неприступным и в то же время зазывным видом, какой умеют напускать на себя только книги.

И иногда, как я замечаю, мои слова запечатлеваются на ваших губах, словно мой нежный поцелуй. Воздушный поцелуй бродячего актера. И как бродячий актер я говорю: «Позвольте взять вас за руку», — рука в руке, рой надежд, — «и провести по улицам Лондона», а точнее, по улицам Шепердз-Буша, ведь именно там я провело ночь, на холодном подоконнике Миранды.

По ту сторону заиндевевшего стекла утро уже захватило власть над Шепердз-Бушем, моим нежданным пристанищем на два года. Другие, более популярные романы, всякие Куксоны и Гришемы, возвращаясь, радужно описывали, что это за место — Шепердз-Буш, а теперь я наконец-то могу воочию с ним познакомиться. Шепердз-Буш, «Пастушьи кустарники». Мне представлялась эдакая пасторальная идиллия. Овцы, пасущиеся на сочных зеленых лужайках, и козы, обгрызающие кустарниковую поросль. Шепердз-Буш. Когда-то, должно быть, мальчишки присматривали за блеющими тучными стадами, лениво устроившись в прохладной тени развесистых кустов, ветки которых прогибались под тяжестью спелых сладких ягод.

Теперь из всей картины остались только кучки лениво сидящих подростков.

Не то чтобы пригород, но и далеко не центр города, окраинная часть западного Лондона. На востоке район ограничен дорожным треугольником — три четырехполосные магистрали, три автомобильные артерии Лондона, устремляют свои транспортные потоки наперекор друг другу. Внутри этого загазованного треугольника располагается «зеленая зона», клочок пожухлой желтой травы — все, что осталось от живой природы и давно забытой патриархальной деревни с ее полем для крикета и омутом для ведьм.

В наши дни на гипотенузе, напротив «зелени», цепочка фаст-фудов извергает на улицу пар и чад, этот фимиам империи жира. На другой стороне улицы стоит обветренный, унылый торговый центр постройки 1970-х годов из позеленевшего, замшелого бетона; рядом с ним — три банка, которые грабят чаще, чем любой другой банк Лондона. Около каждого банка есть потертый уличный банкомат, но все они не работают и только порождают парадокс бесконечных итераций, так как на каждом стрелка указывает на соседний как «ближайший исправный банкомат». У тротуара всегда стоит в очереди на парковку несколько ржавых «фордов-сьерра» с аккуратно замазанными грязью номерами; в них плотными рядами сидят мужчины с натянутыми на турнепсообразные головы черными колготками и с дробовиками в руках. Таким образом, на этой стороне улицы тоже с нетерпением ждут возгласа «свободная касса!».

К западу от «зеленой зоны» Шепердз-Буш занимает территорию между расходящимися Голдхоук-роуд и Аксбридж-роуд. В районе полно теснящих друг друга «полуособняков» и хипповатых, обвешанных постерами «Нирваны» трущоб, источающих специфический кадильный аромат в блаженном неведении, что шестидесятые давно канули.

Эта зона загрязнения, эта гнилостная проплешина с ее дефицитом достоинства, с копотью и агонизирующим воплем транспорта, этот водоворот в тине, этот полу-Эдем, это фальшивое прикрытие, изобретенное Ненавистью, чтобы защитить свои подлинные богатства от рук заразных нищих, этот снобизм, эта порода толстозадых людей, приученных все в жизни получать через маленькое низенькое окошечко в стене; островком среди более современных и не таких паршивых районов раскинулась эта «благословенная» страна, эта земля греха — Шепердз-Буш.

Здесь, в Шепердз-Буше, на северной стороне Годдхоук-роуд, и располагалась — под самой крышей дома — довольно мрачная комнатенка Миранды. В то утро рассвет медленно полз вдоль улицы, будто даже солнцу в этом районе не мешало вести себя поосторожней. Оно не часто сюда наведывалось, а так как Миранда избегала лишних контактов с любыми механизмами, жалюзи она не закрывала. И дело тут совсем не в нескромности. Хотя окно и выходило на крыши, только агент по недвижимости мог, уставившись на небоскребы Хаммерсмита, описать вид из него другим эпитетом кроме «унылый»; впрочем, если вам повезет и смог будет не особо плотным, вы различите трубу крематория в госпитале Чаринг-Кросс.

Солнце, ворвавшееся в то утро в комнату Миранды, иначе чем издевательством не назовешь. Оно разбудило ее за несколько часов до того, как ей надо было вставать на работу, и залило беспощадным холодным светом. Это всегда пугает тех, кто думал, что хорошо спрятался. Миранда стала протирать глаза, начав с уголков, и крупинки оттуда остро царапнули набухшие под глазами мешки. Комната кружилась. Любой поворот головы мог привести к трагически непредсказуемым последствиям, а к горлу подступил комок с привкусом вчерашних чипсов. Миранда сползла с матраса и потащилась к двери. Осознав, что одежды на ней нет, а жестокое утро не имеет жалости укрыть ее сумраком, она стащила с двери короткую кожаную курточку и продолжила свой путь на лестничную площадку пролетом выше. Цепляясь за перила, втащила себя вверх и ввалилась в ванную. Заперев дверь, встала на колени перед фаянсовым алтарем. Упираясь лбом, напряглась и судорожно сглотнула. Почувствовала знакомые спазмы, характерную дрожь в желудке, движение вверх по пищеводу, конвульсии в горле — и оросила раковину смесью мартини, оливок, желчи, слизи, чипсов и еще какой-то дряни, уже не поддающейся анализу.

Через минуту-другую она выпрямилась, шагнула и присела над унитазом; хватаясь за туалетную бумагу, извергла накопившиеся внутри жидкости, которым удалось найти еще один выход из ее тела.

Медленно и осторожно продвигаясь по лестничной площадке, Миранда крепко обхватила руками курточку. Короткую, не прикрывающую даже ягодицы, не то что роскошные белые ноги, мерзнущие на стылой лестничной площадке. Она услышала, как похрапывает в своей комнате Тони Изсоседей.

* * *

По случайному стечению обстоятельств, Тони Изсоседей вовсе не застыл сейчас на кровати, убаюканный мерцанием компьютерного монитора. Он вовсе не спал, одной рукой придерживая на груди журнал «Не скучай», а другую запустив под холмик в центре своего одеяла — высокотехнологичного, с мощной электроизоляцией, коллекционная вещь для настоящих фанатов «Звездных войн». Нет. Тони явственно видел себя стоящим без одежды на лестничной площадке напротив Миранды, одетой в одну лишь кургузую курточку, так что внизу, от ступней до маленького, плоского, обворожительного, нежного живота она тоже была абсолютно голой. Он без стеснения разглядывал мистический, курчавый, темный треугольник ее волос, манящий, наконечником стрелы указующий вниз, на чувственную белизну ее обнаженных ног. Тони ощутил, как желание наполняет его, а Миранда постепенно, шаг за шагом приближалась к нему, словно в авангардистском фильме с замедленными съемками и стоп-кадрами. Ее стройные бедра гипнотически покачивались в такт поступи, мышцы икр стали напрягаться, выталкивая тело вперед, а отчетливо выступающие кости таза двигались страстными толчками, стремясь поскорее прижаться к его бедрам. И вот ее тело мягко ударилось в него, Тони почувствовал жар ее плоти, округлость ее лобка, его затопила волна головокружительного восторга. Мгновение безудержного счастья. Взрыв чистого, невинного удовольствия.

И на холмистой поверхности звездного одеяла Звезда Смерти медленно взорвалась над головой Чубакки. Гора содрогалась, как извергающийся вулкан, жидкая лава вырвалась наружу, заливая окрестности, ореолом окружила принцессу Лею и просочилась в ухо Хана Соло. Тони улыбнулся во сне и натянул одеяло повыше, на журнал, который прилип к его потной груди. Через несколько часов он проснется и почувствует грусть и опустошенность, пытаясь вспомнить мелькнувшие во сне неуловимые образы. Он будет долго раздумывать, стоит ли сегодня дефрагментировать жесткий диск, и почешется, обнаружив на бедрах тонкую белую пленку, склеившую волоски.

* * *

Миранда, подходя к своей двери, зашлась кашлем, напоминающим звуки оргазма. Войдя в комнату, села на стул. Поглядела на удивительно солнечное небо и попыталась вспомнить, что же было вчера. Был паб, Барри, оливки и… откуда-то еще были чипсы. Стоп. Барри. Барри Дерьмопалец. Куда он делся? Миранда была уверена, что он ушел домой. Просто не могла вспомнить, когда. Напряглась, стараясь извлечь из памяти видение Барри, садящегося в такси; а может быть, он пошел пешком, в сторону Уайт-сити. Да. Нет. Никакие образы не всплывали. Может быть, он проводил ее до двери. Да, наверное, так и было. А потом она чмокнула его в щеку и скрылась в своей квартире. Да, она помнит, как закрывала перед его носом дверь, а он стоял, явно ожидая чего-то большего. Вытянул губы, прикрыл глаза, а она захлопнула дверь. Замок щелкнул. Щелк. Определенно, она захлопнула дверь перед его носом. Захлопнула. Дверь закрылась. Замок щелкнул. Заперто. Непонятное беспокойство охватывало Миранду, чем дальше, тем сильнее. Щелк. Медленно подошла к кровати и взялась за одеяло. Щелк. Она приподняла его бережно, осторожно, страшась того, что может там обнаружить. Щелк.

Ужас! ужас! — большая белая ладонь выскользнула из-под края одеяла и безжизненно зависла над полом. Миранда замерла, уставившись на нее. И ладонь тоже уставилась на Миранду; ладонь указывала на нее обвиняюще, смеялась над ней, а палец, этот анальный зонд, он тоже был здесь, как кульминация этой ладони, как главная башня цитадели. Ладонь присоединяется к руке, а рука, в свою очередь, присоединяется, помилуй бог, к Барри. Миранда откинула одеяло — опознание теперь превратилось в пустую формальность — да, там действительно лежал Барри.

Барри по прозвищу «сам себе проктолог». Как она могла? А действительно ли могла? Может, еще и нет. Может. Но… Она проснулась голой. Она была с ним раздетой, а сейчас уже припоминает звук его дыхания, и, что ни говори, все сходится. Всплыли и пронеслись в мозгу отрывочные картинки тисканий и обжиманий, ужасные звуки — какое-то чмоканье, непристойный скрип кровати… Миранда покраснела. Барри. Нервно кусая ногти, подумала: как ей теперь с этим жить? Зачем она такое с собой сотворила? Что за самоубийственная… А теперь он расскажет всем на Втором этаже. Невозможно будет смотреть в глаза людям. Придется увольняться и сидеть без работы, без денег. Барри что-то пробормотал, всхрапнул, пошлепал губами и так выдохнул воздух, будто пукнул.

Миранда мало-помалу приходила в себя, осознавая, что все произошедшее — для нее в порядке вещей. Это для нее типично. Вот так всю жизнь: когда кажется, что хуже быть не может, она всегда найдет способ доказать, что еще как может. Миранда обвела взглядом комнату в поисках тяжелого тупого предмета, которым можно было бы забить Барри до смерти. Но вспомнила книги, где описывалось, как трудно потом избавиться от тела. Не пойдет. И тут, как выскочивший из засады злодей, ее ошеломила внезапная мысль. Был ли он… были ли они осторожны? Не может ли оказаться, что она беременна от Мальчика-грязного-пальчика? Вдруг она скоро почувствует, как шевелятся крошечные пальчики внутри нее?

Миранда сбросила одеяло с постели и посмотрела на Барри, спящего в позе эмбриона. На нем так и остались белые носки и, слава богу, боксерские трусы с изображением Даффи Дака, который показывал на ширинку со словами «попжобуй шюда, шука!». Миранда улыбнулась, опустила плечи, расслабилась и тут увидела — посреди серого влажного пятна на простыне желтел длинный использованный презерватив. Миранда смотрела на него, улыбка ее ничуть не изменилась, разве что тень боли на мгновение промелькнула в глазах. Надо ценить любую, даже незначительную удачу.

Миранда начала действовать. Как ни странно, эта мертвая змеиная кожа, сброшенная в ее постель, этот влажный кусок использованной резины успокоил ее и помог сосредоточиться. Жизнь представлялась ей хаотическим нагромождением ошеломляющих событий, но иногда она могла с полной ясностью выстроить проблемы по степени их важности. Она сделала глупость. Большую глупость. Это первое. Но время попереживать у нее еще будет. Далее: будет стыдно перед знакомыми, это же такой позор, просто позорище; и это наихудшее наказание, какое только можно придумать, это медленная нескончаемая пытка. Она попыталась изобрести похожие пытки для Барри, но не смогла. Итак, ей всего лишь надо придумать, как заставить Барри молчать, как заткнуть ему рот, причем навсегда. Миранда решила было подкупить его, но денег нет, к тому же Барри и так слишком много получил. Нет. Она задумалась о том, чтобы воззвать к лучшим сторонам его натуры, но пришла к выводу, что у Барри их может и не быть. Барри втянул сквозь зубы воздух в стиле Ганнибала Лектера и перевернулся. Его палец, а с ним и ладонь, и рука взметнулись вверх и свесились с другой стороны кровати. Миранда смотрела на него, чувствуя все большее отвращение к самой себе. И тут ее осенило!

Вертикаль страсти

Теория заговора

Как мне кажется, Эдмунд Спенсер (1552–1599) наилучшим образом выразил точку зрения, которой придерживаются столь многие из нас, что жизнь — это любовь:

Любовь — всему венец, но не конец всему;

Жизнь, счастье, радость сердца воздает

Она любовною наградою тому,

Кто любит, кто в любви и жизнь, и сердце отдает.

И можешь в жизни не любить, но помни об одном условьи:

Жизнь любят только те, кто жив любовью.

И все же, действительно ли любовь — это основное содержание и венец жизни? Наша награда в жизни? Неужели и правда нет ничего лучше любви? Верим ли мы, что любовь — единственное возможное достижение в жизни? Задумайтесь о своих достижениях, разве они были связаны с любовью?

Вообще-то, люди, которых мы считаем «успешными», прославились не своими успехами в любви; мы порой даже не знаем, была ли в их жизни любовь. По существу, мы должны признать, что большинство любовников, добившихся на поприще любви настоящего успеха, умирают в безвестности.

И в самом деле, чтобы стать известным любовником, придется принять на себя бремя трагического героя. Жизнь всех известных любовников, от святого Валентина до Валентино, обычно была отмечена печатью глубокого отчаяния и прерывалась намного раньше, чем, по моему убеждению, им самим хотелось бы. Так что не знаю, не знаю, можно ли здесь видеть пример успеха в жизни и самореализации личности.

В одном, впрочем, Спенсер прав. Существует совершенно естественная «любовь», одна из жизненно важных функций. Это простое, примитивное, хотя и всеобъемлющее требование биологии: мы должны заботиться о своих партнерах и потомстве, создавать наилучшие возможные условия для того, чтобы маленькие носители нашего генного материала, то есть наши дети, могли выжить в этом мире.

Такая любовь, если и имеет место, то скорее в более позднем возрасте, и отнюдь не напоминает ураган или вспышку, а наоборот, ее замечаешь уже по прошествии некоторого времени, словно ласковое дуновение ветерка. Любовь такого типа будем называть, как и в ранних романтических произведениях, «заботой». Такая любовь — спокойная, увлекающая, тихая, даже в каком-то смысле уютная, осознанная обеими сторонами; это слияние чувства и чувственности. Любовь-забота, хотя и представляет собой вполне естественное явление, редко становится темой любовных историй, возвышенных романов, поэзии и так далее. Обычно она только подразумевает в эпилоге фразу «они жили долго и счастливо и умерли в один день».

Но тогда получается, что в литературе мы сталкиваемся с другой, диаметрально противоположной разновидностью любви, основанной на страсти, ранящей человека и толкающей его на самоубийство, с любовью in extremis[4]; именно о таком состоянии мы часто говорим: «У них роман».

Такую влюбленность, в отличие от «заботы», психолог Дороти Теннов в 1970-х годах назвала «лимерентность» — этот термин она ввела для обозначения распространенного, но не имевшего специального названия психологического состояния, разновидности «необоримой одержимости».

Данный трактат посвящен теме лимерентной любви, то есть романтической любви, победы безумной страсти над чувствами. Но перед тем как расстаться с понятием любви-заботы, следует отметить, какие черты сходства наблюдаются между романтической и биологической любовью.

Хотя одна из них — страстное чувство, а другая — страстное сочувствие, есть между ними и черты сходства, правда, только во внешних проявлениях. Лимерентная любовь фактически оказывается подделкой под любовь-заботу. Вульгарная, наглая, крикливо раскрашенная пластиковая имитация заботливых чувств, диктуемых нашей биологической сутью. Влюбленность — это ряженая, в своих бесчисленных, до тошноты цветастых юбках изображающая истинную госпожу — любовь-заботу, одетую в скромное черное платьице от Шанель. Влюбленность — это фокус с зеркалами, песочный замок, со свистом крутящаяся карусель, клоунада, несуразный, насквозь фальшивый «слепок» с реальной жизни, с умиротворенности настоящей любви-заботы.

4

В которой

ШРАМЫ — ОНИ КАК ЛЮДИ, ЧЕМ ОНИ БЕЗОБРАЗНЕЕ, ТЕМ они глубже, а чем они глубже, тем меньше нуждаются во внимании окружающих. Может быть, сейчас, глядя на меня, трудно понять, сколько шрамов оставило на мне прошлое, ведь самые глубокие шрамы ты и сам никогда не видишь, только чувствуешь. Но я-то побывал в настоящих боях, я слышал убийственный рокот заходящихся в неистовстве пулеметов, видел, как злобные штурмовые вертолеты смертоносною тучей заслоняют солнце, я жил среди криков и стонов, я прошел через огонь и разрывы бомб, через слезы тех, кто любил и потерял, я знаю вещи такие, о которых вы, если вам повезло в жизни, никогда не узнаете, а представить их себе вам и сотни жизней не хватит; но я расскажу вам, я расскажу.

Сейчас, приступив к моей собственной истории, я начинаю понимать, что это не так легко, как казалось. Все время бьешься над тем, что тебе нужно сказать и как это сказать. Жизнь выглядит очень простой, но не для доктора Франкенштейна, который хочет создать ее сам. И здесь, на неполных трех абзацах новой главы, меня осенило; мне стало понятно, почему старые книги так гордятся своими аннотациями глав, этими маленькими предисловиями в начале главы, рассказывающими, что в ней произойдет. Они всегда начинаются со слов «в которой»…

«…В которой мистер Барраклоу просит руки Дейзи и получает отказ. В опьянении мести он отрезает ее руку и все-таки уносит с собой, а Дейзи даже не может помахать своей руке на прощанье, потому что нечем. Потом мистер Барраклоу погребает руку в горшочке с базиликом и присоединяется к группе нигилистов, считающих, что, хоть жизнь и ничего не стоит, очки скидки от „Теско“ стоят еще меньше».

Какая выдержка, какое великолепное презрение к сюжетной интриге, будто она ничего для них не значит! Сюжет в те дни был пустой формальностью, с которой нужно разделаться, прежде чем заняться собственно литературой. Они были такими пресыщенными, но они могли себе это позволить, они держали под контролем весь рынок развлечений — двигающиеся картинки были ненаучной фантастикой, иллюзорной мечтой, а что еще могло составить конкуренцию? Фортепианные концерты, домашние спевки у камина и публичные порки на площади. А эти старые книги были окном в другой мир — мир любви и фантазий. Большая часть из этих величественных томов родилась тогда, когда литература занимала привилегированное положение. Они переходили из рук в руки, словно драгоценные камни, их перечитывали снова и снова, причем вслух. Ну кому нужен сюжет, когда книгу читают ради чистого наслаждения словами, звуками и чувствами, которые они вызывают? Старые книги были в своем золотом веке суперзвездами, им не надо было соперничать с телевидением, компьютерными играми и интернетом. Им не надо было подстраиваться под прямолинейные требования сюжета. Подзаголовки в них просто позволяли читателям быстрее находить любимые места.

Сейчас, как я понимаю, все эти краткие содержания глав — просто находка для ленивых студентов отделения английской литературы.

В современном мире, с его кинематографом, с этими триллерами, с одержимостью «жанром», мы, книги своего века, должны признать тот факт, что сюжет теперь — это все. Тогда, может быть, подзаголовки должны вернуться? Наверняка найдется немало читателей, которые будут только довольны, если они полностью вытеснят сами главы. Хорошие современные книги, вроде меня, должны расстаться со всякими канительными описаниями, второстепенными персонажами, лирическими отступлениями и переходить сразу к сути, к очищенной от всего лишнего сюжетной линии. Итак, если эту главу начать заново:

…в которой Миранда едет на работу. По пути она встречает симпатичного молодого человека, и они слегка флиртуют. В конце нас с ней разлучают.

Буквально. Вот и все. Все, что действительно произошло. Пожалуйста, можете теперь сразу переходить к пятой главе с уверенностью в том, что вы ничего важного не пропустите. Нет, правда.

Знаете, я просто собираюсь несколько абзацев потрепаться о станции метро Голдхоук-роуд, и никакого особого сюжета, кроме того, что уже сказано, тут нет. Я имею в виду, что мое подробное описание того дня в жизни Миранды никак не ускорит ваше продвижение к концу этой истории.

Одно меня пугает. Вам, наверно, не понравится, что я так трепетно отношусь к Миранде. Но что было, то прошло. Вы. Теперь со мною вы. Теперь вы меня создаете и уточняете. И если сейчас вы хотите перейти непосредственно к сюжету, я не буду возражать.

В конце концов, все в прошлом, но прошлое все еще живо у меня внутри. И я хочу, чтобы вы знали все, так что ничего от вас не утаю.

Посему вам предстоит узнать, что Миранда, при всех ее недостатках, в критических ситуациях никогда не терялась. Ей потребовалось всего несколько секунд созерцания одиозного пальца Барри, свисающего с матраса, чтобы перейти к действию. В суровые времена нужны суровые меры. Миранда осторожно укутала своим одеялом Барри, оставив его руку свисать с матраса. Из шкафа достала свою одинокую суповую тарелку. Наполнив ее чуть теплой водой, подставила под руку Барри, чтобы «тот палец» погрузился в воду.

Барри зашевелился. Вода сомнамбулически влияла на работу мочевого пузыря Барри. Он невнятно застонал и снова заворочался. Процесс пошел. Миранда украдкой вытащила тарелку, вылила воду в раковину. Вернувшись к кровати, стянула с Барри одеяло и сердито закричала:

— Барри! На кого ты только похож!

Барри рывком сел, щурясь спросонья:

— Что? Что такое? Только без паники!

Миранда показала на его трусы. Темное влажное пятно продолжало расползаться вокруг него по простыне. В комнате безошибочно запахло свежей мочой.

— Вот дерьмо, — высказался Барри, формально неточно, но очень верно по существу.

— О, я жду не дождусь, — Миранда закусила губу, сдерживая улыбку, — когда увижу, какое лицо будет у Мерсии…

— Не надо, — захныкал Барри, с дрожью приподнимаясь. — Ты не должна этого делать, я же вовсе не хотел… Черт!

Он заметался, ища, чем бы вытереться. Прыгая с ноги на ногу, стянул мокрые трусы. Миранда подала ему бумажные салфетки.

— Господи, я не знаю, почему так вышло, со мной такого никогда не бывало, — посмотрев на Миранду, Барри понял, что мог бы еще в придачу предложить призы — кухонный суперкомбайн и поездку на горный курорт, — но на этот товар с гнильцой клиентка все равно не купится.

Скомкав салфетки, он натянул брюки с такой поспешностью, что даже не стал застегивать пуговицы. В свитер он буквально нырнул. Поковылял к двери, сжимая в руке мокрые трусы и придерживая спадающие брюки.

— Слушай, Миранда, я… Ну, все было здорово, но… э-э… давай все останется строго между нами. — Он повернул ручку и распахнул дверь. Миранда наступала на него, а он пятился в дверной проем. — Я это к чему. Ты просто супер, я тебя уважаю, правда. Я крепко выпил, и… увидимся на работе, ладно? — Он повернулся и в спешке чуть было не споткнулся о ковер.

Миранда не могла удержаться от того, чтобы вбить в крышку гроба еще один гвоздь, и крикнула ему вслед:

— Барри!

Он уже преодолел один лестничный марш, но остановился и обернулся:

— Да?

— Можно еще вопрос?

Барри кивнул, несмотря на огромное желание смыться.

— Когда мы занимались любовью… Я ведь могу это так назвать? Что мы занимались любовью?

Он снова кивнул с нетерпением.

— Почему ты, когда мы занимались любовью, все время бормотал: «Дерек, Дерек, любовь моя»?

Барри застонал, резко повернулся, шагнул мимо ступеньки и начал падать. Он катился кубарем до следующей лестничной площадки. Там он попытался встать на ноги, но штаны свалились, он снова шагнул только один раз, вскрикнул и покатился дальше, преодолев следующие четыре пролета и остановившись уже в виде инертного тела, распластанного перед самой входной дверью.

Дверь хлопнула, Миранда стянула простыню и засунула ее в мешок с грязным бельем. В данном случае, подумала она, расценки в прачечной не кажутся слишком высокими. Села перед зеркалом и улыбнулась. Своей особой улыбкой.

* * *

Хотя листья и дрожат, деревья неподвижны; хотя волны и набегают на берег, воды в глубине спокойны; хотя Миранда и улыбалась, она не была счастлива. Миранда много улыбалась. Широкими улыбками во все тридцать два зуба, рот до ушей. Но глаза ее не улыбались. Если посмотреть ей в глаза, увидишь правду.

В ее глазах было видно все. Не та мировая скорбь, от которой спасение только в смерти, нет. Просто разочарование. Как будто она только что распаковала подарок на Валентинов день и обнаружила там дурацкую пару носков и манишку. Когда Миранда улыбалась, всегда создавалось впечатление, что она ждала чего-то большего.

Все это читалось в ее глазах. Тысячи неверных решений, сотни упущенных возможностей, все не совершенные поступки, когда не хватило смелости и веры в себя, чтобы пробить картонные стены страха.

Все читалось в ее глазах. Грустное желание быть не той, кем она была, и не там, где она была.

Все это было видно в ее глазах — там, где останавливаются непролитые слезы. Там, где две сотни плетей бичевали ее. Там, где смешной бывала только она сама. Все было в ее глазах. Но никто не заглядывал ей в глаза. Настолько глубоко.

Миранда продолжала улыбаться по пути к метро. Улыбаться, потому что ей ничего другого не оставалось. Улыбаться, потому что хотя бы известно, куда катится ее жизнь. Все вниз и вниз. Неуклонность этого движения даже вселяет какую-то уверенность. Этой ночью лифт ее жизни опустился еще на несколько этажей, и оказалось, что новые подземные уровни есть и ниже. Динь-дон. Подземный этаж номер 101, все для женщин — секция одиночества, секция несмываемых унижений, секция обид, не стирающихся при поцелуе. Рядом пассаж разочарований и павильон бытовых неприятностей «1000 мелочей». Также магазин-салон смятой игрушки. Двери разъезжаются, добро пожаловать в лабиринты отдела отчаяния, где у входа продавщицы с траурной слезой на щеке предлагают пробные флаконы самых популярных парфюмеров:

— Вот «Вечерняя тоска» от Мелани Холии. Узнаете эти пронзительные тона разводов?

— Новинка, спрей для домохозяек «Фру-фру» от Страцио Страцио. Послушайте, что говорит о нем Помылла Пол.

— Попробуйте духи «Психея» от Депресси! Устойчивый круглосуточный аромат страданий; каждая капля — последняя.

— А вот классика, сожалейная вода «Увы» — для женщин, которые знают, что их молодость позади. Берите сразу большой флакон, с годами запах только усиливается.

Миранда подняла глаза и улыбнулась пожилому господину, опиравшемуся при ходьбе на каркас для инвалидов системы Циммера. Даже он игнорировал ее, кивая в такт мелодии из своих наушников.

Как она могла пасть так низко? Пусть и спьяну; позволить Барри влезть в свою комнату, не говоря уже, о-ох, о постели! И до чего же ты, милочка, докатилась, если даже не помнишь, занималась прошлой ночью сексом или нет?

На нее нахлынули воспоминания о былом; первая боль, первое разочарование — то, что представлялось высшим идеалом, превратилось просто в еще одно мероприятие, в очередную галочку из списка того, что надо попробовать, пока не состарилась. Тогда тоже была весна, деревья смеялись над ней, птички чирикали, вся природа радовалась, тогда, давным-давно. Но для Миранды пора Отвращения началась очень скоро. Она чувствовала, как в животе колышется этот скользкий ком, как ее распирает презрение к себе. Ту юную девочку уже не вернешь. Назад, в мир, где яркий свет не высвечивал, а сглаживал острые углы и наполнял все вокруг счастливым сиянием, возврата нет. Но плакать она не будет. Нет. Она будет улыбаться.

— На одну поездку, до Бейкер-стрит, — сказала Миранда толстому кассиру в окошечке. Почему она всегда покупала билет в кассе? У нее всегда была нужная мелочь, почему бы просто не пользоваться автоматом? Она взглянула на ряды кнопок и лампочек и нашла ответ. Не смогла бы она каждое утро в ответ на безмолвный вопрос машины нажимать кнопку с надписью «одна».

Чтобы попасть на платформу станции «Голдхоук-роуд», надо подняться по крутой лестнице. Поезд, не желающий пачкать свои колеса в грязи Шепердз-Буша, едет высоко над землей и останавливается, неохотно скрипя тормозами, на мосту, переброшенном через дорогу. В течение всего прошлого лета Тони Изсоседей, хотя и был безработным, чисто случайно направлялся в сторону станции в одно время с Мирандой. Пройтись с ним было приятно, но иногда Миранда недоумевала, куда же он все-таки едет. Так продолжалось до того четверга, когда Миранда, надев юбку, обнаружила, что у нее не осталось чистых трусиков. Поскольку день был жаркий, Миранда отправилась на работу без оных. Она начала подниматься на платформу, Тони подотстал, и уже где-то на середине лестницы Миранда услышала стук рухнувшего позади нее на твердые бетонные ступеньки тела. Обернувшись, она увидела лежащего в обмороке Тони и толстяка, обмахивающего его номером «Дэйли телеграф». После этого Миранда ходила до станции одна.

Станция была открыта небу. Только над самим перроном наблюдался деревянный навес, во время дождя немилосердно протекавший, а при самом легком бризе превращавший платформу в околозвуковую аэродинамическую трубу, в которой ждущим поезда пассажирам приходилось наклоняться под углом до сорока пяти градусов. В то утро Миранда, поднимаясь по лестнице, услышала пронзительный разбойничий посвист налетающего ветра и приготовилась к удару стихии. Она пробиралась через обычную, но сильно покосившуюся толпу едущих в сторону центра взрослых и школьников; полы одежды хлопали, как крылья, а тяжелые ранцы самых юных школьников, казалось, только и удерживали их на грешной земле.

Из-за холодного ветра глаза Миранды увлажнились. Глянув вдоль рельсов, сверкающих в лучах яркого утреннего солнца, она увидела состав, который отходил от станции «Хаммерсмит». Он медленно полз, постепенно становясь все больше, и даже попутный ветер не прибавлял ему скорости. Миранда придерживала юбку спереди, но сзади та раздувалась, увеличивая и без того немалую задницу Миранды до карикатурных размеров. Кто-то из школьников уже показывал на нее пальцем и смеялся; Миранда презрительно ему погрозила. К несчастью, она это сделала той самой рукой, которой придерживала юбку, и последнюю тут же подняло ветром, так что вся платформа получила возможность лицезреть ее заклеенные лаком для ногтей колготки. Миранда одернула юбку и услышала, что сзади там что-то подозрительно треснуло. Миранда сделала в уме заметку, что по этому поводу нужно будет принять надлежащие меры, но вот в отношении тридцати давящихся от истеричного хохота школьников никаких мер принять уже было нельзя. Иногда просто бывают такие вот дни. У Миранды их бывало больше, чем у всех прочих.

Поезд подкатил к платформе и неприступно замер, словно усомнившись, достойны ли обитатели Шепердз-Буша марать его обивку. Наконец, после обреченного вздоха, двери открылись, и ветер загнал пассажиров в вагоны.

«Голдхоук-роуд» — вторая станция на ветке, и поезд обычно приходит полупустым. Пройдя по вагону, Миранда нашла чистое сиденье, без налепленной жвачки и мокрых пятен. Она села и, скрестив ноги, достала меня из сумочки.

Наконец-то настал момент близости, подумалось мне. Но Миранда совсем не обращала внимания на мой призывный взор, словно я было только предлогом, чтобы незаметно рассматривать пассажиров в вагоне, а если кто-то перехватит ее взгляд, можно будет невинно опустить глаза на мои страницы.

Почти сразу она остановила взгляд на весьма симпатичном молодом человеке, главным образом потому, что в зеркале окна он смотрел прямо на нее. Миранда, слегка покраснев, перевела взгляд на меня, но, не в силах удержаться, вновь и вновь поглядывала на того, кто сумел заинтриговать ее гораздо больше. А он углубился в свою книгу, роман Ивлина Во, и все время чему-то ухмылялся. Темные, коротко стриженные волосы, белая рубашка без воротничка, черный пиджак из хорошего сукна, просторные слаксы и тяжелые ботинки. Ногу на ногу он закинул чисто по-мужски, чуть ли не ботинком на колено. В нем было что-то игривое, хотя, может быть, с перебором по части насмешливости и самоуверенности.

Будто почувствовав жар ее взгляда, он вдруг поднял глаза, и Миранда сразу перевела взор обратно на меня. И в тот же миг поняла, что держит меня вверх ногами. Быстро меня перевернув, Миранда снова украдкой посмотрела на молодого человека, но он продолжал беззастенчиво на нее пялиться и улыбался приятной открытой улыбкой. Черт возьми, он действительно со мной флиртует, подумала Миранда, снова уткнувшись в мои страницы. Она была немного ошарашена. Ведь он играл нечестно. Он не соблюдал третье правило Гляделок в метро, сексуально безвредной игры, в которую играют в любом метро мира. Миранда мысленно повторила ее правила, все время ощущая на себе его взгляд.

1) Начинает Первый игрок, изредка обводя небрежным взглядом вагон, пока, якобы случайно, не обнаружит Второго игрока, и тогда смотрит прямо на него.

2) Второй игрок должен немного помедлить, чтобы набить себе цену, а затем смотрит в глаза Первому игроку.

3) После осознания, что влечение обоюдно и взаимные комплименты безмолвно высказаны, оба игрока обязаны быстро отвести глаза.

4) Процесс повторяется, но первым ход делает теперь Второй игрок, и так до тех пор, пока кто-то из играющих не выйдет либо в вагон не войдет кто-то более привлекательный.

Дальше этих пределов подобный флирт обычно не заходит. Потом оба игрока пойдут своей дорогой, с новым зарядом оптимизма, с повысившейся самооценкой и просто с ощущением того, что сегодня выдался чертовски замечательный день.

Миранда снова бросила взгляд и облегченно вздохнула, когда этот мистер Флирт, как и положено, поспешно опустил глаза в свою книгу. Ей нравилось, что ею кто-то любуется, но когда он доедет до своей остановки, на этом все кончится. И все бы на этом и кончилось, если бы не человек, вошедший на станции «Лагимер-роуд».

Хотя вокруг станции «Латимер-роуд» и располагаются три муниципальных жилых микрорайона, неподалеку есть также вполне симпатичные «коттеджи» Ноттингдейла, или Северного голландского парка, как называют его самые амбициозные из обитателей; а настоящий Голландский парк — это район чуть южнее, где слишком богатые люди живут в не слишком больших для них домах.

Когда человечек вошел в вагон, Миранда его и не заметила. Самой примечательной его чертой можно было назвать именно его непримечательность. Худой, ростом чуть ниже среднего, средних же лет, с лысиной на макушке, но едва заметной, такой маленькой, словно это голуби соревновались на меткость. На нем была зеленая куртка с отливом и простой полотняный костюм. Нос его украшали маленькие круглые очки, а подбородок — аккуратная борода-эспаньолка. Если бы Троцкий принял ценности капитализма и идеалы яппи, предпочел бы мерзость английской буржуазной жизни, а не быстрый и более милосердный удар ледорубом, то это был бы вылитый Лев Давидович.

Сверкающие в лучах солнца очки скрывали глаза. Миранда заметила его только потому, что он сел рядом с Флиртом. Вскользь осмотрела, убедилась в его заурядности и в который раз уткнулась в меня, перелистнув страницу, будто и впрямь читала.

Она не заметила, что через две остановки Троцкий повел себя несколько странно. Он по-прежнему сидел в той же характерной для метро позе «не лезь ко мне», с напряженной, в струнку, спиной и оловянным застывшим взглядом, но начал как-то странно подрагивать. Причем его дрожь никак не синхронизировалась с тряской вагона. Хотя голова Троцкого вроде бы оставалась неподвижной, она почему-то уже развернулась в мою сторону, и он наискось смотрел на меня или на то, что виднелось из-под моей рваной суперобложки. Лицо его покраснело, а ноздри раздувались. Миранда ничего этого не замечала, отчасти из-за его очков, отчасти из-за того, что была слишком увлечена флиртом. Но Троцкий все смотрел, смотрел и трясся, будто узнал меня по обложке и был крайне зол или напутан, или что-то в этом роде.

Мы подъехали к «Монаршему дубу»; никакого дуба здесь, кстати, нет, а царящая тут мрачность любого монархиста довела бы до цареубийства. Большую часть района занимает таксопарк, где бесконечными стройными рядами спят черные машины. Троцкий нервно поглядывал на открытые двери и снова на меня. Внезапно подался вперед, протягивая ко мне руку, но тут же, словно передумав, вернулся на место. Миранда и Флирт только мельком глянули на него, улыбнулись друг другу и вернулись к чтению. Им было приятно, что они оба нормальные, тогда как Троцкий — явный псих.

С тех пор как для сокращения расходов на психиатрические лечебницы в практику ввели «общественное попечение», метро стало излюбленным местом для разнообразных сумасшедших, безумцев, душевнобольных и просто психов. Встреча с психом — один из классических аттракционов нашего подземного луна-парка; по большей части они совершенно безобидны, а потому, сдержав смешок, Миранда больше не обращала внимания на Троцкого.

Следующая остановка — «Паддингтон». Поезд подъехал к своей платформе на железнодорожном вокзале, который накрыт огромным стеклянным сводом. Двери с шипением открылись. Миранда перевернула страницу. Вошли несколько бородатых туристов с рюкзаками и начали озираться по сторонам. Волнующий момент — их первая поездка в метрополитене метрополии!

Едва двери зашипели, Троцкий вскочил. Он вырвал меня из нежных рук Миранды и метнулся к выходу, продираясь через туристов. Он уже огибал закрывающуюся дверь, когда она его все-таки прищемила. Но, извиваясь в черных резиновых тисках, он продолжал крепко сжимать меня своей костлявой рукой.

Миранда сидела, судорожно открывая рот, но сказать ничего не могла. Потрясение — а помимо всего прочего, содержимое ее сумочки разом высыпалось на пол — лишило Миранду дара речи. Машинист приоткрыл двери, выпустив Троцкого. И только тогда Миранда, набрав в грудь воздуха, закричала:

— Стой!!!

«Стой, стой, стой…» — разнеслось эхо под сводами, перекрывая гул поездов. Затем, не найдя, видимо, более веской причины, чего ради ему останавливаться, Миранда выдохнула:

— Это же библиотечная книга…

Вертикаль страсти

Теория заговора

Но коль скоро роман — это такой дикий, иррациональный хаос, сумятица чувств, когда нет правил и ограничений, а есть лишь поджидающая нас бездна отчаяния, кажется немыслимым, что мы все равно так жаждем «пережить роман».

Мы влюбляемся, мы хотим влюбляться, думаю, потому, что отчаянно жаждем любви-заботы, суррогатом, эрзацем, неполноценным заменителем которой становится роман. Мы стремимся к любви-заботе, единственно настоящему чувству, к заветной цели, которая есть для нас все и венец всего, стремимся к этой «любовной награде», поскольку убеждены, что она избавит нас от самого ужасного из наших страхов — от страха одиночества.

Так почему же, если любовь-забота встречается редко, как золотой самородок, мы все равно готовы пройти через страдания, нервы и слезы романа?

Вы можете возразить мне, что сам вопрос поставлен неправильно. Можете заявить, что у нас просто нет выбора, потому что влюбляться — естественно. В данном трактате я отвечу вам следующим образом: а что, если нет? Как вам понравится, если я докажу, что влюбленность — явление, в действительности порожденное культурой?

Разумеется, во многих социумах никого не интересуют эмоциональные аспекты так называемой любви при отправлении чисто биологических функций размножения и продолжения рода Скажем, устроенные родителями и родственниками браки на протяжении нашей истории занимали ведущее место, а во многих зарубежных социумах они до сих пор доминируют. От зарождения Европы до ее Возрождения правящие классы поддерживали эту традицию брака без любви, так как для скрепления политических либо экономических союзов у них было принято заключать брачные договоры.

Браки «по любви» — явление относительно новое, притом западноевропейское. Их не существовало до 1215 года, когда папа Иннокентий III постановил, что заключение брака возможно «по обоюдному согласию будущих супругов», без разрешения родителей; жениться по любви стало можно, это даже поощрялось. Такое решение Рима было прямо связано с политической линией зарождавшегося тогда в Европе нового правящего класса, линией, которую мы и намерены разоблачить и обличить в данном трактате.

Сегодня все мы настаиваем, что никто не должен определять для нас и за нас, кого нам любить, и все же мы признаем, что и сами выбирать тоже не можем. Зарождение любви — это «химическая реакция», случайная встреча; мы ждем мистического момента, когда в нас ударит молния, вонзится стрела Амура. Так что в вопросе зарождения любви наша «великая цивилизация» всего лишь перешла от ритуала к суеверию.

Не стану утверждать, будто бы мы можем выбирать, в кого нам конкретно влюбиться; однако в каждом случае у нас есть свобода выбора, влюбляться нам или нет. Свобода, вернее, остается только для тех, кого не слишком задурило «романтизмом» наше общество, общество, у которого есть самые веские причины — интересы правящих классов — эту свободу ограничивать.

Вся гамма рассмотренных выше проблем возникла передо мною в результате исследования эффективности любовной лирики. Вместо того чтобы отражать чувства, которые мы действительно переживаем, и тем самым под держивать наш эмоциональный настрой, она, похоже, нацелена на то, чтобы, наоборот, наши чувства подстраивались под нее, отражали слова и призывы к страсти, все время нас окружающие, ежедневно осаждающие нас. Вспомним всю линейку подобных продуктов культуры — песни о любви, слова признания, любовную лирику, романы, рекламные тексты — поистине, целая отрасль индустрии агитирует нас, как прекрасны такого рода чувства Вместо того чтобы возрождать в памяти ту любовь, что мы когда-то испытывали, они описывают, и весьма яркими красками, те чувства, которые естественным образом у нас бы не возникли. Социологи, например, считают, что школьницы читают любовные романы только для того, чтобы ознакомиться с правилами и условностями, принятыми в обществе для гетеросексуальных взаимоотношений, отношений между полами.

Сможет ли хоть один человек вспомнить, чтобы он полюбил кого-то кроме родных и близких до того, как услышал, что существует такая штука, как влюбленность? Как выявило одно интересное для нас исследование дошкольников, даже едва научившиеся ходить дети настолько хорошо знакомы с «конвенцией романтических отношений» по источникам типа детских сказок и прочего, что нарушение этой социальной конвенции

5

Собачья поездка

БЕССЕРДЕЧНЫЙ, НО ВСЕ ЖЕ СПОСОБНЫЙ ЛЮБИТЬ, ЭТОТ мир парадоксален для нас, скрытых где-то в пограничье между безжизненной материей и чистым разумом. В отличие от Железного Дровосека я не хочу, чтобы у меня было сердце. Я хочу любить вас, но не уподобляться вам. Сердце — измеритель времени у живых, и без него я существую вне времени. Видите ли, время ощущается сердцем. Сердце — часы души, оно ритмично отсчитывает время до тех пор, пока однажды не остановится. Время вышло.

Вы судите о мире и быстроте течения жизни по своим внутренним часам, и когда сердце замедляется, мир движется быстрее. В этом истинная трагедия старости. То, что когда-то заполняло целый год, теперь пролетает за неделю.

И наоборот, когда сердце бьется быстро, мир замедляется. Получается, что все лучшее и худшее в жизни происходит медленнее всего. И это приятно. Но также неприятно.

То, что произошло с Мирандой, определенно, было неприятно. Второй раз за последние сутки меня крадут, и в этот раз — прямо у нее из рук. Потрясение растянуло для нее время. Абсолютная неожиданность выходки Троцкого лишь усугублялась стремительностью его движений, так что нервная система Миранды начала обстреливать сердце частой дробью импульсов, а кровь втекала в сердце по венам и устремлялась назад в артерии с такой же скоростью и напором, как водка в пищеводе. Мир замедлился. И видеть неспешно уплывающего Троцкого было тем обидней, что она и сама не могла двигаться в этом мире быстрее. Сумочка плавно соскользнула с ее коленей, и косметичка, таблетки, спички, жевательная резинка, монеты, кошелек и ярко-голубая упаковка тампонов полетели над полом вагона по изящным параболам. Миранда, глядя, как ее вещи начинают отскакивать от пола, словно колыхаясь на волнах, успела подумать, что это обломки ее личного кораблекрушения. А потом засомневалась, не ошибался ли Эйнштейн, ведь не время замедляется при увеличении гравитации, совсем наоборот — гравитация уменьшается при замедлении времени. Мысли, в сущности, посторонние, но уж чего-чего, а времени у нее было навалом.

Иногда, вспоминая об этом, я удивляюсь — почему она не подумала обо мне, и понимаю, как мало я тогда для нее значил. Хотя к моменту кражи она и перелистала меня до сорок седьмой страницы, у меня было такое ощущение, что читать она еще не начинала. Тогда, в костлявых лапах Троцкого, мне показалось, что больше мы никогда не сможем быть вместе. Нет, такого не должно было произойти со мной; я знал, что хочу быть с нею, мой долг — вернуться к ней, и я вернусь. Не спорю, довольно самонадеянный план для того, кто никогда не имел конечностей, разве что в бытность свою зеленым древом.

Пока Лев Троцкий бежал, рука у него вспотела; вставляя свой билет в щель выходного турникета, он уже задыхался. Мне был слышен отчаянный крик Миранды, и она себя слышала, но в ее замедленном мире этот крик был больше похож на утробный, нечленораздельный рык львицы.

Миранда, уже не в силах удивляться, наблюдала, как игравший с ней в гляделки молодой человек бредет по вагону и вяло собирает все ее вещи обратно в сумочку. Закончив, он лениво протянул ее Миранде. Миранда неторопливо заглянула ему в глаза — когда их взгляды сцепились, прошла, казалось, вечность. Его рука, как во сне, потянулась к ее левой руке, пальцы плавно сомкнулись. Мистер Флирт рывком поднял Миранду и выдернул вслед за собой из вагона. Двери закрылись в тот момент, когда Миранда и Флирт вдвоем рухнули на платформу, ударившись об нее руками и коленками. Они снова очутились «в реальном времени». И почувствовали боль.

Поднявшись, Флирт побежал к турникетам.

— Жди здесь, — крикнул он на ходу. Миранда только и смогла, что кивнуть. Упираясь коленями в твердую платформу, она сжимала в руках сумочку, так же широко открытую, как ее рот. Колени болели. На работу она опаздывает. Колготки, конечно, опять порвались. Поезд, сбросив вес лишних трех пассажиров, бодро двинулся на следующую станцию.

* * *

Знаете, рано или поздно все равно должен появиться этакий герой, который с риском для жизни бросается спасать попавшую в беду героиню, чтобы героиня его смущенно благодарила и дала этому накачанному мачо повод приосаниться, раздуть грудь и расправить павлиний хвост:

Может быть, в библиотеке мне пришлось слишком долго общаться с подобными книгами, но этот парень показался мне именно таким персонажем, и, честно говоря, меня совсем не вдохновляла та перспектива, что к Миранде вернет меня какой-то шкаф с тестостероном, спасая меня только для того, чтобы предстать перед ней в выгодном свете.

В общем, это гордость, а гордость хороша, когда ты — лев. Но если ты лев, то ты не прав. Как, кстати, неправ был и Лев Троцкий.

Кажется, мне пора сказать пару слов о беспристрастности. Признаюсь, до этой страницы я не было справедливо к мужчинам, фигурирующим в моей истории. В истории Миранды. В нашей истории. Но, понимаете, я в противоречивом положении. С одной стороны, я хочу, чтобы вы знали, насколько трепетным было мое чувство к Миранде, с другой стороны, я хочу, чтобы вы узнали правду. К Миранде я чувствовал любовь, а у любви свои требования. Мне была нужна лишь капля взаимности. Но ревности, настоящей ревности, у меня не было.

В конце концов, могу ли я, стопка бумаги, с кем-то соперничать? Повествование — это одно, но у мужчин есть еще много других достоинств. Не стану притворяться, что могу починить выключатель или просто ввернуть лампочку. После меня не остается сбритых волосков в раковине и эгоистично поднятых стульчаков. Я никогда не смогу рыгнуть в вашей постели и не буду хрюкать во время пятого за месяц соития. Да, мне хотелось дать Миранде удовлетворение, которое могу дать только я. Да, мне нужно было ее безраздельное внимание, нужно, чтобы рядом со мной для нее больше никого не существовало. Но главным образом мне нужно было ее время. Время, чтобы читать меня. Время, посвященное ее душе. Все то время, что она тратила, одеваясь, накрашиваясь, прихорашиваясь «для мужчин»…

Что-то моя пара слов все не кончается.

Достаточно сказать, что лучше бы за мной погнался чуть менее многообещающий кандидат, чем Флирт, но, как говорят в юртах посреди бескрайней монгольской степи, не мы выбираем, в чью сторону судьба пустит ветры. В конце концов, хоть кто-то старался меня вернуть, а это всяко лучше, чем оставаться в руках подозрительного коротышки Троцкого. От него зловеще пахло шпротами в масле. Он сразу мне активно не понравился.

Не будучи ни молодым, ни стройным, Троцкий двигался медленно, зато очень шумно пыхтел; бегать он явно не привык. Добравшись до края железнодорожной платформы, замедлил шаг, чтобы затеряться в ждущей поезда толпе, — тут его неприметность работала на все сто.

Миранда пристроилась на деревянную скамейку с вырезанным изречением «Тим любит Эмму». Какой-то остряк залепил жвачкой одну букву «м». Получилось «Тим любит эму». Австралиец, наверное. Миранда отряхнула юбку; прикидывая, сколько же ей придется ждать Флирта. Рассеянно заглянула в сумочку. Тут ей в голову пришла мысль — а вдруг эти двое, Троцкий и Флирт, в сговоре? Один для отвода глаз крадет книгу, второй спокойно подбирает ее вещи и незаметно приватизирует кошелек. Миранда ощутила дрожь приближающейся паники, отзвук всех пережитых сегодня волнений. В кошельке хранилась дорогая для нее вещь, карточка, при одном взгляде на которую у Миранды всегда подступали слезы к глазам, ее пластиковая банковская карта. Миранда принялась яростно перетряхивать сумочку в поисках кошелька.

В это время Флирт добежал до клубящейся в начале платформы толпы, и ему пришлось притормозить. Он стал вглядываться в лица, сличая их с сохранившимся в памяти портретом. Небольшого роста. Зеленая куртка. Козлиная бородка. Флирт вертел головой во все стороны, упорно пробираясь вперед.

От громкого объявления, что подан поезд на «Бриз-з-зтоль», в ушах зазвенело такое пронзительное эхо, какого могут добиться только рекордсменки породы чихуахуа. Собаки, которых никакие собачьи поездки на самом деле не радуют. Под черным пощелкивавшим расписанием толпились сотни людей. Флирт резко обернулся, как если бы Троцкий мог, улучив момент, выбежать из-за колонны и скрыться за кучей мешков с почтой. Флирт хватал людей за плечи, с неудовольствием убеждался, что ошибся, и раздраженно отпускал.

Миранда нашла кошелек и облегченно вздохнула.

Троцкий двигался вдоль дальней платформы к выходу через арку. Он держал меня так крепко, что обложка проминалась. Вы чувствуете эти вмятины? Нет, конечно, шрамы уже заросли. Троцкий старался идти как можно быстрее, не сбавляя шага, но едва он зашел под арку, Флирт заметил его зеленую куртку и снова побежал.

Книгокрадец открыл дверцу такси, сел и выдохнул:

— Бонд-стрит, побыстрее.

Водитель кивнул, включил счетчик, аккуратно закрыл свой термос, сложил номер «Сан», почесал нос, завел мотор, с третьего раза воткнул передачу и выехал со стоянки.

Миранда сидела, глядя на часы, но не понимала, какое время они показывают. Она гадала, как долго ей придется ждать, чтобы убедить себя, что Флирта она больше не увидит.

А Флирт тем временем выбежал на улицу, увидел отъезжающее такси Троцкого, побежал за ним, но водитель прибавил газу, и Флирт, тяжело дыша, остановился.

Поезд подошел к платформе, где сидела Миранда, и она устремила нетерпеливый взгляд в строну вокзала. Где же Флирт? Не бежит ли он там с книжкой в руке?

На другом конце вокзала Флирт увидел, что такси притормозило и медленно-медленно переползает через первого «лежачего полицейского» в длинной-длинной их гребенке.

— Быстрее, быстрее, — ворчал Троцкий, не поднимая глаз от книги. Он даже не заметил, что мы толком не отъехали от вокзала. Он открыл меня и торопливо глянул на титульную страницу, собираясь пролистать дальше.

В метро двери открылись, показывая Миранде пустой вагон. Он так и манил ее войти. Где Флирт? Она же опоздает… Может быть, он забыл о ней и не вернется.

— Подвеска хреновая, — притормаживая перед следующей преградой, сказал водитель словно бы в извинение, хотя никаким извинением тут и не пахло.

Флирт — боже, он был так дьявольски хладнокровен — вразвалочку подошел к такси. Нет, он правда будто прогуливался. Поравнявшись с открытым окном такси, он без видимых усилий вырвал меня из рук Троцкого. Троцкий злобно зашипел и налился краской. Он отчаянно дергал дверную ручку, но, как и во всех такси в наш век тотального недоверия, дверца была заперта с момента включения счетчика.

Миранда смотрела на дверь поезда. Поезда, на котором еще можно было успеть на работу. Но Флирт сказал ей «жди здесь» таким тоном, будто он и в самом деле вернется. Миранда решила дать ему шанс.

Флирт побежал обратно на вокзал. У расписания он ринулся прямо в толпу, которая все прибывала. Обычно на вокзале поток спешащих людей увлекает и сносит нас своим течением, но Флирт изо всех сил лавировал и держал нужный курс.

Как скотина. Как все эти скоты. Хороший парень, с ним так хорошо, а потом он уходит и больше никогда не возвращается. Под вагоном что-то зашумело. Миранда была уверена, что двери вот-вот закроются. Она может избежать хотя бы еще одной неприятности, может не опоздать на работу.

Флирт подошел к турникетам и осознал, что билет-то свой он уже использовал. Он видел поезд, стоящий у платформы. Прыгай, дурак, твердил я, прыгай через турникет. Но он колебался. Он не хотел или не способен был нарушить закон. Переложил меня в левую руку, правой полез в карман. Достав мелочь, принялся заталкивать ее в автомат.

Миранда привстала на цыпочки и вытянула шею, чтобы посмотреть — а вдруг, просто вдруг, один раз в жизни она ошиблась. Может быть, ей стоит пропустить этот поезд. Может быть, один раз в жизни приятный, симпатичный, порядочный молодой человек вернется?

Билет не выполз. «Сколько поездок» — светилось в окошке автомата. В раздражении Флирт ударил кулаком по кнопке «одна».

Шипение закрывающихся дверей было настолько громким и знакомым им обоим, что они оба уставились на поезд.

С билетом в одной руке и со мной в другой Флирт выскочил на платформу, но двери уже закрылись. Он устремился туда, где оставил Миранду. Состав двигался мимо него, уезжая со станции.

Никого. Он снова стал озираться. У него книга. Ее книга. А где она сама? Поезд уже на две трети проехал мимо Флирта, когда тот догадался посмотреть на окна. Он бежал рядом с вагонами и на мгновенье увидел ее. Миранда, прижимаясь к дверному стеклу; смотрела на него. Она казалась удивленной, что-то кричала, но мы ее не слышали, мы видели только оседавший на стекле пар от ее дыхания. Увы, разлука неизбежна. Флирт побежал быстрее, а Миранда быстро нарисовала «х» на запотевшем стекле.

Поцелуй! Она послала мне поцелуй! А может, ему? Флирт смотрел на «х» и на лицо Миранды за дверью, а потому врезался в табличку «Хода нет» в конце платформы так сильно, что заработал сотрясение мозга. Я вылетел из его руки и чуть не лишился страницы, затормозив о платформу.

* * *

Позднее тем же утром.

— АЛЛО! БИБЛИОТЕКА ШЕПЕРДЗ-БУША.

— Алло! Вы меня слышите?

— ОТЛИЧНО СЛЫШУ, СПАСИБО.

— Я тоже вас прекрасно слышу.

— ВОТ И ЗАМЕЧАТЕЛЬНО, ПРАВДА?

— Я просто имел в виду, если бы вы так не кричали…

— Я И НЕ КРИЧУ. ЧЕМ МОГУ ВАМ ПОМОЧЬ?

— Я по поводу книги. Называется «Занимаясь любовью», автор — П. Пеннигрош.

— АХ, ДА. ЭТА КНИГА. Я БЫ ОЧЕНЬ ХОТЕЛА ВАМ ПОМОЧЬ, НО, БОЮСЬ, ОДИН ИЗ НАШИХ ЧИТАТЕЛЕЙ-ДОЛЖНИКОВ УКРАЛ ЕЕ ВЧЕРА, ТАК ЧТО НЕ ПРЕДСТАВЛЯЮ, КОГДА ОНА СНОВА У НАС ОКАЖЕТСЯ. НЕ ИСКЛЮЧЕНО, ЧТО СКОРО.

— Украл? Вы знаете кто?

— ДА. ЗНАЮ.

— Вы можете мне сказать, кто это?

— ИЗВИНИТЕ, НО ЭТО БУДЕТ НАРУШЕНИЕМ БИБЛИОТЕЧНЫХ ПРАВИЛ.

— Боюсь, я забыл представиться. Констебль Вильмот, полицейский участок Шепердз-Буша.

— ДОБРЫЙ ДЕНЬ, КОНСТЕБЛЬ.

— В настоящий момент мы расследуем серию краж из библиотек. Ваша библиотека — всего лишь одна из нескольких сотен, которые, по нашим сведениям, она ограбила за последний год.

— ТАК Я И ЗНАЛА. ОНА МНЕ ВСЕГДА КАЗАЛАСЬ ПОДОЗРИТЕЛЬНОЙ.

— Вам будет приятно услышать, что мы нашли книгу, но подозреваемая может избежать ареста. По получении от вас информации у нас будут основания предъявить ей обвинение.

— ХОРОШО, В ТАКОМ СЛУЧАЕ ПОДОЖДИТЕ, ПОКА Я ПОСМОТРЮ В КОМПЬЮТЕРЕ.

Вертикаль страсти

Теория заговора

их обескураживает, а то и просто пугает. Засвидетельствовано, что, услышав современную версию сказки, в которой Принцесса отказывается выйти за незадачливого Принца, дети разражались бурными рыданиями.

Мы так хорошо и быстро усваиваем эту «конвенцию», что вряд ли кто-то из нас оспорит высказывание Ларошфуко: «Люди бы никогда не влюблялись, если бы никогда о любви не слышали».

Любовь, убеждают нас с детства, — это прекрасно; она скрепляет отношения, она дает защиту, она содержит в себе все, что только нужно человеку. Но она также лишает нас возможности властвовать собою, деспотично правит нами, несет с собой все, чего мы боимся. Возникает логичный вопрос: кому же она выгодна? Уж не тем ли страдальцам, которые приносят ей в жертву свою свободу, свое спокойствие, все остальные чувства и свое здравомыслие ради нескольких скоротечных мгновений экстаза?

Подсказку, мне кажется, можно найти у Теннисона, пожизненного придворного поэта, королевского поэта-лауреата, любимца правящих классов, официального выразителя чувств в викторианскую эпоху. Это он написал:

Уж лучше потерять любовь,

Чем вовсе не любить…

Ну, разве это не парадоксальная, чтобы не сказать абсурдная, позиция? Любое другое подобное занятие, притом абсолютно не связанное с отечественным футболом, при такой его характеристике почиталось бы за чистое безумие. Что за саморазрушительное, вредящее рассудку и психике упражнение! «Лучше»? «Лучше» стресс, страдания и отчаяние? «Лучше» разочарование, ощущение собственной никчемности и горечь поражения? Может быть, «лучше» быть неудачником — но «лучше» для кого? Вспомним, что Теннисон был рупором властей, пропагандировал в своих сочинениях официальную, одобряемую истеблишментом политику. Так что «лучше», скорее всего, для «них», а не для нас.

Глава вторая

ПРИМЕНЕНИЕ НАУЧНОГО МЕТОДА

Любовь давно уже за облаками,

Владеет Похоть потная землей

Под маскою Любви — и перед нами

Вся прелесть блекнет, вянет, как зимой.

Тиран ее пятнает и терзает:

Так червь листы расцветшие глодает.

Любовь, как солнце после гроз, целит,

А Похоть — ураган за ясным светом,

Любовь весной безудержно царит,

А Похоти зима дохнет и летом…

Любовь скромна, а Похоть все сожрет,

Любовь правдива, Похоть нагло лжет.

У. Шекспир (1564–1616). Из поэмы «Венера и Адонис»[5]

ЛЮБОВЬ — ЭТО..

Сколько загадок таят эти три точки! Вопрос, на который, казалось бы, ответить нельзя, однако он снова и снова возникал на протяжении всей истории рода человеческого. Вопрос, который рано или поздно задает себе каждый из нас.

Вспоминается мне, что едва ли не целая отрасль индустрии возникла из бренда двух карикатурных персонажей в виде мальчика и девочки с непропорционально большими взрослыми головами; они все время пытались точно определить: «Любовь — это…» Например: «..когда не делаешь ничего, за что надо извиняться, но все равно извиняешься», «..когда выносишь мусор», «..когда держишь ее сумочку, пока она блюет». И из всех 72 миллионов различных определений любви я не нашел ни одного правильного.

Прежде чем ответить на этот вопрос, мы должны подробно рассмотреть в свете современных веяний социобиологическую природу человека и структуру его побуждений. Не буду пытаться скрыть свое недовольство данной методологией — эта область науки находится в зачаточном состоянии, поэтому и приходится ограничиваться чисто эмпирическими методами. К сожалению,

6

Чтобы не пришлось выжимать трусики

В НЕОЖИДАННО НАСТУПИВШЕЙ ТЕМНОТЕ — ПОЕЗД въехал в тоннель — Миранда продолжала смотреть на дверь вагона, но видела там уже только свое искаженное отражение. Дверь вверху закруглялась, поэтому у отражения была некрасиво вытянутая яйцевидная голова. Миранда отвернулась и поглядела на пассажиров. Но каждый из них старательно смотрел в другую сторону. Она узнала это напускное выражение глубокой задумчивости и неприступности, хорошо знакомое всем психам в метро.

«Жди меня здесь» — вот что Миранда кричала Флирту, когда тот бежал вдоль платформы. Она не хотела испортить романтику этого момента расставания, но, в конце концов, она же была не в транссибирском экспрессе, который останавливается раз в три недели, а на линии «Хаммерсмит-Сити»; следующая остановка — «Эдгвар-роуд».

Миранда совершенно упустила из виду момент столкновения Флирта с металлической табличкой, поэтому, когда поезд остановился на «Эдгвар-роуд», а она выскочила из него и пулей помчалась на противоположную платформу, она думала, что он ждет ее там, всего в одной остановке. Миранда посмотрела на свои часики. Они равнодушно показывали половину третьего. У них уже три месяца была половина третьего. Она давно собиралась зайти в мастерскую заменить батарейку, но все руки не доходили, не в том смысле, что чинить наручные часы нужно идти на руках, просто часы-то не работали, вот времени и не было. Станционные часы подтвердили — да, она может опоздать на работу. Но Он вернулся, и возможность романа казалась важнее любой работы. Миранда представила себе Флирта, ожидающего ее с книгой в руке и репетирующего фразы: «О, какие пус-таки…», «ради такой очаровательной женщины…», «с первого момента, как я вас увидел, я знал, что судьба сведет нас…»

Кстати, Флирт в этот самый момент сидел, обхватив руками голову, и бормотал: «Честолюбие. Номер три, через восемь домов коллекция попсы. Не кантовать. Великое поражение гигантов».

Право слово, иногда глубины человеческого подсознания меня ужасают. Я, стараясь сохранять достоинство, лежало тогда в пыли перрона страницами вниз. В воздухе витал запах мочи, а мне приходилось слушать этот свободно льющийся поток подсознания.

Наконец двое парней в мешковатых джинсах-трубах и баскетбольных майках, до того лениво сидевших на скамейке, подошли, любезно помогли Флирту подняться и повлекли его, шатающегося из стороны в сторону, к выходным турникетам. Обыскав карманы пиджака, нашли билет и вывели Флирта на вокзал. Дальше он путешествовал по дугам неправильных эллипсов, пока не наткнулся на почтовый ящик:

— О, тетя Агги, а вы что здесь делаете? Простите, что долго не писал вам.

Парни, вернувшись на свою скамейку в метро, скинули на рельсы бумажник Флирта, предварительно очистив его от денег и кредиток.

Через пять минут Миранда вылетела из дверей подошедшего поезда, вертя головой во все стороны. На платформе увидела только одного господина, уткнувшегося в «Дейли мейл», да двух лениво сидящих на скамейке парней — один смеялся, а другой громко читал по мобильному телефону номер своей кредитной карты. Где же Флирт? Тень разочарования омрачила ее лицо, от чувства гложущей пустоты заныл желудок. Она была уже так близко… А теперь все. Ах, если бы она чуть больше доверяла незнакомцам! Если бы она дождалась его, и к черту все опоздания!

Пока Миранда упражнялась то в жалости к себе, то в самобичевании, я, лежа в грязи перрона, мечтал, чтобы она посмотрела вниз. «Вниз, Миранда! Посмотри вниз!» Однако, за отсутствием у меня голосовых связок, мой страстный призыв оставался в известной степени беззвучным.

Миранда бродила по платформе еще минут десять, все искала, все вглядывалась, вытягивая шею, словно горлица. Приехал следующий поезд. Мне еще мучительней захотелось крикнуть: «Я тут, внизу! Не бросай меня!» Но двери уже открылись. Миранда подошла к ним, инстинктивно опуская глаза, чтобы не споткнуться. И краешком глаза, которым так редко что-либо замечают, заметила меня в пустыне моего одиночества. Просияв, Миранда изогнулась и быстро подхватила меня, и крепко держала в своей нежной руке, запрыгивая вместе со мной в вагон. Двери с шипением закрывались, а она глядела на меня. Вот, наконец-то я дома, я с тобой, и клянусь, мы больше никогда не расстанемся — такие мысли переполняли меня. Удивительно, что под влиянием наплыва эмоций можно в момент высшего восторга, под счастливые вздохи облегчения так жестоко обманывать самого себя.

* * *

— Может быть, вам кажется, что ваша роль в нашей общей работе не очень важна? — задал мистер О’Шейник вопрос, который вычитал в пособии «Успешное управление: как управиться за минуту». И уже от себя решился добавить: — Вы не рады работать с нами?

Миранда, вприщур посмотрев на одетого в темно-синий блейзер из полиэстера О’Шейника, нервно подергала свой средний палец. Она знала, что ответа от нее пока не ждут. В ярких солнечных лучах плечи О’Шейника искрились белизной свежевыпавшей перхоти. Из «Советов топ-менеджеров» он узнал, что продвигаются наверх те, кто не боится увольнять; фактически, даже невозможно взбираться по ведущему в небеса бобовому стеблю, не имея за плечами нескольких увольнений. «Докажите начальству, что вы серьезный человек и находитесь как раз на своем месте». О’Шейник уже пять лет был менеджером Второго этажа, но проблему увольнений пока не решил. В супружеской спальне он, бывало, жаловался миссис О’Шейник: «Хоть бы один запустил руку в кассу или еще куда-нибудь. Но они все такие честные, как тут можно выдвинуться?» Миссис О’Шейник, позевывая, дергала его за собачью цепь, так чтобы шипы впивались мужу в жирную шею, придавливала ему задницу каблуком-шпилькой и приказывала заткнуться, глубже втыкая в него толстую рукоятку своего хлыста. Мистер О’Шейник счастливо улыбался и пускал слюни, а миссис О’Шейник переворачивала страницу своей книжки про любовь.

— Вы важная шестеренка в нашем хорошо смазанном и отлаженном механизме, и когда вы опаздываете, вся машина не может работать, — эту аналогию начальник почерпнул из «Механики менеджмента». — Вы всех нас подвели, мисс Браун. Вы нужны нам, нам нужно то, что вы делаете, но нам нужно, чтобы вы это делали вовремя.

— Я просто не знаю, сколько сейчас времени. — Миранда вытянула руку с остановившимися часиками как вещественное доказательство.

— Так как это случилось в первый раз, мисс Браун, пока обойдемся без наказания, — произнося последнее слово, он на одно прекрасное мгновенье ощутил, как «вдовица Взвизгги», его любимая трость, со свистом опускается ему на исчерченные красными полосками ягодицы.

О’Шейник, слегка поеживаясь, мечтательно смотрел куда-то вдаль, и Миранда, решив, что «пара слов», на которую ее вызвали, уже высказана, встала.

— Но я запомню вашу непунктуальность, — добавил вдруг О’Шейник. — Я теперь буду пристально за вами наблюдать. Я очень серьезно отношусь к таким вещам. Если единожды посмотришь сквозь пальцы на чье-то опоздание, все остальные начинают думать, что им тоже можно. Мы оглянуться не успеем, как начнем открываться только после обеда. И что тогда с нами будет?

Затем, как советовала брошюра «Менеджмент безболезненной выволочки», мистер О’Шейник завершил беседу оптимистическим подтверждением ценности сотрудника для фирмы:

— Помните, что вы для нас — очень нужный и полезный кадр.

— Благодарю вас, мистер О’Шейник, — сказала Миранда, открыла дверь кабинета и вышла в коридор. Добравшись до своего прилавка, достала демонстрационные принадлежности. Обвела взглядом Второй этаж. «Очень нужный и полезный кадр», — эхом звучало в ушах.

* * *

— Это единственная гигиеническая прокладка, гарантированно, на сто процентов обеспечивающая сухость, — громким голосом рассказывала Миранда нервничающей женщине с красноносым прыщавым младенцем на руках.

— Обратите внимание, что в эти гигиенические прокладки впитывается вся жидкость, — и она плеснула голубоватой жидкостью на подвешенную над прилавком белую прокладку, которая действительно все всосала и снова стала хрустяще-белой.

— Но не вытечет ли все опять наружу, как из сжатой губки? — риторически спросила Миранда, бесстрашно перекладывая разбухшую от воды прокладку на бумажную салфетку. Стеклянным блюдом немилосердно на нее надавила.

— Посмотрите, ни капли не выступило, можете убедиться сами, — она подняла блюдо и протянула его нервной женщине.

Но та, кажется, боялась его коснуться.

— Ну что же вы, потрогайте, оно совершенно сухое.

Женщина, переложив в другую руку яростно расчесывающего нос ребенка, прикоснулась ко дну блюда. Легонько провела по нему пальцами и с явным облегчением улыбнулась — пугающей ее противной голубой жидкости там не оказалось.

— Именно такая сухость сохранится у вас в течение всего дня. Что бы с вами ни происходило, тревожиться не о чем. Можете выходить из дома в полной уверенности, что не придется в обеденный перерыв выжимать трусики и что у вас не появится потертость от заскорузлой ткани. В этих прокладках вы можете сохранять полную уверенность потому, что в них применяется уникальная запирающая система, специальный кровоадсорбирующий слой, впитывающий жидкость, но не выпускающий ее наружу, — продолжала Миранда. — Теперь представим себе ваш обычный день. Допустим, он начнется с короткой партии в теннис, — Миранда взяла прокладку за концы и принялась ритмично выкручивать ее в разные стороны. Но, как Миранда ни старалась, на поверхности белого кровососа не выступило ни одной капли голубоватой жидкости.

Женщина смотрела так, словно раньше представляла себе игру в теннис как-то иначе.

— Потом небольшая пробежка, — предложила Миранда и, по-прежнему удерживая прокладку, начала энергично тереть ее о выступающий край прилавка.

Женщина уже ничему не удивлялась.

— Любите проехаться верхом? Просто садитесь на свою лошадь, и в путь! — Миранда «проскакала» прокладкой по прилавку.

— Или, может быть, водные лыжи? — Миранда вылила на стол еще жидкости и шлепнула по лужице прокладкой.

Брызги попали на ребенка, который завизжал от радости и повернулся к Миранде в надежде продолжить игру.

— А вечером вам захочется сходить в оперу, — Миранда аккуратно переложила многострадальную прокладку на сухой островок и, подпрыгнув, села на нее. С победным видом пропела «О sole mio». Такая работа. Шоу с тщательно разработанным сценарием и хореографией, творение маркетологов-мужчин, у которых шансов на менструацию в ближайшие сто лет не больше, чем у цыплят на сверхзвуковой полет.

Женщина теперь озиралась на другие прилавки, не чая, куда бы спрятаться.

— А может быть, — Миранда уже поняла, что останется без своих комиссионных, и просто старалась побыстрей закруглиться, — вам больше нравится луна-парк.

Выскользнув из-за прилавка, принялась крутить прокладкой над головой то в одну, то в другую сторону, трясти ее, подбрасывать, сгибать вдвое и втрое, шлепать, выжимать, колотить ею о прилавок. Потом ласково прижала ее к щеке и улыбнулась:

— Что бы вы ни делали, она остается сухой в течение всего дня.

— Вообще-то, — наконец заговорила женщина, — я просто хотела спросить, где тут у вас туалеты. Ему подгузники надо сменить.

Миранда молча показала в дальний угол.

— Спасибо. Знаете, хорошо бы подгузники делали с таким слоем. — И, немного подумав, женщина добавила: — Сама-то я тампонами пользуюсь, моему так больше нравится.

* * *

— О’Шейник поймал? — спросила Мерсия из-за прилавка напротив. Выглядела она прекрасно. Ее светлые вьющиеся локоны обрамляли ее лицо золотистым сиянием и ниспадали вдоль шеи игривой волной, рассыпаясь по плечам. Макияж был, как всегда, безупречен. Чувственные, припухлые, просто фантастические губы накрашены ярко-красной помадой, а по краям обрамлены темно-пурпурной — будто Мерсия только что пила черничный сок и не успела облизать оставшийся влажный след. Мерсии неизменно удавалось выглядеть так, будто ей в голову пришла до неприличия озорная мысль, которая затем отправилась бродить и куролесить по всему ее роскошному телу. Ее огромные груди жили своей собственной жизнью. Пудра придавала коже Мерсии самые нежные оттенки, родинка появлялась каждый день на новом месте, а немыслимо длинные накрашенные ресницы оттеняли глаза, словно ивы по краям речных заводей. Миранда ненавидела Мерсию, потому что у нее было все то, чего не хватало Миранде. Но в то же время Мерсия была ее лучшей, а точнее говоря, единственной подругой.

— Сказал, будет следить, — Миранда пожала плечами.

— Держу пари, что будет. — Мерсия подмигнула, и, казалось, слышно было, как ее ресницы мягко хлопнули друг о друга. Потом пришли в движение сферы. Мерсия плавной походкой направилась к Миранде, и каждая часть ее тела двигалась самостоятельно, под блузкой и юбкой все так и перекатывалось.

Когда Мерсия двигалась, все мужчины непременно оборачивались. Ведь она была сестрой сирен и племянницей гарпий. Дочерью суккуба от инкуба.

В иные времена обнаженная она нежилась бы на обросших мидиями скалах Эгейского моря, приманивая своими песнями неосторожных моряков, потому что Мерсия питается плотью любвеобильных, похотливых, окаянных мужчин. Она охотится на них. В этом она видит свое призвание — найти и уничтожить. В душе Мерсии было что-то, что вело ее в бой, что перешло к ней от ее древних сладкоголосых сестер, что-то хладнокровное и беспощадное; это зовется возмездием. В нем ее оправдание, и она будет его свершать.

* * *

Мерсия оперлась о прилавок, и в скрипе ее бюстгальтера Миранде послышался хруст костей сраженных мужчин.

— Что-то Пальчик сегодня попритих, — Мерсия кивнула в сторону стоявшего у прилавка «Металлоизделия» Барри, единственного на Втором этаже мужчины, который не поглядывал в их сторону. — Интересно, что за бедолага сумела прошлой ночью уклониться от его домогательств?

У Миранды покраснели уши. Она достала свежую прокладку и добавила в стакан с водой синей краски. Сохранять безразличный вид, вот и все. Стаканчик задрожал в ее руке. Сознание затопили мысли об ужасном позоре прошедшей ночи. Что, если кто-нибудь узнает? Она больше никогда не сможет смотреть Мерсии в глаза.

Мерсия заметила, что у нее дрожат руки:

— Ты и сама сегодня что-то не очень. Проблемы?

— Нет, нет, все в порядке. Нет, правда, — выпалила Миранда и поняла, что нужен какой-то отвлекающий маневр. — Вообще-то, я сегодня утром встретила в метро одного мужчину. Вот и думаю о нем. Очень приятный мужчина.

— Приятный? — фыркнула Мерсия.

Миранда почувствовала, что придется рассказать Мерсии о Флирте и приключениях в метро. Она достала меня, чтобы показать, в каком бедственном состоянии я находилось утром. Вот так мне довелось впервые увидеть Мерсию. Да, девушка, бесспорно, впечатляющая, но не в моем вкусе. Я предпочитаю, так сказать, более строгий шрифт.

— Для них это типично, — Мерсия закатила глаза. — Раз тебя в нужный момент не оказалось на месте, на том самом месте, где тебе велено было ждать, он бросил твою книгу на платформу и смылся.

Миранда пожала плечами и кивнула. Она знала, что с Мерсией насчет мужчин спорить бесполезно. Все мужчины ублюдки, и нужно быть полной кретинкой, чтобы о них мечтать.

Если абстрактный «мужчина» — дерьмо, то что сказать о Барри? Мерсия его и мужчиной-то не считала. Коль скоро у ваших друзей такие высокие требования, имеют ли они право удивляться, что вы, не дотягивая до них, начнете просто врать? Миранде пока хватило осторожности сохранить в тайне, что она вообще встречается с Барри. А то, что они переспали, — такая тайна, которую она обязана унести с собой в могилу.

Но Мерсия уже засекла, куда она смотрит, и решила, что пора поразвлечься.

— Эй, Барри! — окликнула Мерсия беднягу, проходившего мимо «Сантехники» к «Галантерее», что у самого выхода.

Барри обернулся — проигнорировать Мерсию он не мог, — но краска сошла с его лица, когда он увидел стоящих рядом девушек. Мерсия поманила его пальцем. И более сильные мужчины, чем Барри, не могут противиться зову сирены. Опасливо к ним приближаясь, Барри смотрел себе под ноги. У него отчаянно зачесалась задница. Миранда, сука такая, наверняка все рассказала Мерсии. Все бабы одинаковы. Должно быть, они здорово поржали. Но Мерсия смотрела таким взглядом, что Барри, даже чувствуя всеми печенками и всеми гениталиями полную несбыточность своей мечты хоть раз в жизни ее трахнуть, вынужден был откликнуться на призыв, подчиниться острым спазмам вожделения, которые она играючи вызывала у любого. Чем ближе, тем сильнее потели подмышки.

Мерсия незаметно оглядела его с головы до ног:

— Барри, ты меня разлюбил? Ранда говорит, что ты забыл обо мне.

— Я такого… — начала было Миранда, но Мерсия остановила ее движением руки.

— Барри, это правда?

— Э-э, вовсе нет, — выдавил из себя Барри, стараясь уверенно улыбаться, как человек, который обнаружил, что у него расстегнута ширинка, но не рискует прилюдно ее застегивать — вдруг все-таки никто еще не заметил, хотя заметили, кажется, уже все. — Я считаю, э-э, что ты симпатичная.

— Ты правда так считаешь? — кокетничала Мерсия, как всегда, с особым наслаждением, потому что Барри, хотя и работал в женском окружении, сохранил способность очень забавно смущаться. — Ведь и ты мне тоже очень-очень нравишься. — Правая грудь Мерсии, рожденная свободной, неожиданным движением атаковала Барри, вогнав его в краску.

Миранда закрыла руками лицо. Пожалуйста, Барри, пожалуйста, не говори ничего, просто уйди. Уходи. И молчи. Не надо.

Барри задрожал. Правая рука нырнула сзади под брюки. Он ограничился коротким резким поскребыванием и снова смотрел на девушек.

«Барри, быстро, повернулся и ушел, повернулся и ушел», — мысленно командовала Миранда.

Барри повернулся. Он повернулся и пошел. Миранда облегченно выдохнула. Он шел так, будто никогда не остановится, но остановился уже в конце прилавка. И обернулся. Миранда увидела в его глазах слезы.

— Она тебе все рассказала, — захныкал он. — Я так и знал. Что она тебе все расскажет. Подумаешь, обмочил ее хренову кровать. Это было случайно, понимаешь? Случайно. Со страшного бодуна. Ты сама-то никогда не напивалась? Ну вот, а она меня напоила, — Барри показал своим «пальчиком» на Миранду. — Иначе бы я там ни за что не оказался. Она мне даже не нравится, я не понимал, что делаю, поэтому… — Барри умолк в отчаянной надежде извлечь из своего скудного словарного запаса нужные, проникновенные слова, но, как всегда, пришлось ограничиться тем, что там было: — Поэтому заткнись.

Барри посмотрел на Мерсию, которая стояла с открытым ртом; никогда он не видел ее такой неподвижной. Взглянул на Миранду. Миранда была бледна как тень, руками обхватила голову. Нахмурился, и тут в его мозгу забрезжила гениальная своей простотой догадка.

— Так ты… — начал он, обращаясь к Миранде. — Ты ей ничего не говорила?

Миранда, не опуская рук, затрясла головой и судорожно сглотнула. Барри обернулся на Мерсию, застывшую все в той же позе. Она ничего не знала, а он сам ей все рассказал. Потом он увидел себя как бы со стороны. Он видел себя со стороны, как будто в этот момент величайшего позора для него совершенно невыносимо было бы признаться себе, что он сам за себя отвечает. Сам виноват в том, что сейчас сделал. Он посмотрел на себя, на свое лицо. Оно исказилось от пережитого шока. Мерсия не двигалась. Миранда трясла головой. Барри повернулся и безучастно побрел прочь по упрямому твердому полу, не пускавшему его провалиться сквозь землю.

Наконец Мерсия повернулась к Миранде, которая сидела с закрытыми глазами и думала, что сейчас, наверное, и в Сибири не так уж плохо.

— Наш виртуоз анальной мастурбации? — не ожидая подтверждения, но все еще не в силах поверить, протянула Мерсия.

Миранда кивнула, содрогаясь от стыда.

— Ранда, я думала ты хоть что-то вынесла из общения со мной. А ты идешь и выкидываешь подобные фортели и даже не имеешь ко мне достаточно уважения, чтобы признаться.

— Мерси, я… — Миранда замолчала, все оправдания были бы ложью.

— Я думала, что ты сможешь стать сильнее, думала, в тебе есть искра, но ты совершенно безнадежна. — И Мерсия уплыла к себе за прилавок, на ходу бросив через плечо: — Похоже, ты с самого начала была безнадежна, Бригитта.

* * *

Позднее тем же утром:

— АЛЛО. БИБЛИОТЕКА ШЕПЕРДЗ-БУША.

— У ВАС ПРОБЛЕМЫ С ТЕЛЕФОНОМ?

— НЕТ. РАЗВЕ КТО-ТО ЖАЛОВАЛСЯ?

— МНЕ ВАС ПРЕКРАСНО СЛЫШНО.

— ВОТ И ЗАМЕЧАТЕЛЬНО.

— ВАМ СОВЕРШЕННО НЕОБЯЗАТЕЛЬНО КРИЧАТЬ.

— Я НЕ КРИЧУ. А ВЫ ПОЧЕМУ КРИЧИТЕ?

— Я НЕ кричу.

— ЭТО «БРИТИШ ТЕЛЕКОМ»?

— Нет, я звоню насчет книги Пеннигроша «Занимаясь любовью».

— ВЫ ИЗ ПОЛИЦЕЙСКОГО УЧАСТКА?

(Молчание)

— КОНСТЕБЛЬ ВИЛЬМОТ НЕДАВНО ЗВОНИЛ.

— Вот как? И что вы ему ответили?

— О ВАШЕЙ ВОРОВКЕ. ВЫДАЕТ СЕБЯ ЗА МИРАНДУ БРАУН. ТА ЕЩЕ ПРОХИНДЕЙКА. ОН СПРАШИВАЛ ЕЕ АДРЕС.

— Миранда Браун. Понятно. Боюсь, констебль Вильмот уехал и до конца дня не вернется. Не могли бы вы повторить адрес?

— НУ. НЕ ЗНАЮ. ЧТО У НАС ЗА ПОЛИЦИЯ ТАКАЯ? НИКАКОГО ПОРЯДКА! ПОДОЖДИТЕ, Я ОТКРОЮ ФАЙЛ.

Вертикаль страсти

Теория заговора

в настоящее время наука, вытеснив искусство на второй план, стала доминирующим средством для объяснения людям их собственной природы. Мы больше не смотримся в зеркало литературы, поэзии, музыки, изобразительного искусства, чтобы увидеть свое искаженное отражение и уйти, преисполнившись высокими чувствами, пониманием того, каковы мы. Сейчас истинной мерой человека считается особь ростом 1778 миллиметров, научно высчитанное статистическое среднее по случайной выборке 10 000 двуногих — Homo sapiens мужского пола, собранных со всех краев земли.

И даже сами эти края совсем уже не те, что в древнем художественном образе мира, мира, в котором когда-то водились драконы, а северные, западные и прочие ветра могли любить женщин. Больше нет той ненаучной, эстетской терминологии в географии и нет полумистических ассоциаций с квадратурой круга. Увы. Мои многоуважаемые коллеги по Академии, сотрудники Лаборатории прикладной физики имени Джона Хопкинса, нашли фактическое местонахождение пресловутых четырех краев земли, точно локализовав их координаты: на западе от перуанского побережья, в океане между Японией и Новой Гвинеей, в океане юго-восточнее Кейптауна и, наконец, в Ирландии. Эти четыре «края» земли на 35 метров возвышаются над «геодезическим ординаром», и, соответственно, сила земного тяготения там больше.

Ох, как же все-таки искусство натерпелось от науки! Только ученые могут извлечь из мимоходом родившейся метафоры материал для пятилетнего исследовательского гранта. Есть ли у них чувство меры? Наверняка сейчас где-то существует целая лаборатория, занимающаяся вычислением начальной скорости, которую необходимо придать корове-рекордсменке, чтобы она сделала полный оборот вокруг Луны и совершила посадку в заданном районе.

И все же, коль скоро публика сегодня склонна верить только науке, нам придется переопределить понятое «любви» в терминах современного научного знания о функциях нашего организма и границах сознания.

Итак, давайте рассмотрим геном. Набор нуклеиновых кислот в окружении белков, органические комплексы в хромосоме, которые мы с каждым днем все увереннее называем ключом к пониманию человеческой сущности, пониманию наших мыслей, поступков, даже чувств, плавным определяющим фактором нашей индивидуальности. Этакая современная рафинированная, закодированная и саморазмножающаяся форма судьбы.

Давным-давно жили-были три сестры, звали их Клото, Лахесис и Атропос. Они были ужасны и были прекрасны, и даже боги их побаивались, потому что сестры эти пряли нить жизни, тянули ее и обрезали. Эти три жестокие сестры — мойры — вели каждого из нас от рождения через все превратности бытия, через хаос, радости и ужасы жизни к нашей смерти.

Теперь, однако, Кассий обернулся бы к своему соучастнику в заговоре и сказал:

«Не звезды, милый Брут, а наши дезоксирибонуклеиновые кислоты[6]

Виновны в том, что мы сделались рабами».

Гены наши несут в себе отпечатки наших душ, и скоро можно будет вычислять дату смерти ребенка в самый момент его рождения Это не помешает Атропос время от времени толкать кого-то прямо под колеса автобуса — несчастные случаи никто не отменял, — но даже то обстоятельство, что человек не услышит предупредительный гудок или не сможет запомнить, на какой свет переходят дорогу, со всей определенностью заложено в его генах.

Так что выживать теперь будут наименее склонные попадать в несчастные случаи. Две трети тех, кто держит в руках эту книгу, умрет по генетическим, уже закодированным внутри них причинам.

Воспитание проиграло в своем давнишнем споре с природой. Кажется, уже любой, кто разжился белым халатом и не слишком занят в рекламе стирального порошка, готов объявить об открытии еще одного гена Который отвечает за наши криминальные наклонности, сексуальную ориентацию или невосприимчивость к вкусу сосисок.

7

Где партнеры для спарринга?

ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ПОЙМИТЕ МЕНЯ НЕПРАВИЛЬНО, НО иногда, при определенном освещении, вы очень на нее похожи; тем, как вы наклоняете голову, как ваш взгляд перескакивает со строки на строку. Похожи в мелочах. Нет, я знаю, что вы — совсем другое дело, и мы с вами начинаем с чистого листа, но такие вот детали помогают мне, они напоминают о ней, помогают мне рассказывать, ведь подлинное искусство повествователя — умом и сердцем пребывать сразу в двух местах, здесь и там. Там, где все это произошло, и здесь, где все это происходит опять. Форма здесь, а содержание там. Литературные произведения вроде меня всегда находятся где-то между тем и другим, у нас нет этой успокоительной тяжеловесной определенности точных координат, времени, имен и фактов. Именно поэтому так легко возникает всеведение. Сейчас сами убедитесь; видите ли, если вы хотите разобраться в этой истории, то нам с вами придется на время расстаться с Мирандой, демонстрирующей на Втором этаже чудеса кровоадсорбирующей системы, и стремительно промчаться через забитый машинами лондонский Вест-Энд. Что не так-то просто.

Впрочем — по счастливому стечению обстоятельств, на которое с такой легкостью ссылаются в менее серьезных книгах, чтобы создать у читателя ощущение уютной взаимосвязанности, тотальной близости всего в мире и хоть сколько-то ослабить наш страх признаться себе, как мы, в сущности, одиноки, — так вот, чисто случайно через Вест-Энд сейчас едет курьер на велосипеде, везущий посылку именно в тот дом, который нам нужен.

Посылка лежит в зеленом флуоресцентном рюкзачке с рекламной надписью «Курьеры Робин Гуда: вам лучше никуда не ездить». Курьер сворачивает направо и тормозит перед аукционным залом. Соскакивает с велосипеда, разворачивает его и, заблокировав колесо навесным замком, бежит вверх по ступенькам мимо швейцара в синей ливрее, выглянувшего из портала старинного здания времен Регентства.

Часом позже секретарша в приемной вспомнила о доставленной посылке и передала пакет господину в галстуке-бабочке и твидовом пиджаке, каковой господин, спустившись по изысканно старинной лестнице, вручил пакет другому господину в галстуке-бабочке и твидовом пиджаке, который, в свою твидовую очередь, пройдя по изысканно старинным коридорам, подошел к массивной дубовой двери, ничем среди прочих не выделявшейся, кроме маленьких табличек «Мистер П. Перегноуз» и, ниже, «Редкие книги».

Твидовый постучал в дверь, и сквозь дубовую филенку донесся тонкий голосок:

— Войдите.

— Вам посылка, Питер, — сказал твидовый, проскальзывая внутрь.

Некоторое время его глазам пришлось привыкать к царящему в комнате унылому полумраку. Освещенная только викторианской настольной лампой из бронзы и зеленого стекла, комната представляла собой хитросплетение заросших пылью теней. Возможно, единственная комната во всем здании, где старина была не изысканной, а подлинной. Свет одинокой лампочки напоминал отблеск далекого ночного костра в густых лесных зарослях. Темный глянец полированных полок из дуба и вяза и кожаные переплеты стоявших на них фолиантов создавали некий хмурый уют. Твидовый прошел мимо книг, рядами, а то и просто стопками покоящихся на полках, большей частью томящихся в прозрачных полиэтиленовых пакетах. Плющ, растущий из фаянсовой раковины умывальника девятнадцатого века, вился вдоль самых верхних полок; кое-где его плети свисали вниз, щекоча листьями корешки книг. Пройдя через сумрак комнаты, твидовый гость положил посылку на бордовую сафьяновую столешницу испачканного чернилами стола из красного дерева, рядом с грудой рассыпавшихся книг, окруженных порыжевшими клочками кожи. На фронтисписе книги семнадцатого века лежала лупа; гравюра изображала улыбающегося мужчину с садовыми ножницами на фоне принявших причудливые очертания кустов. И тут к пакету неторопливо потянулся человек, сидевший за письменным столом, человек с писклявым голосом и костистыми ладонями, человек, которого очень трудно было бы отличить от Льва Троцкого.

— Спасибо, Реджинальд. В нашем подземном царстве почта бывает так редко.

— Не за что, старина, — отозвался твидовый и умолк, но и не думал уходить, а стал вертеть головой, рассматривая книги.

— Вам нужна моя помощь, Реджинальд?

— Нет-нет. Просто подумал, может быть, вы получили что-нибудь интересное. На продажу.

— Пока нет. Впрочем, сие не замедлит. — Питер начал было распаковывать посылку, но назойливый гость все не уходил, так что он снова поднял взгляд и властно спросил: — Итак?

— Да нет, ничего. Просто… Ну, мы за два года не выставили на продажу ни одной книги, и кое-кто просто… ну, вы понимаете…

— Интересуется, чем же я здесь занимаюсь? Высокооплачиваемый сотрудник, который фактически палец о палец за все это время не ударил. Я правильно вас понял?

— Нет, конечно нет. Мы и подумать не могли… Это просто болтовня.

— Понятно. Должен сказать вам, Реджинальд, что торговля старыми книгами — штучка весьма капризная, и она не склонна щедро одаривать скромных розничных торговцев; нет, ее надо долго баловать, потакать ей, чтобы она открыла доступ к своим сокровищам, надо обхаживать и умасливать, уговаривать и обольщать, и только тогда, после всей трудоемкой подготовки, ее можно трясти как последнюю шлюху, каковой она и является!

И Питер громко ударил кулаком по столу, так что кусочки кожи подскочили, а твидовый аж подпрыгнул. Питер посмотрел на него поверх своих очков:

— Уверен, что Директор ценит мою работу, даже если вы ее ни в грош не ставите.

— Ради всего святого, старина… — но слово уже было произнесено, оно делало свое дело, испугав беднягу до мозговых колик, заклинание прозвучало: «Директор». Никто не знал, почему Директор до сих пор держит в штате Питера; нельзя сказать, чтобы тот приносил фирме баснословные прибыли, и все же ему дозволялось год за годом сидеть в своем кабинете, неизвестно чем занимаясь. На работу он пришел с отличными рекомендациями, когда-то он был крупным дилером, одним из лучших букинистов страны. Мало что из происходящего в книжном мире могло ускользнуть от его недреманного ока, и какую книгу ни назови, он бы, наверное, ответил, где она находится, но при всем при том его отдел не провел ни одного аукциона. Как бы то ни было, планы Директора не обсуждаются, они претворяются в жизнь. Твидовый коротко кивнул и удалился. Вид у него был далеко не такой лощеный, как пару минут назад.

Отложив наполовину открытый пакет на стол, Перегноуз подошел к двери и запер ее. Вернувшись к столу, извлек из пакета стопку бумаг. На верхней странице традиционно стояли исходящие номера, грифы секретности, коды допуска и напоминание о мерах предосторожности; эту страницу Питер Перегноуз скомкал и бросил в пепельницу рядом со своей трубкой. Следующая страница начиналась с двух слов, уже известных нам с вами, двух слов, заставляющих мое сердце петь, — «Миранда» и «Браун».

* * *

Почему Перегноуз, скукоженный, пахнущий шпротным паштетом и похожий на мумию ссыльного большевика человечек, получил доступ к этой и другой конфиденциальной информации о Миранде, вскоре выяснится, а пока я просто хочу выразить свое негодование по поводу такого вторжения в ее личную жизнь. У него не было никакого права подглядывать за ней, читать досье на нее, о существовании которого она даже не догадывалась…

Да-да. Я знаю. Я рассказываю о ней на протяжении шести последних глав. Но если мы решили, что я расскажу о ней, а вы о ней прочитаете, это совсем другое дело. Это история любви, и вам необходимо ее узнать. В любом случае, от вас не пахнет копчушками.

В этот самый момент Миранда, оставшись на обеденный перерыв без подруги, двигалась вместе со мной в сторону Риджентс-парка, потому что сияло солнышко. А пронизывающий ветер ударил ей в спину, только когда она уже зашла в ворота.

Миранда, чувствуя себя всеми покинутой, одиноким облачком плыла через парк. Около озера, на самом берегу под деревом, она уселась; и ее юбка развевалась и танцевала на ветру. Мирандой овладело странное настроение — задумчивое, но в то же время какое-то рассеянное. У ее ног желтые нарциссы понимающе кивали ей.

Положив рядом с собой «диетический сандвич» толщиной с мою страницу и йогурт, Миранда пристроила меня на коленях, намереваясь спокойно почитать, открыла… но взгляд ее вдруг затуманился, нахлынули мысли о Мерсии, о Барри, о не дождавшемся ее Флирте, о том, какое все-таки дерьмо ее жизнь, и большая слеза капнула мне на страницу. Там, где бумага промокла, она изогнулась, потянулась к Миранде, пытаясь утешить ее. Плечи Миранды затряслись, она поджала нижнюю губу, прикрыла глаза и разрыдалась. Я беспомощно — опять беспомощно — лежал у нее на коленях и думал о том, как же она прекрасна, и понял, что, сколько бы мы ни сочувствовали другим, когда плачешь по-настоящему, оплакиваешь себя.

Потом к ней пришел Он. Он опустился на колено и предложил плачущей Миранде бумажный носовой платок.

— В это время года аллергия не дремлет, — произнес Он. — Но чихать мы на нее хотели, если у нас есть «Чистоносик».

Он улыбался победной улыбкой с рекламы указанных одноразовых носовых платков, своими нежно-пастельными тонами так и соблазняющей хорошенько высморкаться, и держал платок в протянутой руке. Миранда отрицательно покачала головой и закрыла рукой лицо, будто это могло скрыть от мира, что она ревет, как крокодил, потерявший вставную челюсть. По озеру, между утками и открытой эстрадой, шел круизный лайнер, и там снова был Он, теперь выглядевший несколько слащаво — в галстуке-бабочке и с зализанными назад волосами. Он стоял на корме, среди рвущихся ввысь воздушных шариков, а где-то еле слышно наигрывал джазовый оркестр. Он звал ее к себе, в путешествие по умопомрачительным норвежским фьордам.

— Где мне найти партнера для спарринга? — спрашивал Он, улыбаясь так же двусмысленно, как он делал это в рекламе.

Подбородок у Миранды задрожал, губы поджались, и на меня хлынул еще один ливень. Ничтожество, полное ничтожество. Ее никто никогда не полюбит. Она умрет в одиночестве, просто увянет. Не зная любви, не зная ничьей ласки. Она никому не нужна. В самом деле, если она сейчас умрет, разве кто-нибудь расстроится? Никто. Никто даже не заметит. Ну, может, мама. Где бы она ни была. Переиграть ее по части мелодраматизма еще никому не удавалось, и она ушла из дома на день раньше, чем это собиралась сделать Миранда. С тех пор они не встречались ни разу. Последняя весточка указывала на лайнер, совершающий круиз вокруг Скандинавии. Миранда вспомнила одинокую открытку из Эльсинора[7], на которой мамочка нацарапала единственное слово: «Привет». Это было три года назад. Миранда представила себе, как мать стоит на палубе лайнера с тем симпатичным молодым человеком в галстуке-бабочке, и на мгновение улыбнулась, даже капелька слюны весело блеснула на ее зубах. Матери-одиночки, кому они нужны? Уж конечно, не ее отцу, кто бы он ни был. Тут забил еще один подспудный ключ чистейших слез; просочившаяся в нос мутная солоноватая жижа не только начала вылезать из ноздрей, но еще и потянула их за собой, когда Миранда попыталась вернуть ее, так что раздался некрасивый хлюпающий звук.

Видеть несчастье Миранды было невыносимо, это разбивало мое маленькое бумажное сердце. Чем так влечет людей любовь, обрекающая их на такие страдания? Кажется, теперь я знаю.

* * *

Питер Перегноуз разложил «досье Миранды» на бордовом сафьяне стола. Потянулся к телефону и набрал тот номер, который всегда вызывал у него легкую дрожь возбуждения. Он ждал, пока снимут трубку.

— Алло, — произнес женский голос.

— Ты — женщина моей мечты, — сказал Питер Перегноуз.

— Держу пари, ты это говоришь всем девушкам.

— Нет, сегодня ночью я видел сон, мы были вместе, и я кусал тебя за ухо.

— О, да, да, ты покусывал мне ухо, да, это был такой восторг, — скучным голосом ответила женщина.

— Я ни за что бы не позволил черепахе кусать меня за щиколотки, — Питер старался ускорить процесс.

— Правильно, — приветливо откликнулась женщина. — Включаем шифраторы.

— Спасибо, Жженая Умбра.

Питер откинулся на спинку кресла, слушая уже привычную какофонию звуков в духе Шенберга, напоминавшую симфоническую музыку не больше, чем рвота похожа на исходное блюдо.

— Крапп Маррена, — произнес хриплый пропитой голос.

— Это Ляпис Лазурь, сэр, — ответил Питер Перегноуз.

— А, Ляпис… Новости?

— Боюсь, ничего хорошего. Касательно операции «Рабы любви», сэр.

— «Рабы любви»? Разве мы ее не закрыли? Успешная зачистка, насколько помнится.

Питер Перегноуз выдержал паузу перед неприятным известием:

— Я сегодня видел экземпляр той книги, сэр. Похоже, операция прошла не так удачно, как мы думали. У кого сейчас книга, я выяснил и уже получил ее досье из Центрального.

— Это женщина? — В трубке раздался звук, который можно было бы назвать хмыканьем. — Как по вашим сведениям, она уже читала книгу?

— К настоящему моменту это более чем вероятно, — ответил Перегноуз, не горя желанием раскрывать свои сведения о том, как означенная книга утром буквально ускользнула у него из рук, вырванная тем идиотом с короткой стрижкой.

— Так. Тогда нам надо действовать быстро. Жду вас у себя на Аугсбургское исповедание, ни в коем случае не позже Тициана в Риме. Вы меня поняли?

— Да, сэр, — и Питер повесил трубку. Он открыл свой экземпляр «Истории Реформации и Контрреформации», чтобы лишний раз удостовериться, что Аугсбургское исповедание датируется 1530 годом. Затем пролистал книгу «Живопись Ренессанса. История в картинках» и узнал, что Тициан был в Риме в 1545 году. Итак, пятнадцать тридцать — пятнадцать сорок пять, значит, у него еще часа два до визита в Офис. На лице его заиграла такая улыбка, что козлиная бородка оттопырилась почти горизонтально. Прошло уже много месяцев с тех пор, как он участвовал в реальной операции, и то это была скучнейшая зачистка под кодовым названием «Рабы любви». Происходящее сейчас могло оказаться гораздо более интересным. Здесь замешана довольно симпатичная девушка. Питер Перегноуз взял в руки досье Миранды, и его улыбка расплылась в самодовольную ухмылку. Потом положил досье на место, схватился за лупу, ручка которой в его воображении уже превратилась в ствол пистолета. Держа свой «пистолет» на уровне груди, приподнял бровь. Попытался самым густым и сексуальным басом произнести: «Я — Ляпис. Ляпис Лазурь. Я вернулся». На самом деле его «басок» оказался настолько же густым и сексуальным, как если бы Ниф-Ниф и Наф-Наф спорили в гелиевой атмосфере корабля «Аполлон».

* * *

Миранда попробовала откусить что-нибудь от бутерброда, но желудок категорически отказывался принимать пищу. Осознав, что пора бы уже, наверное, возвращаться, она встала, ударившись головой о низко свисающий сук и вызвав маленький танец-снегопад белых лепестков. Миранда взглянула на свои часики. Опять половина третьего. Наверняка прошло не меньше часа с тех пор, как она ушла на обед. Подняв меня вместе со своим закручинившимся бутербродом и исполненным благожелательности йогуртом, Миранда отправилась назад к воротам парка. К столбу у ворот было приделано что-то вроде мусорного ящика. Она подняла крышку, чтобы избавиться от бутерброда и йогурта, и лишь с секундным запозданием увидела табличку «Для опорожнения собачьих совков». Запах свежих экскрементов ударил ей в ноздри, так что голову сжал спазм боли, а пустой желудок безжалостно объявил о своем намерении вывернуться наизнанку. Выронив бутерброд и йогурт, Миранда захлопнула крышку, но приступ тошноты не прошел. Утреннее извержение повторилось. Дрожа от слабости, Миранда вернулась на Второй этаж, остановившись по пути только у газетного киоска, чтобы купить себе яблоко.

И батончик «Марс».

И «Кит-Кат».

И мешочек изюма в шоколаде.

И пакетик «Золото Терри».

И чтобы уж окончательно досадить Ему, за то, что Он вечно висит под вертолетом на своей веревочной лестнице, вместо того чтобы дождаться девушку на условленном месте в метро, она купила себе целую коробку «Милк трей».

Вертикаль страсти

Теория заговора

Если верить исследованиям Ричарда Докинза, придется признать, что внутри каждого из нас затаился злобный звереныш — эгоистичный, себялюбивый, самовластный маленький демон. Он просто-напросто эксплуатирует наши тела, разум, все наши органы, чтобы мы прожили достаточно долго, пока не затащим кого-нибудь к себе в постель. Он упрямо вынуждает нас комбинировать X- и Y-хромосомы и прочие буквы генетического алфавита, одержимый маниакальным стремлением мутировать, развиваться, размножаться, обеспечить существование своей эволюционной ветви.

Поэтому, конечно же, вполне «естественно», что в его и наши приоритеты заложено категорическое требование присматривать за нашими брачными партнерами, защищать их, заботиться о произведенных нами на свет генетических наследниках. Мы стараемся создать для своих генов наилучшие условия, чтобы они сохранились и развивались.

Я назвал бы наш геном просто самодуром, обосновавшимся у нас в подштанниках. Он подобен сумасшедшему злодею из современного боевика, это доктор Зло, захвативший в свои лапы красотку Дейл, это Блумфилд, который гладит свою безучастную кошечку, лелея в голове адские замыслы захватить и поставить на колени весь мир. И тогда только современный рыцарь в современных латексных доспехах — герой контрацепции — или принципиальный холостяк Бонд смогут спасти планету от коварных притязаний окончательно и повсеместно утвердить тиранию сильных мира сего, наших истинных правителей, наших «шишек» — прошу прощения за такую фривольность, но я убедился, что в популярных изданиях сейчас подобные шуточки в моде Нет сомнения, что наши сильные чувства заботы и привязанности — часть дьявольского «плана» генома по захвату мирового господства.

Геном побуждает нас размножаться настолько часто, насколько это возможно, лишь бы он распространялся и укреплял свои позиции. А в конечном счете — иногда и сразу после того, как нам удалось достичь «оптимального» результата, — он теряет к нам всякий интерес, как к существам никчемным, использованным и безнадежно отставшим от поступи непрекращающегося прогресса. Тогда он предоставляет нам саморазрушаться — стареть и умирать.

Однако смерть приходит не ко всем организмам. Как доказывает нам пример бесполых грибов и водорослей, без секса можно прожить вечно. Два миллиарда лет назад наши предки — всего-навсего какая-то слизь, протоплазма — вовсе не умирали; это не было заложено в их генах. Только представьте: ваш пра- … (90 миллиардов «пра»)..-прадедушка, возможно, до сих пор бултыхается в пруду под окном.

Эта протоплазма не вступала в сексуальные контакты, без которых, надо полагать, вечная жизнь была скучноватой. Время уплывало неспешно, и неспешно проплывали в первичном бульоне наши предки, пока новые мутантные гены, жадные до «прогресса», не загорелись этой идеей так сильно, что изобрели половое деление клеток — мейоз. Они научились «комбинироваться» друг с другом новыми волнующими способами. То была своего рода «Камасутра», луч света в царстве амеб.

Разумеется, с изобретением «секса» пришлось тут же придумать и «смерть», чтобы аккуратненько избавляться от одряхлевших, асексуальных, никому уже не нужных носителей генов, иначе очень скоро возникла бы жуткая перенаселенность.

На секс в нашей жизни возложено очень многое. Хотя бы потому, что именно половой акт лежит в самой основе «любви». Это незатейливое действо мы окружаем радужной оболочкой так называемых чувств. Мы украшаем его этим роскошным гобеленом эмоций с миллионом узоров, сотканных из нитей нашей жизни, нашей надежды, нашей тревоги, нашей мечты. Почему-то этот до вульгарности примитивный акт носит у нас благородное одеяние.

В политической жизни организма секс — лишь бездумное удовлетворение потребностей пролетариата, но тут на сцену выходит любовь и все облагораживает своим присутствием. Любовь — это высокая драма, она романтична и трагична Она играет главную роль, она ввергает нас в пучины отчаяния, возносит нас в хрустальные сферы блаженства; именно этот сумбур возвышенных и бесхитростных чувств делает ее противоположностью простого инстинктивного побуждения выполнять замысел нашего истинного хозяина.

8

«Все немного серьезнее, Ультра»

ВАМ, КОНЕЧНО, ПОКА НЕ СОВСЕМ ЯСНО, ЧТО ПРОИСХОДИТ. Я утаиваю некоторые вещи, держу вас в напряженном ожидании. Пожалуй, для нас, книг, это только естественно, но это абсолютно недопустимо в тех искренних и доверительных взаимоотношениях, которые должны сложиться у нас с вами. Прошу прощения. Сейчас я все расставлю на свои места. Человек, который в метро попытался украсть меня у Миранды, Питер Перегноуз, он же Ляпис Лазурь, известный нам с вами как «Троцкий», был шпионом, сотрудником нашей военной разведки, секретным агентом.

Вернее, не совсем так. Собственно, на жаргоне Офиса его статус в табели о рангах обозначался как «полено», сокращенно от «полномочный наблюдатель» — секретный информатор и агент влияния, тайная связующая нить, одно из щупалец секретной службы, тянущееся в ту часть внешнего мира, где он живет и работает. Много лет назад, когда его «куратор» Крапп Маррена впервые на него вышел, Перегноуз от своей книжной жизни дошел до того, что вообразил, будто бы его вербуют для работы в гламурном мире международного шпионажа. Эта фантазия позволила Краппу эксплуатировать Перегноуза за мизерное жалованье, использовать его энциклопедические знания и многолетние связи в мире книг. Несмотря на весь свой хваленый интеллект, Перегноуз не позволял рассудочной логике развеять свои сны наяву, не хотел признать, что этим все и ограничивается, и никаких шпионских приключений у него не было и никогда не будет. Если ты вынужден красться на цыпочках, когда топчешь мечты других людей, то на собственную мечту даже дохнут боишься.

Итак, поскольку время до встречи еще оставалось, а никаких дел у него не было, Перегноуз, захватив с собой «житие» Миранды Браун, неторопливо, пешочком отправился в Офис, находящийся километрах в полутора к югу от Бонд-стрит на набережной реки Темзы.

Перейдя через аллею Мэлл, что тянется от арки старого Адмиралтейства к Букингемскому дворцу, можно сказать, из воды да в полымя, Перегноуз ступил на тропы парка Сент-Джеймс, вьющиеся среди зеленой весенней травки и рассыпавшихся желтой перхотью маргариток. Однако Питер Перегноуз решил пройтись по тропам парка Сент-Джеймс вовсе не ради их легкомысленной прелести. Он сделал это в ознаменование уже близкого, как он считал, события — присвоения ему за проявленную инициативу статуса полноправного «секретного агента». А этот общедоступный городской сад был, как уверяли все прочитанные Питером романы о секретных службах, парком шпионов.

* * *

Вообще-то, я очень люблю книги о шпионаже, о приключениях рыцарей плаща и кинжала, о тайном мире и двойной игре, где за каждым углом поджидает приз в виде пухлогубой красотки. По правде говоря, сотрудники современной военной разведки занимаются сексом в среднем только 1,2 раза в месяц, и случаи, когда они наяву встречают знойных красавиц, говорящих по-английски с иностранным акцентом, целиком относятся ко времени их двухнедельного оплачиваемого отпуска в Малаге или рекогносцировок на греческих пляжах. Ухватившись за газетное объявление «требуются менеджеры в отдел информации», они оказываются за унылыми канцелярскими столами, и единственное, что они видят на своей шпионской работе, — это скучные статистические таблицы, которые не имеют с реальной жизнью ничего общего, кроме самой этой неизбывной скуки. На самом деле, за исключением обеденного перерыва, когда они приходят в парк Сент-Джеймс, чтобы съесть свой злосчастный сандвич на свежем воздухе, делать им там нечего. Хотя парк этот — единственный свободный участок земли возле Уайтхолла — когда-то действительно был местом встреч всех работающих в Британии шпионов, которые не хотели, чтобы их подслушали, но не имели достаточно воображения, чтобы найти другое, не столь одиозное место.

Во времена славных лет холодной войны в Сент-Джеймсе и впрямь нельзя было чихнуть, не обрызгав при этом парочку-другую шпионов, тайно здесь встретившихся и разговаривающих вдохновенными сюрреалистическими фразами. На мосту через декоративный пруд, за кустами, на загаженных гусями тропинках по тысяче раз на дню можно было наблюдать это импровизированное «ожидание Годо», этот театр абсурда, где Эстрагон и Владимир[8] в модных дорогих костюмах, не до конца уверенные, признаваться друг другу или нет, разговаривают одновременно обо всем и ни о чем.

— Марионетка часто говорит о любви между рыбами.

— Да, пока с ним покончат, много вилок побывает в сердце зеркала.

— Да.

— Да.

— Так пойдемте же.

— Да, нам пора идти.

— Да.

Они не двигаются с места. Их ботинки увязли в гусином дерьме.

Кстати, в хлынувшем после окончания холодной войны потоке рассекреченной информации всплыло, что у русских еще с 1948 года под каждым кустом в Сент-Джеймсе было натыкано по «жучку», а каждый третий гусь, как бы он ни был хорош, умея изящно хлопать белыми крыльями и гадить зеленым пометом, представлял собой механическую подсадную утку со встроенной камерой. Англичане, в свою очередь, признались, что в парке Горького у них долго работал оперативник — лилипут, притворявшийся мальчиком в матроске и прятавший рацию в воздушном шарике. Они, впрочем, умолчали, что единственно ценный материал, добытый за двадцать с лишним лет парковых гуляний, сводился к донесениям о преступно быстром росте цен на русское мороженое.

Да, мое повествование чрезвычайно прибавило бы по части остроты и завлекательности, если бы сейчас в нем появился бесстрашный международный агент. Но настоящая жизнь редко бывает такой театрализованной, как пишут в романах, и я ничего не могу вам рассказать о таинственных незнакомцах, которые одеты в тропические полотняные костюмы, источают приторно-сладкие запахи ближневосточных лосьонов после бритья, хотя, судя по богатой растительности на лицах, никогда не бреются, и любят скрываться в ночном мраке, только для того чтобы внезапно выскочить и сверкнуть в лучах пробившегося из-за туч лунного света каким-нибудь смертоносным оружием. Сейчас я в лучшем случае смогу вам поведать лишь о невзрачном человечке, который похож на Льва Троцкого, источает аромат шпротного паштета, ищет старые книги для аукциона и носит скучное имя Питер Перегноуз. Однако я привнесу некоторой драматической напряженности в повествование, сказав, что с этого момента в нашу с Мирандой историю активно вмешивается английская военная разведка, хотя и в лице сотрудников подразделения с невразумительным названием «Отдел сдерживания», занимающегося какими-то там внутренними операциями.

Вы уже, вероятно, пришли к выводу, что «Ляпис Лазурь» и «Крапп Маррена» — слишком экзотические псевдонимы для сотрудников секретной службы Ее королевского величества. Они больше похожи на художественный вымысел, игру воображения, а я полагаю, что в подобных организациях воображение не в чести. Все верно, на самом деле они позаимствованы мною из довольно потрепанного каталога картин «Винзор энд Ньютон» за 1978 год, скучавшего в библиотеке и трогательно пытавшегося привлечь читательское внимание тем, что он падал с полки всякий раз, как кто-нибудь проходил мимо. В конце концов в один ненастный день какая-то милая старушка приобрела его на библиотечной распродаже, после чего, разорвав на страницы, набила бумагой свои отсыревшие меховые боты.

Хотя меня сверх всякой меры измучила любовь, любовь к Миранде, бывают моменты, когда я, несмотря ни на что, чувствую такую глубокую благодарность по отношению к ней, к вам, благодарность за то, что сейчас я здесь. Ведь стольким книгам даже вполовину не повезло так, как мне. Есть ведь и такие, кого никогда не читали, никогда не любили и даже ни разу не сняли с полки. Есть и такие, кому вообще нечего сказать.

Так вот. Причина, по которой мне пришлось придумать столь неправдоподобные псевдонимы, проста — все упирается в вопросы национальной безопасности. Ясное дело, название «секретные службы» звучало бы как-то очень уж по-коммунальному без словечка «секретные», придающего им хотя бы некоторый налет таинственности. Поэтому я считаю, что я не вправе поделиться с вами определенной информацией, которой — при моем-то всеведении — я, естественно, располагаю. Я ее придержу во избежание малейшей возможности как-то задеть государственные интересы — те самые, на которые многие шпионские романы ссылаются в оправдание своего элементарного невежества, — чтобы неизбежные санкции не смогли нарушить наш с вами спокойный и уютный тет-а-тет, точнее, tet-a-livre[9]. Не подумайте, будто я что-то от вас скрываю; если будете настаивать, я расскажу все, я — раскрытая книга в ваших руках; но кое о чем я умолчу ради вашей же безопасности. Право слово, есть такие вещи, которые лучше не знать. Если бы вы узнали кое-какие, пустячные, на ваш взгляд, подробности, власти предержащие рассматривали бы вас, любовь моя, как врага, завладевшего сверхсекретными сведениями. Жизнь многих людей оказалась бы под угрозой. А вы… скорее всего, было бы принято решение о «ликвидации». И все только потому, что вы прочитали что-то, что вам читать не полагалось. Ни за что на свете я этого не допущу, поэтому позвольте мне в дальнейшем называть наших «агентов» псевдонимами, которые устроят всех — названиями этих высокохудожественных, прямо-таки живописных красок.

* * *

Итак, пока Миранда всю вторую половину дня стояла за своим прилавком, чувствуя, что настроение ее никак не поправляется, тогда как она сама вполне поправляется, но в другом смысле, попросту толстеет и жиреет, а под ее прилавком пакетики, кульки и мешочки со сластями, наоборот, становились все тоньше, все изящней и стройнее; пока Миранда обливала и выжимала прокладки, совершенно без опасности для всех, кроме себя самой, в органах безопасности государственной обсуждались ее личность, ее жизнь и ее будущее, причем обсуждались людьми, о которых она знать не знала, которые даже формально не были ей представлены.

* * *

Так как я не имею права разглашать, в каком доме на набережной Миллбанк находится Офис, хотя это вполне мог бы оказаться дом номер 54, и на какой этаж поднялся Питер Перегноуз, хотя было там что-то от шестого этажа, может быть, цифра на стене; и не могу даже описать интерьеры, чтобы ненароком не проговориться, например, о грязно-сером цвете листов гипсокартона на стенах или о лампах безжалостного дневного света, незатейливо закрытых никелированными решетками; так как я не могу раскрыть вам все эти «секретные» подробности и не хочу вас оскорблять какой-нибудь правдоподобной ложью о темном потрескавшемся дереве скромного кабинета в стиле девятнадцатого века, об обитых красной кожей дверях и огромном письменном столе, за которым восседал Крапп Маррена; так как я считаю, что вымысел всегда неправдоподобнее, чем самая странная правда, то перенесу-ка я Офис куда-нибудь в совсем другое место, чтобы не было никаких недоразумений, никакой полуправды, и вы, любовь моя, не обвинили меня в том, что я пытаюсь вас запутать.

* * *

Итак, первое, что ощутил Питер Перегноуз, войдя в Офис, — волну влажного удушливого зноя, в котором он сразу покрылся обильным потом, начавшим стекать по лицу и козлиной бородке. Сначала заложило уши — визг, крики и вздорная болтовня обезьян, скрывающихся высоко в густых ветвях; рев, рык и завывания тысяч неведомых зверей внизу. Как они выглядят, Питер представить не мог, ясно было только, что животные эти велики, многочисленны, алчут человеческой крови, почему и притаились повсюду в засадах под прикрытием множества теней от решетчатого зеленого полога джунглей. Такие ужасы подстерегают каждого, кто вступает в Офис, не подготовившись должным образом к тяготам службы.

Опустив взгляд и осторожно ступая, Перегноуз следовал за босоногой туземной секретаршей с ее призывно проглядывающими сквозь травяную юбку стройными, мерно покачивающимися бедрами по извилистой тропинке, усыпанной опавшей листвой и усеянной птичьим пометом с отпечатками чьих-то ног, копыт и когтистых лап, по живому ковру из блестящих черных насекомых, теснящихся и даже громоздящихся друг на друга на своем буром пиршественном столе из хорошо унавоженного перегноя.

Секретарша постучала по пальме и отогнула огромный лист, приглашая гостя пройти на поляну, плотно окруженную головокружительно высокими стволами очень старых деревьев. С минуту Перегноуз недоуменно оглядывался, осваиваясь на этой поляне, подсвеченной изумрудно-зеленым светом, который просачивался сверху, через насыщенный хлорофиллом многослойный растительный покров. Крики обезьян и птичий гомон звучали здесь тише.

Крапп сидел за поваленным толстым стволом, опершись локтями на неровную замшелую кору и сложив ладони домиком. Седоволосый, под шестьдесят, голова крупная, нос багровый, видимо, от обильных возлияний. Шеи у него практически не было, зато дополнительных подбородков имелось больше, чем страниц в пекинском телефонном справочнике. В складках кожи терялся его амулет вождя — ожерелье из костей и зубов с пером попугая, по окраске выдержанное строго в цветах родного ему университетского флага.

Еще один человек сидел на пне в сторонке. Темноволосый, гладко выбритый, хорошо сложенный, лет тридцати. Перегноуз глянул на него несколько раздраженно, огорчаясь, что беседа не будет конфиденциальной. За самой пяткой Перегноуза проползла кобра, и он шагнул вперед с обычной благоговейной неуклюжестью, всегда овладевавшей им при беседах с «куратором».

— А, Ляпис, — произнес Крапп, жестом приглашая Перегноуза подойти поближе. — Вы пришли. Вовремя. Очень хорошо. Прошу, — и он указал на еще один пень, а Перегноуз согнал оттуда прикорнувшего мохнатого капуцина и уселся. Обезьянка, зашипев на него, скрылась в лесу.

— Вот что, — продолжал Крапп, стирая каплю пота с одного из своих подбородков, — давайте не будем отвлекаться, Ляпис. Вы сказали, в операции «Рабы любви» остались какие-то недоделки.

По пути Перегноуз успел составить целую речь. Как он обнаружил «ту книгу» в вагоне метро. Как он заметил штамп библиотеки и вычислил Миранду. И теперь именно ему, единственному, кто видел эту Браун в лицо, целесообразно будет дать задание следить за нею и выяснить, что она успела узнать, может быть, попутно соблазнив ее. Перегноуз встал и заложил большой палец за борт пиджака. Расставив для устойчивости ноги и приосанившись, начал свое обстоятельное повествование:

— Было еще раннее утро, когда…

— О, — перебил Крапп, — вы не знакомы с Ультрой ван Диком, — и указал перстом на симпатичного молодого человека, сидящего тихо, но, на взгляд Перегноуза, в слишком небрежной позе.

Перегноуз сухо кивнул молодому человеку и, поворачиваясь к Краппу, снова открыл было рот:

— Как я уже говорил, было еще…

— Ультра, — снова перебил Крапп, — назначен оперативным агентом по этому делу, так что докладывать вы должны ему.

Перегноуз с отчетливо слышным клацаньем зубов закрыл рот и еще раз взглянул на выскочку. Этой новостью Крапп сбил его с мысли, да что там, испортил весь торжественный день. Перегноуз резко, с размаху, сел на место. Краска сошла с его лица, глаза увлажнились, когда он так же резко вскочил — капуцин, вознамерившийся вернуться на свою кровать, висел у него на штанах.

— Я… Я… — залопотал Перегноуз, — я увидел ее в метро. У нее была книга из библиотеки Шепердз-Буша. Вот ее досье, Миранда Браун, получено из Центрального… — Обезьяна отцепилась, и он сел обратно.

Крапп снисходительно улыбнулся Перегноузу. Он терпеть не мог работать с «поленьями» и прочими дровами, потому что у них у всех проблемы с речью, и нужно с ними здорово понянчиться, чтобы вытянуть из них что-то дельное. Их нельзя отшлепать, им нельзя угрожать, их нельзя пытать, им нельзя поручать темные дела, их нельзя вернуть в первый класс разведшколы или посадить на гауптвахту; как источники информации они всегда были так пассивны и так по-детски горели желанием помочь, что он их на дух не выносил. Ему трудно было убедить себя, что информация, выданная не под страхом смерти или не в таком состоянии, когда нечто слишком большое засунуто в какое-нибудь слишком узкое отверстие, хоть чего-то стоит. Однако приходится мириться с современными методами.

— Вы знаете, как книга оказалась в библиотеке? — как можно ласковее спросил Крапп. — Меня убеждали, что все экземпляры были найдены и уничтожены.

— Да, были, вернее, это мы думали, что были. Пеннигрош знал, что мы его преследуем. Я думаю, он спрятал книгу в библиотеке до того, как мы его… э-э, достали. Вы ведь в курсе, что дерево легче всего спрятать в лесу? — И Перегноуз убил огромного москита, усевшегося ему на запястье.

— В самом деле, — закивал Крапп. — Так вы считаете, что где-то могут скрываться и другие неприятные сюрпризы?

— Не думаю. Мы проверили все крупные библиотеки. Он ведь проживал в Шепердз-Буше. Скорее всего, ему просто вдруг подвернулся удобный случай.

— Значит, та книга — единственный оставшийся экземпляр, единственный экземпляр на свете, кроме этого, — Крапп выдвинул из бревна ящик и достал мою копию, книгу, которая выглядела точно так же, как я, только немного почище и потоньше. Брат. А я-то чувствовала себя такой одинокой в этом мире.

Перегноуз кивнул, и только тогда Ультра ван Дик заговорил.

— Итак, — произнес он голосом, таким глубоким, что он раскатами отдался в джунглях, а где-то в поднебесных высях вспорхнула стайка зеленых попугайчиков. — Дело сводится к тому, чтобы изъять книгу?

— Нет, все немного серьезнее, Ультра, — сказал Крапп, вытерев руку о мох на стволе и спугнув семейство искавших там убежища уховерток. — Видите ли, хотя Пеннигрош был стопроцентным кандидатом в дурдом, у него развилась проницательность безумия. Основная идея его трактата о любви, будучи фанатической и крамольной, — Крапп почесал свой пухлый нос, — абсолютно верна. Как вы знаете, частью нашей работы в «Отделе сдерживания» является контроль за неразглашением определенных идей и сведений, которые могут подорвать авторитет власти, если станут известны всем. Книга сама по себе ничего не стоит, мы боимся высказанных в ней идей. И если эта мисс Браун с ними ознакомилась, она становится не менее опасной, чем сама книга. Пеннигрош как раз пишет о том, что идеи распространяются подобно вирусам — от одного человека к другому, так что мы и оглянуться не успеем, как весь мир уже будет вопить о «заговоре».

— Но ведь никто не верит в эти теории заговора, — заметил Ультра и, быстрее чем мог бы увидеть глаз, взмахнул рукой перед своим лицом, деликатно зажав между большим и указательным пальцами ногу пролетавшей мимо синей мухи. Муху он отпустил и вытер руку о набедренную повязку из леопардовой шкуры. Перегноуз ненавидел таких людей. Загар да мускулы, и наверняка сроду не дочитал ни одной книги. Да-да. Явно туповат.

Крапп заметил взгляд Перегноуза и решил развеять его сомнения.

— Ультра хороший парень. Ляпис. Он пришел к нам из Центра правительственной связи. Он немного занимался лингвистикой, знает восемьдесят пять языков и свыше трех тысяч диалектов. На его счету более двухсот успешно завершенных тайных операций, и, что самое примечательное, он может выпить больше меня. Самый подходящий человек для такого дела.

— Сим-салабим, сэр, вы слишком щедры на похвалы. И все же, как мы будем действовать?

Крапп Маррена повернулся к Перегноузу:

— Ну что, Ляпис? — спросил он, игнорируя тропического паучка, начавшего плести паутину между его кавернозным носом и верхней губой. — Как думаешь, если она прочитала ту книгу, может она исчезнуть?

Перегноуз поднял глаза:

— Исчезнуть, сэр?

— Да, известным образом. У нее есть кто-нибудь, кто ее хватится? Партнеры там, друзья, семья или еще кто-то.

— Нет. Постоянного партнера нет. Мать живет за границей, — ответил Перегноуз и только потом до конца осознал смысл вопроса. Он быстро добавил: — Но у нее есть подруга. Они работают вместе. Вот та может поднять шум.

— Ну что ж, — бросил Крапп, — всего-то на одного больше. От них можно будет избавиться одновременно. — Взяв досье и книгу, он помахал ими Ультре. Тот поднялся во весь свой рост и вразвалочку подошел к бревну Краппа. — Думаю, сначала нужно оценить обстановку. Немного понаблюдаем. Вступишь в контакт. Выяснишь, сколько она прочитала, что она знает. Надеюсь, рекомендации Отдела будут готовы завтра утром. Посмотрим, не удастся ли нам закрыть дело этим финансовым годом, не залезая в бюджет следующего. И еще, — добавил Крапп с холодным стеклянным блеском в глазах. — Если заподозришь, что Браун уже начала распространять материал, знай, что ты уполномочен принимать решения о ликвидациях с крайней предвзятостью.

Перегноуз с завистью посмотрел на Ультру. Ему-то никто и никогда не скажет, что он уполномочен с крайней предвзятостью принимать решения о ликвидациях.

Ультра сделал легкий поклон в сторону Краппа:

— Сим-салабим, мой дорогой друг и наставник.

Взяв досье и книгу, он повернулся и ушел с поляны, едва заметно кивнув Перегноузу.

Визг и крики обезьян усилились, будто их кто-то вспугнул, и они подняли тревогу, но тут Перегноуз увидел, что Крапп Маррена ему улыбается, и почему-то подумал, что тот испытывает к нему определенное уважение. Он понял, что улыбкой Крапп просит его принять свои поздравления — он справился с заданием, выполнил свой долг, спас нацию, и Крапп по-военному сдержанно благодарит его. Питер улыбнулся в ответ.

Крапп молча сидел за своим бревном, мучительно недоумевая, когда же до этого потного, самодовольно ухмыляющегося олуха дойдет, что ему пора отсюда уматывать.

Вертикаль страсти

Теория заговора

Если со строго научной точки зрения посмотреть на род человеческий, у нас только одно предназначение — спариваться. Мы представляем собой сложно устроенные агрегаты для обеспечения прогресса, идущего в наших чреслах. Но тогда, если единственная наша подлинная потребность — заниматься сексом (или есть, пить, жить, чтобы можно было заниматься сексом), то откуда взялась любовь? Почему любовь, сия мистическая, волшебная, экстатическая причина спаривания, так сильно связана с нашим главным предназначением в этой жизни? Каким образом любовь, с ее чувствами заботы, внимания, самоотверженности, со страстью, цветами, поэзией, сердечным трепетом, сплавилась в один слиток с нашим фундаментальным инстинктивным побуждением — плодиться и размножаться?

К этому я и перехожу.

Глава третья

«ПРОБА НА ПЕРЕЦ» В ПОЭЗИИ

Любовь, твердят поэты, — мальчуган,

Так не жалей же розг, не порть ребенка!

Сэмюэл Батлер (1612–1680). «Гудибрас», часть II, глава 1

ОТКУДА-ТО ОНО ДОЛЖНО БЫЛО ВЗЯТЬСЯ.

Само это понятие. Иллюзорная идея, будто бы некая компонента инстинктивного и совершенно естественного возбуждения в наших чреслах, стремления оставить после себя в мире свой генетический отпечаток, представляет собой самое настоящее, глубокое чувство. С какого-то момента род человеческий начал видеть в проявлениях естественной заботы особые эмоции, смятение разума, пароксизмы страсти. Каким-то образом, когда-то наши простые, вполне понятные позывы похоти переплелись с этой сложной, загадочной, сводящей с ума стихией, которую мы зовем «любовью».

Полагаю, я самым убедительным образом доказал, что в рамках строго научного подхода мы не вправе называть лимерентную «любовь» со всеми ее возвышающими, опаляющими, душераздирающими, судьбоносными аспектами биологически «естественной». Мы должны, следовательно, рассмотреть тот вариант, что любовь суть чисто человеческое изобретение, идея, передававшаяся из поколения в поколение.

Если эта самая любовь — не врожденное свойство человека, откуда же она взялась? Кто ее для нас состряпал? Когда, где, как и зачем? Какой алхимик и в каком тигле выплавил золото чувств из наших свинцовых инстинктов спаривания? Постороннему наблюдателю может показаться, что на эти вопросы нет ответа. Мол, даже если это правда, ответы наверняка давно затерялись в дымке тысячелетий. Я говорю: нет. Не затерялись. Единственная затуманивающая их дымка — это намеренно созданная дымовая завеса, не рассеявшаяся и по сию пору, поскольку существуют силы, заинтересованные в том, чтобы скрывать истину, не давать людям узнать правду. Мои изыскания привели меня к пугающему открытию: у тех эмоций, которые все мы испытываем, фактически существует иная, гораздо более зловещая причина их возникновения в нашей жизни. В чувствах, над которыми мы не властны, заинтересованы те, кто хочет получить власть над нами.

Изобретение «любви» — совсем не такое древнее событие, как считается. На самом деле, большинство из нас даже не подозревает, насколько близко оно к современной истории.

Так когда же? Да разве можно определить, когда появилась любовь? Кто составит историческую хронологию чувства? Но летописи любви мы можем прочесть в поэзии соответствующей эпохи. Стихи давно минувших дней свидетельствуют о силе тех чувств, которые они воспевают.

Если предположить, согласившись с многовековыми воззрениями большей части человечества, что любовь органически присуща человеку, то следовало бы указать на несколько строк из китайской поэзии, написанных почти четыре тысячелетия назад. В современном переводе «Древесной дыни» (ок. 1700 г. до н. э.) мы явственно видим слово «любовь»:

Она пришла ко мне с зеленой дыней,

Я дал ей серьги в виде змей.

Но не просто в дар ответный,

А чтоб навек скрепить любовь.

9

«А, тогда все понятно»

НЕ ВЗДУМАЙТЕ РАБОТАТЬ ПРОДАВЩИЦЕЙ. ИЛИ, ЕСЛИ уж ситуация у вас настолько аховая, что вы просто вынуждены на это пойти — а у большинства продавщиц ситуация именно такая, — постарайтесь, по крайней мере, закруглиться еще до обеда. Как скажет вам любой, кто стоял за прилавком, худшее время за всю смену, надир, то есть антизенит рабочего дня; самый тоскливый его час — это час последний. Дело не только в том, что вы устали, не только в том, что вы простояли на ногах восемь часов, что терпение ваше истощилось, что стрелки часов весь день останавливались подремать, а сейчас, кажется, уснули окончательно и, когда бы вы на них ни посмотрели, показывают, будто бы с предыдущего раза прошло никак не больше минуты; нет, последний час оказывается таким тяжким, превращаясь в чистилище для измученной души, главным образом из-за тех, кто заходит в магазин «после работы».

Это час, которого страшатся все продавщицы. Это час, когда входная дверь подрагивает от их испуганных взглядов. Чем медленнее тикают часы, тем больше в магазине нервных тиков. Как они придут? Ввалятся оравой или будут мотать душу по одному? Будут ли они кидаться, как ястребы на добычу, или рыться, как бомжи на свалке? Какого жертвоприношения они потребуют? На чем остановится их алчущий взгляд? Кто станет жертвой этих «налетчиков»? Это час, когда работающие за письменными столами, около ксероксов и под боссами, все, у кого есть «приличная» работа и «достойная» зарплата, внезапно ощущают потребность продемонстрировать продавщицам, сколько у человека может быть свободного времени и лишних денег. И всегда найдется один «налетчик», который набросится на самую беззащитную и безропотную страдалицу и будет приставать, придираться, надоедать, упрекать и нудить, пока наконец не погасят свет и охранник не укажет ему на выход.

Для слабых и изможденных обитательниц Второго этажа, проведших день в нервной дрожи перед ужасами этого долгого часа между пятью и шестью, такие «налетчики после работы», с их свободным временем и лишними деньгами, были, прежде всего, болезненным напоминанием о том, что сами они — хранительницы священного огня розничной торговли, выдвинутая на передовой рубеж пехота капитализма — все, все до одной слишком много работают и слишком мало за это получают. Кроме, конечно, Барри, который лучше бы вообще палец о палец не ударил.

* * *

Это был один из критических дней для искусства демонстрации впитывающих прокладок, но Миранда его пережила. Она стояла и смотрела, и не плакала. Она смотрела в спину Мерсии, а Мерсия коварно флиртовала с юнцами из «Мужской одежды». Миранда взглядом прожигала дыры в спине Мерсии. Смотрела, почти не мигая, как будто бы именно в следующий момент Мерсии придет в голову оглянуться на нее. Но Мерсия ни разу не оглянулась.

Миранда постаралась оттянуть миг окончательного опустошения последней коробки конфет. За счет предельно экономного потребления ей удалось увеличить срок расходования этого ресурса до двух, едва ли не трех минут. Последующие мрачные часы оживлялись только походами за табличку «Для леди». Внутри святилища Миранда возлагала два пальца на миндалины, совершая над собой эту казнь египетскую, чтобы ускорить исход избранных шоколадок, освободить их от угнетения в плену своего негостеприимного желудка. Затем, быстро освежив дыхание, со слабой улыбкой на раскрасневшемся лице она возвращалась за прилавок и снова вперяла свой взгляд в спину Мерсии.

В пять минут шестого вторжение началось. Тревожный шепоток пробежал от прилавка к прилавку, и затравленные взгляды опасливо обратились в сторону вошедшего хищника. Кто станет добычей, кто падет первой жертвой? Особа, которую можно было бы назвать весьма юной, если бы она не выглядела еще моложе в своем темно-синем деловом костюмчике с похожими на блюдца пуговицами, мягко растворила стеклянную дверь и незаметно подкралась к «Перчаткам и шарфам». Безмолвная, как статуя Командора, она выросла перед прилавком, где продавщица невинно разглаживала пару кожаных перчаток. На мгновенье повисла мертвая тишина, потом хищник выпустил когти.

Вытягивая из своей сумочки шарф от Гермеса, особа зарычала:

— Как, по-вашему, это называется?

Продавщица, испуганно обернувшись и выронив от неожиданности перчатки, затрепетала ничуть не меньше, чем бледно-зеленый «возврат», которым налетчица яростно размахивала перед ее побледневшим липом.

Другие хищники навострили уши, они уже потихоньку рассредоточились по всему Второму этажу, высматривая добычу, а сейчас почуяли запах первой крови. И началось.

Перед прилавком Миранды выстроилась целая клавиатура однотипных секретарш, жаждущих воочию узреть чудеса кровоадсорбирующей системы. Во время демонстрации они часто хихикали и фыркали, а потом с наслаждением принялись задавать идиотские вопросы.

— А почему она голубая? У меня не голубая, — заявила одна, и все согласно закивали.

— А тут написано, что в природе они разлагаются без ущерба для среды, значит, они могут разложиться у меня в трусиках? — спросила другая, и все захихикали.

— Только вместе с трусиками, если ты сама разложишься. Прямо на столе в среду, — добавил кто-то сзади. И все так и прыснули.

— А что, если я не ношу трусики? — спросила девушка, чуть-чуть слишком волосатая для современного этапа эволюции. В этот момент они засмеялись прямо-таки истерически, но Миранда уже не обращала на них внимания. Она просто смотрела на Мерсию и повторяла рутинное:

— Любите играть в теннис? Или предпочитаете водные лыжи?

Она ухитрилась облить синей краской парочку самых настырных и заодно парочку невиновных, в самом деле собиравшихся купить у нее специальную упаковку прокладок, гигантский тюк с многолетним их запасом, дававший возможность выиграть приз — поездку на Багамы (на упаковке красовались изображение белоснежного корабля и надпись: «Прокладка курса: все на Багамы. Купите упаковку прокладок, большую, как этот лайнер»).

Годы и века последнего часа Миранды медленно уходили, а клавиши на клавиатуре с хихиканьем сменяли одна другую и с хихиканьем же исчезали. Затем, где-то в канун Нового года, когда минутная стрелка на часах Второго этажа приблизилась к двенадцати, по клавиатуре секретарш пробежал шепоток. К ним присоединился незнакомец; он был явно не из их стаи, и все повернулись…

* * *

Стоп, стоп, стоп!

Прекратить сию же секунду!

Ведь я не смогу этого сделать, просто не смогу. Вот он приблизился, этот миг, страшивший меня с самого начала. Мне удавалось оттягивать его, откладывать на потом, задерживать, тянуть резину, вдаваясь в лирические отступления, расписывая и комментируя каждую секунду того дня из жизни Миранды. Резина тянулась и тянулась. Зачем, спросите вы? Потому что я боюсь. Я в ужасе перед этим мгновением, следующей секундой истории моей любви. В этот момент резинка должна лопнуть, а, лопнув, она всегда больно бьет по тому, кто ее тянет.

Мое предисловие растянулось до сорока с лишним тысяч слов, и все только для того, чтобы подольше не подходить к этому мгновенью. Вы узнали от меня, что это история любви, моей горячей любви к Миранде, и вы узнали, сколько в Миранде было нерастраченной любви, как она жаждала любить и быть любимой, но вы до сих пор ничего не слышали от меня о том, кого она любила.

Вплоть до этой самой секунды, примерно без пяти шесть, Миранда любила:

— свою мамочку;

— свои лодыжки;

— иногда своего тушканчика Калибана.

Но эта секунда все изменит. Всего за секунду ее мир, ее жизнь, ее чувства преобразятся. За какую-то шестидесятую долю минуты сердце ее помчится вскачь, она влюбится, и мне просто не хочется признавать, что такое вообще могло произойти.

От случайно перехваченного взгляда сердце ее затрепещет, и с этого момента она будет терзаться мыслями о любви, всегда мучительными.

Я даже не знаю, сумею ли я рассказать вам об этой единственной секунде, принесшей столько страданий. Какими словами описать мне эту сердечную катастрофу? Слова могут только порхать вокруг подлинных чувств, но не могут осилить всю их тяжесть. Им никогда не передать ту ужасную боль подлинного чувства, которая меня терзала. Я ее любил, а она полюбила другого. О, как мне хотелось увидеть, отыскать хоть какой-то признак ее любви ко мне, малейший намек на чувства, единственное указание на ее привязанность ко мне, самые призрачные следы взаимности. Ни-че-го. В ту секунду мне стало окончательно ясно, что моя любовь — неразделенная. Несчастливая. А кто несчастен в любви, несчастен в жизни.

Я для нее — никто и ничто.

Боже.

Но меня связывает обещание. Моя клятва, что я расскажу вам обо всем, ничего не утаив. Чтобы доказать мое уважение к вам. Мою любовь. Раскрытая книга.

Мне нужно найти в себе силы говорить сейчас, иначе я, может быть, никогда не заговорю снова. Никогда снова не полюблю по-настоящему. Не будет ли так легче? Не столь мучительно… Но если я не расскажу об этом сейчас, мне придется всегда запрещать себе быть самим собой и всегда носить этот камень на сердце. Спаси и избави.

Не может быть, что срок уже настал. Вот бы еще несколько глав. Еще несколько тысяч слов, невинных замечаний о лондонской жизни, о мире международного шпионажа. Я знаю отличный анекдот о двух монахинях и жемчужном ожерелье. Кажется, я даже смогу вспомнить еще несколько строк из трактата профессора Пеннигроша:

«Несмотря на такие явные свидетельства, суть дела сильно затемнена из-за того, как мы воспринимаем любовную поэзию сегодня. Наши переводы, наше современное понимание определенных слов и выражений пришли к нам от многих поколений переводчиков, живших после».

Нет.

Нет.

Вы меня отвергнете. Вы разорвете нашу связь и нарушите наше молчание вздохом разочарования. Вам не хочется заставлять меня говорить, вы для этого слишком добры, слишком чувствительны. Вы не хотите увидеть, как разорвется мое сердце. Если бы только…

* * *

…посмотреть на этого человека. Он был таким высоким, таким темноволосым и таким симпатичным, какими и должны быть все высокие, темноволосые и симпатичные незнакомцы. Спокойно и строго, неприступной скалой над волнами, высился он среди потрясенных, раскрывших глаза и рты девиц.

Его пальто из темно-синего кашемира, облегая его широкие плечи, устремлялось с этой немалой высоты вниз, едва ли не до самого пола. Между раздвинутыми полами пальто показывался левый борт костюма, который всем своим видом указывал, что мог быть сшит только на заказ, тем самым доказывая, как несказанно богат его владелец, ни в чем себе не отказывающий и привыкший приказывать. По своей неброской элегантности этот темный добротный костюм не имел себе равных с тех пор, как Бог предупредил Ноя, что возможны осадки. Из ожерелья ослепительно белого воротничка и галстука в мелкую полосочку вырастала колонна загорелой шеи с мощно очерченными валиками сухожилий по бокам. Шея подпирала квадратную нижнюю челюсть, твердая волевая линия которой с абсолютной определенностью говорила: «прямодушный, но крутой». У него были широкие сильные скулы, словно не до конца раскрытые двери, словно половинки врат рая, между которыми проступали неземные красоты его лица. Рот, широкий, улыбчивый, с губами не тонкими, не поджатыми, но и не оттопыренными, неяркого красного оттенка. Тонкий нос с горбинкой, одновременно аристократичный, но и не умеющий аристократически-презрительно морщиться. Выше были брови, такие же черные, густые и лохматые, как и его волосы, небрежно взъерошенные. А под бровями — озера безмятежности, темно-зеленые оазисы спокойствия. Его глаза. Такие глубокие. Глубокие и очень-очень ясные.

В ту секунду он стоял там, а Миранда по-кавалерийски лихо вращала над головой «защитой для трусиков», и на мгновение ей показалось, что его должны звать мистер «Мальборо», «диетическая кола», «американская смесь», но сейчас, по сравнению с этой мечтой, ставшей явью, даже мужчина «Милк трей» выглядел бы сосунком «Милки бар».

Она ощутила это. Удар, толчок, тихий взрыв, всю канонаду любви. Да, кровь прилила ей к вискам и зашумела в ушах, по телу прошла истома, ключицы заныли, словно не в силах больше выносить эту тяжесть в груди. Да, ее дыхание стало прерывистым и учащенным, да, в ту секунду Миранда обнаружила у себя все симптомы любви с первого взгляда. Она осознала, насколько беспомощна, и поняла, что должна безотлагательно защитить себя, если не хочет окончить дни свои в слезах, горюя о себе и своей неудавшейся жизни.

План А: игнорируй его. Смотри в другую сторону.

Но она не могла вспомнить, когда так близко видела красивого мужчину, а этот был именно красавцем, причем неотразимым. Вспомнить она не могла потому, что, как правило, не смотрела на красивых мужчин, ведь и они, как правило, не смотрели на нее. Но он стоял здесь, красавец-мужчина, и смотрел прямо на нее, и его глаза сияли улыбкой и как бы втягивали ее в себя, так что дух захватывало.

Миранда ощутила головокружение, легкую дрожь, сердечный трепет и постаралась найти запасной план.

План Б: каждый играет в своей лиге. Подобное тянется к подобному, ты встречаешься с людьми, которых заслуживаешь, с людьми, подобными тебе. За исключением тех случаев, когда фигурируют немереные деньги и вдруг оказывается, что люди чрезвычайно красивые имеют что-то общее с людьми до крайности безобразными. Но Миранда была убеждена, что в ее случае, когда красота и деньги в таком дефиците, все возможные кандидаты принадлежат либо к ее собственной лиге, либо к одной из высших. А это видение, этот ангел, этот идеал мужчины вне всяких сомнений принадлежал к абсолютно высшей лиге. Это ясно.

Но в ту долгую секунду даже презрение к себе не смогло дать Миранде сил для самозащиты. А он не уходил, он все стоял, искренне и приветливо смотрел на нее и, что хуже всего, выглядел так, будто она действительно чем-то его привлекала. Такого просто не бывает. Ничто из прошлого Миранды не могло подготовить ее к этому моменту.

Утратив твердую опору вероятного и вступив на зыбкую почву невероятного, попросту невозможного, ее рассудок отчаянно цеплялся за любое объяснение, способное вернуть ее в реальность, указать на какой-то изъян в этом солнечном боге, который взошел над горизонтом ее души, воспламенив утреннюю зарю страсти, и, несомненно, с той же стремительностью исчезнет в гаснущей вечерней заре, ввергнув Миранду в пучину ночной тьмы и отчаяния.

Невозможно влюбиться с первого взгляда. Невозможно и все. Помимо всего прочего, это так старомодно. Все это было хорошо в прежние времена, когда трудно было встретить кого-то, о ком бы ты ничего не слышал, когда были все эти круги общества и сплетни. У него наверняка тысячи девушек. Наверняка он ценит их не больше чем вечернюю газету и точно так же, скомкав, выбрасывает утром. Такие мужчины ничем себя не связывают, даже недолгими романами. Дежурные женщины на каждый день недели, на каждый день года. Ты только посмотри на него, у него их не может не быть. А если все же нет, то это очень странно. Да что там странно, просто очень подозрительно. Да что там подозрительно, если тогда с ним все ясно. Боже, наверное, так оно и есть; вот почему на всех этих девушек он смотрит без всякого интереса. Мерсия сколько раз говорила, что такой заскок бывает как раз у самых лучших, самых красивых мужчин. Но нет, даже этот образ ему не впору. Должно быть, с ним что-то еще хуже, и он совсем ненормальный, питается тиной, коллекционирует волоски из подмышек знаменитостей. Берегись, Миранда, оторви свой взгляд, здесь тебя ждут только разочарование и отчаяние, потому что такие мужчины никогда не западают на девушек вроде тебя. Но он улыбался, и все было тщетно.

Миранда уже скребла по всем сусекам, пытаясь отыскать хоть что-нибудь, что могло бы отвратить ее сердце, спасти ее от агонии одиночества, когда он уйдет, что он наверняка сделает, как все эти мужчины. Наверно, у него спина волосатая и ноги вонючие, и весь он липкий от пота. Постой-ка, постой. Он смотрит на демонстрацию гигиенических прокладок, разве это нормально? Должно быть, он все время обделывается, у него хронический понос, геморройные кровотечения или, еще хуже, он покупает прокладки для своей девушки, нежная любовь к ней помогает ему преодолеть смущение. Миранда изобретала для него скрытые и явные дефекты, но он по-прежнему стоял перед ней, прекрасный как бог, смотрел на нее чистым, открытым и искренним взглядом, и ничто, ни единая капля из бочек дерьма, которым Миранда его поливала, к нему не прилипла.

* * *

Все это за одну секунду. Шепоток стих, а Миранда стояла, как ледяная статуя с пытающим внутри костром. Она застыла в прежней позе — рука со свисающей прокладкой воздета над головой, изумленный взгляд, рот приоткрыт, — не очень отличаясь от остальных девушек, за исключением, конечно, гигиенической прокладки.

Осознав произведенное им на окружающих впечатление, незнакомец тактично извинился, попросив не обращать на него внимания. И все принялись старательно его игнорировать, словно кремовый торт в диетическом клубе.

— Мне уйти? — засомневался он, показав рукой на дверь и слегка наклонив голову в ту же сторону, но все они услышали только волшебную мелодию его бархатистого голоса, мелодию, которая словно бы эхом повторяла саму себя. Миранда и прочие девушки тихонечко, не отрывая зачарованного взгляда, покачали головой. Потом Миранда как во сне повела свою демонстрацию по накатанным рельсам к победному концу. Она даже не смотрела на Мерсию. Мерсия была от нее за тысячу миль. Кто вообще такая Мерсия?

* * *

Свет на Втором этаже мигнул, подсказывая, что пора закрываться. Ближе к концу демонстрации девушки одна за другой начали тихо испаряться — никакой красавчик не мог удержать их до того рокового момента, когда показ товара сменится предложением его купить. Но незнакомец смотрел до конца, и когда Миранда подняла свой гигантский тюк, у прилавка остался он один.

— Спасибо, — сказал он. — Но на самом деле я ими не пользуюсь.

И улыбнулся широкой улыбкой, выгодно подчеркнувшей твердость его невероятно твердой челюсти.

Скажи что-нибудь. Ответь ему, дурочка.

— А может, может быть, — залепетала Миранда, — для вашей девушки?

Но он лишь отрицательно покачал головой.

Что означает этот твой жест? Нет? Что нет? Нет, у тебя нет девушки? Нет, она пользуется тампонами? Нет, этот идеал красоты так совершенен, что у нее не бывает месячных? Что? Что ты хотел этим сказать?

— Я просто хотел, — продолжил незнакомец, — увидеть этот товар в действии, узнать, как все это выглядит на самом деле.

Миранда молча смотрела на него.

— Нет, я, конечно, имею в виду — не в буквальном смысле…

Миранда все смотрела.

— Торговля, — сказал он, как будто это все объяснило, хотя ничего это ей не объяснило. Он глядел на нее с надеждой увидеть проблеск понимания в глазах, кивок «ну, конечно», вспыхнувшую за нею неоновую надпись «а, тогда все понятно», но ничего не увидел. Она по-прежнему просто стояла и смотрела на него. Он подумал, что с тем же успехом мог бы сказать: «торгуем рыбой»[10], рыбка все равно не клюнула. Он переступил с ноги на ногу, соображая, не поздно ли сменить наживку.

— Я работаю на бирже, — произнес он. — Моя компания… мы собираемся купить большую партию вот этого, — он указал на тюк в ее руках.

— Так в чем же дело? — ожила наконец Миранда. — Вы можете купить его целиком за два фунта.

О, нет, нон, нихт. Никто не любит острящих дурочек.

— Нет, мы покупаем их прямо на Маврикии, у производителя. Мне просто нужно было посмотреть, как этот товар продается. — Помолчав, он глянул на флюоресцирующие лампы. — Обычно я не хожу на демонстрации гигиенических прокладок.

Разве может такой красавец даже на мгновенье утратить уверенность в себе? Это абсолютно не соответствует его имиджу. Он для этого слишком совершенен.

— Смотрите, — сказал он, с некоторым облегчением указывая на дверь, где охранник нетерпеливо притоптывал носком ботинка, — нас выгоняют. Спасибо за демонстрацию товара. Вы очень… у вас очень хорошо получается. Я бы обязательно купил. Я имею в виду, если бы я ими пользовался.

Так и есть. Что-то многовато вывалено на витрину смущения, неуклюжести, заикания, оправданий, неуверенности и прочего. Миранда на это не купится. Англичане бывают такими только в плохих американских фильмах.

— Итак, вы увидели все, что хотели? — спросила она, стараясь вложить в вопрос капельку высокомерия.

— О да, — улыбнулся он. — Даже больше. Много больше.

Он повернулся, и все поплыло. Миранда рывком ухватилась рукой за прилавок, чувствуя, как судорога проходит сверху вниз по телу, и подумала, что только брякнуться в обморок ей не хватало.

«Больше». Это должно что-то означать. Миранда поняла, что время опять замедлилось. Он уходит. Не уходи. Он, кажется, прошел уже шагов пять. Скажи что-нибудь, пока он не исчез. Шесть. Лови момент. Семь. Сейчас. Восемь. Возможности не подворачиваются, их создают. Девять. Не в твоей лиге. Десять. Забудь об этом. Сил нет. Он дошел до «Трикотажа» и повернул к выходу. Не уходи. Просто не уходи. Скажи ему что-нибудь. Хоть что-то.

— Не уходите, — крикнула она вслед. О да, очень умно. Очень находчиво. А сколько очаровательной непосредственности.

Но все же он остановился и обернулся, и смотрел на нее.

— Я просто хотела узнать, — медленно произнесла она, стремительно соображая, — имеете ли вы дело с одиночками… в смысле, не с компаниями, а с отдельными людьми, по вопросу инвестиций. Понимаете, просто у меня никогда не было знакомого брокера на бирже.

Прозвучало до ужаса глупо, но Миранда изо всех сил старалась держаться так, будто она весьма и весьма состоятельная дама, а, скажем, рекламой гигиенических прокладок занимается из чистой эксцентричности.

Он вернулся к прилавку и, достав из кармана белую визитную карточку; протянул ее Миранде. Подумав, что, выйдя из-за прилавка, она обязательно рухнет на пол, Миранда не сдвинулась с места, лишь вымученно улыбалась. Он положил визитку поблизости от ее руки на прилавок, где она сразу начала намокать в лужице голубоватой жидкости.

— Это не официально, — сказал он, — но если вам понадобится мой совет…

Миранда взглянула на карточку. Пальцы, которыми она вцепилась в край прилавка, побелели. Кости в ногах растворились, весь остаток жизни она будет передвигаться на полусогнутых, как будто танцует румбу.

— Благодарю вас. Я позвоню своему бухгалтеру. Может быть, мой секретарь свяжется с вашим.

Он ушел, и она не могла бы с точностью сказать, когда он исчез из поля зрения. Но исчез. Где-то среди пальто и шляп. Через минуту его уже не было. Откуда-то доносился визгливый голос Налетчика: «Я хочу видеть администратора».

Миранда посмотрела на карточку, теперь голубую и мокрую. «Фердинанд Ксавьер», гласила она, «коммерция, Чейст Манхэттэн банк». И еще там были номера телефонов, разглашать которые с моей стороны было бы чересчур уж мелочно и злопамятно.

Вертикаль страсти

Теория заговора

При чем тут, ради всего святого, дыни и змеи? И удвоение отверстий — в ушах и в серьгах? Даже выпускнику средней школы ясно, что за «любовь» описывается в этом стихотворении. Это не пленительное, глубокое, сводящее с ума, очищающее душу, вышибающее слезу чувство из романа Это похабщина в чистом, природном виде. Это сексуальная символика бартерного обмена, как при проституции; мужчина и женщина хотят скрепить союз своих эгоистичных геномов. Конечно, там был не просто дар ответный, там был секс. Это похоть, подвергшаяся искаженному, тенденциозному переводу на наш язык.

Хотя я сам не выношу, когда в аргументации надерганы библейские цитаты, среди них, тем не менее, встречается один из самых древних примеров любовной поэзии, песнь, написанная ранее III века до нашей эры.

Песнь песней Соломонова

Пусть целует меня поцелуями уст — ведь

любовь твоя лучше вина.

Среди всех ароматов твоих мазей душистых

благоуханнее имя твое, вот поэтому

девы и любят тебя.

Помани — побежим за тобою: царь

в чертоги меня ведет.

Мы найдем свое счастье в тебе, мы

запомним — любовь твоя лучше вина:

высока и крепка она.

Мы видим, что данные строки пропитаны влажной, текучей чувственностью, тут и вина, и духи, и поцелуи; любовь, навеянная плотскими утехами. Опять мы сталкиваемся с тем, что это не любовь, а секс И мы вынуждены признать, что слова «любовь», «агапе», «охев» означали тогда совсем другое.

Обосновать это мы можем с помощью процесса сведения к минимуму. Обычно после данного процесса мало что остается. Но это именно то, для чего он и предназначен. Поэтому можно сказать, что благодаря подобным манипуляциям мы в некотором роде получаем максимум из того, что хотели бы получить. Кажется, здесь необходимы пояснения. Сведение к минимуму редко приносит нам какие-либо приобретения. За исключением самогоноварения, кремации и липосакции. Для древней любовной поэзии сведение к минимуму осуществляется элементарно, за счет педантичного применения «Перцовой пробы Пеннигроша». Это литературный метод, разработанный мною для выявления современных искажений в переводах любовной поэзии. Как мне ни больно кромсать великое произведение, в интересах истины я должен везде заменить импозантное слово «любовь» гораздо более приземленным и сексуальным словом «перец».

Пусть целует меня поцелуями уст — ведь

перец твой лучше вина.

Среди всех ароматов твоих мазей душистых

благоуханнее имя твое, вот поэтому

дев и влечет твой перец.

Помани — побежим за тобою: царь

в чертоги меня ведет.

Мы найдем свое счастье в тебе, мы

запомним, что перец твой лучше вина:

он высокий и крепкий.

Теперь, вероятно, мы можем понять, что означало слово «любовь» в древности. Нет сомнений, что применительно к древней поэзии, которую мы обычно знаем в переводах эпохи романтизма и позже, моя «Проба на перец», как языковая игра, стоит (корректору: на всякий случай правильно поставьте ударение! — П. П.) свеч (корректору: не «свечей», тем более не «свечой»! — П. П.).

Обращаясь к античности, мы не можем игнорировать «Пир» Платона, его прославленные философские диалоги о любви. Здесь, как это характерно и для всей классической культуры, внимание сосредоточено на эротическом, а не романтическом аспекте любви. «Любовь», о которой пишет Платон, правильней понимать как возвышение от «животного» секса к божественному. Однако при таком противопоставлении сам акт и чувственность в обоих случаях идут впереди чувств и заботы о благе любимого существа.

10

Подрагивая, раскачиваясь и сплющиваясь

У Пандоры ларчик был,

Заглянуть в себя манил,

Заглянула — отшатнулась:

Гурьба на белый свет

Болезней, скорбей и раздоров

Из ларчика взметнулась

Шустро.

Причиной стала та Пандора

Несчастий полного набора.

В ларце их больше нет,

Там пусто.

Но что там брезжит в глубине?

Надежды искорка на дне…

НАДЕЖДА, ГОВОРЯТ ЦИНИКИ, ЭТО ВЕРА ТЕХ, КТО НЕ хочет подумать как следует. Наш мир в самом деле очень жесток, если лишь эту непрочную нить бросает вместо спасательной веревки тем, кто тонет в его безумии и злобе; здесь всю жизнь можно потратить на борьбу за существование, всю жизнь прожить в ожидании лучшего. И все же, полагаю, если уцепиться можно лишь за тонкую хрупкую веточку надежды, то лучше держаться за нее, чем выпустить ее из рук и тонуть в черной пучине отчаяния.

Просто-напросто Миранда, моя любовь, полюбила другого. Так бывает, теперь я это знаю. С ней самой это случалось чаще, чем она была в силах забыть. Но почему бы мне тогда было просто не перелистнуть эту страницу? Не растоптать свои чувства, отделавшись малой кровью? Зачем терзаться любовью к тому, кто тебя не любит?

Нет, не подумайте, что мне слишком больно докапываться до моих побудительных причин, но ведь любовь не знает логики: это чувство, а чувства отрицают рассудок.

Она не покинула меня.

Она всегда брала меня с собой.

Она была прекрасна.

Иногда мне удавалось рассмешить ее.

Может быть, этого было достаточно.

И она давала мне возможность понять, как много я для нее значу. Она заботилась обо мне; по крайней мере, так мне казалось. Может быть, это было мне внове. Может быть, причиной была моя влюбленность в состояние влюбленности. Может быть, это вообще было что-то неизъяснимое.

Может быть, я просто влюбляюсь в каждого, кто в самом деле прикоснется ко мне, раскроет меня. Сейчас все идет к тому, что мне уже не хватает ваших нежных касаний, я тоскую по вашим рукам, когда они не ласкают меня. Что бы ни побуждало меня любить ее, несмотря на всю боль, горечь, муки, разрывающие сердце… помните, кроме этого всегда остается еще и надежда. Тогда мы были с Мирандой в одинаковом положении, мы одинаково цеплялись за свои тонкие хрупкие веточки.

* * *

К моменту, когда в ногах Миранды восстановилось кровообращение, жидкость с намокшей визитки Фердинанда просочилась сквозь тонкую ткань нагрудного кармана ее блузки и окрасила левую чашечку бюстгальтера в бледно-голубой цвет. Вытерев прилавок и выкинув стопку бесславно израсходованных на это дело прокладок, Миранда, по-прежнему ошеломленная произошедшим, побрела в гардероб. Ощупывая карман блузки, чтобы лишний раз убедиться, что это был не сон, она не глядя толкнула дверь и налетела на Мерсию.

Те мистические торсионные поля, благодаря которым на роскошные формы сирен не распространяются законы обычной земной гравитации, подобны до предела сжатым пружинам или колышкам пинбола, способным со страшной силой отбрасывать назад слегка коснувшиеся их стальные шары. Поэтому, когда Миранда налетела на Мерсию, после соударения и сотрясения ее катапультировало от буферов ее пневматической оппонентки с перегрузкой, знакомой разве что пилотам истребительной авиации да посетителям, рискнувшим отведать фирменное блюдо номер 23 во «Дворце карри» на Аксбридж-роуд.

Миранда, которая все еще плохо держалась на ногах, довольно сильно ударилась о дверь, а дверная ручка поставила ей синяк на пояснице. Кроме того, острый наконечник этой стальной ручки ухитрился попасть в щель между едва не оторвавшейся утром пуговицей юбки и верхом молнии.

Миранда рванулась прочь от двери, чтобы гордо выпрямиться и сделать вид, если, конечно, удастся, что все так и было задумано и для нее в порядке вещей перемещаться по раздевалке зигзагами, отскакивая от дверей и стен, словно бильярдный шар или теннисный мячик. Она имеет полное право, если ей так хочется, выглядеть круглой идиоткой и биться обо что угодно.

Однако, декларируя эту хартию свободы воли бильярдных шаров, Миранда услышала стук упавшей на пол пуговицы и зловещий треск зацепившейся за дверную ручку молнии. Глядя на скачущую по полу пуговицу, она почувствовала, что юбка соскальзывает с бедер. Схватившись за пояс, чтобы сложным твистоподобным движением ввинтить себя обратно в юбку, Миранда затем расправила грудь и посмотрела на Мерсию примерно с таким же превосходством, с каким мог бы смотреть на быка матадор, обнаруживший в ножнах вместо шпаги зубочистку.

Миранда и сама понимала, что желаемое впечатление, будто бы она давно хотела исполнить эту индейскую пляску, создать уже вряд ли удастся, но самолюбие не позволяло ей отступить.

Мерсия смотрела на нее без улыбки. Выросшая в сельской части Англии, она прекрасно знала, что подруг на хутор в Ковентри не посылают, и потихоньку начинала сожалеть, что сегодня так обошлась с Мирандой.

— Ранда, — сказала Мерсия, — я просто хотела… я подумала, что я… ну, может быть… — и умолкла.

— Нет. Пожалуйста, — выразительно ответила Миранда. — Я знаю, что я… — еще одна пауза.

— Нет, дело не в тебе. А просто в том… — вдруг перебила Мерсия.

— Послушай, я не знаю, могу ли я. Ты понимаешь. Ой. Просто сейчас.

— Да, понимаю. Но тогда. Разве нет? Хотя. Я имею в виду. Когда?

— Нет, ты права. Мне больше ничего. Ты же понимаешь. Хотя. Ну, ты знаешь.

— Похоже. Я имею в виду, если уж все так. Ладно, если ты собираешься.

— Мерси, я не знаю. Просто мне так кажется. Ты же знаешь.

— Да, знаю.

— Да.

Какое облегчение, что все это было высказано! Они обе выдавили из себя по улыбке полного взаимопонимания и быстро повернулись к своим шкафчикам, радуясь, что, по крайней мере, нашлись нужные слова, что их логика была неопровержима, не искажена эмоциями и что обе они отстояли свою позицию, не дрогнув под тяжестью доводов собеседницы.

* * *

Найдя завалявшуюся на дне шкафчика шпильку для волос, Миранда, как смогла, заколола юбку сзади и с сумочкой и курткой в руках двинулась к служебному входу, оставив Мерсию поправлять прическу, макияж, бретельки и прочие чудеса декоративной архитектуры.

Ввиду крайне деликатного и где-то даже излишне податливого характера шпилек для волос, Миранда, не желая оказывать грубый нажим, постаралась шагать с легкостью эфирного создания, как ходили дамы в костюмных фильмах, пока не выяснилось, что от колыхания при ходьбе грудей актрисы подскакивает рейтинг у телезрителей. Миранда по-старому скользила; она царственно выплыла на людную улицу.

Небо над домами было ясным и все еще довольно светлым, хотя закатное солнце понемногу начало окрашивать город в цвета багрянца. Ветер решил на время притихнуть и только слегка трепал подолы юбок и штанины, удовлетворившись игрой с шуршащими на тротуаре пакетами, которые закручивал в веселые стайки, устраивая бал-маскарад. Дурачась, он засыпал глянцевые влажные собачьи кучки конфетными фантиками и цветочными лепестками. Мужчина с походкой «не-видишь-спешу» и зонтиком «прочь-с-дороги», протопав мимо Миранды, с размаху наступил на невинно выглядевший пакетик. Поскользнувшись, он едва не упал, а мне явственно послышался ребяческий смешок ветра, когда пораженный прохожий уставился на дерьмо, густо облепившее его ботинок фасона «для-пинков-в-зад». Дальше он пошел уже медленней, на протяжении двух кварталов пришаркивая правой ногой и оставляя за собой просеку среди пешеходов, уклоняющихся от его липкого следа с выражением на лице «черт-хорошо-что-не-со-мной».

Миранда аккуратно пробиралась через спешащую по домам толпу, двигаясь в том же направлении, что и большинство, — к метро. Свернув на пешеходный переход, она принялась лавировать среди раздраженно дымящих машин. Она бочком обходила бамперы, стараясь до минимума сократить движения тазом. Миранда уже наполовину перешла Бейкер-стрит, когда ощутила какой-то холодок. Словно ветерок забрался ей за шиворот, скользнув вдоль позвоночника. Она оглянулась вокруг. Посмотрела на безмолвные стекла машин, в которых отражалось небо, так что лица за ними были почти неразличимы. Посмотрела на толпу пешеходов, беспомощно танцующих вальс между машинами. Будто бы за ней кто-то наблюдает. Но это глупо. День выдался совершенно безумный, вот и началась легкая паранойя. На противоположной стороне улицы Миранда остановилась. Полное ощущение, что кто-то движется в такт ее шагам, подстраиваясь под ее темп, но никого не видно. Ей показалось, что вроде бы один мужчина скрылся за грузовиком, а с другой стороны не появился, но это не факт. Должно быть, она слишком устала. Долгий и трудный день. Пора в метро.

И все-таки, уже спускаясь по ступенькам, Миранда не могла отделаться от того же ощущения. На мгновенье она застыла прямо на лестнице, и ее начали толкать торопливые прохожие, но никто не остановился одновременно с ней. В очереди за билетами Миранда продолжала озираться. Вот кто-то упорно держится к ней спиной, очень пристально изучая схему линий. Еще человек у газетного киоска, что-то он слишком беззаботно насвистывает.

Миранда осторожно преодолела турникет, вспомнив о своей шпильке и наполняясь ужасным подозрением, что пояс юбки несколько ослаб. Спускаясь на платформу, Миранда решила, что напрасно себя изводит. Чувства ее обманывают. С какой стати кому-то вздумается за ней следить? И все-таки она прошла в самый конец платформы, чтобы увидеть, не пойдет ли кто-нибудь вслед. Мужчина с газетой остановился неподалеку, но лица его не было видно. Миранда стояла, наблюдала, выжидала и сама себя изводила.

* * *

Со скрипом подошедший состав ломился от пассажиров, их спины прижимались к окнам. В открывшиеся двери многие вывалились; Миранда с опаской поглядела на плотную стену человеческих тел, отчаянно цепляющихся, чтобы удержаться внутри. Мгновение она колебалась, не подождать ли следующего поезда, но был «час пик», а электрическое табло обещало следующий состав на «Хаммерсмит» через добрых двенадцать минут, так что в нем, скорее всего, свободней не будет.

Миранда подошла и стала втискиваться в стену пассажиров, стараясь, чтобы задницу не зажало в дверях. Еще какой-то пассажир влез сзади и продавил ее в толпу Она не могла повернуться, чтобы наградить его неприязненным взглядом, и решила не трогать никаких тронутых, лишь бы наконец-то тронулся поезд.

Миранда, с ее росточком ниже среднего, оказалась прижата носом к шелковому галстуку высокого пассажира — то-то счастлив он будет дома обнаружить ее размазанные сопли. Но, поскольку в тесноте не удавалось даже пошевелить головой, Миранда не в силах была послать ему хотя бы виноватую улыбку. Пассажиры тряслись вместе с поездом, прижавшись плечом к плечу, телом к телу, слипаясь в одну горячую, потную, пахучую массу. Миранда была уверена, что есть люди, которым определенно нравятся такие условия. Это страдающие агорафобией, карманники и, чаще всего, сексуально озабоченные.

Источавшие чужие, инопланетные запахи тела так стиснули Миранду, что руки ее вдавливались в бедра, а на вираже, когда все качнулись, она с пронзительной ясностью почувствовала, как пояс юбки ослаб еще больше. Она старалась тянуть юбку вверх, потому что необходимо было облегчить жизнь субтильной шпильки и потому что особой свободой других телодвижений Миранда не располагала. Постоянно ощущался какой-то рыбный запах, шедший, похоже, от мужчины, подпиравшего Миранду сзади. Мужчина все время елозил, и Миранда призадумалась, не участвует ли уже в контакте третьего рода.

Путь до следующей станции показался невыносимо долгим, но в конце концов спрессованные, потеющие, истершиеся друг о друга пассажиры увидели за окном платформу. Она тянулась мимо дверей, наконец-то раскрывшихся, и человеческая масса несколько разбухла, когда все разом вдохнули свежего воздуха. Пара человек протолкнулась к выходу, и на мгновенье получившая свободу Миранда обернулась, чтобы испепелить взглядом своего соседа сзади. Упираясь в него плечом, она вывернула голову назад и едва не завопила от ужаса, но ей не хватило воздуха. Она издала только какое-то бульканье. Там, прижимаясь к ней, стоял Троцкий. Тот утренний псих. Книгокрадец. Воняющий шпротным паштетом изгнанник Политбюро. Руки Миранды угрожающе потянулись к его горлу:

— Убирайся, не трогай меня, псих, ублюдок, пошел вон!

Миранда толкала его ладонями и стучала по нему кулачками. Троцкий в своих крошечных очках с проволочной оправой, которые бодро подпрыгивали у него на носу, выглядел ошарашенным, а затем, с новыми и новыми ударами Миранды, несколько помятым. Загораживаясь выставленными вперед руками, он отступил на полшага назад. Но он стоял так близко к выходу, что пятка его соскользнула с пола вагона, и, чтобы сохранить равновесие, он вынужден был схватиться рукой за край открытой двери. Через эту брешь в защите Троцкий тут же заработал особенно увесистую оплеуху и длинную глубокую царапину на щеку. Он оторвал руку от двери, прикрывая лицо, но апперкот Миранды толкнул его назад. Опрокидываясь, Троцкий взмахнул руками и, бешено ими вращая в идиотической попытке взлететь вопреки логике 90 миллионов лет эволюции, не снабдившей его ни крыльями, ни хотя бы перьями, шумно рухнул спиной на платформу.

— И близко ко мне не подходи! — крикнула Миранда поверженному противнику. А затем, когда он поднялся на четвереньки и нащупал свои очки, добавила: — Хватит меня преследовать!

Троцкий только подслеповато моргал, глядя, как двери со змеиным шипением захлопнулись.

В тот момент, в темных мрачных туннелях под огромным городом, окружающий мир показался Миранде огромным, враждебным механическим зверем-людоедом, и ей хотелось только одного — вернуться домой. Как можно скорее. Но она была стиснута в вагоне и ощущала себя маленькой девочкой, притом очень одинокой. Настоящего дома у нее не было. Она — узница этой огромной мясорубки, безостановочно перемалывающей свои жертвы, питающейся их потом и кровью, пожирающей их сердца. Колени Миранды слегка стукнулись друг о друга, потому что она начала дрожать. Она не будет плакать. Не будет. Кругом люди, лишенные сердца, и нельзя, чтобы монстр, этот молох, узнал, что ее сердце еще живет в ней. Она должна выглядеть так же, как все остальные.

Чувствуя себя очень маленькой и остро нуждающейся в человеческом тепле, Миранда поднажала на высокого мужчину в шелковом галстуке. Обнаружив в сплошной массе пассажиров какую-то полость, ухитрилась втиснуть плечо и упереться задом в прозрачную перегородку, отделяющую сиденья. И только ощутив ягодицами прохладу этой перегородки, она осознала, какую ужасную ошибку совершила. Прижатыми к телу руками попыталась проверить, на месте ли юбка. Отсутствует. Пошевелив ногами, нащупала смятое кольцо вокруг лодыжек. Сейчас она демонстрировала свои сплющенные ягодицы всем, кому повезло занять сидячие места. Любой может увидеть ее рваные колготки с огромными дырами, в которые выпирают припухлости ее бледной плоти. Тут Миранда вспомнила об одной особенно большой дырке, способной обнажить ягодицу целиком; а поскольку фасон трусиков, которые даже на специфическом рельефе ее задницы не скатывались бы в один прячущийся в расщелине жгут, пока не изобрели, нет сомнений, что все поры кожи, прыщики и бороздки целлюлита может лицезреть любой едущий в вагоне. Миранде удалось вывернуть голову назад — так и есть, все до одного как раз обратили взгляд в другую сторону.

За единственную поездку в метро она потеряла честь и приобрела злобного преследователя. Таким образом, этот день запросто можно назвать худшим в ее жизни. Ее ягодицы, подрагивая, раскачиваясь и сплющиваясь при каждом толчке и рывке поезда, словно нарочно дразнили публику, а все в вагоне безмолвно давились смехом, и наконец кто-то около следующей двери, не выдержав, зашелся в приступе гиеноподобного хохота. Миранда слышала этот смех. В таком большом городе, как Лондон, утешала она себя, есть одно преимущество — анонимность. Шансов встретить кого-то второй раз практически нет. Сегодня все принимают ее за очередную подземную сумасшедшую, но никого из них она больше никогда не увидит. Всех поглотит огромный город. Для человека естественно делать ошибки и выставлять себя идиоткой. Пусть себе смеются. Никакого значения это не имеет.

— Простите, — раздался звучный голос откуда-то из высей над шелковым галстуком. У Миранды сразу сработала внутренняя сигнализация против подземных психов. Это же совершенно недопустимое поведение, люди в метро не разговаривают — элементарная вежливость, которая спасает их друг от друга. Тем более, если и существовал момент, когда ей абсолютно не хотелось ни с кем разговаривать, так именно сейчас.

— Я заметил, — продолжал назойливый голос, — что вы попали в щекотливую ситуацию. Не думаете ли вы, что я смог бы как-то вам помочь?

Миранда вывернула шею и запрокинула голову назад, потому что только так могла искоса посмотреть вверх. И вдруг почувствовала холодок в сердце, как если бы к нему просочилась влага с мокрой визитки в нагрудном кармане. Миранда улыбнулась. Она стояла, демонстрируя голый зад пяти десяткам незнакомых пассажиров Лондонского метрополитена, и вымученно улыбалась в ответ, потому что улыбался ей не кто иной, как Фердинанд Ксавьер, коммерция, «Чейст Манхэттэн банк».

Миранда широко растягивала губы и скрипела зубами от леденящего душу отчаяния. Что сейчас будет! Мне придется поднимать юбку и при этом показать ему мою задницу, следовательно, у меня столько же шансов сохранить лицо, выбраться из этого вагона, назначить с ним свидание, и — да-да! почему бы нет? — выйти за него замуж и жить долго и счастливо, сколько у Ясира Арафата шансов стать «Мисс Вселенной».

Миранда и представить себе не могла бы, что в этот самый момент где-то в катакомбах истерзанной войною Палестины мистер Арафат примеряет самое убойное свое бикини.

Вертикаль страсти

Теория заговора

Это, по сути, главная проблема в «Пире» Платона — в конечном счете оказывается невозможным соединение двух противоположных начал, животного и божественного.

Любовь у Платона находится «посередине» между этими двумя началами. Казалось бы, вполне логично; но быть посередине между сексуальным и божественным — означает не быть нигде; не быть ни тем, ни другим. Такие взаимоотношения в лучшем случае могут существовать лишь как чисто платонические. Проблема здесь такова, что мы не хотим быть между тем и другим, мы хотим получить и то, и другое. Попытка соединить два противоположных начала порождает неизбывный, мучительный для нас конфликт. Может быть, именно поэтому Платон говорит о божественной любви так:

Нежны ее ступни, ведь шествует она

Не по земле — по головам людей.

Аспект тирании любви мы рассмотрим позднее, но уже сейчас ясно — Платон признает, что любовь вступает нам в голову, она плющит нам мозги; позже, в более развитых теориях любви, она считается причиной безумия.

Тем не менее, «Пир» является важной вехой в истории любви, потому что, как будет показано, дуализм Платона послужил основой для окончательного определения и изобретения «любви», которую мы знаем, — слияния Эроса, Филоса и Мании, осуществленного спустя полторы тысячи лет.

Переходя к эпохе Римской империи, мы явственно видим, как в поэзии установилась мода возвышать физическое вожделение до духовного идеала.

Когда земля обманет земледельца,

Похитят солнце кони тьмы,

Вспять реки потекут к истокам,

Засохнет рыба в море, ставшем сушей…

Я и тогда другую не возжажду.

Твоим пребуду в жизни я и в смерти.

Проперций (50–15 гг. до н. э.)

Эта агитка выступает, как и многие элементы древнеримской культуры, низшим прообразом тех высот, на которые «любовь» якобы поднимает нас сегодня.

Но ведь даже без «Перцовой пробы» совершенно очевидно, что Проперций просто по определению пишет не «про любовь», а «про перец». Когда он говорит, что не хочет жить без любви, без своей возлюбленной, разве эти слова не продиктованы его эгоистичными генами? Сам носитель генов, Проперций, бесполезен и заслуживает смерти, если его гены не соединятся с генами намеченной ими жертвы.

Уже в этом периоде мы наблюдаем и официальное одобрение имперских властей по отношению к таким писаниям, в которых сексуальное вожделение выдается за высшее начало бытия. Овидий утверждал, что из Рима его изгнал лично император Август за поэму «Наука любви» — собрание эротических стихов о похоти, об изменах и предательстве ради удовлетворения полового влечения. Однако в чем было дело? Полагаю, мы видим здесь истоки позднейшей «официальной линии» в отношении любви. Попытки внушить нам желательный образ мыслей и навязать трактовку через «высокие чувства». Первые ласточки государственного контроля — не над мыслями, а над чувствами. Пусть солдат марширует в меру своего полного желудка, но сражается он в меру своего горячего сердца.

Несмотря на такие явные свидетельства, суть дела сильно затемнена из-за того, как мы воспринимаем любовную поэзию сегодня. Наши переводы, наше современное понимание определенных слов и выражений пришли к нам от многих поколений переводчиков, живших после события, которое я называю Сотворением любви. Ни один переводчик, приступая к работе, не свободен от влияния общества, в котором он живет и на язык которого переводит текст. А ведь уже сам этот язык, будучи средством выражения мыслей, развивается так, чтобы оптимально выражать именно господствующий образ мыслей.

Ни один переводчик не подходит к тексту оригинала без предвзятых представлений о том, какие мысли старается выразить язык и что означают определенные выражения. В большинстве случаев мы, сверяясь с оригиналом, видим, что переводчики периода после Сотворения, встретив в тексте слово amore или похожее — хотя его с тем же успехом можно перевести как «похоть», «влечение плоти», а то и, на современном жаргоне, «стояк», — неизменно сбивают читателя с толку туманным и политически тенденциозным словечком «любовь».

11

Немного похоже на чувство, что ты любима

ТАК КАК, ПО-ВАШЕМУ, — ВЕЛИКА ЛИ БЫЛА ВЕРОЯТНОСТЬ этого события? Того, что Миранда и Фердинанд окажутся рядом друг с другом в одном поезде метро? Ничтожно мала? Но мне вспоминается одна книга из моей прежней библиотеки; называлась она «Поиски золотой заклепки: обычаи морского быта», и поверьте мне, в море (и в мире) творятся и еще более странные вещи.

Может быть, я требую от вас выдать мне слишком большой кредит доверия. Еще недавно высмеивая невероятные совпадения в книгах, осуждая авторов, которые придумывают неправдоподобное стечение обстоятельств, чтобы лихо закрутить сюжет, — чем я заканчиваю? Ай-я-яй! Я заканчиваю тем, что грандиозная игра случая, спонтанное вмешательство судьбы, практически deus ex machina[11] описывается на моих собственных страницах! Вы абсолютно правы, если бы эта история была плодом моей фантазии, в ней ни за какие коврижки не происходило бы подобных «совпадений». Мои герои страдали бы от невозможности встретиться друг с другом, они бы долго поодиночке блуждали в тумане неизвестности, борясь с собой и с судьбой, и только в самом конце, посоветовавшись со множеством других персонажей, один из них догадался бы набрать телефонный номер другого. Им бы ни за что не удалось просто столкнуться друг с другом, даже по чистой случайности, в поезде метро всего через двадцать минут после того, как они расстались, и уж тем более не в тот самый момент, когда один из персонажей сгорает от стыда, а другой оказывается последним человеком, которого первому хотелось бы сейчас увидеть. Однако я не вправе отрицать, что именно так все и было.

Могу только заметить, что, как все мы прекрасно знаем, в реальной жизни случайные совпадения все-таки бывают; и эта нежданная встреча стала следствием одного из них. Кстати, если подойти к вопросу чисто математически, то вероятность подобного события, полагаю, действительно будет довольно велика. Это стечение обстоятельств отнюдь не покажется такой счастливой — или, в случае Миранды, несчастливой — случайностью, как вы думаете.

Давайте применим такой подход. Сколько, по-вашему, у вас насчитывается «друзей»? Людей, которых вы хорошо знаете, настолько, чтобы поздороваться, искренне заинтересоваться тем, что они ответят на вопрос «как дела?», может быть, даже вспомнить о них достаточно много для подробных расспросов о жене, детях и ревматизме. Если верить статистике, то у каждого из нас примерно полторы сотни таких друзей. Отсюда следует, что у вас, если каждый из ваших друзей, в свою очередь, имеет столько же своих друзей, насчитывается около 22 500 друзей ваших друзей.

Давайте теперь предположим, что на каждого друга у вас приходится пятеро просто «знакомых» — людей, которым вы киваете при встрече на улице и чьи имена, может быть, даже помните, хотя и считали бы не слишком уместным остановиться и действительно вступить с ними в разговоры на более глубокую тему, нежели погода. В таком случае количество людей, которые вас знают или знают кого-то, кто знает вас, разрастается до 600 тысяч душ. Учитывая, что население Британии не превышает 60 миллионов человек, приходим к выводу, что каждый сотый человек в стране знает кого-то, кого знаете вы. Если теперь вы соблаговолите добавить в уравнение факторы социальной демографии и физической географии, вероятность встретить знакомого в поезде, везущем вас, скажем, из дома на работу, в самом деле покажется немалой.

В случае Миранды и Фердинанда мы должны также учесть тот факт, что они находились на одной и той же улице одного и того же города всего минут за двадцать до новой встречи и в этот «час пик» успели увидеть по доброй тысяче случайных прохожих, так что нам, может быть, больше пришлось бы изумляться их уникальному невезению, если бы они так и не столкнулись друг с другом.

Впрочем, поскольку я до сих пор предпочитаю не залезать глубоко в голову Фердинанда, могли существовать гораздо более закономерные предпосылки для их встречи, предпосылки, ничего общего не имеющие с судьбой, мистикой и случайностью, созданные умышленно и целенаправленно. Ладно, каким бы образом это ни случилось, это случилось.

* * *

— Это вы, — сказал он, глядя на Миранду. — Я имею в виду, девушка, которая демонстрировала… э-э… та продавщица.

Миранда кивнула:

— Миранда. Добрые туземцы зовут меня Миранда Юбкунада.

Судя по его глазам, Фердинанд едва не смеялся. Это мог бы быть громкий, искренний, чистосердечный смех, но Фердинанд вовремя вспомнил, где находится, в метро, а там любой шум или сцена — худшее святотатство, чем свинья в синагоге. В чем, в чем, а в выдержке Фердинанду не откажешь, поэтому он издал только вежливое, дипломатичное, еле слышное хмыканье.

Да-да, подумала Миранда, давай его рассмешим, может, ему не хочется смотреть на мою задницу сквозь слезы.

Фердинанд вдруг сделался очень серьезен.

— Похоже, вы замерзли, — сказал он, заглядывая своими ясными зелеными глазами прямо в душу Миранды. Температура в душном вагоне, битком набитом потеющими людьми, кажется, приближалась к точке кипения, поэтому Миранда удивилась, в чем дело — может быть, она дрожит?

Она отрицательно покачала головой.

— Нет, правда, у вас просто замерзший вид. — И в мгновенье ока его темное кашемировое пальто соскользнуло с плеч. Как-то раздвинув своих не очень крупных соседей, Фердинанд выбрался из рукавов и накинул пальто на плечи Миранды, при этом ласково отодвинув ее от перегородки и притянув к себе. Пальто, сгорбившись на плечах ее куртки, свисало до самого пола, разом закрыв сверху донизу всю обнаженную натуру. Миранда, чувствуя прокатившуюся внутри волну облегчения, очень-очень искренне улыбнулась Фердинанду. Улыбкой, от которой во мне всегда вспыхивала любовь к ней, улыбкой, в которую невозможно было не влюбиться.

— Спасибо, — просипела Миранда. — А за эти сколько? — спросила она, показывая на его брюки.

Он улыбнулся, а Миранда закуталась в пальто и понюхала воротник. Запах мужчины. Слабый хвойный аромат одеколона, за день почти выветрившийся. Она уже почти забыла, как пахнет настоящий, чистый мужчина, и, осознав это, почувствовала возбуждение, как если бы сейчас он сам обнимал, окутывал ее. При каждом толчке поезда гладкий шелк подкладки, словно ласковый язык любовника, лизал ее обнаженную плоть, и Миранда всей кожей ощущала это щекочущее скольжение. Сначала она думала, что можно будет еще посмеяться, но вдруг ощутила себя — под пальто, внутри его пальто — полностью обнаженной. В этой давке при каждом толчке их тела прижимались друг к другу.

Миранда прикрыла глаза, растворяясь в плотской чувственности момента. Сама близость его теплого дыхания, прикасающегося к ее шее, заставляла ее трепетать. Она поняла, что в ее теле назревает мятеж и многие его члены готовы, не считаясь с политической обстановкой и презрев все общественные условности, принять участие в революционном движении.

Миранда обнаружила, что прижимается к Фердинанду уже без всяких толчков поезда, ритмично подаваясь навстречу мягкости его костюма и твердости тела под ним. Ощущая только гладкий шелк, биение мужского сердца, вибрации вагона, передающиеся вверх через лодыжки, голени и бедра, Миранда почти бессознательно вцепилась ногтями в ткань его пиджака.

Как будто она отчаянно хотела что-то удержать. Она опять взглянула ему в глаза, но сразу зачарованно утонула в них, и снова ощущала его плоть, и уже не понимала, в какого рода контакт входит.

Разгоряченная надетым на плечи пальто и своим внутренним жаром, Миранда почувствовала, что сильно вспотела, что капельки пота катятся по ее голым ногам, впитываясь в шелковую подкладку польто.

Даже в толчее пассажиров метро она словно была наедине с ним. И это казалось таким знакомым и приятным, таким завораживающим и нескончаемым — ритм их качающихся тел и содрогания пола под ногами, это могло бы продолжаться вечно, эти касания и сладкие пульсации, проходящие через все ее тело. И тут, без предупреждения, в самом преддверии всепоглощающего, тотального, безудержного, космического Большого взрыва чувственности, в кратчайший миг последней, изнемогающей паузы, в этой крошечной вечности перед концом света, Миранда поняла, что поезд останавливается. Она, он, они приехали на Паддингтонский вокзал.

* * *

Возбужденная и раздосадованная до почти невыносимого предела, Миранда ощущала, как поднявшееся к самому горлу сердце, мешая дышать, тяжко бьется, словно цирковые барабаны перед пресловутым «смертельным номером».

Мимо проплыла платформа, и двери открылись. Миранда, в полном расстройстве чувств, все еще пронизанная токами плотского желания, плохо соображая, где она и что с ней, едва устояла на ногах, когда тиски окружающей толпы чуть-чуть разжались. Уже второй раз на дню практически незнакомый мужчина тащил Миранду за руку на перрон Паддингтона. Выходя из вагона и придерживая на плечах пальто Фердинанда, она аккуратно освободилась от пут своей юбки, оставив ее лежать на полу. Утвердив Миранду на платформе, Фердинанд отпустил ее руку, чтобы нагнуться и поднять с пола юбку, пока ее не затоптали входящие в вагон пассажиры, но Миранда зашаталась и выглядела так, будто вот-вот упадет в обморок. Он еще раз утвердил ее на ногах и предпринял вторую попытку. Но юбка уже исчезла под ногами, двери закрылись, а Фердинанд так и остался на платформе, поддерживая полураздетую девушку. В голове у Миранды начало проясняться, и она повернулась вслед уходящему со станции поезду.

— Моя юбка! — закричала Миранда ему вдогонку, но, как почти всегда в ее жизни, услышана не была. Она топнула ногой: — Вот блин!

Осмотревшись по сторонам, Миранда испытала странное ощущение дежавю. Потом вспомнила, что уже была здесь. Она снова оказалась на той самой платформе, где ее оставил Флирт; и, тоже, конечно, не в первый раз, она испытывала знакомое, даже слишком хорошо знакомое чувство, что ее вероломно бросили; причем на этот раз предательство совершила уже собственная юбка. Миранда начинала ненавидеть эту платформу.

Внутри Миранды бушевал вулкан эмоций, но она не вполне понимала, что именно сейчас чувствует. Досаду? Злость? Разочарование? Отвращение? Или это просто ощущение, что все идет по одному и тому же сволочному кругу, что ее жизнь застряла в нескончаемых циклах — несчастье, потом проблеск надежды, потом унижение. Она остановилась на злости, как самой легкой для внешнего выражения, и быстро нашла, на ком ее сорвать — вот этот не в меру самодовольный и лощеный красавчик все равно не в ее лиге, так что терять нечего, как там зовут этого альфонса, да, Фердинанд.

— Вы, — взорвалась она, тыча в него пальцем, — посмотрите, что вы наделали!

Фердинанд, подаваясь назад от ее тычков, постарался издать добродушный смешок, чтобы обезоружить Миранду, но добился прямо противоположного результата.

— Ах, «хи-хи», это смешно, да? — кипела она. — Я лишилась юбки, и, по-вашему, я могу одеться в это ваше «хи-хи»? Может быть, я теперь буду ходить на работу в этом вашем «хи-хи», потому что больше мне ни хрена не остается. Скоро эта паскудная невидимая юбка из «хи-хи» войдет в моду. Вот будет фурор на подиумах! Такая воздушная, что можете засунуть ее себе в задницу!

Миранда и сама поверить не могла, что кричит все это Фердинанду, но, похоже, у нее было бы гораздо меньше проблем, если бы люди, которые явно не имели серьезных намерений, которым вообще не могло быть до нее никакого дела, просто не лезли бы в ее жизнь.

— Я только хотел… — начал Фердинанд.

— О, наш бойскаут еще не сделал сегодня свое доброе дело. Этому тебя мамочка учила?

Фердинанд вздохнул:

— Может быть, если бы вы просто мне не мешали…

— О, конечно, как только мы сталкиваемся с трудностями, мы сразу сматываем удочки, нам некогда, мы сыты по горло, не хотим этим заниматься, ничего не можем сделать, мы смущенно отворачиваемся, как… как… — Миранда хотела сказать «как все мужчины», но сообразила, что, собственно, смущенно отворачиваться как раз мужчинам и не свойственно говоря, поэтому закончила: — Как женщина.

Она выпалила это со смешанным чувством торжества и негодования. Подумать только, ветерок дунет, и он упадет, и станет таким же, как все остальные. Она чувствовала извращенную радость, превращая победу в поражение. Может быть, она сама подталкивала его к тому, чтобы разочаровать ее, но от этого лишь тверже укреплялась в своем мнении. На мгновение ей показалось, что много лучше быть правой, чем счастливой.

— Послушайте, я с вами знаком, — он посмотрел на часы, — меньше часа, а это значит, что у нас обоих все еще есть шанс остаться друзьями, если мы сейчас мирно разойдемся.

— Вот и прекрасно.

— Отлично.

Они погрузились в молчание, но ни один из них не двигался с места, как бы не желая сходить со своей принципиальной платформы, хотя платформа у них была одна — «Паддингтон».

— Ну так что? — сказал он наконец.

— Ну так что? — гордо повторила она.

— Попрошу мое пальто, — он протянул руку.

Миранда вдруг вспомнила, что она не только в его пальто, но и — пока не найдет чем прикрыться — в его власти. Она была уверена, что твердая феминистка вроде Мерсии немедленно сбросила бы с себя это пальто, как символ мужского гнета и господства, но Миранда всеми своими оголенными нервами и оголенными ногами чувствовала, что уже испила полную чашу всех унижений, которые могла бы вынести сегодня. Она еще поборется за себя.

— Я пришлю вам его по почте.

— Нет, спасибо. Мне оно нужно сейчас.

— Это нечестно.

— Если это называется «нечестно», то помоги бог тому, кто хотел бы остаться с вами друзьями.

— Не нуждаюсь я в друзьях! — солгала Миранда.

— Значит, бог ему уже помог.

Миранда, пожав плечами, повернулась и пошла по платформе.

— Пожалуйста, верните мне мое пальто, — крикнул вслед Фердинанд.

— Одолжите мне его, — не сдавалась Миранда.

— С какой стати?

— С такой, — обернулась она, — что вы можете оказать услугу всему сильному полу и продемонстрировать, что рыцари еще не перевелись. Для разнообразия можете разок поступить великодушно. Проявить благородство.

— Но я не хочу ничего демонстрировать, я, наоборот, хочу укрыться своим пальто.

— Дешевка, — прошептала Миранда. Ясно, что он не уступит. — Ладно, радуйтесь, — улыбнулась она и позволила пальто соскользнуть с ее плеч. Оно еще не достигло талии, а Фердинанд уже выглядел смущенным донельзя.

— Есть хотите?

Миранда остановила пальто и покачала головой:

— Мне холодно.

— Пообедаем?

— А как же насчет остаться друзьями?

— Это мы всегда успеем.

Так, а вот это уже кое-что. Обед. Вернее, ужин. Миранда попыталась скорчить гримаску, но мешала расплывающаяся по лицу довольная ухмылка.

— К сожалению, — сказала она, — я никуда не хожу, когда так одета.

— Мы возьмем такси, заскочим ко мне, подберем вам что-нибудь.

Миранда снова закуталась в пальто:

— О да, у вас там сплошь юбки!

— Если не хотите, тем лучше. Берите пальто, потом пришлете его по почте. Я просто хочу сказать, что был бы рад пообедать вместе с вами.

— Нет, но мне действительно нужно вернуться домой… Я совершенно не одета для ресторана.

— Ева была совершенна, когда была совершенно не одета.

Миранда сердито на него посмотрела. Как это типично для мужчин, притвориться, что уступил, а потом сделать дешевый выпад, когда меньше всего этого ожидаешь. Какие все мужчины, это так для них типично, всегда оставлять за собой последнее слово. Таковы все мужчины. Он такой же мужчина, как все… такой же мужчина… заглянула ему в глаза и подумала: такой мужчина…

— Пойдемте возьмем такси.

— Хорошо.

Фердинанд низко поклонился:

— Я должен идти следом за вами.

— О, в этом вы не одиноки, — гордо откликнулась она.

Фердинанд добродушно улыбнулся, щелкнул каблуками и склонил голову.

— Сим-салабим, — сказал он.

Вертикаль страсти

Теория заговора

А этот термин, как мы убедились, не поддается точному определению и может, в зависимости от политической конъюнктуры, означать что угодно — от животной страсти до благоговейного поклонения. Тем самым они облагораживают распутство наших предков с помощью своей специфической манеры выражаться, своего специфического слова «любовь», в которое вкладывают смысл гораздо более возвышенный, чем проявление примитивного инстинкта спаривания.

Так что же случилось недавно, всего-то несколько веков назад, из-за чего перевернулось все наше миропонимание? Где произошло Сотворение любви?

Глава четвертая

СОТВОРЕНИЕ ЛЮБВИ КАК ИСТОРИЧЕСКОЕ СОБЫТИЕ

Когда человек влюблен, он способен вынести больше, чем в другое время; он покоряется всему.

Фридрих Ницше (1844–1900). «Антихрист»

СУЩЕСТВУЮТ ОПРЕДЕЛЕННЫЕ ВЕЩИ, БЕЗ КОТОРЫХ, ПОЛАГАЮ, человечество вполне могло бы обойтись. Скажем, волоски в ушах, пускание ветров в метро, дорожная полиция и станция «Суиндон». А что вы сказали бы о мире без любви? Возможно ли это себе представить? Тем не менее, уже в нашей эре именно таким мир и был почти тысячу лет. О «любви» забыли. Я не отрицаю, что между некоторыми индивидами еще вспыхивала страсть, но та идея, будто бы предназначение человека в жизни — найти свою любовь, оставила умы людей.

Когда Рим пал, все ростки представлений о возвышающей любви были затоптаны, а восставшая из праха империи Церковь допускала подобные чувства исключительно в виде любви к Богу. Высшую «любовь» можно было ощущать только к Господу.

Алчущим добычи гуннам, готам и вандалам некогда было рассиживаться, разводя слезливые сантименты о красоте любви. Эти яппи четвертого столетия рыскали по городам и весям, захватывая все новые рынки, прибирая к рукам то, что плохо лежит, и оставляя горы трупов. Им, людям деловым, жадным, энергичным и честолюбивым, было что сжигать, кого насиловать, где грабить. Они были на коне и пили как лошади. Невежественные готы полагали, что с их приходом все храмы заведомо стали готическими. Перед этими людьми открывались блестящие перспективы, они ясно видели свою цель и устанавливали новый мировой порядок.

Что за политический эмбрион родился тогда, чтобы превзойти запутанную, капризную систему древнегреческой и древнеримской демократии?

Прежняя массовая идеология процветала, основываясь на чувстве собственного достоинства и гражданского самосознания.

Теперь это был страх.

Горстка свирепых военных вождей держала в рабстве и беспросветном ужасе смиренных холопов. Словом, типичный феодализм. В каждой области — свой могущественный сеньор, которому все подчиняются. Власть железного кулака, просто верх примитивизма, зато предельно ясные права собственности на каждой ступеньке иерархии.

Феодализм господствовал на Западе в «темные века», мрачные из-за всеобщего страха.

Затем около 1180 года на сравнительно мирных территориях юга Франции началась тихая революция, которой предстояло навсегда изменить мир и расклад сил в нем Здесь снова изобрели любовь.

В то время наша планета еще зеленела и непроходимые чащи тянулись через целые королевства. На прогалинах посреди этих дебрей теснились обмазанные глиной и заросшие плющом ветхие хижины разбросанных там и сям деревушек, а темный лес вокруг хранил свои страшные и чарующие тайны — волшебные существа, чудеса, неведомые опасности; подошедший к двери волк, старушка с красными яблочками. Казалось, шепоток суеверий ползет прямо из-под сумрачного лесного полога; и горе путнику, сбившемуся с пути. То было время сказок. В суровой реальности непролазной грязи, голода, нищеты, моровой язвы, детской смертности, всех ужасов почти первобытной жизни Природа оставалась таинственной и волшебной, ведь она давала эту жизнь. Для большинства средневековых людей Природа и была самой жизнью, они кормились от земли и плодородную почву почитали за свое истинное сокровище. Однако волы и крепостные, обрабатывавшие полоски земельных наделов, с точки зрения системы не слишком-то различались в цене.

ЧАСТЬ II

Нет, я даже не могу держать себя в руках. Я полностью в ваших руках. Начинается уже второе действие, а я обречено на бездействие, потому что действие протекает во мне. А ведь еще Шекспир говорил, что в жизни у мужчины семь действий, в которых он играет семь ролей[12].

С книгами проще, у них только начало, середина и конец. Но теперь, когда Миранда и шпион встретились, это конец начала или начало конца. С этих пор, как бы мне ни хотелось крикнуть ей: не слушай, не ходи туда, — она идет, она меня не слышит, а у меня нет голоса.

Мне бы надо было родиться путеводителем.

Что-то я совсем расклеился, но я у вас в руках, и надеюсь, вы сможете что-нибудь со всем этим сделать. Как все грустно.

12

Чистилище разума

В ИНУЮ МИНУТУ, КОГДА ВЫ ДЕРЖИТЕ МЕНЯ В РУКАХ, и мы снова вместе, вы и я, и все вокруг нас тонет в несущественности, и мы с вами подобны двум заговорщикам в этой интриге слов и воображения, мне представляется, что вы, может быть, находитесь в центре мироздания. Весь мир принадлежит вам, вы создаете его, и он ваш.

Собственно, будь я заурядным рационалистом-картезианцем, я мог бы утверждать, что все находящееся вне нашего разума не имеет никаких доказательств своего существования, — если оно не порождает у нас никакого чувственного восприятия, не участвует в нашем чувственном опыте, это все равно что его не существует вовсе. А в таком случае вы и в самом деле чувственный пуп земли, и мир вращается вокруг вас.

Однако в силу моего всеведения мне хорошо известно, что мир продолжает вращаться сам по себе, что бы вы ни делали в попытке остановить его.

Разумеется, при нашем эгоизме мы иногда готовы поверить, что мир есть плод нашего воображения. Мы можем вообразить себе, будто бы он просто не существует, когда мы о нем не думаем. А в истории Миранды сейчас как раз наступил такой момент, когда она забыла обо всем на свете. Итак, Миранда направилась к турникету, сопровождаемая этим гипертрофированно мускулистым кретином с нелепым имечком Фердинанд Ксавьер.

Простите, я изо всех сил стараюсь не осуждать его, но учтите, пожалуйста, как мне трудно.

Она подошла к турникету и в блаженных грезах забыла о своих подругах, неприятностях и тревогах. Она ощущала только его близость. В этой ожившей мечте все фантазии превращались в реальность, и Миранда забыла о Троцком и гигиенических прокладках, о Флирте и Барри, даже о Мерсии. На ближайшие несколько часов своего экстаза она отправила их в чистилище разума, на склад забытых вещей. Эта темница памяти, где подследственные мелочи теснятся на одних нарах с репрессированными сожалениями и пожизненно осужденными воспоминаниями о минутах позора. Они загнаны в катакомбы забвения, но только и ждут момента повтора, аналогичного случая или ситуации, чтобы вырваться на волю и наполнить сердце человека стыдом за самого себя.

* * *

Итак, Мерсия в действительности не исчезла, когда Миранда перестала о ней думать. Она не пропала, не испарилась, не томилась в тюрьме забвения Миранды. Абсолютно не ведая, что потрясает самые основы солипсизма, Мерсия продолжала жить, дышать и злиться на мужчин. Она сохранила способность пудриться, краситься и думать.

И вот о чем она думала: о Миранде.

В раздевалке, поднеся к ресницам карандаш и глядя в зеркало, Мерсия не могла отделаться от мысли, что, будь все нормально, они с Мирандой давно бы переговорили, договорились, нашли бы общий язык — мужчинам на погибель. Ей начинало по-настоящему не хватать Миранды, такой благодарной слушательницы. В непривычном молчании Мерсия рассеянно накладывала тени на веки толстым слоем, пока не стала выглядеть как что-то среднее между пандой и актрисой немого кино. На мгновение ей почудилось, что она — Луиза Брукс. Она широко раскрыла глаза и прикусила край ладони, как делала эта звезда Великого немого, когда к ней приближалось какое-нибудь зло, чаще всего — мужчина.

Однако Мерсия начала уже осознавать и то, что главная неприятность, когда не с кем поболтать, — остается слишком много времени для размышлений.

Ничем не прерываемые мысли принялись неумолимо выстраиваться в логические цепочки, один тезис сменялся другим, создавая полное ощущение, что в конце концов цепочка умозаключений приведет ее к какому-то выводу. И вывод этот, безусловно, должен будет иметь какое-то отношение к Миранде.

Мерсия продела руки в рукава куртки.

Как все же нелепо, когда мужчины подают тебе пальто, как будто ты дите малое, а ты, конечно, никак не можешь попасть в рукава, потому что не привыкла, чтобы они были там, где их держат.

Выходная дверь.

Похоже, это делается специально, чтобы подчеркнуть, какая ты неуклюжая, потому что женщина.

Через полуосвещенный Второй этаж.

Разве «галантность» — это не просто набор сигналов, которые мужчины подают женщинам, чтобы показать, что они все еще главные?

Вниз по лестнице к служебному входу.

Но почему бы тогда не эксплуатировать это притворное смирение, не извлекать выгоду из этих насквозь фальшивых ритуалов?

Улыбнуться уборщице, уж конечно, это не мужчина.

Может быть, мужчины открывают нам дверь и подают пальто, потому что не способны на подлинную, искреннюю заботу.

Улыбнуться охраннику, который придерживает открытую дверь на улицу.

Следовательно, никак нельзя доверять «галантным» мужчинам, потому что все это ложь, одна показуха.

Окинуть презрительным взглядом приближающегося мужчину, который уставился на титьки.

Это фальшивое уважение, наглый обман.

Нахмуриться на мужчину, не отрывающего глаз от титек, глянув ему вниз на ширинку, коварно улыбнуться.

Им невозможно доверять.

Отлично, он шарит рукой по ширинке и покраснел, проехали.

Но Миранда попалась на этот галантный треп.

Дойти до метро.

Ее элементарно эксплуатируют Мальчик-грязный-пальчик и Флирт — мужчины, возомнившие, будто бы они точно знают, что ей всего-то и нужно, что обычный романтический флер.

Надуть губки на очкастого мужчину в очереди за билетами.

Ясно, что сейчас она очень уязвима.

Слегка коснуться бедром очкарика, скорее всего, эксгибициониста, вон он как вспотел.

И все же сейчас Миранде будет чуть легче принять горькую правду о мужчинах.

Подмигнуть ему; точно, даже очки запотели.

И пока Мерсия стояла в очереди, мысли о Миранде ее не отпускали, так что, когда она наконец добралась до автомата с его рядами кнопок, она уже не удивлялась себе самой, нажимая кнопку «Голдхоук-роуд».

* * *

Сходным образом, совершенно не подозревая, что потрясает самые основы эгоцентрической философии, Питер Перегноуз тоже не намерен был дематериализоваться только потому, что Миранде стало не до него. И точно так же, словно по команде свыше, он сел в следующий поезд до «Голдхоук-роуд», задумав самостоятельно обследовать дом, где живет девица Браун, ныне объект наружного наблюдения под кодовым обозначением «Червонный интерес».

Осмотрев снаружи обшарпанные стены дома, Питер поднялся на крылечко мимо спящего бомжа, чтобы проверить домофон. Поскольку до сеанса связи с Ультрой делать было нечего, он решил скоротать время в каком-нибудь баре неподалеку. Судя по всему, единственным вариантом был аляповатый паб в австралийском стиле, где он и обосновался с кружкой местного пива, не без юмора названного «Старые подштанники Брюса» или как-то в этом духе.

Питер долго приставал к Ультре, клянчил хоть какую-нибудь роль в операции, но теперь воспринимал все это как свое унижение. Инструкции ему были даны достаточно ясные, но противно все-таки получать их от человека, который на два десятка лет тебя моложе.

А ведь на его месте мог быть он сам, он мог бы быть не Ляписом, а Ультрой. Ему бы это удалось, если бы он поступил в Кембридж, а не в занюханный Политехникум Гулля, что удалось бы ему, если бы он лучше выглядел на собеседовании с этими высокомерными ублюдками преподавателями, что удалось бы ему, если бы он сдал выпускной экзамен по английской литературе, что удалось бы ему, если бы он удосужился действительно прочесть эту «Историю Тома Джонса, гаденыша» и «Хрюшку Доррит», что удалось бы ему, если бы он не был так занят, заклеивая свои надувные резиновые игрушки, чего бы он не делал, если бы его мамаша была чуть построже и заставила его учить уроки, что удалось бы ей, будь рядом его отец, что тому удалось бы, если бы мамаша его так не пилила, что удалось бы ей, если бы она вышла замуж за кого-нибудь чуть поумнее и чуть меньше пьющего. Все это их вина, заключил он — не в первый раз и даже не в двадцатитысячный, так как уже лет сорок упражнялся в поиске виновных. И всякий раз, когда он оставался наедине со своими мыслями, цепочка умозаключений вела прямиком к его родителям, потому что больше, в сущности, некого было винить за его несложившуюся жизнь. И Питер Перегноуз заглянул в лужицу пива, растекавшуюся от его кружки.

Итак. Теперь он кое к чему пришел. Ультра показал ему, как незаметно преследовать человека, как дать почувствовать слежку, но оставаться невидимым. Как повторять все движения объекта, а потом затеряться в толпе. Как пользоваться развернутой газетой, чтобы пасти объект в помещении. И все это было проделано превосходно, похвалил сам себя Питер. Только из-за досадного приступа легкой паники он вошел в один вагон с «Червонным интересом». Нет, в самом деле, а если бы Ультра перепутал вагоны и они ее потеряли бы? Конечно, как только он заметил в вагоне Ультру, он должен был выйти, но двери уже закрылись, и все они оказались заперты в одном вагоне. Потом она его узнала и набросилась на него, эта одуревшая сучка. Оправу очков помяла. Может быть, испортила ему перспективы и дальше участвовать в операциях. Еще один глоток «старых подштанников». Горькое пьют от горечи.

* * *

Сказать, что Барри тоже продолжал автономное существование, означало бы предполагать независимость и самоопределение, которых у него попросту не было. Но ведь если бы его существование зависело от того, думают ли о нем другие люди, он бы и вообще существовать не начал. Даже его родители думать о нем не думали на протяжении нескольких месяцев после своего свидания на заднем сиденье «форда», пока приступы тошноты не привели его мать в кабинет врача, где она узнала, какими тяжелыми бывают последствия легкомыслия — свыше трех килограммов весом.

Одиноко сидящий в раздевалке для персонала Барри отнюдь не хотел еще раз встречаться с Мерсией и стыдливо спрятался в душевой, когда заслышал ее шаги. Он то и дело порывался выйти из своего укрытия, но все не мог дождаться подходящего момента, поэтому вынужден был томиться, пока девушки не ушли. Конечно, ему надо было не теряться, а бесцеремонно прорываться к выходу, но без компании других кретинов ему как-то не хватало бесцеремонности. Барри стоял и слушал, и решил, что ненавидит их. Да, он ненавидел девушек. Барри вспомнил о школе, где в порядке вещей было ненавидеть девушек, и подумал, что тогда ему, может быть, последний раз в жизни было с ними легко.

Барри решил, что ему надо выпить.

* * *

— Освальд! — крикнула миссис О’Шейник из кухни, когда муж вошел в дверь. Мистер О’Шейник подумал, как бы ему хотелось быть плодом чьего-нибудь воображения и чтобы о нем на пару часиков забыли. Тогда он смог бы отдохнуть от существования.

— Сегодня четверг, — услышал он голос миссис О’Шейник, вешая свою шляпу, отдаленно напоминавшую шлем колониста, и размышляя, почему в наши дни вообше не носят шляп.

— Сюрприз в четверг вечером, — ворковала миссис О’Шейник. Прошло уже много лет с тех пор, как этот «сюрприз» действительно был сюрпризом. Может быть, все дело в том, что сейчас принято делать себе безумно дорогие прически, а в шляпе такой прической не пофорсишь.

— Я на кухне, — ворвался в его мысли уже чуть более требовательный голос. Разумеется, она на кухне, она была на кухне каждый четверг в течение последних двадцати лет. Но если задуматься о том, сколько тепла уходит из организма, когда нет шляпы, то не приходится удивляться, что столько народу зимой простужается.

— Я мою посуду на кухне, — раздался нетерпеливый призыв. Мистер О’Шейник помнил, как в 1972 году пришел в четверг вечером с работы, точнее, он заставлял себя помнить. Тогда миссис О’Шейник только что прочитала в первом номере журнала «Космополис» статью «Как удержать мужа». Там было сказано, что нужно сексуально раскрепоститься, надеть возбуждающий экзотический наряд и вместе с мужем дать волю своим эротическим фантазиям. Откуда ей было знать, что уже в следующем номере появится статья «Как найти себе мужа получше», а вскоре и статья «Кому вообще нужны мужья», тем более догадаться, что три этих дежурных заголовка будут появляться по очереди на протяжении следующих двадцати лет. По молчаливому уговору миссис О’Шейник терпела его «причуды» — собачьи ошейники и плетки — вечером в воскресенье. И все-таки не было недели, когда выполнение супружеских обязанностей в четверг не вызывало бы у мистера О’Шейника животный ужас.

Мистер О’Шейник тащился по прихожей. Конечно, существуют всякие там бейсбольные кепочки, но в приличном обществе они неуместны. В тот незабываемый четверг 1972 года миссис О’Шейник приветствовала его на кухне обнаженными ягодицами, по-юношески гладкими и упругими, подрагивающими чуть ниже подола крошечной черной юбки, так как посуду она мыла в наряде «французской горничной». Ее вытянутые напряженные ноги, прямые и стройные, слегка расставленные наподобие циркуля и упирающиеся в пол высокими каблуками черных туфель, ритмично подавались вверх и вниз в такт движениям рук миссис О’Шейник, которая не уставала надраивать керамическую миску стальной щеткой; и вид этих соблазнительно посверкивающих крепких ляжек вызвал у мистера О’Шейника такой выброс сексуального адреналина, что это стало сюрпризом для самой миссис О’Шейник, окончательно взмыленной вместе с остатками своей эротической спецодежды.

Но за двадцать лет еженедельных повторов сюрприз может несколько потускнеть. Двадцать лет — макароны и геморрой, воскресные пикники и дети, чесотка и целлюлит, а наряд горничной, ветшая, успел смениться десятки раз в калейдоскопе разнообразных оттенков черного — и все это наполняло мистера О’Шейника ползучим ужасом перед возвращением домой по четвергам. Уже проходя мимо шкафа на лестнице, он захромал от одной мысли о виде двух давно расплывшихся, мучнисто-белых, изрытых оспинами, варикозных окороков, угрожающе раскачивающихся в такт мытью грязной посуды. Со вздохом открывая дверь кухни, мистер О’Шейник поражался про себя, что береты с помпоном носили только тогда, когда шел снег.

* * *

Даже обо мне. В тот момент Миранда забыла даже обо мне. Впрочем, и я тоже не исчез. Не знаю, был ли это первый случай, когда я отсутствовал в ее мыслях, но в этот раз мне было намного больнее, а самое обидное — что вытеснил всех нас Фердинанд, который вызывал у меня растущую неприязнь. Мне пришлось болтаться в ее сумочке и слушать, как они переходят на омерзительно дружескую ногу.

Такси остановилось у его дома в Бейсуотере, и Фердинанд попросил таксиста подождать их, тем самым тактично развеяв любые опасения, которые мог внушать Миранде визит на лежбище незнакомого холостяка. Это он, а не я, назвал свои апартаменты «лежбищем холостяка», когда приглашал ее войти. Как-то старомодно и напыщенно — «холостяк». Думаю, это определенно что-то говорит о нем. «Добро пожаловать ко мне, — сказал он, — вот оно, это лежбище холостяка». А меня передернуло от бархатной слащавости этого человека, если не правильнее будет называть его «котом», потому что на морского котика на лежбище он все-таки не похож. По-моему, его слова прозвучали бы правдоподобнее, если бы он носил черную водолазку, вельветовые брюки дудочкой, курил смятую цигарку «Житан» и, для полноты картины, к месту и не к месту цитировал вирши битников.

И квартира его не выглядела ни как «лежбище» в любом значении этого слова, понятном рядовому хиппи, ни как пристанище «холостяка» в любом доступном для обычного неженатого мужчины смысле. Где фенечки и амулеты, где крутые постеры, где разбросанные по полу пустые пакеты и бутылки? Где заплесневевшие куски недоеденной пиццы, где завалы грязных носков, увенчанные чашками со странным настоем из чайных пакетиков и табачных окурков? Где «мужские изделия», где скомканные салфетки, где прожженные сигаретами дыры на софе?

Это было лежбище холостяка из «Сумеречной зоны», обитель призраков в мире четвертого измерения, какую вам удастся увидеть только в мистических фильмах. Жилище, которое указывало, что принадлежит богатому мужчине, не уточняя, что он за человек. Выдержанная в черно-белой гамме обстановка заставляла вспомнить знаменитую «модель Т»[13] Генри Форда, у которой кузов «может быть любого цвета, если этот цвет — черный». Сотни оттенков черного, чуточку серого, обилие стекла и хрома. Стены, напоминающие своим серо-стальным цветом борт крейсера, были испещрены абстрактными изображениями неопределенного цвета и смысла. Безукоризненной чистотой сиял и единственный признак жизни, если можно его так назвать, — номер «Файненшлт таймс» с острым как бритва, словно проутюженным сгибом, аккуратно сложенный на уголке стеклянного кофейного столика. Нет, это не было лежбище холостяка. Конспиративная квартира военной разведки, предназначенная для секретных переговоров и совещаний, обставленная не хватающими с неба звезд декораторами из «Сикрет сервис», — вот так правильней. Да-да, они существуют, и хотя название их должности звучит для военно-разведывательного мачо не бог весть как, но они-то именуют себя «инженерами камуфляжа» и пытаются забыть, что их сочли слишком серыми, слишком бескрылыми, слишком заурядными для службы в спецподразделениях ВВС. Думаю, об этом уже можно рассказать, не создавая угрозы для национальной безопасности.

Даже Ультра выглядел несколько смущенным из-за такой хирургической стерильности.

— Извините за беспорядок, — попытался как можно ироничнее сказать он.

Просто смешно.

— Слишком усердная домработница, — продолжал он, но Миранда застыла в разочарованном изумлении. Ни одна вещь здесь не выглядела так, будто бы к ней вообще хоть кто-то прикасался.

— Наверное, вы ей переплачиваете, — откликнулась она, проводя пальцем по черному мрамору буфетной полки, где пыли было не больше, чем снега на Таити.

— Хотите выпить? — спросил Фердинанд, озираясь и мучительно вспоминая, где тут кухня.

— Пожалуй, мне бы надо, вы же помните, переодеться. В этом пальто становится слишком жарко.

— Да-да, конечно. Моя спальня вон там, — он неопределенно помахал рукой, указав как минимум на три двери, — не стесняйтесь, возьмите из гардероба все, что захотите.

Миранду это еще больше огорчило. Если он не задумываясь подпускает ее к своей спальне и гардеробу, явно он не прячет там свои скелеты. Очевидно, он с большим хитроумием бережет свои тайны, или, еще того хуже, у него их просто нет. К чему же они придут, если из двоих только ей одной хочется скрывать все в своей нынешней и прошлой жизни и за все, что было, оправдываться? Забавно, он не остановил ее, когда она вместо двери в спальню открыла стенной шкаф, где стеной были сложены стерильно чистые спортивные костюмы и кроссовки; стена эта рухнула, точно Берлинская.

То и дело спотыкаясь, Миранда попыталась запихать все обратно в шкаф. Единственный островок беспорядка во всей комнате, и создан лично ею. Фердинанд только посмеивался;

— Ничего, ничего, уверен, что домработница это уладит.

В спальне намеков на личность хозяина было не больше, чем в гостиной. Равнодушная пустота гостиничного номера. Не то что книги нет на ночном столике, нет даже обязательной гостиничной Библии от «Общества Гидеона». Гардероб размещался за большим сдвижным зеркалом, и в нем висели два десятка костюмов самых разных цветов и оттенков — от светло-серого до черного. Ни юбки, ни платья, ни одного признака того, что сюда когда-нибудь заглядывала женщина, если одна из них все-таки побывала в этой квартире. Миранда немного смущалась, что вторглась на «девственную» территорию, но он должен быть из тех мужчин, которые созданы для женщин, просто обязан, ведь не может же быть…

А может быть, он просто увлекается трансвестизмом, хочет, чтобы она надела один из его костюмов! Но даже это не показалось ей чересчур экстравагантным или извращенным, каким-то таким, что позволило бы разочароваться в нем как мужчине. Миранда выбрала себе костюм в мелкую полосочку и разложила его на аккуратно застеленной кровати. Серое одеяло, серые подушки. Она оглянулась на дверь, на всякий случай — закрыта ли она, и не из любителей ли он подглядывать, — и сбросила с себя пальто, в знак озорного протеста оставив его валяться кучей на полу. Усевшись на кровать и скинув туфли, она стянула с ног колготки, в которых уже было больше дыр, чем всего остального. Затем примерила пиджак перед зеркальной дверью шкафа. Пиджак оказался длинным и доставал ей до середины бедер. Достаточно узкий в талии, он вполне мог сойти за изящное платье. Она обойдется без брюк. Подвернув рукава так, чтобы на отворотах появилась шелковая подкладка, Миранда снова надела туфли. И минут пять пудрилась, восстанавливала макияж, твердя себе: «В действительности ты выглядишь совсем не так плохо, как это выглядит». Вышла в гостиную.

— Я готова, — сказала она, сделав книксен.

— Потрясающе, — отозвался Фердинанд, но невозможно было понять, относится ли это к ее внешнему виду или к тому, что они наконец могут идти.

* * *

Спустившись с платформы и шествуя к дому Миранды походкой, излучавшей невидимый спектр возбуждения тестостерона, Мерсия репетировала свою реплику «мне очень жаль». Эту фразу она никогда не умела произносить без неловкого смешка. Мерсия была не из тех, кто жалеет кого-то или о чем-то. По ее наблюдениям, к этому мало осмысленному блеянию некоторые прибегали, чтобы ненароком не нагрубить или не нарваться на ответную грубость.

— Мне очень жаль, — промямлила она, но получилось недостаточно внушительно. Мерсия набрала полную грудь воздуха и задержала дыхание, проходя мимо вонючей бензозаправки. Стоявшие там мужчины с заправочными пистолетами в руках тоже изумленно вздохнули, глядя на это зрелище.

Перед светофором на Хаммерсмит-гроув Мерсия остановилась рядом с инвалидом, который, опираясь на каркас Циммера, безостановочно кивал головой.

— Мне очень жаль, — попробовала промурлыкать Мерсия. Несмотря на почти непрерывный поток транспорта, с ревом поворачивающего из-за угла, старик двинулся вперед и начал пересекать улицу. Из-за этого три машины со страшным визгом тормозов остановились. Старик невозмутимо продолжал передвигать свой каркас, кивая головой в такт музыке из плеера.

— Мне очень жаль, — отчеканила Мерсия в пространство. Слишком уж агрессивно. Она обогнала ковыляющего пенсионера и насмешливо посмотрела на человека в окошке конторы мини-такси.

— Мне очень жаль, — с надрывом выдохнула она и сама скривилась от дешевого мелодраматизма. Проходя мимо механической мастерской, в знак солидарности кивнула двум измазавшимся в машинном масле женщинам, которые возились с мопедами. Они безучастно поглядели на нее.

— Мне очень жаль, — попыталась напевно протянуть Мерсия, но ничего хорошего не вышло. Подходя к крылечку Миранды, она так и не знала, как произнесет эту фразу.

— Мне очень жаль, — сказала она твердо, но с какой-то излишней уверенностью. Уже поднимаясь на крылечко, споткнулась о ногу сидевшего там мужчины.

— Ох, простите, мне так жаль, — воскликнул он, отпрянув в сторону, тогда как Мерсии, чтобы сохранить свое и без того неустойчивое равновесие, пришлось рывками вздергивать ноги на ступеньки в отчаянных попытках дать опору устремившемуся вперед туловищу. Мужчина хотел было поддержать ее, но, не обнаружив у нее достаточно нейтральных частей тела, к которым можно было бы прикоснуться без последующего обвинения в сексуальных домогательствах, только стоял, беспомощно поводя руками.

— Мне очень жаль, — повторил он, как будто это имело какое-то значение, но в его тоне слышно было неподдельное раскаяние, что самим фактом своего существования он сумел причинить ей такую неприятность.

Чудом затормозив на последней ступеньке, Мерсия на мгновенье восхитилась, как искренне прозвучала в его исполнении эта фраза, и постаралась запомнить темп и интонацию. Затем, спохватившись, что он все-таки мужчина, презрительно фыркнула, не удостаивая его взглядом, и нажала на кнопку домофона.

— Ее нет дома, — сказал незнакомец.

Тогда Мерсия обернулась, чтобы рассмотреть его получше.

Вертикаль страсти

Теория заговора

Деревенские бабы, шугая норовящих влезть на ступеньки крылечка грязных свиней, отлично знали, что на социальной лестнице любой боров стоит на ступеньку выше их самих. Женщина в хозяйстве оценивалась крайне дешево, дешевле скота и инвентаря, так как пользы от нее было не много. Брачные отношения между земледельцем и его женой копировали феодальные отношения сеньора и вассала: она была его собственностью, а сам брачный союз, как истинно деловой договор, держался на таких китах, как долг верности, обязанности, размер приданого и земельная собственность. И все же, какой бы бездушной ни была эта система, она обеспечивала человеку мощную психологическую поддержку, точно ему указывая, кто он и что он. Можно было оказаться на самом дне общества, быть низшим из низших, грязью под ногами, зато никогда не возникали личностные кризисы самоидентификации, проблемы в понимании самого себя и своего места в жизни.

Рассмотрим теперь положение высокородной дамы того времени. Жила она вне деревни и даже выше деревьев, в высокой башне феодального замка. Эти сооружения, затмевая солнце для работающих на полях крестьян, служили постоянным напоминанием, кто здесь главный. Хотя у высокородной госпожи были служанки и ей не приходилось мараться в грязи и ухаживать за свиньями, она все-таки была одновременно не только наверху, но и внизу. Как родительница детей феодала она становилась госпожой, но как женщина оставалась все тем же никчемным придатком. Пленница системы, где для ее личности не было места, она оказывалась закована в метафорический пояс верности — а порой и в самый настоящий, железный, когда феодал покидал замок.

Раздвоенность, попытки совместить несовместимое зачастую являются не только симптомом психических расстройств, но также их причиной. Ужасная раздвоенность в самопонимании, мучавшая этих сеньор-рабынь, вполне могла служить источником психических проблем и травм, личностных кризисов, маниакально-депрессивных состояний, истерических припадков, а иногда и раздвоения личности. Однако, как написал Шекспир в своем «Сне в летнюю ночь»[14]:

Безумные, любовники, поэты —

Все из фантазий созданы одних.

Вот уж действительно; и из сублимации фантазий этих ополоумевших женщин и оравы амбициозных поэтов был создан тот образ «любовника», в который мы верим сегодня. Ведь мало что сравнится по творческому потенциалу с умопомешательством, и на свой собственный — очень может быть, что безумный — лад они создали искусственное эмоциональное состояние и политическую идеологию, которые со временем обрели власть над людьми во всем мире.

Столетиями эти «прекрасные дамы» подвергались неслыханным унижениям со стороны общества и правящих в нем мужчин. Затем, в пыльный и знойный день августа 1096 года, мужчины ушли в поход. Короли, графы, бароны и рыцари отправились в дальние края и почти без перерывов отсутствовали свыше двухсот лет.

Они откликнулись на призыв папы Урбана II, первого из наместников Бога на земле, который в открытую стал заниматься земными поместьями, посетовав: «Возможно ли терпеть, что мы даже не владеем равной с мусульманами долей обитаемой суши? Они превратили Азию, треть всего мира, в свою вотчину… Они также силой удерживают Африку, вторую часть света, уже свыше двух веков. Остается Европа, третий континент. И в каком же малом ее уголке обитаем мы, христиане!» Несмотря на свои сомнительные познания в географии, Урбан стал вдохновителем крестовых походов и освятил возвращение к дикости гуннов, готов и вандалов. Но на этот раз все убийства и грабежи были справедливыми, потому что истреблять иноверцев сам Бог велел — устами Папы.

Христианская империя свое стремление к экспансии и мировому господству начала реализовывать с набегов на Восток. Используя неповторимую возможность захватить побольше земель и поработить побольше крепостных, европейские короли, графы, бароны и рыцари ревностно двинулись воевать с нехристями и получать свою награду на земле. Они выступили в крестовый поход. Однако перейдем от традиционной истории к истории любви, творящейся в их отсутствие.

13

Такое игривое истолкование

ЛЮДИ СЛИШКОМ РЕДКО ОБРАЩАЮТ ВНИМАНИЕ НА ТОТ факт, что уверенность в себе на девять десятых состоит из занудства. Самые невыносимые долдоны, судя по всему, считают, что уверенный вид дает им право задавать тон в любой беседе, в которую они сумеют влезть. Возможно, если бы это обстоятельство замечали почаще, некоторые надоедливые «фаготы», тугоухие проедатели плешей хоть иногда затыкали бы рот. Но, впрочем, бывают ли зануды, способные слышать кого-либо, кроме самих себя?

Так вот, может быть, если бы этот Дятел, ну, Фердинанд Ксавьер, не был такой грязной кляксой на моих страницах, если бы он не перевернул вверх дном жизнь Миранды, то возможно, ну, просто не исключено, что я не считал бы его занудой. Кто знает, при других обстоятельствах я даже могло бы полюбить его. Может быть, если бы это он вытащил меня из пыли забвения на библиотечной полке, я бы тогда влюбилась в него, как простая книжка. Кто знает? Он был достаточно представительным и симпатичным, хотя и чересчур масляным на мой вкус. Жирные пальцы губительны для такой хорошей бумаги, как моя. Однако этого не случилось. И Фердинандишко был занудой. Как и большинство зануд, он без видимых усилий сохранял уверенность в себе, как если бы все им сказанное было чрезвычайно важно и производило неизгладимое впечатление.

Как ни обуревали меня предчувствия, что ничего хорошего из этого не получится, а получится что-то вроде упаковки презервативов в подарок Папе Римскому, однажды мне пришлось, воспользовавшись моим всеведением, проникнуть во внутренний мир Фердинанда Ксавьера, и сейчас, пожалуй, самое время раскрыть одну его тайну…

Хотя лично мне «никогда» вместо «сейчас» тоже показалось бы удачным временем для этого.

Имеется в виду, если я расскажу вам, о чем он думал, как он рос и учился, чем жил, то вы, может быть, начнете понимать его. Так не пойдет. В библиотеке было достаточно пособий по психологии, и я прекрасно знаю, что понимание — первый ужасный шаг к сочувствию, а то и к прощению. Но могу ли я даже подумать о прощении ублюдка, укравшего у меня Миранду?

Ладно, сейчас речь о нас с вами. Когда любовь несчастная, есть только два выхода — горевать или примириться. В обоих случаях глотаешь горькие пилюли, но действуют они по-разному. Мне в какой-то момент стало понятно — я смирился с тем, что произошло. Я проиграл. Я хочу сказать, что он, в сущности, не был плохим человеком, он старался поступать правильно. Но разве не все мы стараемся? Даже маньяк думает, что поступает правильно и знает, что такое хорошо и что такое плохо. Просто его мнение почему-то больше никто в целом свете не разделяет. За исключением, конечно, его голосов. Но не ужасно ли, если сравнение с маньяком — это лучшее, что можно сказать о человеке? Увы, это так. По крайней мере, я объяснил, что сужу предвзято. Поэтому, если я не буду особенно углубляться в мысли Фердинанда, вы знаете почему.

Итак, вот тайна Фердинанда Ксавьера: в действительности он был так же уверен в себе, как шестиклассник на первом свидании. Правда-правда. Он шел по жизни, не имея ни малейшего представления, ни кто он такой, ни к чему и для чего стремится. Он был бесхарактерным и прекрасно это знал. Он понимал, что все, что он собой представляет, — лишь бледные отражения более интересных людей, встреченных им в жизни. Немного от однокашников, чуточку от учителей, кое-что от родителей. То подобие характера, которое он имел, было полностью заимствованным и, так сказать, немного просроченным.

Разумеется, в нормальных книгах полно волевых героев, железных характеров, титанических личностей, которые преодолевают и побеждают, и покоряют, и восхищают, и чаруют, и заставляют нас мечтать о существовании таких людей в реальности. И пусть неоправданно переносить на жизнь такие чисто литературные представления, будто бы у мужчины, которому нет еще и тридцати, должен уже полностью сформироваться характер, но я говорю об этом только с одной целью — показать вам, насколько бесцветным Дятел был как личность. И еще я рассчитываю сыграть на популярном заблуждении, будто бы человеку, лишенному силы характера, вообще нельзя доверять и нельзя на него полагаться в трудную минуту. Кажется, я хочу, чтобы вы возненавидели его так же, как я.

При этом факты таковы, что именно абсолютная бесхарактерность делала Дятла идеальным кандидатом для работы в секретной службе. Он был из тех, кто лжет очень естественно, никогда не будучи уверен в том, какова правда; из тех, кто всю жизнь живет, надевая, по обстановке, то одну, то другую личину; и, самое главное, ему под любыми мучительными пытками еще мучительней было бы сказать, кто он такой, по той простой причине, что он сам этого не знает. Его карьера доказывает, что вы, если хотите произвести должное впечатление в отделе кадров государственной службы, не могли бы придумать ничего лучше, нежели избавиться от всяких следов характера. Тех, кто действительно лишен характера, какой бы то ни было индивидуальности, ждут великие дела на секретной службе, в отделении МИ-5, а чаще — в богадельне Уолтемстоу. Но сказанное еще не значит, что Фердинанд Ксавьер, или как там его звали на самом деле, будучи призван стать высоким темноволосым симпатичным незнакомцем, не смог его изобразить с неподражаемой уверенностью.

В общем, как это ни ужасно, истина такова, что именно этот человек с легким поклоном открыл перед Мирандой массивную стеклянную дверь, сопровождая ее в «Квиклиноуз», когда-то модную, а теперь просто дорогую харчевню в Мейфэре. По сути дела, никто, и звать его никак, сколько бы имен у него ни было.

Не сказать, чтобы Миранда это заметила. Она была занята. Она думала о другом. В ее висках молоточками стучала главная проблема первого свидания, великий вопрос, переходящий сразу к финалу: а вдруг он действительно зашел выпить кофе?

* * *

Пусть экстремалы прыгают с моста на тарзанке, скрученной из эластичных трусиков от Алана Кларка, или из самолета со складным японским зонтиком, но есть ли что-то страшнее прыжка в неизвестность первого свидания? Разве это не самый ужасный любовный обряд в цивилизованном мире, сохранившийся до наших дней жестокий древний обычай? Только юность, наивная и отчаянная, готова терпеть такие муки. Только она не замечает, какие шрамы это оставляет на душе. Только у нее кожа достаточной толщины, чтобы выдержать эту медленную пытку, истязание нервов. Что там беседа при устройстве на работу или развод! В современной жизни это самое суровое испытание. Испытание ложью.

Представьте себе, что вы сейчас, сию минуту, должны пойти на первое свидание с кем-то. Есть ли у вас силы это вынести? Рассказывать о себе, ворошить прошлое, в тысячный раз вспоминать все те же истории, приукрашенные, чтобы представить вас в выгодном свете, — с каждым пересказом они обрастали новыми впечатляющими подробностями, пока нерукотворный памятник вам не вознесся на недосягаемую высоту. А страх, что опять придется из кожи вон лезть, чтобы замаскировать дефекты, создать привлекательную личину, видимость, которая постепенно растворится вместе с взаимным уважением, когда ваши отношения зайдут дальше? Пройти через всю эту показуху, излияния, притирку, уступки, компромиссы, и ради чего? Повторить те же ошибки, те же ритуальные танцы взаимного непонимания и отчуждения? Не сочтите меня циничным, но, на мой взгляд, многие супруги десятилетиями не разводятся только потому, что приходят в ужас при мысли о неизбежных муках еще одного первого свидания.

Миранде немного повезло, она оказалась на своем первом свидании с Фердинандом сразу, без болезненной подготовки, ей не пришлось ужасно нервничать, мучаться выбором, что надеть, в агонии придумывать, с чего начинать беседу. Но с ней оставался один вопрос, первый и последний вопрос любовного свидания: а вдруг он действительно зашел выпить кофе?

* * *

Как мне представляется, хотя запрет на половую дискриминацию действует уже свыше двадцати лет и кое-кто действительно отказался от всякой дискриминации в вопросе, с кем заняться сексом, все же есть еще ряд профессий, которые автоматически ассоциируются с определенным полом. Мы привыкли, что хирурги — мужчины, а стюардессы — женщины. Ревизоры окажутся мужчинами, и юристы, банкиры и бандиты, тогда как библиотекарши, санитарки, уборщицы и стриптизерки — женщины. Если речь идет о чем-то грязном, или просто нудном, или унизительном, мы уверены, что это делает женщина. Женщины по-прежнему обслуживают, мужчины по-прежнему обслуживаются.

И из всех профессий, на которых лежит проклятье пола, самая грязная, унизительная и нудная — профессия нянечки. Наверное, в меня вложено сильное мужское начало, потому что я понимаю, почему так мало мужчин идет в нянечки, но не могу объяснить, почему нянечками работает так много женщин. Почему столь многие стремятся к мученичеству. Или это мученичество правильней было бы назвать мазохизмом? Как бы то ни было, в глаголе «нянчиться» столько женского, что мужчины очень часто говорят: «Хватит нянчиться!»

Не самый мужественный из мужчин, как признал бы даже он сам, Питер Перегноуз уже битый час нянчился с единственной кружкой горького пива. Он вглядывался в коричневатую жидкость, но видел лишь собственное призрачное отражение, во многих местах изъязвленное крошечными пузырьками, поднявшимися из глубин на поверхность. Хоть немного утешиться Питер мог, только постоянно напоминая себе, что стал шпионом, и это работа для мужчин, настоящее мужское дело, а женщины, которые им занимались, в реальности ничуть не походили на Мату Хари.

«Бродяга буша» постепенно заполнялся любителями пива, а Питер размышлял о шифрованной надписи на своей кружке, пытаясь вникнуть в высшую математику пивного логотипа, состоящего из четырех греческих «хи» подряд. Время от времени он опускал ступни на пол со стоявшей у его стола металлической, покрытой бархатом банкетки и неторопливо проходил к двери бара. Здесь он мог выглянуть из-за угла и в рамке стальных конструкций виадука увидеть дом «Червонного интереса». Свет в ее окне все не зажигался. И при каждом возвращении на свое место ему приходилось локтями прокладывать себе дорогу через густеющую толпу посетителей, расплескав пиво из еще нескольких кружек и промямлив еще несколько смиренных извинений.

По окончании одной из этих важных разведывательных акций Питер Перегноуз обнаружил, что к его кружке горького пива на столе присоединилась кружка светлого. Часть пива уже разлилась вокруг нее, превратив ее в хрустальный остров, высящийся над морской гладью потемневшего дерева.

На банкетке, на которую Питер вытягивал ноги, сидел юноша, явно из-за чего-то нервничающий. Он украдкой оборачивался влево и вправо, как будто в любой момент ожидал увидеть кого-то знакомого, хотя ни разу никого не нашел.

— Не против? — спросил юноша, когда Питер занял свое место. Тот непонимающе смотрел на него. Юноша жестом показал на свои чресла, и Питер машинально посмотрел в этом направлении, на топорщившийся бугорком низ его ширинки, тут же вскинув взгляд на лицо незнакомца.

— Если я сюда сяду? — продолжал парень.

Инстинкты замкнутой, книжной жизни Питера довольно практично подсказали ему, что надо просто пролаять «давай», но он вовремя одернул себя, вспомнив, как важно не поднимать шума, не привлекать лишнего внимания.

— Извольте; для меня это просто пуфик.

Юноша подскочил как ужаленный и уставился вниз на банкетку, словно на ней можно было разглядеть какую-то заразу. Осторожно перевел изучающий взгляд на Питера:

— Я вообще-то ни к кому не лезу…

— Хотя это и голубой пуфик, но он не «голубой» и не «пуфик», потому что «пуфик» — это не «голубой», это французское слово, которым обозначается мягкая подставка для ног.

— Ну, нормально, — отозвался юноша, усаживаясь все еще с некоторой опаской и заставив Питера подивиться такой невинности, неискушенности, наивности и неопытности. — На самом деле я, конечно, ничего такого против них не имею.

Питер старательно пытался игнорировать завязывающуюся дискуссию, надеясь, что красноречивое молчание безошибочно намекнет мальчику — его визави участвовать в беседе не расположен.

— Пуфики! — не унимался юнец.

Питер пожалел, что у него нет при себе газеты или книги, чтобы за ней укрыться.

— Но вы-то не из таких, правда? — решил юноша высказаться напрямик, хотя совершенно неясно было, вопрос это или утверждение. В любом случае эту реплику Питер уже не мог игнорировать, потому что прозвучала она парадоксально: с одной стороны, вполне уместно, а с другой — до крайности неуместно, даже бестактно.

— Ни в коем случае, — презрительно выпалил Питер, и брызги слюны блеснули над столом, пролетая из его рта прямо в кружку соседа.

— Конечно, нет, — с отрешенностью поднимая кружку, продолжал тот. — Не такой уж у вас классный прикид. Знавал я одного парня, который… С ним нормально было. Ну, вы поняли. Имеется в виду, он никогда не пытался лезть, ничего такого. — Паренек присосался к кружке и удовлетворенно причмокнул. — Но знаете, чего я не терплю? Когда это делают куколки. Ну, вы поняли. Некоторым парням нравится смотреть на такие штуки, а по-моему, это гадость.

Юнец явно не собирался умолкнуть, и Перегноуз, зная, что нетерпимость неисчерпаема, решил дать ему понять, что они говорят на разных языках и не стоит попусту сотрясать воздух.

— Мой юный друг, — покровительственно начал Питер, как и приличествует обращаться к подопечным хорошему наставнику. — Те, кого осенило вдохновение Сапфо, приобщились к такому блаженству, какое нам никогда не познать. Эти покорители бугра Венеры, эти друзья Сапфо, эти патриотки Лесбоса, этот хоровод сабинянок, которые губят себя, скажем так, ради губной любви, эти розовоперстые основательницы клуба без членов, эти… — Питер запнулся, подбирая bon mot[15], достойное его лексикона. Наткнувшись взглядом на загадочный австралийский логотип, он неожиданно решил уравнение: —…эти соединительницы четырех Х-хромосом. Они. Они, о, они, возможно, достигают вершин экстаза, о которых мы, потомки Адама, можем только гадать. Радости земного рая, которые может даровать одна лишь Афродита. И, наверное, не слишком мудро хулить то, что нам не дано понять, поскольку, как сказано еще Сократом, мудрый человек знает только то, что ничего не знает. Таким образом, какие чувства пылают там, в мягких и теплых глубинах женственности, какие восторги сотрясают их целомудренную плоть, какие оргиастические ощущения рождаются, какое, воображаю, счастье заключено в бессеменном соитии, мы никогда не сможем сказать.

Есть. Мальчик притих. Он закрыл поддувало, почтительно пережидая употребление большого глотка пива, которым Питер торжественно себя вознаградил.

— Все равно, — наконец изрек отрок, — это какое-то извращение.

И, запустив сзади в брюки свою длань, мощно поскреб себя между ягодицами.

* * *

Разумеется, это был Барри, Мальчик-грязный-пальчик. Но нагромождения случайных совпадений иногда не удается избежать. Хотя я еще раз настаиваю, что эта встреча не была такой маловероятной, как может показаться, ведь как раз в пабах люди обычно встречаются или приходят в них вместе, пусть даже у каждого из этих двоих была своя причина пить в одиночку. А свободное место в переполненном пабе — вещь достаточно редкая. В общем, факт состоит в следующем: Барри и Питер познакомились, и это стало началом необычных, удивительных, где-то даже изумительных отношений, которые установились между ними.

* * *

— Ее нет дома, — сказал незнакомец.

Тогда Мерсия обернулась, чтобы рассмотреть его получше, недовольная тем, что приходится общаться с человеком, еще минуту назад спавшим прямо на крылечке.

— Как вы сказали? — спросила она, имея, кстати, в виду не столько последнюю фразу, сколько предпоследнюю. Собственно, если бы я углубился в мыслительные процессы Мерсии в момент, когда она это сказала, то из этой хаотической сумятицы явствовало бы, что она просто хотела выиграть время и придумать что-нибудь поумнее, пока он будет повторять свои слова.

— Ее нет дома, — повторил незнакомец. — Миранды.

— А вы ее… — Мерсия не решалась выговорить следующее слово, так как весь ее жизненный опыт подсказывал, что среди противоположного пола таковых не бывает, — …ее друг?

— Да, ну, то есть нет. Ну, что-то вроде того.

Мерсия понимающе кивнула:

— Так она вас ждет.

— Нет, на самом деле нет. Я хочу сказать, я познакомился с ней только сегодня. Я просто ждал, когда она придетдомой.

Мерсия с подозрением взглянула на ступеньки, на которых он прикорнул.

— О, — фальшиво рассмеялся незнакомец, — со мной сегодня случилось несчастье, сотрясение мозга. Нет, правда, — он показал на широкий бинт вокруг головы. — Я теперь все время теряю сознание и засыпаю. Я не знал точно, когда она вернется.

— А вы в курсе, что сейчас есть законы против преследования и домогательств?

— Нет-нет, просто… ну, мне нужно ее видеть. Кое-что ей сказать.

Наступила тишина. Насколько это возможно в часы пик на Голдхоук-роуд, когда сто семьдесят два двигателя внутреннего сгорания ежеминутно сжигают в каждом из цилиндров свыше трех тысяч порций горючей смеси.

— Так где вы познакомились? — спросила Мерсия.

— Вы ее подруга?

— Я-то да, — язвительно ответила Мерсия. — Где вы, говорите, с ней познакомились?

— Вы будете смеяться, — сказал мужчина, опять не сумев сделать свой смешок хоть сколько-нибудь искренним, — но мы только сегодня утром познакомились с ней в метро.

Наконец-то лицо Мерсии прояснилось, она вдруг поняла, с кем разговаривает. С тем самым ублюдком, из-за которого Миранда так переживала весь день. Мужчина. Обманщик. Так, а разве это не будет чудесным подарком для Миранды? Этот наглый идиот на тарелочке. Можно будет покончить с размолвкой. Это значит извиниться эффектнее, чем словами. Зачем посылать цветы, если можешь сделать из обидчика сентиментальный фарш?

— Вы будете ее ждать? — спросил он жизнерадостно.

— Не знаю, — ответила Мерсия и тяжко вздохнула, так драматично колыхнув своими необъятными полушариями, что могла бы претендовать на премию «Золотой глобус». — Мы сегодня повздорили, и я… — ее душили эмоции. Потупив взор и закусив губу, она заставила свою грудь вибрировать легкой дрожью, волны от которой не только делали ее голос взволнованным, но и заполняли мировой эфир.

— Простите, простите, но я так расстроилась и сейчас… — Мерсия говорила прерывисто, словно бы сквозь слезы. — Я просто беспомощна, — наконец выдохнула она.

С неуловимостью Кармен Миранды[16], обнажающей свои бананы, Мерсия схватилась за корку, обычно защищающую подсознание, и мгновенно содрала ее, добравшись до самых чувствительных струн мужской души. Одним этим жалостливым словом «беспомощна» она ударила в нервный узел древнейшего отдела мозга, в переплетение отцовских чувств мужчины. Это ключевое слово способно вызвать автоматическую ответную реакцию у самых свирепых самцов. В отрепетированном исполнении Мерсии оно исключало для них такие понятия, как свобода воли, свобода поступать по-своему, лишний раз доказывая — генетическая программа мужчин настолько примитивна, что они не намного лучше роботов, а в большинстве случаев и пользы от них гораздо меньше. Или, как объясняла это сама Мерсия, мужчины стремятся взять верх в любой ситуации, и нет для них более легкой добычи, чем беспомощная женщина.

Тогда как у большинства женщин уходят месяцы на совершенствование своей беспомощности в присутствии мужчин, Мерсия просто, без экивоков, открытым текстом сказала о ней. И все равно сработало.

— Думаю, вам надо что-нибудь выпить, — предложил Флирт. — Тут рядом есть бар, — он показал на «Бродягу буша», через затемненные стекла которого призывно поблескивали огоньки «фруктовых» автоматов, которые, сколько жетонов в них ни кидай, отродясь не имели лотка для выдачи самого паршивого яблока.

— Я только оставлю записку Миранде, — сказала Мерсия, вороша содержимое сумочки в поисках клочка бумаги.

— Вот, — Флирт протянул ей ручку, и она заметила усердие в его глазах. Прямо как агнец на заклании, подумала она, только не такой миленький.

* * *

Меж двух рядов жирных пиджачных спин двигалась девушка. При ходьбе она так размашисто крутила бедрами, что полы ее белой теннисной юбочки, казалось, смахивали пот со стиснутых воротничками поросячьих шей, которые склонялись к устланным салфетками деревянным кормушкам. Подвешенный на лямке поднос с красочно упакованным никотиновым зельем при каждом шаге подрагивал в густой тени от ее желеобразных грудей.

— Сигареты, — с вульгарным американским акцентом попискивала она в безразличные спины.

Следом за ней шагал метрдотель «Квиклиноуза», его строгая черная униформа в своей торжественной трезвости даже поглощала все световые блики. Человек с потусторонним оскалом улыбки, столь же неподдельной, как подписанный автором холст Пикассо.

Позади него Миранда и Дятел шли к своему столику. Еще в холле Миранда оступилась, ослепленная роскошью полированного металла и шлифованного стекла. Она часто-часто мигала, но не щурилась, а лишь шире раскрывала глаза. Высокий потолок возвращал эхо от постукивания вилок о тарелки и от гула голосов с безупречным произношением, поставленным в закрытых школах, где мальчики становились мужчинами, отчаянно взрослели и учились крепко стискивать ягодицы. Вдоль противоположной стены тянулся развал фруктов и зелени. Склоненные сзади зеркала создавали впечатляющую иллюзию огромной магазинной витрины, этого алтаря для баронов супермаркетов, без сомнения, приходящих сюда отдохнуть.

— Ваш столик, — ухмыляясь, сказал метрдотель. Отодвинув стул, он церемонно поклонился Миранде. — Или мадам предпочитает место во главе стола? — осведомился он с неподражаемой профессиональной издевкой, поскольку такие заведения, как «Квиклиноуз», ценятся за глубину презрения, которым приправлено каждое подаваемое блюдо. Глумливость и пренебрежительность разносящих баснословные счета официантов усиливаются с каждой новой записью в книге почетных гостей. Идеальное место, куда Дятел может привести молодую впечатлительную девушку. Не настолько модное, чтобы вдруг наткнуться на знакомого, но все же такое, где меню может похвалиться кое-чем получше устриц, а цены напечатаны жирным шрифтом.

Правда, на Миранду уже не нужно было производить впечатление. Это было видно мне, видно Фердинанду, это было видно всему свету; она шла как завороженная, в глазах у нее расцветали розы, а щеки гордо пылали тем цветом, который предвещает наступление влюбленности.

Метрдотель двинул стул ей под коленки, так что потерявшая равновесие Миранда с размаху ужасно громко шлепнулась задницей на сиденье. Он же взмахнул салфеткой и набросил ее Миранде на колени. Когда метрдотель начал прижимать салфетку к ее паху, Миранда ее вырвала. Он скривился в наглой усмешке и исчез.

— Пардон, — сказала она, глядя на Фердинанда. — Вообще-то я не привыкла ходить по ресторанам. Последний раз я ела «Счастливый обед».

Фердинанд улыбнулся, чересчур снисходительно даже для такого самодовольного болвана, но ничего не сказал. У Миранды появилось неловкое чувство, что она должна заполнить паузу.

— А вы знаете, — нерешительно начала она, — что такое «Счастливый обед»?

Фердинанд с готовностью кивнул, но затем, увидев в ее глазах сомнение, стал отрицательно качать головой:

— Это обед, который может осчастливить?

— Нет, — ответила она, — по-моему, это в ироническом смысле.

— А звучит приятно — счастливый обед, — откликнулся он. — Будто бы он радуется, что его съедят.

— Только потому, что это прекратит его агонию, — добавила Миранда.

— А кому бы понравилась опечаленная еда? Нет ничего хуже меланхоличной курицы, и лично я не стал бы есть пессимистически настроенный пирожок с мясом. Только представьте нервное истощение у салата и подавленное состояние у пирожного…

Это было слабовато, но он старался. Миранда перестала слушать и задумалась: почему? Что я для него? Мы едва успели познакомиться, а ты уже весь такой из себя устремленный? Заставить бы его хоть на минутку отказаться от флирта. Миранда уже поняла, что он остроумный, образованный, с ужасающими представлениями о красоте интерьеров, но не мог бы он хоть на минутку приоткрыть свое истинное лицо?

— Вы слышите хоть слово из того, что я говорю?

Миранда кивнула, не сразу оторвавшись от этих пронзительно зеленых глаз.

— Все до одного, — солгала она, на долю секунды даже задумавшись, о чем он там разглагольствовал.

Миранда склонила голову набок.

— Фердинанд, — начала она и, услышав свой голос, произносящий его имя, сразу испытала то приятное удовлетворение, которое возникает, когда наконец сделаешь что-нибудь, что до смерти хотел сделать, но не осмеливался. Миранда никогда раньше не ощущала вкус его имени на своих губах, не знала, как его звуки прокатываются на кончике языка. Вкус оказался сладок. — Я хочу задать вам всего один вопрос, но это мне действительно нужно знать.

— Так спрашивайте, — отозвался Фердинанд, открытый, как лицо мусульманки.

Миранда рассердилась:

— Я просто хочу, чтобы вы ответили мне прямо!

— Справедливо. — Сказав это, Фердинанд прочистил горло, выложил ладони на стол и с серьезным видом наморщил лоб: — Так о чем речь?

— Просто на минутку, — сказала Миранда, показывая ему открытые ладони, — давайте сбросим маски. Давайте сложим все смешки на стол вместе с салфетками, и вы скажете мне одну вещь, между нами, мужчиной и женщиной.

— Разумеется. Что вы хотите узнать? — ответил Фердинанд без малейшего намека на улыбку.

— Я, — очень медленно начала Миранда, опустив взгляд вниз, на свой палец, рисующий круги на столе, — просто хочу узнать… — Очень важно было найти верный тон. Что ему сказать? Миранда рылась в своей мысленной энциклопедии, подыскивая правильную, сильную, точную, ясную, туго сжатую фразу, которая сразу забила бы мяч в его окно… которая требовала бы честного ответа. К сожалению, вследствие того факта, что восемь лет назад рядом с ней на уроках английского сидел Великолепный Бен, абсолютно не дававший ей сосредоточиться, она смогла выдать только: — Что за хренотенью вы, по-вашему, здесь занимаетесь?

Фердинанд потрясенно молчал.

— Ну же, — сказала она и чуть не по слогам повторила: — Скажите мне, чем вы, по-вашему, сейчас занимаетесь?

Фердинанд сидел и думал. Что, возможно, было худшим выходом в данной ситуации, ведь чем дольше сидишь и думаешь над подобными вопросами, тем труднее дать ответ, который прозвучал бы непринужденно и искренне.

— Полагаю, — забубнил он, — вас не устроит ответ типа «сижу в ресторане, заказываю ужин, смотрю на красивую женщину».

Миранда отрицательно покачала головой, подтверждая, что такое игривое истолкование ее вопроса действительно ни к чему хорошему не приведет.

— Что означает, — продолжал Фердинанд, — что я слегка озадачен, не совсем понимая, о чем вы спрашиваете…

— Господи. Я же говорю не на каком-нибудь иностранном языке. Просто скажите мне, чем вы, по-вашему, сейчас занимаетесь. Когда сидите. Здесь. Со мной.

— А почему бы и нет?

— Почему бы и нет? — Голос Миранды зазвенел. — Почему бы и нет? Да потому, что вы натуральный жирный кот из Сити, а я продавщица. На вашей одежде этикетки «Армани в/у», а на моей — «Армия б/у». Вы покупаете акции и облигации, а я рекламирую впитывающие прокладки. Мы даже разговариваем по-разному: так, как вы, говорят только в университетах, а как я — только в универмагах.

Фердинанду этот момент показался удобным для демонстрации искренности, и он искусно перешел в совершенно другую тональность, как если бы действительно выглянул из-под своей личины, окончательно сбросил маски:

— Ладно, если уж вы хотите знать. Ладно. Согласны? Да, у меня все это есть. Да-да. Все что угодно. Деньги. Машины. Вина и, если пожелаю, женщины с этой их вечной песней женственности. И именно потому, что все это у меня есть, я сейчас сижу здесь с вами. Все это обман, видимость, пустота. Ничего осязаемого. Ничего правдивого. Ничего настоящего.

— А я настоящая? В этом дело?

— Настолько настоящая, что я в жизни не видел. Вы меня не боитесь, не боитесь иметь свое мнение. Вы мне возражаете. Вы платите той же монетой.

Миранде трудно было избавиться от ощущения, что она очугилась, словно в туго затянутом корсете, в каком-то романе девятнадцатого века, где героиня говорит, что видит все в розовом свете, а герой отвечает, что будущее для него затянуто голубою дымкой. Правда, подобные фразы в наши дни могут показаться несколько двусмысленными. Как изменился язык! Но почему в тот самый момент, когда все ее мечты, ее фантазии, ее сны становились реальностью, Миранда продолжала сравнивать свою жизнь с беспочвенной писательской выдумкой?

В том-то и дело. Этим-то она меня и очаровывала — видите ли, Миранда была порождением мира книг. Как и я. Они учили ее, наставляли, захватывали, пробуждали энтузиазм и утешали. Для нее печатное слово воплощало истину, и изложенные в книгах истины можно было считать не требующими доказательств. Миранда, как и многие, родившиеся на последнем издыхании двадцатого века, когда масс-медиа начали превосходить реальность, для которой должны были бы служить проводником, довольно смутно представляла себе разницу между вымыслом и явью. В книгах и газетах, в телевизоре и в кино жизнь казалась гораздо более многоцветной, гораздо более интересной и насыщенной. Как и многие из ее поколения, Миранда совершила переход от наивности к цинизму без каких бы то ни было душевных трат, неизбежных при получении реального жизненного опыта. Что для меня было просто прекрасно. Но в пресловутом «реальном мире», в котором она жила, у нее не было устойчивых ориентиров, надежных опорных точек, чтобы судить, что правдоподобно, а что нет. В ее распоряжении были только байки Мерсии и романы.

И вся эта вываленная Фердинандом чепуха о призрачных ценностях богатства в точности совпадала с тем, что и должен говорить романтический герой. Он всегда говорит что-нибудь в этом духе. В книгах. Богатство и роскошь ничего не значат для пресыщенного аристократа, вдруг осознавшего, насколько ложными были его стремления, ведь он не понимал, что истинное счастье — это простор, закат солнца, и с тобой твоя девушка для закатных упражнений. Или как-то так. У него было все, но теперь единственное, что может спасти его гибнущую душу, — это любовь добродетельной женщины. Такой, которая сможет вернуть его к простой и достойной жизни. Истинные ценности. Что значат деньги по сравнению с сокровищами настоящей любви? Что ж, эта линия всегда проводится в книгах. И разве они что-то искажают? Будь правильной, и все будет по правилам. Принц Шарман прискачет за тобой. Книги все это время говорили правду. Что бы там ни твердила Мерсия, это действительно так — можно читать книги и узнать из них правду о жизни. Но действительно ли все это так легко? Если продолжаешь верить и остаешься скромницей, действительно ли дождешься, что принц Шарман припадет к твоим коленям?

Да!!! Да! Да…

Но вместо мгновенного душевного подъема Миранда в эту минуту вдруг ощутила боль утраты. Это была минута траура по циничному миру Мерсии, к которому она и сама так часто подумывала приобщиться. Как будто феминистическую вселенную Мерсии теперь придется целиком перестраивать. А возможно ли что-то менять без боли? Миранда едва ли не со слезами на глазах ощутила, как преображается эта галактика ненависти. Любовь, в конечном счете, — это вам не «злой ведет слепого». Не жестокая шутка над не ожидающим подвоха человеком. Не издевка. Она бывает. В самом деле. Миранда горячо кивала Фердинанду, а перед ее глазами торжественно раскрывался дивный новый мир.

Затем, взглянув в эти его зеленые глаза, Миранда снова подумала: а вдруг он действительно зашел выпить кофе?

* * *

О, я могу это выдержать. Передать их разговоры дословно. То было их первое свидание, поэтому, наверное, здесь любая мелочь имеет значение. Правда, есть ли среди нас такие, кто и впрямь до мелочей помнит все, что было на первом свидании?

Вернее, кто хотел бы это помнить?

Продолжим. Без гула голосов, без вина, да, собственно, без еды любой ужин в ресторане был бы далеко не таким чарующим. То, что в свое время казалось ужасно остроумным, в трезвом свете дня, в черно-белой тональности моих страниц, скорее всего, предстанет довольно плоским и пошлым. Иногда лучше видеть прошлое сквозь ностальгическую дымку. Вряд ли Миранда оставалась на высоте самоконтроля, готова была дать себе отчет в реальности. Она видела только ответ на все свои вопросы и мечты — высокого, темноволосого, симпатичного незнакомца, с каждой минутой становящегося все более знакомым. Рыцаря в сверкающих латах, мужчину, которого она… словом, Мужчину. Вы понимаете. Принципиально правильного принца Шармана со всем его шармом.

На этот вечер она стала заложницей своих и чужих фантазий. Больше никаких сомнений — почему он, почему с ней, почему сейчас? Наконец-то появился мужчина всех ее помыслов и замыслов, и так и должно было случиться. Дело сделано.

* * *

Когда Мерсия вошла в «Бродягу буша», все мужские взгляды обратились на нее. Мужчины облизывали губы и щелкали языком, слюноотделение усилилось, многие негромко присвистнули или одобрительно помычали, а все обернувшиеся женщины решили: шлюха.

Мерсия блистательно рассекала воды в этом море взглядов, ведя на буксире странного паренька, маячившего в ее кильватерной струе. Плечи ее ритмично покачивались, как в неторопливом заплыве, и каждая волна от них сражала все новых мужчин.

— Вот она, — сказал Барри, — наглядный пример.

Перегноуз кивнул, особенно не вникая. Его взгляд был прикован к молодому человеку, который шел по залу вслед за этим видением, бесплотной тенью скользя за ним. Откуда-то Питер его знал, он был в этом уверен, но никак не мог вспомнить. Не то чтобы на работе ему приходилось видеть нескончаемую череду все новых и новых лиц. Он редко отрывал взгляд от книг, чтобы посмотреть, с кем разговаривает. Но кто же это? Широкий бинт вокруг головы ничуть не облегчал опознание, тем более для Питера, который привык судить о людях по высоте их лба.

— Она прекрасно знает, что делает, она это проделывает с каждым парнем, а под конец — бац! ой, нет, спасибо, прощай, дорогой.

Сегодня. Питер видел его сегодня. Но сегодня столько всего произошло, столько было треволнений по сравнению с его повседневной жизнью. Питеру еще только предстояло структурировать пережитое, рассортировать образы по нужным мозговым синапсам, миллионы его нервных отростков ждали, когда в них запишется новая информация, но в данный момент, глядя на Флирта поверх своей кружки с пивом, Питер ни за что в жизни не смог бы его идентифицировать.

— …секса с этой траханой динамщицей.

Хотя Питер не слушал своего собеседника, он догадался, что Барри не стал бы так долго распространяться по поводу совершенно незнакомой девушки.

— Вы ее знаете? — небрежно спросил Питер.

— Куколка с работы.

— А кто с ней, тоже знаете?

— Знаю. Это лох.

— Простите?

— Она — ходячий секс-лохотрон. У него больше шансов полететь на Луну, чем потрахаться с нею. — Барри умолк, пристально разглядывая Мерсию, будто бы запечатлевал мысленный снимок для приватного использования в дальнейшем. А может быть, именно это он и делал.

— Все-таки, — продолжал Барри, — как эта зараза хороша, а все пропадает зря, достается этой соске Миранде.

На звук этого имени в голове Питера откликнулся встревоженный зуммер. Много ли Миранд можно встретить за один день?

— Миранда? Вы сказали, Миранда?

— Ну. Ее подруга. На работе.

Питер казался ошеломленным.

— Парочка тайных сами знаете кого.

— Эта Миранда, э-э, живет неподалеку?

— Дальше по этой улице, — Барри махнул большим пальцем за плечо. — Вы ее знаете?

— А вы знаете ее, не так ли?

— Ну, — Барри подмигнул. — И в библейском смысле познал. — Не то чтобы Барри был ревностным читателем Писания, просто это выражение он слышал по телику и подумал, что оно звучит прямо как в «Криминальном чтиве». Теперь Барри наконец-то безраздельно завладел вниманием Перегноуза.

— В самом деле? Вы ее друг?

Барри отрицательно покачал головой.

— Любовник?

— Нет. Так, переночевать. Играет за другую команду. Вы меня поняли.

Питер его не понял:

— Она какая-то спортсменка?

Барри закатил глаза к потолку.

— Нет, одна из этих, — он попытался помочь Питеру жестами, соединив на каждой руке большой и указательный палец в колечко и стыкуя эти два колечка друг с другом.

Питер с недоумением смотрел на прижимающиеся друг к другу колечки.

— Ну, как вы там говорили. Вдохновение Сапфо… вы поняли.

И тут до Питера действительно дошло, к чему он клонит.

— Так они любовницы?

— Почти семья. Надо было видеть, как они скандалили сегодня утром.

— Но тем не менее, она, то есть Миранда, и вы…

— Ну. Для отвода глаз.

Питер не мог поверить в свою удачу. Первый день разработки, а он уже подружился с юнцом, который близко знаком с «Червонным интересом». Не просто знаком, а имел с ней половую связь. Это же бесценная информация для Краппа Маррены. Но тут он начал складывать два и два: если она стала совокупляться с этим молодым человеком, одновременно поддерживая противоестественные однополые отношения, не может ли ввиду вышеизложенного оказаться, что она уже отвергла любовь, уже попала под заклятье «той книги»? Меня, то есть.

Если только…

Итак, Питеру, пока он сидел и глядел на Барри, представлялось, будто бы Миранда потеряла всякий интерес к любви, к влюбленности, лишилась всякой веры в нее и ее искупительную силу. Худшее уже произошло, ведь этот мальчик, хотя и наделен некоторым шармом, ни в коем случае не был ее романтическим героем. Питер потер руки с подсознательным энтузиазмом, не понимая, что Миранда, коль скоро она освободилась от чар любви, освободилась, прочитав «ту книгу», покажется Офису вдвойне опасной. Она может рассказать другим. Она может стать той искрой, из которой разгорится пожар заговора и революции. Когда в Офисе об этом узнают, возможно только одно решение: срочная ликвидация.

Вертикаль страсти

Теория заговора

Совсем не случайно именно в этот период с шахматной доски исчезли двое из прежних четырех королей и появились две королевы — ведь изменились и сам облик власти в Европе, и правила брачных игр европейцев. Впервые за все времена в европейском правящем классе большинство составили женщины, это был практически матриархат знатных дам, определявших политическую линию в нашей сравнительно богатой и мирной части света.

Однако не все было благополучно в европейских замках. Средневековая аристократия постепенно вырождалась, так как рано или поздно почти все оказывались дальними и близкими родственниками и не было притока свежей крови. Многие знатные дамы, вероятно, страдали в дополнение к этому и отмеченными выше психическими расстройствами, которые стали следствием долгой истории унижений, рабства, психических травм из-за заниженной самооценки и разнообразных личностных кризисов.

Таким образом, нельзя исключить, что многие из этих получивших власть дам были психически неуравновешенными и каких-то важных винтиков у них не хватало. Тут явились люди нового типа — вскоре почти при каждом дворе ошивались низкорожденные, уклоняющиеся от военной службы жиголо, привлеченные возможностью получить выгоду из такого сочетания больших богатств и сомнительного здравомыслия. Поэты. Так как поэмы и баллады считались узаконенным и даже одобряемым развлечением для дам в отсутствие их мужей, эти галантные удальцы с приятной, слегка женоподобной внешностью старательно учились петь, декламировать и всячески ублажать своих взбалмошных и щедрых меценаток. Они (поэты, а не дамы) называли себя трубадурами.

Полагаю, воздух в залах и покоях феодальных замков был насыщен феромонами этих рьяных юношей и неудовлетворенных молодых женщин. Миазмы вожделения так и витали в коридорах власти. Но незыблемой оставалась феодальная система, для которой превыше всего было сохранение законной линии наследования, и даже отсутствующие сеньоры внушали непреодолимый ужас. Сексуальное возбуждение исходило, кажется, уже от самих стен; необходимы были его подавление и сублимация.

О чем было петь трубадурам? О сексе, о вожделении и похоти нельзя было говорить прямо. Тогда они обратились к жанру шутки.

Кстати, я не меньше всех прочих люблю хорошую шутку. Если меня спрашивают: «Как выводок утят переходит шоссе?», я неизменно отвечаю: «Чпок, чпок, чпок-чпок, чпок», хотя не вполне уверен, о чем конкретно идет речь; и всегда смеюсь над той шуткой об упавшем барометре. Тем не менее, мне трудно понять и объяснить, почему европейские дворцы и замки покорила основанная на примитивной иронии шутка, от смакования которой дамы просто не могли оторваться. Могу только предположить, что это была чисто нервная, истерическая реакция на многолетнее неясное томление по свободе и внезапное, шокирующее осознание своих стремлений.

Ирония была злой: сначала представьте себе самое низкое, ничтожнейшее из созданий, а теперь попробуйте поклоняться ему словно богу. Грандиозный храм для амебы, в таком духе; элементарный юмор обманутых ожиданий, когда все вдруг переворачивается с ног на голову. Классика жанра. Итак, залихватски хлопая себя по ляжкам и оправляя гульфики, трубадуры воспевали своих богатых полоумных покровительниц, принадлежащих к презренному женскому полу, словами, предназначенными для прославления и восхваления Бога. Только вообразите. Женщину, это низменное создание, «любят», ей служат и поклоняются с глубоким, почти религиозным чувством. Женщины правят мужчинами, которые готовы на все, лишь бы им угодить. Какой-то декадентский угар; это была вульгарная шутка, однако женщины никогда не уставали ее слушать. В определенном смысле, мне кажется, и до сих пор не устали.

Итак, трубадуры пели о благородных чувствах — рыцарь и прекрасная дама разлучены, они преодолевают препятствия, чтобы быть вместе, потому что они обожают друг друга, как обожают Высшее Существо, а то и сильнее. Или о любовных треугольниках — скажем, король Артур, мужчина слишком серьезный, занятый государственными делами, королева Гиневера, ждущая его в Камелоте в окружении молодых людей, и наставляющий Артуру рога Ланселот, бравый воин, чье копье не знает устали (долгий многозначительный взгляд и подмигивание).

14

А вдруг он действительно зашел выпить кофе?

КОГДА С УЖИНОМ БЫЛО ПОКОНЧЕНО И ПОДАЛИ ПУДИНГ, когда суету разговоров приглушила подступившая ночь, когда голоса, звяканье вилок и звон бокалов едва доносились сквозь винный туман, когда на столе осталась только баррикада кофейных чашек и смятых салфеток, когда время вышло и не вернулось, Фердинанд плавно протянул руку через стол и накрыл ею ладонь Миранды. Ее пальцы с зажатой в них кофейной ложечкой задрожали, когда он их коснулся, и легким стаккато выбили на столешнице дробь.

— А вы, — произнес он наконец напевно-тягучим полупьяным голосом, — вы верите в любовь с первого взгляда?

Вот это уже было немножко чересчур; чересчур совершенно даже для него — ведь именно это он должен был сказать и сделать, именно в этом месте, именно в этот момент, именно так поглядев на нее. Принципиально правильный принц.

У Миранды неожиданно закружилась голова. Она энергично кивнула; по крайней мере, кивнула в мыслях, которым уже стало чуть-чуть неуютно и не на шутку одиноко внутри ее полностью парализованной, бездвижной головы.

— Вы верите в любовь с первого взгляда? — И будто каждое слово со щелчком вставало на свое место в мозаичной головоломке Миранды под названием «Какой должна быть жизнь». Хотя ее и подташнивало, она прочитала достаточно романов, чтобы вспомнить, что есть несколько способов отвечать на подобные вопросы. В большинстве вариантов сначала полагалось вздохнуть, чтобы грудь вздымалась; некоторые потребовали бы рвануться через стол, чтобы впиться в губы спросившего, тогда как другие сводились в основном к появлению стыдливого румянца и неоконченной фразе: «О, мистер Имярек, я должна вам сказать…» Но ни один из классических вариантов не предусматривал, что в ответ на этот вопрос можно громко рыгнуть, вытолкнув в рот часть содержимого желудка, а после слабой попытки вернуть его назад выбросить из носа струю вонючей, отдающей желчью жидкости, оросив стол оранжевыми брызгами. Тем не менее, не в силах сдержать свой восторг, поверить своим ушам и любым другим своим органам чувств, которые могли бы еще функционировать после шести бокалов шабли, именно это Миранда и сделала, обрушив на стол четыре мощных кислотных ливня сквозь облако мелкой мороси.

Фердинанд откинулся на спинку стула, ухитрившись уберечь свой костюм от самого страшного удара стихии. Возможно ли, что его безупречная улыбка на мгновение покривилась? Возможно ли, что тренировки в военной разведке не подготовили его к такому афронту? Миранда прижала к лицу салфетку, но не только для того, чтобы стереть следы извержения, а чтобы еще и спрятать свои пылающие щеки, пока кто-нибудь не принял ее лицо за почтовый ящик и не стал запихивать свое письмо в щель рта. Миранда задумалась: может, теперь, когда грудь вздымается и румянец налицо, попробовать завершить хэт-трик, добравшись до губ Фердинанда? Поверх края салфетки она увидела, что Фердинанд оттирает свой костюм; заметив ее взгляд, он издал сдавленный смешок. Сегодня осталось не так уж много обязательных правил поведения в обществе, однако все еще признается, что в случае, когда кто-то оконфузился, его прерогатива — засмеяться первым или не смеяться вообще; а смех кого-то другого всегда прозвучит как смех «над» первым, а не «вместе с» ним. Фердинанд смеялся, отчаянно стараясь, чтобы его смех звучал как «вместе с», но это лишь заставило Миранду еще больше смутиться и лишний раз продемонстрировало все убожество наших разведшкол по части обучения этикету.

Фердинанд пододвинулся к столу, накрыл ладонью руку Миранды, как будто бы рвотные извержения из носа были самой естественной вещью на свете, и спросил снова:

— Так вы верите в любовь с первого взгляда?

Полагаю, это показалось бы фальшью и вам, и мне, и любому, даже не очень циничному человеку, но Миранда, в отличие от большинства из нас, не утратила доверчивость вместе с девственностью. У Миранды не угасла вера. Она хотела верить. Может быть, такой очаровательной Миранду как раз и делало полное отсутствие в ее душе того неприятного субъекта, который высовывается над парапетом доверия, с подозрением поводя из стороны в сторону прищуренными глазками, и который посоветовал бы ей не спешить, выждать. Она изучала книгу его лица весь вечер, и даже в тот момент, когда оно было покрыто оранжевыми брызгами, ей хотелось, чтобы все получилось. Она лишь смогла придумать, что холодная отстраненность поможет ей спастись от стыдливого румянца.

Порывшись в сокровищницах памяти, Миранда беспечно сказала:

— Не знаю, — и убрала свою руку. — Разве чаще это не любовь с первой ночи?

* * *

Вот оно! Видите? Она процитировала меня. По крайней мере, так я думал. Может быть, это не было сделано сознательно, может быть, что-то прочитанное, что-то сказанное мною просто застряло у нее в памяти. Подсознательно, как рекламный лозунг. Может быть, ей казалось, что она сама это придумала, но в то мгновенье она словно бы проникла внутрь меня и вдохнула в меня жизнь, вывела меня в реальный мир, мир живой речи, звуков. О, этот восторг — услышать мои слова из ее уст! И все же, все же тогда она выдала их другому мужчине как свои собственные.

Иногда иронию судьбы трудно вынести.

* * *

— Правда? — сказал Фердинанд. — Вы не верите, что можно плакать из-за кого-то, с кем вы едва успели познакомиться? Что можно достать звезду с неба и раскрасить радугой облака для знакомой незнакомки?

Боже мой, подумала Миранда, практически он уже занимается со мной любовью.

— Я, — выдохнула она, — просто считаю, что любовь несколько переоценивают. Я где-то читала, что она целиком придумана, чтобы объяснить навязчивые сексуальные желания. Это просто побочный продукт биологии.

Да. Да. Я говорил это, что-то в этом духе, когда она впервые раскрыла меня, в тот момент, когда мы только-только познакомились. Подумайте. Она это не забыла. Она что-то почувствовала. Засунь это себе сам знаешь куда, шпионишка.

Миранда пожала плечами и, сообразив, что уже несколько минут забывает моргать, прикрыла веками воспаленные сухие глаза.

Фердинанд откинулся на спинку стула и молча смотрел на нее. Это выглядело почти как сожаление.

Черт. Боже. Не зашла ли я слишком далеко, не слишком ли я отстранилась? Миранда вздохнула и попыталась изящно взмахнуть ресницами. Она старалась изобразить взгляд «пора и баиньки», хотя уже некоторое время понимала, что фактически ей удается лишь взгляд «хочешь, пойдем пообжимаемся за углом автопарка».

— Так вы это где-то прочитали? — сказал Фердинанд. — Теория представляется весьма интересной. Что это была за книга?

— Ох, даже не знаю, я так много читаю.

— Все-таки очень хотелось бы узнать.

— Не могу вспомнить.

— Постарайтесь.

— Послушайте, — возразила Миранда немного раздраженней, чем намеревалась, — я правда не могу вспомнить.

Фердинанд знал, когда надо нажать, а когда оставить тему. Он добьется приглашения к ней домой и обыщет квартиру в поисках книги. Меня.

Миранда не хотела быть с ним резкой, но на нее нахлынуло так много эмоций, что голова шла кругом.

Фердинанд улыбнулся:

— Вы выглядите усталой, не пора ли нам?

Когда они поднялись, Миранде казалось, что они — распираемые эмоциями исполины, высящиеся над руинами стола. Фердинанд распахнул зеленую папку с небрежностью человека, который только для этого и родился, недрогнувшей рукой изъял свою «титаниум плюс» кредитную карточку, которая полыхала там белым жаром последние полчаса. Другой рукой нырнул в нагрудный карман и достал пачку банкнот, которую на подлинном жаргоне восьмидесятых годов можно было бы назвать заначкой из левых доходов налогоплательщика, и оставил на столе чаевые, по размеру примерно равные недельному жалованью Миранды. И, словно продолжая то же самое движение, слегка поклонился — как у него, видно, было в обычае, подсказывая Миранде, что к выходу дама идет впереди. Хореография этого танца была такой отточенной, что наш скептический ум сразу наполнился бы подозрениями, начал бы вопрошать, в чем тут фокус, поинтересовался бы, где примечание мелким шрифтом, и указал бы, что не бывает бесплатного сыра, тем более ужина из четырех блюд в «Квиклиноузе». Но для Миранды желание, чтобы все оказалось правдой, затмевало любые напоминания о реальности, которые могли бы прийти ей в голову. Собственно говоря, поскольку конец ужина предвещал начало чего-то другого, у Миранды в голове была только одна мысль, вопрос, не покидавший ее весь вечер: а вдруг он действительно зашел выпить кофе?

* * *

Двое мужчин сидели за столом, тематически оформленном бахромой из свисающих на ниточках пивных пробок. Мерсия, подойдя, улыбнулась.

— Простите, — произнесла она голосом, источавшим соблазн столь же неприкрытый, как купающаяся Вирсавия, — не возражаете, если я сюда сяду?

Эти двое посмотрели влево и вправо, чтобы обнаружить свободное сиденье, какового поблизости не нашлось, и уставились на Мерсию, которая невинно моргала и томно приоткрыла увлажненные губы. Вдруг оба разом вскочили со стульев, отчаянно торопясь уступить даме свое место. Мерсия, улыбаясь вспотевшим мужикам, уселась на одно сиденье, положила сумочку на другое и обернулась к Флирту:

— Мне джин с тоником.

Флирт поспешил к стойке. Оттуда с завистью на него взирала группка посетителей, одевавшихся явно спустя рукава, хотя как раз рукава у них были засучены. Один мужчина, локтями опирающийся на стойку; спросил, вперяя во Флирта злобный взгляд исподлобья:

— Пожалела она тебя, бедолагу? — и кружкой показал на бинт вокруг головы Флирта, причем часть пива выплеснулась тому на ботинки. Флирт спокойно заказал выпивку, но непрошеный собеседник не унимался: — Работает в социальной помощи? Обслуживает увечных? — заржал он, поворачиваясь к своим корешам.

— Точно, — ответил Флирт, забирая бокалы. — Если хочешь, я ей скажу, что у стойки тут есть один имбецил.

Ответ этот не назовешь особенно остроумным, но прозвучал он как вызов и мог создать у вас впечатление, будто бы Флирт был парнем рисковым, нахрапистым и вообще крутым. Уверяю вас, что нет. Просто, когда сталкиваешься в баре с агрессией, существуют определенные правила поведения, и хотя иногда разумно повежливей отнестись к явному антропоиду, прицепившемуся к вам, чтобы повыделываться перед корешами, зачастую остроумный укол, нанесенный в точно рассчитанный момент, способен пресечь эскалацию конфликта. При этом происходит следующее: после такого ответа примат вынужден задуматься, хотя бы на мгновенье, не выставит ли он себя, сразу ударив оппонента, полным идиотом, не умеющим ни оценить чужую шутку, ни возразить по существу. Теоретически вы добьетесь короткой передышки, чтобы с самым беззаботным видом удрать как можно дальше. Эти соображения в сочетании с тем обстоятельством, что человек, опиравшийся локтями на стойку, не смог бы без этого удерживать свой вес, да и на стойку он опирался не наверху, а внизу, там, куда клиенты, ревностней соблюдающие учение о вертикали, ставят ноги, прибавили Флирту игривости в ответах. Все же он счел наступившую в беседе неловкую паузу самым удачным моментом для того, чтобы ретироваться к столику Мерсии, пока дело не приняло другой оборот.

— Так Миранда дала вам свой адрес, — сказала Мерсия, убирая сумочку с занятого для Флирта стула.

— Не совсем так, — ответил Флирт. — Я видел ее библиотечную книгу и убедил библиотекаршу дать мне ее адрес.

— Вот вам и закон о защите информации. — Мерсия смерила его взглядом. — А вам ловкости и хитрости не занимать, а?

— Похоже, как и вашей подруге Миранде, — парировал Флирт. — Сдается мне, что ее разыскивает полиция.

Мерсия понимала, что ей, если она хочет заарканить этого парня, надо уводить разговор в сторону от Миранды. Она наклонилась вперед, прижимая грудь к столешнице.

— Да, вы себе на уме. Всегда приятно посмотреть на мужчину самостоятельного и предприимчивого. Чем вы занимаетесь?

Но Флирта было не сбить с темы.

— Вопреки вашему мнению, я не сижу целыми днями на чужих крылечках. Просто… ну, она показалась мне такой симпатичной, и потом…

— Если она такая симпатичная, — перебила Мерсия, — почему вы не дождались ее возвращения в Паддингтоне?

— Она вам рассказала об этом?

— Да, между нами нет секретов.

— Тогда вы знаете, что она сделала.

— Села на самый последний поезд, чтобы успеть на работу.

Взглянув на Мерсию, Флирт покачал головой:

— А вы говорите, надо было дождаться ее возвращения.

— Да уж конечно она вернулась! А вы где были? Исчезли. Она только и нашла, что…

— Она была там? — быстро спросил Флирт. — Миранда ее подняла?

— Да. Она так и лежала на платформе.

— Значит, Миранда все-таки получила ее назад.

— Да. Благодарности не ждите.

— Боже. Такое облегчение это услышать.

Просто прекрасно. Как будто его волнует, получила Миранда книгу назад или нет.

— Вижу, вы человек заботливый, — сказала Мерсия, серьезная, как монахиня. — Вас действительно волнуют ее дела. Теперь такие мужчины редкость. Иногда удивляешься, куда девались все заботливые мужчины? А они все у своих девушек. Их первыми расхватывают. У вас есть девушка?

— Ни одной не осталось.

Мерсия рассмеялась и тут же одернула себя, потому что прозвучало это как-то поощрительно, и даже он заметил бы, насколько все шито белыми нитками.

— Их потеря, моя находка, — промурлыкала Мерсия, положив свою ладонь на руку Флирта.

От ее прикосновения Флирт, кажется, онемел. Он открыл рот, но не издал ни звука. Да, подумала Мерсия, быстро же он забыл Миранду. Как все мужчины. В них постоянна только их неверность. Но Мерсия была опытной актрисой и не позволила своему презрению помешать удачной и приятной рыбалке.

— Дело в том, — начала она, опуская ресницы и потупившись, — что я хотела видеть Миранду, потому что мне надо выговориться… — Оторвавшись от изучения стола, она искала возможность встретиться с Флиртом взглядом. — Мне отчаянно нужно снять камень… — свободную руку она положила на грудь, слегка ее поглаживая, — …с груди.

Флирт неотрывно смотрел на ее грудь. Жест был слишком нарочитым даже для него.

— У вас никогда не было чувства, что вы снимаетесь в эротическом фильме?

Мерсия тут же сменила наживку:

— Боже, — засмеялась она, — как приятно встретить человека с чувством юмора. Простите. Не знаю почему, но мне всегда попадаются мужчины, которых я интересую только начиная с декольте и ниже.

Флирт покачал головой:

— Тоже не представляю, почему бы это.

— Вы другой. В вас есть что-то. Я чувствую, что вам действительно можно рассказать… — И Мерсия испустила один из своих трепетных вздохов.

— О чем?

— О. Просто о том, что вся удача приходит к Миранде. Только ей встречаются чуткие мужчины. Мужчины, с которыми женщина действительно может поделиться своими мыслями.

Мужчины. Они все уверены, что у них есть мозги. Они думают, что они такие развитые. Похвали их телосложение, и они поверят в себя пуще прежнего; но похвали их ум, и они поверят в тебя. Похвали тот их орган, который у них у всех навеки съежился, и они твои.

— Со мной вы можете поделиться.

Так и есть.

— Я имею в виду, я вас, в сущности, не знаю, поэтому смогу взглянуть на дело с непредвзятой точки зрения.

Ага, с одной только оговорочкой — как у всех мужчин, точка зрения у тебя там, за ширинкой.

— Объективно…

Объект для вас один — то, чем я сейчас как раз сижу на стуле.

— Беспристрастно.

Что и говорить.

— Я умею слушать. Я хороший слушатель.

Мерсия кивнула:

— Я это сразу поняла. Вы такой милый… — Она рассмеялась. — Я даже не знаю вашего имени.

— Мэтью. А ваше…

— Это что-то австралийское?

— Что?

— Мэтью Аваше.

— Я что-то не очень понимаю, что вы хотите…

Мерсия просто не смогла удержаться:

— Еще один джин с тоником, если вас не затруднит.

* * *

В такси Миранда разбиралась не хуже любой таксы. До этого дня она никогда не считала себя настолько богатой и важной персоной, чтобы кататься на такси; они всегда везли кого-то другого. Поэтому, когда Фердинанд усаживал ее уже во второе такси за один вечер, Миранда и представления не имела о загадочном сродстве между такси и водой. У нее не было случая выяснить, что свободные такси водорастворимы и именно по этой причине исчезают, когда начинается дождь. Или, еще интересней, что пассажиры для такси — как кислород для водорода. И забудьте о рамке из лозы — если надо найти воду, садитесь в такси. А уж таксист отыщет единственную лужу в засушливой пустыне и с высокой точностью остановится так, чтобы она оказалась строго между вашей дверцей и тротуаром. Дождя не было три недели, но когда такси с Мирандой и Фердинандом затормозило на Голдхоук-роуд около ее дома, в маленьком пруду у дверцы плавали утки. Миранда взглянула на Фердинанда и утонула в его глазах.

* * *

Кофе не всегда должен означать что-то еще. Он не обязан подразумевать это. Но он этому способствует. Этому. Вы поняли. Этим делам. Сексу. Который может оказаться преждевременным. Но если гость этого ждет? Если он сейчас не войдет, а просто уедет, он может никогда не появиться вновь. Может быть, он ждет этого на первом же свидании. Этих дел. Секса. Может быть, для таких мужчин, как он, это в порядке вещей. Мотор такси нетерпеливо порыкивал на холостом ходу. Миранда видела, что Фердинанд ждет, чтобы она что-нибудь сказала. И не то чтобы она не могла вообразить, как прижата к постели его твердым мускулистым телом, как они переплетаются, кусая, облизывая, впитывая и поглощая друг друга. На самом деле она с трудом удерживала себя от подобных мыслей еще во время ужина, с каждым поднесенным им к губам куском она живо представляла себе прикосновение этих губ к ее коже. И не то чтобы она не испытывала дикого желания немедленно, тут же, схватить его и потащить в свою комнату. Но тогда он может подумать, что она шлюха. Легкая победа. Еще одна зарубка на и так уже изрезанном изголовье кровати.

— Послушай, дорогуша, — раздался голос с переднего сиденья, — или пригласи его на кофе, или отправь его по обратному адресу.

Это шофер такси, жилистый мужичонка с лицом, как у борзой, в раздражении обернулся к ней:

— Это очень просто. Я не могу всю ночь ждать, пока каждая куколка разберется, что происходит у нее в трусиках. Мне еще предстоит тащиться всю дорогу отсюда до города, пока я смогу найти другого пассажира. — Он выглянул из окошка с презрением, на которое способны только жители глубочайшего захолустья.

— Спасибо за прекрасный вечер, — попытался разрядить атмосферу Фердинанд, но тут же все испортил: — И на самом деле я не пью кофе на первом свидании.

Этими словами он вверг в окончательный умственный ступор Миранду, трепыхавшуюся на острие неразрешимой проблемы. Что он хотел этим сказать? Что приступает сразу к делу, не обременяя себя такими условностями, как кофе? К этим делам. К сексу. Или он просто говорит, что не ждет от нее приглашения зайти? И так уже было тяжко, а он сделал все в десять раз хуже. Это был не ответ на ее вопрос, это был удар, от которого Миранда поплыла.

Кофе? Или секс?

— У меня есть чай, — произнесла Миранда, слабо барахтаясь в глубинах его взгляда. — Но только «Лапсанг сушонг», и молока, наверно, не осталось.

Абсолютно беспомощная в борьбе с этим могучим течением, Миранда уже не могла остановиться или хотя бы замедлить свой монолог; ее несло:

— Но, может быть, все в порядке, я только вчера ставила его в холодильник, но я пойму, если вы захотите уйти, ведь я знаю, что это звучит не слишком заманчиво, но не думаю, что мы на самом деле говорим о чае или кофе, или, может быть, мы, может быть, вы откажетесь, ну, от чая, но хотите зайти выпить кофе, нет, не в том смысле, что вы отчаянно хотите зайти, а «от чая, но…» — С судорожным вздохом Миранда вынырнула из затягивающего истерического смешка. — Понимаете, я не обижусь, если вы зайдете действительно выпить кофе или чаю, нет, вы можете просто зайти, мы можем просто посидеть за чашечкой горячего секса.

Хотя дальнейшее можно назвать гробовым молчанием, фактически это было просто отсутствие злорадного захлебывающегося смеха, естественного, когда кто-нибудь оконфузится до такой степени. В который раз за день. Фердинанд был слишком осторожен, чтобы опять рассмеяться, таксист был слишком озабочен вопросом чаевых, а Миранда слишком остро ощутила металлический привкус замка, на который ей необходимо закрыть рот.

— Кофе, — отчаянно поправилась Миранда. — Я хотела сказать «кофе», просто я думала о другом и…

Миранда утонула в омуте молчания, заставив свои последние слова повиснуть, как следовало бы повесить ее самое. Если самоуважение имеет инстинкт самосохранения, это было последним стоном в его агонии. Все. Отбой.

— Благодарю вас, — сказала она быстро, вежливо и, как она надеялась, непринужденно. — Вечер был замечательный. До свиданья.

И со всем достоинством надутой оперной дивы Миранда нащупала ручку и вышла из такси. Захлопнув дверцу, она стояла и смотрела на него. И тут, видимо вспомнив метро этим утром, она дохнула на стекло и пальцем написала свой номер. Такси, газанув, уехало, а она смотрела вслед, все еще слишком ошеломленная, чтобы задуматься, правильно ли она поступила. Лишь через несколько секунд она поняла, что стоит по колено в луже, которой и Дед Мороз не страшен.

* * *

— И тогда, — рыдала Мерсия, не стесняясь размывающих румяна слез, — он меня бросил.

К этому времени Флирт уже сидел за столом рядом с ней, обнимая ее за вздрагивающие плечи. Мерсия ухватилась за его ладонь.

— Спасибо, спасибо. Ты такой ласковый, Мэтью.

— Он не стоит того, чтобы о нем плакать. Ни один мужчина этого не стоит.

Предает даже свой собственный пол, подумала Мерсия. Есть ли предел, ниже которого не мог бы пасть мужчина? Предает своего же собрата. Они мне отвратительны. Они мне всегда будут отвратительны.

Но Мерсия не просто так обкатывала свою программу свыше пяти лет. Она знала, что завтра будут цветы, доставленные на Второй этаж. Потом объятья, а еще позже — признание, что он ее любит. И вот тогда. Ладно, это вопрос, насколько высоко она захочет вознести его, что целиком зависит от того, в насколько глубокую лужу она захочет его посадить. Она посмотрела в его большие, искренние, заботливые глаза. В очень большую, огромную, подумала она, гладя его по руке, в настоящую выгребную яму. Такая у любви формула. Это же бред, что люди до сих пор бредят ею.

* * *

К концу вечера Перегноуз уже не мог оторвать взгляда от Флирта. Барри оказался совершенно бесполезным в отношении другой нужной информации. Собственно, он уже казался Перегноузу чересчур фамильярным. Он ежеминутно стремился продемонстрировать полное отсутствие культуры с помощью своего практически непостижимого просторечного говора. И все-таки даже это его бессознательное почесывание задницы было таким ребяческим, таким грубым, таким очаровательным.

— Мы больше не Соединенное Королевство, мы живем в разваливающейся стране. Уэльс и Шотландия готовы отколоться, а проблема Англии, проблема Англии в том, что в ней нет национальной идеи. Именно поэтому мы больше не великая мировая держава, мы развалили империю. Вот возьмем косоглазых или лягушатников, или макаронников, или колбасников, даже янки и пакистанов. Что есть у них, чего нет у нас? Сказать вам? — Перегноуз не проявил даже слабого интереса, но Барри все равно продолжал: — Обеды на дом. У всех у них заведения с обедами на дом в любом цивилизованном уголке мира. Сегодня это посольства и консульства. Забудьте о своей дипломатии, мы судим о других странах, когда заходим в фаст-фуд. Понимаете, у всех есть национальные блюда. У них есть пицца и франкфуртеры, и гамбургеры, и карри. Есть даже улитки и пелла[17]. У шотландцев есть их хаггис, а у ирландцев — картошка. Поэтому нам, поймите, нам необходимо, чтобы во всех остальных странах был кусочек Англии. А, я слышу, вы спрашиваете, чем плоха скромная рыба с жареным картофелем? — Разумеется, Барри не мог такого слышать, потому что Перегноуз успешно его игнорировал, разглядывая Флирта. — Они не английские, они британские. Нет, нам нужно блюдо, исполненное нашей национальной гордости, которое заявляло бы об Англии, о футболе и лаггере, о доблести воинства света, о двух мировых войнах и мировом кубке. Нам нужен благородный кулинарный символ, которого нет больше ни у кого. Нам необходим заливной угорь.

Перегноуз разглядывал Флирта и листал свой мысленный альбом с лицами. Мысленно же он начал Флирта раздевать, точнее, снимать с него бинт. Виток за витком разворачивая этот тюрбан, Питер понемногу вспоминал, когда он видел Флирта. В такси. Сегодня утром. Последний покров упал, Флирт предстал с обнаженной головой, в точности таким, каким он был виден в окошко такси, когда выхватил книгу у Питера прямо из рук. Это он. Тот самый человек, из-за которого начались все неприятности. Закипевшая кровь бросилась Питеру в голову, застучала в висках, и весь его холодный интеллектуализм, гордость за разум, побеждающий грубую силу, боязнь связываться с физически превосходящим противником внезапно его покинули. Он поднялся и, нацелившись пальцем на Флирта, громко выпалил, как будто само это слово было пулей возмездия:

— Вы!

Поскольку обращение прозвучало не слишком конкретно, нет ничего удивительного, что оглянулась вся публика в баре. А когда присутствующие поняли, что «вы» на этот раз относится не к ним, они уселись поудобнее, чтобы понаблюдать за стремительно приближающейся к кульминации драмой в качестве, слава богу, безучастных зрителей. Не исключено, что будет и драка.

— Как вы посмели! — Питер пробивался вперед сквозь разношерстную флотилию столов и стульев. Его душила слепая ярость. Лицо раскраснелось, а на лбу пульсировала сеточка вздувшихся вен. — Где книга?

Флирт смотрел в сторону, надеясь, как и все остальные, что «вы» относится не к нему. Увы.

— Это тот псих из метро, — шепнул Флирт Мерсии практически без ноток испуга в голосе и встал. Перегноуз сверлил его взглядом.

— Где книга? — повторил он грозно, как только мог.

— Совсем свихнулся? — вскинул голову Флирт.

— Верните ее.

— Пошел вон.

— Верните ее.

— У меня ее нет.

— Немедленно.

— У меня ее нет, — повторил Флирт.

— Так где же она?

— У девушки, я вернул ее девушке, понятно? И до свиданья. — Флирт повернулся к своему стулу, чтобы сесть. В баре отчетливо послышался вздох разочарованной публики, ожидавшей, по меньшей мере, впечатляющей конфронтации, если не полноценного сражения.

Перегноуз, глядя на спину Флирта, увидел в ней возмутительный вызов своему авторитету, выпад, на который необходимо ответить. Он злобно бросился и толкнул Флирта в поясницу, так что тот, зацепившись за свой стул, упал и растянулся на полу. Питер сам не понимал, откуда у него взялась такая сила. Он поднял руку и рассматривал ее, как бы не веря, что в его распоряжении может быть столь грозное оружие.

— Ах ты, козел! — крик Мерсии дошел до Питера лишь за мгновенье до ее удара. Вскочив, она впаяла Перегноузу такой мощный хук в челюсть, что капельки слюны зависли в воздухе на том месте, где совсем недавно был рот, рывком переместившийся — разумеется, более-менее синхронно с остальными компонентами головы Питера — далеко вправо.

— Ты напал на Миранду в метро! — выкрикнула Мерсия, ударив еще раз, отчего голова крутанулась в другую сторону, а на щеке вспухла царапина. — Ты украл книгу! — И Питера отбросил назад третий удар, заодно в кровь разбивший ему нос, так как был нанесен открытой ладонью.

Мерсия продолжала атаку:

— А теперь ты еще пришел сюда и напал на этого… — Она выбросила руку в сторону, указывая на Флирта, который благоразумно прикидывался, что слишком оглушен, чтобы подняться. Питер, следя за дугообразным движением ладони Мерсии, решил защититься от неизбежного очередного удара и прикрыл лицо руками.

— А теперь уматывай, и подальше! — закончила Мерсия. Новых ударов не последовало, и Питер осторожно выпрямился, чтобы взглянуть на Мерсию. Бешенства в ее глазах уже не было, кажется, она успокоилась. Второй раз за вечер его избила женщина. Что эти шлюхи о себе воображают? Питер принялся поправлять галстук и стряхивать пыль с куртки. От ручейка крови, затекающего из разбитого носа, во рту чувствовался вкус поражения. В наступившей восхищенной тишине Мерсия хладнокровно сказала:

— Хочешь стать птицеводом? Начнем с яиц.

Питер ничего не понимал.

Мерсия схватила его за плечи и резко ударила коленкой в пах. Если бы глаза действительно могли выпрыгивать из орбит, у Питера они поставили бы мировой рекорд. Но из них только хлынули слезы, оросившие следы побоев на щеках. Перегноуз, непроизвольно издав неприличные звуки не только задницей, но и ртом, схватился за драгоценные тестикулы. В своих конвульсиях он смутно слышал устроенную Мерсии овацию.

В конце концов Питер сумел проморгаться и снова встать. Нет, это уже слишком. Они зашли слишком далеко. Он залез в глубокие внутренние карманы куртки и вытащил два дуэльных пистолета, которые «позаимствовал» у себя в аукционном зале, когда упрочил свой статус настоящего шпиона. С громким щелчком взведя курки, он держал по пистолету в каждой руке, вытянув их вперед, как разбойник с большой дороги, и направив стволы в лицо Мерсии. Он взял верх.

— Никогда, — выдохнул он.

— Больше, — сказал он, переводя дух.

— Не смей, — он выпустил воздух.

— Меня бить, — прохрипел он.

Есть, конечно, бары, где можно достать пистолет, и никто и глазом не моргнет, ведь это необходимая амуниция в большинстве кабаков поблизости от Майлэнд-роуд. В иных барах подобная выходка заставит всю клиентуру мгновенно нырнуть под столы, чтобы спрятаться. Есть, однако, и такие бары, в том числе «Бродяга буша», где обнажать ствол до крайности неразумно, так как здесь просто обязан найтись кто-то, у кого пушка больше и кто не утерпит вам это продемонстрировать. И в самом деле, дюжий мужик, стоявший позади и чуть справа от Мерсии, выхватил легкий пистолет-пулемет «стэн», взяв Перегноуза на мушку:

— Ты нас за кого, козел, держишь?

Прежде чем Перегноуз сообразил, какой, собственно, ответ можно дать на подобный вопрос, худенький юноша позади него извлек из кармана куртки «кольт» сорок пятого калибра.

— Что-о? — сказал он, достаточно неопределенно поводя револьвером то в сторону Перегноуза, то в сторону дюжего. — Что-о?

— Это еще что такое?! — прогремел голос хозяйки. Все взоры обратились к ней. Она стояла за стойкой, поблескивая двумя стволами старенькой «беретты». — Это у кого тут еще стволы?!

В ответ по бару прокатилась волна щелчков, потому что практически каждый счел себя обязанным показать, чем вооружен. На свет разом вынырнули сорок семь стволов разных моделей и калибров, и все были обращены в центр сцены, на Перегноуза. По-прежнему направляя свои слегка дрожащие пистолеты на Мерсию, Перегноуз стрелял глазками, нервно обозревая возникшую вокруг него стену метких стрелков. В такой момент в мультфильмах кто-то должен случайно кашлянуть. Разумеется, в мультфильме жертва будет изрешечена пулями, но останется стоять, изображая ломтик швейцарского сыра. Затем в мультфильме жертва выпьет стаканчик, и жидкость польется изо всех дырок. Забавные вещи приходят в голову, когда внезапно сталкиваешься с угрозой мучительной смерти. В черном кружочке каждого направленного на него дула Питер видел одно слово — «абзац». Целая вселенная маленьких черных кружочков, и из каждого может вылететь смертоносная пуля.

Точнее, из каждого, кроме двух дуэльных пистолетов в руках самого Питера, ведь боеприпасы для них не выпускались с тыща восемьсот семьдесят четвертого года. Питер вдруг понял, что такое настоящее бессилие. Ему до слез захотелось, чтобы в руках у него были пистолеты, у которых из дула при выстреле выкатывается ярлычок с надписью «ба-бах». Что-нибудь такое же безобидное, как маленький «пук», над которым можно самому же и посмеяться.

Вертикаль страсти

Теория заговора

В самом деле, не кто иной, как дочь французского короля Мария де Шампань, пришла в такой дикий восторг от этой фантастически неправдоподобной шутки, что, пока ее муж в дальних краях рубился с язычниками, завела смеха ради самый настоящий «Любовный двор», заказывала стихи и даже целую книгу о правилах любви. Ее личным вкладом стало правило номер один: «Замужество не освобождает вас от уз любви», дополняющее ее любимое изречение «Брак и Любовь несовместимы».

Во времена, когда брак зачастую сводился к договору о земельной собственности, а приданое служило предметом долгого торга, тот факт, что любовь и брак отнюдь не связаны друг с другом столь же прочно, как телега с лошадью, был общеизвестной истиной. И все-таки для многих крестоносцев, которые по возвращении с войны заставали своих некогда покорных жен согнувшимися от хохота в три погибели, это должно было выглядеть так, словно душевнобольные захватили власть в сумасшедшем доме. Но при этом нельзя было не заметить, что слабые женщины, которых раньше страшно было оставить на хозяйстве — смогут ли они железной рукой усмирять взбунтовавшихся крестьян? — оказывается, сумели в отсутствие мужчин установить свое безраздельное господство, причем не силой меча, а силой чувства.

Историки называют это изобретение «рыцарской любовью» и считают его просто литературной условностью, источником для создания нового повествовательного жанра, в котором появляются идеальные герой и героиня, рыцарь и его дама сердца И хотя на протяжении веков эти романтические образы действительно служили прототипами для героев в нашей литературе, а затем и в кино — для искателя приключений и принцессы, ковбоя и фермерской дочки, боевого летчика и связистки, — задумаемся лучше о том, как сильно они повлияли на испытываемые нами чувства; мы переняли от них все их стремления и полностью усвоили их мораль.

Это всегда была не просто выдумка, но для государственной власти она всегда была удобна именно как выдумка Вся глубина влияния этого «рыцарского романа» проявится, если мы посмотрим на крестьян той эпохи. Простолюдины оставили мало следов на страницах истории; однако в «любовь», о которой при дворе говорили с лукавой иронией, они, не имея образования, похоже, поверили от чистого сердца Они и впрямь очень серьезно отнеслись к этой идейке. Что хорошо для господина, хорошо и для его слуги. И теперь для них родился новый страх, в котором им предстояло жить. Страх не найти свою любовь, тогда как любовь в жизни — главное.

У французов, на мой взгляд, до сих пор возникают трудности с пониманием иронии. Английское чувство юмора, наша способность посмеяться над несправедливостью жизни, уберегли нас от революций, республиканства и диктата философов с грязными ногтями. Этих любителей, отхватив весомый исследовательский грант, курить в кафе одну сигарету без фильтра за другой и рассказывать нам, что реальности не существует, — кто, кроме французов, может воспринимать их всерьез?

Но в те дни мы все не с одного, так с другого боку были французами, мы, рассеявшиеся подданные империи Карла Великого — от помыкающих англами норманнов до измученных маврами каталонцев. Европейский союз держался на хрупком равновесии угроз и контругроз. Пешее воинство и крестьяне были покорны только потому, что жили в страхе. Теперь у них появилась новая причина для страха, возможно, самая ужасная за все времена. Эти принцессы открыли средство для управления чернью, столь же эффективное, как страх перед Богом, — страх не быть любимым.

Разумеется, логическим следствием из новой концепции стала очередная христианская ересь, и еретики, ставившие любовь между смертными выше любви к Богу, за тридцать лет были истреблены в крестовых походах Церкви против этих альбигойцев. Но осталось то, что уже никто не мог уничтожить, — была сотворена любовь.

15

Все это как-то пугало

БОЛЬШЕ ПОЛОВИНЫ КОГДА-ЛИБО РОДИВШИХСЯ ЛЮДЕЙ до сих пор живы.

Не знаю, кто и как это вычислил, но мысль интересная.

Это один из тех статистических фактов, которые безнадежно скучные люди любят ввернуть в беседе, предваряя их фразой «а знаете ли вы, что…» в качестве неуклюжего извинения за то, что не придумали, как действительно заинтересовать вас своими мыслями. Из-за этого многие грандиозные идеи заглохли, не будучи услышаны. Поскольку большинство сведений, идущих за словами «знаете ли вы», — обычно такие вещи, которые мы знали, но постарались забыть или вообще никогда не хотели знать, то сама эта фраза становится подсознательным сигналом для слушателя благополучно пропустить дальнейшее мимо ушей.

Есть, впрочем, определенные идеи, которые, по-моему, как раз и стоило бы затушевывать с помощью этой идиотской фразы, потому что они, когда начнешь над ними задумываться, могут довести до дурдома. Вышеупомянутая мысль — одна из них. Я имею в виду, если вы подумали, как много людей уже умерли за все это время, подумайте теперь, как много людей все еще живы. Подумайте о том, что невозможно пройти по улице, не наткнувшись на кого-нибудь, кому не хватило вежливости давно умереть.

При таком образе мыслей бурный рост народонаселения в первой половине двадцатого века казался столь пугающим, что началось настоящее безумие. Такие идеи, как «евгеника» и «геноцид», стали считаться приемлемыми, даже модными. Множество людей — достаточно, чтобы разжечь войну, — верило, что значительная часть человечества должна по справедливости умереть: «Но не я, потому что я личность». Итак, начну заново.

Знаете ли вы, что сейчас живет больше людей, чем умерло за всю историю?

Поэтому не приходится удивляться, что все большее число стариков занимает кареты «скорой помощи», больничные койки и больничные утки. А при современных успехах геронтологии, косметической медицины, натуропатии и хиропрактики все труднее определять стариков по таким признакам, как морщины, седины и согбенные спины. Кстати, даже в наш светский век жизнь обставлена ритуалами перехода на другой ее этап. Мальчик не считается мужчиной, пока не сумеет выпить достаточно, чтобы нечленораздельно мычать, ползти, блевать и позориться. Девушка не считается взрослой женщиной, если не умеет убедительно ссылаться на головную боль как повод, чтобы не заниматься сексом. А старик или старушка формально не считаются таковыми, пока не доживут до перелома шейки бедра.

Этот перелом подобен получению официального аттестата о старости. Это лицензия, позволяющая отказаться от всякой ответственности за себя самого и переложить все заботы о ваших пролежнях и урологических инфекциях на плечи другого поколения, столь многочисленного. Поэтому отнюдь не по чистой случайности восьмидесятидвухлетняя Мевис Бекон, в свое время — 3 июля 1948 года — признанная красотка, сломала шейку бедра и спасла жизнь Питера Перегноуза ценой значительных неудобств для себя самой.

Ибо в тот самый момент, когда Перегноуз опрометчиво вытащил в баре свои пистолеты, Мевис Бекон в доме на соседней улице очнулась от обморока, лежа в неестественной позе у нижних ступенек лестницы. Убедившись, что последние ее воспоминания связаны с подъемом по этой лестнице, а любое движение вызывает острую боль в пояснице, она радостно потянулась к своему медальону с кнопкой тревоги и нажала на нее со всем энтузиазмом человека, годами мечтавшего это сделать, просто чтобы узнать, что будет. Ярко-желтый медальон с соблазнительно большой красной кнопкой обычно не висел у нее на шее, но как раз в этот день Мевис посетил юный Фрэнсис, который и подарил его ей много лет назад, и Мевис всегда старалась подчеркнуть, что носит эту уродливую пластмассовую вещицу, а вовсе не вешает ее на долгие недели в вентиляционный шкаф.

После этого Мевис разлеглась на ковре и стала думать, не разрядились ли батарейки, и сколько ей имеет смысл лежать, прежде чем попытаться вызвать помощь традиционным способом — как-нибудь добравшись до телефона в холле, и что Фрэнсис теперь обязан купить ей один из этих изящных подъемников, которые рекламировали в «Радио таймс». Она сохраняла бодрость духа и хорошее настроение, размышляя о том, что теперь у нее будет клюка, чтобы гонять всяких молокососов, и о череде бравых молоденьких врачей, которые станут осматривать части ее тела, скрытые от мира с того вечера, когда Альберт — упокой, Господи, его душу, — подойдя к кровати, поднял одеяло и воскликнул: «Боже, я больше не могу притворяться», после чего ретировался на диван, где и спал каждую ночь в течение следующих двадцати лет, пока его не сбил милосердный автобус, избавив от мучений его и, соответственно, Мевис.

Мевис не могла предвидеть, что благодаря произошедшему с ней — помимо приятной перспективы бесконечных чаепитий и сочувственных излияний со стороны живущих на верхнем этаже супругов, которые с трудом скрывали свое горячее желание, чтобы она переместилась в богадельню, если не еще куда-нибудь повыше, дав им возможность выкупить ее квартиру, — помимо этого она также спасет человеческую жизнь, а то и предотвратит массовое кровопролитие.

Не подозревала и бригада «скорой», выехавшей из госпиталя Чаринг-Кросс, что ей предстоит спасти жизнь не одного человека, а очень многих людей. Свернув на Голдхоук-роуд и обнаружив, как обычно, неуправляемую мешанину раздраженно газующих автомобилей, они не могли знать, что происходит и какой эффект произведет включенная сирена «скорой».

Миранда тоже не имела ни малейшего представления — пока на нее по улице мчалась «скорая» с включенными фарами, проблесковыми маячками и ревущей сиреной, — как это может быть связано с ней и ее будущим. С привычным для горожанина равнодушием к чужим трагедиям Миранда едва ли ее заметила. Она шла в «Бродягу буша», комкая в кулаке оставленную Мерсией на двери записку: «Ранда дорогая мне очень жаль насчет сегодняшнего. Наверно ПМС. Для тебя сюрприз. Приходи в ББ. Целую Мерсия». Предменструальный синдром? Миранда считала, что это слабое оправдание. Этот довод хорош против мужчин, когда хочешь остаться женщиной и победить в споре. На Мерсию как-то не похоже. Миранда остановилась у перехода через дорогу, а мимо промчалась «скорая», едва объехав старичка, смело противостоящего транспортному потоку, хотя он не был вооружен ничем, кроме каркаса Циммера, на который и опирался. Сирена заглушила его пение:

— Дадут мне в руки авто-мат,

Пойду открою банко-мат.

Если бы все складывалось нормально, в этот момент Питер Перегноуз заметил бы приближение Миранды и затерялся бы в толпе посетителей, чтобы понаблюдать за ней. Убедившись, что она намерена на какое-то время обосноваться в баре, он позвонил бы Ультре. Вместо этого он сейчас смотрел в открывающуюся через каждый направленный на него ствол черную бездну и потел интенсивней, чем в ту неделю в лагере для сбрасывания веса.

Именно в этот момент сломанное бедро Мевис внезапно спасло ситуацию, словно божественный гром с ясного неба, — оглушительные завывания «скорой» и яркие отблески ее маячков ворвались в окна бара; синие всполохи высветили каждое лицо и всю многоствольную артиллерию. В ответ на звук сирены раздалось, словно перекличка: «копы», «легавые», «облава», «мусора», «блин», и все оружие в баре внезапно исчезло. Мертвая тишина, царившая здесь секунду назад, казалась уже немыслимой. Все оживленно смеялись и разговаривали, может быть, чуть-чуть чересчур оживленно, но кроме Перегноуза, Мерсии и Флирта, которые ошарашенно смотрели по сторонам, бар выглядел так, как мог бы выглядеть любой другой бар, — милое уютное заведение, братство добродушных веселых людей, алкоголем снимающих усталость от трудов праведных.

Едва ли прошла минута, прежде чем Миранда, абсолютно не сознавая важность момента, открыла дверь паба. В ожидании худшего все лица моментально обратились к ней, и вернулась мертвая тишина. После чего послышался общий вздох облегчения, так как Миранда ничуть не походила на блюстителя правопорядка.

Не слишком приятно войти куда-нибудь, где чувствуешь себя чужаком, и увидеть, что все на тебя смотрят, тем более в том случае, если ты женщина, а место, где все на тебя уставились, — пивной бар. Миранда слабо улыбнулась, и ее очевидное замешательство вдохновило мужчину, какую-то минуту назад размахивавшего армейским револьвером, сказать громко и дружелюбно:

— Сюда, сюда, что вам заказать? — После чего он очень фальшиво рассмеялся. Не менее фальшиво рассмеялись вместе с ним и все присутствующие. Звучало все очень похоже на то, как записывают смех в зале для передачи «Остатки летнего вина». Но все-таки не настолько фальшиво.

Неожиданно выяснилось, что все посетители — друзья Миранды. Целая толпа окружила ее у стойки, где перед ней предстала коллекция бокалов и стаканов с разноцветными напитками. Перегноуз с раскрытым ртом наблюдал, сколько людей теснится вокруг «Червонного интереса», и еще долго стоял бы в оцепенении, если бы не мощная рука хозяйки — рука, приспособленная природой скорее для дробления кирпичей, чем для нацеливания дробовика. Этой твердой рукой хозяйка взяла его за плечо, а другую, не менее твердую, уткнула в поясницу. Таким манером она отконвоировала Питера к выходу, открыла дверь и вышвырнула его на улицу с такой силой, что он не смог остановиться на тротуаре и упал на мостовую, щекой вляпавшись в субстанцию, по цвету, консистенции и запаху ничем не отличающуюся от собачьих экскрементов. Спустя мгновенье подобная участь постигла и Барри, сопровождаемого напутствием «и любовничка твоего туда же». Будь у Барри более развитое чувство собственного достоинства, он бы поднялся с чувством достоинства оскорбленного. А так он только пережил интересное приключение — его вышвырнули из бара, пусть и за чужие грехи.

— Да мать твою! — находчиво огрызнулся он на хозяйку. Повернувшись к Питеру, помог ему встать: — Как ты, дружище, в порядке?

— Благодарю вас, да, — ответил тот, снимая очки и пытаясь носовым платком вернуть им прозрачность.

— Да и что нам делать рядом с этой кучкой онанистов? — как можно дружелюбнее сказал Барри. До сих пор он не был знаком ни с кем, у кого было бы настоящее оружие, даже если оно выглядело несколько допотопно, однако он достаточно насмотрелся английских фильмов о гангстерах, чтобы считать, что быстро стал бы среди них своим. — Может, съедим по кебабу?

В этот момент ничто не могло бы показаться Питеру менее заманчивым, но ему нужно было найти телефон, а он почему-то почувствовал себя далеко не таким храбрым, как раньше. Идея использовать этого юнца на линии огня в качестве пушечного мяса ему понравилась.

— Шиш-кебаб или кебаб в пите? — поинтересовался он, ласково положив руку Барри на спину и уводя его прочь от этого места.

* * *

Так как большинство посетителей, когда Миранда вошла в бар, все еще стояло на ногах, Мерсия, рост у которой был меньше, чем указывалось в ее паспорте, не знала о появлении подруги. Только когда Миранду проводили к стойке, Мерсия краем глаза ее заметила. Мерсия закричала и попыталась помахать рукой, но ей лишь удалось ударить Флирта по носу. Отпрянув, он шагнул в сторону, чтобы утвердиться на ногах, но угодил ботинком прямо под каблук продолжавшей рваться вперед Мерсии. Острый как гвоздь каблук пронзил не только ботинок и носок, но и ступню Флирта. Флирт без чувств повалился на пол, и Мерсия повернулась посмотреть, в чем дело. Не чувствуя, что ее каблук застрял в ноге Флирта, она склонилась над ним, чтобы взять в руки его забинтованную голову. При этом она дернула зацепившимся за что-то каблуком, разрывая сухожилия между двумя пальцами на ноге Флирта. От мук этой последней пытки Флирта спас только глубокий обморок, уже начавший входить у него в привычку.

Тем временем Миранда, не в силах что-либо разглядеть сквозь стену столпившихся рослых мужчин, принялась подпрыгивать на своем стуле, чтобы попытаться разыскать Мерсию. На третьем подскоке она заметила сногсшибательную светлую шапочку Мерсии. Она приподнялась еще раз, чтобы закричать и помахать рукой, но вдруг оцепенела. Там, у Мерсии в объятьях, был Флирт. С забинтованной головой, но, бесспорно, Флирт. Объятья были очень нежными. Записка Мерсии обещала «сюрприз». Да, вот этот траханый сюрприз. Как только Миранда знакомится с симпатичным парнем, Мерсии нужно наложить на него свои загребущие лапы. Она просто не терпит ни малейшей конкуренции.

Ярость вытеснила из ее головы все разумные соображения, например, такие: а где и как Мерсия отыскала Флирта? Или такие: чего ради ей расстраиваться, если она только что ужинала с мужчиной своей мечты, и не просто своей мечты, но и мечты любой девушки? Или: возможны и самые невинные объяснения происходящего. Бывают, однако, моменты, когда человек и слышать не хочет невинные объяснения. Бывают моменты, когда ты весь вечер контролировала себя, сдерживалась, сохраняла самообладание и спокойствие, так что просто хочется наконец взорваться. Бывают моменты, когда ты несколько часов обуздывала свой могучий и древний половой инстинкт, запрещая себе сорвать одежду с мужчины твоей мечты. Бывают моменты, когда ты так хорошо властвовала собою, что тебя оставили в луже смотреть на исчезающее в сумерках такси. В такие моменты тебе на самом деле не хочется слушать разумные объяснения. В такие моменты тебе просто хочется дать кому-нибудь в морду.

Миранда слезла с высокого стула, протолкалась через толпу своих новых обожателей и подскочила к Мерсии.

— Это твой сюрприз? Такая ты мне подруга?

Мерсия уронила голову все еще бесчувственного Флирта и оглянулась на нее.

— Ах ты, корова! — добавила Миранда, несколько необоснованно.

— Ты о чем? — Мерсия только что участвовала в одной безобразной сцене и как-то не стремилась сразу же ввязываться во вторую.

— Я рассказала тебе о единственном приличном парне в этом городе, и через секунду ты уже облизываешь ему лицо.

— О, да ты подойди, взгляни на него.

— Ну, конечно, я буду только глядеть на парня, а ты, шлюшка, будешь присасываться к нему, как пиявка.

— Заткнись, — разозлилась Мерсия. — Я, как дура, тащилась сюда, чтобы извиниться и…

— Да, «мне очень жаль, но я трахаюсь с парнем, о котором ты стонала весь день».

— Ничего я с ним не делаю. Он без сознания.

— Я не хочу этого слышать. Не хочу слушать всякое дерьмо. Ты меня уже достала. Я… — Комок в горле помешал Миранде продолжить. В носу у нее защипало, и из глаз хлынули слезы. Она бросилась назад на улицу, чтобы отдышаться на свежем воздухе.

* * *

— Она только что вышла из бара. Да, я ее вижу. Она чуть дальше по улице.

— Соус чили, друг мой?

— Ехать домой? Сейчас?

— Я говорю, вы хотите соус чили?

Питер оглянулся на назойливого продавца кебаба, державшего питу как кастаньеты. Объясняя, что занят, показал на трубку таксофона, по которому разговаривал.

— Просто кивните, друг мой. Соус чили?

— Да, да, — кивнул Питер, — я смогу быть там завтра утром.

— Только скажите, когда, друг мой.

— Угу, угу, — Питер взволнованно кивал. — Так много нужно рассказать вам.

Барри яростно ударил по клавише «фруктового» автомата напротив прилавка. Из лотка в поддон с грохотом обрушился поток жетонов.

— Абсолютно, — кивнул Питер. — На работе я освобожусь без проблем.

В окно он увидел, как Миранда пересекает улицу. Он потянулся, чтобы проследить, куда она идет. Миранда направлялась к своему дому. Питер продолжал кивать:

— Да, да, и ее друзья. Думаю, этого будет вполне достаточно, — он покосился на засаленного продавца кебабов; тот смотрел на него с некоторым подозрением.

— Когда? — Линия начала дохнуть. — Когда? — снова спросил Питер, и еще громче: — КОГДА?

К концу разговора Питера по телефону продавец уже завернул ему кебаб. Барри расплатился у прилавка своим выигрышем, и оба они взяли по свертку. Выходя на улицу, Питер увидел, что Миранда поднялась на свое крылечко. Взглянул на Барри, глупо ему улыбавшегося, развернул свой кебаб и откусил большой кусок.

* * *

Миранда привычно открыла входную дверь и поднялась по знакомой лестнице. Пройдя мимо привычных запахов у двери Тони Изсоседей, вставила ключ в привычно разболтанный замок. Дверь отворилась с привычным скрипом, и Миранда, привычно пошутив: «Дорого-о-ой, я пришла. Ах, слава богу, я же не замужем!» — и, щелкнув привычным выключателем, увидела совершенно незнакомую комнату. Миранда посмотрела на дверь. Номер квартиры совпадает. Снова взглянула на комнату. Это ее комната, выглядит очень похоже на ее комнату, но чего-то не хватает. Не то чтобы она явно изменилась, просто не была привычной. Словно бы принадлежала Миранде из параллельного мира, другой Миранде, куда более удачливой. Внезапно Миранду пробрал озноб. В комнате было как-то жутковато… ну, в общем, жутковато чисто. Криво висящие картинки теперь были выровнены, точно по отвесу. Стул, который сроду не стоял параллельно туалетному столику, оказался очень прямо задвинут под него. Ее постель была заправлена. Слой песка в клетке Калибана изображал геометрически идеальную плоскость, без единого катышка помета на ней. Сам Калибан, вместо того чтобы неистово кидаться на прутья сразу по приходу Миранды, напоминая ей, что утром она опять забыла его покормить, сыто дремал в уголке. Все это как-то пугало. Миранда боялась к чему-либо притронуться. У нее был чертовски странный день, и она не испытывала ни малейшего желания сталкиваться с новыми странностями. Обычно в такой ситуации — если подобную ситуацию можно считать обычной — она позвонила бы Мерсии и ушла бы ночевать к ней. Но, увы, она сожгла этот консольный мост.

Разумеется, «чистильщики» из МИ-5 обычно до крайности педантичны, но они больше привыкли обыскивать чистенькие офисы и посольства, а не сиротские спальни, так что не следует их винить, если они немножко прибрались перед уходом. Искали они, конечно, меня. Но я был надежно укрыт в ее сумочке.

Миранда застенчиво шагнула в свою комнату, словно гость в чужом монастыре с совершенно неизвестным уставом. Может быть, она все так и оставила, уходя. Может быть, это был такой роковой день — от Барри до Фердинанда в течение двадцати четырех часов, да еще и с Флиртом посередине. Но, кажется, нет. Может быть, если за день происходит много всего разного, изменяется твой взгляд на мир. Попытавшись вспомнить все, что с нею произошло, Миранда почувствовала изнеможение. Уронив сумочку со мной у кровати, Миранда осела на аккуратно застеленное покрывало. Она посмотрела на единственное место в комнате, которое все еще выглядело привычно. На потолок. Миранда вообразила, как Фердинанд возвращается в свои стерильные апартаменты, проклиная себя за то, что даже не поцеловал ее. Что-то не сходится. Скорее всего, он сейчас сидит в каком-нибудь ночном клубе с парой цыпочек под боком. Она вспомнила о Мерсии и Флирте, но не смогла понять, почему в баре чувствовала себя обманутой. Ужасно неуютно было лежать на своей кровати в своей комнате, ставшей такой странной. Надо было поцеловать его, надо было. Она представила себе, что Фердинанд ее целует. Его волевой подбородок мягко прижимается к ее подбородку, а губы у него теплые. Этот миг, когда тобой обладают, держат в крепких объятьях. Она вздохнула. По-настоящему приятными в ее жизни были только сожаления о том, что могло бы быть. К чему они? Скорее всего, для него она была всего лишь лирическим отступлением, небольшой экскурсией на «оборотную сторону» жизни. Птица высокого полета чиркнула крылом по гребню волны. Он никогда не позвонит. Не думай о нем. Не надо.

Скользя взором по своей неузнаваемой комнате, Миранда перенеслась в привычные места. Она скатилась на лыжах с альпийских гор. Она ехала по бесконечным горным дорогам в самой современной машине. Она каталась на роликовых коньках с загорелыми калифорнийцами в белых брюках. Но герой «Милк трей» исчез, и ковбоя из страны Мальборо нигде не было видно. Только безвыигрышный билет с Фердинандом. Она должна считать его безвыигрышным. Она не может себе позволить думать как-то иначе. Так легко поверить в мечту. И так трудно в ней разочаровываться.

Миранда еще раз обвела взглядом комнату. Увидела своего пушистого набивного пса. Он смотрел не в ту сторону. Она уставилась на него. Определенно, он обычно стоял лицом к стене. Он никогда не смотрел в комнату. Никогда.

* * *

Флирт пришел в себя благодаря выплеснутому в лицо стакану «перно». Протерев глаза от щиплющей жидкости, он уставился на вентилятор, вращающийся на потолке «Бродяги буша». Предполагается, подумал Флирт, что он должен развеивать тяжелый табачный дым в баре. На самом же деле он лишь равномерно его перемешивал, распределяя по всем закоулкам.

Сверху склонилось лицо глядящей на него Мерсии.

— С вами все в порядке? — Протянув руку, она стала помогать ему подняться. Это получалось, пока он не оперся на правую ногу, после чего рухнул обратно на пол. Взглянув на его ступню, Мерсия сказала: — Боже, да у вас вся нога в крови.

Флирт посмотрел на свой залитый чем-то красным ботинок.

— Думаю, нам немедленно нужно доставить вас в больницу. — Мерсия на минуту исчезла из виду и вернулась с двумя стрелками, что поздоровее. Практически не кантуя, они привели его в вертикальное положение. Флирт, тяжело опираясь на плечо Мерсии, запрыгал к выходу. Даже сквозь боль соблазн скользнуть рукой ниже, на ее грудь, был непреодолим. Флирт чудом удержался.

Они проковыляли по ступенькам на тротуар, и Мерсия чуть не оглушила Флирта, крикнув:

— Такси!

Десяток мини-такси незамедлительно остановились у тротуара, а еще с десяток других машин резко затормозило, потому что Мерсия буквально перекрыла движение. Она погрузила его в ближайшее такси и сказала:

— В больницу.

* * *

Тони Изсоседей приоткрыл дверь на миллиметр и всмотрелся. Увидев, кто там стоит, он раскрыл дверь и широко улыбнулся:

— Привет.

— Ты не знаешь, здесь кто-нибудь был? Ну, в моей квартире? — спросила Миранда.

Собственно говоря, Тони прекрасно знал, кто был в комнате у Миранды сегодня утром. Он сам. Ничего особенного он не делал. Посмотрел на ее белье. Примерил пару ее платьев. Мастурбировал. Все в таком духе. Совершенно безобидные вещи. Он так поступал почти каждое утро. Недавно забрал ее лифчик. Жесткая серая штучка, спрятанная сейчас в ящике его стола. Время от времени он просто брал лифчик в руки, гладил полушария.

— Э-э, нет. Нет.

— Может быть, домовладелец или уборщица?

— Что-то случилось?

— Я просто думаю, что кто-то был в моей комнате.

— Правда?

— Рылся в моих вещах.

— И что там у тебя, лифчик? — спросил Тони, слегка повышая голос.

Миранда машинально дотронулась рукой до бретелек.

— По-моему, ты должен был спросить, не пропало ли что-нибудь. В таком духе.

— У тебя что-нибудь пропало?

— Нет. Нет, даже стало как-то лучше.

— Хорошо, — Тони теперь смотрел на нее своим отсутствующим взглядом.

Миранда переминалась с ноги на ногу.

— Послушай, не мог бы ты сделать мне одолжение? Можно мне у тебя переночевать? На диване или где-нибудь.

Тони такая перспектива явно шокировала. Он лишился дара речи и отступил назад, в комнату. Миранда приняла это за приглашение и тоже вошла.

Комната Тони была почти такой же, как у нее, только темнее. Ее освещал лишь компьютерный монитор со сплошными помехами на экране. В скудном свете глазу открывался уютный беспорядок. Одежда на полу, множество скомканных салфеток вокруг кровати. Вдоль каждой стены стопками до потолка громоздились прозрачные пластмассовые коробочки из-под гамбургеров. Миранда взирала на них достаточно долго, чтобы вынудить Тони дать смущенные разъяснения.

— Я ем очень много этой дряни. Но ты знаешь, они не разлагаются без ущерба для среды, а специальных мусорных баков для них тоже нет. Поэтому я их держу здесь. Это утеплитель и своего рода звукоизоляция. Если в твоей комнате кто-то и был сегодня, я бы наверняка его не услышал.

Миранда потупилась:

— Не знала, что я такая шумная соседка.

— Нет-нет, дело не в тебе, дело в тех… — Тони счел невозможным закончить предложение словами «…звуках, которые я издаю». Одним из таких звуков был пронзительный стон «Миранда». Поэтому он не стал договаривать. Он оставил «тех…» висеть в воздухе с тремя отчетливыми точками в конце.

Миранда показала на диван:

— Не хочу мешать тебе… — Она не решилась добавить «чем бы ты тут ни занимался», потому что никак не хотела, чтобы он принялся ей рассказывать, и в свою очередь поставила три отчетливые точки. Иногда, поняла она, разговаривая с кем-нибудь, она невольно перенимает его манеру речи. Как в фильмах Вуди Аллена все заикаются подобно режиссеру.

— Нет-нет, пожалуйста, устраивайся на кровати, это…

— Ты очень добр, но я не могу, я…

— Я настаиваю. Пожалуйста. Тогда ты сможешь…

Миранда смотрела на одеяло «Звездные войны».

— На диване мне будет очень хорошо. А ты сможешь…

— Кровать. Пожалуйста, Займи кровать. — Было что-то ошеломляющее в этом всплеске силы воли, позволившем Тони закончить фразу. Миранда подчинилась.

Она прилегла на кровать, все еще кутаясь в пиджак Фердинанда, и смотрела, как Тони повернулся к своему экрану с помехами. Он ничего не набирал на клавиатуре. Он просто смотрел на экран. Его голова заслоняла большую часть идущего от монитора света. Миранда почувствовала, что у нее слипаются глаза.

* * *

— Так, — торопливо сказала доктор Скудодер. — Мы ее почистили и забинтовали, так что кровопотери больше не будет. Завтра посмотрим ее основательно.

Флирт, лежа на каталке в травматологическом отделении госпиталя Чаринг-Кросс, благодарно кивал.

— Боюсь, у нас сейчас большой наплыв и не хватает коек. Так что, если ночью никто не откинется, думаю, ночевать вы будете прямо здесь.

Флирт со своей каталки огляделся вокруг. Несколько алкоголиков с разбитыми носами постанывали. Мальчик с приклеившимся к языку тюбиком суперклея; очень тихо лежащий мужчина, у которого с одного бока каталки свисала труба пылесоса, уходящая куда-то под одеяло. И старушенция, то и дело привстающая, чтобы откусить от батончика «Фрут энд нат».

Доктор Скудодер, похлопав его по ноге, улыбнулась и ушла. Флирта все еще мучала пульсирующая боль в ступне. Он ощутил накатывающую волну огорчения и досады. Он жил прекрасно, все шло как нельзя лучше, пока он не взялся возвращать эту книгу подруге Мерсии. К настоящему моменту он дважды побывал в больнице, был избит и едва не застрелен. Правда, теперь в его жизни была еще Мерсия. Дивная, потрясающая, прекрасная Мерсия.

— Хотите кусочек? — раздался голос рядом. Обернувшись, он увидел, что старушенция предлагает ему шоколадный батончик.

— Если вас не затруднит, — кивнул Флирт.

— Похоже, вы сделали со своей ногой что-то ужасное.

— Она продырявлена насквозь каблуком-шпилькой.

— О, это превосходно. Жалко, что я сама до этого не додумалась. Современные девушки, они такие… Ведь это была девушка?

Флирт кивнул.

— Ну, в наше время никогда точно не знаешь. Но это так изобретательно! Я бы сама с удовольствием такое сделала. Моему мужу, упокой, Господи, его душу. Это была месть?

— Нет, думаю, несчастный случай.

— Надо полагать. Мы ведь в отделении несчастных случаев, а не мщения и возмездия.

Флирт улыбнулся:

— А у вас тяжелый случай?

— Какой случай?

— Несчастный случай.

— О нет. Наоборот, это замечательно, прямо чувствуешь себя дебютанткой, — ответила Мевис. — Я только что достигла старости.

Вертикаль страсти

Теория заговора

Глава пятая

ЗВЕЗДНЫЙ СТРАХ

Для тебя не страшен зной,

Вьюги зимние и снег,

Ты окончил путь земной

И обрел покой навек.

Дева с пламенем в очах

Или трубочист — все прах.

Все прошло — тиранов гнет,

Притеснения владык.

Больше нет ярма забот,

Равен дубу стал тростник.

Царь, ученый, врач, монах

После смерти — все лишь прах.

Не страшись ни молний ты…

Ни раскатов громовых…

Ни уколов клеветы.

Радость, скорбь — не стало их.

Кто любовь таил в сердцах,

Все, как ты, уйдут во прах.

У. Шекспир[18]

НИКТО НЕ МОЖЕТ ЛЮБИТЬ БЕЗ СТРАХА СТРАХ — НЕОТЪЕМЛЕМАЯ часть безумия любви.

В детстве меня всегда пугало, когда на ночь выключали свет. В моей спальне стоял шкаф, который плохо закрывался, и в зловещих тенях от бледной луны мне виделся силуэт сумасшедшего с топором, который днем скрывался в шкафу. Вцепившись в одеяло и натянув его на себя до самого носа, я широко раскрытыми глазами вглядывался в темноту и уже почти слышал, как этот сумасшедший со скрежетом точит свой ужасный топор. Я был убежден, что, едва я засну, он выскользнет из шкафа, поблескивая во мраке лезвием топора. Он высоко занесет свой топор надо мной, крепко спящим, и с безумным смехом опустит, глубоко вонзив его в мою нежную юную шею, чтобы купаться в фонтанах крови из моих артерий, упиваясь бешенством жертвоприношения.

Конечно, этого так и не произошло. То была лишь детская фантазия. В действительности он был весьма приятным человеком, а его квартирная плата приходилась моим родителям в трудные времена очень кстати. Он много рассказывал мне о природе и содержал шкаф в безукоризненной чистоте. Собственно, я очень жалел, когда ему пришлось уйти, но мои родители считали, что так будет лучше. А что касается того эпизода с близнецами Филлипсами, то он даже принес свои извинения, и у них все-таки остались на двоих три неплохо функционирующие конечности.

С тех пор я вырос и уже не боюсь теней и темноты. Теперь я, как и все взрослые, уверен, что всегда можно найти рациональные объяснения и тогда непонятное перестанет меня пугать. Природа, Общество и Культура больше не скрыты от меня сумеречной дымкой, они поддаются количественному анализу, и я, если и не властен над ними, могу свести их к их определениям и удовлетвориться своим знанием о пределах их власти надо мной. В наш век все на свете получает свое объяснение.

В обшитой дубовыми панелями старой библиотеке Скоун-колледжа горделиво расположилась астролябия эпохи Ренессанса, бронзовая сфера из сверкающих золотом экваториальных кругов для расчетов движения звезд и планет, вечного танца Вселенной. В этом элегантном инструменте отражена не только вся красота космических сфер, но и вся гордость его создателя, уверенного, что он, простой смертный, ухватил самую суть мироздания. Галактики в ловушке человеческого разума.

В бесконечности ее кругов мне видится вечность, и все же эта ювелирно сделанная сфера — мавзолей, сияющий солнечными бликами предвестник смерти. На ее полированных бронзовых кольцах выгравированы имена богов, многозначительные напоминания о тех давно минувших временах, когда мир получал объяснение через высшие силы. Эти письмена не взывают к их могуществу, это скорбные надписи на их надгробном камне. Во вселенной «материи» и «гравитации» нет места для их пантеона. Боги давно умерли. Олимп пуст, миазмы из выхлопных труб пожирают белый мрамор храмов в Афинах. Затянутая паутиной Вальхалла рассыпается в пыль. Именно эти холодные металлические кольца сегодня, как и в течение уже нескольких столетий, объясняют, почему бывают затмения Солнца и почему отныне «не страшусь ни молний я, ни раскатов громовых», почему я могу не опасаться, что боги разгневаются на меня.

16

Если вас не затруднит

ЭТО БЫЛО КАК РОЖДЕСТВО. РОЖДЕСТВО, НОВЫЙ ГОД и день рождения одновременно. Словно бы день, когда он явственно увидел НЛО, когда инопланетяне высадились на Землю, когда Великие Магистры иллюминатов сняли свои маски. Представьте, что вы влюблены в девушку, живущую по соседству. Вы не осмеливаетесь даже сказать ей об этом. И тут она просто звонит вам в дверь и просится переночевать. Тони с трудом заставлял себя не оборачиваться, не смотреть на нее. Но почему именно сейчас? Почему она пришла именно сейчас? До нее добрались Великие Магистры? Приказали ей проникнуть внутрь? Она будет шпионить для них? Полистироловые коробочки прекрасно защищают от направленных микрофонов и микроволн, но она увидит все своими глазами. С тех пор как он написал «ВСЕ 1.1» и ушел из корпорации «Диджитал», он знал, что рано или поздно они его достанут. В конце концов, он до сих пор хакерски использовал их суперкомпьютер «Крей». И он был слишком для них опасен, чтобы оставить его безнаказанным.

Набрав на клавиатуре команду, он открыл каталог с архивами. Нашел в оглавлении папку «Миранда», и с экрана засияло ее лицо. Каждые две секунды картинка менялась. Миранда была настоящей красавицей. Тони большую часть ночи сидел за монитором, смотрел и думал. Перебирал возможные варианты.

А как насчет того, что кто-то побывал в ее комнате? Если это были они, то Миранда, по всей видимости, чиста. Они, вероятно, поставили прослушивающие устройства, передатчики. Что-нибудь такое. Тони тихонько прошел из своей квартиры в квартиру Миранды. Зажег свет. Она была права; такой чистоты он никогда здесь не видел. На минуту он предположил, что Миранда сама навела порядок, чтобы подтвердить свой рассказ, но засомневался, что она действительно стала бы столько возиться; столько, сколько тот, кто это сделал. Они. А если они уже так близко, понятно, что нужно бежать. Как можно скорее. Осесть где-нибудь в другом месте. И Миранды там уже не будет. Тони ощутил гнетущую тяжесть в животе. Но его дело важнее, чем он сам. Он должен его продолжать. Он должен довести «ВСЕ 1.1» до конца.

Может быть. Может быть, она последует за ним. Если он расскажет ей все. Может быть, она не расстанется с ним и…

Компьютер взвыл, едва Тони открыл дверь своей квартиры. Он забыл отключить охранную сигнализацию. Тони бросился к компьютеру, чтобы вырубить сирену, но Миранда уже вскинулась и тут же застыла на кровати. Она во все глаза смотрела на экран. Она видела саму себя.

* * *

С потрясающим упорством запоздалые поезда на сортировочном узле Клапхем грохотали под окном Мерсии. Стекла дребезжали в раме. Мерсии стало ясно, что постель ее желанна для всех, кроме одного. И этот один был сон. Он никак не шел к ней. Она лежала и слушала шум поездов. Изредка комнату озарял сноп электрических искр. Обычно ничто из этого не мешало ей заснуть. И дело не в Миранде. Мерсия успела успокоить свою совесть на этот счет, пока тащилась всю дорогу домой с Голдхоук-роуд. Понятно, что у Миранды просто паршивое настроение и завтра, скорее всего, оно переменится. Дело не в совести. И дело не в переживаниях из-за психа с пистолетом или даже целой толпы их там, в баре. И дело не в тошнотворном запахе больницы Дело не в старой душевной ране, не в том ублюдке. Дело не в ее прошлом, хотя с ним пора бы и разобраться. Дело не в этом. Постой-ка. Дело во Флирте.

Теперь, когда Мерсия об этом задумалась, она поняла, что вела себя абсолютно вопреки своей натуре. Или тому, что считала своей второй натурой. Она помогла Флирту, мужчине, она отвезла его в больницу, она разыгрывала жалостливую сестру милосердия Флоренс Найтингейл и довела свою подругу, женщину, до истерического приступа ревности. Нет, это была не Мерсия. Но он нуждался в помощи, а больше никому не было до него дела. Что случилось с людоедкой Мерсией? Может быть, все дело в том, что он был таким трогательным. Может быть, в той честности, с которой он признал, что принадлежит к слабому полу. Может быть, в том, что он такой очаровательный. Это надолго. Надолго.

* * *

Барри тоже было трудно уснуть. Ему пришлось красться по прихожей, потому что мамаша опять спала на канапе; смесь алкоголя и кебаба в желудке бунтовала, и революционное брожение отдавалось в мозгах. Столько всего произошло, и Барри, который никогда не был быстр умом, требовалось время, чтобы во всем разобраться.

Сегодня он познакомился кое с кем из крутых парней. Из людей, которые носят пистолет и не дрогнув из него целятся. Не просто целятся, а целятся в женщин. И не просто в каких-то там женщин, а в эту сучку Мерсию. Барри искренне считал, что в ту минуту ничто не доставило бы ему большего наслаждения, чем возможность увидеть ее развороченную пулей голову. Ну, разве что возможность заняться с ней сексом. В той видеоигре, которую вел до странности монохромный, черно-белый разум Барри, секс и насилие уживались вполне мирно.

* * *

Заснуть в постели маньяка, который регулярно примеряет ее платья, — возможно, не самое благоразумное, что может сделать девушка. С другой стороны, жены политиков, например, умеют как-то с этим мириться. Взглянем на это с точки зрения Миранды. Она знала, что Тони — человек со странностями, но ведь и человек со странностями может быть душкой, если держаться от него на должном расстоянии. Тони Изсоседей не представлял такой уж большой опасности, слишком он был неуклюжим, чтобы быть опасным, и слишком нерешительным.

Но сейчас Миранда видела себя такой, какой никогда раньше не видела. Какой никогда не была. Картинки были похожи на нее, но это была не она. Может быть, это была другая Миранда, которая так добросовестно прибирала у себя в комнате. Миранда не верила глазам — она видела изображения какой-то девушки, очень похожей на нее, но все-таки другой. На некоторых картинках она была голой, причем с такой грудью, с такими ногами и бедрами, какими природа Миранду не одарила. Иногда она была одета в платья, которых у Миранды никогда не было. Одни девушки были больше похожи на нее, другие меньше. Но это была она. Может быть, ее накачали наркотиками и заставили все это проделать. Тони, ринувшись к компьютеру, попытался выключить его, но она кулаком отбросила его руку от клавиатуры. Теперь Миранда целиком погрузилась в быстро сменяющие друг друга картинки. Она не могла вспомнить, чтобы когда-нибудь в жизни принимала такие позы. Она недоумевала, что произошло, как долго она спала, в Шепердз-Буше ли она вообще находится? Она посмотрела на заставленные коробочками стены. Определенно, это квартирка Тони.

Наконец она спросила:

— Это я?

Тони прикусил губу, раздумывая, что ей ответить. В конце концов он сказал:

— Нет. Это не ты, это просто изображения, которые очень на тебя похожи.

— Изображения? Типа, это ты их нарисовал? Или сфотографировал?

— Нет, не я. Их рассчитал компьютер.

Миранда ткнула пальцем в его компьютер:

— Вот эта штука?

— Да нет, — ответил Тони. — Суперкомпьютер корпорации «Диджитал».

— Это фирма, в которой ты работал?

— Да.

— А зачем компьютер рисует… э-э, рассчитывает мои изображения? Знаешь, они не такие уж точные.

— Просто это не ты. Здесь все подряд. Я только сохранил некоторые, показавшиеся мне похожими на тебя.

Миранда, в сущности, не понимала, о чем идет речь. Тони явно неровно на нее дышал, но она и представить себе не могла, что дошло до такого. Она торопливо проверила, полностью ли одета. На ней все еще был пиджак Фердинанда.

— По-моему, это может быть одна из причин, почему они приходили к тебе домой.

— Кто-кто ко мне приходил?

— Ну, это могли быть люди из «Диджитал» или из «Сикрет сервис», или какие-то агенты Великих Магистров. Не могу сказать точно.

Все это было чересчур странно. Мелькнула Миранда, играющая на рояле.

— Великие Магистры? Это что, рэп-группа или…

— Нет, их две с половиной сотни, тех, кто на самом деле правит нашей страной, всем миром. Это заговор. Я о нем узнал, потому что прочитал об этом. Прочитал здесь, — Тони показал на экран, на котором Миранда как раз делала мостик. — Я прочитал так много об их тайнах, что теперь они хотят избавиться от нас.

Миранда кивнула, стараясь сохранять серьезное выражение лица.

— За-а-агово-о-ор, — протянула она, — а-а-а, — отнеся Тони наконец-то к категории безобидных психов.

— Ты умеешь хранить тайны?

— Да, думаю, да, — ответила Миранда, стараясь убрать из голоса всякую снисходительность. Ее беспокоило только одно — как бы успеть отсюда выбраться, прежде чем Тони начнет рассказывать, что все масоны в действительности пришельцы из другого мира.

— Эти изображения, то есть как они получены… я как бы поэтому и ушел из «Диджитал».

Миранда кивнула и улыбнулась, прекрасно зная — что бы там ни собирался объяснять Тони, до нее не дойдет ни единое слово.

— Это программа, которую я написал, когда там работал, — оседлав своего конька, Тони вдруг заговорил решительно и членораздельно. — Я назвал ее «ВСЕ 1.0». Небольшая программка, которая один раз загружается и начинает считать себе и считать, в двоичной системе. И на каждую единицу в массиве она выводит на экран черную точку, а на каждый ноль — белую. И так постепенно она пройдет через все варианты от совершенно белого экрана до совершенно черного. Ты уже поняла, что это значит.

Миранда смотрела намеренно пустым взглядом.

— Это значит, что все, что только может быть нарисовано точками на плоскости черно-белого экрана, появится на нем где-то в промежутке от сплошь белого экрана до сплошь черного. Все, что только может появиться на экране, рано или поздно на нем появится. Все-все.

— Вот почему ты назвал ее «ВСЕ», — отважилась Миранда, вроде бы что-то понимая.

— Ну да. Представь себе все что хочешь. Это может быть поверхность далеких планет, голые знаменитости, любая страница, когда-либо написанная и даже еще не написанная.

— Как те обезьянки за пишущими машинками.

— Точно, только здесь не бесконечная последовательность. Программа покажет каждую страницу «Гамлета», и каждую страницу «Гамлета-2: Он вернулся», и всех пьес, которые Шекспир забыл написать. Но хотя число не бесконечное, оно очень-очень большое. Количество вариантов от белого экрана до сплошь черного составляет… словом, если ты его напишешь, нули будут идти отсюда до Луны и обратно.

Миранда опять почувствовала, что теряет нить.

— Проблема была в том, чтобы рассортировать все эти изображения; большую часть времени на экране будет просто «снег», помехи, поэтому я написал «ВСЕ 1.1», которая сохраняет изображения, только если черным или белым покрыто больше десяти процентов площади и соблюдается диапазон допусков для смежных пикселов.

— Диапазон допусков для смежных пикселов, — повторила Миранда.

— Различимые силуэты, достаточно большие, чтобы быть объектами.

— И я тоже в числе объектов?

— В их числе все. Я просто отобрал часть из них, которые похожи на тебя. Понимаешь, у меня каждый день уйма этих изображений, которые надо рассортировать. Вот поэтому я и не могу надолго отрываться от компьютера. Вдруг я что-нибудь пропущу? Я все время тут сижу и сортирую все, что он сюда вываливает. Так я узнал о Великих Магистрах. Я прочел это здесь. — Оба они посмотрели на экран, где компьютерная Миранда проделывала нечто весьма любопытное с чем-то вроде золотой рыбки. Тони продолжал: — Потом они меня вышвырнули за невыполнение служебных обязанностей, но «ВСЕ» по-любому важнее, чем эта работа. Я должен обеспечивать процесс вычислений.

— Они еще не кончены?

— О нет. И близко нет. Это действительно огромное число. Понимаешь, когда программа дойдет до конца, я буду знать всю правду. Я увижу каждый факт, каждое изображение. Я увижу все. Поэтому мне и нужно, чтобы суперкомпьютер корпорации «Диджитал» работал на меня.

— Но они же тебя уволили.

— Я оставил хакерскую программку и питаюсь за счет их президента. Я съедаю двадцать процентов их машинного времени, а они даже не догадываются. Но после вчерашнего я уже не так уверен. Может быть, они уже въехали.

— Они. Те, кто шарил в моей комнате?

— Да. И если они подбираются ко мне, я должен куда-нибудь переехать.

— Правильно.

Миранда про себя удивилась, почему эти картинки как-то не особенно ее и оскорбляют. Может быть, просто потому, что они, как часть программы «ВСЕ», не есть что-то конкретное; может быть, потому, что фактически это не она, а может быть, потому, что она здесь выглядела довольно привлекательной. Гораздо лучше, чем настоящая Миранда, которая тоже должна быть где-то здесь, только Тони ее, наверное, не узнал. Даже с такой программой правдой будет лишь то, что ты хочешь увидеть.

Миранда посмотрела на пневматический вариант своей фигуры и подумала, что это выглядит как среднее геометрическое между ней и Мерсией. Оглянувшись на дверь, вспомнила о своей комнате. Если там действительно побывали секретные агенты, или кто там еще рылся в ее вещах, то чем скорее чудаковатый Тони уедет, тем лучше.

— Миранда, могу я тебя попросить об одной вещи, которая может тебя немного удивить?

Миранда не успела сказать «нет».

— Просто ты мне очень нравишься, и я… Ну, мне придется уехать. Скрыться. И. Не сможешь ли ты…

Миранда страстно желала, чтобы три точки означали «присмотреть за моей золотой рыбкой», «получать за меня почту», но только не «уехать вместе со мной». Пожалуйста, не «уехать вместе со мной».

— Э-э, — тянул Тони, — уехать вместе со мной?

О боже.

— Мы могли бы отправиться куда угодно. У меня есть один чистый счет в Ситибанке, я его набил под завязку.

— Послушай, Тони, — сказала Миранда. — Ты очень милый, но…

* * *

Рассвет вежливо выпроваживал ночные тени, когда Миранда покинула квартиру Тони. Лучше уж, подумала она, провести несколько часов в собственной кровати, в своей квартире, которая теперь выглядела гораздо менее странной, чем полистироловая крепость Тони. Солнце вставало также над Воксхоллом, коснувшись своими лучами спутниковых антенн и прочих ультрасовременных технических наворотов на стенах и крышах гигантской, шикарной, постмодернистской штаб-квартиры отделения МИ-6. Только вылизав это здание из песчаника до сияющего золотистого цвета, попыталось оно проникнуть в унылые пыльные окна прозаического викторианского строения, где размещаются офисы МИ-5.

Нам сейчас необходимо снова поинтересоваться этими офисами, в частности, тем из них, который мог — или не мог — находиться на шестом этаже здания. В нем происходило очень раннее утреннее совещание, имевшее самые пагубные последствия для Миранды и нашего с ней совместного существования.

Начнем с тех, кто присутствовал на совещании. Вероятно, патриотов порадует известие о том, что в национальной секретной службе работает множество высококвалифицированных специалистов. В самом деле, у большинства из них после фамилии можно указать длинную череду степеней и званий. Однако в шпионских кругах из всех титулов самым желанным и ценным считается коротенькое уточнение «он же». Такой довесок означает, что вы действительно участвуете в темных делах, а не просто просиживаете штаны, архивируя базы данных, заполняя статистические формы и прочее. На интересующем нас совещании этих «он же» хватало с лихвой, правда, я приведу только благоразумно измененные мной псевдонимы. Итак, присутствовали: Ультра ван Дик, он же Фердинанд Ксавьер, он же Дятел; Питер Перегноуз, он же Ляпис Лазурь, он же Лев Троцкий; Крапп Маррена, он же Куратор, он же Гнусавый (но только для мем-сагиб). Они снова собрались с тем, чтобы обсудить возникшие в операции «Рабы любви» проблемы и участь некоей Миранды Браун, она же «Червонный интерес», она же моя первая любовь.

К сожалению, я сознаю, что мне придется опять закамуфлировать интерьер офиса, чтобы не выдать государственные секреты и ненароком не обременить вас сведениями, которые могли бы поставить вашу жизнь, любовь моя, под угрозу. Тот офис в джунглях был, возможно, лишь отвлекающим маневром, хотя, надеюсь, помог вам составить представление об истинной атмосфере, царящей в этих местах. Чтобы вы ощутили все богатство букета, на этот раз, думаю, будет кстати фарс в стиле Уайтхолла. Итак, секретаршу, которая проводила Перегноуза на сцену с декорациями гостиной, можно было бы назвать только очаровательной куколкой. Она провела его через дверь и мило улыбнулась, когда та захлопнулась за ней, благополучно прищемив ей подол юбки. Питер потихоньку направился к креслу, заставив секретаршу вдруг рвануться, чтобы не дать ему сесть на испуганно зашипевшую кошку. При этом юбка ее совершенно разорвалась, обнажив длинные ноги в чулках с подвязками. Зрители громко засмеялись, а она, надув губки, плотно сжала коленки и попыталась закрыть наиболее существенные элементы пейзажа руками. Она проскользнула к Краппу Маррене, сидящему на диване, на подлокотнике которого разместился серебряный поднос со стаканом бренди. Она вытянула поднос из-под стакана, чтобы прикрыть промежность, как раз в тот момент, когда Крапп с идеальной синхронностью взял стакан в руку, невзначай спасая его от падения. Послышался новый взрыв смеха со стороны четвертой стены, которую не было видно из-за ярких огней рампы. Секретарша, прикрываясь подносом, стала пробираться к двери. В последний момент она вздрогнула и застыла, услышав громкий мужской голос из-за кулис:

— Бренди? Бренди!

— Боже, — охнула секретарша. — Это мой друг. Сэр, нельзя, чтобы он застал меня в таком виде. Не говорите ему, где я! — И она выбежала через дверь в противоположной стороне сцены.

— Рад, что вам это удалось, Ляпис, — сказал Крапп, сделав глоток и пытаясь поставить стакан обратно на поднос, исчезновение коего ввергло его в полное изумление. Пара смешков в зале. — Не слишком рано для вас?

Питер, помотав головой, опустился в кресло. Оно издало громкий и крайне неприличный звук. Кто-то хихикнул, но хохота, на который рассчитывали бутафоры, это не вызвало.

Крапп наградил Питера в меру испепеляющим взглядом, которым ставил на место все свои «поленья».

Фердинанд, одетый в белую форму теннисиста, вошел через балконную дверь с ракеткой в руках; шорты у него были настолько обтягивающими, что не только демонстрировали его религию, но грозили изменить ее.

— Кто-нибудь видит мои шарики? — жизнерадостно воскликнул он, вызвав громовой раскат хохота.

— Садитесь, Ультра, — сказал Крапп, указывая на диван рядом с собой. Ультра акробатически прыгнул через спинку, приземлившись на диван рядом с пирожным, которое, подскочив от удара, попало ему прямо в рот. Аплодисменты.

— Итак, сначала я хотел бы выслушать вас, Ляпис. — Крапп предусмотрительно хотел услышать невнятный и, скорее всего, совершенно не относящийся к делу доклад от «полена», прежде чем получить действительно ценную информацию от Ультры.

— Ефть, фэ. Я быв ф бае ф…

— Послушайте, простите, что я вас перебиваю, — сказал Крапп, — но я не разобрал ни слова из того, что вы сказали. — Он глянул на Ультру: — Вы что-нибудь поняли?

Тот покачал головой.

— Пфофтите, фэ, — сказал Питер. — Я ффефа фжег фебе яжык.

— Что? — переспросил Крапп, слегка краснея.

— Я — ффефа — фжег — фебе — яжык.

Ультра подался вперед:

— Сэр, кажется, я знаю этот диалект. — И с серьезным видом спросил Питера: — Как фаш яжык? Фможете гофоить?

Тот с отчаянием посмотрел на мостик машиниста сцены и кивнул.

— Он вчера сжег себе язык, сэр, — сказал Ультра с самодовольной улыбкой. Питеру хотелось его убить.

— Я фъев кебаб.

— Замечательно. Сочувствую вам, Ляпис. Надеюсь, это пройдет.

Мужчина в блейзере, кремовых брюках и парусиновых туфлях вошел через дверь приемной:

— Бренди?

Крапп приподнял свой стакан:

— Если вас не затруднит.

— Нет, сэр, не бренди, а Бренди. Моя девушка. Ваша секретарша. Вы ее не видели?

— Э-э, нет. Нет, не видел. Мне очень жаль.

— Шерри, — позвал молодой человек.

— Если вас не затруднит, — откликнулся Фердинанд, потянувшись за своим стаканом.

— Шерри, — крикнул мужчина чуть громче, — здесь мы в безопасности.

Озираясь по сторонам, вошла высокая рыжеволосая девица. Мужчина обхватил ее за талию и принялся страстно целовать.

— Так, — сказал Крапп, поворачиваясь к Фердинанду, — а что у вас, Ультра? Докладывайте.

— Сим-салабим, сэр. Вчера установлен контакт с Червонным интересом по месту ее работы. Под видом стандартного персонажа, бизнесмена из Сити.

— Имя?

— Ну, парни из отдела документов придумали Фердинанда.

— Что, как быка?

— Э-э, нет, сэр. Это действующее лицо в пьесе Шекспира. В «Буре». Они рассудили, что у нее тоже имя из «Бури» и она, вероятно, читала пьесу, так что для привлекательного представителя противоположного пола вполне уместно имя любовника шекспировской Миранды.

— Прекратите меня поучать, Ультра.

— Ни в коем случае, сэр. Ляпис помог мне войти в повторный контакт в метро, когда она ехала домой после работы. Мы отправились ужинать.

— Что, все трое?

— Нет, только я и она. Я отрядил Ляписа прикрывать ее местожительство на случай, если я утрачу контакт.

— Я быв ф бае.

— Больно это слышать, Ляпис.

Рыжеволосая ухитрилась выскользнуть из объятий молодого человека и попыталась отдышаться:

— Но как же Бренди?

— Если вас не затруднит, — в унисон сказали Крапп и Фердинанд. Смешки в партере.

— Она никогда не узнает, — ответил молодой человек, намереваясь снова поцеловать девушку.

— Но ты должен ей сказать. Мне больно, что я у тебя вторым номером. А если ты с ней объяснишься, мне это будет как бальзам…

— Если вас не затруднит, — снова сказали Крапп и Фердинанд. На этот раз зрители им вторили.

— …на душу.

— Хорошо, хорошо. Я ей скажу, как только ее увижу, — с этими словами мужчина заключил рыжеволосую в объятья и возобновил поцелуй.

Крапп взглянул на часы:

— Продолжим совещание. У меня еще товарищеский матч по гандболу с парнями из Управления и вообще много работы. Какой вывод, Ультра?

— Похоже, она читала книгу, сэр, — ответил Фердинанд. — Но у меня сложилось впечатление, что ей, при всех ее достоинствах, не хватит решительности для серьезных дел. Она не из тех, к чьим словам прислушиваются. И у нее присутствует интерес к любви. Правда, я не смог пока определить, личный или чисто теоретический. Эмоциональный или рассудочный. Я спросил ее, верит ли она в любовь с первого взгляда, а она ответила что-то насчет любви с первой ночи. Я понял, что эта идея взята прямиком из той книги. Нужно еще разобраться, почему она вообще выбрала ту книгу. Не то чтобы она хотела влюбиться, возможно, ей просто интересно, почему другие влюбляются. Само по себе это для нас ничуть не опасно. Я попытался осуществить элементарное соблазнение на первом уровне.

— Кофе у нее дома, — с улыбкой вспомнил Крапп.

— Она не поддалась.

— Я нашев паня, котоый фпав ф ней.

Они повернулись к Питеру.

— По-моему, он говорит, что нашел парня, который спал с ней.

— Продолжайте, Ляпис.

— Она оказавафь офень ховодной, не хотева теять говофу. Не хотева эмоционавных фзаимоотношений.

Крапп начал понимать этот «язык чили». Ультра казался удивленным. Впервые в его голосе появилась нотка сомнения.

— Даже если так. Я считаю ее недостаточно харизматичной, чтобы распространять это дальше. Думаю, она ищет в жизни совсем другое. По моему мнению, нам больше не стоит тратить на нее усилий. Не думаю, что книга произведет опасное для нас впечатление. Нам следует просто изъять у нее ту книгу и забыть о ней.

— Вы знаете, что наши чистильщики искали книгу у нее дома?

— Книгу она носит с собой.

— И все же вы считаете, что она не придает книге большого значения.

— Даже если книга для нее что-то значит, не думаю, что у нее много друзей, чтобы распространить информацию. За стены ее квартиры ничего не выйдет. Это просто одинокая и застенчивая юная девушка. Лидерские качества у нее на троечку.

Перегноуз чуть не выпрыгнул из своего кресла.

— Нет же, нет. Фы ошибаетефь.

— Вот как?

— Прошвым фечером в бае. Там быва едфа ви не фотня чевофек. Когда она пояфивафь, ффе фмотреви товько на нее. Ффе ф ней повдоофавифь и утощави ее напитками.

Крапп нахмурил свои впечатляюще мохнатые брови:

— Вы уверены?

Питер энергично закивал и сел. Как участник фарса, он чувствовал, что пуговицы у него на штанах нетерпеливо потрескивают, стремясь оторваться.

Крапп смотрел на Фердинанда:

— Что-то не сходится.

— Сэр, я могу только рассказать вам о впечатлении, которое у меня сложилось. Она действительно не стоит таких усилий.

— Мы не можем рисковать. Надо ее ликвидировать, пока информация не расползлась. Если бы мы аккуратней провели зачистку, когда отделались от Пеннигроша, мы бы вообще не столкнулись с этой проблемой. Уберите ее, Ультра.

— При всем моем уважении, сэр, — сразу сказал Фердинанд, понимая, что, чем быстрее оспоришь решение, тем больше шансов его изменить, — если Ляпис прав и у нее столько друзей, то на подготовку правдоподобного несчастного случая уйдет несколько дней, а к тому времени она может инспирировать целую бурю слухов, которые необходимо будет пресекать и изолировать.

— Все правильно. Мы не можем ее засадить. По крайней мере, не здесь. Но мы должны срочно ее изолировать. Боюсь, Ультра, вам придется стать сладкой приманкой. И сегодня к вечеру необходимо изъять ее из ее окружения. И увезти подальше.

В этот момент снова вошла Бренди, с полотенцем вокруг талии.

— Сэр, думаю, лучше напомнить вам, что уже восемь тридцать.

Молодой человек быстро затолкал Шерри за диван и повернулся к Бренди с измазанным помадой лицом.

— Бренди! — воскликнул он с деланным удивлением.

— Если вас не затруднит, — прозвучала в ответ мантра.

Бренди холодно взглянула на него:

— Ты с кем-то целовался.

— Нет, что ты.

Бренди молча показала на следы помады.

— А. Я порезался, когда брился.

— Кто она? — закричала Бренди. — Скажи мне, кто. Мадера?

— Если вас не затруднит, — хором произнесли все. Даже Перегноуз подключился.

Молодой человек покачал головой.

— Только не говори мне, что это была Амаретта.

— Если вас не затруднит.

И тут Шерри встала из-за дивана.

— Кто такая Мадера? — воскликнула она.

— Если вас…

— Шерри, — не веря своим глазам, сказала Бренди.

— Если вас…

— Бренди, — произнесла Шерри.

— Если вас…

Обе девушки подошли к молодому человеку и залепили ему по увесистой оплеухе. Отшатнувшись, он упал. Девушки улыбнулись друг другу и ушли. Крапп помахал своим стаканом поднимающемуся молодому человеку.

— Я вроде бы вас знаю. Разве вы не Джек Дэниэлс?

Общий хохот.

— Нет, сэр. Меня зовут Гленн.

— А-а, — отозвался Крапп, хмуро глядя в свой стакан.

— Гленн Ливетт, сэр.

Свист и улюлюканье сопровождали рефрен «если вас не затруднит».

Крапп кивнул и встал. Обернулся к Фердинанду:

— Я хочу только одного, чтобы это прекратилось. Понимаете? Проявляйте инициативу. — Он взглянул на часы. — Что бы ни произошло, вы должны закончить дело до наступления нового финансового года.

— К шефтому апьевя? — спросил Перегноуз.

— Нет, к первому числу. Начнется новый финансовый год.

— Но, сэр, — сказал Фердинанд, — это же послезавтра.

Крапп кивнул.

— На этом все. Удачи. Ультра. Ляпис.

— Сим-салабим, сэр, — кивнул Ультра и, придерживая Перегноуза за плечо, вывел его со сцены.

Крапп повернулся к Глену Ливетту:

— Осмелюсь заметить, что после всех этих Шерри-Бренди вам бы нужен кофе, крепкий такой кофе.

— О, я его видел, сэр. Он та-акой проти-и-ивный.

Занавес.

Вертикаль страсти

Теория заговора

Я, подобно всем современным людям, уверен, что знаю, почему происходит все на свете. Я могу рассчитать вероятность попадания молнии. Я наследник достояния, оставленного мне Рационализмом и Эмпиризмом, целой галактики объяснений, выстроенной на фундаменте картезианского мышления из элементов Периодической таблицы.

Теперь я старше и узнал все эти объяснения, и верю, что стал умнее. Я не боюсь людей, даже более могущественных, чем я, ведь я знаю, что они — только люди и так же смертны, как я. Кошмары точно так же мешают им спать, годы вгрызаются в их плоть, и вздохи превращаются в охи. Я могу найти утешение в понимании этого и в своем знании о мире, хотя он утрачивает для меня очарование тайны и волшебства. Своего рода расплата, я полагаю.

Итак, теперь я стар. Я старею — но только потому, что не сумел найти другого способа не умереть. Все мы постепенно стареем, и нам это даже кажется прогрессом, продвижением к более глубокому пониманию и к реализации наших целей в жизни. Но осязаемы ли эти цели? Духовные цели недостижимы в нашей телесной ипостаси, а материальные недолговечны и преходящи, ведь всегда отыщется что-то еще, чего нам не хватает.

И тогда не исключено, что любой прогресс в нашей жизни — всего лишь побочный результат нашего подлинного продвижения по жизненному пути; и мы ни к чему не приближаемся, по сути дела, мы только отдаляемся от исходной точки. Жизнь — это не путешествие куда-то, это бегство от того, что нам не нравится, и, старея, мы стремимся по возможности увеличить расстояние между нами и «ним». И это «нечто», это «оно», как я думаю, суть страх. То, что больше всего нас пугало, когда мы были маленькими.

Становясь старше, мы многое узнаем и перестаем бояться. Взросление — это просто наша попытка преодолеть страхи наивного разума, спрятаться от детских ужасов.

Как поэтически сказано Шекспиром в отрывке из «Цимбелина», только смерть освобождает нас от жизни в страхе Надгробные плиты тому свидетельство: только когда мы умираем, можем мы действительно «покоиться в мире», и ничто нас больше не тревожит и не пугает. И когда мы смотрим на мертвое тело умудренного жизнью близкого человека, что рано или поздно ждет каждого из нас, и задумываемся, как же это — все уроки жизни, вся его мудрость в конце концов не привели его ни к чему, лишь обратили опять в «прах и пепел»[19], мы можем решить, что жизнь, в сущности, лишена смысла. Но все его достижения, его мудрость, интеллектуальные запросы и изыскания — это свидетельство его прогресса, признаки того, как далеко он ушел от своего страха, превратившись из беззащитного испуганного ребенка в цивилизованного, просвещенного и неустрашимого взрослого.

Может показаться, что страх в нашей жизни — достаточно негативная побудительная сила. Мы инстинктивно сопротивляемся подобным истинам. Мы ни за что не согласимся признать, что значение наше может быть хоть сколько-нибудь ниже того уровня, который мы для себя определили. Мы предпочитаем быть охотниками, а не добычей, и все же, как будет показано далее, «негативная мотивация» суть один из главных изъянов человеческого бытия.

Возможно, преодоление страха — уже само по себе цель, то, к чему мы и стремимся, но если страх все же остается первопричиной, отправной точкой, то наши попытки справиться с ним суть не позитивный акт, а защитная реакция. А ведь страх невозможно преодолеть, мы только глубже загоняем его в подполье; это доказывает пример миллионеров, которых страх нищеты мучает еще долгое время после того, как они гарантируют себе высокие прибыли, или политиков, которых страх бессилия мучает долгое время после того, как они станут отцами нации.

Как мне представляется, это признак могущества и вирулентности любви — то, что страх лишиться ее стал для человечества одним из самых сильных. Сегодня у нас есть собственные астролябии, гораздо более дорогостоящие, нежели раритет в библиотеке Скоун-колледжа: сегодняшние инструменты — это масс-медиа, они чертят для нас орбиты нашей новой солнечной системы с помощью золотых кругов общества, наших подлинных идолов страха, наших звезд, наших суперзвезд. Эти боги в кино и на эстраде, на телевидении и в книгах клянчат, чтобы мы их любили. Ими-то и правит страх, заметный для всех нас, страх признаться себе, как мы, в сущности, одиноки, ужас не быть любимым.

17

«Вы хоть понимаете, чем занимается наш сектор Y?»

МИРАНДА ОТКРЫЛА ГЛАЗА И ПОСМОТРЕЛА НА ЧАСЫ. Восемь пятнадцать. Она опаздывает. Упорно заставляя каждую мышцу пробудиться к жизни, выползла из-под одеяла, поднялась и привалилась к выдвижным ящикам. Вытащила поблекшие голубенькие трусики и черный лифчик, когда-то кружевной, но сейчас больше похожий на украшенный бахромой предмет, в каких исполняют танец живота. Когда-то, в незапамятные времена, она купила его, чтобы сделать самой себе подарок, но мечту и красоту давно вытеснила голая функциональность, и теперь она надевала и застегивала его так же машинально, как шофер — ремень безопасности. Снова усевшись на кровать, напялила скатанные колготки и начала искать свою рабочую юбку. Заглянула под стул, не поленилась даже залезть под кровать. Отбросила одеяло. Юбки нигде не было. И тогда Миранда вспомнила, что она вчера осталась в вагоне метро.

— Гадство, — вслух сказала она. — Вот же гадство.

Достала свое одинокое платье и натянула его через голову. Вытащив из ящика самый широкий пояс, надела его на талию и взяла блузку. Расправив на боках блузку, аккуратно скатала ее полы и подоткнула их за пояс, так что казалось, если не присматриваться вблизи, будто бы блузка заправлена в юбку. Отлично, подумала Миранда, глядясь в зеркало. Отлично.

Сидя перед зеркалом, Миранда смотрела на бесспорное доказательство своей жизненной катастрофы. Вглядывалась в этого конченого человека и размышляла, что еще можно спасти. Вчерашний макияж размазался по лицу, и сейчас она выглядела как та Миранда, которую она хорошо знала и ненавидела. Было что-то приятное в том, чтобы увидеть эту знакомую Миранду после иллюзорных девушек у Тони ночью. Она протерла лицо куском детского подгузника. Идею подсказала Мерсия: самые дешевые гигиенические салфетки во всем ассортименте. Несмотря на некоторую утреннюю дрожь в руках, Миранда ухитрилась попасть тушью по ресницам и провести по губам помадой. Схватив сумочку и меня в ней, Миранда метнулась в дверь, пробежала мимо пристанища Тони, вниз по лестнице, и выскочила на улицу. Только на полпути к метро сообразила, что сегодня утром не облегчала кишечник. Вчера она съела обильный ужин, и весь он еще оставался у нее внутри. Улыбнувшись такой забывчивости, она отчетливо услышала грохот поезда, приближающегося к виадуку на Голдхоук-роуд. Миранда помчалась к платформе, хлопнула по своей кнопке «одна», взлетела по ступенькам и уже на самом верху поскользнулась. Стараясь удержаться в равновесии, откинулась назад, и начался полет вверх ногами. Она полетела вниз, она падала вниз по лестнице. Как неосторожно, неосторожно, думала она, падая. Земля угрожающе приблизилась к глазам.

Миранда открыла глаза и посмотрела на часы. Восемь тридцать. Она опаздывает. Упорно заставляя каждую мышцу пробудиться к жизни, выползла из-под одеяла и начала всю процедуру с начала.

* * *

Для любящих время течет парадоксально. Когда они в разлуке, время замедляется и растягивается так, что дни кажутся годами. Но когда они вместе, время пускается вскачь, и часы пролетают за секунды. Получается, что единственный способ для любящих проводить больше времени вместе, чем в разлуке, — это перестать любить. Может быть, именно поэтому мы так в конечном счете и делаем. Но я страдал от самой пылкой любви, несмотря на все свидетельства, которые громко стучались в мою обложку. Там были и Флирт, и Фердинанд, и ужин при свечах. Ну и что? По моим часам влюбленного прошло, казалось, столетие с тех пор, как она меня в последний раз открывала, но в метро она села и, словно повинуясь условному рефлексу, достала меня из сумочки, и наша связь возобновилась. Я пытался собрать воедино осколки наших взаимоотношений, я пытался рассказать ей о бренности, о ненадежности человека для человеческой любви, пытался отговорить ее от этого. На неодушевленные предметы можно положиться. Ты можешь доверять мне. Любить меня.

Легко определить, когда читатель становится невнимательным. Взор застилает дымкой, зрачки застывают и расфокусируются. С вами так иногда бывает. Я вас вижу. Во мне достаточно чуткости, чтобы понимать, что это просто человеческая слабость. Ничего личного. Это не значит, что вы меньше обо мне думаете. Но в то время это меня всерьез беспокоило. Я пытался говорить с ней, а она была где-то далеко. В тумане воспоминаний о прошлом вечере. Подарила Фердинанду улыбку, которую он никогда не увидит. От своих грез она ненадолго очнулась на остановке «Латимер-роуд», наполовину ожидая, что здесь снова появится Троцкий. Он не появился. Мимо проплыл Паддингтон, но никаких книжных краж, никаких погонь не было. Возвращение в повседневность. Вчерашний день был уникальным, и ей осталось только сохранить о нем удивительные, прекрасные воспоминания. А жизнь — она другая.

* * *

— Может быть, вчера я неясно выразился. Вы — жизненно важный элемент в нашей инфраструктуре. — Мистер О’Шейник расхаживал взад-вперед у своего письменного стола, припоминая список фраз из «Менеджмента для чайников». Он сцеплял руки, попеременно хватался одной за запястье другой. — Как и все мы, как наш президент, как я, вы — звено в цепочке, приводящей весь механизм в движение. Если вы слабое звено, то вся цепь ослабнет. Вы угрожаете гладкому течению всего процесса. Я понятно объясняю?

Миранда начинала думать, что увольнение лучше, чем необходимость выслушивать менеджерские метафоры О’Шейника. Правда, не было еще случая, чтобы он в итоге хоть кого-то уволил.

— Полагаю, что вы услышали от меня достаточно строгое предупреждение, и тем не менее. И тем не менее, вы продолжаете пренебрегать правилами. Правилами, благодаря которым Второй этаж стал одним из лучших отделений во всем универмаге. А может быть, вы считаете, что мы недостаточно хороши для вас?

Люди предпочитают отвечать утвердительно, говорилось в «Идиотическом руководстве по менеджменту», поэтому задавайте вопросы, которые предполагают утвердительный ответ. Вспомнив об этом, мистер О’Шейник сбился. Он взглянул на мисс Браун, но та, кажется, не собиралась отвечать ему. При виде Миранды, сидящей в его кабинете и всеми силами пытающейся изобразить раскаяние, ему вдруг на минутку захотелось, чтобы они поменялись местами. Чтобы его наказывала эта молоденькая женщина. Наверное, она изводила бы его безжалостными колкостями и презрением. Мистер О’Шейник представил, как она говорит ему, что он непослушный и гадкий. Как она говорит, что сейчас его выпорет, и начинает очень сильно хлестать его в каких-то сантиметрах от его мужской гордости. Она разденется до лифчика и штанишек, а его заставит оголиться. Потом она возьмет с его стола шипастый стебель розы и будет стегать его обнаженные ягодицы, пока из царапин не покажется кровь.

Миранде стало как-то неуютно. Она не понимала, должна ли ответить на последний вопрос. Она не думала, что мистер О’Шейник хотел бы услышать от нее правдивый ответ, но он стоял, не говоря ни слова, пыхтел и смотрел на нее что-то уж очень долго.

Мистер О’Шейник закрыл глаза, плечи его затряслись. В солнечных лучах блеснуло облачко осыпающейся перхоти. Он сжал губы и с силой втянул в себя воздух. Снова открыл глаза. Миранда выглядела достаточно озабоченной. Одернув фалды своего пиджака, мистер О’Шейник откашлялся.

— Думаю, сказанного достаточно. Опозданий больше не будет. Я понятно выразился? — Он кивнул, и Миранда встала. Она уже подходила к дверям, когда начальник снова заговорил: — Мисс Браун, мне хотелось бы, чтобы вы прямо сейчас высекли… — при этом слове опять нахлынули волшебные видения, и он закашлялся, скрывая неловкость, — …я хочу, чтобы вы прямо сейчас высекли на скрижалях своей памяти напоминание о том, что добросовестная работа хорошо вознаграждается. — Мистер О’Шейник поздравил себя с тем, что удалось выпутаться из фразы и приплести еще одно из золотых изречений менеджмента. «Следуя Принципу Пряника, старайтесь употреблять слова-„морковки“, такие как „вознаграждение“». Эту жемчужину в навозной куче он позаимствовал из бестселлера номер один, «Покровительственные обороты в менеджменте для абсолютно беспомощных задниц».

* * *

На подземной автостоянке напротив Ламбетского дворца Перегноуз и Фердинанд смотрели на приземистый, глянцевый, темно-зеленый кузов «бентли» модели «Continental GT». Склонившийся над двигателем механик что-то мурлыкал.

— Можно было обойтись и чем-нибудь попроще, — ухмыльнулся Фердинанд, — но раз наш департамент готов платить…

Перегноуз смотрел на авточудо с той забавной смесью недоверия и безразличия, которая встречается только у тех, кто никогда не сидел за рулем. Они с Фердинандом два часа ждали в техническом отделе, пока им готовили машину. Почти все время он просто сидел и полоскал рот холодным кофе, так что язык начал оживать. Надеясь, что у них не завяжется разговор на автомобильную тему, в которой ничего не смыслил и всегда притворялся, что ему это скучно, Перегноуз спросил Фердинанда:

— Я что-то не пойму, о какой сладкой приманке шла речь?

— Это Крапп Маррена пошутил. Во время холодной войны у русских бытовало такое выражение. В КГБ был отдел, целиком состоящий из красивых девушек. Единственной их задачей было соблазнять иностранных дипломатов, персонал посольств, бизнесменов и прочих. К сожалению, молодость и красота не всегда подразумевают ум и хитрость, и большинство этих «наташ» действовали так грубо, что нужно было еще здорово постараться и действительно выпить ведро водки, чтобы случайно о чем-нибудь при них проговориться. Поэтому в те дивные дни холодной войны наиболее сексуально активные дипломаты специально приезжали в Москву, чтобы бесплатно поразвлечься. Все подавалось как дезинформационная операция по внедрению под прикрытием… Ладно, тогда это считалось ужасно смешной шуткой.

— И теперь вы собираетесь стать сладкой приманкой. Вы намерены соблазнить объект, Миранду.

— Романтически ухаживать, — очень серьезно поправил его Фердинанд. — Ведь не в секс она не верит, а в любовь.

— А вот это я не очень хорошо понимаю. Так что же?

— Вы читали ту книгу. Любовь — это почти идеальный способ сдерживания и подавления идеалистов и революционеров. И единственная причина, по которой этот способ может не сработать, — если люди поймут, что любовь контролируется чужими умелыми руками, а не поэтически рождается в пылких сердцах. Пусть изощряются в попытках поиметь друг друга, тогда у них не останется времени и сил, чтобы поиметь Государство.

— Да, но все это выглядит как типичный бред о всемирном заговоре, это же для людей с отклонениями. Никогда не найдется так много уверовавших в эту теорию, чтобы опровергнуть традиционные представления о том, что любовь существует. Если вы оказываете так много чести этой идейке, столь остро на нее реагируя, то разве нет опасности тем самым лишь подтвердить ее истинность?

— Послушайте, Перегноуз, — сердито сказал Фердинанд, — вы хоть понимаете, чем занимается наш сектор Y?

— Шпионажем? — с надеждой предположил Перегноуз.

— О, да вы попали не по адресу, — сочувственно откликнулся Фердинанд. — Мы не собираем информацию. Мы ее распространяем. Мы сочиняем выдумки. Пускаем слухи. Мы изготовители сплетен. Мы производим заготовки для толков и пересудов. Мы поставщики дезинформации. Поэтому, видите ли, мы до ужаса много знаем обо всех этих теориях всемирного заговора. Это естественно. Большую часть из них мы сами и состряпали.

Питер кивнул и почувствовал, что его пробирает малодушная дрожь. В его книгах о шпионах, если агент начинал раскрывать кому-то глаза на закулисную реальность, то исключительно потому, что был уверен — утечки информации не произойдет, поскольку слушатель будет убит не далее как страниц через пять. В реальной жизни, как подозревал Питер, стреляют сразу, не входя в излишние подробности, но тогда читатель будет разочарован, что никто ему толком не объяснил, в чем тут дело. Все больше пугаясь, Питер уже хотел, чтобы Фердинанд остановился. То, чего не знаешь, не может тебе повредить.

Фердинанд продолжал:

— Теории о всемирном заговоре очень полезны для любой власти, потому что они внушают людям благоговейный трепет по отношению к Государству. Мы нагнетаем всяческую паранойю, чтобы держать народ в страхе перед тайным могуществом властей. Факты таковы, что правительства и другие властные структуры не в состоянии сделать и половины того, что они, по слухам, делают, но именно благодаря слухам кажется, что у них гораздо больше возможностей и гораздо более длинные руки, чем на самом деле. Именно поэтому мы — такой филиал нашей военной разведки, о котором никогда не пишут и не упоминают, о котором даже слухов не ходит. Ведь мы слишком много знаем о таких вещах и знаем, с кем иметь дело. Мы служим под знаменами дезинформации и введения народных масс в заблуждение. И поэтому, — многозначительно сказал Фердинанд, приподняв бровь, — сплетничающий букинист вроде вас так полезен для нашего отдела, и поэтому же на нашу долю выпало заниматься проблемой той книги.

Перегноуз кивнул, про себя молясь, чтобы Фердинанд не решил в этот момент достать пистолет и сказать: «А теперь мне придется вас убить».

— Но эта теория заговора — особая, — продолжал Фердинанд. — Вот почему нельзя терпеть Пеннигроша и его книгу. Во-первых, это теория о всемирном заговоре, которая появилась на свет без нашего участия. Во-вторых, она абсолютно верна. А в-третьих, этот полезный инструмент для промывания мозгов работает только тогда, когда никто о нем не знает.

Перегноуз плохо понимал, каким образом все дело свелось к одной книге и одной-единственной девушке.

— Но что с того, если кто-то не верит в любовь? — спросил он. — Что тут такого? Любой человек с разбитым сердцем тоже может разочароваться в любви.

— Да, но у него не будет ясной и разумной аргументации, чтобы это обосновать. В качестве распространителей идей люди с разбитым сердцем относятся к негативной категории. Все, что они сумеют придумать, можно будет списать на счет их личного цинизма из-за разочарований, и о стройной единой теории угнетения масс даже речи не пойдет. Лидерами таким людям не стать, а ведь это вы, прах вас побери, убедили Краппа, будто бы Миранда — почти религиозный гуру, основавший целое течение своих приверженцев. Поэтому понятно, что опасность «Червонного интереса» не в том, что она не верит в любовь, а в том, что она будет распространять ясные и неоспоримые доводы против нее, ставя под удар этот инструмент господства над массами. Мы просто обязаны пресечь такое в самом зародыше.

— Поэтому вы собираетесь соблазнить ее.

— Моя задача — закрутить с ней роман, используя все ее естественные рефлексы, чтобы возникла влюбленность.

— А что потом?

— Ну, потом я ее брошу, разобью ей сердце, и никакие умствования уже не позволят ей хоть кого-то убедить, что за ее идеями стоят рассудок и логика, а не обида брошенной женщины.

— Звучит довольно жестоко.

— Дело есть дело.

— А если у вас не получится? Если она уже зашла слишком далеко? Если она не может влюбиться?

— Тогда я убью ее, — сказал Фердинанд с такой деловой прямотой, которая не оставила у Питера сомнений, что в случае чего с ним поступят точно так же.

Механик захлопнул капот «бентли» и кинул Фердинанду ключи.

— Все в порядке, приятель. Легко выжмешь из нее за триста.

Фердинанд поблагодарил его, подошел к машине и устроился на водительском сиденье. Жестом велел Перегноузу сесть рядом.

— Должен сказать вам несколько слов об этой машине. Это далеко не обычная «Continental GT», она сконструирована нашим министерством обороны в качестве первоклассного оружия. Здесь спрятано больше кроликов в шляпе, чем у Дэвида Копперфильда, но обо всем вам знать не нужно. Управлять ею так же легко, как любой другой моделью с турбонаддувом двигателя. Единственное, о чем я должен вас предупредить, это о ключах, — он поднес ключи к самому носу Питера. — Никогда не нажимайте красную кнопку больше двух раз подряд, — он нажал один раз, и раздался громкий «бип». Нажал еще раз, и тот же звук заполнил весь салон. — А не то вот что будет, — он в третий раз нажал кнопку, и Питер понял, что машина, скрежетнув колесами и снявшись с ручного тормоза, сама помчалась по гаражу. Он ощутил, как его губы растягиваются в ужасную гримасу от перегрузки, вжавшей его в спинку сиденья. Затем, после еще одного «бипа», машина встала, а Питер полетел вперед и не пробил головой лобовое стекло только благодаря удержавшему его стальной рукой Фердинанду. — В машину встроена секретная система для спурта. Если нажать кнопку три раза без минутной паузы, машина рванется с места и остановится, только когда вы нажмете на кнопку в четвертый раз. Это ясно?

Питер кивнул, но и сам не понял, был ли то знак согласия, так как все его тело давно била крупная дрожь.

Фердинанд вставил ключи в замок зажигания, повернул, и двигатель мягко заурчал. Фердинанд, выжав сцепление и включив первую передачу, вывернул колеса в сторону от стены, в которую они чуть было не врезались, и начал поднимать ногу от педали сцепления. Дальняя стена гаража стремительно выросла в размерах. Фердинанд улыбнулся сжавшемуся на сиденье Питеру и повернул. Питер ненавидел машины. Они пробуждали в нем давние воспоминания о том, как его возили на летние каникулы. Отец вел свою «2CV» с таким остервенением, что болтавшемуся сзади Питеру почти все время приходилось виснуть на дверной ручке, чтобы при каждом маневре не биться о дверцы, потолок и спинки передних кресел. Вспоминались еще регулярные подзатыльники за испачканную рвотой обивку.

Фердинанд несколько раз проехался по кругу и направился к выезду с парковки. Он легко встроился в транспортный поток и заботливо стал рассказывать Питеру обо всех особенностях машины, где какая ручка и так далее. Не понимавший ни слова Питер тут же все забывал.

— Понимаете, я увезу «Червонный интерес» как можно дальше, но вы будете нужны мне там для обеспечения операции.

Питер улыбнулся, постаравшись, несмотря на морскую болезнь, выглядеть уверенно. Все это было так далеко от его книг и уютно мизантропического кабинета.

На Ламбетском мосту Фердинанд заговорил о поездке, но Питер слушал, не слыша. У вокзала Виктории Фердинанд остановился. Повернувшись к Перегноузу, он сказал:

— Так вот, вы должны быть на месте в четырнадцать тридцать тридцать первого марта, то есть послезавтра. Вы меня поняли?

Питер кивнул и хотел было спросить, как ему туда добираться, но Фердинанд уже протягивая ему качающиеся на брелке ключи от машины.

— Встретимся на месте, — сказал Фердинанд, — без опозданий.

Ключи оказались в руке Питера.

— Но… — начал объяснять Питер и осекся. Что это за шпион, если он не умеет водить машину? — Нет, ничего.

Фердинанд придвинулся к лицу Питера так близко, что видны были потеки слюны в его открывающемся рту.

— В этой машине, — угрожающе шептал Фердинанд, — больше чем на миллион фунтов аппаратуры для слежки, антирадарного оборудования и разнообразного вооружения, это шедевр бронированной техники, развивающий скорость до трехсот пятидесяти километров в час. Если на ней, когда я снова ее увижу, обнаружится царапина, одна-единственная царапина, меня разжалуют в рядовые, и я лично прослежу за тем, чтобы на этих ваших руках один за другим были оторваны все пальцы, а ваших родственников разрезали на кусочки, как лабораторных крыс.

Хотя последнее обещание, насчет родственников, пришлось для Питера как маслом по сердцу, он мог только содрогнуться от такой откровенности Фердинанда. А затем, как будто бы он не говорил ни слова, в частности, ни слова о потрошении и расчленении своего коллеги, Фердинанд мило улыбнулся, похлопав Питера по коленке, вылез и пошел к вокзалу, тогда как Питер ткнулся лбом в приборную доску.

* * *

Просто сказать, что в то утро по Второму этажу пробежал холодок отчуждения, означало бы скрывать истинное положение дел. Персоналу буквально приходилось кутаться в меха, чтобы не погибнуть от ледяных волн ненависти, прокатывающихся между демонстрационным прилавком Миранды и клинически чистой мыльно-одеколонной витриной Мерсии. Даже покупатели, не подозревавшие о климатической мощи двух этих ярких индивидуальностей, ощущали стужу, царившую в ближайших окрестностях «Личной гигиены». Никто не мог пройти между подругами, не покрывшись инеем, и только через два часа одна бесчувственная покупательница, старушка в толстом свитере и пальто, остановилась, чтобы спросить у Мерсии о геле для растираний.

— Как вы думаете, мужчине это может понравиться? — спросила она.

— Мадам, если вы хотите узнать, что нравится мужчинам, вам лучше спросить у моей коллеги напротив, — Мерсия показала на Миранду, как королева могла бы указывать, кого следующим тащить на плаху.

Бедная старушка посмотрела на Миранду. За неимением ничего лучшего под рукой та взяла тампон и выставила его как палец, жестом предлагая Мерсии им попользоваться.

— О, в самом деле, — сказала старая леди.

Миранда намеренно повысила голос:

— Может быть, я и люблю их, зато я их не краду.

— Красть их? О нет, для этого она слишком занята, пресмыкаясь перед ними. Клянется, что она твоя подруга, пока не появится мужик, и тут трах-тарарах, все, милая, отвали.

— О боже, — сказала старая леди.

— Да я-то знаю, что такое подруга. Подруга не отбивает у тебя парня.

— Да, и не спешит с выводами.

— И не спешит запрыгнуть на твоего парня.

— Очнись, Миранда, я на него не прыгала.

— Да ты на нем лежала.

— Я его приводила в чувство, если хочешь знать.

— Да? Он в обморок упал от твоих засосов?

— Он поранил ногу.

— И нуждался в искусственном дыхании?

— Он упал. Я наклонилась посмотреть, что с ним.

— Да? — сказала Миранда, уже не зная, что на это возразить.

— Да.

— Ладно. Ладно, мне все равно до него дела нет. И можешь засунуть его себе сама знаешь куда: туда, куда, наверное, уже засовывала.

Для Мерсии это было немного чересчур. Она сунула старушке ее гель:

— Вы, кажется, об этом спрашивали.

Миранда увидела, что длинноволосая Мерсия кометой устремилась на нее, ее раскачивающиеся груди бились одна о другую, никак не попадая в такт шагам. Как и большинство людей, неожиданно подвергшихся нападению, Миранда не знала, что делать. Она остолбенела. Она не думала, что дойдет до рукоприкладства, и сейчас чувствовала полную растерянность.

На Втором этаже все на них смотрели, но никто не вмешался, чтобы остановить их. Даже мистер О’Шейник, выбравшийся, по давней привычке, проинспектировать «Дамское белье», остановился проследить за развитием событий, в глубине души надеясь, что драка состоится. Собственно, не было на Втором этаже мужчины, который не жаждал бы увидеть смачную сцену телесного контакта Мерсии с другой девушкой.

Ко времени, когда Мерсия подлетела к Миранде, она и сама несколько растерялась. Вблизи Миранда выглядела крупнее, причем и не думала обращаться в бегство. Мерсии пришла в голову мысль, что ей, наверное, не стоит доводить дело до крайностей. Она остановилась, и обе девушки довольно долго меряли друг друга взглядами.

В «Блузках и юбках» уже организовали тотализатор, где ставили пять против двух, что Мерсия повыбьет дерьмо из Миранды. Хотя и заметно ниже ростом, Мерсия была корпулентней. Все отлично помнили, что осталось от Адриана из «Аксессуаров», а ведь он всего-навсего нагнулся завязать шнурок, когда она проходила мимо в одной из самых коротеньких своих юбок.

Мерсия поняла, что репутация не позволит ей остановиться на полпути. Она увидела у Миранды ведерко с голубой краской. Она могла бы облить Миранду. Могла бы выплеснуть краску через прилавок и сочными голубыми мазками обрисовать все ничтожество оппонентки. Она почти слышала, как весь Второй этаж скандировал: «Давай, да-вай, да-вай!» Потеряв темп атаки, Мерсия нашла минутку, чтобы оглянуться на свору зрителей. Мужчины тоже увидели ведерко; она буквально чувствовала запах тестостерона, исходящий от жаждущих увидеть, как две девушки в промокших до прозрачности блузках борются на полу. Все затаили дыхание. Мерсия почувствовата внезапный прилив отвращения к предстоящей сцене, к которой ее молчаливо подстрекали. Снова повернувшись к Миранде, она потянулась к своему нагрудному карману и со словами:

— На, ты спрашивала, нет ли у меня, — протянула ей монету в один фунт.

Миранда машинально подставила руку под монету и улыбнулась. Через плечо Мерсии обратилась к старушке:

— Могу вас заверить, что мужчины от этого геля для растираний сами не свои. Он гарантированно приводит их в нужную форму. Одно растирание этим гелем, и вы будете отбиваться от самой благоухающей и самой энергичной секс-машины во всем Лондоне.

— О, — снова сказала старая леди, явно исчерпавшая свой лексикон изумленных восклицаний, — но это для моего сына.

Остальные обитатели Второго этажа разочарованно вернулись к своим прилавкам, то тут, то там послышались голоса, и вскоре магазин заполнил обычный гул. Мистер О’Шейник отложил пояс для чулок, взятый было с прилавка — в конце концов, тот, который он носил, до сих пор как новый, — и поспешил в свой кабинет, чтобы взглянуть, не найдется ли в «Лоботомированном менеджере» советов на случай подобных казусов.

Миранда заключила Мерсию в объятья и прослезилась. Мерсия подмигнула ей:

— В обеденный перерыв, договорились, — и пошла к своей конторке.

У Миранды успело капнуть несколько слез, прежде чем она вытерла их одной из своих прокладок. Она неотрывно смотрела на подругу. Флирт показался слишком скромной наградой, никак не компенсирующей продолжение ссоры с Мерсией; в конце концов, они с ним едва обменялись парой слов. Вчера все было немножко чересчур. Сегодня они вернут свою дружбу, и Мерсия расскажет, как задумала разбить сердце Флирта. Миранда открыла в себе новые силы. Даже если все это было на один день, на один вечер, она получила своего высокого, темноволосого, симпатичного незнакомца, и она с ним распрощалась. Она сумела это сделать. И хотя он исчез, она, по крайней мере, смогла это сделать один раз. А если она смогла это сделать один раз, то сможет и повторить. Да, сможет.

* * *

Барри лишен был удовольствия хотя бы предвкушать грандиозное сражение между двумя женщинами, которых он ненавидел. В это время он сидел в отделе доставки и изучал результаты самых последних раскопок в недрах собственной задницы. Все утро он провел в гордом одиночестве. Подальше от этих ведьм. Зазвонил телефон. Барри пытался избавиться от непреодолимой тошноты, которую вызывал у него весь мир, но она никак не проходила. Он подумал, что лучше, когда тебя тошнит от всего мира, чем когда весь мир тошнит на тебя, но и эта мысль его не развеселила. Телефон все трезвонил. Наверное, новые заказы. Барри решил их игнорировать. Он будет не принимать заказы, а отдавать приказы. Телефон настаивал на своем, а Барри даже не подозревал, что, сними он трубку, это навсегда изменит его жизнь. Даже непреднамеренно Барри сопротивлялся переменам. Он прихватил зубами волосатый нарост под ногтем. Телефон звонил. Небось, женщина. Перебьется, сука. Телефон надрывался, пока не пришел Дэйв из доставки. Насмешливо глянув на Барри, он поднял трубку.

— Алло! Барри? Да, он здесь. Сидит у аппарата. Подождите минутку, я только научу его пользоваться телефоном. — Он протянул трубку Барри, прошептав: — Не забудь потом протереть ее.

Дэйв, как и все на Втором этаже, вполне оправданно трепетал перед гигиеническими привычками «Пальчика» и терпеть не мог пользоваться телефоном после него.

Барри нарочно вытер палец о сеточку микрофона, прежде чем поднести трубку к уху и сказать:

— Алло!

* * *

С этого времени до обеденного перерыва Миранда ухитрилась направить всех своих покупательниц к прилавку парфюмерии, тогда как Мерсия всем советовала посмотреть замечательную демонстрацию гигиенических прокладок. Пока часовая стрелка доползла до единицы, Миранда столько раз повторила про себя рассказ о знакомстве с Фердинандом, что он уже звучал как анекдот, а она выходила полной победительницей над этим бедолагой-мужчиной, которому даже кофе не досталось. Мерсия же умирала от нетерпения рассказать Миранде о зоне стихийного бедствия под названием Флирт.

Когда Миранда уже убрала все свое оборудование, из лифта явилась жующая на ходу жвачку женщина, которая, лавируя между посетителями, несла огромный по сравнению с ней самой букет роз. Розы миновали «Уход за волосами» и направлялись прямиком к их прилавкам. Типичное явление, Мерсия получала цветы охапками. Еще один обреченный поклонник. Миранда уже знала, что это Флирт. Букет проплыл мимо «Маникюра», и Мерсия принялась утомленно расчищать для него место на прилавке. Но розы, поравнявшись с ней, не остановились. Остановились они перед Мирандой. Плюхнув букет на прилавок, цветочница произнесла:

— Миранда Браун, «Гигиенические прокладки», Второй этаж?

Не самый звучный титул, но Миранда вынуждена была признать, что речь идет о ней.

— Подпишитесь здесь, — сказала цветочница с громким чавканьем, протягивая квитанцию. Миранда подписалась, а она выхватила квитанцию и прошествовала к лифту. Миранда лишь с трудом могла поверить, что Флирт еще не утратил к ней интерес. Мерсия, тоже явно озаботившись такой возможностью, но стараясь никак этого не показывать, засуетилась. Миранда открыла маленький конверт: «Драгоценная Миранда, как я благодарен вам за чудесный вечер! Мне придется на время уехать, и я сойду с ума, если не увижу вас перед отъездом. Я на вокзале Виктории. На улице вас ждет такси. Не дайте мне умереть с горя. Моя жизнь в ваших руках. Сим-салабим. Ф.».

Испытанное Мирандой потрясение только усиливал ошеломляющий запах цветов. Она протянула записку Мерсии; та быстро прочла и подняла внимательный взгляд.

— Эф? — сказала она. — Флирт?

— Нет, — ответила Миранда. — Фердинанд. Я хотела рассказать тебе о нем и вчерашнем вечере, но… И что? Стоит мне?

Мерсия ей улыбнулась. Безнадежно, все та же траханная романтика.

— Ланч отменяется, — сказала она. Миранда не шелохнулась. — Иди, — приказала Мерсия, подталкивая ее. — Иди.

Миранда бросилась к лифту. На мгновенье обернулась к Мерсии:

— Спасибо. За все. Увидимся в два, ладно?

Ох, нет, подумал я.

Вертикаль страсти

Теория заговора

Хотя Джон Донн написал: «Ни один человек не может быть как остров, сам по себе», существует гораздо больше свидетельств, что ни один человек не может быть как континент, как целое содружество.

Фактически, все мы выросли из того испуганного ребенка, чья мама куда-то ушла и оставила его одного в мире, полном сил, неизмеримо превосходящих все, над чем мы могли бы стать по-настоящему властны. Мы живем просто благодаря капризу температурного режима нашей планеты. Мы существуем в узких пределах отклонений Земли от ее орбиты, в крохотном спектральном диапазоне.

Мы балансируем на лезвии бритвы между газом и жидкостью, землей и воздухом; с нашим ранимым сознанием и нереально сложной физиологией мы ухитряемся жить где-то между отрицанием жизни и смертью, практически не имея никаких шансов. Ненадежность нашего существования настолько велика, что и рассчитывать тут нечего и не на что; вся известная жизнь существует лишь краткую долю мгновения по часам Вселенной. Все телескопы и антенны, посредством которых мы сканируем звездные просторы, не могут найти следов другой жизни. И никто — от прищурившихся астрономов до широко раскрывших глаза уфологов — никто не в силах вынести одной только мысли о том, что наше бренное существование есть просто вселенская аномалия, отклонение, маленький, практически невероятный дефект и что мы, в сущности, одиноки.

Но в лице наших доморощенных поп-звезд, кинозвезд и прочих звезд — в наших созвездиях знаменитостей — мы видим ту вселенную, которую можем объять, тот космос, который нам близок и понятен, отражение всех наших внутренних, вечных, всепоглощающих конфликтов. Наши звезды не оставляют стараний добиться успеха, повышенного внимания к своей особе, сколько бы миллионов поклонников их ни обожали, потому что страх суть основа любви. Любовь невозможно обрести в абсолютном смысле, это духовная, символическая цель, поэтому ее никогда не может быть достаточно. Как «завтра» и как «рай», то счастье, которое обещает любовь, всегда за пределами достижимого. Это одна из самых важных истин, которые мы должны усвоить, если хотим до конца понять, почему мы так зачарованы любовью, стремимся к ней или, по словам гаремного шансонье мистера Роберта Палмера, «подсели на любовь».

Глава шестая

КАК БЫЛИ УСТАНОВЛЕНЫ ЗАКОНЫ ЛЮБВИ

Законы подобны паутине, которая губит мелких мух, но не удержит ни ос, ни шершней.

Джонатан Свифт (1667–1745). «Критическое эссе о способностях разума»

Как я говорил, когда ты мал, страх окружает тебя со всех сторон. Ты ребенок в мире взрослых, в мире необъяснимого. Точно так же детство нашей цивилизации проходило в тисках всеобъемлющего страха, ведь мышление и воображение у людей Средневековья были как у детей. Верховная власть принадлежала могущественным феодалам, а тайны необъяснимой, но не прощающей ошибок Природы были раскрыты лишь спустя несколько столетий. Смерть, мрак, адское пламя, проклятие, голод, холод, засухи, потопы, мор, чума, прокаженные, привидения, ведьмы, разбойники, пытки, войны, нехристи, бесы, каждый из семи кругов ада, Бог, первосвященники, короли, графы, маркграфы, князья, герцоги, бароны, лорды и, конечно, стучащиеся в дверь свидетели Иеговы — бояться нужно было всего и каждого.

Для средневекового европейца страх был не просто частью его жизни, он и был самой его жизнью. Именно феодализм породил и утвердил закон страха. Все и каждый подчинялись ему или несли наказание. Люди боялись гнева своего господина, а еще больше — Господа. Ведь похвалой было слово «богобоязненный», а не «боголюбящий». Это был грозный, гневный, мстительный Бог.

Рабов держала в узде не вдохновенная и, увы, призрачная надежда получить награду в загробной жизни, не упорное постоянное стремление в конце концов обрести блаженство и покой за золотыми вратами, там, на пушистых облаках рая. Нет, на тернистой и узкой стезе добродетели их удерживал лишь всеохватный и непреодолимый ужас перед геенной и вечными муками; а инспирировали его попахивающие серой церковники того времени.

18

Полное собрание романтических клише

ШОФЕР ПОСМОТРЕЛ НА ЧАСЫ:

— У вас еще есть пять минут до того, как ваш поезд уйдет. Он стоит прямо вон там, — припарковавшийся у вокзала таксист показывал на арочный проход. Через него виднелись часть платформы и вагоны. Миранда в очередной раз огладила свое единственное платье. По пути она избавилась от блузки, сунув ее в сумочку рядом со мной и благодаря небеса за несчастный случай, в результате которого на ней сегодня оказался ее единственно достойный наряд.

— Сколько? спросила она, поглаживая меня в поисках кошелька.

— За все уплачено.

Миранда выбралась в серый, пропитанный выхлопными газами воздух вокзала Виктории и поспешила на перрон. Подойдя к составу, она разглядела у дальнего вагона Фердинанда и улыбнулась. Он стоял, как наш человек в Гаване, в аккуратном, белом, полотняном, невероятно выглаженном костюме, о чем-то переговариваясь с проводником, у которого было несколько чемоданов от Луи Виттона. В наше время даже проводники путешествуют с шиком.

Фердинанд повернулся, словно почувствовав приближение Миранды, и с улыбкой во все лицо бросился к ней навстречу.

— Миранда, я так счастлив, что вы приехали! — Как будто бы она могла не приехать! — Мне ужасно неудобно, понимаете, я… У меня мало времени, но я очень хотел сказать вам, что я, ну, что я не переставал думать о вас с прошлого вечера.

Немного сумбурно, подумал я, зато как виртуозно исполнено.

Миранда ожидала немного больше бури и натиска. Улыбаясь, она пожала плечами. Она могла бы сказать что-нибудь ироническое, но, кажется, она уже сполна продемонстрировала свое владение этим оружием. Она доказала ему, что соответствует его уровню, и теперь ждала награды за свои усердные труды. Фердинанд дает понять, что отныне они могут стать более искренними и открытыми друг с другом.

Рядом с ними в вагоне зашипела какая-то гидравлика, первый тревожный звонок для всех влюбленных, которые прощаются на железнодорожном вокзале.

— Послушайте, — сказал Фердинанд, серьезно на нее глядя. — Видите ли, мне нужно по делам отправиться в Венецию, — и показал на поезд.

Впервые за все время Миранда взглянула на экспресс. Пульмановские вагоны с золотым декором, проводник в белом кителе, приметы старины на окнах и надпись над ними: «Венеция — Симплон — Восточный экспресс». Если бы вы искали романтический способ попрощаться, этот вы смогли бы отыскать на первых же страницах полного собрания романтических клише. Что, весьма вероятно, Фердинанд и сделал. А вот какого черта кому-то в наше время, в век реактивной авиации, приспичило ехать по делам серьезной коммерции на транспортном аналоге черепахи в чепчике от Шанель, Миранде даже в голову не пришло.

— Вы едете надолго?

— Нет. Но есть одна вещь, о которой я хотел вас спросить, прежде чем уеду.

Миранда про себя удивилась. Что это за вопрос, который не может подождать несколько дней?

— Я хотел спросить вас, — Фердинанд закусил свою нижнюю губу, зачем-то терзая такую красоту, — спросить вас, не поедете ли вы со мной?

Миранда быстро взглянула на поезд и снова на него:

— Вы, наверное, шутите.

— Нет. Никогда не был так серьезен. Я прошу вас поехать со мной.

— Мой обеденный перерыв длится только один час.

— Это самое романтическое место на земле, Миранда, и я хочу, чтобы со мной там были вы.

— Вы сумасшедший, — засмеялась Миранда. — А как же моя работа?

— Не тревожьтесь об этом, просто бросайте все и поехали. — В дальних вагонах несколько дверей захлопнулось, что послужило лишь нагнетанию напряженности.

— Вам легко говорить, но не могу же я взять и уйти с работы.

— Не тревожьтесь об этом, моей компании принадлежит значительная часть активов этого магазина. Я поговорю наверху. Вы вернетесь скоро, никто и опомниться не успеет. Поедемте.

— Это безумие, я ничего с собой не взяла, у меня нет багажа.

— Я собрал для вас багаж, — сказал Фердинанд, указывая на чемоданы от Виттона, которые уже заносили в поезд. — Все самое необходимое.

У меня нет с собой паспорта.

— Без проблем, — Фердинанд жестом фокусника извлек из пиджака красный паспорт и показал ей последнюю страницу. Там была фотография женщины, похожей на Миранду, только симпатичнее, намного симпатичнее, чем она выглядела на фото в собственном паспорте.

— Цинтия из бухгалтерии, — на одном дыхании объяснял Фердинанд. — Похожа на вас и одолжила мне свой паспорт.

— Она одолжила вам свой паспорт? — поразилась Миранда.

— Это ведь только на пару дней.

— Но не могу же я…

— Не ищите причин, чтобы не ехать. Найдите причины, чтобы поехать.

Миранда дрогнула. Такого она не ожидала. Она всегда считала себя легкой на подъем, но как дошло до дела… Локомотив дал гудок, и по платформе пошел кондуктор, закрывая двери вагонов. Фердинанд умоляюще взглянул на нее и взял за руку.

— Я понимаю, что это для вас неожиданность, но за возможности нужно хвататься, Миранда. Иногда редкая возможность вдруг берет и появляется, и нужно уметь ею воспользоваться, потому что она может изменить всю вашу жизнь, а всякое изменение — это хорошо, потому что когда ты больше не можешь меняться, ты мертв. Нужно держаться за жизнь, хвататься за возможности, иначе ведь не живешь… — Кондуктор дошел до их вагона и посмотрел на Миранду. Он держал дверь, не скрывая желания поскорей ее захлопнуть и двинуться дальше вдоль поезда.

Миранда запаниковала. Она вырвала свою руку у Фердинанда.

— Не смейте мне говорить, что мне нужно делать. И не говорите мне, что я не живу. Нечего выдумывать, какая такая у меня жизнь! Да что вы знаете? — Она уже кричала на него. — Вы же ничего не знаете. Я никому ничего не должна. Возможности… нельзя же хвататься за каждую возможность. Я смотрю. Я выбираю. Я пользуюсь теми, которые мне подходят. Дело не в том, чтобы хвататься, а в том, чтобы различать, что хорошо, а что плохо.

Миранда заплакала, и кондуктор так громко прочистил горло, что Фердинанд на него оглянулся. Он вошел в вагон, а кондуктор, захлопнув дверь, двинулся дальше. Хлоп. Хлоп.

Фердинанд опустил окно и высунулся наружу. Миранда подошла и загляделась в его зеленые глаза.

— Очень жаль, — вздохнул он, качая головой. — Очень жаль. Глупая затея. Просто… Просто я в самом деле очень хотел, чтобы вы поехали со мной.

Хлоп.

— Я не могу все сразу бросить, как только бизнесмен, едущий в Венецию по делам, захочет, чтобы я поехала с ним, — сказала Миранда, накрыв ладонью его лежащую на раме окна руку.

Хлоп.

— Но ради чего вы остаетесь? — снова начал Фердинанд. — Что вас здесь держит?

— Ах, да просто вся моя жизнь, — ответила Миранда, уже не стыдясь слез. — У меня жизнь только одна, и, может быть, она не очень-то, но другой у меня нет, и я ею горжусь и горжусь тем, что сама решаю, как ею распоряжаться.

Хлоп.

Фердинанд кивнул, глядя вдоль платформы, словно с трудом удерживался от слез.

— Я понимаю. Правда. — Наступил критический момент. — Наверное, я на работе слишком привык думать, будто бы умею убеждать людей сделать то, к чему они не готовы.

— Что вы хотите сказать?

— Ладно, мне очень жаль, мне не следовало ставить вас в такое трудное положение.

Раздался гудок, и состав вздрогнул, снимаясь с тормозов.

— Может быть, увидимся, когда я вернусь, — сказал Фердинанд.

На первый взгляд, его последняя фраза предполагала, что тогда все будет зависеть от желания Миранды, но сказано это было достаточно двусмысленным тоном, словно он мог думать, что все будет зависеть только от его желания. Миранда вдруг получила повод для беспокойства. Может быть, так и есть. Может быть, она упускает свой последний шанс быть с ним. Еще один гудок, и Фердинанд, высунувшись из окна, поцеловал Миранду. Сладчайший, нежнейший, романтичнейший, ароматнейший поцелуй, который Миранда когда-либо ощущала на своих губах. Она затрепетала, но губы оторвались от нее, и окно поехало вверх. Фердинанд быстро повернулся и исчез в обшитом дубовыми панелями купе.

* * *

Да, я самодовольно ухмылялся в ее сумочке. Да, я смотрел, как дурачок уезжает. Мысленно пожелал ему скатертью дорожки. Нам с вами опять не повезло. Никто ведь не отказывается, когда книга переносит его в мир романтики.

* * *

Барри, отнюдь не случайно, тоже был на вокзале Виктории, хотя точнее было бы сказать, что он витал в облаках. В ту секунду, когда Фердинанд оторвался от Миранды, он на вокзальной стоянке любовно гладил изящные обводы зеленого «бентли», несравненного, высшего объекта своих вожделений. Картинок с этой моделью на стенах отдела доставки висело больше, чем фотографий голых женщин, а таких фотографий там было, конечно, немерено.

— И вы хотите, чтобы я на ней поехал?

— Да, боюсь, что сам я не умею, — сказал Перегноуз.

— Через всю Европу, в Венецию…

— Да, я вам заплачу.

Словно бы сам Господь Бог сошел с облаков, чтобы пожать ему руку и признать: «Слушай, Барри, давно хотел тебе сказать, ты классный парень, без балды, ты мужик что надо».

Перегноуза уже изгрызло множество сомнений по поводу того, чтобы отправляться куда бы то ни было, не говоря уж о длительной автомобильной поездке, с этим достаточно противным, неотесанным парнем, но он перебрал все варианты и позвонил Барри только после того, как убедился, что не знает больше никого, кто умел бы водить машину.

Барри возбуждался все больше.

— Значит так, я буду готов выехать сразу после работы, — сказал он. Он должен вернуться на работу. Он обязан показать Дэйву и прочим фраерам, как выглядит настоящий фраер, который паркует «бентли» модели «Continental GT» на погрузочном дворе.

Питер отдал Барри ключи.

— Как вы считаете, вы сможете подбросить меня до Бонд-стрит?

* * *

Ультра ван Дик оглядел свое купе. Тесновато, но комфортно, учитывая, что это старый поезд. Обшивка из дорогого темного дерева, каждая панель тускло отражает свет под немного другим углом и играет немного другими оттенками. Во всех уголках приютились хитроумные бытовые приспособления эпохи короля Эдуарда, позволяющие сэкономить место и время. Багаж аккуратно разложен, а в ведерке со льдом позвякивает бутылка шампанского. Он подошел к бутылке и взял ее в руки. Несколько капель стекло в ведерко, но лед еще практически не тает. Ярко блеснула смоченная влагой этикетка: Chateu de Rhone Que C’est Ce Q’onc 1978. Немного грубовато, но все-таки впечатляет. Фердинанд удовлетворенно вздохнул — денег сколько хочешь, никаких наемных убийц, никаких бородатых коммунистов, только симпатичная девушка и куча романтики; не задание, а сплошь удовольствие. Снимая с горлышка фольгу, он мысленно поблагодарил Перегноуза, который нечаянно дал толчок этой наиприятнейшей, щедро профинансированной операции. Пробка выскочила с веселым хлопком, и из горлышка хлынула белоснежная пена. Аккуратно и неторопливо Фердинанд стал наполнять два бокала.

— Откуда ты знаешь, ты, самодовольный болван? — раздался позади него голос Миранды.

Он не стал оглядываться, лишь самодовольно улыбнулся. Фердинанд уже больше двух минут знал, что она стоит позади него. Нужно очень много тренироваться, чтобы незаметно подкрасться к такому опытному оперативнику, как Фердинанд. В самом деле, от его чуткого слуха не ускользнуло, что дверь вагона хлопнула через пятнадцать секунд после того, как он отвернулся от окна.

— Я не знал, — ответил он, поворачиваясь к ней с поднятыми бокалами. — Всего лишь надеялся.

Поезд, покачиваясь, набирал скорость, а Миранда улыбалась. Она пожала плечами:

— Ну, я просто оказалась на платформе номер один, и до конца обеденного перерыва мне было нечем заняться, так что я подумала: вот, Венеция, «Восточный экспресс», почему бы и нет? Или сюда, или вернуться к своей печеной картошке и творогу.

— Ты в самом деле очаровательна, — сказал Фердинанд.

* * *

— Вы не знаете, было ли что-нибудь на предмете, которым нанесена ваша рана?

— Это была туфелька.

— Ну да. Вы говорили. Очень острая туфелька.

— Ну да, очень острый каблук очень острой туфельки.

— Так вы считаете, что эта туфелька могла на что-нибудь наступить, прежде чем нанесла вам рану?

— Ну конечно. Я полагаю, что это вполне возможное дело.

— Может быть, какие-то фекалии? Может быть, собачьи?

— Очень может быть. Простите, но ваши настойчивые расспросы меня нервируют. К чему они?

— Да вот, похоже, что рана инфицирована, и, боюсь, это опасно.

— Но вчера вечером рана была обработана антисептиком.

— Разумеется. Но он, видимо, не проник достаточно глубоко.

— Не кажется ли вам, что вы могли бы говорить не так уклончиво? В чем дело?

— Гангрена.

— Гангрена? Но дело было только вчера вечером.

— От этого ваш случай становится только любопытнее.

— Доктор, при всем моем уважении, к черту ваше любопытство, это моя нога, что-то ведь можно сделать?

— Что ж, мы можем ввести вам антибиотик внутривенно, но если он не доберется до инфекции достаточно быстро, возможно, нам придется говорить об ампутации.

— Простите. Мне что-то нехорошо. Не могли бы вы повторить?

— Назначать антибиотики рискованно, потому что они могут не подействовать достаточно быстро, чтобы спасти вашу ногу.

— Вы… да вы устраиваете какой-то медицинский розыгрыш! Я угадал?

— Боюсь, что нет. Единственная альтернатива — оперировать немедленно, чтобы отрезать как можно меньше.

— И… И. И. И как мало можно?

— Палец.

— Палец?

— Или два.

— Или. Или.

— Сестра, десять кубиков адреналина, пациент без сознания, надо его разбудить для анестезиолога.

* * *

Полагаю, вряд ли мне нужно транжирить ваше время, расписывая старинную роскошь и великолепие «Восточного экспресса», громыхающего сейчас по рельсам южных графств. Это классический пример романтического антуража, и мы с вами, уверен, сойдемся во мнении: по представлениям самых широких масс, этот экспресс — одно из лучших мест, если вы хотите произвести впечатление на свой «предмет». Разумеется, именно поэтому Ультра его и выбрал. Впрочем, почему место, прославившееся неслыханно жестокими убийствами, считается романтичным, выше моего понимания. Возможно, теперь, когда я особо выделил линию «Хаммерсмит-Сити», посвятив ей по меньшей мере две главы, она станет излюбленной линией для столичных любителей вздохов под луной.

А может быть, и нет.

В крайнем случае, мне остается только указать на множество других трудов, описывающих «Восточный экспресс», — если вы предпочли бы задержаться на этой теме. Книги, стоявшие бок о бок со мной на пыльных полках в библиотеке Шепердз-Буша. У Агаты Кристи, Грэма Грина и в «Железнодорожном самоучителе шпиона» вы найдете весь «колорит», какой только пожелаете. Что касается меня, я люблю вас и, в отличие от них, не стану морочить вам голову нескончаемыми описаниями, мне и без того есть о чем рассказать, ведь наша история принимает сейчас любопытный оборот.

Пузырьки шампанского задели какие-то легковозбудимые синапсы в мозге Миранды, и она не могла оторвать глаз от чемоданов. Она сгорала от любопытства, от нетерпения узнать, какой багаж придумал для нее Фердинанд. И не успели они проехать Севеноукс[20], как высокопарный, но отнюдь не сухопарый метрдотель, собирающий заказы на ланч, помог Миранде найти весьма удачный предлог.

— Да, раз мы пойдем обедать, мне нужно освежиться.

— Хорошая мысль.

— И, может быть, накинуть на себя что-нибудь более… Более.

— Удобное?

— Ну, я даже не знаю.

Фердинанд добродушно рассмеялся.

— Ты подозреваешь, что мой вкус так же ужасен, как мое умение строить планы. Увидимся в ресторане, — сказал он, поднимаясь и подходя к двери, все еще открытой после усилий метрдотеля через нее протиснуться. — Ну, то есть, если тебе не слишком стыдно будет показаться на публике в этом, — он кивнул на чемоданы.

Дверь закрылась, и Миранда чуть не разорвала кожаные ремни, торопясь вскрыть чемодан. Взгляду ее открылась аккуратно сложенная невзрачная стопка одежды с торчащими наружу этикетками. Ни одной узнаваемой марки, ни одного знаменитого модельера или всемирно известного кутюрье. Первый раунд за Фердинандом, он ее раскусил. Миранда была стопроцентной продавщицей. Она никогда не примеряла на себя платье от кутюр, ни в переносном смысле, ни в прямом. У нее еще сохранилось достаточно юной наивности, чтобы верить, что такая одежда предназначена для другого мира, для женщин по ту сторону прилавка. Как считали они с Мерсией, для женщин, безнадежно несчастных, продавших себя богатым мужьям и находящих хоть какую-то отдушину лишь в сомнительных удовольствиях «магазинной терапии». Миранда достаточно долго практиковалась в покупке одежды на дешевых распродажах, чтобы научиться с первого взгляда распознавать, где фасон и качество, а где барахло. За фирменными этикетками гоняются только те, кто неспособен сам разглядеть качество. Им нужны хотя бы такие гарантии.

Но ни на одной распродаже Миранда не видела ничего подобного черному платью, которое первым попалось ей под руку. Она его расправила. Скроено без швов, а своей бездонной чернотой способно поглощать солнечный свет, пространство и время. Миранда яростно сорвала свое одинокое черное платье, чтобы примерить другое, которое растеклось по ней как застывший водопад из шелка, кажется, с добавкой лайкры. Платье отразилось в зеркале. Не сразу Миранда сообразила, что там отражается также не кто иной, как она сама. Если и существовало идеальное черное платьице, подчеркивающее все ее достоинства и скрывающее все недостатки, это было именно оно. Миранда, поднаторевшая в бессознательном сопротивлении совершенству и всегда проклинавшая себя за то, что не имеет ни одной совершенной черты, смотрела на свое отражение в зеркале стенного шкафа. Платье шло ей идеально, и, может быть, впервые в жизни она подумала, что и сама выглядит «более-менее идеально».

Она прекрасно понимала всю необычность таких мыслей. Куда девалась Миранда с гарантированно низкой самооценкой? Неужели же «магазинная терапия» одного-единственного платьица могла действительно исцелить те сомнения в себе, которые постоянно ее терзали? Озадаченная, но слишком взволнованная, чтобы на этом останавливаться, Миранда проверила макияж и направилась в вагон-ресторан. Но я-то знал ответ, я через все это прошел, сам в то время испытывал то же, мне даже моя обложка казалась прекрасной, когда на нее смотрела Миранда. Невольно начинаешь верить в то, каким видит тебя любимый человек. Миранда сломя голову неслась в самое средоточие своего романа, а я ничего не мог поделать. Никакие мои слова она в своем ослеплении не воспринимала. В конце концов, для нее любовь была точкой опоры и рычагом, переворачивающим мир, смыслом жизни.

Фердинанд подпрыгнул, когда она вошла в вагон-ресторан номер 3674.

— Принцесса, — воскликнул он, — сейчас я жду, пока переоденется одна неряшливая продавщица, но я сочту за честь, если вы тем временем посидите рядом со мной.

Миранде захотелось его пнуть. Еще ей хотелось его расцеловать.

— Чем бы вы предпочли смочить ваши уста? — улыбнулся он, указывая на бар. Закинув обнаженные руки ему на шею, Миранда приблизила свои уста к его влажным губам и крепко его поцеловала. Фердинанд отпрянул, очаровательно при этом покраснев.

— Я имел в виду, что ты будешь пить?

— Я знаю, что ты имел в виду, — ответила Миранда. Она приподняла бровь, но удовольствие ей испортил громоподобный голос с гнусавым американским акцентом, принадлежавший крупному мужчине, который стоял у стойки. В своем белом смокинге с бабочкой, колоритный, как салат пяти тысяч островов, он рьяно выполнял священный гражданский долг любого американца в Европе: заглушить своими речами все прочие звуки. Соответственно, священный гражданский долг любого разговаривающего с громогласным американцем европейца состоит в том, чтобы внести в беседу как можно больше иронии. Несмотря на туго затянутый кушак и благородные седины, американец не в силах был охарактеризовать ситуацию лексически сдержанно.

— Даже не говори мне такого, сосун хренов! — орал он так громко, что его могли бы услышать соотечественники за океаном.

Кондуктор глядел на него с учтивым сожалением:

— Боюсь, сэр, не в моей власти что-либо исправить.

— Я же сказал тебе не говорить. Проклятая страна! Вы застряли в каком-то ледниковом периоде. Я ведь не прошу у тебя, дерьма кусок, ванну, мне нужен всего-навсего гребаный душ.

Полагая, по всей видимости, что подобные выволочки кондуктору нарушают принцип noblesse oblige[21] или хотя бы argent oblige[22], Фердинанд вмешался:

— Этот поезд сконструирован свыше восьмидесяти лет назад, и тогда не было возможности обеспечить такие удобства.

Американец обернулся к Фердинанду:

— Я тебя, пипифакс, спрашивал? Вы меня достали с вашим историческим дерьмом! Почему никто не понимает, что есть элементарные требования гигиены, и одно из них — отмыться от исторического дерьма? Я не собираюсь сидеть на этой куче целых два дня, не мывшись.

— Тогда, пожалуй, вам лучше сойти в Фолкстоне[23].

— Хрена лысого я сойду. Я заплатил две тысячи долларов за билет и надеялся найти здесь элементарные удобства. И не говорите мне, что для них не хватает места. Если бы эти факаные вагоны делали в Америке, сюда бы втиснули душ, который НАСА разработала для наших ракет.

— Осмелюсь заметить, — сказал Фердинанд со всей должной иронией, — эти вагоны построены именно в Америке.

Тесная бабочка напряглась, когда американец сглотнул и был вынужден на мгновенье задуматься.

— Допустим. Но когда? Вот мы не боимся модернизаций. А у вас, хреновых ублюдков, только и есть ваша факаная история, и вы цепляетесь за нее, как за мамкину титьку. У нас в Америке уже есть аэропланы. На поездах давно никто не ездит. И наши поезда идут по нормальному широкому пути, а не по этой поганой узкоколейке. И у нас нормальная металлическая обшивка, а не это злоскрипучее дерево…

Браво, Фердинанд сумел возразить достаточно громко, чтобы его перебить.

— Если вы так настроены, сэр, — отчеканил он, — чего ради вы вообще взяли билет на «Восточный экспресс»?

Американец повернулся в сторону женщины у стойки, приканчивающей уже пятый мартини, худой как соломинка и так обработанной пластическими хирургами, что ее лицо казалось выдутым из этой соломинки пузырем. Он пожал плечами:

— Надеялся, что кто-нибудь убьет заодно и мою жену.

Обед был подан и съеден, сопровождаясь лицезрением графства Кент и друг друга. Если и были милые пустячки, которые можно было бы высказать за обедом, их пришлось отложить до лучших времен, так как Фердинанд и Миранда все равно не имели возможности услышать что-либо, кроме многодецибельного, ушераздирающего потока инвектив по всякому поводу и без повода, включая солнце, которого в проклятом Старом Свете так мало.

Таким образом, любая мысль и сомнение, которые могли бы появиться у Миранды, тонули в шуме, еще не родившись. Только после того как экспресс домчался до Фолкстона и въехал на гигантский, явно не старинный катамаран «Си кэт», а Миранда увидела бескрайние просторы свинцово-серых вод, окружающих ее родной остров, у нее забрезжило первое воспоминание о колючем «реальном мире». Мерсия. Мерсия, наверное, с ума сходит из-за того, что Миранда не вернулась, может быть, тревожится — а вдруг ее выкрал и увез в неизвестном направлении торговец живым товаром? Когда ей в голову пришла еще одна мысль, Миранда озабоченно взглянула на Фердинанда и воскликнула:

— Боже мой! Калибан! Кто же будет кормить Калибана?

Миранда представила себе, как он от голода лезет по прутьям клетки и в конце концов падает от истощения, его острые коготки беспомощно царапают воздух и замирают навеки.

— Не знаешь, здесь есть телефон? — спросила она Фердинанда.

Ультра никак не мог позволить ей бесконтрольно разговаривать с кем бы то ни было. Порывшись в кармане пиджака, он протянул ей свой мобильный телефон. Сквозь шум морских волн Миранда услышала Сашу Роуланд, неофициальную секретаршу Второго этажа, чей демонстрационный подиум «Безопасные роликовые коньки» находился рядом с таксофоном, и попросила позвать Мерсию.

— Миванда, — откликнулась Саша, — где ты? О’Шейник тебя обышкавшя.

— Я на корабле в открытом море. Не могла бы ты позвать Мерсию? — довольно жестоко не стала вдаваться в подробности Миранда.

— Где на ковабве? — поразилась Саша. — Шейчаш пожову Мершию.

Саша любила демонстрировать не только свои «безопасные роликовые коньки», но и то, что не стыдится своей дикции. Не считала себя ущербной из-за своей щербатости, из-за того, что шепелявила, да еще и с присвистом. В конце концов, на ТВ полно развязных дикторов, у которых проблем с дикцией столько же, сколько с диктантами. Непонятно, правда, так ли уж были эффектны эти «фефекты фикции» и возникавшие с их помощью фигуры речи, ведь многие мужчины при виде фигуры Саши и сами начинали присвистывать еще до того, как она откроет рот.

Вам приятно будет услышать, что вся возможная прибыль от этого каламбура жертвуется на дом призрения престарелых шуток имени Джима Дейвисона. Интернат, где эти заслуженные бородачи смогут испустить свой последний смешок и не омрачать своими напоминаниями искрометный современный юмор.

Мерсия подошла к телефону.

— Какая еще Миранда?

— Мерсия, перестань.

— Ах, та самая Миранда, моя подруга, которая испортила мне обеденный перерыв, вышла на часок и больше не вернулась.

— Мне очень жаль. Я говорю, жаль. Я подумала, что ты, наверно, беспокоишься.

— Беспокоюсь? Я? С чего ты взяла? До чего бы я дошла, если бы беспокоилась из-за такой заразы, которая все от меня скрывает, ни слова не рассказывает мне о своей жизни. Сначала это был Пальчик, а теперь какой-то цветочный мальчик по имени Фред.

— Фердинанд.

— Все едино.

— Я собиралась рассказать тебе. Собиралась. Но просто не успела, все случилось так неожиданно.

— Я думаю. Так как давно ты знаешь Фреда?

— Он покупатель, пришел только вчера вечером, перед самым закрытием.

— Покупатель?! — вскричала Мерсия, разъяренная наивностью своей подруги. — Парень приходит купить пачку прокладок сама знаешь для чего! Тебе это не показалось немного странным? И после этого ты с ним исчезаешь? Где бы ты ни была, Миранда, немедленно делай оттуда ноги.

— Я не могу. Послушай, меня пару дней не будет. Ты не покормишь моего Калибана?

— Где ты, дура чертова?

— Я в открытом море.

— Я имею в виду не слова из песни, а на самом деле.

— Где-то на середине Ла-Манша на чертовски огромном корабле. — Тут уж Мерсия просто лишилась дара речи. Последовала долгая пауза, во время которой Миранда ждала, что Мерсия на это скажет. Пауза затянулась, и Миранда решила, что всерьез озадачила подругу. После всех мыслимых скидок на страшное потрясение Миранда осторожно спросила: — Мерсия? Мерсия?

— Кажется, мы вышли из зоны, — сказал Фердинанд, с удовлетворением отметив, что она даже не смогла сообщить, куда направляется. Крапп Маррена сказал «изолировать», и с этого момента надо обеспечить, чтобы любой телефон, до которого она сумеет добраться, не работал.

Вертикаль страсти

Теория заговора

В каком-то смысле можно сказать, что люди верили в сатану больше, чем в Бога, и чаще его вспоминали.

Ведь именно в Средние века в южной части Франции, в вотчине этих «любовных дворов», возникла секта катаров, еретиков, веривших в манихейский дуализм, в то, что сатана и Бог, добро и зло, есть два равных начала, как инь и ян, равно вечных, равных по могуществу и равных в своем бытии. Равных.

Для Церкви, отчаянно укреплявшей свою власть через веру во всемогущего Бога, это было уже слишком. Папа объявил очередной крестовый поход для искоренения новой ереси. Говорят, что перед устроенной в оплоте катаров Нарбоне резней один набожный военачальник спросил понтифика, как при этом отличать еретиков от верных христиан. Ответ Его святейшества был прост: «Режьте всех, Бог разберется, где кто».

Это показывает, на какую жестокость готова была идти Церковь, лишь бы удержать свою власть, основанную на страхе людей перед Богом.

Попросту говоря, в те времена человек жил не благочестивой жизнью для улучшения себя и общества, а богобоязненной жизнью, чтобы не оказаться брошенным «в озеро огненное, горящее серою»[24]. В самом деле, страх дает человеку почти идеальный способ самоидентификации. Легче объяснить, что ты за человек, если указать, чего ты боишься и чем мучаешься, нежели описывать, в чем ты уверен и чему радуешься. Именно поэтому я рассматриваю феодальный строй, где прав не тот, кто прав, а тот, кто сильнее, в качестве одного из главных стимуляторов «негативной мотивации» или, если страх заложен в нас генетически, в качестве одного из главных ее порождений.

Итак, в этом опаленном пламенем страха мире родилась любовь, словно птица феникс из пепла отчаяния.

Почему, должны мы спросить? Почему благородная идея высокой, романтической любви так захватила этих людей, живших в страхе? На первый взгляд может показаться, что эти рабы страха стали бы гораздо счастливее, если бы сначала привели в порядок свою жизнь. Но точно так же, как рай был для них лишь упованием, смутной мечтой о грядущем, недостижимой при жизни, найти свою идеальную любовь было для них целью духовной.

Даже в наше время, когда кажется, что любовь приходит достаточно легко, нам, если мы будем честны, придется признать, что по-настоящему прочная любовь — это все-таки мечта, она невозможна, потому что наше сердце переменчиво. Любовь все время в метаморфозах, постоянно переходит в новое качество, для тех, кто гонится за ней, она всегда остается вне пределов досягаемости. Любовь меняет свои одеяния быстрее, чем стриптизерки на Аляске, ведь чужая душа — потемки, и то, что сегодня в нашей любви неоспоримая истина, завтра будет ложью. Именно поэтому любовь не поддается определению; за исключением баллистических ракет любовь — это самая высокая движущаяся цель.

И поэтому с самого начала все средневековые истории о любви — о Тристане и Изольде, Ланселоте и Гиневере — были трагическими; как недоступны Небеса, так недостижима прочная любовь.

Фигура 1. Правила из De Arte Honesti Amandi.

1) Пребывание в браке никого не может освобождать от любви.

2) Не испытывающий ревности не способен на любовь.

3) Никто не может любить двух человек одновременно.

4) Любовь всегда либо разгорается, либо угасает.

5) Что бы влюбленный ни взял без разрешения, не имеет ценности.

6) Юноши не влюбляются, пока полностью не возмужают.

7) Период траура после смерти любимого составляет два года.

8) От любви не должно удерживать ничто, кроме смерти.

9) Никто не может любить, пока не очарован красноречием любви.

10) Любовь — это высылка из царства корысти.

11) Негоже любить того, с кем было бы стыдно вступить в брак.

12) Истинно влюбленный не жаждет страстных объятий ни с кем, кроме предмета своей страсти.

13) Любовь, ставшая известной всем, редко бывает долгой.

19

Стандартная униформа для святых

В ЧЕМ ДЕЛО? ВАС ЧТО-ТО БЕСПОКОИТ? ИНОГДА Я НЕ МОГУ понять вас. Вы всегда так молчаливы. Я знаю, что все говорю и говорю о себе и о ней, но я ведь и о вас не забываю. Я целиком и полностью там, в этой истории, но я и здесь тоже, здесь, с вами. Я понимаю, что меня отвергли, и, в сущности, на этом история должна была бы кончиться, я имею в виду, теперь мы с вами, вдвоем, и все в порядке. Нам открыты все пути. Но не забывайте о неизбежности путешествия Миранды.

Миранда так безоговорочно увлеклась такой очевидной ложью, исполнением своей мечты о своей судьбе. Но что бы вы на моем месте сделали? Допустим, вы увидели, что ваш любимый человек лезет прямо в пасть льва, но на арене нет ни одной раскрашенной тумбочки и нет кнута, чтобы щелкнуть им. Вы видите, что лев пока не сжал челюсти, что надежда еще есть. И пока сохранялась хоть какая-то неопределенность относительно дальнейшей участи Миранды, у меня теплился огонек надежды. Может быть, это было зря. Может быть, это окажется роковым для наших отношений, но вы, по крайней мере, будете знать, что я умею верить, когда все остальные уже потеряли последнюю надежду и разошлись по домам. Постараюсь теперь спокойно дорассказать историю, предоставив вам самим судить о ней. Надо мне избавляться от этой дурной привычки — потребности контролировать ситуацию, от стремления повлиять на ваше мнение. Я должен верить, что вы сами поймете, какова правда, и не возненавидите меня за это. Я вам доверяю.

* * *

— Все, с меня хватит, — сердито заявила Мерсия. Услышав только, как Миранда сказала «где-то», прежде чем «Си кэт» зарылся в волну, из которой выскользнул уже в континентальной зоне приема. Мерсия же рассудила, что во всем виноват появившийся у подруги отвратный обычай секретничать.

— Прекрасно, если тебе нравится быть уклончивой и таинственной, пусть так, но не надо тратить на это мое время, меня на это не возьмешь. Наверняка это один из твоих тупых журналов, ты где-то вычитала, что мужчинам нравятся женщины с налетом таинственности. В общем, к черту, я твоя подруга, но если ты ничего не хочешь мне рассказывать, тебе придется поискать себе другую дуру. По-моему, это был легкий заскок, что мы собирались снова стать подругами. Ранда, пока тебе не хватает совести честно рассказать мне, что происходит, и обращаться со мной, как с подругой, я не намерена с тобой разговаривать.

Мерсия с такой силой бросила трубку, что десятипенсовая монета испуганно вывалилась в лоток возврата. Мерсия ждала у телефона, когда Миранда снова позвонит и извинится. Саша, слышавшая весь разговор, попыталась ее утешить:

— Конечно, она твоя подвуга. Пвавда. Ховошая, ховошая подвуга.

Мерсия подумала, что легко бы обошлась без ее шочувштвия. Почему телефон не звонит? Что случилось с Мирандой? Безусловно, она не могла просто так исчезнуть.

— Когда на телефон шмотвят, он не жвонит, — сказала Саша филошофичешки.

Телефон зазвонил, и Саша вернулась к своему подиуму с растерянным видом. Мерсия схватила трубку.

— Вот молодец! Я знала, что ты не можешь просто так исчезнуть. Ты же знаешь, что я тебя люблю.

— Все это как-то неожиданно, — ответил Флирт.

— Опять вы. Давайте побыстрее, я жду звонка от Миранды.

— Я все еще в больнице.

— Понятно. И что? — Мерсия считала, что давно уже выполнила и перевыполнила все обязанности перед Флиртом — да могут ли у нее вообще быть обязанности по отношению к мужчине? — доставив его в больницу. Она надеялась, что отделалась от него, продиктовав ему в ответ на просьбу дать телефон номер таксофона на Втором этаже. Флирт стал причиной ее размолвки с Мирандой, и ее совершенно не интересовало, что он скажет.

— Чего вы ждете? Визита милосердия?

— Погодите. По-моему, вы только что сказали, что меня любите.

— Мечтать не вредно.

— Ладно, я звоню, потому что доктор хотела узнать, не было ли какой-то грязи на оружии, которым вы проткнули мою ступню.

— Да о чем вы? Не протыкала я вам ступню никаким оружием.

— Ну да, именно это я им и твержу, но они считают, что предмет, причинивший такую травму, нужно классифицировать как оружие. Я называю это просто каблуком.

— И я это сделала, я?!

— Они просто хотят узнать, может, вы наступили на собачью какашку перед тем, как наступить мне на ногу.

— Думаю, это могло быть.

— Им очень нужно получить образец, если у вас на каблуке что-нибудь осталось.

— Это еще зачем? — тихо спросила Мерсия.

— Зачем? — сказал Флирт уже немного раздраженно. — Всего лишь затем, что это одна из самых опасных инфекций, с которой они когда-либо сталкивались. Всего лишь затем, что меньше чем через двенадцать часов у меня начнется гангрена, и они собираются оттяпать мне полноги. Вот зачем. — И спокойнее добавил: — Раз уж вы спросили.

— И все это сделала я?

— Не нарочно.

Повесив трубку, Мерсия застыла в полном ошеломлении, разглядывая вдруг закачавшийся Второй этаж. Случись такое в конце их взаимоотношений, это было бы другое дело. Она бы даже гордилась, что сумела так чудесно отомстить. Но Флирта она едва знала. Мерсия попыталась найти повод для удовлетворенного торжества, но не смогла убедить себя, что он действительно был виноват, обманув Миранду. И в любом случае гангрены это не заслуживало. У Мерсии появилось крайне для нее необычное и неприятное чувство, которое, не будучи ни католичкой, ни иудейкой и даже не принадлежа к гонимым меньшинствам, она никак не могла распознать. Это было чувство вины.

Мерсии это чувство совсем не понравилось, и дело выглядело так, что от него не отделаться, пока она не сможет полностью оправдать ранение Флирта. Здесь возможно только одно: должны существовать причина и следствие. Или, в данном случае, следствие и причина. Она решила вступить с Флиртом в определенные отношения, чтобы оправдать ту месть ему, которую уже свершила.

* * *

Мимо Миранды и Фердинанда уже величественно проплывали желтые и зеленые холмы французской земли за Булонью, когда Питер Перегноуз, готовый к отъезду, еще только ждал у своего дома Барри на шпионском «бентли». Питер аккуратно упаковал небольшой баул и надел ярко-синий костюм с красно-желтым галстуком; он полагал, что такая одежда поможет ему не привлекать внимания в Венеции, смешаться с венецианцами. Поскольку в Венеции он никогда не бывал и ни одного венецианца вживую не видел, его представления о городе и его жителях были несколько однобокими. Они сформировались исключительно по бесчисленным иллюстрированным монографиям о венецианских художниках. А почти в каждой из них стандартная униформа для святых, Мадонны, покровителей, заступников и так далее была окрашена в синие, красные и золотисто-желтые тона. Питер рассудил, что покрой одежд мог за долгие годы измениться, но традиционные любимые цвета, скорее всего, остались прежними. Итак, он стоял на мостовой в наряде, в котором хорошо бы выступать на эстраде ночного клуба с сальными шуточками, и недоумевал, куда подевался Барри.

Перегноуз знал, как важен во время «задания» запасной транспорт, и был горд, что впервые участвует в деле, но сомневался — действительно ли ему нужно ехать туда на машине? Он подумал о перспективе провести следующие двадцать четыре часа в тесном общении с этим ужасным юношей, который едва мог связать пару слов и имел сомнительные гигиенические навыки. Питер испытывал ужас, типичный для тех, кто лишь недавно выбился в средний класс и еще не знает, как трудно, раз туда попав, оттуда выйти; ужас общения с пролетариатом. Но сочетание Барри и машины ввергало в просто невыразимый трепет. Питер живо вспомнил, сколько ненависти вызывали у него машины. В памяти всплыли детские воспоминания о заключении в темной, душной, тошнотворно раскачивающейся тюрьме. Перед мысленным взором поплыли картинки такие яркие и такие страшные, что Питер готов был вернуться домой, признавшись наконец себе самому, что все это было одной большой ошибкой, что он не рожден стать настоящим шпионом, но тут где-то вдалеке послышался грохот барабанов. Барабаны стремительно приближались, а Питер крутил головой в обе стороны улицы. В облаке дыма возник «бентли», с визгом проходя поворот на ручном тормозе. Затем машина промчалась по улице и застыла перед домом Питера, оставив на мостовой столько резины, сколько не найти даже в старой говядине. Ритмичная музыка звучала теперь оглушительно. Затем стекло со стороны пассажирского сиденья опустилось, и звуковая волна едва не сбила Перегноуза с ног.

В окошко выглянул Барри:

— Садитесь же, я думал, вы спешите.

— Не могли бы вы на минутку это приглушить, — заорал Питер. Барри с готовностью подчинился, и Питеру удалось настолько собраться с мыслями, чтобы не забыть поставить свой баул в багажник. Затем он вскарабкался на пассажирское сиденье с утонченностью и изяществом тех пенсионеров, которым больше нечем заняться, как только весь день доводить шоферов автобусов. — Что это было? — спросил Питер, усевшись, устроившись и застегнувшись ремнем.

— Где?

— Этот шум в машине.

Барри нажал кнопку на щитке, и выехал маленький блестящий диск с этикеткой «Кислотная рейв-транспортация».

Питер содрогнулся. Он понял, что должен сразу же уточнить, кто здесь главный.

— Так вот, я хочу, чтобы вы вели машину внимательно и осторожно, — сказал он. — Думаю, нужно вас предупредить, что я не слишком хорошо переношу автомобильные поездки. Я чрезвычайно подвержен морской болезни и буду весьма признателен, если вы поедете аккуратно, заботясь о моем состоянии.

— Само собой, я об этом позабочусь, — сказал Барри, снова втолкнув компакт-диск в плеер, до скрипа вывернув колеса и отпустив ручной тормоз так неожиданно, что машина рванулась вперед с ускорением, от которого Питер едва не проглотил свои зубные протезы.

* * *

В ночной темноте Парижа, в серпантине его железнодорожных путей, «Восточный экспресс» двигался с восточной экспрессивностью. Цепочка желтых огней разворачивалась в ночи на восток. По сторонам колеи трава и кусты на мгновенье освещались янтарно-желтыми вспышками, чтобы снова исчезнуть во мраке за проходящим поездом. На рельсах он постукивал так же ритмично и уверенно, как бьется счастливое сердце, а в вагоне-ресторане номер 4141 Миранда и Фердинанд невнимательно смотрели на свой ужин, делая лишь чисто символические попытки что-нибудь съесть. Время от времени они бросали взгляды за окно, но там было так темно, что они могли увидеть лишь свое отражение.

— До чего же противно, — сказала Миранда, подталкивая картофелину к краю тарелки, — есть перед зеркалом.

Фердинанд улыбнулся:

— Верно. Смотреть, как другие едят, уже достаточно тяжело. Такая печальная необходимость. Никто не умеет делать это красиво. Но потом увидеть, что и сам делаешь это не лучше, вдвойне неприятно. Наверно, поэтому в этикете больше правил о поведении за столом, чем обо всем остальном.

— По-моему, именно поэтому в «Макдоналдсах» так много зеркал. Заманить, а потом побыстрее спровадить.

Фердинанд кивнул:

— А чтобы мало не показалось, еще и яркое освещение. — Он нечаянно допустил нестыковочку в легенде своего «персонажа».

Миранда только рассмеялась:

— Так ты бывал там, обманщик. «Что такое „Счастливый обед“?» — передразнила она насмешливо… увы, у нас нет специального шрифта для иронии, поэтому ограничимся кавычками.

Фердинанд тоже засмеялся, немного нервно, что мог так проколоться. Впрочем, это хорошо, что они посмеялись. Толика комизма его «персонажу» не повредит. Несколько ошибок и ляпов. Но лучше, если они с этих пор будут запланированными.

— Я думала, мы больше никем не притворяемся, — сказала она. Фердинанд замотал головой и стал тыкать вилкой в тарелку. Он подумал, что должен был проголодаться, но, видимо, волнение из-за усилий изображать «персонаж» отбило аппетит. Утрата аппетита — классический признак влюбленности, и он сполна этим воспользуется. Пришло время — если такое вообще возможно — для искренности или хотя бы для чертовски хорошей ее имитации.

— Знаешь. Когда я впервые увидел тебя. В магазине. Ты вращала над головой одну из этих своих штук и выглядела такой… — он умолк.

Из продолжений Миранде приходило в голову только «чувырлой» или «идиоткой», поэтому вариант Фердинанда стал для нее сюрпризом.

— Красивой. — Миранда начала краснеть. — Даже не знаю, как тебе сказать. Я сразу. Сразу понял, что должен увидеть тебя еще раз. Будто смотришь в тоннель и видишь вдали свет, к которому тянулся. Словно я вдруг увидел свое будущее и понял, что так и должно быть. Боже, это звучит так самоуверенно.

Миранда отрицательно покачала головой.

— Если бы за час до того мне кто-нибудь сказал, что я могу испытывать такие чувства, я бы принял его за сумасшедшего. Я никогда не верил в любовь с первого взгляда и тому подобное.

— Любовь, — сглотнула Миранда, поглощая все, что говорил Фердинанд, вместо ужина.

— Но когда я увидел тебя. Меня ударило. Как грузовиком сшибло. Я не знаю, что сказать. Я просто. Очень хочу быть с тобой. — Он пару раз взглянул на нее, а потом быстро отвернулся к окну и стал смотреть на ее отражение.

Он высказал все то, для чего она не могла найти слов. Она накрыла его руку своей ладонью, и он повернулся к ней.

* * *

В тех книгах, которые старше меня, то, что делал Фердинанд, традиционно называлось «любовная близость». Всякий раз, когда мужчина раскрывал душу — искренне или притворно — женщине и говорил с ней о любви, между ними возникала «любовная близость». Естественно, скоро это выражение стало ироническим названием для благополучной реализации этих чувств и, становясь все популярней, в конце концов превратилось в вежливое обозначение секса. И все же мы до сих пор ощущаем неточность такой подмены. Спросите любого старше двадцати, и он согласится, что существует огромная разница между сексом и любовной близостью. Но Фердинанд в самом деле вступал с ней в любовную близость. В отличие от Миранды, он знал, что влюбленность не возникает сама собою, как стихийное чувство, и что посвященные выбирают, испытывать его или нет.

Почему он так считал? Потому что прочел меня, вот почему. Точнее, одного из моих уничтоженных братьев, как я буду называть их, да покоятся они с миром. То есть узнал больше, чем Миранда. С убежденной верой в себя, возможной только у таких наглецов, Фердинанд пытался выстроить «любовь», как строят карточный домик, аккуратно укладывая элементы конструкции друг на друга. Сначала он был хвастливым, потом неловким, потом ранимым и трогательным, потом убедительным, потом восторженным, потом надежным, потом преклонялся перед нею, потом упрочил завоевания, потом открывал перспективы. Часть списка он, ублюдок, украл у меня. Воспользовался моими же доктринами, чтобы комфортно сойтись с моей любовью. Но карточный домик — конструкция неустойчивая: чем выше его возводишь, тем больше риска, что он рухнет тебе же на голову. А любовь — опасное оружие (если позволите так беззастенчиво смешивать метафоры), она может ударить рикошетом. И все же Фердинанд так твердо верил в себя, что ему казалось сущим пустяком заразить этой верой и Миранду. Если бы он только потрудился внимательней взглянуть на Миранду, вместо того чтобы увлеченно «конструировать чувство», он мог бы заметить, что уже завоевал ее сердце, и все его дальнейшие усилия лишь снова и снова ввергали ее в трепет.

К моменту, когда они остановились в коридоре у своих смежных купе, находившихся, как они проверили, на другом конце поезда от сварливого американца, Миранда словно зачарованная тонула в колдовском дурмане. Первым было ее купе, она вошла, а Фердинанд остановился на пороге. Фердинанд снова начал запинаться — верный признак, что прирожденный англичанин стремится к любовной близости.

— Если все это выглядит чересчур поспешным, то я понимаю… Если ты осторожничаешь…

И тут…

— А, к черту! — воскликнул Фердинанд с неожиданной горячностью и поцеловал ее. И в этом тоже была новизна, в этом долгом, ласковом, тихом, безмятежном поцелуе, и ритмичные сотрясения бегущего поезда примешивались к ритмичному биению их сердец, пока все они не стали частью какой-то огромной пульсирующей машины. С закрытыми глазами Миранда проваливалась в бездну. А потом Фердинанд исчез. Что он, похоже, умел делать в совершенстве. Миранда скользнула в свое купе; не включая свет, легла на кровать и лежала, прислушиваясь в темноте.

* * *

Как ни удивительно, Барри повел себя безупречно, когда французские таможенники выбрали их машину для тщательной проверки. Ни разу не потянулся он к своей заднице и не сделал ни одного подозрительного телодвижения, пока люди в форме обнюхивали пепельницы и удивлялись отсутствию у него багажа. Перегноуз же смотрел на них с известной нервозностью, что лишь продлило их поиски, так как при каждом их новом задумчивом взгляде Питер становился все бледнее. После вчерашнего он охладел к оружию и не взял с собой пистолетов, но боялся, что упустил из виду что-нибудь, что сразу раскроет истинные цели его поездки.

— Какова цель вашего визита, мсье? Бизнес или развлечения? — до чего же неудобный вопрос. Перегноуз не хотел отвечать, что бизнес, потому что они могли спросить, какой именно бизнес, а он был уверен, что шпионаж в их стране не приветствуется, однако все эти часы тошнотворной езды с побелевшими от напряженной хватки костяшками пальцев развлечением тоже не назовешь.

— Развлечения, — солгал Питер.

В конечном счете та самая странность, которая и сделала их подозрительными в общем потоке — кричаще синий костюм Перегноуза, — решила вопрос для низенького пухлого таможенника. Поездка в самом деле для развлечений, этот британец — явно en anglais «артист». Разглаживая свои неизбежные французские усики, таможенник посмотрел на слишком рано возмужавшего Барри. Существует только одно объяснение столь необычной дружбы, заключил он, парень для месье — возможность le commerce rugueux[25]. Но это еще не отменяет служебной обязанности стараться предотвращать преступления.

— Можно вас на пару слов? — сказал он, отводя Перегноуза в сторонку. — У нас страна терпимости, — шептал он, — вы не встретите здесь предвзятого отношения к passion anglaise[26], но я должен вас предупредить, что ваш друг выглядит… ну, мсье, я насмотрелся, как подобные животные котлету делают из респектабельных людей вроде вас, и это в первую же ночь любви.

Перегноуз только из последней фразы понял, о чем речь, и громко ответил:

— Сэр, меня возмущают ваши намеки!

Таможенник пожал плечами и ушел. Слишком часто он все это видел.

Перегноуз был даже рад снова оказаться в пути. Особенно радовало то, что за это время спустилась темнота. Она скрадывала ощущение, что он на бешеной скорости мчится по автостраде смерти; теперь езда была больше похожа на видеоигру со вспыхивающими и стремительно уносящимися назад огнями. То и дело ему приходилось опускать боковое стекло и платить дорожный сбор, зато Барри, сам утомившись от своего компакт-диска, целиком сосредоточился на дороге.

— И какие там дороги? — спросил Барри, стараясь выглядеть профессионалом.

— Дороги? — переспросил Питер. — Где?

— В Венеции.

— В Венеции? — опять не понял Перегноуз. — В Венеции нет дорог.

— Что вы имеете в виду?

— Там нет дорог. Нет машин.

— А на чем же они ездят?

— Плавают на лодках. Там полно воды.

Барри в жизни ничего более чудовищного не слышал.

— Что, совсем нет машин?

— Ни одной.

Некоторое время Барри сидел молча и думал.

— Так зачем же вам нужен шофер, если в этом чертовом городе машине не проехать?

К этому времени у Перегноуза накопилось раздражение на Барри, тем более после инцидента с таможенником.

— Я не просил вас задавать вопросы. Я просил вас вести машину. Мы должны попасть в Венецию, и больше мне вам нечего сказать.

Барри решил прибавить газу и перестроиться в скоростной ряд, чтобы из головы выветрились досадные мысли. Сразу пришлось мигать фарами и сигналить, и лишь после нескольких повторов Барри сообразил, что попал, наоборот, в медленный ряд, потому что здесь все ездят по неправильной стороне дороги. Барри перестал терроризировать «рено-4», блокировавший, как он думал, скоростную полосу, и вернулся к осевой.

— И, пожалуйста, чуть-чуть помедленней, — несколько нервно сказал Перегноуз.

— Я думал, мы напарники, — сказал Барри. — Думал, мы вместе в этом деле.

— Вы хоть имеете представление, что такое «это дело»? — спросил Перегноуз. — Хоть что-нибудь знаете о том, что мы делаем?

Барри помотал головой.

— И так будет и дальше, — тоном удовлетворенного превосходства сказал Перегноуз. — Не знаю, с чего вы взяли, что мы «напарники», — на последнем слове он так утрированно воспроизвел произношение Барри, что даже Барри заметил. А он уже устал рулить, и еще больше ему надоели начальственные выволочки. Забыв, что Перегноуз — человек опасный, носящий оружие, Барри внезапно свернул на обочину и яростно затормозил. Перегноуз чуть не задохнулся в мертвой хватке своего ремня безопасности и тяжело дышал, потирая грудь.

— Издеваешься, сука? — сказал Барри со всей возможной угрозой.

Перегноуз ловил ртом воздух.

— Я сказал, ты надо мной издеваешься?

Задыхающийся Перегноуз нечаянно кивнул.

— А-а, — сказал Барри, никогда не слышавший прямого ответа на этот вопрос, в крайнем случае уклончивое отрицание. А этот-то действительно из крутых. — Ладно. Достали меня ваши гадские понукания. Если не хотите сказать, что я тоже участвую в деле, прекрасно можете доехать сами. — Он вышел из машины, хлопнув дверцей, и зашагал по запасной полосе.

Перегноуз с ужасом посмотрел на рулевое колесо. Он выскочил из машины через свою дверцу, ни сном ни духом не ведая, что запасная полоса автострады — одно из самых опасных мест на Земле. Он побежал вслед за Барри и оказался совершенно не готов к той ураганной силе, с которой проносящиеся мимо грузовики обдавали его вихревыми потоками воздуха, отчего он болтался на ходу, словно бумажный мешок.

— Барри! Барри! — кричал он сквозь ужасающий вой и гул, пока не покатился по дороге, сбитый с ног очередным шквалом. Обернувшись, Барри увидел, что Перегноуза занесло на полосу, где стремительно увеличивались, приближаясь, яркие фары автопоезда. Барри побежал назад и схватил Перегноуза за ногу, вытащив тело из-под надвигающихся прямо на него по меньшей мере шестнадцати колес тридцатидвухколесного гиганта.

— Извините меня, извините, — хныкал Перегноуз в ухо Барри, который сел на дорогу, обхватив руками голову. Барри вдруг подумал, что этому коротышке нужна его опека. Он ужасно неуклюжий и думает, что до хрена крутой, но на самом деле он из тех криминальных талантов, которые просто беспомощны в реальной жизни. Он нуждается в помощи и заботе. Назначив себя нянькой, Барри почувствовал себя значительным и нужным, зауважал себя и с этих пор связывал самоуважение с обществом Перегноуза, где-то в глубине своей малоразвитой души уже зная, что им двоим предстоит еще долгий совместный путь.

* * *

И вот что любопытно. Появившиеся у Барри странные своей новизной ощущения не так уж разительно отличались от ощущений Миранды. Оба они внезапно бросили работу, чтобы последовать зову сердца. Оба оказались в незнакомой обстановке, вне привычных ограничений повседневности, вне рамок тех правил, которые в нормальной жизни бессознательно соблюдали. Встав с койки и подкравшись к смежной двери, Миранда взялась за ручку, а голова ее шла кругом, и все кругом было как во сне. Она получила все, о чем мечтала. Симпатичного незнакомца в ночном поезде до станции «Романтика-главная». Воплощение всего, что успела навоображать за эти годы, с вздымающейся грудью сидя над своими романами и думая о далеких холодных героях. Она нажала на ручку. Дверь поддалась, и Миранда на цыпочках вошла в темное купе Фердинанда. Во сне он глубоко дышал в такт поезду. Глядя на его темный силуэт, Миранда чувствовала его запах. Ей хотелось забраться к нему, просто прижаться и лежать рядом. Но что бывает, когда мечты становятся реальностью, фантазии обретают плоть? Разве романтика, тайна, идеальная красота не умирают? И Он оказывается убогим смертным. У Миранды опять закружилась голова в трясущемся по рельсам поезде. Может быть, ей лучше держаться от Фердинанда подальше, сохранить мечту. Миранда вдруг почувствовала такую дурноту от волнения и своей нерешительности, что вцепилась в шкафчик около двери. Голова, будто воздушный шар, всплывала куда-то вверх, тянула шею. Миранда испугалась, что еще один шаг — и она потеряет все, что у нее есть, потеряет самое себя. Она ощутила знакомую дрожащую пустоту в желудке, поняла, что сейчас ее вырвет. Миранда бросилась назад в свое купе и ухитрилась найти раковину, прежде чем извергла непереваренные остатки «высокой кухни» «Восточного экспресса». Собралась было с силами, но была сражена еще одним приступом. Из-за охватившей все мышцы слабости она пошатывалась. Миранда решила немного полежать, перед тем как опять метнуться к раковине. И вот так, лежащую с закрытыми глазами на полу у раковины, ее убаюкала ритмичная качка поезда.

* * *

Мгновенно проснувшись, как только она почти неслышно повернула дверную ручку, Ультра незаметно напрягся всем телом. Будь это другое задание, с другим объектом, он бы холодно рассчитывал, сколько времени понадобится, чтобы выхватить из-под подушки пистолет и какая траектория стрельбы будет наиболее эффективной. Но здесь был не вражеский агент, а самая обычная девушка, и все, что от нее требовалось, — влюбиться в него. Он улыбнулся сам себе. Легко, подумал он.

Ультра наполовину ждал ее прихода. Он лежал, наблюдая за ней через вуаль неплотно сомкнутых ресниц, а когда она кинулась назад к себе и послышался характерный звук плюхающейся в раковину жижи, подкрался к двери. Пока он просачивался через открытую дверь и заглядывал в ее купе, она уже уснула на полу, на щеке у нее поблескивал кусок картофелины. Ультра взял одеяло, накрыл Миранду и взял на руки. Ей было холодно, и она бессознательно, инстинктивно прижалась к нему. Легко; считай, дело сделано, подумал он, укладывая ее на кровать. Лег рядом и снова погрузился в полудрему, так хорошо знакомую шпионам и родителям новорожденных.

* * *

Перегноуз тоже уступил домогательствам сна, несмотря на все автомобильные ужасы. Нескончаемая вереница монотонно набегающих огней усыпила его, ввергла в гипнотическое оцепенение, и глаза у него закрылись. К несчастью, не только у него, но и у Барри. Через пару минут оба они крепко спали, головы их раскачивались, а «бентли» мчался по автостраде со скоростью полтораста километров в час.

Вертикаль страсти

Теория заговора

14) Легко завоеванная любовь мало чего стоит; трудности в завоевании делают ее драгоценной.

15) Каждый влюбленный регулярно бледнеет в присутствии предмета страсти.

16) От внезапно пойманного взгляда предмета любви сердце влюбленного трепещет.

17) Новая любовь вытесняет старую.

18) Только добронравие делает человека достойным любви.

19) Если любовь слабеет, она скоро угаснет и редко возобновляется.

20) В любви человек всегда чего-то страшится.

21) От непритворной ревности любовь всегда усиливается.

22) Когда влюбленный испытывает подозрения, его ревность и любовь усиливаются.

23) Тот, кого мучают мысли о любви, мало ест и плохо спит.

24) Все, что делает влюбленный, приводит его к мыслям о предмете страсти.

25) По-настоящему влюбленный ничто не считает хорошим, кроме того, что могло бы понравиться любимой.

26) Любовь ни в чем не может отказать любви.

27) Для любовника не бывает слишком много утех с любимой.

28) Ничтожный повод дает влюбленному пищу для подозрений.

29) Мужчина, обуреваемый чрезмерной похотью, обычно не любит.

30) Влюбленного постоянно, беспрерывно преследует образ его любимой.

31) Ничто не запрещает женщине быть любимой двумя мужчинами, или мужчине быть любимым двумя женщинами.

Например, среди изобретавших романтическую любовь трубадуров был поэт Андрей Капеллан. Это он написал в 1186 году De Arte Honesti Amandi, «Искусство честной любви», сборник правил для влюбленных, который заказала ему графиня Мария де Шампань.

Позвольте обратить ваше внимание на фиг. 1, перечень 31 свойства истинной любви, составленный Капелланом. Придворные дамы с интересом изучали этот перечень, чтобы удостовериться, что их представления о любви с ним совпадают. По-моему, в женских журналах до сих пор принято публиковать подобные перечни, в которых читательницам предлагают отметить по пунктам, с чем они согласны или не согласны, и определить, «любовь» у них или «морковь». Я определенно уверен, что и спустя восемь столетий многие из нас прокомментировали бы словами «да, как верно!» почти все правила Капеллана.

Давайте, однако, отметим, сколько упоминаний о переживаниях, страданиях, муках неизбежно появляется в этом описании воплощенной «любви»:

16) От внезапно пойманного взгляда предмета любви сердце влюбленного трепещет.

20) В любви человек всегда чего-то страшится.

23) Тот, кого мучают мысли о любви, мало ест и плохо спит.

Не вызывает, таким образом, удивления, что любви следует бояться. С самого начала Капеллан не сомневался, что эта самая «любовь» во многом мучительна Он написал: «Любовь есть неизбежное грядущее страдание».

Это не слишком отличается от современного определения любви у Амброза Бирса: «Любовь — болезнь, которая излечивается в браке». Но почему так много неприятного оказалось заложено в строение любви уже тогда, при самом ее рождении? Почему, вынужден снова и снова спрашивать я, страх и любовь оказались так тесно связаны?

Вспомним, что эти хорошенькие, похотливые, самоуверенные юноши и очаровательные, но угнетенные и фрустрированные юные дамы говорили, писали и пели о всевозможных ритуалах и правилах, которые они установили в связи с фундаментальной генетической потребностью спариваться, то есть похотью. Однако все они были рабами страха, страха перед наказанием со стороны своего генетически ревнивого господина, своего феодала; поэтому они отчаялись удовлетворить свои половые потребности.

Создав особую культуру поведения в сфере сексуальных желаний, но все же не имея возможности выполнить свое генетическое предназначение, эти изобретательные молодые люди сумели отделить похоть от полового акта. По аналогии с разграничением усталости и сна, голода и еды они отделили желание от действия примерно так же, как за тысячу с лишним лет до них Платон разделял похоть и вожделение божественного.

20

Тело стриптизерки-«экзот»

— ДЕЙСТВИТЕЛЬНО, ПОКА МЫ БЫЛИ ОБЕЗЬЯНАМИ, ОНИ нам были нужны. Но с тех пор они становились все меньше и меньше, и последние несколько миллионов лет оставались практически бесполезными. Разве вы смогли бы пошевелить ими по отдельности? Если взять конкретно любой из них, разве он нужен для чего-то особенного? Это генетическая аномалия, пережиток, рудимент, они — как соски у мужчин. Нам следовало бы избавиться от них тысячу поколений назад, а теперь всем нам нужен только большой, для поддержания равновесия. Так что смотрите на все с этой точки зрения, вы — новатор, первопроходец, вы во главе прогресса человечества, вы первый в генетической ветви, эволюция которой займет, быть может, миллионы лет. Вы Галилей будущих прямоходящих, намного опередивший свое время.

— Но это были мои пальцы. Они мне так нравились. — Флирт скорбно посмотрел на свою забинтованную ногу; в голове шумело. Он не мог разобрать, ужас ли это из-за потери пальцев или последствия общего наркоза.

Доктор Скудодер прикрыла его ноги одеялом.

— Мы оперировали сегодня после полуночи, прошло всего несколько часов, и вы должны еще чувствовать себя как в угаре. Немного дезориентированным. Постарайтесь об этом не думать и чуть-чуть поспать.

— Постараться об этом не думать?! Что у меня полноги не хватает? И что мне прикажете делать? Считать овец?

— Вы потеряли только три пальца.

— Я их не терял. Это вы их отрезали. Я требую их назад.

— Мыслите позитивно. Мы остановили гангрену. Вероятно.

— Вероятно? Что значит «вероятно»?

— «Вероятно» — значит вероятно. Мы не можем гарантировать, что это произошло, но есть действительно высокая вероятность, что мы ее остановили.

— Высокая вероятность? Я лишился трех пальцев ради высокой вероятности?

— Медицина пока неточная наука, она вся состоит из вероятностей и попыток их увеличить или уменьшить. Ампутировав вам три пальца…

— Уменьшив мою ногу.

— Уменьшив вашу ногу, мы увеличили шансы на то, что удастся сохранить оставшееся.

— Но если все сводится к шансам, то чем отличается больница от ипподрома?

— Не знаю. На ипподроме, наверное, четвероногих больше.

Флирт отвернулся от доктора Скудодер к стенке и уткнулся в подушку. Он не хотел, чтобы она видела, как он плачет. Настольная лампа бросала резкие тени на складки занавески, окружавшей его койку. Вдали слышался дружный хрип из гериатрического отделения, сообщавший ночной дежурной, что никто там пока не помер. По крайней мере, доктору Скудодер хватило такта не задавать, когда он очнулся от наркоза, традиционный проверочный вопрос: «Сколько пальцев вы видите?»

— Постарайтесь уснуть, — сказала она, захватив свой стетоскоп и с колдовским шелестом исчезая за занавеской. Флирт изучал узор теней на задернутой занавеске. Он смотрел, пока не уснул, и спал, пока не увидел сон. И что это был за сон! Ему приснилось, что занавеска колыхнулась, потом задергалась, будто кто-то пытался через нее проникнуть. В разрезе занавески появилась рука с длинными, ярко-красными ногтями. Рука медленно отодвинула ткань, открыв испещренное тенями голое плечо и ключицу, а затем и лицо Мерсии. Одевшейся для убийства. Или для возвращения к жизни, кому как больше нравится. Два белоснежных полукупола ее грудей вздымались из тугого черного корсета, как из ажурно зашнурованного фонтана, а выше ее шея ослепительной беломраморной башней вела к лицу с поблескивающими чернично-темными губами. Флирт судорожно сглотнул, опустив взгляд на ее талию, на ее черную юбку, плотно обтягивающую изгибы и выпуклости ее бедер и ног, словно бы целиком заглоченных тонкокожей анакондой. И на черном подоле — разрез, единственный стремительный росчерк ошеломляющей белизны ее ног, летящий снизу вверх к талии, слишком высоко, чтобы там могли быть надеты какие-нибудь трусики. На минуту Флирту показалось, что тысяча саксофонов в клубах дыма выводит медово-тягучую мелодию для стриптиза. Волк внутри него сцепил лапы, словно собравшийся свистнуть тюлень, а его глаза выскочили из орбит и что-то сплясали на ночном столике. Флирт пытался придумать, что сказать, но в голову почему-то приходили только звуки пыхтения, да фраза «вау-у-ва-у-ву-у-ум».

Мерсия подошла к нему, поигрывая бедрами, как никогда не делала раньше, полузакрыв глаза и молча вздыхая, и все линии и обводы ее тела источали эротические волны, словно каждое движение каждой его части доводило ее до экстаза, немыслимого вне наркологического отделения на пятом этаже. Мерсия рукой пробежалась по его ноге, острым ногтем прочерчивая дорожку к его паху. Рука остановилась, нежно замерла в умопомрачительной, на волосок, близости от его гениталий. Мерсия смотрела ему в глаза, завораживая его своими длинными черными ресницами.

— Считай, что я пришла, — сказала она, сделав паузу и прикрыв глаза, — узнать, как у тебя дела.

Это было безумие. Это был сон, но Флирт ощущал все так явственно, ощущал, как слова с трудом протискиваются через глотку.

— Со мной все в порядке. Ты же знаешь, — пожал он плечами.

— Держишься молодцом? — подняла бровь Мерсия и всем телом легла на него сверху Все было таким реальным, таким осязаемым, но мысль о том, что он спит, наполняла его ощущением одновременно всесилия и тщетности. Он был во сне, но и в полном сознании, поэтому в своем мире он стал подобен Богу, он мог управлять им, как пожелает, мог сделать все, что захочется, не боясь, что кто-то его одернет. Что бы он ни сделал, какой бы покорности себе ни потребовал, это не имело никакого значения. Его глубинные инстинкты, его высвободившееся «оно», могли провести его через все пучины порока, и это ничего не значило. Но, опять же, это не значило ничего. Если ничего нет, к чему тогда и хлопоты? Он совершит все нужные телодвижения, затратит силы и так далее, и чего ради? Ничего не достигнет, ничего не получит, никуда не придет. Он опять проснется и ничего не получит, никуда не придет, мир останется прежним, а сам он будет тем же грустным клоуном без пальцев на ноге, каким был, когда засыпал. Если не еще печальнее из-за такого до обиды волшебного сна. Ее груди тесно сдавили его, и он почувствовал, что попал пенисом в переплет.

И вот тогда. Да и хрен бы с ним, подумал он. Почему бы нет? Не каждый день можешь делать все, что хочешь, с такой фантастической женщиной. В конце концов, это его сон, а не чей-нибудь. Положив руки на плечи своей грезы, он нежно осадил ее вниз. О, да! Если бы все сны были похожи на этот! Можно плыть, плыть и плыть в этой лодке и никогда не возвращаться к реальности. Флирт на мгновенье заподозрил, что на него мог так подействовать медикамент для общего наркоза, и удивился, почему всю жизнь избегал наркотиков. Это же так приятно. А руки его грезы все гладили его, она постепенно набирала скорость.

— Боже! — простонал Флирт. Он никогда не разговаривал и не стонал во время секса, хотя ему всегда этого хотелось. Стыдливость и необходимость таиться от мамочки в формирующие привычку ранние годы его карьеры в мире большого секса лишили его страсть звуковой дорожки. Но сейчас это был его сон, его фантазия, его праздник, и он имел полное право кричать, подвывать и стонать, сколько душе угодно. Темп движений нарастал до безумия, и Флирт понял, что думать уже не в состоянии. Мерсия приподнялась на коленях и была, кажется, уже везде, всюду проникая своими губами, пальцами, бедрами, грудью. Флирт зашелся в неотвратимом, необоримом, долгожданном порыве, который сначала нарастал где-то внутри и который он всеми силами старался задержать, растянуть наслаждение приближающегося оргазма как можно дольше. Но остановить его уже было нельзя.

— Боже! — вскричал Флирт. — Да! Да! — орал он. — Нет! Нет! Нет! — стонал он. — О! О! О!

Он вскидывал могучий пах вверх и вперед, с каждым разом сильнее и глубже, пока все клеточки тела не напряглись в высшей точке подъема, и тогда он, застыв в спазмах оргастической агонии, выбросил, испустил, исторг, изверг и начал падать, а падая, крикнул богам:

— ДА! — закрыв глаза и опустошив себя, излив этот поток, этот океан, эту чайную ложку своей любви.

В изнеможении Флирт вяло приоткрыл глаза. Бра горело. Проморгавшись от слез, он постепенно различил осуждающее лицо сиделки, стоявшей в разрезе занавески. Грубое пробуждение, если только он уже проснулся. «У-упс», — подумал Флирт, с тягостным разочарованием понимая, что волшебный сон все-таки кончился. Наверное, он кричал во сне. Смущение волной затопило его, и он глуповато улыбнулся. Затем, чтобы попробовать прикрыть все предательские влажные пятна, Флирт быстренько сдвинул ноги вместе и был окончательно ошарашен, обнаружив, что под одеялом у него кто-то есть.

* * *

Конечно, сны то и дело оказываются правдой. Просто в силу закона больших чисел. Тем не менее, учитывая, что к большинству снов это не относится, кажется не слишком понятным, зачем вообще просыпаться. А стоит вспомнить все эти футуристические грезы, идеалистические прогнозы научно-фантастических комиксов и юмористов в пятидесятых годах! Но мы уже вступили в третье тысячелетие, а все еще не живем по двести лет, у нас нет ни биоракетных двигателей, ни автомобилей с искусственным интеллектом, которые сами бы решали, по какой дороге ехать, с какой скоростью, и какое кино вы будете смотреть в дисплее шлемофона.

Несмотря на это, в двадцать первом веке для автомашины стоимостью два миллиона фунтов не покажется фантастикой применение некоторых дополнительных мер безопасности, помимо фиксирующих ремней, надувающихся подушек и встроенного «теста на алкоголь». В самом деле, стандартный «бентли» модели «Continental GT» имеет тормозную мощность 550 лошадиных сил, охлаждаемые дисковые тормоза, электронную систему предотвращения блокировки колес фирмы «Бош» и при экстренном торможении со скорости свыше ста шестидесяти километров в час способен остановиться, пройдя путь чуть больше ста девяноста метров. Это если шофер не спит и жмет на тормоза. Иначе все может кончиться гораздо раньше.

В «бентли» секретных служб не предусмотрены спецсистемы на случай таких прозаических опасностей, как сморивший шофера сон, чего просто не может произойти в организации, тренирующей своих агентов бодрствовать и оставаться начеку по неделе кряду. Имеются в нем, однако, контактные датчики на рулевом колесе, которые отслеживают состояние водителя, поднимая тревогу при длительном отсутствии давления на баранку. Умная машина предполагает, что водитель находится без сознания, и это, опять же предположительно, вызвано действиями проникшего в салон противника. В такой ситуации машина немедленно принимает защитные меры. Первым делом она тормозит, проходя путь чуть менее ста девяноста метров и стараясь, чтобы потенциальные убийцы с заднего сиденья вмазались в пуленепробиваемое лобовое стекло. После остановки дверцы распахиваются, уши раздирает вой сирены, а глаза слепят хаотические вспышки всевозможных ламп.

Две пары широко раскрытых покрасневших глаз дико уставились в пространство. Повсюду сверкали разноцветные молнии, и два мозга тщетно пытались сориентироваться, сообразить, кому они принадлежат, куда попали их хозяева, и почему их тела рвутся на лобовое стекло с такой силой, что от ремней безопасности на коже выдавливаются специфической формы синяки. В конце концов машина остановилась, и на обмякшие тела стала действовать только нормальная сила тяготения, бесцеремонно откинувшая их назад на спинки кресел. Дверцы распахнулись, ужасающе выла сирена. Барри первым восстановил способность мыслить, потому что она была у Барри практически неуязвимой благодаря своей примитивности.

— Заткнись! — бессмысленно закричал он на приборную доску. — Заткнись, скотина!

Перегноуз, зажав ладонями уши, посмотрел через заднее стекло. Они стояли на средней полосе автострады, а сзади быстро приближались ярко горящие фары. Питер заорал:

— Включи огни, закрой дверцы!

Собственно говоря, снаружи «бентли» и так переливался огнями точно рождественская елка. Приближавшаяся банда в лимузинах Европейского парламента, кочевавшая между Страсбургом и Брюсселем, уже останавливалась, чтобы почесать в затылках и составить депутатский запрос о безопасности на дорогах.

Барри, услышав наконец Перегноуза сквозь рев сирены, рванулся к дверце водителя. Питер захлопнул свою, и в тесном пространстве звук стал просто оглушающим. Они тыкали во все кнопки, щелкали всеми рычажками, стучали по каждому сантиметру приборного щитка, но сирена продолжала буравить им мозги. Тогда, не в силах ничего придумать и разъярившись от инстинктивно выброшенного в кровь адреналина, Барри сделал единственную вещь, на которую еще был способен. Яростно нагнувшись, он стукнул лбом в рулевое колесо. Барри приласкал баранку «шотландским поцелуем» — жестом агрессивным и бессмысленным по отношению к технике, для него настолько же мудреной, как были столярные работы в школе. Но, по счастливой случайности, именно это и нужно было сделать для отключения системы. И с той же внезапностью, с какой сирена включилась, она умолкла. Теперь слышен был только мягко воркующий мотор «бентли», да звон в ушах. Барри надавил на педаль газа, и машина снова помчалась по дороге.

— Ну, — сказал Барри, — и что это было за гадство?

— Не знаю. Я спал.

— Не знаете? Это же ваша поганая машина! — Тут Барри припомнил, в чьем обществе находится. Перегноуз входил в высшую лигу криминального братства, поэтому Барри осторожно добавил: — Разве нет?

— Нет. Зачем мне машина? Я даже водить не умею.

Только сейчас Барри сообразил, что машина, наверное, краденая. Поэтому они и ехали в город, где нет машин. Кто догадается искать ее там? А потом ее куда-нибудь переправят. Или поедут грабить банк. Гангстеры часто грабят банки. На его физиономии расплылась понимающая ухмылка.

— А, понял, — сказал Барри. — Теперь я знаю, в чем тут фокус. Я понял, на кого работаю.

Барри рассуждал просто. Грабить банк. В машине пять мест, значит, четверо войдут в банк, а Барри будет ждать их за рулем. Он бормотал:

— Трое наших уже там.

Перегноуз, все еще оглохший от сирены, не разобрал последнюю фразу.

— А с нами будет пять, — продолжал Барри.

Тут Перегноуз переспросил:

— Что-что?

— БЛИН-С-НА-МИ-ПЯТЬ! — по слогам отчеканил Барри.

Перегноуз, который запустил пальцы в уши и отчаянно ими крутил, чтобы выковырять эхо громогласной сирены, выдернул пальцы и уставился на Барри. Питер мало что расслышал, кроме «понял, на кого работаю», а потом, он был уверен, шло какое-то молодежное ругательство и «на МИ-пять!»

Да, недооценил он проницательность этого невежественного юноши. Барри — самородок, у него хорошо скрытый природный ум. Явно у него есть способность копать в самых неожиданных местах, копать глубоко и докапываться до таких вещей, которые другие предпочли бы не извлекать на свет.

— Ни звука, — угрожающе выдохнул Перегноуз, — о том, на кого мы работаем. Ни одному человеку. Это дело совершенно секретное. Если что-то выплывет, я, сами понимаете, должен буду вас убить. — На самом деле ему ни к чему было напрягаться, стараясь запугать Барри. Воображение Барри уже все за него сделало.

Машина врезалась в полосу тумана, и на лобовом стекле заплясали блики дорожных фонарей; они пересекали ярко освещенный мост через бурлящий неспокойный Рейн.

— Предлагаю, — сказал Перегноуз, — чтобы не дать друг другу уснуть, рассказывать истории, как пилигримы Чосера.

— Что за банда? — осведомился Барри.

— Какую-нибудь смешную историю знаете?

— Знаю анекдот про мошенника и монашку, которая путала слова.

— Это не тот, где она перепутала, за что хвататься — за мошну или за мошонку?

— Вы его слышали, — слегка разочарованно сказал Барри.

— Просто догадался.

* * *

На три минуты покачивание, потряхивание и подрагивание прекратились. Слишком раннее утро, чтобы через оконные шторы в купе просачивалось что-нибудь, кроме призрачно-бледных бесцветных лучей. В неожиданно наступившей тишине Миранда приоткрыла глаза и с удивлением увидела Фердинанда. Он улыбался.

— Сим-салабим, — прошептал он.

Любимая моя. Берегись этого момента, этого рассвета. Пока клюешь носом, кто-то следит за поплавком. В утренней дреме. Есть опасный момент неполного пробуждения ото сна, когда правда притаилась как в засаде. Он подобен сильнейшему опьянению — мысли, о которых ты думаешь, что думаешь их про себя, на самом деле говоришь вслух. Если бы Ультра тоже только что проснулся, даже он мог бы на мгновение утратить самоконтроль в теплых зовущих объятиях Миранды. Но он проснулся за тридцать километров до Цюриха и дожидался пробуждения Миранды.

Миранда утонула в его глазах и прошептала:

— Я тебя люблю.

Сонно прикрыла глаза и еще минутку дремала. Потом вдруг вскинулась и с неподдельным ужасом впилась взглядом в Фердинанда.

— Ты, — запинаясь, спросила она, — ты это слышал?

Фердинанд покачал головой и сказал:

— Это какие-то люди на платформе, мы в Цюрихе.

Миранда умиротворенно закрыла глаза и придвинулась к нему поближе.

* * *

Освальд О’Шейник проснулся как от толчка. Он лежал в кровати, рассматривая свои персиковые, блестящие, собранные в безукоризненные складки нейлоновые занавески, и улыбался. Еще не рассвело, но тиканье часов и ошеломляющая дерзость его снов заставили его проснуться. Сегодня придет его час, всеми печенками почувствовал О’Шейник. Сегодня придет час, когда он кого-нибудь уволит и войдет в пантеон суперменеджеров.

Миранда Браун зашла слишком далеко. Сначала она взяла моду опаздывать по утрам, несмотря на все предупреждения, а потом просто исчезла в обеденный перерыв, не побеспокоившись вернуться и отработать оставшиеся часы. Теперь можно законно, справедливо, мужественно ее уволить, и каждый на Втором этаже будет смотреть на это с почтением и трепетом. Они узнают, что его рука подобна карающей Божьей деснице. Не стоит шутить с Освальдом О’Шейником. И слух дойдет до богов из высшего руководства, которые сделают пометку, чтобы не забыть пригласить его на обед в свой зал заседаний. Ведь это человек с большим будущим, человек, умеющий управлять, он железной рукой выстраивает не знающую сбоев, высокодоходную структуру. Человек, который сможет однажды возглавить весь бизнес. И все это начнется сейчас. Сегодня.

Слова всемогущего божества. Бога Второго этажа. «Я — Освальд О’Шейник, менеджер менеджеров, всемогущий, взгляните на дела рук моих и трепещите». Бог, не скованный цепями условностей и милосердия.

Бог привстал, чтобы взять ручку и записать эти слова, но не успел он сесть, как громкий лязг и острая боль в запястьях остановили его.

— Дорогая? — тихонько позвал он. — Дорогая, ты проснулась?

Темный силуэт его спящей жены под кучей покрывал слегка шевельнулся.

— Дорогая? — опять начал он. — У тебя ключ от наручников?

* * *

Миранда была чрезвычайно далеко от увольнения. Фердинанд по-прежнему держал свои карты при себе, а ей до обиды хотелось, чтобы он выложил их на стол, раскрыл свои козыри, рассказал ей, что ждет их двоих. Если это будут просто блудливые выходные для продавщицы и крупного бизнесмена, почему у них до сих пор стыдливо прикрыты задницы? А если это действительно романтическая прелюдия к блаженству на всю жизнь, почему он не может быть чуточку откровенней? Он слишком робок? Торгует живым товаром? А вдруг он — какая-то замаскированная разновидность «настоящего джентльмена»? Когда отчаянно хочешь увидеть картинку в целом, злит необходимость говорить о мелочах, и это становится просто утомительно.

— Чаю? — спросил Фердинанд. Они сидели в ослепительно белых простынях, все еще крахмальных из-за штиля этой ночью.

Золотистые лучи наступающего ясного дня скользили, как по волнам, по мышцам его сильной руки, которою он держал серебряную чайную ложку. Их завтрак стоял на сверкающем серебряном подносе рядом с койкой, и Миранда подумала, что все вокруг выглядит до нереальности резко, все, за исключением уклончивого и расплывчатого Фердинанда. Было в нем что-то, из-за чего хорошо сфокусированное изображение становилось нечетким.

— Да, спасибо, — рассеянно сказала она, с уколом ностальгии вспоминая свои утренние рвотные сеансы, которые всегда ненавидела. Они совсем не казались уместными в этом новом мире, где завтракают на серебряных подносах. Оказалось, кстати, что завтрак и сам по себе способен избавить ее от этой привычки.

Фердинанд, наполняя ее чашку прозрачной бронзой чая, свивавшейся в резную, гладкую и твердую, словно бы стеклянную струю, смутно чему-то улыбался.

— Молока?

— Спасибо, нет, — ответила Миранда, быстро проведя свободной рукой над своей чашкой.

— Ты хорошо спала?

— Да. Очень. А ты?

— Как бревно.

— Хорошо. — Миранда не могла себе представить, о чем тут еще можно говорить, они могли с тем же успехом весь остаток дня просто смотреть в окно. Темы для разговора не просматривалось, даже какой-нибудь до ужаса банальной, хотя прямо под ними, под поездом скрежетала железная хроника войны и смерти, событий, столь значительных, что они повлияли на судьбы народов, громыхая в снопах искр и в пламени.

— Похоже, славный выдастся денек, — сказал Фердинанд на том месте, где в последние дни великой войны проехала в капитулировавшее отечество тысяча контуженных австрийских солдат, мертвых, но еще не прекративших жить.

— Да. Похоже. Даже как-то жалко, что мы заперты в поезде. — Здесь восхищенно раскрывшие рты с ортодонтическими скобами подростки, люди нового рейха, упаковавшие в свои разноцветные рюкзаки наивность, смотрели в окно на эти же деревья, сжимая в руках билеты внутренних линий, и видели, как уплывает вдаль их бледное отражение и их невинность.

— Да, жалко. — Ни на сантиметр севернее, ни на миллиметр южнее, именно здесь медленно опускающиеся вагоны, украшенные золотыми полосками с рельефом свастики, громыхали в сторону Женевы — в мечтах о Третьем рейхе, о новом мировом порядке и о скором избавлении от немытых пассажиров.

— Правильно. — Стоя в тесноте, со стекающими по ногам экскрементами, человеческий скот ехал к далеким газовым душевым.

— И сколько ты будешь заниматься этой хренотенью?

— Пардон?

— Послушай. Я не для того бросила работу и поехала через весь континент в поезде с совершенно незнакомым человеком, чтобы разговаривать о погоде и чувствовать себя такой же нужной, как второй язык во рту.

Фердинанд понял, что проигрывает завоеванные позиции и битву за ее сердце. Теперь нельзя просто ехать, предоставив поезду сглаживать напряженность; придется немножко поработать самому. Подключив свое самообладание, он приблизился губами к ее лицу.

— Разве второй язык во рту, — спросил он, целуя ее, — не бывает кстати? — и проник языком меж ее губ.

Миранда вытолкнула его язык назад.

— Со вторым языком не получается разговаривать правильно.

— Мы разговариваем неправильно? Почему ты так думаешь?

— Ты всегда заставляешь меня говорить. Задаешь вопросы, и ничего не рассказываешь о себе самом. Честно говоря, я не понимаю, я еду с самым застенчивым человеком в мире или с самым засекреченным!

— Что ты хочешь услышать?

— Нет, что ты мне хочешь рассказать?

— Я не знаю, — пожал плечами Фердинанд.

Миранда вскочила и бросилась к дверям купе. Она принялась перетряхивать чемоданы в поисках подобранной с безукоризненным вкусом одежды.

— Думаю, я лучше проведу время, если сойду на следующей остановке.

— Она будет на вершине горы.

— Значит, оттуда откроется прекрасный вид, — сказала Миранда, складывая небесно-голубое платье.

— Что? Что ты хочешь от меня услышать?

— Я ничего не хочу от тебя услышать, — крикнула Миранда из своего купе. — Ну, ничего, что ты сам не хотел бы рассказать. Хотелось бы немножко узнать, ну, не знаю, о том, кто ты такой, что с тобой было в прошлом, как ты стал человеком, который способен пригласить совершенно незнакомую девушку в романтическое путешествие.

Ультра, прислушиваясь, как она одевается, начал повторять про себя шпионскую биографию «Фердинанда». Она вязла в зубах, словно официальный некролог. И тогда он сделал необычную вещь — решил ее развить и дополнить. Чем-нибудь достаточно безобидным. Ничего такого, что угрожало бы раскрыть его засекреченное настоящее лицо, но что-нибудь правдивое из его прошлого. Какую-нибудь быль. И тем самым он на краткий миг вырвался, впервые со времен отрочества, из паутины, которую так аккуратно плел вокруг себя вею свою взрослую жизнь.

— Знаешь, моя старшая сестра, она меня просто ненавидела. — Фердинанд смотрел в какие-то дали, словно специально созданные для тех, кто хочет выглядеть настолько взволнованным собственными россказнями, что якобы не в силах больше ни на чем сфокусировать взгляд. — Я был еще ребенком. Я был любимчиком семьи, на которого направлена вся забота и все внимание, и это ее бесило. Она выучилась давать мне тумака, очень больно, и, не успевал я заплакать, визжала нашей няне, что я ее шлепнул, так что меня наказывали. Она воровала разные мелочи и складывала их мне под подушку. И вот однажды, когда ей было, должно быть, около тринадцати, а мне восемь… были каникулы, и она за завтраком объявила, что утром пойдет в Южный Кен[27]. А я уже немало слышал об этом «Южном Кене», оттуда мама приносила торты, и я знал, что там есть магазины, и много всяких развлечений и всего интересного, это было волшебное место для восьмилетнего мальчика, и я очень, очень хотел туда попасть. Поэтому я спросил ее, можно ли мне тоже пойти с ней, и, конечно же, она сказала, что нельзя. А я просил, я ее умолял, и в конце концов мама сказала ей, что она должна взять меня с собой. Потом мама сама ушла за покупками. Сестра разозлилась и сказала, что никак не сможет взять меня с собой, потому что ее очередь мыть тарелки, и ей нельзя уходить, пока она это не сделает, а она как раз накрасила ногти, так что несколько часов не сможет заняться тарелками. И знаешь что?

— Что? — спросила Миранда, уже стоявшая в дверях в платье, которое в восторге к ней прильнуло и легкой дымкой ласкало ее фигуру.

— Я встал на стул и вымыл тарелки. Я их отскреб и надраил, вытер насухо, и я сложил их, сделал стопку сверкающей чистотой посуды, и показал ей, и спросил: «Теперь мы можем, можем мы пойти в Южный Кен?» А сестра снова уселась читать свой журнал, оглядела меня и сказала, что пойти мы не сможем, потому что мама велела ей прибраться в своей комнате, прежде чем уходить из дома, а ей сейчас совсем не хочется этим заниматься. И знаешь, что я тогда сделал?

— Ты убрал за нее в комнате?

— Я подмел в ней, я расставил все на места, я сложил ее одежду; вытер пыль, даже прошелся по полу пылесосом. Когда я закончил, это была совсем новая комната. И я показал ей ее комнату, а она стала шарить ладонью под кроватью, чтобы найти пыль, и казалась очень огорченной, что я так хорошо все убрал. А я продолжал приставать к ней: «Теперь мы пойдем в Южный Кен? Пойдем?»

— И вы пошли?

— Нет, потому что она тогда сказала, что никуда не пойдет с таким неряхой, и велела мне надеть мой воскресный костюмчик, который я ненавидел. Там был галстук и шершавый воротник, и я в нем выглядел полным кретином. Но я надел его и позволил ей расчесать мне волосы на этот идиотский прямой пробор, так что они прилипли к голове как две мокрых тряпки. И вот в таком идиотском виде я все канючил: «Пожалуйста, пойдем, пойдем в Южный Кен!»

— Скажи, что вы пошли.

— Ну, в конце концов она надела пальто, и мы спустились по лестнице к входной двери, и уже вышли, стояли на верхней ступеньке крылечка, когда она сказала: «Ну, пока, тебе можно только досюда». Я так и застыл, и спросил: «Как это только досюда?» Знаешь, у меня уже слезы текли по щекам. А она так глянула на меня и говорит: «Я пошла, а тебя оставляю здесь». Я заревел: «Я хочу пойти в Южный Кен. Ты обещала. Ты обещала взять меня в Южный Кен». А она взяла и пошла прочь, оставив меня реветь на крыльце. Через полквартала она остановилась, повернулась ко мне и крикнула: «Болван, ты живешь в Южном Кене!» И убежала за угол.

В сентиментальной тишине пятисот тонн металла, мчащихся по кованым железным фермам со скоростью ста километров в час, Миранда вскинула взгляд на Фердинанда:

— Это правда?

Хотя все чувствительные сенсоры, которые только есть у женщин и которые называются интуицией, уже дали ей утвердительный ответ. Слишком много горечи звучало в слове «сестра», когда он рассказывал.

— Нет. Ни слова правды. Я люблю свою сестру, она любит меня, и мы будем жить долго и счастливо.

— Бедняжка. — Миранда, улыбаясь, зашла в купе и села рядом с Фердинандом. Она целовала его, а он целовал ее и обнаружил, что видит в этом какой-то особый смысл. Высказанная вслух правда приносила с собой загадочное чувство освобождения. Он вспомнил об истине, которая делает людей свободными[28], зная, что такого рода вздор используют, когда нужно разговорить человека, чтобы он выдал секреты. Но малая доля правды повредить не может. Ведь она не вражеский шпион, не агент Коминтерна, который станет его шантажировать. Нет, Ультра, она была чем-то гораздо более опасным для тебя, она была невинной жертвой.

* * *

По утрам озеро Леман[29] долго спит, окутанное серо-голубой дымкой, которая не рассеивается, пока солнце не дотянется тусклыми лучами до самой восточной оконечности гор. Тогда как по волшебству шпили церквей, купы деревьев, скалы и парусные лодки являются из ночного небытия, материализуясь в живописном пейзаже, так и просящемся на холст. Перегноуз лишь восхищенно вздыхал, глядя на открывающуюся с петли горной дороги над Лозанной нескончаемую панораму серебристого озера, возникшего из-под утреннего тумана. Эти красоты могли бы тронуть душу самого низменного из созданий и превратить в поэта любого хоть сколько-нибудь утонченного человека. Барри поскреб у себя в заднице, мощно отхаркался, опустил боковое стекло и плюнул в голубые дали. Порыв злокозненного горного ветра из страны кантонов отправил мокроту в точности по обратному адресу, и потеки зеленых соплей залепили Барри лицо.

— С добрым утром, — оживленно сказал он, поворачиваясь к Перегноузу и размазывая на лице липкую грязь с помощью рукава. — Так вы уже проснулись?

— Где мы?

Барри скосил взгляд на дорожную карту и ухитрился три раза сменить полосу движения, прежде чем вопль Перегноуза заставил его снова посмотреть вперед.

— Как раз подъезжаем к какому-то Монтриюксу.

— Монтре, цветок на берегах Женевского озера. Мы в Швейцарии?

— Да, границу перемахнули, даже не заметили. Вы спали.

— А вы всю ночь провели за рулем.

— Нет, я останавливался соснуть после границы. Мы не выбились из графика?

Перегноуз взялся за карту, посмотрел на нее, потом глянул на часы. Они продвигались гораздо успешней, чем он ожидал. Они могут приехать на место даже раньше срока. Улыбнувшись Барри, он заметил, что белки глаз у юноши испещрены красными прожилками, а зрачки сжались в булавочные головки.

— Думаю, мы заслужили кофе, — сказал Питер. — Заедем-ка в Монтре.

Барри послушно повернул урчащий «бентли» вправо, и они спустились в просыпающийся город.

* * *

Словно темное боа, струящееся по покрытому яркими бликами рельефному телу экзотической стриптизерки, въезжая в мрачные, сырые туннели и вырываясь из них на солнечный свет, «Восточный экспресс» двигался то внутри, то поверху, то вокруг гор и пропастей австрийских Альп.

А внутри, в любви, в движении, в объятьях, в соприкосновении, в тесноте, в интиме купе, в темноте и на свету метались Миранда и Фердинанд. И говорили. О, как они разговаривали. О великом и о мелочах. Словно бы Фердинанд своим правдивым рассказом выворотил камень обмана из плотины у моря доверия, и слова хлынули потоком. Впервые они понимали друг друга, впервые им было хорошо вместе. Фердинанду оказалось удивительно приятно не вспоминать заученные строки «биографии», а Миранда была счастлива, что снеговик тает. Даже молчание было уютным В конце концов они поднялись, привлеченные обеденными шумами, звоном подносов, запахами копченостей, а потом, когда за окном серые скалы проносились вплотную к вагону, да горные потоки стремились по своим усеянным валунами каменистым руслам, Миранда отвернулась от этой безмолвной картины и перехватила взгляд Фердинанда.

— О чем ты думаешь?

— Ни о чем.

— Нельзя ни о чем не думать. Ты имел в виду «займись своим делом, надоеда».

— Нет, я так не думал.

— Так о чем же ты думал?

— Тогда я думал просто о том, какая ты красивая, — наконец сказал Фердинанд, — и как мне повезло. Повезло, что встретил тебя, что пришел в этот магазин, сел в тот вагон метро. Я думал, что в сущности ничего о тебе не знаю, но почему-то, откуда-то я тебя знаю. Я могу заглянуть тебе в глаза и все понять, тебе не нужно делиться со мной своими мыслями, они видны в твоих глазах. Когда я в них гляжу, ты их не опускаешь, не щуришься, не увиливаешь, ты смотришь честно и открыто, ничего не утаивая.

Миранда засмеялась.

— При всей этой честности и открытости я даже туманно не смогу объяснить, почему я здесь оказалась. По-моему, просто сердце мне подсказало. Но я не знаю, что ты во мне видишь. Может быть, если бы у меня было меньше времени на раздумья, я бы столько не спрашивала себя: почему? Я бы просто радовалась этому. Жила этим.

— Итак, единственная проблема у нас возникает из-за размышлений.

Они улыбнулись друг другу, а поезд въехал в тихий колокольный звон, несущийся от коровьих ботал. Они улыбнулись одновременно, зная друг про друга, что каждый думает, будто бы взял верх в разговоре. И зная, что нащупали общую струнку, ту, которая зазвенела, когда они впервые встретились. А если для них звенит одна и та же струна, они похожи, они не такие далекие одинокие миры; у них есть надежда.

Вертикаль страсти

Теория заговора

Природа, требующая удовлетворения похоти, подчинения диктату генов, оказалась обуздана этой особой культурой, которую трубадуры и прекрасные дамы специально создали и развивали для того, чтобы остаться в живых, а не пасть от удара меча своего сеньора.

Сердце влюбленного трепещет, он мало ест и мало спит, потому что боится исполнения своих желаний, ведь это грозит ему смертью, и все же чресла его пылают от страсти. Французы даже в наши дни называют кульминацию совокупления la petit mort. Маленькая смерть.

Теперь мы, наконец, можем ответить на наш вопрос. Это размежевание чувственности и чувства произошло из-за страха, и более того, страх — неотъемлемая составляющая любви.

Именно поэтому я считаю, что тогда-то и была изобретена любовь. Был сделан всего один шаг, следствием которого спустя века стали все наши романтические представления о любви. Задумаемся о том, какая грандиозная культура создана вокруг этой шутки, этой игры, в которую тогда начали играть, назвав ее любовью. Прошло уже восемь столетий с тех пор, когда еще можно было просто предаваться по указке своих генов плотским утехам, не имея нужды приукрашивать суть надуманными словами и понятиями. В ту эпоху, до сотворения «любви», если вы чувствовали зов плоти, вы точно знали, чего хотите. У вас не было смятения чувств, непонятных сердцебиений, мучительных сомнений, вас не сбивали с толку миллионы наставлений, запутывающих дело, называющих его любовью, требующих, чтобы вы вели себя так, как предписывает культура, а не так, как велит вам природа. Когда вы хотели совокупляться, вы знали, что хотите совокупляться.

Теперь, через восемь веков культурного пресса, мы все верим в галантность и ритуалы ухаживания, но где-то внутри мы по-прежнему ощущаем те же первобытные позывы. Можно ли удивляться, что наши головы, наши сердца, сами наши души жестоко страдают от этого несоответствия, этого раскола, этой раздвоенности?

И тогда определение, которое искали те два карикатурных персонажа, я бы сформулировал так: «Любовь — это… похоть, обманутая обществом».

Слишком долго над нами тяготела эта изобретенная для угнетения «любовь». И хотя кто-кто, а лично я в последнюю очередь предложил бы всем нам просто пойти и заняться сексом с кем хочется, я тем не менее убежден, что мы, если бы здраво оценили, полезна или вредна «любовь», смогли бы относиться к ней более рационально и больше не позволять ей порабощать нас, словно средневековому феодалу.

Спрашивается, почему же и каким образом это иго держится так долго?

К этому я и перехожу.

Глава седьмая

ТИРАНИЯ

Все наши мысли, побужденья, страсти — всё,

Что только есть живого в оболочке нашей тленной, —

Всегда служители Любви, они стоят у алтаря ее,

Чтоб не угас огонь священный.

Сэмюэл Т. Колридж (1772–1834). «Любовь»

ЛЮБОВЬ СУТЬ ИЗВРАЩЕНИЕ.

Или по меньшей мере абсолютно неестественна. Это создание рук человеческих; нам внушили, что мы переживаем ее, тогда как мы просто не вполне понимаем и пытаемся подавить свои естественные чувства, рожденные похотью. Внушили за долгие столетия выработки условных рефлексов с помощью нашей культуры.

Прежде чем рассматривать последствия этого гипноза, позвольте мне вкратце описать цепочку умозаключений, которые приводят к столь примечательному выводу.

Во-первых, единственная составляющая любви, для которой мы имеем хоть что-то похожее на свидетельства ее естественного происхождения у homo sapiens, суть стремление спариваться, заниматься сексом и производить потомство, продолжая наше генетическое восхождение к мировому господству. Назовем такое стремление похотью.

21

Поразительные мысли

МИРАНДЕ ПРИШЛА В ГОЛОВУ ПОРАЗИТЕЛЬНАЯ МЫСЛЬ.

Это, видите ли, было связано с тем, куда она попала. Причем я не имею в виду драматические обстоятельства, я имею в виду чисто географическое местонахождение. Конечно, бывают такие мысли, которые приходят в голову ни с того ни с сего, но большинство из них слишком ленивы и гнездятся в определенных местах, выжидая появления какой-нибудь головы. Мысли любят околачиваться в темных закоулках, будто грабители, высматривающие одинокого прохожего. А вы такого не замечали? Например, целая банда мыслей скапливается за выходной дверью, готовясь напасть на вас, не успеете вы на три шага отойти от дома; как известно, верховодят среди них мысли: «А ключи я взял?», «Ох, дождь все-таки пошел!» и «Хорошо, что сегодня не забыл застегнуть ширинку… или забыл?!»

В известных точках земного шара теснятся легионы мыслей, жаждущих ворваться в свободную голову; около Тадж-Махала любой может встретить мысли: «Не очень-то похоже на открытки», «Не на этой ли скамейке сидела принцесса Диана?», «Господи, как же здесь жарко!» и «Сколько тут безногих нищих на одного туриста?», а ведь еще множество прочих назойливо требует к себе внимания.

Но есть, есть места, которые представляют собой строго запретную зону для мыслей, зону, закрытую для размышлений. Телестудии, где проходят реалити-шоу, — одно из мест, куда мысли не смеют просачиваться; как и кабинеты чиновников, столики для двоих и весь Белый дом.

Итак, многие мысли плохо переносят путешествия и предпочитают избрать своим домом какое-то определенное место. Возьмем, скажем, мысль «противоположности сходятся». Один, знаете ли, из тех занудных парадоксов, которые любят выдавать физики. Любят они их, конечно же, исключительно за то, что видят в них надежду для себя в своем отчаянии. Какой же застенчивый, затюканный, прыщавый, зажатый, тупоумный одинокий физик в очках с толстенными линзами не хочет, чтобы это оказалось правдой? Не хочет поверить, что сможет привлечь свою противоположность? Ему остается либо это, либо какой-нибудь безумный замысел захватить власть над миром. Я точно не знаю, но разве магнит не сколлапсирует внутрь самого себя, если его противоположные концы действительно так сильно притягиваются друг к другу? Разве на самом деле противоположности не оказываются полярно противоположными?

Полагаю, если вы с кем-то на дружеской ноге и представить себе не можете, что он такое в вас видит, эта идейка о противоположностях неплохо помогает заморочить голову самому себе. Я имею в виду, что Миранда и Фердинанд были полными противоположностями, но их тянуло друг к другу. И пусть один из них делал это по приказу, а другая настолько пропиталась романтическими страстями, что не поняла бы, что невозможное невозможно, даже ударив лицом в чистейшей воды грязь. Впрочем, должен признать, что, какими бы противоположными они друг другу ни казались, у них все равно было между собой гораздо больше общего, чем у меня с Мирандой. Прежде всего, одинаковыми у них были 99 процентов биологического материала, а к концу следующей главы — и того больше. Оба они снабжали пищей свою пищеварительную систему и очищали кишечник сходным образом, и даже оба любили конкурс песни «Евровидение»; не думаю, правда, что им удалось это друг о друге узнать.

Однако противоположности сторонятся друг друга, в этом и заключена их суть. Моя физическая противоположность — огонь, и к огню меня тянет не больше, чем еретика. Но с вами мы вместе проводим время, моя история становится вашей, мы одинаково существуем в мире ваших мыслей, и я люблю вас (думаю, это правда). Это как-то даже смущает, согласны? Но вы прочитали мою историю до этого места, и мы схожи, потому что я стал частью вас, вашего сознания. С Мирандой проблема состояла в том,