Book: Будни и праздники императорского двора



Будни и праздники императорского двора

Леонид Владимирович Выскочков

Будни и праздники императорского двора

Глава 1 «Чертовы куклы»: под сению двора

Будни и праздники императорского двора

«Настоящая верховная власть есть двор»

Видел я трех царей: первый велел снять с меня картуз и пожурил за меня мою няньку; второй меня не жаловал; третий хоть и упек меня в камер-пажи под старость лет, но променять его на четвертого не желаю; от добра добра не ищут. Посмотрим, как-то наш Сашка будет ладить с порфирородным своим тезкой; с моим тезкой я не ладил. Не дай Бог ему идти по моим следам, писать стихи да ссориться с царями! В стихах он отца не перещеголяет, а плетью обуха не перешибет [1] .

А. С. Пушкин – Н. Н. Пушкиной, апрель 1834 г.

Рассерженный Пушкин в приведенной цитате эпатировал. Термин «камер-паж» был хорошо известен его современникам. Им I не нужно было объяснять, чем камер-паж, выпускник с отличием Пажеского корпуса, призванный к службе (в качестве начала карьеры) при августейших дамах императорского или великокняжеского двора, отличается от почетного придворного звания «камер-юнкер». Почетное звание камер-юнкер (до 1809 г. чин) было желанным в то время для многих отпрысков аристократических семей и еще более для их родителей. Ведь Санкт-Петербург был городом двора, аристократии, чиновничества и гарнизона. Перефразируя известные слова поэта «Под сению Екатерины…», можно смело сказать, что он существовал «под сению двора».

По большому счету двор как некое собрание людей, приближенных к правителю, существовал всегда. Но только при Петре Великом начала формироваться его структура, особая придворная культура. Своего расцвета, пышности и политического могущества двор достиг к концу XVIII – первой половине XIX в., в правление трех императоров: Павла I, Александра I и Николая I. Именно этому времени, когда двор, точно зеркало отражавший основные черты великодержавных правителей, стал всемогущим, и посвящена наша книга.

Придворный обиход в России стал строиться по западноевропейскому образцу с начала XVIII в.; придворные же штаты окончательно упорядочиваются лишь в XIX в. Обычаи императорского двора окончательно сформировались в царствование Николая I. Как пишет историк Л. Е. Шепелев, «.. основной идеей их была демонстрация политического престижа империи и царствующей фамилии. При этом естественным было усвоение уже существовавшего на Западе – как общих принципов организации двора, включая некоторые церемониалы, так и номенклатуры придворных чинов и званий. В первом случае за образец был принят французский двор; во втором – двор прусских королей и австрийский императорский двор. Однако в обычаях российского двора с самого начала присутствовали специфический православный и национальный элементы» [2] .

Историк В. О. Ключевский в одной из последних своих дневниковых записей 1911 г. в контексте революции 1905–1907 гг. подчеркивал обособленность двора от русского общества, проявившуюся после 14 декабря 1825 г.: «Двойной страх вольного духа и народа объединял династию и придворную знать в молчаливый заговор против России» [3] .

В период царствования Екатерины II двор был пышным и отличался роскошью, что бросалось в глаза иностранным наблюдателям. Но, отмечая это, английский посланник Джеймс Харрис, прибывший в Санкт-Петербург в 1778 г., вскоре был вынужден заметить: «Много роскоши и мало морали – похоже, это отличает все слои населения» [4] . Французская революция нанесла удар по идеологии и практике «придворного общества» европейских монархий. Возросла роль просвещенной бюрократии как части чиновничей элиты. В силу этого следование консервативной идее абсолютной монархии, требовавшее пышности двора, строгого и детально разработанного этикета, сочеталось с новыми подходами к финансовым аспектам содержания двора и к его структуре. Начиная с Павла I императорский двор, при всей торжественности этикета, приобретает более упорядоченные и строгие формы.

Структура двора четко регламентировалась высочайше утвержденным Придворным штатом от 30 декабря 1796 г.

Придворные должности, восходящие к натуральному хозяйству прошлых веков, типа квасоваров, пивоваров, водочных мастеров и другие подобные им, были упразднены, так как отныне эти продукты предполагалось получать от подрядчиков. Громоздкое придворное хозяйство значительно упрощалось.

В области этикета, как отмечал мемуарист Н. А. Саблуков, Павел отдавал дань французской дореволюционной традиции: «Как в Гатчине, так и в Павловске строго соблюдались костюм, этикет и обычаи французского двора» [5] . Это подтверждает и князь Станислав Понятовский: «Император хотел придать своему двору характер двора Людовика XIV и приучить почетных лиц появляться при дворе. Он стал подражать обычаю – просматривать список лиц, съезжавшихся вечером, и отмечал карандашом тех из них, которые должны были остаться ужинать» [6] .

При всей разнице характеров и взглядов Павла I и Марии Федоровны их объединяла страсть к церемониям и этикету. В это время придворные церемонии были пышными и весьма обременительными. И. И. Дмитриев пишет: «Никогда не было при дворе такого великолепия, такой пышности и стройности в обряде. В большие праздники все придворные и гражданские чины первых пяти классов были необходимо во французских кафтанах, глазетовых, бархатных, суконных, вышитых золотом, или, по меньшей мере, шелком, или со стразовыми пуговицами, а дамы – в старинных робах, с длинным хвостом и огромными боками (фишбейнами), которые бабками их были уже забыты» [7] .

Следует пояснить, что в литературе существует большая путаница в описании юбок на каркасной основе, то есть различных видов кринолина. В XVIII в. это робы, фижмы, фишбейн, панье, «булочки». Как уточнил историк Константин Писаренко, фижмы, или, иначе, фишбейн, – «юбка с встроенным в нее китовым усом». Но в приведенной цитате на самом деле имеются в виду два вида каркасных юбок: собственно фишбейн и «булочки» – каркас по бокам из ивовых или тростниковых прутьев, обшитый плотной материей, на который надевалась парадная юбка (Подробнее см.: Писаренко К. Повседневная жизнь русского двора в царствование Елизаветы Петровны. М., 2003. С. 69.).

Мемуарист И. И.Дмитриев рассказывает о торжественном выходе императора: «Выход императора из внутренних покоев для слушания в дворцовой церкви литургии предварялся громогласным командным словом и стуком ружей и палашей, раздававшимися в нескольких комнатах… Кавалергарды под шлемами и в латах. За императорским домом следовал всегда бывший польский король Станислав Понятовский, под золотою порфирою на горностае..» [8] А. И. Рибопьер, как и многие другие мемуаристы, отмечает торжественный этикет при дворе: «Любя вообще простоту, Павел допускал пышность в одних лишь церемониях, до которых он был большой охотник» [9] .

Церемонию представления императору частных лиц, получивших такое разрешение, описал К. Г. Гейкинг. Алексей Куракин так наставлял провинциала: «Вы должны преклонить колени и поцеловать руку сначала у императора, затем у императрицы» [10] . Впрочем, Павел быстро поднял гостя. Далее «императрица села за бостон с князем Репниным, вице-канцлером Куракиным и графом Николаем Румянцевым. Она сидела на софе, по правую руку от нее находился император, рядом с ним на кресле сидел великий князь Александр, немного далее Константин, а затем все остальные по рангу. Взрослые княжны были по другую сторону матери, с г-жей фон-Ливен вокруг круглого стола, занимаясь рукоделием. Император один вел беседы…» [11]

Был регламентирован и этикет при встрече с императором на улице, когда мужчины должны были выходить из экипажа, а женщины делать книксен на его подножке. Но для этого нужно было вовремя заметить приближающегося императора, что было непросто, так как Павел I «постоянно ездил по петербургским улицам верхом, почти без свиты, часто в санях и тоже без эскорта или какого-либо иного признака, позволяющего бы узнать его». Продолжая свою мысль, известная французская портретистка Мария Луиза Элизабет Виже-Лебрен вспоминала о своей встрече с императором: «Однажды Павел попался мне навстречу, но кучер не заметил его, и я едва успела закричать: "Стой, император!" Впрочем, когда мне уже отворяли дверцу, он сам вышел из саней и остановил меня, весьма любезно присовокупив, что указ его не касается иностранок и тем паче г-жи Лебрен» [12] . Известный анекдот с польской дамой-горбуньей, которая сделала реверанс на подножке экипажа, а императору показалось, что она села на подножку, приводит Ф. О. Кутлубицкий (в другой транскрипции Котлубицкий). По выяснении обстоятельств Павел I способствовал решению ее дела о поместье, тянувшегося в Сенате 10 лет, но передал указание сразу же покинуть столицу [13] .

О страсти императора к церемониям писали многие мемуаристы. Французский посланник писал, что «просто невероятно, до какой степени Павел любит большие церемонии, какую важность им придает и сколько времени на них тратит» [14] . По его же мнению, должность обер-церемониймейстера стала одним из важнейших постов в империи. «Государь с какою-то, присущею ему, особой страстностью и мелочностию придумывал все новые усовершенствования для придворного этикета, – пишет графиня В. Н. Головина, – по этой причине празднества и даже балы делались не менее утомительными и скучными, чем торжественные поздравления» [15] . Американский исследователь Ричард Уортман справедливо замечает: «Павел соединил символику религиозного, военного и придворного превосходства, пытаясь возвысить свою власть как объект почитания и послушания» [16] . Это нашло отражение в повышении его (церемониймейстера) класса: с 1743 г. – IV класс, с конца XVIII в. – III класс, после 1858 г. – II и III классы.

Граф Ф. Г. Головкин упоминает церковные праздники, тезоименитства членов императорской семьи, орденские праздники, прием от купели новорожденных солдатских детей [17] . У многих остались в памяти пышные церемонии и этикетные балы, на которых приглашенные должны были придерживаться строгих регламентаций в костюме. Интересны рассуждения А. И. Рибопьера о придворных мундирах: «Он обрядил в форменное платье не одних военных, но и всех придворных, которые до тех пор облекались в самое изящное и богатое платье по своему усмотрению. Виндзорский покрой, за исключением цвета, послужил образцом для малого мундира; что же касается кафтана; кафтан этот увидел он на Ненчини, певце-буфе итальянской оперы» [18] .

Специальное законоположение об императорской фамилии было разработано в 1797 г. Согласно ему императорскую фамилию составляли император, императрица (жена), вдовствующая императрица (мать) и великие князья: сыновья, дочери, внуки и правнуки здравствующего или умершего императора. Наследник носил титул цесаревича. Родственники императора ниже правнуков, а после 1885 г. – ниже внуков получали титул князя императорской крови. К концу царствования Николая I императорская фамилия насчитывала 28 человек, в 1881 г. – 43, в 1894 г. – 46, в начале XX в. – 53, в 1914 г. – более 60 человек.

Царствование Павла I – это время дворцовых интриг, которым способствовал подозрительный и непостоянный характер монарха. Испытывая втайне презрение к Павлу, придворное окружение в страхе рукоплескало ему. Господствующий страх, как вспоминал И. И. Дмитриев, не мешал «коварным царедворцам строить ковы друг против друга, выслуживаться тайными доносами и возбуждать недоверчивость в государе, по природе добром и щедром, но вспыльчивом. От того происходили скоропостижные падения чиновных особ, внезапные выселки из столицы даже и отставных из знатного и среднего круга, уже несколько лет наслаждавшихся спокойствием скромной и независимой жизни». Так называемое «Смоленское дело» 1798 г., повлекшее многочисленные опалы, смену лиц на государственных и придворных должностях, отдаление Павла I от Марии Федоровны и Е. И Нелидовой, выдвижение «дамы сердца» А. П. Лопухиной, только приблизили мартовскую развязку 1801 г.

Для большинства екатерининских выдвиженцев само вступление на престол непредсказуемого императора воспринималось как стихийное бедствие. Не многие из дворян нашли мужество признать значение царствования Павла I. В изображении Д. П. Рунича Павел I чуть ли не образец государя: «Клевета ничего не щадила, чтобы очернить нравственный характер Павла I. Названия тирана, сумасброда, сумасшедшего были ему расточаемы до и после смерти… Он был строг, но справедлив; жесток, но всегда великодушен и щедр. И если он был жертвой заговора, этот заговор не был делом какого-нибудь Катона из Утики и еще меньше следствием народного голоса: во всякой стране найдутся Равельяки!» Другой современник, А. М. Тургенев, признает, что в провинции были и положительные перемены: «Здесь, кстати сказать, что с начала вступления Павла Петровича на трон в кабаках не подталкивали, в лавках не обвешивали и в судах не брали взяток. Все боялись кнута». И он же добавлял: «Народ восхищался, одобрял, восхвалял все злодеяния Павла над дворянами свершившиеся». Немецкий писатель Август Коцебу, в то время состоявший при русском дворе, пишет о радости столичного офицерства и чиновников после переворота: «Все это (радость в обществе. – А. В.), однако, не касалось лиц низшего сословия и редко касалось частных лиц, не занимавших никакой должности. Только лица, находившиеся на службе, какого бы звания они ни были, постоянно чувствовали над собой угрозу наказания. Народ был счастлив. Его никто не притеснял… Из 36 миллионов людей, по крайней мере, 33 миллиона имел повод благословлять императора, хотя и не все сознавали это». Народ, как всегда, безмолвствовал.

Новый облик двора, сложившийся в значительной степени при Павле I, сохранился в последующие два царствования. Но личность императора накладывала свой отпечаток на императорский двор в каждое из царствований. Графиня В. Н. Головина, рассказывая о преувеличенной склонности к приемам Павла I, отмечает, что его сын Александр в этом отношении является антиподом [19] .

Великий князь Александр Павлович с удовольствием носил партикулярный костюм, что восходило скорее к традициям екатерининской эпохи, но в то же время отражало и новое поветрие высшего света – англоманию. Вспоминаются пушкинское «как денди лондонский одет», многочисленные бонны (ирландки, шотландки, иногда и англичанки), прибывавшие в Санкт-Петербург учить детей аристократов английскому языку, чаепитие на английский лад… Его супруга Елизавета Алексеевна писала в одном из писем матери: «Он любит все английское, сам одевается в соответствии с английской модой, туфли с большим вырезом, английский фрак и т. д.» [20] Александр – это щеголь и франт. Опять же вспоминается фраза из эпиграммы А. С. Пушкина: «плешивый щеголь, враг труда». Это не совсем так, даже совсем не так – насчет императорской лени, но лысина у всех сыновей Павла I (так же как и у него самого) была родовым признаком, хотя его младшие сыновья – Николай и Михаил – париков уже не носили. После вступления Александра I на престол тут же исчезли парики и пудра, поколенные кюлоты и другие детали костюма и внешнего вида старого французского дворянства. Обстоятельства вступления Александра Павловича на престол (не отцеубийца, но сын, который не предотвратил убийство отца) наложили отпечаток на всю придворную жизнь первой четверти XIX в. Александр замкнут и одинок и старается вести жизнь вдали от большого общества.

Через несколько часов после убийства Павла в Михайловском замке Александр I, а вслед за ним и другие члены императорской семьи переехали вновь в Зимний дворец. В манифесте о восшествии на престол смерть отца была приписана апоплексическому удару (напомним, что причиной кончины Петра III были объявлены «геморроидальные колики»). В манифесте было заявлено, что он принимает на себя «обязанность управлять Богом нам врученный народ по законам и по сердцу в Бозе почивающей августейшей бабки нашей, государыни императрицы Екатерины Великия…» [21] После церемонии коронации в Москве 15 сентября 1801 г. Александр I торопится вернуться в Санкт-Петербург.

Его быт прост и непритязателен, он мало заботится об удобствах в дороге, не считаясь с интересами спутников. Нужно вспомнить, что строительство дороги между Санкт-Петербургом и Москвой начнется позднее и полностью завершится только к 1833 г. Тогда же на столбовой дороге лежали бревна, посыпанные песком. Вот письмо Елизаветы Алексеевны к матери о возвращении в столицу от 21 октября (2 ноября) 1801 г.: «.. Мы приехали сюда в субботу вечером после тяжелого путешествия, от которого я еще не пришла в себя: дороги и погода были ужасными! Во что бы то ни стало император желал прибыть на пятый день, так что первые две ночи мы отдыхали несколько часов либо на стульях, либо на земле, кровати привезли только под утро; единственно спокойной была третья ночь, а четвертую мы провели в пути, на колесах. Это было утомительно… Мы бывали счастливы, если могли поменять белье… Сейчас, когда я меняю блузку, чищу зубы, а главное, когда завтракаю – радуюсь, потому что этими тремя вещами приходилось по большей части пренебрегать в дороге за неимением необходимых принадлежностей. Княжна Шаховская (Наталья Шаховская, фрейлина, будущая Голицына. – А. В.) оказалась верным компаньоном в наших бедствиях; она лежала на земле и воздерживалась от пищи вместе с нами…» [22]



В жизни императорской четы почти нет выходов в театр или пышных придворных развлечений, столь памятных многим по екатерининскому царствованию. Через месяц в другом письме, от 3 (15) декабря 1801 г., императрица доверительно пишет о повседневной жизни в стенах Зимнего дворца: «…Наши дни текут по тому же распорядку, что и на Каменном острове (Каменноостровский дворец считался летней резиденцией; только при Николае I Каменный остров был включен в городскую черту. – А. В.). С той разницей, что гуляю я теперь в час дня; около трех часов дня мы обедаем. Окружение все то же, иногда присоединяется кто-то еще, среди них главные адъютанты, которые не обедают за городом. Бывает, после обеда Император спит. По воскресеньям император приглашает по очереди кого-либо из первых лиц. Иногда по вечерам я принимаю дам. Среди тех, кто ужинает, графиня Строганова, мадам Апраксина, графиня Толстая – жена маршала, и редко графиня Радзивилл. Я порой наношу визиты, а чаще провожу вечера совсем одна со своей сестрой Амелией [23] . Император ложится спать ровно в 10 часов. Обычно он направляет ко мне "любителей поужинать перед сном", усаживает нас за стол и удаляется. После ужина я возвращаюсь к себе и тогда остаюсь с Амелией и княжной Шаховской до момента, когда мне пора раздеваться ко сну. Иногда мы болтаем или музицируем, либо вместе, либо поочередно, а часто, как, например, сейчас, моя сестра и княжна сидят каждая со своей книгой, а я в стороне – занимаюсь тем, что считаю необходимым. Единственное разнообразие в нашем образе жизни происходит, когда, время от времени, обычно один раз в неделю, мы обедаем у Императрицы, а она – у нас» [24] . В этом же письме впервые упоминается известная Мария Антоновна Нарышкина…

Тильзитские соглашения 1807 г. также не способствовали балам и празднествам. А после окончания наполеоновских войн победитель Александр уходит в религиозные искания. Бывший «молодой друг» Александра I (разочаровавшийся в императоре после того, как не был назначен наместником в Польше) Адам Чарторыйский писал в 1821 г.: «Та же мрачная идея, что своим согласием на переворот он способствовал смерти отца, в последние годы снова завладела им, вызвала отвращение к жизни и повергла в мистицизм, близкий к ханжеству» [25] .

Это было особенно заметно по сравнению с отсутствием религиозности у императора в довоенный период. Интересны свидетельства Жозефа де Местра, французского публициста, близкого к Александру I, посланника сардинского короля в России с 1802 г. В предвоенных заметках он написал: «Раньше архиереев приглашали отобедать, теперь такого не случается. Одним словом, наблюдается всеобщее тяготение (особенно со стороны двора), чтобы совсем покончить с религией» [26] . Позднее он отметил, что у Александра Павловича «до 1812 года нельзя было заметить признаков христианских убеждений» [27] . В юности безбородый протоиерей Самборский, много лет прослуживший в русском посольстве в Лондоне, учил Александра Павловича основам православия, но не более. Обращение к вере – духовному стержню, судя по всему, произошло во время нашествия Наполеона в Россию, которое было воспринято императором как наказание и одновременно искупление греха отцеубийства. Позднее, в 1818 г., Александр I в Пруссии говорил местному епископу: «Пожар Москвы осветил мою душу, и суд Божий на ледяных полях наполнил мое сердце теплотою веры, какой я до тех пор не ощущал» [28] .

Одним из тех, кто оказал большое влияние на императора в религиозной сфере, был знакомый ему с юности любимец императора князь А. Н. Голицын. 21 октября 1803 г. он неожиданно был назначен обер-прокурором Святейшего Синода, стал главным проводником религиозной политики императора. Можно сказать, что религиозные взгляды Александра I находились в поле учения «внутренней церкви», распространившегося в Европе в конце XVIII в. В его центре находилось убеждение, что для единения человека с Богом важна внутренняя вера, а все внешние религиозные признаки той или иной конфессии значения не имеют. Христиане – все, кто верует во Христа, и неважно, кто как молится Богу.

Обратившись к религии, Александр I живет уединенно (связь с М. А. Нарышкиной прервалась, сближения с Елизаветой не произошло). В Санкт-Петербурге он пребывает в Каменноостровском дворце, в тот время как его супруга обживает Таврический дворец. Они редко появляются вдвоем, только на официальных и семейных торжествах, таких как свадьба великого князя Николая Павловича и Александры Федоровны в 1817 г. Живет замкнуто Александр I и в свой любимой загородной резиденции – Царском Селе.

София Шуазель-Гуфье (в дореволюционном издании ее мемуаров Шуазель-Гуффье), урожденная графиня Тизенгаузен, бывшая фрейлина в начале царствования Александра I, в 1824 г. ищет встречи с императором в Царском Селе, чтобы похлопотать о месте флигель-адъютанта в императорской свите для своего сына. Она пишет: «Я прошла мимо дворца, громадного здания в старом французском стиле, разукрашенного статуями и позолотой, куполами и пр. Дворец этот показался мне пустынным; одни лишь часовые стояли на посту во дворе. Уединение, в котором жил государь, внушило мне мрачные мысли… Быть может, я не получу и стакана воды в этом дворце, негостеприимном, как все обиталища великих мира сего… Так я дошла до Китайского города, как называют построенные в китайском вкусе хорошенькие домики, числом около двадцати, где живут адъютанты его величества. У каждого из них свой особый дом, конюшня, погреб и свой сад. В средине этого небольшого городка, расположенного в форме звезды, находится окруженная тополями круглая беседка, где г.г. адъютанты собираются на балы и концерты…» [29] Она встретила императора на прогулке в парке… Интересно другое: царь сам по себе, а его свита – сама по себе…

Остались позади «дней Александровых прекрасное начало…» и даже последующие колебания правительственного курса между либерализмом и консерватизмом… После 1820 г. и новой революционной волны в Европе Александр I везде видит происки «всемирного заговора» революционеров. В 1822 г. запрещены все тайные общества. От служащих берут подписку о неучастии в них, а император пишет записку «О пагубности духа либерализма». Он готовит разгром дворянской конспирации – будущих декабристов (не успел, завершил Николай I). Он много ездит по Европе и по России, оправляясь в путь обычно ранней осенью.

В период наполеоновских войн начала XIX в. при склонности Александра I к личному уединению двор стал более замкнутым общественным институтом. Русская придворная жизнь хотя и не несла уже такого живописного колорита, как на сказочных празднествах времен Великой Екатерины, но по-прежнему отличалась блеском и великолепием. Для представительства при дворе требовалось немало средств. Хранителем придворного этикета, блеска и великолепия была вдовствующая императрица Мария Федоровна, ее приемы заменяли «большому свету» общение с малодоступным Александром I.

Пользуясь благосклонностью Александра, она располагала годовым доходом в один миллион рублей. Ее личный двор затмевает императорский; она выезжает в карете, запряженной шестеркой лошадей, в сопровождении гусар и пажей, присутствует на церемониях в военном мундире, украшенном орденской лентой. Ее приемы торжественны и помпезны. Французский генерал А. Савари, прибывший в Санкт-Петербург после Тильзитского договора 1807 г., посылает во Францию донесение: «Придворный церемониал и этикет соблюдается императрицей-матерью… Во время публичных церемоний Мария Федоровна опирается на руку императора; императрица Елизавета идет позади и одна. Я видел войска под ружьем и царя верхом, ожидавших прибытия его матери. За любое назначение, за каждую милость являются благодарить ее и поцеловать ей руку, хотя бы она не принимала в этом никакого участия; ни о чем подобном не докладывают императрице Елизавете – это не принято. Петербургская знать считает своим долгом показываться на приемах императрицы-матери по крайней мере раз в две недели. Елизавета почти там не бывает, а император обедает три раза в неделю и нередко остается ночевать» [30] . Еще одним увлечением Grand Maman был театр. Спектакли давались в Павловске обычно по воскресеньям, а в Петербурге – по четвергам. В письме от 13 (25) ноября 1808 г. императрица Елизавета Алексеевна заметила: «Спектакли, которые Императрица давала по четвергам прошлой зимой, возобновились. На них я чувствую себя лучше, чем на балах…»

Прибывшая в Россию в мае 1825 г. из Лондона супруга российского посла X. А. Ливена (сама по себе «женщина-дипломат» и сестра А. X. Бенкендорфа) Дарья Христофоровна Ливен зафиксировала свои впечатления о русском дворе в «Политических воспоминаниях о союзе с Англией». Окунувшись в Павловске в «водоворот праздников, представлений и удовольствий», она сообщала: «У Марии Федоровны собиралась вся императорская семья, кроме самого императора; у нее я встретила даже принцессу Оранскую, к тому времени королеву Голландии и герцогиню Веймарскую. Министры, элита петербургского общества собиралась у императрицы по вечерам». Графиня также отметила, что после 13 лет отсутствия «вновь обрела привычки моей юности, материнскую доброту императрицы и даже этот невыносимый придворный этикет, прежнюю рутину куртизанства». Она отмечает прежнее раболепие придворного общества: «Я видела это зрелище прежде, но я не думала о нем; сегодня же оно меня поразило и позабавило. Эти занятия пустыми делами; эта важность, которая придается мелочам; эта манера каждого русского спешить, чтобы потом долго ждать, это абсолютное самоуничижение и подобострастность к персоне суверена. Все это разительно отличалось от страны, откуда я приехала». Графиня Ливен явно пишет для иностранцев, уже со стороны наблюдая за придворной суетой. На них рассчитано упоминание о Царском Селе с замечанием о том, что оно «достойно нашего царствования, как Версаль был достоин царствования Людовика XIV» [31] .

Следует пояснить, что «королева Голландии» – это дочь Марии Федоровны Анна Павловна, в то время принцесса Оранская, которая станет королевой Голландии в 1840 г., но в объединенном тогда с Бельгией королевстве Нидерланды (1815–1830 гг.) существовала провинция Голландия, королевой которой она считалась и ранее. Дарья Ливен не допустила ошибки, назвав ее королевой не нидерландской, а голландской. Она вместе с мужем (будущим голландским королем Вильгельмом II) приехала в Петербург в сентябре 1824 г. и задержалась до лета 1825 г., покинув Петербург почти одновременно с сестрой Марией Павловной, герцогиней (с 1828 г. – великой герцогиней) Саксен-Веймарской и Эйзенахской.

Аккредитованный в Санкт-Петербурге в ноябре 1824 г. полномочный посланник Испании Хуан Мигель Паэс де ла Кадена застал последний год царствования Александра I и воцарение Николая I. В 1826 г. он присутствовал на коронации Николая I и в числе других дипломатов получил тогда золотую коронационную медаль. Русский двор ошеломил испанского посланника своим великолепием. В одном из более поздних донесений в Мадрид, сохранившихся в архиве Министерства иностранных дел Испании, от 9 августа 1828 г., он писал: «Таковым был тогда, в тот день, когда я прибыл, этот блестящий двор и с небольшими изменениями продолжал оставаться таким впоследствии, в высшей степени пышным и блестящим, а о его высшем обществе с точки зрения роскоши и взыскательности мне нелегко было бы дать точное представление… На троне находится молодая императрица, исполненная грации, изящества, привлекательности, наделенная красотой и элегантностью, которой нравятся балы и ассамблеи, театры и другие увеселения и бесконечные развлечения, которым ее Августейший Супруг, доставляющий ей удовольствия и радость, покровительствует во всех отношениях и в наивысшей мере; следствием является то, что лица при этом богатом дворе испытывают его большое влияние и стремятся к блеску и великолепию, с которым ни один другой [двор] не может соперничать. Кроме того, с достопамятного времени коронования в Москве, когда вся Европа стремилась окружить самой изысканной помпой и высоким почтением августейший трон этого монарха, последовали великолепные празднества, возможно, ранее никогда не виданные, на которых соперничали в блеске и великолепии. Представители высоких правителей, наряду с самим этим двором, сохранили тенденцию к пышной и роскошной избыточности, которая, несомненно, получила тогда большой импульс; и по указанным мотивами ввиду процветающего благосостояния этой империи, впоследствии ее следовало поддерживать. Прежде чем закончить… я хотел бы добавить в доказательство некоторые убеждающие [аргументы]; среди прочего достаточно упомянуть, что только ремонты, сделанные с тех пор, и увеличенное убранство квартир Их Величеств, правящей императрицы и императрицы-матери, где обновлены мебель, малахитовые камины, статуи, зеркала и т. д., обошлись в четыре миллиона рублей» [32] . Действительно, трудами архитектора К. И. Росси и О. Монферрана были созданы новые интерьеры. Северо-западный так называемый ризалит Зимнего двора становится отныне зоной личных покоев императорской семьи; обновляется и половина (личные апартаменты) императрицы Марии Федоровны, выходившая на Дворцовую площадь.

Обычно отмечают, что Николай I после подавления восстания декабристов сделал акцент на чиновной бюрократии. Рассматривая императорский двор «как олицетворение нации», Р. Уортман писал: «Если плац-парад отождествлял императорскую фамилию с вооруженными силами и, шире, с нацией, то двор Николая демонстрировал связь фамилии с русским чиновничеством» [33] . Но дело было не только в дворянской антипатии Николая Павловича, а в указанной выше тенденции «новых монархов» делать ставку на просвещенную бюрократию и наметившийся отход от фаворитизма в придворном обществе.

Сужение социальных функций двора было отмечено в первом обзоре общественного мнения, подготовленного III Отделением Собственной Его Императорского Величества (СЕИВ) Канцелярии за 1827 г.: «Двор, т. е. круг людей, из коих собственно и составляется придворное общество, или люди, состоящие на службе при дворе, делятся на две группы. Одни проявляют особую привязанность к ныне царствующим августейшим особам и являются сторонниками принятого в настоящее время этикета, другие предпочитают старый порядок и проявляют больше преданности по отношению к императрице-матери… В обществе эта партия именуется Гатчинским двором… Во времена императрицы Екатерины II люди, занимавшие придворные должности, имели большой вес в глазах общества и пр. […] Теперь дело обстоит совершенно иначе. Придворные образуют отдельную секту, отношения их ограничиваются их кругом, в котором и сосредоточиваются взаимные интересы. Большая часть царедворцев, однако, очень довольна устраиваемыми при дворе увеселениями и любезным обхождением царствующих императора и императрицы в качестве хозяев дома» [34] . Над заголовком подлинника, написанного на французском языке, была сделана надпись по-русски: «Его Величество изволил читать». В левом верхнем углу Николай I поставил знак рассмотрения (./.). Слова, набранные курсивом, были написаны в тексте по-русски, а слово «двор» было подчеркнуто Николаем I.

Все познается в сравнении. Даже в этот период иностранные гости отмечали более высокий статус двора в России по сравнению с европейскими монархиями. «В России, – писал маркиз де Кюстин, – двор – реальная сила, в других же державах даже самая блестящая придворная жизнь – не более чем театральное представление» [35] . Впрочем, некоторая нарочитая театральность, связанная с придворным церемониалом и скрывающая духовную пустоту двора, все-таки оставалась. Писатель Н. С. Лесков в неоконченном романе «Чертовы куклы» так писал о своем герое – художнике Фебуфисе (прототип – Карл Брюллов): «Участие в придворной жизни его не тяготило: сначала это ему было любопытно само по себе, а потом стало интересно и начало втягивать как бы в пучину… Еще позже это стало ему нравиться… Как никак, но это была жизнь: здесь все-таки шла беспрестанная борьба, и кипели страсти, и шевелились умы, созидавшие планы интриг. Все это похоже на игру живыми шашками и при пустоте жизни делает интерес. Фебуфис стал чувствовать этот интерес» [36] . О неискренности дворцовых завсегдатаев упоминали многие. В одном из писем к П. А. Вяземскому А. С. Пушкин писал в 1828 г.: «…Был я у Жуковского. Он принимает в тебе живое, горячее участие, Арзамасское, не придворное» [37] . Кроме В. А. Жуковского, имевшего доступ ко двору в качестве наставника, были другие представители дружеского литературного кружка «Арзамас» карамзинской направленности, достигшие министерских постов, – Д. Н. Блудов, Д. В. Дашков и С. С. Уваров, но роль этих «просвещенных бюрократов» была при дворе незначительной.



Неслучайно атмосфера двора многим казалась удушливой. Двор был местом, где скрещивались честолюбивые устремления царедворцев различных рангов. «Итак, я, наконец, вдохнул воздух двора! – писал маркиз де Кюстин. – …Всюду, где есть двор и общество, люди расчетливы, но нигде расчетливость не носит такого неприкрытого характера. Российская империя – огромная театральная зала, где из всякой ложи видно, что творится за кулисами» [38] .

Тремя годами раньше новоиспеченный камер-юнкер А. С. Пушкин в письме к жене от 11 июня 1834 г. написал проще и понятнее: «На Того (царя. – А. В.) я перестал сердиться, потому что, в сущности говоря, не он виноват в свинстве, его окружающем, а живя в нужнике, поневоле привыкнешь к говну, и вонь его тебе не будет противна, даром, что gentleman. Ух кабы удрать на чистый воздух» [39] . Как отметил, комментируя эту эскападу, историк Р. Г. Скрынников, «письмо было написано не без дальней цели. Наталья рвалась в столицу, где ее ждали балы и успех. Пушкин старался внушить жене, что двор со всем его блеском и роскошью – настоящий нужник» [40] . Мы не знаем, что думала в тот момент Наталья Николаевна, но знаем ее отношение ко двору после второго замужества. Она писала тогда П. П. Ланскому: «Втираться в придворные интимные круги – ты знаешь мое к тому отвращение… Я нахожу, что мы должны появляться при дворе, только когда получаем на то приказание… Я всегда придерживалась этого принципа» [41] .

В целом придворные представляли особую сословно-корпоративную и профессиональную общность, и хотя наибольшую долю придворных составляли представители русского дворянства, явных русских «националистических» предпочтений в царствование Александра I при дворе не наблюдалось. При Николае I в окружении августейшей фамилии было много остзейских немцев, что вызывало определенное раздражение у русского дворянства. Тем не менее национально-культурная специфика состава придворных лиц хотя и придавала двору своеобразие, но по характеру он оставался «русским».

Современники и вслед за ними и историки отмечают и такую неприглядную черту, как «холопство зимнедворцев», что вызвало гневную отповедь М. Ю. Лермонтова. Впрочем, это касалось государя при его жизни и могуществе. Покойный государь, как правило, не вызывал у придворных глубоких эмоций. 19 февраля 1826 г. по случаю памятной церемонии принятия полками мундиров Александра I взводы от соответствующих полков были выстроены у Салтыковского подъезда Зимнего дворца, затем на полковых дворах была объявлена панихида. В донесении полиции по поводу этой церемонии сказано: «Во дворце к чести в нем по обязанности бывших замечена не только грусть, но и самые слезы; равнодушнее всех были придворные» [42] .

Важнейшим преимуществом придворных чинов считалась возможность постоянно и тесно общаться с представителями царствующего дома. Близость к трону позволяла им реализовывать свои интересы и притязать на многое, что после восстания декабристов привело к определенному дистанцированию царя и аристократии и опоре Николая I на остзейских немцев. Неслучайно в духовном завещании Николая I особо упомянуты В. Ф. Адлерберг и его сестра Ю. Ф. Баранова, получившие «пенсионы и по 15 тыс. руб. сер.». Маркиз де Кюстин посвятил этой мысли немало строк: «У царских придворных нет никаких признанных, обеспеченных прав, это верно; однако в борьбе против своих повелителей они неизменно берут верх благодаря традициям, сложившимся в этой стране; открыто противостоять притязаниям этих людей, высказывать на протяжении длительного уже царствования то же мужество перед лицом лицемерных друзей, какое явил он перед лицом взбунтовавшихся солдат, есть, бесспорно, деяние превосходнейшего государя; это борьба повелителя одновременно против свирепых рабов и надменных придворных – красивое зрелище: император Николай оправдывает надежды, зародившиеся в день его восхождения на престол; а это дорогого стоит – ведь ни один государь не наследовал власти в более критических обстоятельствах, никто не встречал опасности столь неминуемой с большей решимостью и большим величием духа!» [43]

Самое парадоксальное, что большинство членов императорской семьи также ненавидели двор и связанные с ним оковы этикета. Вспоминая свои первые месяцы после бракосочетания, будущая императрица Александра Федоровна писала о себе и Николае Павловиче: «Мы наслаждались нашей независимостью, так как в Павловске надобно было жить при Дворе, и как ни добра была к нам Maman, но придворная жизнь и близость Двора были неизбежны с нею, и мы оба ненавидели то, что называется Двором» [44] . Ну как тут не вспомнить об афоризме Жана де Лабрюйера: «Если смотреть на королевский двор с точки зрения жителей провинции, он представляет собою изумительное зрелище. Стоит познакомиться с ним – и он теряет свое очарование, как картина, когда к ней подходишь слишком близко» [45] . Маркиз де Кюстин воспринял русский двор как театр: «Чем больше я узнаю двор, тем более сострадаю судьбе человека, вынужденного им править, в особенности, если это двор русский, напоминающий мне театр, где актеры всю жизнь участвуют в генеральной репетиции. Ни один из них не знает своей роли, и день премьеры не наступает никогда, потому что директор театра никогда не бывает доволен игрой своих подопечных. Таким образом, все, и актеры, и директор, растрачивают свою жизнь на бесконечные поправки и усовершенствования светской комедии под названием "Северная цивилизация". Если даже видеть это представление тяжело, то каково же в нем участвовать!» [46]

Хорошо знавший двор камергер и поэт Ф. Тютчев в одном из более поздних писем к жене в мае 1857 г. назвал собравшихся во дворце «безмозглой толпой». Несколькими годами ранее, накануне объявления войны с Турцией, 3 октября 1853 г., он отметил полное равнодушие великосветского общества к судьбе страны. «Ах, в какой странной среде я живу! – писал он 3 октября 1853 г. – Бьюсь об заклад, что в день страшного суда в Петербурге найдутся люди, делающие вид, что не подозревают этого… Здесь, то есть во дворцах, разумеется, безалаберность, равнодушие, застой в умах прямо феноменальны» [47] .

Императорский двор функционировал в условиях царствований, которые различались характером политических режимов. Это не могло не наложить отпечаток на роль двора в обществе. Двор первой четверти XIX в., отвечая идеалу политики умеренного либерализма Александра I, функционировал в русле «екатерининской традиции», ориентированной на идеалы Просвещения, в то время как двор Николая I в духе патернализма, нашедшего свое воплощение, в частности, в «теории официальной народности», ориентировался на традиционализм, самобытность.

Как же был устроен двор? Под императорским двором (кроме большого двора существовало также несколько малых дворов отдельных представителей императорской фамилии) обычно понимаются императорская резиденция и три группы лиц: придворные чины, придворные кавалеры (лица, имеющие придворные звания) и придворные дамы (дамы и девицы, имевшие особые «дамские» придворные звания). При дворе также находилось большое количество мелких чиновников и служителей, которые не входили в состав двора (в середине XIX в. в Зимнем дворце проживало около 2 тыс. человек).

Управление императорским двором и его сложным хозяйством осуществлялось придворной конторой. В соответствии со штатом 1841 г. она ведала содержанием императорских дворцов, парков, садов, придворным штатом, устройством придворных церемоний, продовольствием императорской семьи. Позднее, в 1883 г., контора была преобразована в главное дворцовое управление, просуществовавшее до 1891 г. гофмаршальская часть (с 1891 г. самостоятельная структура) была важнейшей частью придворного ведомства; она ведала довольствием двора, в том числе императорской семьи, организацией празднеств и церемоний. Сначала (1796 г.) были три класса столов, потом, при Николае I, число их увеличилось до 6. К первому классу относился стол гофмаршальский или кавалерский – для дежурных кавалеров и гостей двора.

Обер-гофмейстер ( gofmeister , букв. – управляющий двором) заведовал придворным штатом и финансами двора. Ему подчинялись два гофмейстера и придворная канцелярия с потребным числом служителей. В функции канцелярии входило: 1) прием денег по расписанию государственного казначея; 2) отпуск сумм на содержание двора; 3) «приготовление припасов, материалов и прочего, что подрядами делаться должно»; 4) получение годовых счетов всех расходов; 5) хранение сервизов и прочих вещей двора.

Но обер-гофмаршал (чин II класса; от нем. ober , нем. Hof — двор и marschall – в средневековой Франции эта придворная должность называлась marechal ) в рассматриваемый период имел несомненное преимущество над обер-гофмейстером (тоже чин II класса).

Будни и праздники императорского двора

Комплект форменной одежды придворных кавалеров. 1855 г.

Весьма характерна история, рассказанная лицейским сокурсником А. С. Пушкина, государственным секретарем бароном М. А. Корфом, чей дневник (в 14 томах, из которых издано два тома) и более краткие «Записки» являются одним из компетентных источников сведений о придворной жизни. Барон М. А. Корф 8 ноября 1838 г. записал в своем дневнике: «Сегодня пришла сюда неожиданно весть о смерти Кирилла Александровича Нарышкина. Рожденный, и воспитанный, и служивший всегда при дворе, он в последнее время был обер-гофмаршалом, но в прошлое Светлое воскресенье во время отсутствия его по болезни за границею переименован в обер-гофмейстеры…» Через 8 дней, 17 ноября, М. А. Корф уточнил, что смерть наступила по другому поводу, но по той же причине неуравновешенного характера. На Нарышкина сильно повлияла внезапная смерть его камердинера-француза. Здоровье его ухудшилось; однажды он заснул и не проснулся. В связи с его кончиной М. А. Корф сожалел только, что «…на эту зиму она закрывает у нас два прекрасных дома: один сына его, женатого на княжне Долгорукой, и другой – обер-церемониймейстера гр. Воронцова, женатого на дочери покойного…» [48]

Кредиты на содержание двора шли из трех главных источников: общего бюджета государства – казны, а также независимых от государства уделов и средств Кабинета Его Императорского Величества. Департамент уделов, образованный при Павле I в 1797 г., осуществлял управление удельными имениями и крестьянами (бывшими дворцовыми), доходы с которых предназначались на производство выплат членам императорской фамилии (великим князьям и княжнам).

Для управления пригородными дворцами и парками при Павле I (1797 г.) были образованы дворцовые управления – Царскосельское, Петергофское, Стрельнинское, Гатчинское, Ораниенбаумское, Павловское.

Дворцовыми конюшнями заведовала Конюшенная канцелярия, преобразованная в 1786 г. в Придворную конюшенную контору, а в 1891 г. – в Придворную конюшенную часть. Императорская охота находилась в ведении Обер-егермейстерской канцелярии, преобразованной в 1796 г. в Егермейстерскую контору, а в 1882 г. названной Императорской охотой. В конце XIX – начале XX в. Главная царская охота находилась в Беловежской пуще, ставшей в 1888 г. личной собственностью государя. В 1858 г. из Министерства иностранных дел в придворное ведомство была передана Экспедиция церемониальных дел, переименованная в 1902 г. в Церемониальную часть. Созданный в 1797 г. Капитул императорских орденов был включен в 1842 г. в состав Министерства Императорского двора, созданного 22 августа 1826 г. Почти все царствование Николая I его возглавлял (1826–1852) князь Петр Михайлович Волконский, с 1834 г. – светлейший князь, с 1850 г. – генерал-фельдмаршал, а с 1801 г. – генерал-адъютант.

Он ежедневно встречался с Николаем Павловичем, который его весьма ценил. П. М. Волконский стал первым сановником, чей 50-летний юбилей службы в офицерских чинах (вместе с председателем Государственного совета И. В. Васильчиковым) был торжественно отмечен при Императорском дворе. Традиция отмечать юбилеи службы только зарождалась в России, и с середины 30-х гг. XIX в. праздновалось 50-летие некоторых профессоров и врачей [49] .

«По случаю простуды императрицы, – записал в дневнике 2 января 1843 г. М. А. Корф, – вчерашний новогодний выход был внезапно отменен, но зато мы были свидетелями и действующими лицами в другом театральном зрелище. Вчера же, 1 января 1843 г., был пятидесятилетний юбилей службы в офицерских чинах двух государственных сановников:.. П. М. Волконского и князя Васильчикова…» В связи с тем, что квартира П. М. Волконского при Зимнем дворце была не очень большая, «приветствие ему делалось от Гвардейского корпуса в Белой зале, а от высших особ – в комнате Петра Великого. Государь сам привел его туда, прежде чем ехать к Васильчикову. У него тоже был почетный караул от Белозерского пехотного полка, которым он некогда командовал, и полк этот тоже назван полком "Князя Волконского"» [50]

После П. М. Волконского министрами Императорского двора были В. Ф. Адлерберг (1852–1870), его сын А. В. Адлерберг (1870–1881), И. И. Воронцов-Дашков (1881–1897), В. Б. Фредерикс (1897–1917). С 1826 г. должности министра Императорского двора и министра Департамента уделов были совмещены, а непосредственное руководство ими возложено на вице-президента Департамента уделов (с 1840 г. – товарища министра). Первый год царствования Николая I временным управляющим Департаментом уделов был князь А. Н. Голицын. С 1828 г. вице-президентом, а с 1840 г. товарищем министра был Лев Алексеевич Перовский (с 1855 г. – граф). После кончины в 1852 г. П. М. Волконского, чтобы предотвратить назревавший конфликт двух своих любимцев (Л. А. Перовского и друга юности Николая Павловича В. Ф. Адлерберга), Николай I разделил Министерство Императорского двора и уделов. Были образованы Министерство уделов во главе с Л. А. Перовским и Министерство Императорского двора во главе с В. Ф. Адлербергом. После смерти Перовского указом Александра II от 24 ноября 1856 г. Министерство уделов было упразднено, а его структуры вновь вошли в состав Министерства Императорского двора и уделов. С 1893 г. объединенное министерство стало называться Министерством Императорского двора и уделов.

В 1852 г. Л. А. Перовский одновременно был назначен управляющим Кабинетом Его Императорского Величества. Созданный как личная канцелярия Петра I в 1704 г., Кабинет Его Императорского Величества постепенно трансформировался в хозяйственный орган, ведавший императорской «комнатной суммой» и «комнатной рухлядью».

Как уже отмечалось, царская семья (включая детей до совершеннолетия или замужества) содержалась за счет государственного казначейства и доходов Кабинета Его Императорского Величества. За счет Кабинета содержался также Императорский двор. Содержание императорского двора стоило громадных средств. При ближайших преемниках Петра I эти расходы составляли 20–25 % государственного бюджета. В середине XIX в. на двор уходило около 10 млн руб. в год, в том числе 3 млн руб. из доходов удельного ведомства и 7 млн руб. из государственного бюджета. Для сравнения: в Англии расходовалось 2,5 млн (в пересчете на рубли), а прусский двор «довольствовался доходами с удельных своих имений» [51] . Персональным источником финансирования императора и его семьи и был Кабинет Его Императорского Величества [52] .

В 1801–1810 гг. задача некоторой координации деятельности придворных учреждений, особенно во время отлучек Александра I за границу, возлагалась на Кабинет. В 1810 г., когда глава Кабинета Д. А. Гурьев был назначен министром финансов, эта функция была передана особо доверенному лицу императора князю А. Н. Голицыну, а в 1819 г. – начальнику Главного штаба князю П. М. Волконскому [53] . Его опыт был вновь востребован при Николае I.

С 1826 г. во главе Кабинета стоял министр императорского двора, который являлся его управляющим (до 1852 г. – князь П. М. Волконский, 1852–1856 гг. – Л. А. Перовский). Официально это было закреплено § 2 высочайше утвержденного устава Кабинета от 27 сентября 1827 г.: «Министр Императорского Двора есть вместе управляющий кабинетом» [54] . В 1852 г. Л. А. Перовский одновременно с заведованием Департаментом уделов был назначен управляющим Кабинетом Его Императорского Величества (1852–1856). В § 1 высочайше утвержденного устава Кабинета от 27 сентября 1827 г. отмечалось, что «кабинет заведует собственностью государя императора и распоряжается оною на основании именных высочайших указов и повелений» [55] . В Кабинете «присутствовали» вице-президент и три члена. В начале царствования Николая I должность вице-президента Придворной конторы и одновременно обер-гофмейстера вдовствующей императрицы Марии Федоровны занимал барон Петр Романович Альбедиль (1764–1830). С 1831 г. членом Кабинета, а с 1833 по 1842 г. вице-президентом Кабинета был князь Николай Сергеевич Гагарин, убитый лесничим, которого он ранее уволил со службы.

В структурном отношении Кабинет подразделялся на казначейство и пять отделений: первое, или Исполнительное, отделение включало общую канцелярскую часть, архив, регистратуру и секретную часть. Второе, или Камеральное, отделение «заведовало делами о золотых, бриллиантовых и других драгоценных вещах, вносимых в комнату Его Императорского Величества (далее – ЕИВ), или назначаемых для подарков, также и делами о мягкой рухляди (пушнине – А. В.)». Третье – «Счетное отделение; четвертое – Горное отделение; пятое – Хозяйственное отделение (прочие дела) [56] . Среди чиновников Кабинета в духовном завещании 1844 г. Николай I просил наследника «обратить внимание на верную и долговременную службу тайного советника Блока, пожаловав ему пенсию, равняющуюся содержанию, которое он получал» [57] . Впрочем, Николай Павлович пережил Блока более чем на семь лет [58] .

Кабинету подчинялись управления Колывано-Воскресенским и Нерчин-скими горнозаводскими производствами, императорскими фарфоровыми, стекольными, зеркальными заводами, гранильными и бумажной фабриками, шпалерной мануфактурой, рудниками и обширными лесными дачами.

В составе придворного ведомства в разное время находились также различные учреждения культуры, включая Императорский Эрмитаж, Академию художеств, Певческую капеллу, Театральное училище, Императорскую публичную библиотеку и т. д. Управлением императорскими театрами Санкт-Петербурга и Москвы занималась Дирекция императорских театров, основанная в 1746 г. и в конце XVIII – первой четверти XIX в. несколько раз менявшая свое название: Театральная дирекция (1786–1809), Дирекция театральная (1809–1819). В конце царствования Александра I, в 1825 г., были изданы новые инструкции по управлению Дирекцией под названием «Постановление и правила внутреннего управления императорской театральной дирекцией». Преобразования продолжались и при Николае I. Был создан Комитет управления императорскими санкт-петербургскими театрами (1827–1829), Дирекция императорских санкт-петербургских театров (1829–1842). В 1839 г. было разработано Положение об артистах императорских театров, а в 1842 г. учреждена общая Дирекция императорских театров для Москвы и Петербурга с подчинением Министерству императорского двора. Ведению Дирекции подлежали в разное время:

Большой (впоследствии Мариинский) и Малый театры, Эрмитажный, Каменноостровский, Александринский театры в Петербурге; Большой и Малый театры – в Москве. Директором императорских театров при Николае I длительное время, с 1833 по 1858 г. был действительный тайный советник (1846) Александр Михайлович Гедеонов (1791–1867), впоследствии обер-гофмейстер (1858) [59] . С 1842 г. ему также подчинялись московские театры. Его фавориткой была балерина Елена Ивановна Андриянова (Андреянова; 18167-1857), затем французская актриса Миля, с которой он в 1860-х гг. уехал в Париж.

К придворному военному штату в конце царствования Екатерины II относились также эскадроны лейб-гусаров и лейб-казаков (200 человек, в основном из донских казаков). Лейб-гусары сопровождали карету императрицы на прогулках в городе, а лейб-казаки – за городом. При дворе, ежедневно сменяясь, несли караул 6 лейб-гусаров с унтер-офицером. В 1827 г. для несения почетных караулов из выслуживших свой срок солдат и унтер-офицеров гвардии была сформирована рота дворцовых гренадеров.

Позднее, в 1894 г., было создано Управление дворцового коменданта, которое ведало дворцовой полицией. В 1905 г. под его началом находились Особый отдел, дворцовая охрана, отряд «подвижной охраны», агентура. Структура императорского двора и повседневная жизнь императорской семьи в предреволюционный период были проанализированы в книге Игоря Зимина [60] .

«Стоящие у трона»: придворные чины и звания

1837 год начался пистолетными выстрелами на дуэли А. С. Пушкина в январе и завершился в декабре пожаром Зимнего дворца. 7 февраля двадцатидвухлетний М. Ю. Лермонтов написал новую концовку быстро ставших знаменитыми стихов «На смерть поэта». Он не побоялся бросить вызов придворной черни и трону:

Вы, жадною толпой стоящие у трона,

Свободы, Гения и Славы палачи!

Таитесь вы под сению закона,

Пред вами суд и правда – все молчи!

Раздражение, вызванное его стихотворением в придворной среде, было велико. Уже 17 марта Лермонтов выехал из Петербурга по новому назначению в Нижегородский драгунский полк, на Кавказ.

Кто же были эти люди, «стоящие у трона»?

Как отмечают исследователи придворных чинов и званий (Н. Е. Волков, Л. Е. Шепелев, И. И. Несмеянова и др.) [61] / придворный штат был организацией чинов, лиц со званиями камергеров и камер-юнкеров и наиболее многочисленной группы – служителей. Ядро штата составляли «чины», то есть служебные разряды первых пяти классов по Табели о рангах. Так называемые первые чины двора приравнивались к гражданским чинам второго класса, а вторые – третьего класса. Кроме того, в число придворных входили специалисты, «состоявшие при особе» (воспитатели и наставники, учителя, лейб-медики и пр.), среди которых было немало известных деятелей культуры, науки. Придворные чины имели право на почетную форму обращения, полагавшуюся всем классным чинам и варьировавшуюся в зависимости от ранга.

Состав придворных чинов определялся Табелью о рангах, но не в основной части, а в особых дополнительных пунктах. Анализируя состав придворных чинов, включенных первоначально в Табель о рангах, дореволюционный историк Н. Е. Волков пришел к заключению, что «многие из них вовсе никогда не были жалованы, и даже определить, в чем состояли их обязанности, не представляется… возможным». Еще ранее появились чины придворных кавалеров – камергеров и камер-юнкеров, которые в петровское время были главными фигурами при дворе. После введения в действие Табели о рангах состоялись назначения в чины обер-гофмейстера, обер-шенка, обер-шталмейстера, обер-церемониймейстера, обер-маршала и гофмаршала, обер-камергера и гофмейстера (1727). 14 декабря 1727 г. Петр II утвердил первый придворный штат. В соответствии с ним назначались гофмейстер, восемь камергеров, семь камер-юнкеров, гофмаршал и шталмейстер [62] . Анна Иоанновна утвердила инструкцию обер-гофмар-шалу и придворный штат в составе обер-камергера, обер-гофмейстера, обер-гофмаршала и обер-шталмейстера [63] . В 1736 г. состоялось первое пожалование в чин обер-егермейстера (чин II класса). В 1743 г. были введены чины церемониймейстера и егермейстера.

В названии придворных чинов часто присутствуют немецкая частица «гоф» (нем. Hof – двор) и «обер» (нем. ober – старший).

Камергер (нем. Kammerherr букв. – комнатный господин) – первоначально придворный чин VI класса (до 1737 г.) и IV класса; после 1809 г. – старшее придворное звание для лиц, имевших чин IV–IX классов, а с 1850 г. – III и IV классов; обер-камергер – придворный чин II класса.

Гофмаршал – придворный чин III класса; обер-гофмаршал – придворный чин II класса.

Гофмейстер (нем. Gofmeister букв. – управляющий двором) – придворный чин III класса, обер-гофмейстер – придворный чин II класса.

Егермейстер (нем. Jagermeister – начальник охоты) – придворный чин III класса; обер-егермейстер – придворный чин II класса.

Церемониймейстер (нем. Zeremonienmeister букв. – начальник церемоний) – придворный чин V класса, наблюдавший за порядком дворцовых церемоний; обер-церемониймейстер – придворный чин сначала IV, потом III и II классов.

Хотя Павел Петрович решительно порвал со многими старыми традициями, он был последним императором, при дворе которого еще оставались шуты. О шуте Иванушке, который «был вовсе не глупым человеком», рассказывает князь П. П. Лопухин [64] . Он жил сначала в доме Воина Васильевича Нащокина (сына мемуариста), затем у П. В. Лопухина, а после переезда последнего в Петербург перешел к императору. Он имел свободный вход в кабинет государя.

В придворном штате 1796 г. чинов II класса полагалось по одному каждого наименования, чинов гофмейстера, гофмаршала, шталмейстера и церемониймейстера – по два, чинов егермейстера и обер-церемониймейстера – по одному, а камергеров – двенадцать. Чин камер-юнкера штатом не предусматривался, но по штатам 18 декабря 1801 г. этот чин появляется вновь. Численность камер-юнкеров устанавливалась в двенадцать человек [65] .

С конца XVIII в. придворные чины II и III классов стали именоваться первыми чинами двора, в отличие от вторых чинов двора, к которым относились чины камергера, камер-юнкеров и церемониймейстера. После того как камергеры и камер-юнкеры стали считаться не чинами, а придворными званиями (с 1809 г.), вторыми чинами двора стали называть придворные чины III класса [66] .

Таким образом, почти все придворные чины оказались в генеральских рангах (II–III классы), где право производства в чин зависело целиком от усмотрения императора. Из сказанного ясно, что дослужиться до придворного чина оказывалось возможным лишь по гражданской или военной службе. Впрочем, был и иной путь – пожалования его императором. Военные чины III класса и ниже считались старше гражданских (в том числе и придворных) одного с ними класса [67] .

Придворные чины более других категорий сохранили связь с предшествующими должностями. Обер-гофмаршал [68] приравнивался к дворецкому при дворе московских царей, обер-камергер – к постельничему, действительный камергер – к комнатному стольнику или спальнику, гофмейстер – к стряпчему, обер-шталмейстер (нем. Stallmeister) – к ясельничему, обер-егермейстер – к ловчему, обер-шенк – к кравчему, обер-мундшенк – к чашнику, мундшенк – к чарочнику, камер-юнкер – к комнатному дворянину.

Придворный штат в 1793 г., по сведениям И. Г. Георги, состоял из одного обер-камергера, 20 камергеров, 28 камер-юнкеров, обер-шенка (он подавал золотой кубок царю), обер-шталмейстера и шталмейстера, заведовавших конюшенной частью (шталмейстеры помогали садиться в карету, обер-шталмейстер следовал за ней верхом), обер-егермейстера (заведовавшего императорской охотой), обер-гофмаршала и гофмаршала (заведовавшего дворцовым хозяйством), обер-церемониймейстера и церемониймейстера, а также 8 генерал-адъютантов и 8 флигель-адъютантов.

Среди дам двора Ее Императорского Величества было: 9 статс-дам, камер-фрейлина, 18 придворных фрейлин и гофмейстерина над оными, 9 камер-юнгферов. Одновременно при Ее Императорском Высочестве (Марии Федоровне. – А. В .): 3 фрейлины, камер-фрау и камер-юнгфера. К придворному штату принадлежали также: духовник Ее Императорского Величества и 8 придворных священников, 3 лейб-медика, 5 придворных докторов, 2 лейб-хирурга, 11 гофхирургов и аптекарь. Сверх того 2 камер-фурьера, кофешенк (ответственный за подачу кофе и чая), камердинер, зильбервиартер (человек, ответственный за хранение придворного серебра), 3 надзирателя императорских садов, все в чине полковничьем, зильбердинер чина асессорского (человек, в обязанности которого входила чистка серебра), 11 комиссаров и 7 придворных садовников; также и пажеский корпус, состоящий из 60 юных дворян или около того. В придворной канцелярии или конторе присутствовали обер-гофмаршал и несколько членов.

По придворному штату Павла I в 1796 г. в ведении обер-камергера находилось 12 камергеров, 12 камер-пажей (не камер-юнкеров), а также 48 пажей, не входивших в штат. Пажами могли быть дети и внуки сановников первых трех классов, обычно воспитывавшиеся в Пажеском корпусе. Они сопровождали членов императорской фамилии на церемониях (иногда несли шлейфы платьев дам). С производством в офицеры пажи теряли свои звания. Придворный штат 1796 г. включал следующие дамские звания, названные в нем чинами: обер-гофмейстерина, гофмейстерина, 12 статс-дам и 12 фрейлин. Камер-фрейлины и камер-юнкеры штатом не предусматривались. В конце 1796 г. были укомплектованы и штаты великокняжеских дворов, при этом гофмейстеры были назначены в гофмаршалы, камергеры – в гофмаршалы и шталмейстеры. Кавалеры при этих дворах были определены классом ниже по сравнению с Большим двором. В 1801 г. комплект камергеров и камер-юнкеров был установлен в 12 человек, но к 1809 г. фактически первых числилось 76, а вторых – 70 человек.

В обязанности камергеров и камер-юнкеров входило ежедневное (по очереди) дежурство при императрицах и присутствие в табельные (праздничные) дни. В начале XIX в. наряду с придворными чинами появились придворные звания. За теми, кто имел придворные звания, утвердилось название придворных кавалеров. Указом от 3 апреля 1809 г. камергеры и камер-юнкеры перестали считаться чинами двора, отныне это было их придворное звание, которое не давало права на продвижение по служебной лестнице. Нововведение было встречено ропотом в аристократических кругах. В 1881 г. общее число камергеров и ка мер-юнкеров составляло 536, а в 1914 г. – 771 человек.

В 1826 г. Николай I установил комплект фрейлин в 36 человек. В 1834 г. снова появляется звание камер-фрейлин, которые имели более высокий ранг, приравниваясь к статс-дамам (о женском штате ниже). Камер-фрейлинами и фрейлинами могли быть лишь незамужние дамы, после замужества они отчислялись от двора, но сохраняли право представления императрице и посещения больших балов с мужьями, независимо от чина последних. Комплектные фрейлины получали приданое от двора.

Будни и праздники императорского двора

Парадный наряд фрейлин великих княжон. 1834 г.

В 1856 г., в связи с коронацией Александра II, был введен чин обер-форшнейдера (следовал за блюдами и разрезал кушанья для императорской четы), чин II и III классов. При коронации Николая I упоминается просто форшнейдер (нем. Vorschneider – разрезатель). До середины XIX в. лиц, имевших придворные чины, было несколько десятков, в 1881 г. – 84, в 1898 г. – 163, в 1914 г. – 213 человек. В начале XX в. ко II классу по Табели о рангах относились обер-камергер, обер-гофмейстер, обер-гофмаршал, обер-шенк, обер-шталмейстер и обер-егермейстер; к III классу – гофмейстер, гофмаршал, шталмейстер, егермейстер, обер-церемониймейстер, IV – камергер, V – церемониймейстер и камер-юнкер, VI – камер-фурьер, IX – гоф-фурьер. Важнейшим преимуществом придворных чинов, по мнению современников, была возможность личного общения с лицами императорской фамилии.

Придворные чины распадались на два разряда. В первый входило (в 1908 г.) 15 лиц, именовавшихся: обер-гофмейстер, обер-гофмаршал, обер-егермейстер, обер-шенк… Второй класс насчитывал 134 персоны, и, кроме того, было 86 лиц «в звании», два обер-церемониймейстера, обер-форшнейдер, егермейстеры, гофмаршалы, директор Императорских театров, директор Эрмитажа, церемониймейстер (14 штатских и 14 «в звании»).

Кроме того, были лица, носившие придворные звании при Их Величествах и членах императорской фамилии, отдельную группу составляли генерал-адъютанты, свитские генералы и флигель-адъютанты – около 150 человек). Всего, по данным начальника канцелярии Министерства Императорского двора А. А. Мосолова, включая 260 дам разных рангов и 66 дам, удостоенных ордена Св. Екатерины, 1543 персоны.

Придворные (придворные чины и кавалеры, а также женский штат – статс-дамы и фрейлины) представляли собой особую сословно-корпоративную и профессиональную общность. Пиетет перед придворными чинами и званиями был велик. Нужно было быть Пушкиным, чтобы манкировать ими. Маркиз де Кюстин отметил: «…Старики и старухи так дорожат своими придворными должностями, что ездят ко двору до самой смерти!» [69]

Конечно, каждое царствование привносило что-то свое… Характеризуя придворное окружение Павла I, граф Ф. Г. Головкин писал: «С одной стороны, появились целая группа простоватых и ничтожных людей… "это гатчинцы"… С другой стороны, явилась группа стариков, в возрасте от 60 до 80 лет, одетых в старомодные кафтаны. Во главе этих стариков был Гудович, бывший близкий друг… Петра III» [70] . Он же пишет и об усилении при дворе «немецкой партии»: «При воцарении Павла эта партия опять вошла в силу, и нижеследующий список ее членов даст лучшее понятие о ней… Сама императрица, граф Пален, граф Панин, граф Петр Головкин, обер-егермейстер барон Кампенгаузен, барон Гревенитц, г-жа Ливен и др.» [71] Упоминал о «немецкой партии» при дворе и Ф. В. Ростопчин. В письме к С. Р. Воронцову он отмечал, что императору не дает покоя Мария Федоровна, «которая вмешивается в дела, суетится, сплетничает, окружает себя немцами и дозволяет негодяям себя обманывать…» [72]

В качестве примера «старика» из окружения Петра III, облагодетельствованного императором, можно назвать И. И. Шувалова, бывшего при Петре III директором Шляхетного сухопутного корпуса (с 1800 г. – Первый кадетский корпус). Известный деятель двух предшествовавших царствований по состоянию здоровья не мог быть на коронации Павла I. После смерти И. И. Шувалова, по свидетельству Ф. Н. Голицына, Павел Петрович, проезжая мимо его дома, с поклоном снял шляпу [73] . В то же время Павел I создал более жесткую структуру чинов двора, конструкция которого пережила царствование Александра I и приобрела окончательно сложившийся облик при Николае I.

Камергеры: «комнатные господа»

Чин камергера появился в России еще при Петре I. Особым знаком камергеров был «всемилостивейше жалуемый им ключ». Золотой декоративный ключ символизировал право камергера входить в императорские покои. Он был введен при Екатерине II в 1762 г. В XVIII в. золотой ключ с бантом голубого цвета прикреплялся на кафтане сзади и слева. Свои правила существовали при ношении ключа на фраке. Касьян Касьянов писал о Всеволоде Андреевиче Всеволожском (1769–1836): «Он был сначала камер-юнкером, а вскоре получил и камергерский ключ, какой (весь золотой), замечу мимоходом, в те времена носился пришпиленным к огромной розетке из голубой Андреевской ленты к одной из пуговиц фрака или мундира на талии, над левым карманным клапаном» [74] .

Официально образец камергерского ключа был утвержден только в 1834 г. Камергеры носили ключ на голубой ленте у левого карманного клапана мундира, а обер-камергеры – у правого карманного клапана, на золотых кистях. Обер-камергерам полагался ключ, «осыпанный бриллиантами». Камергерский ключ можно было носить и «при мундире другого гражданского ведомства». Именно о таком ключе идет речь в грибоедовском «Горе от ума»: «Покойник был почтенный камергер. С ключом и сыну ключ умел доставить» [75] . Изготовление ключа обходилось дорого: до 1801 г. за него из Кабинета выдавалось 500 руб.

По данным последнего придворного месяцеслова Екатерины II 1796 г., при дворе было 26 действительных камергеров и 27 камер-юнкеров. В камергеры обычно жаловали из камер-юнкеров. По указу 1775 г. жалованье выплачивалось только старшим 12 камергерам и 12 камер-юнкерам, налицо в действительной должности находящимся [76] .

Император Павел, вступив на престол, также не замедлил заняться придворным штатом и уже 30 декабря 1796 г. утвердил новый штат. Было установлено, что отныне ведению обер-камергера подлежат 12 камергеров, 12 камер-юнкеров (не назначались) и 48 пажей. Жалованье, выдаваемое камергерам, сохранилось в прежнем объеме по 1500 руб. в год. Всего за время Павла I пожаловано было в камергеры 58 человек, в камер-юнкеры – ни одного. При дворе не состояло ни одного камергера из тех, кто был пожалован покойной императрицей. Павел I требовал от придворных чинов настоящей службы. Он создал строгие правила, не разрешая отлучаться ночевать за город без величайшего на то разрешения (20 мая 1800 г.), и в то же время ограничивал их появление в загородных резиденциях даже на дежурствах без особого на то высочайшего повеления. Кроме того, 18 июня 1799 г. повелел даже сделать вычеты у камергеров из жалованья за время их болезни. Обыкновенно дежурили два камергера и в редких случаях – четыре. В июне 1800 г. была предусмотрена возможность получения действительными камергерами (IV класс) чина тайного советника (III класс); в этом случае придворный титул действительного камергера сохранялся как звание, но его обладатели освобождались от дежурств [77] .

По штату Александра I, утвержденному 18 декабря 1801 г., значилось 12 камергеров с жалованьем 1500 руб. в год, и 12 камер-юнкеров без жалованья. Он вернул на службу камергеров, уволенных при Павле I. После представления обер-камергера графа Шереметева, последовало распоряжение возвращенным на службу камергерам выплачивать жалованье при появлении вакансии. Екатерине Павловне и Марии Павловне было определено по два камергера.

Многие камергеры двора Александра I сохранили свое положение и при дворе Николая I. Комплект придворных кавалеров в царствование Николая I был определен высочайшим повелением 3 апреля 1826 г.: камергеров 12 человек и камер-юнкеров – 36 человек по старшинству пожалования в это звание. Ключи камергерские или деньги за них в размере 100 червонных определено было выдавать только 12 комплектным камергерам [78] . При Николае I было установлено также обязательное дежурство придворных кавалеров. Например, на балах обыкновенно назначались к императрице по два камергера и два камер-юнкера, а к великим княжнам – по одному камергеру и одному камер-юнкеру. На спектакли в Эрмитажном театре присылались от двора 6 билетов, и отправлялись на дежурство 3 камергера и 3 камер-юнкера [79] .

Звание камергера имели некоторые лица, состоявшие при малых дворах великих князей и великих княгинь. Список камергеров по-прежнему пополнялся из лиц, принадлежавших к родовитому дворянству, но прошли те времена, когда хлопоты родственников и протекция могли доставить это звание без действительной службы.

«NN сделан камер-юнкером»: камер-юнкеры

Название чина (затем звания) камер-юнкера было заимствовано из немецкого языка в начале XVIII в. и происходит от Kammerjunker (образовано сложением Kammer – комната и Junker – дворянин). После того как в 1809 г. чин камер-юнкера был преобразован в придворное звание, отношение к этой милости стало двойственным. Практического, житейского интереса в этом теперь не было. Звание камер-юнкера дало повод для иронии героя «Записок сумасшедшего» Н. В. Гоголя: «Что из того, что он камер-юнкер. Ведь это больше ничего, кроме достоинства: не какая-нибудь вещь видимая, которую можно было бы взять в руки. Ведь через то, что камер-юнкер, не прибавится третий глаз на лбу» [80] . В то же время быть камер-юнкером было престижным в общественном мнении светского Петербурга. Писатель, сподвижник Н. А. Некрасова, И. И. Панаев вспоминал о своей службе с 1830 по 1844 г. (с перерывом на отдых на два года) чиновником Государственного казначейства и младшим помощником столоначальника в Министерстве народного просвещения: «Я решился вступить в штатскую службу, вопреки желаниям моих близких, которые утешались мыслию, что я буду камер-юнкером. Мне самому очень хотелось надеть золотой мундир. Я даже несколько раз видел себя во сне в этом мундире и в каких-то орденах и, просыпаясь, всякий раз был огорчен, что это только сон… Служба решительно не давалась мне, или лучше сказать, я никак не мог подчиниться ей. У меня не оказывалось ни малейшего честолюбия. Камер-юнкерство уже перестало занимать меня; но мои близкие всякий раз, когда производили в камер-юнкера сына или родственника их знакомых, с упреком говорили мне:

– NN сделан камер-юнкером. В каком восторге от этого его родители, и какой он прекрасный молодой человек, как он утешает их, как отзывается о нем начальство! Это примерный сын!

И за такими речами следовал обычно глубокий вздох» [81] .

Среди камер-юнкеров было много служащих в центральных государственных учреждениях, особенно часто ими были дипломаты и чиновники Министерства иностранных дел. Чиновником особых поручений при Министерстве внутренних дел числился надворный советник, камер-юнкер граф Алексей Сергеевич Уваров (1828–1884), сын министра народного просвещения Сергея Семеновича Уварова, один из основателей Московского археологического общества. Одно время он служил в Министерстве иностранных дел (с 1845 г.), а после поездки на Черноморское побережье в 1848 г. стал известен своим трудом «Исследование о древностях Южной России» (опубликовано в 2 частях с атласом в 1851–1856 гг.). Перейдя в штат Кабинета камер-юнкером в 1853 г., он продолжил свои археологические исследования. По распоряжению царя им было начато изучение скифских курганов Приднепровья, проведены масштабные археологические раскопки в Екатеринославской губернии, в окрестностях древнего Танаиса, в Ольвии, близ Феодосии, в Херсонесе, Неаполе Скифском [82] .

Причисленным к МВД значился статский советник граф Владимир Александрович Соллогуб (1813–1882), в то время уже известный писатель. После окончания Дерптского университета (1834), «протанцевав, – как он вспоминал, – зиму в Петербурге» [83] , в январе 1835 г. поступил на службу в МВД чиновником для особых поручений. В мае 1835 г. прикомандирован в Департамент духовных дел иностранных вероисповеданий, наконец, 3 января 1836 г. – к тверскому гражданскому губернатору А. П. Толстому «для занятий по его усмотрению» [84] . Осенью 1837 г. В. А. Соллогуб вернулся из Твери в Петербург. В звание камер-юнкера В. А. Соллогуб был назначен 27 декабря 1839 г., когда служил в Харькове [85] .

В конце 30-х и в 40-е гг. В. А. Соллогуб выступил с произведениями в жанре светской повести («Лев», «Медведь», «Большой свет» и др.)/ в которых с легкой насмешкой изображал пустоту и нравственную испорченность великосветского общества. В повести «Тарантас», написанной в форме путевых заметок (отдельное издание с иллюстрациями художника А. Агина в 1845 г.) реалистическое изображение нравов сочеталось со славянофильскими настроениями. Повесть вызывала недовольство консервативного общества. Рассказывая об одном обеде у некоего генерала, В. А. Соллогуб в своих воспоминаниях язвительно заметил: «Итак, я присутствовал на этом обеде; хозяин, настоящий генерал, служака николаевских времен, сидел, разумеется, во главе стола на первом месте; я вовсе не потому, что имел дурную привычку пачкать бумагу, а потому, что носил камер-юнкерский мундир, сидел по правую руку хозяина; надо сказать, что в те отдаленные времена я имел честь быть не только модным писателем, но даже считался писателем вредного направления, и потому хозяин с самого начала отечески, но строго заметил мне, что "Тарантас" (Боже мой! Тогда еще говорили о "Тарантасе"), разумеется, остроумное произведение, но тем не менее в нем есть вещи очень… того… неуместные…» [86]

Были камер-юнкеры из числа местных чиновников. Чиновником особых поручений при Санкт-Петербургском гражданском губернаторе находился коллежский советник Николай Дмитриевич Бантыш-Каменский, сын тобольского и виленского губернатора Д. Н. Бантыш-Каменского, историка и внука историка-археографа. Перечислять можно было бы долго. Но самым известным камер-юнкером был, конечно же, Александр Сергеевич Пушкин.

В конце декабря 1833 г. он был пожалован в камер-юнкеры, о чем писали через несколько дней фрейлина А. С. Шереметева и сам А. С. Пушкин. Поэт неожиданно узнал об этом на балу у графа Алексея Федоровича Орлова, будущего шефа жандармов после А. X. Бенкендорфа (с 1844 г.) и брата декабриста Михаила Орлова. В дневнике 1 января 1834 г. поэт лаконично и язвительно записал: «Третьего дня я пожалован в камер-юнкеры (что довольно неприлично моим летам)… Меня спрашивали, доволен ли я моим камер-юнкерством? Доволен, потому что Государь имел намерение отличить меня, а не сделать смешным, – а по мне, хоть в камер-пажи, только б не заставляли меня учиться французским вокабулам и арифметике» [87] .

Благодарить за пожалование Пушкин демонстративно не стал. 17 января 1834 г. Пушкин сделал в дневнике помету о встрече с царем на балу у Бобринских: «Гос. [ударь] мне о моем камер-юнкерстве не говорил, а я не благодарил его» [88] . При дворе такое поведение сочли верхом неприличия. Придворный этикет был нарушен. 8 апреля 1834 г. А. С. Пушкин представлялся императрице Александре Федоровне. По свидетельству камер-фурьерского журнала отмечен прием в Золотой гостиной (после пожара в Малахитовом зале), где среди представлявшихся лиц через обер-камерге-ра графа Литту по случаю производства в чины, звания и другим случаям девятнадцатым чиновником по списку значится: «Камер-юнкер Пушкин благод[арит] за пож[алование] в сие звание» [89] .

Однако на деле это представление прошло далеко не гладко. 8 апреля 1834 г. А. С. Пушкин записал в дневнике: «Представлялся. Ждали царицу часа три. Нас было человек 20. Брат Паскевича, Шереметев (В. А. Шереметев, орловский предводитель дворянства. – Л. В.), Волховский, два Корфа, Вольховский – и другие. Царица подошла ко мне, смеясь: "Нет, это беспримерно! Я себе голову ломала, думая, какой Пушкин будет мне представлен. Оказывается, что это вы… Как поживает ваша жена? Ее тетка (Е. И. Загряжская. – А. В.) в нетерпении увидеть ее в добром здравии, – дитя ее сердца, ее приемную дочь"… и перевернулась. Я ужасно люблю царицу, несмотря на то, что ей уже 35 лет и даже 36 (в подлиннике – на франц. яз. – А. В.)» [90] . Судя по всему, императрица стремительно отошла от А. С. Пушкина, не дождавшись слов благодарности, а реплика поэта в отношении Александры Федоровны – явный эвфемизм, который можно понимать двояко, в том числе и как издевку. Впрочем, по ряду свидетельств, в том числе и П. В. Нащокина, Александра Федоровна действительно нравилась Пушкину. На поздравление великого князя Михаила по случаю пожалования в камер-юнкеры Пушкин отвечал, что «.. до сих пор все надо мною смеялись, вы первый меня поздравили». Вероятно, осведомленный о реакции Пушкина, Николай I счел нужным обратиться к княгине Вере Вяземской со словами, которые предназначались для передачи поэту: «Я надеюсь, что Пушкин принял в хорошую сторону свое назначение» [91] .

Но, по словам Льва Сергеевича Пушкина, поэт был взбешен. Отставной штаб-ротмистр А. Н. Вульф, сосед Пушкина по Михайловскому, записал в дневнике 19 февраля 1834 г.: «.. Поэта я нашел… сильно негодующим на царя за то, что он одел его в мундир, его, написавшего теперь повествование о бунте Пугачева… Он говорит, что он возвращается к оппозиции» [92] . Тем не менее 28 февраля Пушкин с супругой присутствовал на придворном балу в Зимнем в связи с Масленицей. 4 марта А. С. Пушкин снова возил Наталью Николаевну в Зимний.

В принципе, пожалование камер-юнкером не могло быть слишком большой неожиданностью для Пушкина. Этот вопрос давно обсуждался в кругу его близких друзей. Еще в мае 1830 г. дочь М. И. Кутузова Элиза Хитрово, пользовавшаяся влиянием при дворе, хлопотала о придворном чине для Пушкина, что обеспечило бы его более прочное положение в обществе. Тогда А. С. Пушкин вежливо поблагодарил Элизу за заботу. «С вашей стороны, – писал он Хитрово, – очень любезно, сударыня, принимать участие в моем положении по отношению к хозяину. Но какое же место, по-вашему, я могу занять при нем? Не вижу ни одного подходящего… Быть камер-юнкером мне уже не по возрасту, да и что я бы стал делать при дворе?» [93] В марте 1834 г. Александр Сергеевич объяснил П. В. Нащокину: «…Конечно, сделав меня камер-юнкером, государь думал о моем чине, а не о моих летах – и верно не думал уж меня кольнуть» [94] . Но дело явно было не в возрасте. Среди камер-юнкеров Николая I шестьдесят девять лиц были моложе, зато двадцать три – старше Пушкина [95] . Вряд ли справедливо предположение, что поэт не пожелал воспользоваться покровительством А. X. Бенкендорфа, чтобы получить звание камергера, Николай I без видимых причин не пошел бы на нарушение субординации.

Но Пушкин был прав, понимая, что это пожалование вызовет насмешки в большом свете. В столице ходили слухи, что Пушкину дали звание камер-юнкера, чтобы «иметь повод приглашать ко двору его жену» [96] . Ни для кого не было секретом, что ухаживания императора за его женой стали приобретать все более откровенный характер. Впрочем, они никогда не выходили за рамки обыкновенного в то время флирта, характерного для Николая Павловича. Кроме того, это автоматически ограждало ее от преувеличенного внимания придворных дон-жуанов. Ведь все было на виду. Сам Николай I вспоминал, что часто встречался с ней в свете и искренно ее любил «как очень добрую женщину» [97] .

Кроме того, в тот год Пушкин намеревался уединиться в деревне, чтобы сэкономить и поправить финансовые дела семьи. Теперь это стало затруднительно, так как перед Натальей Николаевной в возрасте 22 лет открылись двери Аничкова дворца, куда приглашался только избранный круг великосветского Петербурга. Ее мать, Надежда Осиповна, сообщила приятельнице в письме от 4 января 1834 г.: «…Александр назначен камер-юнкером, Натали в восторге, потому что это дает ей доступ ко двору. Пока она всякий день где-нибудь пляшет» [98] . Необходимо было соблюдать и правила придворного этикета. Проблема заключалась в том, что Пушкин пренебрегал не только служебными обязанностями (рассматривая их как синекуру), но и придворными обязанностями. Его раздражали придворные церемонии, в которых он должен был участвовать, и в его дневнике с этого времени чувствуется неприкрытая неприязнь ко двору.

В 1834 г. Пушкин чаще бывает на царских приемах и балах, но еще чаще манкирует их и нарушает этикет. В апреле 1834 г. он проигнорировал праздничные дни. Император поручил В. А. Жуковскому передать Пушкину свое неудовольствие по этому поводу. Одновременно обер-камергер граф Ю. П. Литта вызвал его к себе, чтобы «мыть голову». «Я догадался, – записал в дневнике А. С. Пушкин, – что дело идет о том, что я не явился в придворную церковь ни к вечерне в субботу, ни обедне в вербное воскресенье» [99] .

В дневнике А. С. Пушкина от 16 апреля 1834 г. сохранилось свидетельство, что (по сведениям от В. А. Жуковского) Николай I был недоволен отсутствием многих камергеров и камер-юнкеров на обедне в вербное воскресенье. Граф Ю. П. Литта сокрушался тогда К. А. Нарышкину по поводу отсутствия многих камер-юнкеров, на что обратил внимание император: «Mais enfin il у a des regies fixes pour les chambellans et les gentilshommes de la chambre» («Но есть же определенные правила для камергеров и камер-юнкеров» – франц.). На это К. А. Нарышкин возразил: «Pardonnez moi, се n\'est que pour les demoiselles d\'honneurs» («Извините, это только для фрейлин» – франц.). (Эвфемизм на французском: «правила» и «регулы» (месячные) у фрейлин [100] .) Об этом же А. С. Пушкин писал и жене в письме от 17 апреля 1834 г.

Неприличным нарушением придворного этикета была неявка Пушкина на празднование совершеннолетия наследника цесаревича Александра Николаевича, состоявшееся в Святую Пасху 22 апреля 1834 г. в Георгиевском зале и в Большей церкви, тем более что поэт был в тот день в Зимнем дворце у фрейлины Е. И. Загряжской, тетки Н. Н. Пушкиной. О своем отсутствии Пушкин написал жене в письме, начатом в пятницу 20 апреля и завершенном в воскресенье 22 апреля. Это наиболее резкое и откровенное письмо А. С. Пушкина, не предназначавшееся для посторонних глаз. В эпиграфе, процитированном в начале данной книги, приводится это высказывание. В воскресенье Пушкин дописал: «Нынче великий князь присягал, я не был на церемонии, потому что рапортуюсь больным, да и в самом деле не очень здоров» [101] .

Это письмо было распечатано московским почт-директором. Оно было затем скопировано и отправлено А. X. Бенкендорфу и стало известно царю. На перлюстрацию письма Пушкин отреагировал болезненно. 10 мая 1834 г. он гневно записал в дневнике: «Г.[осударю] неугодно было, что о своем камер-юнкерстве отзывался я не с умилением и благодарностью. Но я могу быть подданным, даже рабом, – но холопом и шутом не буду и у царя небесного. Однако какая глубокая безнравственность в привычках нашего правительства! Полиция распечатывает письма мужа к жене и приносит читать их царю (человеку благовоспитанному и честному), и царь не стыдится в том признаться – и дать ход интриге, достойной Видока и Булгарина! что ни говори, мудрено быть самодержавным» [102] .

Николай I не дал хода письму, а гнев Пушкина постепенно утих. В письме к А. X. Бенкендорфу от 6 июля 1834 г. он попросил вернуть свое прошение об отставке. Между прочим, он писал об императоре (вероятно, искренне): «Государь осыпал меня милостями с той первой минуты, когда монаршая мысль обратилась ко мне. Среди них есть такие, о которых я не могу думать без глубокого волнения, сколько он вложил в них прямоты и великодушия. Он всегда был для меня провидением, и если в течение этих восьми лет мне случалось роптать, то никогда, клянусь, чувство горечи не примешивалось к тем чувствам, которые я питал к нему» [103] .

В последующие месяцы А. С. Пушкин остался верен себе. В июне камер-юнкер известил обер-камергера, что не сможет быть на праздновании дня рождения императрицы 1 июля в Петергофе, приглашение на которое почиталось за высокую честь. Судя по всему, отказаться ему не удалось; B. А. Соллогуб видел его в придворной карете, заметив, что «из-под треугольной шляпы» лицо поэта «казалось скорбным, суровым, бледным». Другой очевидец, В. В. Ленц, заметил Пушкина, «смотревшего угрюмо» из окна «дивана на колесах», то есть придворной линейки [104] .

Камер-юнкер Пушкин пренебрег приглашением на главный праздник и не вызвал жену из деревни, лишив возможности императора танцевать с ней. Конфликт углублялся. 25 июня 1834 г., в день рождения Николая I, Пушкин вручил А. X. Бенкендорфу прошение об отставке. Автограф письма имеет дату 15 июня: «Поскольку семейные дела требуют моего присутствия то в Москве, то в провинции, я вижу себя вынужденным оставить службу и покорнейше прошу ваше сиятельство исходатайствовать мне соответствующее разрешение» [105] .

Многие современники воспринимали придворную службу А. С. Пушкина как трагикомедию, не понимая подлинной причины призвания А. С. Пушкина ко двору. Граф В. А. Соллогуб в своих воспоминаниях писал: «Жена его была красавица, украшение всех собраний и, следовательно, предмет зависти всех ее сверстниц. Для того, чтоб приглашать ее на балы, Пушкин пожалован был камер-юнкером. Певец свободы, наряженный в придворный мундир, для сопутствования жене-красавице, играл роль жалкую, едва ли не смешную. Пушкин был не Пушкин, а царедворец и муж. Это он чувствовал глубоко. К тому же светская жизнь требовала значительных издержек, на которые у Пушкина часто недоставало средств. Эти средства он хотел пополнять игрою, но постоянно проигрывал, как все люди, нуждающиеся в выигрыше» [106] .

Последнее обстоятельство было еще одной причиной, препятствовавшей в июне 1834 г. встрече поэта с императором. Пушкин должен был бы поблагодарить Николая Павловича за крупный заем из казны, но все толковали о его огромном проигрыше в карты.

У поэта были и другие основания ждать очередных нареканий. В письме Наталье Николаевне в письме от 28 июня, объясняя игру в карты желанием развлечься, так как «был желчен», но заметил: «все Тот виноват» [107] . Пушкин не знал, уведомили ли жандармы об этом Николая I [108] . Он справедливо опасался, что после праздника его ждет «мытье головы», и желал избежать унижения. Ответ последовал быстро. 30 июня 1834 г., накануне празднования дня рождения императрицы Александры Федоровны, А. X. Бенкендорф сообщил Пушкину: «…Его Императорское Величество, не желая никого удерживать против воли, повелел мне сообщить г. вице-канцлеру об удовлетворении вашей просьбы…» [109] . Наталье Николаевне поэт сообщил о своей отставке задним числом, когда все было позади: «На днях хандра меня взяла; подал я в отставку» [110] . Впрочем, в письме к Наталье Николаевне от около 28 июня А. С. Пушкин намекнул о предстоящем событии: «Мой Ангел, сейчас послал я к графу Литта извинение в том, что не могу быть на Петергофском празднике по причине болезни. Жалею, что ты его не увидишь; оно того стоит. Не знаю даже, удастся ли тебе когда-нибудь его видеть. Я крепко думаю об отставке» [111] . А в конце следующего письма от 30 июня дописал: «Погоди, в отставку выду, тогда переписка нужна не будет» [112] . Больше всего А. С. Пушкина огорчало, что увольнение со службы в Министерстве иностранных дел автоматически закрыло для него архивы – об этом он получил официальное извещение.

В августе 1834 г. А. С. Пушкин намеренно уехал из Петербурга за пять дней до открытия Александровской колонны, чтобы только не присутствовать на торжественной церемонии. Накануне 6 декабря 1834 г. («Никола Зимний»), дня именин Николая I, Пушкин записал в дневнике (5 декабря): «Ни за что не поеду представляться с моими товарищами камер-юнкерами, – молокососами. Царь рассердится, – да что мне делать?» [113] И вскоре добавил: «Я все-таки не был 6-го во дворце – и рапортовался больным. За мною царь хотел прислать фельдъегеря или Арнта» (лейб-медика Н. Ф. Арендта. – А. В.) [114] ». Раздражение царя было понятным. Николай I, как человек военный, любил порядок и следил за дисциплиной придворных чинов и кавалеров. Буквально через десять дней Пушкину с супругой пришлось прийти на бал в Аничков дворец…

На этом история с камер-юнкерством Пушкина не закончилась. После кончины поэта Николай I решил, что А. С. Пушкина как камер-юнкера надо отпевать не в Исаакиевском соборе, как планировалось, а в придворной Конюшенной церкви. Более того, Николай I хотел, чтобы поэта обрядили в камер-юнкерский мундир [115] . Когда же на покойном оказался фрак, император был недоволен [116] . На панихиде, по свидетельству А. И. Тургенева, были многие генерал-адъютанты: начальник Военно-походной канцелярии генерал от инфантерии А. В. Адлерберг (будущий министр двора), командующий Отдельным оренбургским корпусом, генерал от кавалерии В. А. Перовский, член Государственного совета и сенатор князь Василий Сергеевич Трубецкой, исполнявший тогда обязанности черниговского, полтавского и харьковского генерал-губернатора, генерал-майор граф А. Г. Строганов, генерал от артиллерии И. О. Сухозанет. Присутствовали министр внутренних дел Д. Н. Блудов, гофмейстер Высочайшего двора камергер М. Ю. Виельгорский, многие другие придворные, лицейские товарищи, Элиза Хитрово с дочерьми, члены семей П. А. Вяземского, покойного Н. М. Карамзина, литераторы. Император осыпал милостями семью Пушкина…

С портретом и кокардой: кавалерственные статс-дамы

Статс-дамам (женщинам замужним или вдовам) жалованье не полагалось, они, как заметил историк Константин Писаренко, выполняли свои обязанности «на общественных началах (не зря же замуж выходили)» [117] . При императрице Елизавете Петровне, отмечает историк, появился отличительный знак статс-дам – прикрепленные на правой стороне груди броши с миниатюрными портретами императрицы, окаймленные бриллиантами [118] . Эти портреты-миниатюры были выполнены в технике эмали (финифти). Кроме статс-дам ее портреты носили также гофмейстерины и камер-фрейлины, по статусу приравненные к статс-дамам. О ношении «портретными дамами», как они назывались в общении, портретов на правой стороне груди пишет также историк Л. Е. Шепелев [119] .

В противоречии с этими утверждениями некоторые современники пишут о ношении портретов на левой стороне груди. Так, адъютант шведского кронпринца Венцель Гаффнер, посетивший Петергоф в июле 1846 г., пишет: «Принц Оскар танцевал со многими из великих княгинь и графинь… Наиболее почетные из придворных дам называются "дамами с портретом", носят на левой стороне осыпанный бриллиантами портрет императрицы. Многие из них носят также звезды и ордена» [120] .

Кроме того, все статс-дамы (и некоторые фрейлины) имели знаки ордена Св. Екатерины 2-й степени, то есть Малого креста (так называемая кокарда), или намного реже – 1-й степени. Главой ордена Св. Екатерины, по утвержденному Павлом I при его коронации 5 апреля 1797 г. «Установлению о Российских императорских орденах», оставалась, как и прежде, императрица [121] . Великие княжны при крещении получали знак ордена Большого креста; княжны императорской крови получали его по достижении совершеннолетия. Дочь А. О. Россет-Смирновой приводит не очень достоверный рассказ «из доброго старого времени» некой «старушки X» о появлении шифров и портретов. Появление портретов, на основании рассказов свидетельницы, она связывает с царствованием не Елизаветы Петровны, а Екатерины II: «Императрица Екатерина создала портретных дам, и первою из них была кн. Дашкова» [122] . Есть и другое мнение, в соответствии с которым первой на правой стороне груди (фрейлины вензель, наоборот, носили на левой стороне корсажа) стала носить портрет императрицы графиня А. А. Матюшкина (статс-дама с 22 сентября 1762 г.).

При Павле I было 14 пожалований статс-дамами. Их перечисление поможет понять, кого назначали статс-дамами. В ноябре 1796 г. статс-дамами стали: дочь генерал-аншефа князя В. М. Долгорукого-Крымского и супруга фельдмаршала графа В. П. Мусина-Пушкина графиня Прасковья Васильевна Мусина-Пушкина (1754–1826); супруга генерал-поручика К. И. Ренне Мария Андреевна фон Ренне (1752–1810) и вдова действительного статского советника Вильгельма де ла Фона София Ивановна де ла Фон.

Еще 7 статс-дам получили это звание в связи с коронацией 5 апреля 1797 года: супруга действительного тайного советника графа Михаила Мнишека графиня Урсула Мнишек (1760–1806), супруга генерал-фельдмаршала М. Ф. Каменского графиня Анна Павловна Каменская (1749–1826), супруга обер-шталмейстера Л. А. Нарышкина Мария Осиповна Нарышкина (умерла 28 июня 1800 г.), дочь генерал-аншефа М. И. Леонтьева и супруга генерал-аншефа П. Д. Еропкина Елизавета Михайловна Еропкина (1727–1800), дочь генерал-фельдмаршала графа А. Б. Бутурлина и супруга генерал-аншефа князя Ю. В. Долгорукова княгиня Екатерина Александровна Долгорукова (умерла в декабре 1811 г.), супруга малороссийского генерального судьи А. Я. Безбородко Евдокия Михайловна Безбородко, супруга виленского воеводы князя Михаила Радзивилла княгиня Елена Радзивилл (скончалась в 1821 г.). В том же году, но 20 июня статс-дамой стала принцесса Луиза Эммануиловна де Тарант, герцогиня де ля Тремуль, которая была ранее статс-дамой казненной королевы Марии-Антуанетты.

6 сентября 1798 г. кавалерственной дамой ордена Св. Катерины 2-й и 1-й степени была пожалована супруга светлейшего князя П. В. Лопухина Екатерина Николаевна Лопухина (1763–1839), мать фаворитки Павла I Анны Лопухиной. 7 ноября того же 1798 г. статс-дамой стала супруга генерала от кавалерии графа П. А. фон-дер-Пален графиня Иулиана Ивановна фон-дер-Пален (1745–1814) [123] . Последней статс-дамой в это непродолжительное царствование в феврале 1800 г. стала кавалерственная дама Св. Екатерины 1-й степени и Св. Иоанна Иерусалимского Большого креста дочь светлейшего князя П. В. Лопухина, супруга генерал-адъютанта князя Павла Григорьевича Гагарина Анна Петровна Гагарина (1777–1805). Это была последняя фаворитка Павла I, с которой он познакомился в Москве в 1797 г. Император перевел ее отца на службу в Санкт-Петербург. 6 сентября 1798 г. Анна Лопухина стала камер-фрейлиной и была по ее желанию выдана замуж за друга юности князя П. В. Гагарина, вызванного в связи с этим из Итальянского похода А. В. Суворова.

На протяжении трети столетия ключевую роль при дворе играла статс-дама (1794) и ордена Св. Екатерины большого креста кавалерственная дама Шарлотта Карловна Ливен (урожденная баронесса фон Поссе [124] ; 1743–1828), вдова генерал-майора барона Отто Генриха Ливена. Овдовев, она приехала из Херсонской губернии в Петербург, где была назначена воспитательницей великих княжон (с 1783 г.), а впоследствии младших сыновей великого князя и императора Павла I, в том числе Николая Павловича [125] .

Императрица Александра Федоровна вспоминала о своей первой встрече со статс-дамой Ливен в 1817 г.: «Только что я уселась перед зеркалом, чтобы заняться туалетом, как вошла ко мне без церемоний какая-то пожилая женщина и промолвила по-немецки: "Вы очень загорели, я пришлю вам огуречной воды умыться вечером". Эта дама была пожилая, почтенная княгиня Ливен, которую я впоследствии искренне полюбила…» [126] Собственно, тогда она была еще графиней (1799), княжеский титул со всем семейством ей был пожалован при коронации Николая I 22 августа 1826 г., четыре месяца спустя, в декабре того же года, она стала светлейшей княгиней. Ее возвышению не помешало и то, что она была известна как большая придворная сплетница. В донесении директора канцелярии III Отделения М. М. Фока от 5 августа 1826 г. говорилось: «Слухи, распускаемые придворной челядью и лицами, окружающими графиню Ливен, один смешнее и нелепее другого» [127] . Светлейшая графиня активно способствовала выдвижению своих родственников. Ее старший сын Карл Андреевич Ливен стал министром народного просвещения; средний – Христофор Андреевич – долгие годы провел послом в Лондоне (1812–1834), причем до семейного «разъезда» «им управляла жена его Дарья Христофоровна, урожденная Бенкендорф» (сестра Александра Христофоровича). Первая запись в камер-фурьерском журнале начала царствования Николая I от 1 января 1826 г. гласит: «В 15 минут 4-го часа Их Величества имели выход к императрице Марии Федоровне, где за обеденным столом изволили кушать в гостиной комнате как-то: Государь Император, Императрица Александра Федоровна, Императрица Мария Федоровна, великий князь Михаил Павлович, великая княгиня Елена Павловна, герцог Александр, принцесса Мария, принц Александр, принц Эрнест, принц Евгений Виртемберские (Вюртембергские. – А. В.), статс-дама графиня Ливен» [128] . Подобные записи повторялись стабильно.

Гувернанткой великого князя Николая Павловича была Юлия (Ульяна) Федоровна Адлерберг (урожденная Анна Шарлота Юлиана Багговут; 1760–1839), статс-дама, мать графа В. Ф. Адлерберга, с 1802 г. – начальница Смольного института. В письмах к Александру Николаевичу в 1838–1839 гг. Николай I дважды упоминает о своих визитах вежливости к «старушке Ульяне Федоровне» [129] .

Камер-фурьерский журнал упоминает о присутствии на коронации Николая I пять статс-дам [130] . Среди них:

• Глебова Елизавета Петровна (урожденная Стрешнева; 1751–1837), вдова генерал-адъютанта Ф. И. Глебова.

• Голицына Татьяна Васильевна (урожденная княжна Васильчикова; 1782–1841) – княгиня, супруга московского военного генерал-губернатора Дмитрия Владимировича Голицына (1771–1844), кавалерственная дама ордена Св. Екатерины 2-й степени Это ее, назвав в письме к отцу «доброй княгиней», видел в Эмсе на водах великий князь Александр Николаевич 26 июля (7 августа) 1838 г. [131]

• Долгорукова (Долгорукая) Варвара Сергеевна (урожденная княжна Гагарина; 1793–1833) – супруга князя В. В. Долгорукова.

• Куракина Наталья Ивановна (1767 – 2 июля 1831) – княгиня, супруга Алексея Борисовича Куракина, дочь коллежского советника Ивана Сергеевича Головина и супруги его Екатерины Алексеевны, урожденная княжна Голицына.

• Толстая Наталья Дмитриевна (1793–1887) – графиня, упомянутая в переписке Николая I с цесаревичем Александром в его письме от 20 января (1 февраля) 1839 г. [132]

В начале царствования Николая I кавалерственными дамами были жена обер-шенка графа Григория Ивановича Чернышева (1762–1831) Елизавета Петровна, урожденная Квашнина-Самарина (1773–1828), светлейшая княгиня Софья Григорьевна Волконская (урожденная княжна Волконская; 1786–1869), жена министра императорского двора П. М. Волконского и сестра декабриста С. Г. Волконского. С осени 1836 г. по день смерти А. С. Пушкин проживал в ее доме (ныне наб. Мойки, 12).

К числу любимиц Александры Федоровны принадлежала ее подруга детства Сесиль (Cecile), как ее звали в семье и при дворе, Цецилия Владиславовна Фредерикс (урожденная графиня Гуровская; 1794–1851). Она воспитывалась в семье прусского короля Фридриха Вильгельма III и с юности была знакома Александре Федоровне. В 1814 г. она вышла замуж за командира л. – гв. Московского полка П. А. Фредерикса, пострадавшего от сабли капитана этого же полка князя Д. А. Щепина-Ростовского 14 декабря 1825 г.

Она была одной из воспитательниц дочерей Николая I. В статс-дамы была возведена 27 июня 1847 г. Она чаще других придворных дам оказывалась в ближайшем окружении императорской семьи – на обедах, ужинах, вечерних «собраниях», приемах, прогулках; ее имя постоянно встречается в переписке Николая I с родными, только в переписке Николая I с цесаревичем Александром в 1838–1839 гг. – около 50 раз.

Великая княжна Ольга Николаевна хорошо запомнила ее: «Очень красивая, с волосами цвета воронова крыла с синим отливом… она охотно принимала на себя обязанности дежурной фрейлины… Для Мама же она была долгие годы неиссякаемым источником помощи во всех обыденных делах, сочувствием ли или словом и делом. Она приходила к Мама каждый раз, когда ее переодевали к приему при Дворе, и после таких приемов она еще сама шла куда-нибудь в общество. Она уже в молодые годы бросила танцы, но ее очень любили как собеседницу. С годами и заботами, которые принесли ей ее дети, она перестала любить общество. После смерти своего сына Дмитрия она приняла православие. Этот шаг она уже давно обдумывала. Четыре ее сына были православными, и она надеялась таким образом быть ближе к душе своего любимого Дмитрия… Последние годы ее жизни были грустными: в семье царствовал раздор и отсутствовало внимание друг к другу. Только ее младшая дочь Мария оставалась при ней» [133] . На погребение умершей баронессы Фредерикс Придворная контора издержала 2578 руб. 66 коп. серебром [134] .

Общая численность статс-дам была невелика. По данным «Придворного календаря на 1853 год», всего 19 статс-дам, из которых шестеро «состояли в отпуску» (для сравнения: в 1914 г. было 14 статс-дам). Среди них были жены, вдовы, а также дочери многих видных николаевских сановников и генералов.

Трое из них были кавалерственными дамами ордена Св. Екатерины 2-й степени. Все они были «генеральшами», супругами ближайших сподвижников Николая I. Во-первых, это графиня Ольга Александровна Орлова (урожденная Жеребцова), жена шефа жандармов и главного начальника III Отделения Собственной Его Императорского Величества (в дальнейшем – СЕИВ) Канцелярии графа А. Ф. Орлова (1786–1861). На самом деле она скончалась в 1852 г., до публикации придворных штатов.

Во-вторых, это княгиня Татьяна Васильевна Васильчикова (урожденная Пашкова; 1793–1875), вторая супруга генерала от кавалерии, председателя Государственного совета Иллариона Васильевича Васильчикова (1776–1847). В-третьих, председательница Патриотического общества графиня Клеопатра Петровна Клейнмихель (1811–1865), вторым браком бывшая замужем за графом Петром Андреевичем Клейнмихелем (1793–1869).

Кавалерами ордена Св. Екатерины 1-й степени Были следующие дамы.

Екатерина Владимировна Апраксина (дочь московского военного генерал-губернатора светлейшего князя Д. В. Голицына; 1768–1854) – супруга генерала от кавалерии С. С. Апраксина; и при дворе великой княгини Елены Павловны – Наталья Федотовна Плещеева (умерла в феврале 1855 г.), ставшая кавалерственной дамой в день коронации Павла I, что вызвало неудовольствие его фаворитки Е. И. Нелидовой (5 апреля 1797 г.), а статс-дамой – в день коронации Николая I (22 августа 1826 г.).

Сестрой будущего министра императорского двора В. Ф. Адлерберга была кавалерственная дама ордена Св. Екатерины 1-й степени графиня Юлия Федоровна Баранова (урожденная Адлерберг; 1789/1790-1864). Фрейлина с 1806 г., статс-дама с 1836 г., воспитательница детей в царской семье, позднее начальница Смольного института; 1 июля 1846 г. она была возведена с потомством в графское состояние. После кончины Николая I она исполняла обязанности гофмейстерины при Александре Федоровне (с 20 октября 1855 г.).

Графиня Авдотья Васильевна Левашова, кавалер ордена Св. Екатерины 2-й степени, была дочерью генерала от кавалерии председателя Государственного совета графа Василия Васильевича Левашова (1783–1848), Софья Григорьевна Волконская – дочерью генерала от кавалерии Г. С. Волконского (сестра декабриста Сергея), а Прасковья Ивановна Мятлева – дочерью поэта и камергера Ивана Петровича Мятлева (1796–1844). Кавалерственными дамами были также: светлейшая княгиня Елизавета Николаевна Чернышева, графиня Елизавета Андреевна Бенкендорф, княгиня Екатерина Алексеевна Волконская и состоявшая при Ее Императорском Высочестве государыне цесаревне великой княгине Марии Александровне светлейшая княгиня Екатерина Васильевна Салтыкова (с 1835 г.).

Остальные были «в отпуску».

Наиболее экстравагантным был случай со светлейшей княгиней Дарьей Христофоровной Ливен (урожденная Бенкендорф; 1783 – 15 февраля 1857), сестрой покойного А. X. Бенкендорфа. Незаурядная женщина-дипломат, жена русского посланника в Лондоне X. А. Ливена (1774–1838), она была хозяйкой литературно-политических салонов в Берлине (1810–1812) и Лондоне (1812–1834). На протяжении многих лет она оставалась в эпицентре великосветского скандала, став возлюбленной канцлера Австрии князя К. Меттерниха, а затем – на протяжении более 20 лет – подругой историка и министра иностранных дел Франции Ф. Гизо. В 1837 г. она развелась с мужем и отказалась вернуться в Россию, несмотря на все старания ее брата и самого Николая I. Тем не менее она сохраняла звание статс-дамы (29 февраля 1829 г.), а ее знаменитые письма на зеленой бумаге к императрице Александре Федоровне наверняка содержали интересные сведения для русской дипломатии.

Также «в отпуску» была Антуанетта Станиславовна Витгенштейн, вдова светлейшего князя фельдмаршала П. X. Витгенштейна, которого возвел в это достоинство в 1834 г. прусский король, что было признано Николаем I.

Светлейшая княгиня Елизавета Алексеевна Варшавская, графиня Паскевич-Эриванская (урожденная Грибоедова; 1795–1856), дочь коллежского советника Алексея Григорьевича Грибоедова от первого брака с княжной Александрой Сергеевной Одоевской, сводная сестра А. С. Грибоедова, она в 1817 г. вступила в брак с генералом И. Ф. Паскевичем. Через пять лет, 6 декабря 1824 г., при обручении великого князя Михаила Павловича она была причислена к кавалерственным дамам Малого креста ордена Св. Екатерины. Подобная награда являлась в то время исключительной, так как ее удостаивались только супруги генерал-адъютантов и высших придворных и военных чинов. Между тем Паскевич в то время был только генерал-лейтенантом. При Николае I, благоволившем «отцу-командиру», 16 июня 1829 г. Елизавета Алексеевна была пожалована статс-дамою и, наконец, 25 мая 1846 г. удостоилась получить орден Св. Екатерины 1-й степени. Император Николай Павлович свои письма к Паскевичу частенько заканчивал словами: «целую ручки княгине».

Женой новороссийского генерал-губернатора и кавказского наместника светлейшего князя М. С. Воронцова была кавалерственная дама ордена Св. Екатерины 1-й степени Елизавета Ксаверьевна Воронцова (урожденная графиня Браницкая; 1792–1881). Среди «пропасти красавиц», с которыми обедал в Лондоне наследник цесаревич Александр Николаевич 24 апреля (6 мая) 1839 г., он особенно выделил из русских дам графиню Воронцову. «Она очень потолстела и похорошела», – писал цесаревич отцу [135] .

«В отпуску» были графини Изабелла Ивановна Соболевская и Розалия Ржевусская.

С шифром фрейлины

В кинофильме «Богатство», поставленном по одноименному роману Валентина Пикуля, о жене одного персонажа говорится: «Она аристократка, почти фрейлина». Следует иметь в виду, что ни одна замужняя женщина не могла быть фрейлиной. Так же, как далеко не все фрейлины после замужества становились статс-дамами. Это зависело от близости к императорскому двору или от исключительных заслуг их мужей перед Отечеством. Так, в 1812 году, в связи с возвышением М. И. Кутузова после Бородино, среди прочих милостей последовало пожалование его жены Екатерины Ильиничны в статс-дамы (умерла в 1824 г.) [136] .

Фрейлины были комплектные, то есть входившие в утвержденный штат, и сверх комплекта. После включения в штат фрейлины получали золотые с бриллиантами вензеля императрицы или великой княгини, называемые шифром. Увенчанные короной, они прикреплялись на Андреевской голубой ленте на левой стороне корсажа (в то время как портреты у статс-дам были с правой стороны груди) [137] , фактически даже вверху рукава платья на левой руке.

Появление шифров (вензелей) фрейлин некая «старушка X» в рассказах А. О. Россет-Смирновой (в записи ее дочери Ольги) связывает с царствованием Елизаветы Петровны: «Оказывается, что императрица Елизавета ввела шифры, раньше для военных, а потом отменила их и дала четырем своим фрейлинам» [138] .

Фрейлины императрицы Елизаветы Алексеевны (супруги Александра I) носили шифр в виде букв ER – Елизавета Regina (лат. – королева) [139] . Именно о таком шифре вспоминала графиня София де Шуазель-Гуфье, урожденная графиня Фитценгауз, бывшая фрейлина двора Александра I, когда в 1812 г. в оккупированном французскими войсками Вильно смело надела на бал шифр с голубым вензелем русской фрейлины [140] . Наполеон отнесся к этому с пониманием. На следующем балу он попенял другой фрейлине, польке, которая его не надела: «Это придворное звание, которое ничего не означает. Дарование этого значка – большая любезность со стороны императора Александра. Можно оставаться хорошей полькой и носить шифр» [141] .

Штатным фрейлинам полагался денежный оклад (при императрице Елизавете Петровне в середине XVIII в. он был установлен в 600 руб. в год, камер-фрейлинам – 1000 руб.) [142] . Кроме жалованья фрейлины могли рассчитывать на подарки к праздникам. Так, на новый 1831 год императрица Александра Федоровна подарила А. О. Смирновой «розовый трен (или трэн, от франц. traine – шлейф, тянущийся по полу. – А. В.), шитый серебром, а Александрине Эйлер – голубой с серебром» [143] . Иногда фрейлины получали и единовременные пособия, обычно в размере 1000 руб. [144] В случае замужества комплектные фрейлины получали приданое от двора. Размер приданого составлял обычно 3 тыс. рублей ассигнациями (или менее 1000 руб. серебром) [145] . Равноценные суммы выдавались выходившим замуж актрисам императорских театров [146] . Выдавались деньги и на погребение умерших фрейлин. Иногда, по особым случаям, оказывалось вспомоществование, в том числе и бывшим фрейлинам. Предметы гардероба императриц (и великих княгинь) могли также завещаться любимым фрейлинам [147] .

Звание фрейлины жаловалось довольно часто. Фрейлинами могли быть молоденькие девушки-дворянки необязательно богатых, но знатных или уважаемых фамилий, чьи родители были как-либо связаны со двором. Император утверждал новых фрейлин на основании представления императрицы или великой княгини, шифр которой фрейлина и должна была носить.

Императрица Мария Федоровна старалась пристроить к своему двору, двору Александры Федоровны или великих княгинь лучших по успеваемости выпускниц Смольного и Екатерининского институтов благородных девиц. Иногда император выступал инициатором, включая в придворный штат своих фавориток, бывало, что наперекор императрице. Так было со второй фавориткой Павла I Анной Петровной Лопухиной, будущей статс-дамой Гагариной, когда, приглашенная на службу вместе с отцом из Москвы, она заняла место прежней фаворитки Екатерины Ивановны Нелидовой (к которой Мария Федоровна худо-бедно уже привыкла). Сколько страстей по этому поводу разгорелось при дворе!

При Александре I существовала одна характерная особенность. Вдовствующая императрица Мария Федоровна (женщина властная и придающая большое значение внешним проявлениям власти), эксплуатируя чувство вины Александра перед отцом, сохраняла исключительные привилегии. «Особенно ревностно, – отмечает историк Н. В. Самовер, – Мария Федоровна следила за тем, чтобы сохранить первенство перед своей нелюбимой невесткой – царствующей императрицей Елизаветой Алексеевной. Ее окружала роскошь, все чины двора служили равным образом как супруге Александра, так и ей, причем фрейлины носили шифры обеих императриц» [148] . Любимой фрейлиной Елизаветы Алексеевны была княжна Наталия Федоровна Шаховская (?-1807). С 1799 г. фрейлиной императрицы стала княжна Варвара Михайловна Волконская, впоследствии камер-фрейлина. Ее фрейлинами были также сестры Валуевы. Одна из них – Екатерина Петровна Валуева (1774–1848) – при выпуске из Смольного института была определена к великой княгине Марии Федоровне, а фрейлинский знак получила 6 ноября 1796 г., в день вступления Павла I на престол. Впоследствии она также стала любимой фрейлиной императрицы Елизаветы Алексеевны [149] .

Постепенно ограничивая привилегии Марии Федоровны, Николай I не покушался на придворный штат и контроль ее за фрейлинами. Общее количество фрейлин при всех императрицах и великих княгинях в начале царствования Николая I достигло 36. Непосредственно у императрицы Александры Федоровны обычно было 12 штатных фрейлин. Эту цифру называет великая княжна Ольга Николаевна, вспоминая события 1832 г.: «В тот год у Мама́ было двенадцать фрейлин, включая тех, которых она получила от бабушки (императрицы Марии Федоровны. – Л. В.)» [150] . Но к концу царствования Николая Павловича фрейлин снова стало больше. По мнению фрейлины А. Ф. Тютчевой, общее число фрейлин, состоявших при императрице Александре Федоровне, значительно превышало штаты. «Некоторых из них выбрала сама императрица, – замечает Тютчева, – других по своей доброте она позволила навязать себе, так что фрейлинский коридор походил на благотворительное учреждение для нуждающихся бедных и благородных девиц, родители которых переложили свое попечение о дочерях на императорский двор» [151] .

Много тайн хранил фрейлинский коридор Зимнего дворца, в который при Александре I выходили помещения более двадцати фрейлин императриц Марии Федоровны и Елизаветы Алексеевны, с соответствующим количеством горничных. Во время вечернего чая в этом самом населенном верхнем уголке царского жилища обычно начиналось оживление. Однажды сюда поднялся из своих апартаментов император Александр Павлович. Любезно кланяясь встречавшимся ему на пути фрейлинам, он прошел в помещение княжны Варвары Ильиничны Туркестановой. Это была чуть ли не старейшая по возрасту фрейлина из всех, но, несмотря на свои сорок три года, княжна сохраняла моложавый вид [152] . Будучи сиротой, она пятнадцать лет находилась при дворе и сумела заручиться расположением императрицы Марии Федоровны и старой ее подруги Ш. К. Ливен. В 1818 г. она сопровождала императрицу в путешествие за границу. Но перед этим летом того же года на Каменном острове, на одной из дач, где проживали тогда во время холеры фрейлины, произошла таинственная история. Князь Владимир Сергеевич Голицын на спор соблазнил княжну Туркестанову [153] . Последствия вскоре стали ясны: во время путешествия по Европе она почувствовала, что станет матерью [154] . И вот теперь император Александр Павлович направлялся к княжне, чтобы ее успокоить, но потрясение было слишком велико. После рождения в глубокой тайне дочери фрейлина приняла яд. Император приказал выставить гроб ее в зале Зимнего дворца, что, как отмечает автор исторического рассказа Е. С. Шумигорский, являлось неслыханным отличием. Он также принял на свой счет издержки по ее погребению. Она была похоронена в Александро-Невской лавре. Князь В. С. Голицын поспешил в столицу с ходатайством, чтобы ему была отдана дочь покойной Мария. В качестве доказательства своих прав он представил письмо покойной перед отъездом ее за границу. Император исполнил это желание Голицына, повелев дать ей фамилию Голицына. Впоследствии Мария Владимировна вышла замуж за А. Н. Нелидова, но умерла в молодости [155] .

Где же находился фрейлинский коридор, это девичье общежитие в Зимнем дворце? По воспоминаниям А. Ф. Тютчевой, комнаты фрейлин в Зимнем дворце выходили во фрейлинский коридор, обращенный на Александровскую площадь, к которому вела Салтыковская лестница в 80 ступеней. Комнаты находились к востоку от Александровского зала (ныне залы № 314, 332 – экспозиция французского искусства второй половины XIX в.) [156] . Хоть это и был третий этаж, но по числу ступеней на лестнице он соответствовал пятому этажу. Фрейлины называли свои апартаменты «чердаком». Они имели право принимать гостей. О возможности всегда «сделать вечер у себя на "чердаке"» упоминала А. О. Россет-Смирнова [157] .

Реальная жизнь фрейлин была безрадостной. Иронично и с долей горечи об этом пишет А. Ф. Тютчева: «Мы занимали на этой большой высоте очень скромное помещение: большая комната, разделенная на две части деревянной перегородкой, окрашенной в серый цвет, служила нам гостиной и спальней, в другой комнате, поменьше, рядом с первой, помещались с одной стороны наши горничные, а с другой – наш мужик, неизменный Меркурий всех фрейлин и довольно комическая принадлежность этих девических хозяйств, похожих на хозяйства старых холостяков. Он топил печку, ходил за водой, приносил обед и по десяти раз в день бегал заказывать карету, ибо истинное пребывание фрейлины, ее палатка, ее ковчег спасения – это карета. В дни дежурства эта карета была запряжена с утра, чтобы быть готовой на тот случай, если фрейлине придется сопровождать великую княгиню, случалось ездить с ней к кому-нибудь из великих княгинь или в Летний сад, и, если великий князь позднее присоединялся к ней, фрейлина освобождалась и возвращалась во дворец в собственной карете.

Но еще больше эта карета была в ходу в дни не дежурные, когда фрейлина могла располагать собой. С какой поспешностью бедные фрейлины бежали из своих одиноких комнат, которые никогда не могли быть для них Home\'ом и создать им ни уюта домашнего очага, ни уединения кельи. Среди шумной и роскошной жизни, их окружавшей, они находили в этих комнатах лишь одиночество и тяжелое чувство заброшенности… Я нашла в своей комнате диван стиля empire (ампир. – А. В.), покрытый старым желтым штофом, и несколько мягких кресел, обитых ярко-зеленым ситцем, что составляло далеко не гармоничное целое. На окнах ни намека на занавески… Дворцовая прислуга теперь живет более просторно и лучше обставлена, чем в наше время жили статс-дамы, а между тем наш образ жизни казался роскошным тем, кто помнил нравы эпохи Александра I и Марии Федоровны» [158] . Фрейлинский коридор был восстановлен после пожара 1837 г. По отзыву Николая I, осмотревшего его 1 (14) октября 1838 г., он «обратился в прекраснейшую светлую широкую галерею» [159] .

Назначение фрейлиной было почетно, но психологически трудно для девушек, которых отрывали от дома. Может быть, в какой-то степени было несколько легче выпускницам Смольного («Воспитательное общество благородных девиц») и Екатерининского институтов, привыкших жить вне семьи и отчасти знакомых с императорской семьей, или обучавшихся в пансионах. Известно, что члены императорской фамилии платили за воспитание многих девочек, у которых не было средств, даже если они и не были сиротами. По свидетельству дочери А. О. Смирновой Ольги, императрица часто давала им полное приданое [160] .

Характерна история А. О. Россет, о которой говорили, что наружностью она походит на «красивую молодую цыганку» [161] . А. С. Пушкин называл ее «черноокая красавица», «южная ласточка», «смуглорумяная красота наша». Ко времени посещения поэтом «чердака» относятся его шутливые стихи:

Черноокая Россети

В самовластной красоте

Все сердца пленила эти,

Те, те, те и те, те, те…

Императрица Мария Федоровна предложила А. О. Россет быть фрейлиной великой княгини Елены Павловны. Неожиданно Елена Павловна возроптала.

Она была сложной личностью, сочетавшей показной демократизм с аристократическим снобизмом.

Долли Фикельмон в дневниковой записи от 26 июня 1830 г. дала ей такую характеристику: «Это самая белоликая и самая ослепительная особа Петербурга. И, когда рядом с ней нет императрицы, самая красивая. Держится высокомерно, у нее очень живые глаза, в ее физиономии некая смесь душевной чистоты, гордости, неуверенности, беспокойства. Она любит своего мужа, побаивается его, и ее недолюбливают. Все окружающие ее лица, за исключением нежно преданной ей Аннет Толстой, настроены против нее и делают все возможное, чтобы причинять ей муки. Она была бы очень очаровательной, если б была счастливой. Судьба что-то недодала ей, поэтому в ней нет гармонии; но что еще более странно – как жертва она не пробуждает сочувствия».

А. О. Россет-Смирнова была одной из лучших учениц, но она была круглой сиротой и без средств; воспитывалась в Институте на пенсию великого князя Михаила Павловича (что тоже не могло нравиться его супруге). Великая княгиня наотрез отказалась от фрейлины с неясным социальным происхождением. Девушке пришлось изрядно переволноваться, пока вдовствующая императрица Мария Федоровна, сохранившая в царствование Александра I и в начале царствования Николая I право отбора фрейлин, наводила справки о родословной провинциалки. Александра Осиповна была дочерью французского эмигранта О. И. Россета, а по матери принадлежала к грузинскому роду; ее бабушка была княгиней Е. Е. Цициановой. Исследование о родословной А. О. Россет закончилась благополучно, хотя девушке был нанесен чувствительный удар. Указом Придворной конторы от 14 декабря 1826 г. девиц Александру Эйлер и Александру Россет «всемилостивейше пожаловали во фрейлины к их Императорским Величествам Государыням Императрицам» [162] .

Ей пришлось дежурить при обеих императрицах. «Живя в Аничковом, – свидетельствует дочь Россет-Смирновой Ольга, – она иногда ездила в Зимний; летом переезжала в Павловск. Но во время пребывания царской фамилии в Петергофе она дежурила при Александре Федоровне» [163] . В 1828 г.

Россет была оставлена при Марии Федоровне и большую часть лета провела в Павловске [164] . Незадолго до кончины вдовствующей императрицы фрейлины Эйлер и Россет подарили ей во время июльских празднеств в Петергофе (тезоименитство императрицы 22 июля) перламутровый станок для бумаг. Приобретенный в Английском магазине на углу Невского и Большой Морской, он и ныне украшает один из столов Марии Федоровны в Павловском дворце. Как обнаружила О. К. Бажанова, сохранились наклейки с надписью на русском и французском языках: «Eiller et Rossett. От фр.: Эйлер и Россет». Только после смерти Марии Федоровны, в 1828 г., А. О. Россет «окончательно перешла к Александре Федоровне» [165] .

Другая, не менее характерная история девушки, приехавшей ко двору в конце царствования Николая I, Анны Федоровны Тютчевой (1829–1889), дочери дипломата, цензора и поэта Ф. И. Тютчева, фрейлины цесаревны (с января 1853 г.), затем императрицы (1855–1858) Марии Александровны. Недостаточные средства заставили отца через родственников и знакомых хлопотать об устройстве одной из дочерей фрейлиной. Выбор пал на Анну, потому что она получила образование за рубежом, но была некрасива и не могла стать предметом скандального романа при дворе. И вот из села Овстуг Брянского уезда Орловской губернии 4 января 1853 г. в возке, запряженном почтовыми лошадьми, она направляется в Москву и далее по железной дороге в Петербург [166] . Временно она остановилась у княгини Екатерины Николаевны Мещерской (урожденной Карамзиной). Начались хлопоты по созданию у провинциалки соответствующего облика. Сама Тютчева вспоминала: «Она с большой заботливостью отнеслась к заказу моего платья для представления ко двору, вникая в мельчайшие подробности туалета, который вследствие наложенного в то время на двор траура должен был быть совершенно белый. Она заставляла меня принимать множество освежающих напитков, чтобы восстановить цвет лица, пострадавший от пятидневного путешествия в суровые январские морозы». Далее подключилась фрейлина Софья Николаевна Карамзина, старшая дочь историка от первого брака. «София, – продолжает А. Ф. Тютчева, – написала m-elle Воейковой, фрейлине великой княгини Марии Николаевны, которая своей рекомендацией более всего содействовала моему назначению ко двору цесаревны и должна была представить меня. Через Воейкову я получила приказание явиться в Зимний дворец 9 января в 11 часов утра. Белое платье было готово, белая шляпа была изящна… Сердце мое усиленно билось, когда я поднималась по лестнице дворца и входила в золотую гостиную, служившую местом ожидания для лиц, которые представлялись цесаревне в личной аудиенции. Появившийся четверть часа спустя камердинер сообщил, что цесаревна меня ждет, и ввел меня в ее кабинет» [167] .

После беседы цесаревна Мария Александровна представила Тютчеву великому князю Александру Николаевичу, и вопрос был решен: «.. Цесаревна приказала мне переселиться во дворец во вторник 13 января, чтобы мне не пришлось приступить к своим обязанностям в понедельник, который считается тяжелым днем» [168] . Затем предстояло представление и самому императору. А. Ф. Тютчева вспоминала: «Это было двадцать пятого января, двенадцать дней спустя после моего поступления во дворец, в маленькой церкви, где обыкновенно по воскресеньям служили обедню… Я была представлена цесаревной императору Николаю в самой церкви после обедни. Он обратился ко мне с двумя-тремя вопросами, а затем вечером в театре, где я находилась в качестве дежурной при цесаревне, в маленькой императорской ложе, он в несколько приемов и довольно долго разговаривал со мной. Я была крайне удивлена, что этот самодержец, одно имя которого вызывало трепет, беседует с молоденькой девушкой, только что приехавшей из деревни, так ласково, что я чувствовала себя почти свободно… Он сказал великой княгине Марии Николаевне… что я ему очень понравилась и что оживленное выражение моего лица делало меня лучше, чем красивой. Достаточно было этих одобрительных слов с уст владыки, чтобы с самого начала прочно поставить меня в новой окружающей меня среде. Никто после этого не посмел бы усомниться в том, что я хороша собой и умна» [169] .

Тем не менее ко времени появления при дворе А. Ф. Тютчевой значение фрейлин явно упало. Особенно заметным это стало после воцарения Александра II. В дневнике от 27 октября 1855 г. А. Ф. Тютчева меланхолически замечает: «Прежде фрейлины существовали ради представительства, они должны были участвовать в прогулках, присутствовать на приемах и обедах. Теперь монархи хотят быть свободны, гуляют одни, видают, кого хотят, приватно, играют в частных лиц, приглашают частным образом фрейлину, если она умеет забавлять, в противном случае ее отстраняют и предоставляют ей умирать со скуки в своей комнате или же развлекаться по-своему» [170] . И далее продолжает: «Другой вариант – это когда из фрейлины делают свою приемную дочь, становятся ее воплощенным провидением, врачом и духовником. Для этого нужно, чтобы фрейлина страдала хронической болезнью (лучше всего звучит эпилепсия), наклонностью к сумасшествию или чем-нибудь подобным. Тогда становятся ангелом-хранителем этой больной души, спасают ее от гибели до тех пор, пока это забавляет; потом, когда это надоедает, ее кидают. Но за это время молодая девушка успела сделаться хитрой, коварной, лживой. Она научилась постоянно играть какую-нибудь роль, обманывать себя и других. Цель только одна – монаршая милость, и ради этой цели все приносится в жертву: ни долга, ни привязанностей, ни интересов, ни забот у этой молодой девушки нет, но есть праздный ум и праздное воображение, которые отвечают праздному воображению и праздному уму госпожи или господина, сделавшего из нее игрушку или предмет забавы, который без малейшего угрызения совести рано или поздно принесут в жертву минутному капризу» [171] .

Всегда были фрейлины, пользующиеся особым положением и почетом при дворе, что наглядно демонстрировалось подходом к «квартирному вопросу». А именно это выражалось в их проживании не на третьем, а на первом этаже Зимнего дворца. По свидетельству А. Ф. Тютчевой, такой привилегией после пожара 1837 г. пользовались шесть фрейлин. Среди них была внучка М. И. Кутузова графиня Екатерина Федоровна Тизенгаузен (ок. 1803–1888), которая с 1852 г. стала камер-фрейлиной. Мемуаристка называет также ее племянницу графиню Баранову (Марию Трофимовну; впоследствии – Пашкову), двух сестер Бартеневых (о них позже), пруссачку Элизу Раух (в замужестве Елизавету Федоровну Ферзен) и фаворитку императора В. А. Нелидову [172] . Именно В. А. Нелидову имел в виду Фридрих Гагерн, называя трех дам из ближайшего окружения императрицы [173] .

А. О. Россет-Смирнова, по воспоминаниям в редакции ее дочери Ольги, в Петергофе обычно помещалась в Коттедже, где проживала императорская семья [174] .

В то же время А. Ф. Тютчева в дневнике от 26 мая 1854 г. упоминает о своей «скверненькой квартирке в Петергофском готическом домике» [175] . В Царском Селе помещения фрейлин, по крайней мере сначала, находились в Большом Царскосельском дворце. Там в 1826 г. из окон дворца увидел прыгающую через лужу будущую фрейлину молоденькую Александру Осиповну Россет Николай Павлович. Там, «во фрейлинской келье»

А. О. Россет (будущей Смирновой) летом 1831 г. бывал А. С. Пушкин, и тогда там не смолкали дебаты и шутки [176] . Известно также, что после ремонтно-восстановительных работ в Александровском дворце 1843 г. жилые помещения для фрейлин были устроены на втором этаже, возведенном над библиотекой [177] .

Обязанности фрейлины заключались прежде всего в дежурствах. «Дежурная фрейлина должна была в обеденное время быть у Мама, – вспоминала княжна Ольга Николаевна, – чтобы принять приказания на день» [178] . Возраст фрейлин был весьма различный, некоторые, если им не удалось, несмотря на возможности, предоставляемые для знакомств двором, выйти замуж, оставались старыми девами. Великая княжна Ольга Николаевна пишет: «В деревню нас сопровождали только молодые, старшие оставались в Зимнем дворце. Мы, дети, знали их хорошо» [179] . Фрейлины должны были сопровождать императрицу или великую княгиню во время выездов, но в этом случае гофмейстерина «смотрела заранее русские, французские и немецкие пьесы, чтобы судить, могут ли их смотреть молодые девушки, и сопровождала их в большую царскую ложу против сцены» [180] . Позднее А. Ф. Смирнова вспоминала: «Императрица так добра, что часто спрашивает у дежурной фрейлины, не желает ли она быть свободна вечером, и избавляет ее от вечернего дежурства, а я дежурю так охотно!» [181] Дежурная фрейлина приходила обычно за распоряжениями в камер-фрейлинскую. Неслучайно после воцарения Павла I в Павловском дворце в 1797 г. камер-фрейлинская, последняя из комнат половины Марии Федоровны, предназначавшая для фрейлин и камер-пажей, составлявших ее обширный личный штат, была значительно расширена архитектором Бренна [182] .

Наиболее приближенные фрейлины сопровождали императрицу в дальних поездках, как это было во время зарубежного вояжа Александры Федоровны в 1838 г. Тогда ее сопровождали фрейлины Е. Ф. Тизенгаузен и В. А. Нелидова.

В последние годы жизни камер-фрейлиной (1841) [183] стала приближенная к императорской семье княгиня Варвара Михайловна Волконская (1781–1865) [184] , сестра светлейшего князя П. М. Волконского, бывшая фрейлина (с 1799 г.) императрицы Елизаветы Алексеевны. Это под ее надзором в конце 20-х – начале 30-х гг. оставались в Царском Селе дочери венценосной четы [185] . Княжна Волконская, кавалерственная дама ордена Св. Екатерины Малого креста, прожила долгую жизнь. Молодая фрейлина А. Ф. Тютчева увидела ее в 1853 г.: «…княжна Волконская, бедная сморщенная старушка, по целым дням сидевшая у себя в салоне в перчатках, разубранная как икона. Каждое утро можно было видеть, как она мелкими шажками семенила по фрейлинскому коридору, направляясь в церковь, где ежедневно на хорах присутствовала у обедни и усердно молилась. Разбитая параличом несколько лет спустя, с парализованными ногами и почти впавшая в детство, она чуть не до последнего дня своей жизни настаивала, чтобы ее в кресле возили на церковные хоры к обедне» [186] . Она выполняла обет, данный в 1812 г., вплоть до своей смерти. Скончалась она в 1865 г. в возрасте 84 лет (А. Ф. Тютчева ошибочно датировала возраст кончины В. М. Волконской 1860 г.).

Другой камер-фрейлиной в последние годы царствования Николая I была уже упоминавшаяся графиня Екатерина Федоровна Тизенгаузен (ок. 1803–1888), внучка М. И. Кутузова, дочь Ф. И. Тизенгаузена, погибшего под Аустерлицем, сестра Д. Ф. Фикельмон. Ее мать, любимая дочь М. И. Кутузова Елизавета Михайловна (1783–1839), стала фрейлиной в царствование Павла I. Замуж вышла по любви в 1802 г. за штабс-капитана инженерных войск Фердинанда (Федора Ивановича) Тизенгаузена. На ее венчании в придворной церкви Павловска и на свадьбе присутствовала императрица Мария Федоровна. Впоследствии Елизавета Михайловна также оставалась под покровительством императорской семьи [187] .

В 1803 г. в семье Тизенгаузенов родилась дочь Екатерина, а в 1804 г. – Дарья (Долли Фикельмон). Ф. И. Тизенгаузен погиб, сраженный пулей под Аустерлицем в 1805 г., когда со знаменем в руках вел солдат в контратаку. В 1811 г. вторым браком Елизавета Михайловна сочеталась с генерал-майором Николаем Федоровичем Хитрово, в 1815 г. назначенным поверенным в делах во Флоренции. В 1819 г. она вторично овдовела. В 1826 г. вместе с дочерью Екатериной она вернулась в Петербург. Летом 1827 г. среди ее знакомых оказался А. С. Пушкин, который часто бывал в доме австрийского посла на Дворцовой набережной (ныне дом № 4), встречаясь и с супругой посла, младшей дочерью Елизаветы Михайловны Долли Фикельмон. Салоны Хитрово-Фикельмон приобрели известность светского, политического и литературного центра столицы. Елизавета Михайловна считалась уже пожилой (ей шел пятый десяток), и она казалась немного смешной в своих претензиях быть наравне с молодежью. О ней ходили эпиграммы. По свидетельству П. П. Вяземского (сына поэта П. А. Вяземского), Елизавета Михайловна питала к А. С. Пушкину «самую нежную страстную дружбу» с оттенком экзальтированности стареющей женщины. А. С. Пушкин посмеивался над ее ежедневными письмами к нему и бросал их в огонь [188] .

Фрейлинами назначались уроженки Финляндии, Польши, Прибалтики. В конце апреля 1830 г., одновременно с оповещением о первом визите Николая I в Великое княжество Финляндское, в газетах появилось сообщение, что император 20 апреля даровал двум местным уроженкам звание фрейлин. Это были Эмилия Роткирх, дочь президента финского сейма, и Аврора Карловна Шернваль фон Вален (1808–1902), дочь первого выборгского губернатора, адресат стихов поэтов пушкинского времени. Она была представлена ко двору в конце июня 1832 г., и ее появление произвело триумф. Она сразу же была приглашена на Петергофский праздник 1 (13) июля. Великая княжна Ольга Николаевна писала о баронессе: «Я привязалась к Авроре Шернваль фон Вален, которая как раз была назначена фрейлиной. Дочь отца-шведа и матери-финляндки из Гельсингфорса, она была необычайной красоты, как физически, так и духовно, что сияло в ее красивых глазах» [189] . Великая княжна допустила неточность, так как Шарлотта Шернваль как по отцовской, так и по материнской линии принадлежала к известнейшим представителям шведского дворянства. Ее надежды на брак с Александром Мухановым в 1834 г. рухнули в связи с неожиданной кончиной жениха. Она снова возвращается в Петербург и с февраля 1836 г. приступает к исполнению обязанностей комплектной фрейлины, получив комнату в Зимнем дворце, лакея-ординарца, жалованье и карету с кучером. Ее подругой среди фрейлин стала Мария Сергеевна Муханова, двоюродная сестра Александра. Дочери Николая I (великим княжнам Марии, Ольге, Александре было тогда соответственно 16, 13 и 10 лет), особенно Ольга, привязались к новой фрейлине, но она недолго оставалась при дворце. Весной того же года ей предложил руку и сердце действительный статский советник, егермейстер, уральский и сибирский заводчик, меценат, учредитель престижной в области науки Демидовской премии, брат знаменитого Анатоля, князя Сан-Донато, Павел Николаевич Демидов (1798–1840).

С большой неохотой, под влиянием императрицы Александры Федоровны она согласилась на брак 5 июня 1836 г. Софья Карамзина писала своему брату Андрею: «Сообщаю тебе о "золотой свадьбе": M-lle Аврора Шернваль выходит замуж за богача Павла Демидова. Какая разница с той скромной судьбой, которая ожидала ее в лице Муханова» [190] . Свадьба была отложена из-за болезни жениха и состоялась в Гельсингфорсе 21 ноября 1836 г. Свадебным подарком Павла Демидова был алмаз Санси весом более чем в 53 карата, некогда принадлежавший бургундскому герцогу Карлу Смелому и барону Санси. Аврора сделала подарок великой княжне Ольге Николаевне, она послала ей «слезу своего сердца», маленькое черное эмалевое сердечко со скромным бриллиантом. Через четыре года Павел Демидов умер, и Аврора вторично, в 1846 г., вышла замуж за сына Н. М. Карамзина Андрея Николаевича Карамзина (1814–1854), убитого позже под Силистрией. Аврора блистала на придворных балах, поговаривали, что ею увлечен царь. Когда Николай I назвал новый спущенный на воду фрегат «Аврора», то заметил при этом, что корабль будет тезкой одной из самых красивых женщин столицы – Авроры Карловны Карамзиной.

Примером «фрейлины-долгожительницы» была княгиня Наталья Петровна Голицына, урожденная графиня Чернышева (1741–1837), явившаяся прототипом графини в «Пиковой даме». Фрейлина «при пяти императорах», она скончалась в один год с А. С. Пушкиным.

Весной 1838 г. фрейлиной была назначена Варвара Аркадьевна Нелидова (умерла 1897), упоминавшаяся племянница Е. И. Нелидовой, ставшая фавориткой Николая I. Она была дочерью А. И. Нелидова, действительного тайного советника, санкт-петербургского предводителя дворянства. Это о Нелидовой – «Аркадьевне», как называл ее Николай I, – писала А. Ф. Тютчева: «Другим влиятельным лицом при дворе была M-lle Нелидова, которая к моему поступлению во дворец уже пятнадцать лет как состояла фрейлиной. Ее красота, несколько зрелая, тем не менее еще была в полном своем расцвете… Известно, какое положение приписывала ей общественная молва, чему, однако, казалось, противоречила ее манера держать себя, скромная и почти суровая по сравнению с другими придворными. Она тщательно скрывала милость, которую обыкновенно выставляют напоказ женщины, пользующиеся положением, подобным ему. Причиной ее падения не было ни тщеславие, ни корыстолюбие, ни честолюбие, она была увлечена чувством искренним, хотя и греховным, и никто даже из тех, кто осуждал ее, не мог отказать ей в уважении, когда на другой день после смерти императора она отослала в инвалидный капитал [191] те 200 ООО р. [192] , которые он ей оставил по завещанию, и окончательно удалилась от света, так что ее можно было встретить только во дворцовой церкви, где она ежедневно бывала у обедни…» [193]

Так как не все фрейлины были эффектны и красивы, далеко не у всех сложилась личная жизнь. Великая княжна Ольга Николаевна вспоминала о фрейлинах, окружавших ее в детстве: «Между ними была маленькая, пожилая мадемуазель Плюскова, отпугивавшая нас своими ледяными руками, тем более что, захватив руку в свою, она долго ее не отпускала. Она была крайне бдительна, часто наблюдала за нами в дверную щель… Она была неравнодушна к баталисту Ладюрнеру (Ladurner; Ладурнер Адольф Игнатович. – А. В.) и часто навещала его в ателье в Эрмитаже. Как только о ней докладывали, чтобы ее спугнуть, он начинал бить в барабан..» [194] Речь идет о фрейлине императрицы Елизаветы Алексеевны Наталье Яковлевне Плюсковой (ок. 1780–1845), выпускнице Смольного института 1797 г., знакомой Карамзиных, В. А. Жуковского, П. А. Вяземского и А. И. Тургенева. Позднее она стала женой учителя, преподававшего Елизавете Алексеевне английский язык.

Постепенно сложившаяся традиция пополнять фрейлинский состав из относительно не очень красивых девушек была не случайна. Императрицы и великие княгини неоднократно убеждались, насколько опасно близкое соседство красивых женщин с их сыновьями или мужьями. Известно, как тяжело воспринял великий князь Александр Николаевич в 1838 г. вынужденный разрыв с фрейлиной великой княгини Марии Николаевны Ольгой Осиповной (Иосифовной) Калиновской [195] . Ее поспешили удалить от двора и выдать за генерала Николая Федоровича Плаутина (во втором браке она была замужем за польским магнатом графом Иринеем Огинским). Прожив долгую жизнь, она скончалась в 1899 г.

Со знанием дела рассуждает об этом хорошо знавшая двор изнутри А. Ф. Тютчева: «Я надеялась, что ко двору будет назначена одна из моих сестер. Дарии, старшей, было семнадцать лет, Кити, младшей, шестнадцать, они обе были очень миловидны, на виду в Смольном и жаждали попасть ко двору и в свет, между тем как мне то и другое внушало инстинктивный ужас. Но выбор цесаревны остановился на мне, потому что ей сказали, что мне двадцать три года, что я некрасива и что я воспитывалась за границей. Великая княгиня больше не хотела иметь около себя молодых девушек, получивших воспитание в петербургских учебных заведениях, так как благодаря одной из таких неудачных воспитанниц она только что пережила испытание, причинившее ей большое горе» [196] .

Это была история с ее братом. Принц Александр Гессенский, старше ее всего на один год, сопровождавший свою сестру в Россию, остался в России. Благосклонное отношение к нему императора Николая I, казалось, «предвещало молодому человеку легкую карьеру и блестящее будущее» [197] . Но у принца случился роман с дочерью гофмейстера Андрея Петровича Шувалова [198] . Император Николай запретил и думать об этом браке, что привело принца в состояние глубокой меланхолии. Рядом оказалась фрейлина Юлия Гауке, воспитанница Екатерининского института, дочь генерала от артиллерии М. О. Гауке, убитого восставшими поляками в Варшаве в ноябре 1830 г., получившая воспитание под покровительством императорской семьи. Она не была красивой, но, как замечает А. Ф. Тютчева, «нравилась, благодаря присущему полькам изяществу и пикантности»: «M-lle Гауке решила тогда утешить и развлечь влюбленного принца и исполнила это с таким успехом, что ей пришлось броситься к ногам цесаревны и объявить ей о необходимости покинуть свое место. Принц Александр, как человек чести, объявил, что женится на ней, но император Николай, не допускавший шуток, когда дело шло о добрых нравах императорской фамилии и императорского двора, пришел в величайший гнев и объявил, что виновники должны немедленно выехать из пределов России с воспрещением когда-либо вернуться; он даже отнял у принца жалованье в 12 000 р., а у M-lle Гауке пенсию в 2500 руб., которую она получала за службу отца. То был тяжелый удар для цесаревны: ее разлучали с нежно любимым братом, терявшим всякую надежду на какую-либо карьеру и вместе с тем все свои средства к существованию благодаря игре кокетки, увлекшей этого молодого человека без настоящей страсти ни с той, ни с другой стороны… И другие фрейлины императрицы, вышедшие из петербургских учебных заведений, давали повод для сплетни скандального характера. Некая Юлия Боде была удалена от двора за ее любовные интриги с красивым итальянским певцом Марио (Марио Джузеппе; Сальви; граф Кандия, выступавший в Итальянской опере в Петербурге. – А. В.) и за другие истории» [199] .

«Наряды, наряды и еще раз наряды»: дамская мода

Важную роль при дворе играл костюм – «элемент этикетной атрибутики, символ причастности к особой социальной общности» [200] .

Следование, с одной стороны, придворной регламентации костюма, а с другой – моде, подчас приобретало характер гротеска. Фрейлина А. Ф. Тютчева, описывая празднества в Петергофе, иронично заметила в своем дневнике 12 июля 1853 г.: «Я поистине удивляюсь, что были люди, которые писали воспоминания о дворе…Наряды, наряды и еще раз наряды» [201] .

Через две с небольшим недели (праздник водоосвящения) она снова печально размышляет: «По этому случаю, как по всем вообще выдающимся и парадным случаям, мы выставляем напоказ наши плечи, более или менее желтые и более или менее худые. Нет ничего безобразней и печальней женщины в бальном платье при дневном свете: это истина, вышедшая со дна колодца. И нас смеют обвинять в кокетстве, когда мы так откровенно обнаруживаем на виду у всех свои несовершенства. Ну, не права ли я, когда говорю, что все мои придворные впечатления сводятся к слову – туалет? И действительно, как только я попадаю в это море движущихся лиц, цветов, драгоценных камней, газа, кисеи и кружев, я сама превращаюсь в тряпку, становлюсь куклой, наряженной в платье и прическу. Мною овладевает чувство совершеннейшей пустоты. По возвращению мне кажется, что я проснулась после случайного сна» [202] .

Иногда «мода» декларировалась сверху.

Уже первые указы императора Павла I касались регламентации не только военного, но и гражданского костюма. Соответственно и многие мемуаристы пишут о перемене облика дворянского общества и служилого чиновничества.

Граф Ф. Г. Головкин вспоминает, что дворянам было запрещено выходить во фраке, носить круглые шляпы, длинные брюки (панталоны) вместо кюлотов (поколенных штанов), а также сапоги с отворотами [203] . Княгиня Ливен отмечала, что людей, которые попадались ему на улице в жилетах, Павел I посылал на гауптвахту: «Император утверждал, будто жилеты почему-то вызвали всю французскую революцию» [204] .

Бабушке Д. Д. Благово, Е. П. Яньковой, хорошо запомнилась перемена моды: «При императоре Павле никто не смел и подумать о том, чтобы без пудры носить волосы или надеть то уродливое платье, которое тогда уже начинали носить во Франции. Сказывали, что кто-то попался ему в Петербурге в новомодном платье. Государь ехал, приказал остановиться и подозвал модника. У того от страха и ноги не идут, верно, почуял, в чем дело. Государь приказал ему повернуться, осмотрел его со всех сторон, и так как был в веселом расположении духа, то расхохотался и сказал своему адъютанту: "Посмотри, какое чучело!" Потом спросил франта: "Что ты – русский?" – "Точно так, ваше величество", – отвечал тот, ни жив ни мертв. – "Русский и носишь такую дрянь: да знаешь ли, что на тебе? Республиканское платье! Пошел домой, и чтоб этого платья и следов не было, слышишь… А то я тебя в казенное платье одену – понял?"» [205] В другой раз в аналогичном случае Павел I приказал посадить модника на гауптвахту [206] . Здесь же следует еще одно уточнение: «При Павле все ухо востро держали. Пудру перестали носить после коронации Александра, когда отменили пудру для солдат» [207] .

Женская мода также была вынуждена вернуться ко временам, предшествующим Французской революции. Граф Ф. Г. Головкин в своих воспоминаниях отмечает, что «для дам во все коронационные торжества были восстановлены фижмы и все сидения убраны из кремлевских покоев» [208] . Сидеть в присутствии императора было нельзя, да и пышные фижмы (фишбейны, или кринолины) не позволили бы расставлять много стульев. Французские нововведения в дамской моде были изгнаны, вплоть до сочетания в костюме цветов французского республиканского флага. Например, 28 ноября 1799 г. были запрещены «синие женские сюртуки с красным воротником и белой юбкой». В том же году, 6 мая, было запрещено дамам носить через плечо разных цветов ленты наподобие кавалерских.

Различные регламентации касались и мужского костюма. 4 сентября 1799 г. последовало запрещение немецких кафтанов и «сюртуков с разноцветными воротниками и обшлагами; но чтоб они были одного цвета». Не была забыта и прическа. 2 апреля было запрещено иметь тупей (чуб. – А. В.), на лоб опущенный. 17 июня 1800 г. велено носить широкие большие букли, а 12 августа – «чтобы никто не имел банкенбард (бакенбард. – А. В.)».

Воцарение двадцатитрехлетнего Александра I, так же как и начало царствования его отца, отразилось прежде всего в семантике костюма. Мало кто понимал тогда, что на российский престол взошел далеко не ординарный человек, весьма осторожный и часто непредсказуемый в своих решениях. Позднее шведский посол в Париже Лагербиелне так характеризует Александра I: «Он тонок в политике, как кончик булавки, остер как бритва, и фальшив, как пена морская» [209] . Еще ничего не было решено, но внешне бросались в глаза вновь появившиеся атрибуты запрещенной при Павле I моды. Щеголи снова причесывались «а la Titus (прическа Тита Флавия Веспасиана: завитые и начесанные на лоб волосы), на улицах мелькают круглые шляпы и длинные со штрипками под обувь для лучшего натяжения брюки-панталоны. Писатель Анри Труайя писал: «Все единодушно восхищаются высокой статной фигурой Александра, тонкими чертами его лица, мечтательными и мягкими голубыми глазами, вьющимися светлыми волосами, ямочками на подбородке и чарующей улыбкой, унаследованной от Екатерины… Он сам любуется собой, любит красивые жесты и театральные речи, которые так воздействуют на публику…» [210] Великий князь Николай Павлович остался верен памяти отца. Позднее ему было разрешено носить мальтийский крестик в петлице, награду, запрещенную при Александре I. Отечественная война 1812 г. только кратковременно приостановила галломанию дворянского общества. Напрасно Ф. В. Ростопчин и почти вся отечественная периодика высмеивали подражание французам. Это было общее поветрие, тем более что большое значение в жизни тогдашнего дворянского общества играла ее величество мода. Люди в основном состоятельные (как будущие декабристы) пытались уследить за быстро меняющейся модой. По портретам и модным картинкам в журналах мы можем представить, как выглядели франты того времени (когда носили не мундир, а партикулярный костюм) и их близкие.

Дамскую моду уже более полутора столетий диктовала Франция, мужскую – с конца XVIII в. – Англия. Недаром в «Евгении Онегине» А. С. Пушкина литературный герой «как денди лондонский одет». Однобортный сюртук у мужчин с полочками, скошенными назад от уровня талии до закругленных углов пол, достигавших бедра, в 1825 г. стал называться редингот [211] . Наполеоновские войны оказали влияние на общий стиль. С 1800 по 1820 г. модники носили высокие сапоги. Некоторые фасоны были взяты из военной униформы и названы именами полководцев и генералов. Были популярны сапоги «Веллингтон» (высокие сапоги без отворота, впоследствии так стали называться резиновые сапоги), полусапожки «Блюхеры» и «Альберт». Ботфорты и гусарские сапоги достигали середины голени сзади, поднимаясь мысом спереди почти до колена; они были на низких каблуках и шились из черной кожи. Гусарские сапоги были с отвернутыми голенищами [212] . В свою очередь «казацкая мода» и подражание казакам также были модным поветрием в посленаполеоновской Европе. В России это проявлялось меньше. Так же, как и в Европе, появились, однако, «казаки» – широкие штаны, присборенные на талии и стянутые шнурками вокруг лодыжек.

Будни и праздники императорского двора

Е. Ботман. Портрет императора Николая I. 1849 г.

С 1816 г. фрак (это название было дано ранее сюртуку с фалдами и отгибающимся воротником) стал официальным костюмом. В 1820–1840 гг. мужские сюртуки кроились с приспущенными плечами, узкой талией, над которой выпячивалась подбитая грудь, а фалды или полы изгибались поверх округленных бедер, – удивительно наблюдать столь женственный силуэт в эпоху активного прогресса. Сюртук и жилет редко были одного цвета: жилет часто носили светлее, вечером, как правило, белый. Постепенно для жилетов стали использоваться более яркие цвета и узоры.

К 1816 г. свободные штаны ниже колен – бриджи – надевали только с вечерней одеждой, для верховой езды или при дворе, где они были обязательными. Вместо них с 1795 по 1850 г. носили тесно прилегающие панталоны, сначала они заканчивались ниже голени, а позже – у лодыжки, обычно имели разрез с одной стороны. Для дневного туалета с 1807 г. в моде были брюки, имевшие небольшой откидной клапан-застежку. Трудно найти различие между панталонами и брюками, эти термины были взаимозаменяемыми. Естественный «неоклассический» стиль мужских причесок продержался четверть века, приблизительно с 1800 г. и до 1825 г., когда небольшие баки стали длиннее. К 1825 г. некоторые мужчины стали отпускать небольшие усы.

Набор тканей и цветов для мужской одежды был довольно ограниченным – атлас и бархат для сюртука, жилета и бриджей были оставлены для придворной или церемониальной одежды, а повсеместно популярным и модным стало сукно. Иногда сюртуки и пальто имели бархатные воротники. Для пошива сюртуков и брюк использовалась нанка – желтовато-коричневая хлопчатобумажная ткань, первоначально импортировавшаяся из Нанкина в Китае. Из материй с 1820-х гг. были популярны полосатый шелк и хлопчатобумажные ткани, шерстяная шотландка.

Конечно же, более разнообразной была дамская мода. На рубеже XVIII–XIX вв. она прошла увлечение «греческой модой». Стали популярны «греческие вечера», и свободного покроя платья пришли на смену кринолинам. Как сообщает книга по истории моды, написанная Джоан Нанн, «мягкие муслиновые платья сделали излишними любые предметы нижнего белья, которые могли бы испортить естественную линию». Дошло до того, что некоторые смелые девушки отказались от корсетов, надевая простое розовое трико, как самые продвинутые женщины в Париже. Модницы стали отказываться от лифов с китовым усом и кринолинов… Эта перемена дамской моды на грани веков отразилась на женских портретах французской портретистки Виже-Лебрен. В то же время произведения самой Виже-Лебрен заметно повлияли на туалеты русских дам, по примеру парижанок стремившихся предстать в образе Дианы, Флоры или Венеры. Как отмечает Юлия Демиденко, «даже ношение дамских панталон в ту эпоху пытались обосновать ссылкой на "древних"» [213] .

Затем с 1804 г. (провозглашение Наполеона императором) наступила кратковременная эпоха римской (ампир) моды, когда, по выражению одного современника, русские матрены превратились в римских матрон, а линия талии оказалась под грудью. «Приблизительно с 1806 г., – пишет Джоан Нанн, – женщины носили в качестве нижнего белья сорочки и кальсоны, покрой которых напоминал мужские нижние панталоны, но штанины не соединялись в промежности» (каждая штанина пришивалась к поясу; центральный шов не прострачивался). С 1812 по 1840 г. носили длинные прямые кальсоны, названные панталонами, которые опускались ниже голени и отделывались защипами, английским шитьем или кружевом и были видны из укоротившихся юбок 1820-гг. Панталоны обычно шили из хлопчатобумажной ткани, батиста или тонкой шерсти. Они вышли из моды к 1840 г., но дети носили их вплоть до 1850-х гг., причем было принято, чтобы у девочек до 11 лет они были видны из-под короткой юбки и доходили до ступни, закрывая для приличия ноги.

В первом десятилетии XIX в. изысканная простота уходит в прошлое. В конце 10-х – начале 20-х гг. тонкие полупрозрачные ткани (хлопчатобумажные, льняные) светлых тонов уступают место тяжелым, плотным шелкам, бархату и шерстяным материям. Цвет становится более насыщенным с преобладанием синего, фиолетового, зеленого, темно-красного и желтого. Юбка приобретает силуэт колокольчика, в связи с чем ее носят для придания формы на жесткой накрахмаленной нижней юбке. Шлейф сохраняется только в парадном придворном туалете, его шьют из плотного шелка или бархата, украшая вышивками золотой или серебряной нитью (узор из пальмет, меандра). Костюмы для верховой езды, базирующиеся на мужских сюртуках, постепенно снабжались все более объемными юбками.

Большое значение в начале XIX в. играют аксессуары, в частности перчатки. Как отмечает О. Ю. Захарова, «женщины на балах и приемах надевали белые шелковые или лайковые перчатки, мужчины – если они в форме – замшевые, в штатском – лайковые» [214] . Официанты носили нитяные перчатки.

Рассмотрим описания костюмов великой княгини Александры Федоровны и вдовствующей императрицы Марии Федоровны конца 1810-х гг. Будущая императрица Александра Федоровна, прибыв в Россию для вступления в брак с великим князем Николаем Павловичем, вспоминала о своем первом появлении на обеде 18 июня 1817 г. в Коскове: «Так как фургоны с моей кладью еще не прибыли, то мне пришлось явиться на большой обед в зарытом платье, весьма, впрочем, изящном, из белого гроденапля, отделанном блондами, и в хорошенькой маленькой шляпке из белого крепа с султаном из перьев марабу. То была самая новейшая парижская мода» [215] .

А вот как описывает в то время вдовствующую императрицу Марию Федоровну камер-паж великой княгини Александры Федоровны П. М. Дараган: «В мое время императрица Мария Федоровна сохраняла еще следы прежней красоты. Тонкие, нежные черты лица, правильный нос и приветливая улыбка заявляли в ней мать Александра. Она была, так же как и он, немного близорука, хотя редко употребляла лорнетку (очки). Довольно полная, она любила и привыкла крепко шнуроваться, отчего движения и походка ее были не совсем развязны. Ток со страусовым пером на голове, короткое декольте с высокой короткой талией и с буфчатыми рукавчиками, на голой шее ожерелье, у левого плеча на черном банте белый мальтийский крестик, белые длинные лайковые перчатки, выше локтя, и башмаки с высокими каблуками, составляли ежедневное одеяние императрицы, исключая торжественные случаи» [216] . Характерно и упоминание о мальтийском крестике как память о Павле I. Ей, как и великому князю Николаю Павловичу, в виде исключения было разрешено носить отмененный знак Мальтийского ордена.

Поясним некоторые термины.

Гроденапль — это плотная гладкокрашеная шелковая ткань, названная по первоначальному месту производства – г. Неаполю; ее делали в несколько толстых нитей, чем и достигалась плотность. Из этой ткани делали оборки на платье, дамские шляпки, мужские цилиндры, шили мужскую и женскую одежду, а позднее (в 60-е гг. XIX в.) и платье для визитов.

Марабу (франц. marabout) – род птиц семейства аистов из Африки и Юго-Восточной Азии с белыми перьями.

Ток (франц. toque – шапочка) – головной убор замужней женщины (или в данном случае – вдовы), появившийся в конце XVIII – начале XIX в. в виде маленькой шапочки (шляпки) без полей из бархата, шелка, атласа. Их украшали живыми и искусственными цветами и перьями и аграфами с драгоценными камнями. Тогда об украшении шляп говорили – «гарнировать» Фрейлина А. С. Шереметева отметила, описывая бал в 1820-х гг.: «Эффект модных дам – это бриллиантовые аграфы, или изумрудные, или из других камней».

Аграф (от франц. agrafe – крючок, застежка) – застежка в виде броши для причесок и платьев; с его помощью крепили в прическах перья, цветы, искусственные локоны, ленты к корсажу, скрепляли края накидки. Во время траура траурные перья крепили к шляпам с помощью аграфа из черного стекляруса.

Различались разные типы токов: русские (из булавчатого бархата), турецкие (с двумя полумесяцами из галунов), испанские (сверху золотая испанская сеточка), индийские (из гроденапля) и др.

Буфчатые рукавчики – точнее, буф (франц. bouffe – производное от bouffer – надувать, топорщиться) – пышный рукав со сборками в верхней части рукава. Для придания формы рукавам делались различные каркасы из бамбука, тростника или китового уса. В то время обязательная деталь как женского, так и мужского костюма. Модный рукав предопределил и покрой верхней одежды. В обиход вошли накидки, салопы, плащи без рукавов (рукава буфов мешали). К 40-м гг. буфы спустились ниже локтя, а в 50-е гг. исчезли из употребления (вновь вернувшись в последнее десятилетие XIX в.).

Постепенно меняется и прическа: к 1815 г. повсеместно был принят прямой прибор (остававшийся в моде до 1860-х). На затылке волосы стягивались в узел очень высоко. К 1820-м гг. использовались чепцы из тюля, муслина и кружева для утра. Полосатый шелк и хлопчатобумажные ткани, а также шерстяная шотландка были очень популярны с 1820-х гг. Более разнообразными становятся головные уборы. К вечерним туалетам теперь полагались также тюрбаны типа мамелюк из белого атласа (1804) или мадрас (1819), сделанный из голубых и оранжевых индийских платков. Тюрбаны были в моде и позднее. Так, фрейлина, позднее камер-фрейлина (с 1852 г. – статс-дама) Е. Ф. Тизенгаузен любила носить модный тогда тюрбан.

Наступала эпоха романтизма. К 1820 г. она проявилась и в женском костюме. Но в это время снова началась эпоха корсетов. «Французское слово "корсет" стало употребляться в Англии и Америке в конце XVIII в. как изысканная замена слова "шнуровка", но многие годы эти два термина использовались параллельно. После 1820 г. корсеты или шнуровки стали важной деталью туалета XIX в., несмотря на протесты модных журналов. Новые корсеты, сшитые обычно из хлопчатобумажной ткани саржевого переплетения, подчеркивали округлые плавные линии бюста и бедер и узкую талию при помощи тщательно подобранных клиньев…» [217] «В 1820-х гг., – продолжает Джоан Нанн, – линия талии устойчиво понижалась, достигнув около 1825 г. более естественного положения. Талию туго стягивали корсетом, часто подчеркивали широким поясом и пряжкой или бантом». Придворное платье из голубого муара из фондов Эрмитажа дает представление о дамской моде того времени [218] .

Модные чулки из шелка, некоторые с хлопчатобумажным верхом, и каждодневные чулки из хлопка и шерсти были обычно белыми (бледно-розовые чулки появились только в 1830-х гг.). В первой половине XIX в. они продолжали носиться на подвязках в виде простых лент, а затем – эластичных резиновых, которые маскировались лентами и бантиками.

Появляются неизвестные ранее виды дамского костюма: спенсер – короткий жакет, достигавший модного уровня талии, обычно контрастный по цвету к платью. Он возродился вновь как верхняя одежда для улицы в 1839–1840 гг. Как дневное платье носится платье ротонда-роба (1817–1850), завязывающееся спереди ленточными бантами или застегивающееся скрытыми крючками и петлями (после 1848 г. называлось рединготом; до этого так называлось пальто). Длинные меховые боа, узкие шарфы и широкие шали были в моде с 1800 по 1830 г. В 1820 г. на фабрике в Пейсли (Шотландия), как и в других европейских странах, начали производить тонкие шерстяные шали с вытканным рисунком в восточном стиле.

Издававшаяся с начала 1825 г. первая частная газета в России «Северная пчела» почти в каждом номере сообщала о переменах в парижской моде и о том, что видно в Санкт-Петербурге. Так, «Северная пчела» за 1 октября 1825 г. (№ 118) сообщала: «На блестящем бенефисе г-жи Дюровой и Азаревичевой младшей, 28 сентября, несколько дам было в гроденаплевых шляпках с множеством перьев марабу, закрывающихся тульею. Цвет шляпок голубой и белый: перья вообще белые. В первом и втором ярусе мы заметили много блондовых чепцов большого объема с цветами и с висячими концами, но больше всего было видно простоволосых уборов. На прогулках и в экипажах видно много плащей из драдедам, с кистями и зубчатыми воротниками, и плащей зеленых, оливковых, коричневых». Новая мода коснулась и бальных туфель. Они теперь были на плоской подошве или на очень низком каблуке. Как пишет исследовательница Джоан Нанн, «их шили из шелка, сукна или лайки на день, из шелка или атласа для вечеров» [219] .

Поясним еще несколько забытых терминов.

Блонды — кружева, изготовлявшиеся из шелка-сырца, который имел золотистый цвет. Отсюда и название кружев – от франц. blonde. Основными центрами производства блондовых изделий были французские города Канн, Байе, Пюи. Этот сорт кружев получил широкое распространение уже в XVIII в. Блонды, особенно популярные в первой половине XIX в., считались предметом роскоши.

Чепец – женский или детский головной убор, который к 1820-м гг. делался из тюля или муслина с кружевами. В первой половине XIX в. чепец не только указывал на семейное положение женщины (замужем), но и соотносился со временем дня. Обычно молодые женщины носили чепец с утра и до выезда в театр, на бал или прием. Для выходов существовали другие виды головных уборов, приличествующие замужней даме. Лишь очень пожилые женщины появлялись на балах в чепцах, но более нарядных и дорогих, чем в домашней обстановке. Чепцы отделывались лентами, кружевами, цветами. Обычно ткань чепца была белого цвета, а отделка – любых модных оттенков, как правило, в тон платья или капота. Для простолюдинок чепец, как и шляпа, означал более высокое социальное положение. Существовали также ночной и утренний чепцы, чтобы не помять и не спутать волосы, которые использовались в сочетании с пеньюаром. Только с 1860-х гг. в дамских журналах появляются советы спать с непокрытой головой.

Драдедам — один из самых дешевых видов сукна; представлял собой шерстяную ткань полотняного переплетения с ворсом и использовался в середине XIX в. среди городской бедноты.

Так одевались в высшем и дворянском обществе. Примерно так же одевались будущие декабристы и декабристки.

Законодателем мужской моды в первой четверти XIX в. был Александр I. Вот что пишет камер-паж Александры Федоровны П. М. Дараган, вспоминая 1817 г.: «В то время император Александр Павлович был но в апогее своей славы, величия и красоты. Он был идеалом совершенства. Все им гордились, и всё в нем нравилось; даже некоторая изысканность его движений; сутуловатость и дергание плеч вперед, мерный твердый шаг, картинное отставление правой ноги, держание шляпы (треуголки не столько носили, сколько держали в руке. – А. В.) так, что всегда между двумя развернутыми пальцами приходилась пуговица от галуна кокарды, приветливая манера подносить к глазу лорнетку; все это шло к нему, всем этим любовались. Не только гвардейские генералы и офицеры старались перенять что-либо из манер императора, но даже великие князья Константин и Михаил поддавались общей моде и подражали Александру в походке и манерах. Подражание это у Михаила Павловича выходило немного утрированно, карикатурно. По врожденной самостоятельности характера не увлекался этой модой только один князь Николай Павлович» [220] . Итак, младшие братья – Николай открыто, Михаил на уровне шаржа – отстаивали собственную манеру поведения, что бросалось в глаза внимательным наблюдателям.

Императора Николая I, по аналогии с известным героем рассказа А. П. Чехова «Человек в футляре», можно было назвать «человеком в мундире». Привычно его обвиняли в мундиромании, в том, что он «старался всю Россию всунуть в мундир» [221] . Доля истины в этих высказываниях, несомненно, присутствует. Человек в мундире, будь то военнослужащий, чиновник, хотя бы дворянин в губернском дворянском мундире, воспринимался Николаем Павловичем как служивый человек России, а честь мундира была для него не пустым звуком.

Исключительными можно назвать случаи, когда, преодолевая себя, Николай Павлович все же был вынужден появляться в гражданском платье. Так было в 1828 г., когда во время Русско-турецкой войны при переходе из Варны в Одессу морская буря чуть не прибила корабль к турецкому берегу. По свидетельству Дениса Давыдова, «государь, не желая быть узнанным, переоделся в партикулярное платье» [222] . Во время посещения Вены в 1835 г., соблюдая инкогнито, Николай Павлович был в простом сюртуке [223] . Впрочем, А. X. Бенкендорф, описывая этот же случай, упоминает о фраке [224] . Этот редкий случай партикулярной одежды государя запечатлелся в памяти современников и много позже послужил для А. Н. Бенуа сюжетом рисунка «Император Николай I выезжает в фиакре из посольства в Вене в 1835 г.» [225] .

Во время посещения инкогнито Дрезденской галереи в 1845 г., по свидетельству случайно оказавшегося рядом профессора Геннеля, император выглядел следующим образом: «Одет был господин с изысканной элегантностью, но без малейшего намека на франтовство. На нем был синий, открытый спереди короткий сюртук, темно-коричневый шелковый жилет с вышитыми на нем цветочками и серьге брюки; на голове имел он цилиндр, что увеличивало высокий его рост. В правой руке держал незнакомец тоненькую тросточку с серебряным набалдашником, а левая, одетая в перчатку, сжимала снятую с правой руки» [226] .

Известно также, что во время пребывания императора в Риме в декабре 1845 г., по рассказам графа Ф. П. Толстого, на нем был «партикулярный сюртук», а на улице он накинул «сероватый плащ» [227] . Все перечисленные случаи относятся к пребыванию императора за границей. Но даже тогда, когда этого требовал этикет, Николай Павлович по возможности старался избегать неприятного для него переодевания. Во время официального визита в Англию в 1844 г. Николай I попросил разрешения присутствовать на обеде не во фраке, а в мундире, с которым «он до того сроднился, что расставаться с ним ему так же неприятно, как если б с него содрали кожу» [228] .

Об отношении Николая I к партикулярной одежде свидетельствует случай, рассказанный И. С. Тургеневым во время посещения им в Лондоне А. И. Герцена и его окружения. Присутствовавшая при этом разговоре Н. А. Тучкова-Огарева вспоминала: «Всем известно, что Николай Павлович предпочитал штатской службе военную службу; особенно терпеть не мог, чтоб оставляли военную службу для штатской. Как-то случилось, что граф Т… оставил службу и взял отставку. Кажется, год спустя, находясь в Петербурге, Т… был приглашен к коротким знакомым на раут, куда и отправился в простом пиджаке. На его беду совершенно неожиданно явился туда и Николай Павлович. Он прохаживался по залам; его высокий рост позволял ему различить всех и в густой толпе. Заметив Т…, который тоже был высокого роста, Николай Павлович направился в его сторону… и стал всматриваться в его костюм. "Vous – Ah! Mon sher Т. (Ax, мой дорогой Т. – А. В.). Как Вы разоделись! Как это называется?" – "Peatjack, votre majeste (Пиджак, Ваше Величество. – А. В.)". – "Как?" – переспросил Николай Павлович. "Peatjack, votre majeste", – повторил Т… с сильным сердцебиением. – "Недурно, но какая разница с военным мундиром"» [229] . Еще несколько раз Николай Павлович переспрашивал графа название пиджака, делая вид, что забывает его, пока граф не спрятался за колонну, а затем и вовсе не ретировался с раута.

Привычка к мундиру вошла в плоть и кровь будущего императора с детских лет. Примером служили и отец, и старшие братья. Никакие старания Марии Федоровны оградить Никошу и Мишеля от чрезмерного увлечения военным делом со всеми его эффектными аксессуарами не помогли. Все мужчины дома Романовых во все времена хотели быть военными. В парадном измайловском мундире (он был шефом и командиром Измайловского полка) встретил Николай Павлович и день 14 декабря 1825 г. [230] Впоследствии он носил старые измайловские мундиры без эполет в качестве домашнего костюма. В таких мундирах принимал он близких и даже просто знакомых по службе людей [231] . А когда в 1834 г. для Александры Федоровны в тайне от нее была построена в качестве подарка-сюрприза Никольская изба, то хозяйку домика встретил на пороге сторож-инвалид в форме Измайловского полка.

Солдаты и матросы хорошо понимали смысл военного мундира и то символическое, что за ним скрывалось. Вот реакция бывшего офицера-преображенца, оказавшегося свидетелем первого появления Николая Павловича 15 декабря 1825 г. перед толпой генералов, флигель-адъютантов и других офицеров: «И вскоре я увидел вышедшего молодого императора в родном мне Преображенском мундире, которого до сего дня никогда на нем не видал (потому что он до сего дня носил всегда измайловский мундир, как шеф этого полка)» [232] . Тем самым он выразил признательность к лейб-гвардии Преображенскому полку, батальон которого первым поддержал его 14 декабря.

Вообще Николай Павлович часто использовал театральные и в то же время символические эффекты. На торжество в связи со 100-летием Академии наук он прибыл, как сообщала «Северная пчела» 1 января 1827 г., «в мундире Преображенском, мундире полка Петра Великого» [233] . Одной из мемориальных акций Николая I сразу после вступления на престол была передача 19 января 1826 г. мундиров покойного Александра I по соответствующим воинским частям [234] . Даже колкому на язык цесаревичу Константину Павловичу этот жест пришелся по душе. В письме к Ф. П. Опочинину от 29 января 1826 г. он благодарил корреспондента за описание «священной и трогательной церемонии принесения в назначенные места мундиров»: «Я очень доволен, что крючок от мундира покойного государя императора зацепил его императорское величество. Это хороший знак и означает, что мундир, который имел счастие быть покойника государя, как бы чувствует, что царское к царскому прицепляется, и как бы поцеловался» [235] .

Уже в детские годы Николая мундир часто заменял ему гражданский костюм. Лучшей наградой для него было разрешение присутствовать в мундире Измайловского полка на месте развода войск [236] . В приходно-расходных книгах сохранились сведения, что в 1803 г. для великого князя было сшито 16 измайловских мундиров, в 1804 г. – 11 мундиров и 30 фраков. Впрочем, для мальчика тогда предназначалась и различная одежда из меха: медвежьи шубы, собольи сюртуки, круглые шляпы на вате, теплые бекеши и перчатки. С 1806 по 1810 г. Николай носил лайковые перчатки, затем – только замшевые. С 1814 г. в приходно-расходных книгах фигурируют уже только мундиры, а также огромное количество перчаток. В сентябрьскую треть 1814 г. было изготовлено для великого князя 113 пар перчаток, а в январскую треть 1815 г. – 93 пары [237] . Упоминания о большом количестве перчаток не случайны. При всей непритязательности быта Николай Павлович отличался исключительной чистоплотностью. По воспоминаниям его дочери Ольги Николаевны, он каждый день менял белье и «шелковые носки, к которым он привык с детства» [238] .

Его взгляды и привычки формировались под влиянием Отечественной войны 1812 г. и последующих заграничных походов русской армии, событий, которые придали военному мундиру новую притягательность в русском обществе. «До 1825 года, – писал А. И. Герцен, – все, кто носил штатское платье, признавали превосходство эполет…» Однако уже после 1825 г., по его мнению, «офицеры упали в глазах общества, победил фрак, – мундиры преобладали лишь в провинциальных городишках да при дворе – этой первой гауптвахте империи» [239] . Николаю Павловичу ни до, ни после 1825 г. такая мысль просто не пришла бы в голову или показалась бы кощунственной. Став императором, Николай Павлович воспользовался своим правом ношения мундиров всех полков и надевал их в зависимости от обстоятельств, иногда довольно часто меняя их. На официальные церемонии в зависимости от повода он надевал мундиры различных полков: Преображенского, Семеновского, Кавалергардского, Казачьего, финляндского стрелкового батальона. В мундире Северского конно-егерского полка, шефом которого он был, появился перед окружающими после первой свадебной ночи [240] .

У императора Николая Павловича хранились также прусские и австрийские мундиры. Насмешек над военным мундиром Николай Павлович не признавал даже в театральных постановках. Однажды один из его любимых артистов А. М. Максимов спросил императора: «Можно ли на сцене надевать настоящую военную форму?» Государь ответил: «Если ты играешь честного офицера, то можно; представляя же человека порочного, ты порочишь и мундир, и тогда этого нельзя!» Однажды А. М. Максимов в водевиле «Путаница» все-таки надел мундир офицера лейб-гвардии Конно-пионерного полка, так что в антракте в закулисной полутьме Николай I принял его за настоящего офицера и долго всматривался, пытаясь его узнать, пока не понял свою ошибку: «Фу, братец, я тебя совсем не узнал в этом мундире» [241] . Недовольство Николая Павловича вызвало осмеяние фельдъегеря в одном из произведений, опубликованных в журнале «Сын Отечества» в 1842 г. Цензор А. В. Никитенко, пропустивший этот эпизод, несмотря на протекцию А. X. Бенкендорфа, был отправлен на одну ночь на гауптвахту, так как насмешкам подвергся государственный служащий, исполняющий различные поручения императора [242] .

Соответствие мундира занимаемой должности, так же как соблюдение всех нюансов ношения формы, были аксиомой в представлении императора. Малейшее нарушение формы одежды или ошибка «в исполнении приема» не ускользали от его строгого взора. Служивший одно время поэт А. А. Фет передает случай, о котором рассказывали в гвардии. Когда цесаревич Александр Николаевич показал отцу одну из первых фотографий, запечатлевших парад на Марсовом поле, которым сам же командовал, государь первым делом обратил внимание на солдата, поправлявшего сбитый кивер, что во время смотра осталось незамеченным: «Посмотрите, Ваше Высочество, – сказал он, обращаясь к наследнику, – что у Вас делается, когда меня встречают» [243] . Впрочем, в отличие от своего младшего брата Михаила Павловича, он мог все же проявить и сочувствие. Так, при встрече в 1852 г. на Мариинской площади с гвардейским поручиком, больным водянкой, оказавшемся в незастегнутом сюртуке и без сабли, государь посмотрел только в молящие о пощаде глаза офицера и молча прошел мимо. Дело осталось без последствий, хотя в таком случае нарушителя мог бы ожидать перевод из гвардии в армию в том же чине [244] .

При Николае I продолжалась работа по усовершенствованию и унификации гражданских мундиров. Накануне воцарения Николая I уже существовали гражданские мундиры одинакового покроя. Они были однобортными со стоячим воротником и вырезом юбки спереди наподобие фрака, отличались цветом: красные у сенаторов, темно-синие у чиновников Министерства просвещения и Ведомства путей сообщения и у некоторых других и темнозеленые у большинства служащих. Считая, что гражданским мундирам «недостает единообразия», Николай Павлович обратил на них внимание в начале царствования. Так, 14 января 1826 г., были утверждены мундиры для чиновников Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, 29 апреля того же года – для председателя и членов Государственного совета (в связи с предстоящей коронацией), а 7 ноября 1827 г. – для чинов Государственной канцелярии. Генеральная же реформа гражданских мундиров была проведена 27 февраля 1834 г. [245] Все мундиры были сведены в единую систему «с общим порядком обозначения рангов должностей» [246] . Вскоре, 5 марта 1834 г., был обнародован указ о «перемене формы» в министерствах. Предусматривались парадная, праздничная, обыкновенная, будничная, особая, дорожная и летняя форма одежды. Реакция современников была различной. Сенатор П. Г. Дивов, отмечая изменение формы одежды сенаторов (по сравнению с формой 1801 г.), писал: «Сенату вместо красного цвета присвоен зеленый, по-прежнему с бархатным обшлагом; оставлен прежний мундир, но к нему добавлены ботфорты со шпорами в некоторых случаях. Вид получается довольно смешной» [247] .

Еще раньше произошли изменения при дворе. Уже в 1826 г. все придворные чины получили темно-зеленый мундирный фрак с черным бархатным отложным воротничком, а указы от 11 марта 1831 г. и 27 февраля 1834 г. ввели новые фасоны придворных мундиров. Они напоминали гражданские мундиры, изготавливались из темно-зеленого сукна и имели красные суконные стоячие воротники и обшлага, отличаясь более роскошным шитьем с бранденбурами (вышитыми золотом ниспадающими кистями). Последним указом было добавлено шитье вокруг воротника. Парадные мундиры должны были носиться с белыми штанами до колен (кюлотами), белыми чулками и башмаками с пряжками или белыми брюками с золотыми лампасами. Новые мундиры оказались долговечными и просуществовали вплоть до 1917 г. Мундирный фрак носили с черными брюками. Мундир камер-юнкера от камергерского ничем, кроме золотого камергерского ключа, не отличался.

В каждом конкретном случае следовало предписание, в какой форме являться на официальное мероприятие, что фиксировалось и в камер-фурьерских журналах. На балы кавалеры приглашались обычно не в мундирах, а в мундирных фраках [248] . Когда А. С. Пушкин был назначен камер-юнкером (7 января 1834 г.), то на первый бал в январе 1834 г. в Аничковом дворце он прибыл в камер-юнкерском мундире и, узнав, что гости во «фраках» (мундирных фраках), оставил на балу супругу и, переодевшись дома в штатское, демонстративно отправился на вечер к С. В. Салтыкову. Император «был недоволен, – отметил 26 января А. С. Пушкин, – и несколько раз принимался говорить обо мне» [249] . На Масленице А. С. Пушкин уже танцевал мазурку на утреннем балу в Зимнем дворце. Особенной радости ему это не доставляло, тем более что с соблюдением формы одежды ему явно не везло. Описывая бал в Аничковом дворце в декабре 1834 г., поэт подробно рассказывает, как он прибыл не в круглой, а в треугольной шляпе с плюмажем: «Г.[раф] Бобр[инский], заметя мою… треугольную шляпу, велел принести мне круглую. Мне дали одну, такую засаленную помадой, что перчатки у меня промокли и пожелтели. Вообще бал мне понравился. Г[осуда]рь очень прост в своем обращении, совершенно по-домашнему» [250] .

Не любил Николай Павлович и очки, считая их признаком вольнодумства и неблагонадежности. Собственно очки были запрещены при дворе и в предшествующее царствование. Александр Павлович и Мария Федоровна, будучи близорукими, пользовались лорнетами. Николай I также не признавал очков, и редко кто по медицинским показаниям их носил.

Для женской половины императорской семьи были привычны так называемые мундирные платья. Александра Федоровна была шефом Кавалергардского полка, Александра Николаевна – лейб-гвардии Гусарского.

В кабинете Николая I висел портрет его покойной дочери, одетой в мундир этого подшефного полка. Эти факты дали основание одному современному историку, И. Ф. Савицкому, вслед за польском мемуаристом заметить, что «Николай даже женскую прелесть без мундира не воспринимал» [251] . Конечно же, это не так, но в представлении Николая Павловича мундирное платье женской красоте не вредило. Хотя карикатурные изображения женщин в военных мундирах на рисунках ему тоже были свойственны.

Романтизм, оказавший столь заметное влияние на развитие искусства, проявлялся и в моде, особенно дамской. С конца 1820-х гг. изменяется силуэт платья: юбка расширяется, талия затягивается корсетом (лиф с «осиной талией»), появляется обширное декольте, открывающее плечи, становится модным рукав «жиго» («бараний окорок»), который к 40-м гг. снова становится узким и прилегающим. Для придания пышной формы юбке используются несколько нижних накрахмаленных, но вскоре их сменяет кринолин.

Уже упоминавшийся кринолин (от франц. erin – волос и lin – лен; возможно на основе лат. erinis – волос и linum – полотняная ткань), характерный еще для периода испанской моды в Европе и продержавшийся до Французской революции, вновь вернулся в моду к 1850 г. и продержался примерно до конца 1860-х гг. (более характерен в период между Крымской и франкопрусской войнами). Сначала кринолином называлась жесткая волосяная ткань, помогавшая поддерживать форму юбок (что позволяло не носить множество нижних полотняных накрахмаленных юбок). Но изобретатель и основатель известной фирмы Чарлз Ворт (англичанин по рождению, как пишет о нем Т. Т. Коршунова) запатентовал специальное устройство, позволявшее сжимать и разжимать обручи юбки по мере надобности. Стальные пружины «нанесли удар» первоначальному устройству кринолина.

В 1830-х гг. начала складываться и определенная формула для свадебных платьев: традиционно белое или кремовое платье. Свадебные вуали были редкими до начала XIX в., но позже фату из белого кружева закрепляли на голове, и она свисала почти до полу [252] . Великая княжна Ольга Николаевна записала в дневнике 6 декабря (1838 г.): «В Петербурге в церкви Эрмитажа была торжественно объявлена помолвка. Мэри в русском парадном платье была очень хороша: белый тюль, затканный серебром и осыпанный розами, обволакивал ее. Мама сама придумала ее наряд. Он был так прекрасен, что с тех пор стало традицией надевать его во всех парадных случаях» [253] . Тогда же, в 1830-х гг., к свадебному наряду добавился флердоранж (венок из цветков апельсина) [254] .

Традиции мундиропочитания перешли от отца к сыновьям. Николай Павлович с подросткового возраста приучал сыновей к мундиру. Так, 10 июня 1830 г. он пишет из Варшавы воспитателю своего тринадцатилетнего наследника К. К. Мердеру: «К приезду нашему вели изготовить Саше кавалергардскую форму, но постарайся, чтоб хорошо его одели, жене сделаем сюрприз и 1 июля пропарадируем с разводом» [255] . У наследника были также гусарский, павловский и казачий мундиры. Вступив на престол, Александр II свое царствование начал с изменения униформы, как гражданской, так и военной. Подвергся модернизации гражданский мундир, когда мундир «французского образца» с вырезом юбки спереди был заменен полукафтаном с полной юбкой [256] . Продолжая традицию, Николай Павлович также оплачивал счета глухонемому художнику В. Королеву за изготовление моделей с образцами обмундирования. В начале царствования, как отмечали современники, на улицах Петербурга нередко можно было встретить офицеров одного и того же полка, но по-разному экипированных. Офицеры не поспевали за указами об изменении формы одежды [257] . «Крючок» от мундира Николая I «зацепил» и его сыновей…

Впрочем, были в мундирах и своеобразный блеск, и великолепие. Уж на что нелицеприятно описывал высшее петербургское общество маркиз де Кюстин, но и он заметил: «У нас балы обезображены унылыми фраками мужчин, тогда как петербургским салонам особенный блеск придают разнообразные и ослепительные мундиры русских офицеров. В России великолепие женских украшений сочетается с золотом военного платья» [258] .

«Быть дамам в русском платье»: дамская униформа

Первые упоминания о каких-то русских платьях относятся еще ко времени Екатерины II [259] .

В 1791 г. в журнале «Магазин английских, французских и немецких мод» сообщалось, что «для балов в торжественные дни и для выездов в знатные и почтенные дома носят дамы: русские платья из объярей, двойных тафт и из разных как английских, так и французских материй, шитые шелками или каменьями, с юбками одинаковой материи или другого цвету; рукава бывают одинакового цвета с юбкою; пояса носят по корсету, шитые шелками или каменьями по приличию платья; на шее носят околки, или род косынок на вздержке или со складками из блонд или из кружева, на грудь надевают закладку или рубашечку из итальянского или из простого флеру…» [260]

Объярь — шелковая переливчатая одноцветная ткань, позднее называвшаяся муар.

Тафта (от перс, tafta – сотканное) – шелковая или хлопчатобумажная ткань полотняного переплетения из туго скрученных нитей основы, отличалась тонкостью, но при этом была жесткой, как говорили, «хрусткой».

Так называемые русские платья выглядели своеобразно. Великая княгиня Елизавета Алексеевна (супруга Александра Павловича) так описывала в письме к матери рождественский бал 1792 г.: «На следующий день было Рождество. Танцевали и играли в игры в тронном зале, в русских костюмах; правда, одеты были в довольно маленькие кринолины и очень легкие платья. Позавчера состоялся большой бал. Императрица была так добра, что подарила мне бархатное платье цвета аметиста, расшитое золотом, и сатиновую юбку соломенного цвета» [261] .

В 1799 г. И. Г. Георги (более известный своим описанием Санкт-Петербурга) опубликовал этнографическое обозрение России под длинным названием, характерным для XVIII в.: «Описание всех обитающих в Российском государстве народов, их житейских обрядов, обыкновенных одежд, жилищ, упражнений, забав, вероисповеданий и других достопамятностей» (2-е изд., СПб., 2005), в котором также упомянул о русском придворном платье: «Женщины придворные одеваются в так называемое русское платье, но оное весьма мало отвечает сему наименованию и есть паче утонченного европейского вкуса, ибо и сам вид оного больше на вид польского похож» [262] .

При Павле I была восстановлена старая мода. Графиня В. Н. Головина сообщает, что во время коронации Павла I весной 1797 г. «все были в полном параде: в первый раз появились придворные платья» [263] . Имеются в виду робы, то есть кринолины, которые, казалось, давно сделала немодными Французская революция. В «Объявлении экспедиции церемониальных дел», относящемся, по-видимому, к декабрю 1796 г., предписывалось дамам иметь во время коронационных торжеств робы из черного бархата с таким же шлейфом и юбкой [264] . Однако на большие балы, как правило, надевали русское платье. На бал в Кавалергардской зале Гатчинского дворца 30 августа 1797 г. предписывалось прибывать «по учиненным накануне повесткам, дамы в русском платье, кавалеры в праздничных кафтанах, а штаб и обер-офицеры в мундирах и башмаках» [265] . На маленьких балах, а также во время «вечерних собраний» в Кавалергардской или Кавалерской комнатах допускались отступления от этикета. Тогда дамы были в обыкновенных, а не русских платьях [266] .

Будни и праздники императорского двора

А. Малюков. Портрет императрицы Александры Федоровны. 1836 г.

При Александре I русское платье было восстановлено в правах. Сопровождавшая прусскую королевскую чету в Санкт-Петербург придворная прусская статс-дама Фосс записала в дневнике от 9-го января 1809 г.: «Утром пришла графиня Ливен с портным Ея Величества императрицы-матери. Он снял с меня мерку для Русского платья, которое государь желает мне подарить». В два часа дня во время обеда прусской королевы на ней уже был «синий русский сарафан» [267] . 13 января в 11 часов в дворцовой церкви во время обручения великой княжны Екатерины Павловны с принцем Ольденбургским все прусские дамы «были в русских придворных платьях, подаренных нам самим царем» [268] .

К 1810-м гг. относится портрет великой княжны Александры Павловны, написанный неизвестным художником [269] . Судя по кокошнику, в русском платье была и великая княгиня Александра Федоровна в Александро-Невской лавре во время богослужения в 1818 г. Описывая свое болезненное состояние, она между прочим заметила, что была «вовсе не интересна в… розовом глазетовом платье, с кокошником, шитым серебром, на голове» [270] .

Глазет – ткань с шелковой основой и металлическим утком серебряного цвета, то есть разновидность парчи.

Коронационные торжества Николая I в Москве также предполагали русское платье. На 25 июля 1826 г. был назначен торжественный въезд императорской четы в Москву. В камер-фурьерском журнале осталась запись: «25-го сего июля пополудни в 4 часа для чего все придворные обоего пола… съезжаться в 3 часу пополудни в петровский дворец и быть дамам в русском платье, а кавалерам в праздничных кафтанах. За подписанием камер-фурьера Бабкина» [271] .

В первых записях камер-фурьерских журналов за 1826 г. также неоднократно упоминается «белое русское платье» или «белое круглое платье».

В таком платье дамы должны были быть 1 января и 18 апреля на Св. Пасху, так же как и во время торжественного въезда в Москву 25 июля.

Писатель Ф. Ансело, находившийся в составе французской делегации на коронации Николая I, писал о предписании императора относительно костюма на маскараде: «Женщинам полагалось явиться в национальном костюме, и лишь немногие ослушались этого предписания. Национальный наряд, кокетливо видоизмененный и роскошно украшенный, сообщал дамским костюмам пикантное своеобразие. Женские головные уборы, род диадемы из шелка, расшитый золотом и серебром, блистали брильянтами. Корсаж, украшенный сапфирами и изумрудами, заключал грудь в сверкающие латы, а из-под короткой юбки видны были ножки в шелковых чулках и вышитых туфлях. На плечи девушек спадали длинные косы с большими бантами на концах» [272] . В дневнике А. С. Пушкина от 6 декабря 1833 г. (день именин Николая I) сообщается о некоторых новых назначениях и далее следует фраза: «Дамы представлялись в русском платье» [273] .

Вскоре русское платье окончательно приобрело официальный статус. В николаевском указе от 27 февраля 1834 г. «Описание дамских нарядов для приезда в торжественные дни к высочайшему двору» русское платье было детально регламентировано. Парадный дамский наряд состоял из бархатного вечернего платья, имевшего разрез спереди книзу от талии, который открывал юбку из белой материи, «какой кто пожелает». По «хвосту и борту» платья, также «вокруг и на переде юбки» предписывалось иметь золотое шитье, «одинаковое с шитьем парадных мундиров придворных чинов». Статс-дамы в русском платье были изображены на известной картине А. И. Ладурнера «Вид Белого (Гербового) зала в Зимнем дворце» (1838), хранящейся в Эрмитаже. Через две недели после указа о дамских нарядах фрейлина А. С. Шереметева сообщила в письме домой от 10 марта 1834 г. о вечернем собрании у Александры Федоровны: «На императрице было русское платье нынешнего покроя без талии» [274] . Вскоре, 25 марта, она же уточняла, рассказывая о подготовке к балу в связи с присягой цесаревича: «Мы все будем в русских платьях, т. е. дамы будут одеты в чем-то вроде сарафанов, но из легкой материи, а на голове будут розаны в виде кокошника. Молодые дамы (танцующие) в гирляндах из белых розанов. Императрица будет также сама в сарафане» [275] .

Платье гофмейстерины должно было быть из бархата малинового цвета, у статс-дам – зеленого цвета с золотым шитьем, у камер-фрейлин – пунцового, у наставниц великих княжон – синего с золотым шитьем [276] . Именно таким был наряд у камер-фрейлины и наставницы великой княжны Ольги Николаевны. В конце 1836 г., накануне Николина дня, 5 декабря, у великой княжны Ольги Николаевны появилась новая воспитательница – Анна Алексеевна Окулова (1794–1861), старшая из пятерых сестер Окуловых, выпускница Екатерининского института, которая заменила гувернантку шведку Дункер. Выбор был сделан самим Николаем I. Об Анне Алексеевне с благодарностью вспоминает Ольга Николаевна: «Ее сделали фрейлиной, по рангу она следовала за статс-дамами и получила, как Жюли Баранова (Ю. Ф. Баранова, урожденная Адлерберг. – А. В.), русское платье синего цвета с золотом, собственный выезд и ложу в театре… Она мне предложила вести дневник» [277] .

У фрейлин великих княгинь, как и у фрейлин царицы, платья были с серебряным шитьем, у фрейлин великих княжон – из светло-синего бархата. Замужние придворные дамы должны были «иметь повойник или кокошник», а девицы «повязку» произвольного цвета с белой вуалью. Описанный наряд также получил название русского платья. Фасон платья приглашенных ко двору дам также должен был соответствовать тому же образцу, но платья эти могли быть «различных цветов, с различным шитьем», но нельзя было повторять узор, назначенный для придворных дам [278] .

В дальнейшем во время всех торжественных церемоний, например во время обручения Марии Николаевны и герцога Максимилиана Лейхтенбергского, следует стандартное объявление: «дамам быть в русском платье, а кавалерам в парадных мундирах» [279] . Как уже отмечалось, придворные дамы имели также особые знаки отличия – портреты носили на правой стороне груди, а фрейлины вензеля (шифры) – на левой стороне корсажа [280] .

В обычные воскресные дни и во второстепенные праздники имел место не большой, а малый выход, то есть кавалеры свиты – в обыкновенной форме, а придворные дамы в городских платьях, все же очень нарядных, собирались к обедне в маленькую церковь. Обедня начиналась в 11 часов, и после службы император и императрица, цесаревна и цесаревич принимали лиц, желавших им представиться, в прилегавшей к церкви зале, называемой ротондой» [281] .

Несовершеннолетние великие княжны с некоторыми поправками следовали также общему стилю. Та же Ольга Николаевна вспоминает о крестинах родившегося 9 сентября 1827 г. великого князя Константина Николаевича за пять дет до указа 1834 г.: «К крестинам нам завили локоны, надели платья-декольте, белые туфли и Екатерининские ленты через плечо. Мы находили себя очень эффектными и внушающими уважение. Но – о разочарование! – когда Папа увидел нас издали, он воскликнул: "Что за обезьяны! Сейчас же снять ленты и прочие украшения!" Мы были очень опечалены. По просьбе Мама нам оставили только нитки жемчуга… Уже тогда я поняла его желание, чтобы нас воспитывали в простоте и строгости, и это я ему обязана свои вкусом и привычками на всю жизнь» [282] . Для несовершеннолетних княжон Николай I считал излишним не только трен (шлейф. – А. В.) и платье с декольте, но и Аннинские ленты через плечо. В 1833 г., когда той же Ольге Николаевне исполнилось 11 лет, положение несколько изменилось. Она с гордостью записала в своих воспоминаниях «Сон юности»: «По обычаю в одиннадцать лет я получила русское придворное платье из розового бархата, вышитого лебедями, без трена. На некоторых приемах, а также на большом балу в день Ангела Папа, 6 декабря, мне было разрешено появляться в нем в Белом зале (то есть на придворных балах. – А. В.)» [283] .

В 1830-х гг. великие княжны стали надевать первые бархатные платья, произведенные на Фряновской шелкоткацкой мануфактуре купца-старообрядца Павла Назаровича Рогожина (Рагожина). «Ему мы, – записала Ольга Николаевна, – обязаны первыми бархатными платьями, которые мы надевали по воскресеньям в церковь. Это праздничное одеяние состояло из муслиновой юбки и бархатного корсажа фиолетового цвета. К нему мы надевали нитку жемчуга с кистью, подарок шаха персидского. Почти всегда мы, сестры, были одинаково одеты, только Мари разрешено было еще прикалывать цветы» [284] .

Кокошники фрейлин бросились в глаза и маркизу де Кюстину в 1839 г. Впрочем, не отличавшийся влечением к женскому полу маркиз и в этом случае полон сарказма: «Национальный наряд русских придворных дам величественен и дышит стариной. Голову их венчает убор, похожий на своего рода крепостную стену из богато разукрашенной ткани или на невысокую мужскую шляпу без дна. Этот венец высотой в несколько дюймов, расшитый, как правило, драгоценными камнями, приятно обрамляет лицо, оставляя лоб открытым; самобытный и благородный, он очень к лицу красавицам, но безнадежно вредит женщинам некрасивым» [285] . Отклонения от регламентированного фасона, как правило, не допускались. Когда на одном из балов в 1840-х гг. некоторые дамы появились в кокошниках из цветов, это вызвало гнев императора, хотя возможность использовать украшения и драгоценные камни оставалась.

К свадьбе Марии Николаевны в 1839 г. ее приданое по обычаю было выставлено в Зимнем дворце. По свидетельству великой княжны Ольги Николаевны, «в третьем зале – русские костюмы в числе двенадцати, и между ними – подвенечное платье, воскресный туалет, так же как и парадные платья со всеми к ним полагающимися драгоценностями, которые были выставлены в стеклянных шкафах: ожерелья из сапфиров и изумрудов, драгоценности из бирюзы и рубинов» [286] .

Во время торжественного въезда в Санкт-Петербург невесты наследника цесаревича принцессы Марии Дармштадтской 8 сентября 1840 г. она впервые надела, переодевшись в трактире «У трех рук», парадное светло-синее платье с серебряным кружевом и бриллианты. Императрица была в золотом платье с каштановым кружевом [287] . В то время камер-медхина А. И. Утермер, в замужестве Яковлева, впоследствии вспоминала об этом русском платье: «После приема принцесса вернулась в свои покои, где мне пришлось снимать с ее головы и шеи драгоценнейшие бриллиантовые уборы, какие я видела первый раз в жизни. На принцессе был голубого цвета шлейф, весь вышитый серебром, и белый шелковый сарафан, перед которого тоже был вышит серебром, а вместо пуговиц нашиты были бриллианты с рубинами; повязка темно-малинового бархата, обшитая бриллиантами; с головы спадала вышитая серебром вуаль» [288] . Парадные шлейфы и сарафаны были приготовлены среди прочего приданого невесты за счет русского казначейства.

Венцель Гаффнер, присутствовавший на июльских празднествах в Петергофе в 1846 г., особо обратил внимание на костюм статс-дам: «Придворные дамы: белое шелковое платье с красным бархатным корсажем, открытым спереди и обшитым позументом с очень длинным и дорогим шлейфом, богато вышитым золотом. На голове они носили кокошник из красного бархата, унизанный брильянтами в несколько рядов. Само собою разумеется, что богачки вроде Паскевич носили брильянты также на шее, в ушах, на руках и на поясе» [289] .

В русском платье придворные дамы появлялись на всех официальных церемониях николаевского царствования. Фрейлина А. Ф. Тютчева, описывая события 1854 г., заметила: «В дни больших праздников и особых торжеств богослужение отправлялось в Большой церкви Зимнего дворца: в таких случаях мужчины были в парадной форме, при орденах, а дамы в придворных костюмах, т. е. повойниках и сарафанах с треном, расшитых золотом, производивших очень величественное впечатление» [290] .

С небольшими видоизменениями русский наряд при дворе просуществовал до начала XX в.

«Не изъяснялася по-русски»: язык двора

Вплоть до эпохи Николая I русский язык был чужим в придворной жизни. Хотя, как известно, Екатерина II выучила русский язык. При женитьбе Павла Петровича на Марии Федоровне в 1776 г. в инструкции, составленной цесаревичем для его будущей супруги (на французском языке), особым шестым пунктом вменяется ей в обязанность знание «русского языка и других необходимых сведений о России» [291] . Кратковременное царствование Павла I (четыре года четыре месяца и четыре дня) не привело к укреплению позиций русского языка при дворе.

При дворе Александра I также господствовал французский язык, а на встречах в Тильзите и Эрфурте Александр I говорил на более правильном французском языке, чем корсиканец Наполеон. Будущая императрица, тогда великая княгиня и супруга Николая Павловича, Александра Федоровна вспоминала о своей первой осени в России: «14 октября, день рождения императрицы (вдовствующей императрицы Марии Федоровны. – Л. В .), был торжественный и утомительный. Накануне были танцы, и я познакомилась с Александром Бенкендорфом… Я могла беседовать с ним по-немецки, что для меня было вполне удобно, так как я все еще чувствовала стеснение и несколько затруднялась говорить по-французски в России, где почти все изъяснялись на этом языке изящно и изысканно. В то время еще мало говорили по-русски, тогда как в настоящее царствование на нашем национальном языке говорят и чаще, и более правильно, а это хорошо, ибо вполне естественно» [292] . Известен анекдот о А. П. Ермолове, опубликованный в немецкой вечерней газете в 1839 г. и воспроизведенный в дневнике М. А. Корфа: тот на вопрос императора Александра «какую бы явить ему милость?» отвечал: «Государь, пожалуйте меня в немцы!» Другой раз, войдя в переднюю государя, где собрано было множество офицеров разных чинов, он обратился к ним с вопросом: «говорит ли кто-нибудь из этих господ по-русски?» [293]

Одним из серьезных увлечений великой княгини Елизаветы Алексеевны стало изучение русского языка. Ее мать из Германии также советовала дочери «учиться по-русски у прислуги». Обладая большими способностями к языкам, Елизавета Алексеевна «выучилась русскому языку отлично». В письме от 4 (6) марта 1811 г. Елизавета Алексеевна объясняется в любви к русскому языку: «Заканчиваю письмо, дорогая Матушка, проведя два часа за одним из любимейших моих занятий – русским языком. Это поистине сентиментальный урок, поскольку наша литература пребывает пока в периоде детства, но когда проникаешь в богатства языка, видишь, что можно было бы из этого сделать, и тогда получаешь удовольствие, открывающее перед тобой сокровища, которым требуются руки, способные их использовать. К тому же звучание русского языка доставляет моему уху такое же наслаждение, как и прекрасная музыка. Амелия (упомянутая ранее сестра Елизаветы. – Л. В.) называет это и другие касающееся данного предмета чувства блаженным состоянием; я же не вижу здесь ничего противоестественного, но если кто-то этим удовлетворен, то скажу, что благодарна Небу за то, что оно вложило это чувство в мое сердце. Оно приносит мне тысячу радостей и тысячу утешений…» [294] Неслучайно граф Федор Головкин в своем очерке о Елизавете Алексеевне восклицает: «Она лучше всех русских женщин знает язык, религию, историю и обычаи России» [295] .

Русский язык входил в программу обучения великих князей Николая и Михаила Павловичей. Бывший профессор русского языка и словесности Дерптского университета коллежский советник Г. А. Глинка вместе с европейски эрудированным знатоком изящных искусств генерал-майором Н. И. Ахвердовым изучал с ними русский язык, русскую историю, географию, статистику, русскую словесность. У Николая Павловича на уроках русского языка возникали некоторые трудности. С азбукой его познакомила мисс Лайон. Известно, что до шестилетнего возраста он знал только 13 букв русского алфавита. В 1802 г. начались регулярные уроки по русскому языку, которые давал один из дежурных кавалеров полковник П. П. Ушаков. С его сыном, поступившим в 1809 г. в Пажеский корпус, Николай был особенно дружен. Он писал ему короткие письма-записки, называя его Лоло и подписываясь Романов III (то есть третий по старшинству после Александра и Константина) [296] . Известно также, что он с 1804 г. читал по-русски извлечения из «Деяний Петра Великого» И. И. Голикова и сочинений М. В. Ломоносова. По свидетельству историка С. М. Соловьева, позднее, когда Николай I подбирал учителей для наследника, у императора было желание обратиться к редактору и издателю «Вестника Европы»

М. Т. Каченовскому. Он говорил, что «уважает этого ученого, по журналу которого он выучился читать по-русски», впрочем, Николая I тогда отговорили, «выставляя на вид его вредное направление, скептицизм» [297] . В журнале от 16 февраля 1809 г. отмечалось: «Великий князь очень хорошо учится, кроме русского языка, о котором можно сказать, что он знал изредка, оттого, что великий князь мало размышляет и по временам забывает самые простые и давно известные ему вещи» [298] . Первые письма, которые Николай писал императрице-матери начиная с 30 мая 1809 г., были на французском языке, на русском он начинает писать только полтора года спустя. По мнению М. А. Корфа, «русские письма объемистее, но содержат по большей части лишь сухие выдержки из лекций, готовые даты и цифры, так что личность Николая Павловича в них как бы вполне исчезает» [299] . Позже Николай Павлович старательно пишет сочинения на русском языке. Раскрывая заданную 14 апреля 1811 г. тему «В чем состоит в мире самое истинное и одно прочное добро?», он отвечал в письме к Марии Федоровне, «что должно оное полагать в добродетели» [300] . В 1813 г. Г. И. Вилламов, перечитывавший их Марии Федоровне, отзывался о сочинениях Николая уже несколько иначе: «Написаны они очень хорошо, очень смешно, но совершенно не назидательны, так как предметом карикатур и насмешек были его сверстники и учителя» [301] . А с орфографией трудности возникали и позднее. Представляя офицерам своего полка подготовленное им собственноручно наставление, Николай Павлович, по свидетельству князя Н. Н. Тенишева, сказал: «Не обращайте внимания, господа, на орфографию. Я должен сознаться, что на эту часть при моем воспитании не обращалось должного внимания» [302] .

Разговорный русский язык никаких затруднений у Николая Павловича не вызывал. По замечанию его биографа Поля Лакруа, «великий князь говорил скоро и легко; он изъяснялся с такою же свободою по-русски, как по-французски и по-немецки» [303] . По свидетельству А. Ф. Тютчевой, Николай I, несомненно, «обладал даром языков» [304] . Как отмечали и другие мемуаристы, Николай Павлович превосходно знал французский, хорошо – немецкий, испытывая некоторые затруднения с английским языком, к началу Крымской войны вполне овладел и им. Он не испытывал трудностей в русском языке, предпочитая разговор на русском, если его понимали собеседники [305] . «Зачем ты картавишь? – заявил он однажды камер-пажу Александры Федоровны П. М. Дарагану. – Это физический недостаток, а Бог избавил тебя от него. За француза тебя никто не примет, благодари Бога, что ты русский, а обезъянничать никуда не годится. Это позволительно только в шутку» [306] . Когда в 1829 г. в Кодне предводитель местного польского дворянства Левкович обратился к Николаю I с речью по-французски, тот оборвал его: «Господин предводитель, я понимаю и по-русски, и по-польски; французский язык между нами совершенно не нужен» [307] .

В дальнейшем Николай I сделал русский язык обязательным для делопроизводства во всех государственных учреждениях и официальным языком при императорском дворе. Формально знание русского языка стало при Николае I необходимым для поступления иностранцев на русскую службу. Тем не менее известно, что протекция влиятельных лиц позволила Дантесу сдать офицерский экзамен по программе гвардейских юнкеров и подпрапорщиков, включавший проверку знаний по русскому языку и словесности. Как отметил историк Р. Г. Скрынников, «генерал Адлерберг заверил императора, что Дантес знает русский язык…» [308]

Императрица Александра Федоровна так и не овладела по-настоящему русским языком. Даром что великую княгиню учил поэт В. А. Жуковский, который на самом деле был плохим учителем. Великая княжна Ольга Николаевна в своих воспоминаниях за 1837 г., рассказывая о зимнем путешествии из Москвы в Петербург, вспоминала: «.. Мы были плотно закутаны в шубы, в теплых валенках до колена, и ноги в меховом мешке. Мэри, которой стало дурно от этого закутывания, должна была пересесть в другой возок, где опускались окна. Ее место в возке Мама заняла Анна Алексеевна; мы весь день напролет пели каноны и русские песни… На станциях крестьяне приносили нам красные яблоки и баранки. Анна Алексеевна разговаривала с ними, зная, благодаря своей долгой жизни в деревне, что их интересовало и заботило. Мама очень одобряла это ввиду того, что сама недостаточно хорошо говорила по-русски» [309] .

Великие княжны Мария и Ольга сами стремились овладеть русским языком. Один из сюжетов воспоминаний великой княжны Ольги Николаевны за 1841 г.: «В конце декабря Мари и я заболели одновременно, Мари – рожистым воспалением лица, а я – сильным кашлем… Мы решили переводить с английского на русский язык» [310] .

В отличие от Олли (Ольги) ее младшая сестра Адини (Александра Николаевна), у которой была английская воспитательница, «не научилась свободно говорить на своем родном языке» [311] . Ситуация постепенно меняется к концу жизни Николая I. В одном из писем А. Ф. Тютчевой от 4 июля 1855 г. рассказывается о семейной сцене с участием малышки Марии, дочери Александра Николаевича и Марии Александровны, родившейся 5 октября 1853 года (к этому времени у нее была сестра и четверо братьев): «Все четверо красивые мальчики, они прелестно смотрятся рядом с маленькой сестричкой, бело-розовой, крошечной и очаровательной, напоминающей сказочную принцессу. Она удивительно развита для своего возраста. <…> Перед десертом принесли малышку, и Государь посадил ее на колени. Ее ничуть не смутило большое общество, сидевшее за столом, и она спокойно вела беседу. Она очень кокетничала с Орловым, звала его по имени. Надо сказать, она запоминает имена тех, кого видит, и узнает всех. После обеда она отправилась играть в детскую избушку, а когда Государыня нас отпустила и малышка увидела удаляющегося Орлова, то высунула голову из-за двери и изо всех сил закричала по-русски: "До свидания, Орлов!" Она была довольна, когда он вернулся и поцеловал ее крошечную августейшую ручку» [312] .

В повседневную культуру двора русский язык внедрялся медленно и неохотно. Маркиз де Кюстин в 1839 г. особо заметил: «Реформа императора Николая затрагивает даже язык его окружения – царь требует, чтобы при дворе говорили по-русски. Большинство светских дам, особенно уроженки Петербурга, не знают родного языка; однако ж они выучивают несколько русских фраз и, дабы не ослушаться императора, произносят их, когда он проходит по тем залам дворца, где они в данный момент исполняют службу; одна из них всегда караулит, чтобы вовремя подать условный знак, предупреждая о появлении императора, – беседы по-французски тут же смолкают, и дворец оглашается русскими фразами, призванными ублажить слух самодержца; государь гордится собой, видя, доколе простирается власть его реформ, а его непокорные проказники-подданные хохочут, едва он выйдет за дверь…» [313]

Но в общении с женщинами Николай Павлович традиционно переходил на французский язык. Так было принято. В «Евгении Онегине» А. С. Пушкин (эти строки написаны летом 1824 г.) писал о Татьяне:

Итак, писала по-французски…

Что делать! повторяю вновь:

Доныне дамская любовь

Не изъяснялася по-русски… [314]

Даже императрица Александра Федоровна недостаточно хорошо говорила по-русски. Когда требовалось, Е. Ф. Канкрин говорил по-русски, хотя и ломаным языком [315] .

Весьма интересно чтение стихов фрейлиной Е. Ф. Тизенгаузен 4 января 1830 г. на костюмированном балу в Аничковом дворце, где женские роли исполнялись мужчинами, а мужские – женщинами. Это ей с письмом от 1 января 1830 г. А. С. Пушкин послал в Зимний дворец текст стихотворения «Циклоп», начинающийся словами: «Язык и ум теряя разом…» Бал давала великая княгиня Елена Павловна в честь императрицы [316] . На балу прозвучало 17 стихотворений, из которых три были на русском языке. Красивая фрейлина Е. Ф. Тизенгаузен изображала на балу страшного циклопа и на русском языке читала это стихотворение [317] . Подобно матери она была в восхищении от творчества А. С. Пушкина.

Исследовательница И. И. Несмеянова подводит итог: «Можно утверждать, что Николай I, считавший себя "русским", имевший привычку говорить при дворе по-русски, пропагандировал родной язык и в собственной семье, оказывая определенное "речевое" давление, как глава Дома, и среди придворных. Однако речевая инновация императора, отвечавшая его политике сохранения самобытности, впоследствии не превратилась в традицию: двор по-прежнему оставался преимущественно франкоязычным» [318] . Можно добавить, что в дипломатической переписке Министерства иностранных дел французский язык был в употреблении до 1887 г.

Свита играет короля: императорская свита, дворцовые гренадеры, конвой

Императорскую главную квартиру составляли: Свита Его Императорского Величества, военно-походная канцелярия, Собственный Его Императорского Величества Конвой, рота дворцовых гренадер и лейб-медики. Во главе квартиры стоял командующий, должность которого со вступлением на престол Александра II (точнее – с 1856 г.) стала совмещаться с должностью министра императорского двора.

Свита Его Императорского Величества

Еще в 1711 г. в России впервые появляются должности генерал-адъютанта и флигель-адъютанта. С 1713 г. генерал-адъютанты стали назначаться при монархе, а с конца XVIII в. названные должности окончательно перестают связываться с постоянным исполнением адъютантских обязанностей и превращаются в почетные звания. Оба звания (генерал-адъютант и флигель-адъютант) стали даваться лицам, уже имевшим военные чины.

В начале XIX в. складывается понятие «Свита Его Императорского Величества», объединявшее всех генерал– и флигель-адъютантов. Роль свиты в это время возрастает, для Александра I члены свиты были ближайшим кругом общения. Представители свиты выезжали вместе с ним в войска на ежедневный парад, сопровождали в пеших и конных прогулках, на балах, придворных церемониях, обедали с ним. Отношения с ними императора были дружескими и неформальными. Попасть в свиту было престижно, и Александру I приходилось выдерживать подчас сильный натиск матушек, которые пытались пристроить своих взрослых сыновей в свиту в качестве флигель-адъютантов вопреки их воинским доблестям и прочим заслугам.

Назначение в свиту даже флигель-адъютантом означало особую честь. Для Александра I, а позднее и для Николая I это решение тщательно обдумывалось, и одной протекции или личного расположения было мало.

Весьма характерен эпизод в упоминавшихся уже воспоминаниях бывшей фрейлины графини Шуазель-Гуфье, предпринявшей поездку в Царское Село в 1824 г., чтобы походатайствовать за своего пасынка, первого сына своего мужа. Несмотря на весьма любезный прием дамы, которую он после встречи в парке поселил в Александровском дворце, император через некоторое время отказал ей в просьбе. Графиня пишет: «Затем государь сказал, что моя просьба относительно займа удовлетворена; в то же время он высказал сожаление, что не может исполнить другую просьбу. Старший сын графа Ш., служивший в России с ранней юности, вернее – с детства, очень желал получить место адъютанта при его величестве и просил меня ходатайствовать за него. Мне очень хотелось устроить это дело, и, не зная, насколько оно трудно, я употребила все средства, чтобы достигнуть желанной цели. "Я принужден, – сказал государь, – ответить вам откровенно, как лицу, которое я люблю и уважаю. Я не могу дать молодому человеку, который до сих пор не был на действительной службе, место, считающееся наградой за многолетнюю службу". – Я напомнила об одиннадцати годах службы моего пасынка. "Одиннадцать лет, – возразил государь, – много ли это в сравнении со службой стольких заслуженных офицеров в Польше – полковников, считающих лет двадцать службы? И какой службы! Вечно на войне, в ранах и т. д. Все они стремятся получить это место; поэтому я по справедливости не могу дать его этому молодому человеку. Поставьте себя на мое место; нанести им такую обиду…"» [319] Никакие чары графини не помогли.

В обязанности чинов свиты входило выполнение специальных поручений императора (наблюдение за рекрутскими наборами, расследование крестьянских беспорядков и т. п.), сопровождение прибывающих в Россию «иностранных высочайших особ», дежурство при императоре во дворце или на церемониях вне дворца, присутствие в свободное от других служебных занятий время «на всех выходах, парадах, смотрах… где его величество изволит присутствовать» [320] .

Первоначально свита входила в состав Квартирмейстерской части военного ведомства, а при Николае I была включена в Императорскую главную квартиру, подведомственную Военному министерству.

Император Николай I, будучи великим князем, немало времени провел в среде генерал– и флигель-адъютантов, что считал неплохой для себя школой жизни. «До 1818 года, – пишет Николай Павлович, – не был я занят ничем; все мое знакомство со светом ограничивалось ежедневным ожиданием в передних или секретарской комнате, где, подобно бирже, собирались ежедневно в 10 часов все гг. генерал– и флигель-адъютанты, гвардейские и приезжие генералы и другие знатные лица, имевшие допуск к государю. В сем шумном собрании проводили мы иногда час и более, доколе не призывали к государю военного генерал-губернатора с комендантом, и вслед за ними все генерал-адъютанты и полковые адъютанты с рапортами, и мы с ними, и представлялись фельдфебеля и вестовые… Время не было потерей времени, но драгоценной практикой для познания людей и лиц – я этим воспользовался» [321] .

«Как правило, – отмечает историк Л. Е. Шепелев, – военные не имели придворных чинов и званий, но те из них, кто пользовался особым доверием императора, образовывали военную свиту. Формально свита не являлась частью императорского двора, но фактически составлявшие ее лица отождествлялись с придворными и участвовали в различного рода придворных церемониях» [322] . Формально свита находилась в ведении Военного министерства, и ее представители только с 1908 г. постоянно стали включаться в Придворный календарь [323] .

В 1827 г. для военных чинов IV класса были установлены особые звания – свиты его величества генерал-майор и свиты его величества контр-адмирал (первые их пожалования состоялись в 1829 г.). С этого времени звание генерал-адъютанта стало присваиваться лишь военным II–III классов. Сохранялось оно и за генерал-фельдмаршалами (например, в 1830–1831 гг. звание генерал-адъютанта имел генерал-фельдмаршал И. Ф. Паскевич). Наконец, в 1811 г. появляется еще одно свитское звание – генерал, состоящий при особе императора (существовало до 1881 г.). Обычно оно давалось полным генералам (II класс).

По закону пожалование в свиту производилось «по непосредственному государя императора усмотрению», причем число лиц свиты не ограничивалось. По царствованиям назначения в свиту распределялись следующим образом: Павел I – 93, Александр 1 – 176, Николай I – 540 пожалований. Таким образом, царствование Николая I было важным рубежом в истории свиты. В его царствование, сопоставимое по продолжительности с временем царствования Александра I, ее численность увеличилась в три раза. Больше всего назначений было в царствование Александра III – 939 человека, а вот при Александре III – всего 43 лица. Общая численность свиты составляла к концу царствования Александра 1 – 71 человек, Николая 1 – 179, Александра II – 405 и Александра III – 105 [324] . Только в период с 14 декабря 1825 г. по Новый год были назначены 20 новых генерал-адъютантов и 38 флигель-адъютантов [325] . В своем духовном завещании Николай I не забыл об этих людях.

Персональный состав свиты был довольно случайным, учитывались стаж и послужной список генералов и личное расположение государя. Николай I постарался возвысить это звание, назначив 25 декабря 1825 г. в генерал-адъютанты Дмитрия Николаевича Сенявина (1763–1831), отличившегося в 1807 г. во время 2-й Архипелагской экспедиции в Эгейском море и с 1813 г. находившегося в отставке [326] . В том же году он стал полным адмиралом.

Вскоре после воцарения император Николай не замедлил вспомнить об одном из опальных деятелей прошлого царствования, бывшем генерал-адъютанте императора Александра I, светлейшем князе Александре Сергеевиче Меншикове (1787–1869). 24 ноября 1824 г. в чине генерал-майора А. С. Меншиков был уволен в отставку. Николай Павлович вызвал князя Меншикова из Москвы, тот немедленно выехал 29 декабря 1825 г. и, прибыв в Петербург 1 января 1826 г., остановился у графа А. Ф. Орлова. На другой день князь Меншиков явился к возвратившемуся уже из Таганрога генерал-адъютанту Дибичу, предложившему ему начальство над Кавказской линией; но князь отказался от подобного назначения. 3 января князь Меншиков был принят императором Николаем; государь предложил ему ехать с особым поручением в Персию. После разговора с государем в высочайшем приказе от 6 января 1826 г. объявлено было: «Уволенный из свиты его императорского величества по квартирмейстерской части генерал-майор князь Меншиков – в ту же часть» [327] . Так началась настоящая карьера А. С. Меншикова, в дальнейшем адмирала, начальника Морского штаба (1827), с 1831 г. – Главного морского штаба (с 1836 г. – с правами морского министра), одновременно финляндского генерал-губернатора (с декабря 1831 г.) и члена Государственного совета (с 1830 г.).

Некоторые генерал-адъютанты участвовали в воспитании и обучении сыновей Николая Павловича. Среди них были: генерал-адъютант Александр Александрович Кавелин (1793–1850); бывший помощник воспитателя при цесаревиче Александре Николаевиче, упоминавшийся уже Семен Алексеевич Юрьевич (с 1837 г. он был флигель-адъютантом), Л. И. Философов. Воспитателем великого князя Константина Николаевича был упоминавшийся адмирал и президент Русского географического общества Федор Петрович Литке (1797–1882).

В статье 23 духовного завещания от 4 мая 1844 г. Николай I изъявил благоволение всей своей свите: «Искренне благодарю всех бывших при мне господ генерал-адъютантов, генералов моей Свиты и флигель-адъютантов за верную их службу; прошу их с тою же любовью и преданностью служить моему сыну» [328] . После кончины императора всем членам свиты были разосланы выписки из этого документа. Позднее им были вручены бронзовые медали в память кончины императора Николая [329] .

Среди флигель-адъютантов были многие незаурядные личности, например герой Наварина Ф. Г. Гейден (флигель-адъютант с 3 апреля 1849 г.) [330] . Другие были своими людьми при дворе. Например, друг Николая I с детских лет Владимир Федорович Адлерберг (1791–1884), ротмистр лейб-гвардии Конного полка, побочный сын великого князя Константина Павловича Павел Константинович Александров (1808–1857), граф, состоявший при императрице Александре Федоровне, Степан Федорович Апраксин (1792–1862). Доверенное лицо Николай Павловича, его адъютант с 1819 г. флигель-адъютант Василий Алексеевич Перовский (1795–1857), младший брат Л. А. Перовского, сопровождал дочерей императора в Москву на коронацию [331] . Будущий оренбургский генерал-губернатор, внебрачный сын графа А. К. Разумовского, в 1855 г. вместе со старшим братом он получил титул графа.

После кончины цесаревича Константина Павловича его адъютанты перешли к Николаю I и позднее стали флигель-адъютантами. Великая княжна Ольга Николаевна скептически пишет о новых адъютантах: «Между ними были чужие и безродные, умные люди или просто красавцы, как, например, американец Монго или Безобразов, любимец всех дам» [332] . Прозвище Монго имел Алексей Аркадьевич Столыпин, внук графа Н. С. Мордвинова, двоюродный дядя М. Ю. Лермонтова [333] . Ротмистр лейб-гвардии Кирасирского полка Сергей Дмитриевич Безобразов (1801–1879) был назначен флигель-адъютантом в 1834 г., впоследствии – генерал от кавалерии. Это о нем ходили сплетни, что, столкнувшись с императором из-за дамы своего сердца, он осмелился протестовать и в ревности дал императору пощечину. Именно этим общественная молва объясняла высылку его из столицы [334] .

Флигель-адъютантом был граф Григорий Григорьевич Кушелев (1802–1855), полковник, впоследствии генерал-лейтенант, брат известного А. Г. Кушелева-Безбородко [335] . В 1846 г. был зачислен в свиту ЕИВ будущий генерал-адъютант (1849) и генерал от кавалерии (1866), командир лейб-гвардии Конного полка Петр Петрович Ланской (1799–1877), с 1844 г. женатый на вдове А. С. Пушкина Наталье Николаевне [336] .

Рота дворцовых гренадер

Непременной частью дворцовых интерьеров были красочные фигуры дворцовых гренадер в особых темно-зеленых мундирах, брюках, расшитых золотыми галунами, медвежьих шапках с золотым кутасом (шнуры с кистями), которые своим покроем напоминали шапки наполеоновских гвардейцев.

На сабле был офицерский темляк. Гренадеры, как это видно на картине А. И. Ладюрнера «Гербовый зал Зимнего дворца» (1834 г.), эффектно смотрелись в дворцовом интерьере. Общим требованием было блюсти усы и баки.

В Петербурге за золотой мундир дворцовых гренадер прозвали «золотой ротой». Мимо царя гренадеры ходили строем так называемым тихим шагом – 72–75 шагов в минуту вместо 107–110, определенных для маршировки на больших парадах. Ротное знамя представляло собой бархатное полотнище, на нем был изображен золотой парчовый крест с надписью: «В воспоминание – подвигов – Российской – Гвардии». Знамя хранилось в специальном сафьяновом ларце. В дни торжеств его устанавливали в Военной галерее у портрета Александра I.

Будни и праздники императорского двора

Р. К. Жуковский. Дворцовый гренадер. Литография. 1840-е гг.

Рота дворцовых гренадер была создана именным указом от 2 октября 1827 г. № 1436 «из гвардейских отставных нижних чинов, бывших в походах против неприятеля и только по распоряжению императора». Об обязанностях роты в указе говорилось: «Рота имеет только присмотр или полицейский надзор во дворце, а в большие праздники дает во дворце почетный караул и посты… другой строевой службы не несет». Дворцовые гренадеры наблюдали за коллекциями Эрмитажа и следили за порядком в Зимнем дворце. Рота участвовала и во всех празднованиях, связанных с открытием памятников военной истории [337] .

Первоначально рота состояла из 120 солдат, представлявших 17 гвардейских частей, но больше всего было бывших конногвардейцев и измайловцев, причем бывшим кавалеристам пришлось переучиваться по пехотным артикулам. Среди гренадер было 69 награжденных знаком отличия Военного ордена. Трое офицеров роты, выслужившихся из нижних чинов, имели знаки отличия за Бородино. Рота находилась в ведении Министерства двора, но по строевой части подчинялась командиру Гвардейского корпуса [338] . Командиром роты был назначен капитан (впоследствии – полковник) Егор Григорьевич Качмарев, поручиком – Василий Михайлович Лаврентьев. Рота была на привилегированном положении. Кроме оклада (унтер-офицерам как прапорщикам, гренадерам первой статьи как фельдфебелям, гренадерам второй статьи как унтер-офицерам) Николай I пожаловал по второму окладу: унтеры стали получать семьсот рублей в год, гренадеры первой статьи – по триста пятьдесят, а второй – по триста рублей.

Рота приступила к службе в дворцовых покоях с понедельника 9 ноября 1827 г. После восстановления Зимнего дворца было принято новое «Положение об управлении Императорским Зимним Его Императорского Величества дворцом», на которое 7 апреля 1840 г. была наложена резолюция Николая I: «Быть по сему». В § 19–22 были более четко прописаны обязанности гренадер. Поддержание внутреннего порядка во всех внутренних покоях, залах и комнатах возлагалась на них, а в прочих помещениях (коридоры, лестницы, подъезды, дворы и окружность дворца) – «на майора от ворот». К внутреннему порядку были отнесены: «Совершенная чистота; исправная чистка полов, мебелей, окон и прочих принадлежностей; своевременная топка печей и каминов; содержание определенной степени теплоты; свежесть и чистота воздуха; освещение в должное время, и должная от огня осторожность». «Непрерывное и точное наблюдение за всем этим, – говорилось в «Положении», – возлагается на обязанности командира роты дворцовых гренадер, дежурных офицеров оного и самих гренадер» [339] .

В «Дополнении» к указанному «Положению» от 25 апреля 1840 г. отмечалось, что к управлению Императорским Зимним дворцом «присоединяются также все прикосновенные к сему дворцу здания: эрмитажные, театральные и вновь возводимого императорского музеума» [340] .

По сравнению с другими войсками они имели ряд уставных и материальных преимуществ. Офицеры роты, говорилось в указе, «имеют чин старой гвардии». В частности, фельдфебель роты приравнивался по чину к подпоручику, а унтер-офицер – к прапорщику армии, рядовые – к унтер-офицерам армии с соответствующими окладами. Сверх жалованья им выплачивались суммы, полагающиеся им как «комнатным инвалидам». В § 12 особо оговаривались правила отдания чести: «Нижние чины сей роты честь отдают одной императорской фамилии, фельдмаршалам, министру двора и начальнику Главного штаба Его Императорского Величества. Прочим генералам берут под приклад». Далее § 13 предусматривалось: «Нижним чинам сей роты часовые как гвардии, так и армии отдают честь» [341] .

Название гренадер связано с названием одного из залов восстановленного Зимнего дворца. Смежный с Гербовым залом Пикетный, или Гренадерский, зал, замыкавший Большую анфиладу парадных залов дворца, использовался для разводов караулов. Его мраморные пилястры и барельефы были выполнены на мотивы холодного вооружения, как тогда говорили, военной арматуры [342] . Как правило, в те дни, когда государь или кто-нибудь из императорской семьи посещал Придворный собор, здесь также выставлялся караул из роты дворцовых гренадер [343] .

Дворцовые гренадеры присутствовали во время торжественных церемоний. В 1832 году по специальному указанию Николая I в связи с торжественной процедурой поднятия Александровской колонны караул из роты дворцовых гренадер был поставлен вверху на подмостках сооруженных лесов [344] .

В 1834 г., во время принесения наследником Александром Николаевичем в Георгиевском зале офицерской присяги, здесь было выставлено 4 взвода гренадер [345] . В 1840 году, 8 сентября, они были участниками торжественной встречи принцессы Марии Гессенской, невесты великого князя Александра Николаевича, будущей великой княгини и императрицы Марии Александровны. Войска встречали принцессу начиная с Чесменской богадельни, но последними, уже во дворце, были гренадеры. Великая княжна Ольга Николаевна вспоминала: «На ступеньках лестницы, ведущей из Большого двора во дворец, стояли по обеим сторонам дворцовые гренадеры» [346] .

После завершения строительства Большого Кремлевского дворца караульную службу там несли усиленные наряды также с участием дворцовых гренадер.

В архивных фондах сохранились документы о выдаче гренадерам денег на амуницию и на разные пособия. Так, командиру роты дворцовых гренадер полковнику Качмареву «на постройку состоящим в Санкт-Петербурге нижним чинам сей роты годовых амуничных вещей по сроку с 1851 года примерно 1500 рублей» [347] . Гренадерам в Петербурге и Москве регулярно выдавались деньги на именины и крестины [348] , а также единовременные пособия в виде трети оклада (28 р. 58 к.) при увольнении от службы [349] . В этом случае им полагались и пенсионы в виде оклада.

Конвой Его Императорского Величества

Во время торжественных военных церемоний, в частности, во время следования императорской четы, процессию возглавлял обычно Собственный Его Императорского Величества Конвой, за которым следовали подразделения Кавалергардского и Конногвардейского полков, далее за каретой императрицы – взводы гвардейской легкой кавалерии, которые замыкали все шествие [350] . Именно эскортирование высочайших особ было важнейшей составляющей службы конвоя. Представителя императорской фамилии встречали в строю лицом к нему. Затем после салютования конвой перестраивался; перед экипажем были горцы, позади – казаки. Офицеры в седле были с обнаженными клинками, а нижние чины с ружьями в правой руке, трубачи в одной шеренге. Во время маневров и учений при императоре при нем неотлучно дежурил офицер-ординарец из конвоя. Несли они также и караульную службу в Зимнем дворце (Большой зал, Помпеева галерея, Малый фельдмаршальский зал), а также в Царском Селе и Петергофе. Конвой выполнял также различные церемониальные функции во время встреч высочайших гостей и во время последующих коронаций, военнослужащие составляли «шпалеры» (то есть стояли в отдельном строю).

Предшественниками Конвоя обычно считают Донскую и Чугуевскую казачьи команды, а также «выборный» гусарский лейб-эскадрон, несший конвойную службу при Екатерине II. Специалисты датируют образование Конвоя 18 мая 1811 г., когда по указу Александра I была создана казачья сотня Черноморского войска, входившая в состав лейб-гвардии Казачьего полка. За отличие в Лейпцигской битве 4 октября 1813 г. ей были пожалованы Георгиевский штандарт и серебряные трубы, этот день Св. Иерофея стал праздником Конвоя.

1 мая 1828 г. из знатных «горских уроженцев» был сформирован для несения конвойной службы при императоре отдельный взвод. Это были кабардинцы, черкесы (адыги), чеченцы, ногайцы и кумыки. В 1830 г. это уже был лейб-гвардии Кавказский полуэскадрон Собственного Его Императорского Величества Конвоя. По штатам 1830 г. в полуэскадроне было 5 офицеров, 9 юнкеров, 40 оруженосцев. Они практически не знали русского языка, им разрешалось иметь при себе мусульманского священнослужителя и готовить пищу с соблюдением религиозных правил. Имея традиционное вооружение, в кольчугах и с длинными ружьями, они выглядели весьма эффектно. В августе 1829 г. 17 человек изъявили желание поступить на учебу в Дворянский полк. В связи с этим А. X. Бенкендорф составил инструкцию, в которой, в частности, был пункт: «…Не давать свинины и ветчины. Строго запретить насмешки дворян и стараться подружить горцев с ними… Телесным наказаниям не подвергать: вообще наказывать только при посредстве прапорщика Туганова, которому лучше известно, с каким народом как обходиться» [351] .

В июне 1830 г. с Кавказа прибыло еще 40 юношей, а в дальнейшем в военноучебные заведения С.-Петербурга принималось в среднем по 30 человек. В 1832 г. состав Собственного Его Императорского Величества Конвоя расширился: из всех полков Кавказского линейного казачьего войска была сформирована команда Кавказского казачьего линейного войска (лейб-гвардии кавказско-линейный полуэскадрон).

27 июля 1833 г. Долли Фикельмон упомянула о маневрах в Гатчине: «Черкесский князь, которого зовут ханом Гиреем – очарователен на коне, у него интересная голова, а живописный костюм придает ему некую оригинальность, своеобразие, что может нравиться» [352] . Речь шла о князе Махмет Гирее (Хан-Гирее) Гирееве (1808–1842), адыгском военном, общественном и политическом деятеля, историке, писателе; начавшем службу на Кавказе в армии А. П. Ермолова. В 1825 г. он был зачислен сотенным есаулом в Черноморский казачий эскадрон, участник русско-персидской и русско-турецкой войн, военных действий в Польше, где произведен в штабс-ротмистры; в 1830 г. переведен в Кавказско-горский полуэскадрон и с 1831 г. стал его командиром, с 1833 г. – ротмистр, с 1837 г. – полковник и флигель-адъютант.

На маневрах под Калишем в 1835 г. в Царстве Польском 500 всадников в азиатских одеждах поразили воображение присутствующих джигитовкой и инсценировкой сражения [353] . Каждая команда имела свою национальную одежду – черкески, бешметы разных цветов, папахи и т. д. Заметным событием в истории Кавказа и Закавказья был приезд в 1837 г. Николая I. В Грузии Николай Павлович посетил бывшую турецкую крепость Ахалцых и по новой дороге в Боржомском ущелье отбыл в Ахалкалаки. «Меня везде принимают весьма радушно, – сообщал он И. Ф. Паскевичу из Ахалцыха 1 (13) октября. – Везде дворянство молодцы, у меня в карауле и конвое, а сегодня были турки и армяне» [354] . Сопровождавшие императора горцы были награждены специально выбитой медалью.

После этой поездки 6 октября 1837 г. указом Николая I было предписано присылать каждые два года в лейб-гвардии Кавказский полуэскадрон по 12 человек «из знатнейших горских фамилий» [355] . Таким образом, каждые два года происходила ротация. Это рассматривалось и как фактор сближения с народами Кавказа. 30 апреля 1838 г. для конвоя была образована команда лезгин. Николай Павлович следил за формированием этой экзотической части конвоя. Свидетельством этого являются письма к наследнику Александру. В письме от 5 (17) октября 1838 г. он сообщал: «Отработав, ездил я к М. П. (Михаилу Павловичу. – А. В.) и делил прибывших прекрасных людей с Кавказа» [356] . В следующем письме к сыну от 25 ноября (6 декабря) того же года он писал: «Потом смотрел штук 20 черкесов, вновь привезенных; есть славные ребята» [357] . Черкесами тогда называли всех адыгейцев, а еще шире – и всех представителей горских народов.

В 1839 г. в составе конвоя появилась команда Закавказского Конно-Мусульманского полка (азербайджанцев и закавказских турок) из чинов этого полка, сформированного в Закавказье. Иностранные наблюдатели, присутствовавшие на маневрах, так же как и вся западная пресса, обычно всех представителей народов Кавказа называли черкесами. Об участии черкесов вместе с казаками на маневрах в Красном Селе 14 августа 1839 г. писал Фридрих Гагерн [358] . Другой мемуарист, В. В. Гаффнер, описывая учения в 1846 г., заметил: «…Ученье конным черкесам… Последние на ходу стреляли из своих пистолетов и длинных ружей в цель, укрепленную на земле» [359] .

В 1855 г. при конвое был сформирован лейб-гвардии Кавказский казачий эскадрон, а по указу Александра II от 18 ноября 1855 г. все команды были соединены в лейб-гвардии Кавказском эскадроне Собственного Его Императорского Величества Конвоя (команда грузин, горцев Кавказа, лезгин, джарцев (лезгин Прикаспийского края) и команда мусульман Закавказского края). Все гвардейцы должны были быть из знатных родов, ханов и беков. Конвой стал состоять из двух эскадронов, каждый в четыре взвода.

В 1863 г., после расформирования иррегулярного в составе армии Крымско-Татарского эскадрона, часть татар составила подразделение в составе Конвоя. В конце 1876 г. казаки в Конвое были представлены двумя Кубанскими и одним Терским эскадронами, затем в конце 1881 г. формируется еще один Терский эскадрон. По новому положению 1891 г. эскадроны переименовывались в сотни, конвойную службу стали нести две Кубанские и две Терские казачьи сотни [360] .

Придворнослужители

На рубеже XVIII–XIX вв. первый этаж Зимнего дворца предназначался для многочисленных служебных и хозяйственных помещений: здесь размещались кухни, придворная аптека, сервизные комнаты, большое число кладовых, а также комнаты для гвардейского караула. По всем дворцовым должностям числилось более семисот человек. Историк В. Глинка писал в одной из своих книг: «И кого среди них только нет! Чиновники всех рангов и писцы различных канцелярий, швейцары и скороходы, официанты, повара с кухонным штатом и кондитеры, ламповщики и полотеры, истопники и трубочисты, обойщики и столяры, маляры и слесари, кладовщики с помощниками при сервизных, бельевых, винных, кофешенкских, мучных, фруктовых и других кладовых, занимающих почти весь нижний этаж дворца, средь которых втиснулась еще аптека с огромными очагами, обслуженная двадцатью аптекарями и помощниками. А ведь прачечные и гладильные, конюшенные, экипажные и многие другие заведения находятся еще в нескольких большущих зданиях, где также копошатся тысячи служителей и мастеров придворного ведомства.

Однако здесь-то, в Зимнем, пожалуй, тяжелее всех достается чинам двух пожарных рот. Называются они инвалидными, но люди все здоровые, хотя и не рослые. Казармы их помещены на чердаках в разных концах дворца.

Рано утром, вечером и ночью пожарные патрули обходят помещения, следят за топкой печей, за работой трубочистов, проверяют дымоходы и душники. В отведенным им сараях чистят и смазывают выписанные из Англии машины-водокачалки, на дворах в сухую погоду проверяют "рукава" для подачи воды, похожие на длинных змей, поднимают до окон второго этажа складные лестницы и взбегают по ним по команде своих офицеров. Да, горят, в каждой роте по дежурному взводу на случай пожара спят одетыми, будто в воинском карауле» [361] . Впрочем, это не уберегло от пожара в 1837 г.!

Действительно, учреждения двора обслуживались большим штатом чиновников и служителей. Многие из них проживали в непарадных помещениях дворцов. В середине XIX в. только в Зимнем дворце ютилось более двух тысяч человек, главным образом прислуги. Руководство отдельными службами двора обычно возлагалось на лиц, имевших особые придворные чины [362] . Финансами и убранством дворцовых интерьеров заведовал камер-цалмейстер, размещением придворных служителей в императорских дворцах и на обывательских квартирах занимался гоф-штаб-квартирмейстер, винными погребами заведовали келлермейстеры.

Сами же придворнослужители делились на две категории. Первую составляли высшие служители, включенные в систему чинопроизводства. К разряду высших служителей относились гоф-фурьеры, гардеробмейстеры, камердинеры, метрдотели и официанты: мундшенки (виночерпии), кофишенки (кофешенки), кондитеры, тафельдекеры (накрывающие стол) и прочие (обычно им присваивался чин XII класса).

Камердинеры были наиболее приближены к высочайшим особам. Они приглашали в комнату на прием. Сам термин был заимствован из немецкого языка в конце XVII в. (нем. Kammerdiener, от Kammer – комната и Diener – слуга. Впервые фиксируется в «Письмах и бумагах Петра Великого» в 1706 г.). Мундшенки традиционно отвечали за своевременную подачу к столу разных напитков (вина, пива, кваса, питьевого меда, минеральной воды и других прохладительных напитков), а кофишенки (кофешенки) – чая, кофе и горячего шоколада. Мундшенки и кофешенки, так же как и тафельдекеры, должны были выполнять указания и гоф-фурьеров. Камер-фурьеры наблюдали за порядком во дворце и распоряжались дворцовой прислугой: камер-лакеями, лакеями, гайдуками, скороходами, камер-пажами…

При незначительности окладов партикулярные люди поступали на службу с целью приобрести известные права и преимущества, связанные со званием придворнослужителя, переходившие на их детей. Лица податных сословий при поступлении на придворную службу исключались из прежнего состояния [363] . После отставки придворнослужители могли рассчитывать на пенсии и различные награды, иногда весьма существенные.

При воцарении Павла I, в отличие от придворных кавалеров, лишившихся места при дворе, придворнослужители и рядовые Кавалергардского полка были перед отставкой обласканы. Все старые кавалергарды были повышены чином и могли выбрать самостоятельно место дальнейшей службы (через 6 недель их дежурства во дворце прекращались). Придворнослужители получили щедрые награды.

По штату, утвержденному Александром I в 1801 г. «особо», при комнатах государя было 4 камердинера с окладом 600 руб. Возможно, одним из них был Иван Гесслер, состоявший камердинером Александра Павловича еще в бытность его великим князем. «При должностях» по штату 1801 г. числилось 6 мундшенков с окладом по 600 руб., при них помощников – 12 (180), работников – 9 (80). Аналогичный штат и оклады были при должностях кофишенкской и тафельдекерской. Кондитеров было 4 (800), подкондитеров – 4 (225), кондитерских учеников – 10 (180), келлермейстеров, занимавшихся винными погребами, – 2 (350), их помощников – 4 (200), писарей – 2 (150); «на наем разных потребных работников» отпускалось 2444 руб. Особые комиссары (придворная должность) с окладом в 350 руб. отвечали за обеспечение дровами, углем, различными продуктами и овощами(«овощенная должность»). Особые лица хранили серебряную, медную и оловянную посуду. При них были писари и работники. В камер-цалмейстерской (мебельной службе) был главный комиссар с окладом 1000 руб. и т. д. Метрдотели были среди наиболее оплачиваемых работников: 6 человек с окладом 1200 руб. в год. В Эрмитаже за порядком следили гоф-фурьеры (2 человека по 600 руб.) и камердинеры (4 человека по 600 руб.).

Вторую категорию составляли низшие придворные чины, специализировавшиеся в утилитарной сфере. Согласно указу 1794 г., они должны были набираться из детей придворнослужителей, что превращало их в замкнутое придворное сословие, своеобразную касту [364] .

Как ни велико было число работавших во дворце разных лакеев, прежде всего попадавшихся на глаза при дворе, они, как отметил историк Константин Писаренко, – лишь вершина огромного айсберга, именуемого низшими придворными чинами [365] . Среди них были башмачницы, белошвеи (золотошвеи), брандмейстеры, ездовые, истопники, закройщики, камер-лакеи, кастелянши, кастрюльницы, конюшие (конюхи), кузнецы, кучера, няни, плотники, полотеры, портные, столяры, подсобные рабочие, прачки, парикмахеры, птичники, садовники, скороходы, трубочисты, уборщики и уборщицы, часовые мастера.

Среди женской прислуги были горничные разных рангов: камер-фрау, камер-юнгферы (от нем. Kammerjungferin – горничная), камер-медхины. Занимавшие эти низшие придворные должности женщины и девушки были горничными императрицы, великих княгинь и великих княжон. Камер-юнгферы занимались уборкой личных комнат, одеванием и раздеванием августейших хозяек, первые – покупкой и размещением тканей, женских туалетных и других принадлежностей; помогали иногда и камер-медхи-нам [366] . В XVIII в. на эти должности назначались жены денщиков и лакеев или немки и финки, отличавшиеся чистоплотностью. При организации в 1765 г. Мещанского училища учитывалась и потребность в подготовке образованных девиц для дворцовой прислуги. Даже такая низшая категория служительниц, как камер-медхины, могли в исключительных случаях рассчитывать на протекцию или помощь членов императорской семьи. Так, в 1848 г. из средств Кабинета было выдано «бывшей камер-медхине блаженной памяти государыни императрицы Екатерины II Елизавете Воиновой на уплату долгов 1000 рублей» [367] . На траурной церемонии похорон Николая I в 1855 г. камер-юнгферам предписывалось одеваться «против шестого класса».

По штату 1801 г. числилось с годовыми окладами: часовой мастер – 800 руб., камер-лакеев – 20 по 225 руб., скороходов – 8 по 225 руб., лакеев – 80 по 180 руб., истопников – 80 по 120 руб., фельдшеров (фершелов) – 10 по 120 руб., парикмахеров – 12 по 120 руб.

Судя по этому штату, при Александре I на какое-то время были восстановлены должности лиц для приготовления напитков. По штату 1801 г. числилось: «У варения медов и у сидения водок» – 1 (350 руб. в год); «у делания свеч» – 10 (350); при Николае I все это получали по подрядам от поставщиков. Кроме того, среди низшего рода служителей по штату 1801 г. было: «при дровах и угольях» – 1 (350 руб.); подключников – 4 (120 руб.), сторожей – 2; «у хранения сервизов» – зильбердинеров (чистильщиков серебра) – 1 (350 руб.), при нем помощников – 2 (200 руб.), служителей – 2 (120 руб.), писарь – 1 (150 руб.), работников – 4 (80 руб.), серебряников – 2 (100 руб.), присяжных – 4 (100 руб.). «В кухне главной», помимо помянутых 6 метрдотелей, состояли мундкохи – 6 (500 руб.), кохи – 8 (350 руб.), повара – 16 (200 руб.), ученики – 12 (150 руб.). «В хлебной должности» мундкохов – 2 (500 руб.), бакмейстеров – 4 (350 руб.), хлебников – 4 (200 руб.), учеников – 6 (150 руб.), братмейстеров (брандмейстеров. – А. В.) – 4 (350 руб.), учеников – 8 (150 руб.), скатерников – 4 (400 руб.), учеников – 8 (150 руб.), пекарей – 4 (400), учеников – 4 (150 руб.), надзирателей при серебре – 6 (100 руб.), работников для чистки серебра – 8 (80 руб.), кастрюльниц – 6 (80 руб.), кихентрейберов – 2 (250 руб.). А были еще комиссары и помощники при уборке загородных дворцов, «инвалиды», портные – 8 (180), обойщики – 10 (180), присяжные – 4 (100), истопники, парикмахеры и др. Находившиеся при императоре 2 парикмахера получали по 600 руб. в год. «В прачешной у шитья сорочек» трудились: кастелянша – 1 (400), при ней помощница – 1 (250), бело-швей – 18 (100), чулочниц – 6 (100). «У мытья сорочек» было 18 прачек с окладом по 100 руб. в год.

В 1801 г. при комнатах императрицы Елизаветы Алексеевны было всего 20 человек: камер-фрау – 1 (500 руб.), камердинеров – 3 (600), парикмахеров – 2 (600), камер-юнгфер – 4 (500), камер-медхин – 5 (300) и др.

Штат вдовствующей императрицы Марии Федоровны был еще больше, он состоял из 25 человек [368] . Как свидетельствует графиня Шуазель-Гуфье, император Александр I «вникал в интересы всех своих слуг без исключения». Так, «встретив однажды в парке Царского Села баронессу Розен, муж которой, генерал на службе его величества, квартировал в этом городе, государь сказал ей: "Баронесса, я очень рад, что между вашим домом и моим вскоре состоится союз". Горничная баронессы Розен выходила замуж за пастуха, пасшего мериносов его величества» [369] .

Николай I обратил внимание на «высших служителей» сразу после вступления на престол. Возможности получения ими чинов (ранее до VI класса) были резко ограничены. В именном указе от 21 января 1826 г. предписывалось: «Придворным официантам, как то: гоф-фурьерам, мундшенкам, кофишенкам и тафельдекарам по разным узаконениям присвоены были классные чины; но в Придворном штате, изданном 18 декабря 1801 года, никому из них никакого класса не назначено; а потому повелеваю: отныне впредь придворным служителям, при производстве их в официанты, не давать классных чинов прежде, пока не прослужат они в официантском звании усердно и беспорочно 10 лет, а тогда по представлению начальства производить из них гоф-фурьеров и мундшенков в девятый, а прочих официантов в двенадцатый класс» [370] . Придворной конторой для гоф-фурьеров и ливрейных служителей были составлены специальные инструкции. Эти инструкции, которыми они должны были руководствоваться в своей службе, постоянно обновлялись [371] .

Отличительной чертой российского придворного штата (в части обслуживающего персонала) было наличие династий чинов и служителей: члены одной семьи служили при дворе одновременно или на протяжении нескольких поколений, связав свою судьбу с судьбой династии Романовых.

Дочь А. О. Россет-Смирновой при публикации рассказов и заметок матери писала: «Придворная прислуга служила из поколения в поколение. Некие Матвеевы и Петровы служили со времени Елизаветы. Моя мать говорила: "Есть династии гоф-фурьеров, лакеев, даже истопников"» [372] . Она же вспоминала о прислуге своей матери, знаменитой Марье Савельевне: «Она отличалась большим умом и сильным характером. Она осталась в семье моих родителей до самой смерти. Они ее очень уважали. К моей матери ее поместила императрица-мать (Мария Федоровна. – А. В.)… Ее бабушка служила у Елизаветы Петровны, ее мать – у императрицы Екатерины; сама она видела конец ее царствования, затем царствование Павла и покойного государя. Мои друзья приходят… чтобы поболтать с ней… Она рассказывает им истории из доброго старого времени, зовет Потемкина "герой Тавриды", а Суворова "наш фельдмаршал" и знает сплетни за целые сто лет. Пушкин очень любит ее; она напоминает ему старую няньку Арину. Он сказал мне: "Она никогда не видела другой деревни, кроме дворцовых садов, другой избы, кроме коттеджа, а все-таки от нее пахнет деревней"» [373] . По свидетельству А. О. Россет-Смирновой, А. С. Пушкин и другие ее гости пользовались выпавшей им возможностью послушать рассказы о прошлом: «В ожидании моем благородная компания никогда не скучает. Они заставляют Марью Савельевну рассказывать анекдоты про императрицу Елизавету Петровну и Екатерину Великую, так как Марья Савельевна много знает из прошлого. Ее бабушка была доверенным лицом у Чоглоковой, статс-дамы Екатерины в то время, когда та была еще великой княгиней. Мать Марьи Савельевны служила у императрицы Екатерины. Ей покровительствовала Марья Савишна Перекусихина (1-я камер-фрау императрицы Екатерины). Она знавала Храповицкого, Перекусихина даже была крестной матерью Марьи Савельевны» [374] .

Некоторые из служителей были ветеранами придворной службы. Для престарелых служителей часто находили посильные должности, позволявшие им достойно встретить старость. В 1826 г. указом императора Николая I был назначен штат служителей Екатерингофского дворца Петра I, ставшего в том году музеем: один гоф-фурьер, наблюдавший за его содержанием и сохранностью экспонатов; два истопника и три сторожа-инвалида. В тот же год в помощь гоф-фурьеру от Большого двора был откомандирован лакей, исполнявший роль музейного гида. Первым смотрителем музея стал Михайло Пахомов 90 лет от роду, служивший прежде придворным камер-лакеем и помнивший еще императрицу Елизавету Петровну [375] . Многие унтер-офицеры отвечали за сохранность различных строений Придворного ведомства.

Поскольку оклады большей части дворцовой прислуги были очень малы, они дополнялись продовольственными пайками. По штату 1801 г. камер-лакеям, скороходам, лакеям, истопникам, другим служителям и работникам (всего 377 человек) выделялось хлебное жалованье: каждому в год по 10 четвертей ржи и по 1 четверти круп, полагая рожь по 7 руб., а крупу – по 10 руб. за четверть. Выдавались деньги и «на построение кафтанов». Еще при Елизавете Петровне за основу придворного платья придворнослужителей взяли российский военный мундир – кафтан и штаны зеленого, камзол – алого сукна. Знаком отличия стал цвет обшлага, которые у кофешенков, мундшенков, тафельдекарей были зелеными, у лакеев и скороходов – красными [376] . В особой гардеробной хранились для праздничных случаев так называемые статс-ливреи, богато расшитые золотом [377] . В камер-фурьерском журнале за 1826 г. отмечалось, что 1 января, в день Нового года, «ливрейные служители носили во весь день статс-ливрею» [378] . Тогда за выдачу мундиров, судя по всему, отвечал камер-фурьер Бабкин [379] . Фрейлина А. С. Шереметева, рассказывая о блестящей свадьбе Анны Щербаковой, заметила в письме матери от 30 октября 1833 г.: «Лакеи в красных ливреях и башмаках…» [380]

Существенным подспорьем для дворцовой прислуги была порой возможность прибрать к рукам неиспользованные продукты и напитки (когда они выписывались расточительно) или положить в карман деньги, сэкономленные во время покупок.

Несъеденные деликатесы с императорского стола также доставались прислуге. Самый невинный эпизод, связанный с пажами и относящийся к концу царствования Павла I, рассказал Евгений Вюртембергский: «За каждым стулом стоял паж, за стулом императора два камер-пажа в малиновых кафтанах (украшенных малым крестом Мальтийского ордена; они ожидали выпуска в армию капитанскими чинами)… Легкое прикосновение императора к стоявшему против него блюду с разным мороженым служило обыкновенным предварением близкого вставания из-за стола, что и происходило неизбежно по первому удару заповедных девяти часов… Я остался, наконец, с одними пажами, которые, не обращая никакого внимания на маленького… толпою кинулись на конфеты, оставленные по заведенному обычаю в жертву их хищничеству» [381] .

Но это были невинные шалости временно исполнявших обязанности пажей молодых людей. Графиня Шуазель-Гуфье, гостившая в Петербурге в 1824 г., писала: «Так же, как в Царском Селе, нам дали здесь дворцовую прислугу, стол, экипаж и т. д. Слуги, славные люди, обожавшие своего августейшего повелителя, сменялись через каждые восемь дней. Так как оставшиеся после нас яства шли в их пользу, они закармливали нас до невозможности. Утром они нам подавали чай, шоколад, кофе, разные сласти; за этим следовал завтрак; в три часа обед с мороженым и самыми дорогими винами; вечером чай и затем ужин, хотя бы мы совсем не были расположены есть. Кроме того, в промежутках между этими трапезами они осведомлялись, не голодны ли мы» [382] . Славное сочетание любви к монарху, русского гостеприимства и заботы о собственном пропитании! Интересно, что конфеты с тарелок точно так же исчезали и при дворе последнего монарха. Это была традиция!

Глава 2 Семейные даты государственного масштаба во власти этикета

Будни и праздники императорского двора

Праздничные и табельные дни

Многочисленные торжества с осени до начала лета были стержнем дворцового «зимнего сезона», который начинался после возвращения в Санкт-Петербург с дач аристократии (конец сентября) и двора (конец октября) из пригородных резиденций.

С середины октября начинались спектакли в императорских театрах. Историк И. И. Несмеянова отметила «так называемые высокоторжественные дни при дворе, общегородские, государственные, календарные праздники с участием императорской фамилии и окружения. Выделяются следующие группы развлечений: общедворцовые, групповые, семейно-династические и индивидуальные. Первая группа представлена балами, маскарадами, народными гуляниями, зимними катаниями с гор, на санях, новогодней елкой, посещением театра, военными парадами, смотрами и пр.» [383]

Особенно великолепно двор выглядел в дни государственных, больших церковных, придворных и кавалерских праздников – табельных дней. Приведем в качестве примера перечень праздничных дней из Придворного календаря на 1853 год.

Роспись господским праздникам и статским торжественным дням. Праздничные дни, в которые все судебные места от присутствия свободны, означены + [384] .

Январь

+ 1 – Новый год. Празднуется Рождение Его Императорского Высочества, благоверного Государя Великого Князя Алексея Александровича. Празднуется Рождение Ея Императорского Высочества, благоверной Государыни Великой Княгини Елены Павловны.

+ 6 – Богоявление Господне.

7 – Рождение Ея Величества, благоверной Государыни Анны Павловны – родительницы царствующего короля Нидерландского, вдовствующей супруги короля Вильгельма II.

Февраль

+ 2 – Сретение Господне.

3 – Празднуется рождение Его Императорского Высочества, благоверного Государя Великого Князя Николая Константиновича. Тезоименитство Ея Величества, благоверной Государыни Анны Павловны – родительницы царствующего короля Нидерландского, вдовствующей супруги короля Вильгельма II.

4 – Рождение Ея Императорского Высочества, благоверной Государыни Великой Княгини Марии Павловны.

26 – Рождение Его Императорского Высочества, благоверного Государя Великого Князя Александра Александровича.

+ 27 и 28 – Пяток и суббота Сырныя недели.

Март + 25 – Благовещение Пресвятыя Богородицы.

Апрель

10 – рождение Его Императорского Высочества, благоверного Государя Наследника Цесаревича и Великого Князя Александра Николаевича.

+ 16–18 – Страстныя недели: Четверток, пяток и суббота.

17 – Рождение Его Императорского Высочества, благоверного Государя Великого Князя Александра Александровича.

+ 19–25 – Светлая неделя вся.

+ 25 – Тезоименитство Ея Величества благочестивейшия Государыни Императрицы Александры Федоровны. Тезоименитство Ея Императорского Высочества, благоверной Государыни Великой Княгини Александры Иосифовны.

Май

+ 9 – День чудотворца Николая.

20 – Тезоименитство Его Императорского Высочества, благоверного Государя Великого Князя Александра Александровича.

21 – Тезоименитство Его Императорского Высочества, благоверного Государя Великого Князя Константина Николаевича. Тезоименитство Ея

Величества благочестивейшия Государыни Императрицы Александры Федоровны. Тезоименитство Ея Императорского Высочества, благоверной Государыни Великой Княгини Елены Павловны.

+ 23 – Вознесение Господне.

Июнь

+ 7 и 8 – Сошествие Святаго Духа, Воскресение и понедельник.

24 – Рождество честного славного Пророка, Предтечи и Крестителя Господня Иоанна.

+ 25 – Рождение Его Величества, благочестивейшего Государя Императора Николая Павловича, Самодержца Всероссийского.

26 – Рождение Ея Императорского Высочества, благоверной Государыни Великой Княгини Александры Иосифовны.

27 – Воспоминание победы под Полтавою.

+ 29 – Праздник Святых апостолов Петра и Павла.

Июль

+ 1 – Рождение Ея Величества благочестивейшия Государыни Императрицы Александры Федоровны.

11 – Тезоименитство Ея Императорского Высочества, благоверной Государыни Великой Княгини Ольги Николаевны. Тезоименитство Ея Императорского Высочества, благоверной Государыни Великой Княгини Ольги Константиновны.

15 – Тезоименитство Его Императорского Высочества, благоверного Государя Великого Князя Владимира Александровича.

22 – Тезоименитство Ея Императорского Высочества, благоверной Государыни Цесаревны и Великой Княгини Марии Александровны. Тезоименитство Ея Императорского Высочества, благоверной Государыни Великой Княгини Марии Николаевны. Тезоименитство Ея Императорского Высочества, благоверной Государыни Великой Княгини Марии Павловны.

27 – Рождение Ея Императорского Высочества, благоверной Государыни Цесаревны и Великой Княгини Марии Александровны. Рождение и тезоименитство Его Императорского Высочества, благоверного Государя Великого Князя Николая Николаевича.

Август

+ 6 – Преображение Господне.

– Рождение Ея Императорского Высочества, благоверной Государыни Великой Княгини Марии Николаевны.

+ 13 – Успение Пресвятыя Богородицы.

16 – День Нерукотворного образа.

– Рождение и Тезоименитство Ея Императорского Высочества, благоверной Государыни Великой Княгини Екатерины Михайловны.

+ 22 Коронование Его Величества, благочестивейшего Государя Императора Николая Павловича, Самодержца Всероссийского и супруги его Ея Величества благочестивейшия Государыни Императрицы Александры Федоровны. Рождение Ея Императорского Высочества, благоверной Государыни Великой Княгини Ольги Константиновны.

+ 29 – Усекновение главы честного славного Пророка, Предтечи и Крестителя Господня, Иоанна.

+ 30 – Тезоименитство Его Императорского Высочества, благоверного Государя Наследника Цесаревича и Великого Князя Александра Николаевича. Рождение Ея Императорского Высочества, благоверной Государыни Великой Княгини Ольги Николаевны.

Сентябрь

+ 8 – Рождество Пресвятыя Богородицы.

– Рождение Его Императорского Высочества, благоверного Государя Великого Князя Николая Александровича.

9 – Рождение Его Императорского Высочества, благоверного Государя Великого Князя Константина Николаевича.

+ 14 – Воздвижение честного Креста Господня.

+ 26 – День Святаго апостола и евангелиста Иоанна Богослова.

Октябрь

+ 1 – Покров Пресвятыя Богородицы.

12 – Принесение Св. мощей из Мальты в город Гатчину.

13 – Рождение Его Императорского Высочества, благоверного Государя и Великого Князя Михаила Николаевича.

+ 22 – День Казанския чудотворныя Иконы Пресвятыя Богородицы.

Ноябрь

8 – Архистратига Михаила.

– Тезоименитство Его Императорского Высочества, благоверного Государя и Великого Князя Михаила Николаевича.

+ 20 – Празднуется восшествие на престол Его Величества, благочестивейшего Государя Императора Николая Павловича, Самодержца Всероссийского; но считается оно 19 ноября.

+ 21 – Введение во храм Пресвятыя Богородицы.

24 – Тезоименитство Ея Императорского Высочества, благоверной Государыни Великой Княгини Екатерины Михайловны.

Декабрь

+6 – День Чудотворца Николая. Тезоименитство Его Величества, благочестивейшего Государя Императора Николая Павловича, Самодержца Всероссийского. Тезоименитство Его Императорского Высочества, благоверного Государя и Великого Князя Николая Александровича. Тезоименитство Его Императорского Высочества, благоверного Государя и Великого Князя Николая Константиновича.

+ 25, 26 и 27 – Праздник Рождества Христова.

+ 25 – Воспоминание избавления Церкви и державы Российския от нашествия французов и с ними двадесяти язык.

Сверх того при Дворе Его Императорского Величества праздновались кавалерские дни:

Февраля 3. Ордена Святыя Анны.

Августа 30. Ордена Святаго Александра Невского.

Александра Федоровна в воспоминаниях о своей молодости особо отметила ее участие со своим мужем великим князем Николаем Павловичем в праздничных мероприятиях в день св. Александра Невского в 1818 г.: «Итак, мы с Николаем оказывались единственными членами императорской фамилии, оставшимися в Петербурге. Нам были даны инструкции касательно того, что следовало делать в высокоторжественные дни. Первый случай, когда мы принесли себя в жертву отечеству, был в день св. Александра Невского; в тот день мы присутствовали в полном параде на архиерейской службе и на завтраке у митрополита. То было настоящим испытанием для меня, бедной женщины, всю жизнь не имевшей достаточно сил выстаивать длинные церковные церемонии. Помню, что я испугалась собственного лица по возвращению с этой утомительной службы. Завитые волосы совсем распустились, я была мертвенно бледна и вовсе не привлекательна в розовом глазетовом сарафане со шлейфом, шитым серебром, и серебряным кружевным током на голове» [385] .

Сентября 22. Ордена Святаго Равноапостольного князя Владимира. Ноября 24. Ордена Святыя Екатерины. Ноября 26. Ордена Святаго Великомученика Георгия.

Этот праздник сопровождался парадом георгиевских кавалеров в Георгиевском (Тронном) зале Зимнего дворца, открытом 26 ноября 1795 г. в день св. Георгия Победоносца. Двусветный огромных размеров Георгиевский зал, созданный по проекту Джакомо Кваренги, пострадал в дворцовом пожаре 1837 г. и был воссоздан архитектором В. П. Стасовым. Над тронным местом, выше балдахина с султаном из страусовых перьев, установлен мраморный барельеф «Георгий Победоносец». В расположенной рядом Портретной галерее нередко накрывались столы для участников традиционных обедов – георгиевских кавалеров.

Ноября 30. Ордена Святаго Апостола Андрея Первозванного.

В новом Кремлевском дворце, строившемся на месте старого дворца, были запланированы все кавалерские залы. Описывая свои впечатления в 1837 г., великая княжна Ольга Николаевна писала: «Во время нашего посещения Москвы мы осмотрели также Грановитую палату, одно из старейших зданий в городе. […] Папа поднимался с нами в терема, где в свое время жили царицы; их реставрировали теперь в том русско-византийском стиле, который восстановил художник Солнцев [386] . Восхищенный этой первой пробой, Папа решил построить на месте дворца, созданного во времена царствования императрицы Екатерины (Екатерина II) и не носившего ни малейшего отпечатка народного стиля, новую постройку, большую и прекрасную, чтобы она могла служить для будущих празднований коронаций. Каждый зал должен был носить имя одного из больших орденов: зал Св. Андрея первозванного, зал Св. Екатерины и т. д. Зал Св. Георгия Победоносца должны были украшать мраморные доски с именами кавалеров этого ордена» [387] . Постройка дворца была закончена в 1849 году; он был освящен в пасхальную ночь [388] .

При церквах бывали также благодарственные молебствия за победы: Июля 10 дня. Торжественное воспоминание мира между Российской Империей и Оттоманскою Портою, заключенного в Кючук-Кайнарджи, и присоединения к Российской державе Таврического царства (Кючук-Кай-нарджийский мир 10 июля 1774 г. Собственно Керчь, Кинбурн и Еникале. Крым присоединен 8 апреля 1783 г. – А. В.).

Июля 27 дня. Взятие фрегатов при Гангуте и Гренгаме (Морские победы в Северной войне. 25–27 июля 1714 г. шведский флот разбит в Гангутском сражении, а 27 июля 1721 г. галерный флот М. М. Голицына одержал победу в Гренгамском бою. – А. В.).

Августа 9 дня. Взятие Нарвы (в 1704 г. взята Нарва. – А. В.).

Августа 19 дня. Воспоминание одержанной над прусской армией победы (в этот день, 19 августа 1757 г., в ходе Семилетней войны в Восточной Пруссии при Гросс-Егерсдорфе русская армия разбила корпус Левальда, и открылась неиспользованная возможность наступления на Кенигсберг, но Апраксин отошел в Тильзит. – А. В.).

Сентября 28 дня. Воспоминание победы, одержанной над генералом Левенгауптом (разгром корпуса Левенгаупта 28 сентября 1708 г. у д. Лесной под городом Пропойск, ныне Славгород, в ходе Северной войны, двигавшегося с обозом на соединение с Карлом II, – первая крупная победа над регулярной шведской армией в полевом сражении. – А. В.).

Октября 11 дня. Взятие крепости Шлиссельбургской (11 октября 1702 г. русские войска овладели крепостью Нотебург, бывший Орешек, переименованной в Шлиссельбург. – А. В.).

«Священное коронование»: коронация

Коронация была главным торжеством при вступлении на престол и памятной датой, ежегодно затем отмечаемой. Праздник был призван поддержать имидж великой державы. «Торжества данного типа, – пишет историк И. И. Несмеянова, – имели важное политическое, ритуально-символическое, ментальное, эстетическое значение в жизни царствующей фамилии и двора в целом, выражая специфику русской цивилизации с ее греко-византийскими корнями в сочетании с западноевропейскими заимствованиями эпохи петровской модернизации…» [389] Длинное, но достаточно точное и полное определение.

Коронационные торжества объединяли императорскую семью, представителей элиты и различных сословий.

В каждом «Сценарии власти» при общей похожести коронация несла несколько отличающиеся смысловые акценты, которые улавливались современниками. Эти характерные черты отмечает американский исследователь Ричард Уортман.

Вступая на престол, Павел I сделал акцент на законной преемственности власти, а не на пользе или целесообразности. «Церемонии коронации Павла I в апреле 1797 г., – пишет Ричард Уортман, – представили образ и модель власти, которая, по мнению Павла, должна была внести в государство порядок. Если Елизавета и Екатерина сыграли роль освободительниц и благодетельниц, радующих отечество, то Павел явился в Москву как носитель духа порядка и стабильности, воплощение дисциплины, которая должна была выкорчевать "потемкинский дух"» [390] .

Апогеем придворного этикета была коронация в Москве, с которой Павел I поспешил, стремясь как можно быстрее утвердиться в своем новом статусе и памятуя об участи отца [391] . Вопреки мнению американского исследователя Р. Уортмана, считавшего, что официальное описание коронации Павла I не было опубликовано, оно все-таки было издано как «Чин действия, каким образом совершилось коронование Е. И. В. Павла I по церковному чиноположению» (М., 1797). Кроме того, оно воссоздается историками на основании записей в камер-фурьерских журналах и записок современников. О коронационных торжествах в Москве писали часто, так как очень многие были их участниками или хотя бы свидетелями. Можно назвать Е. Ф. Комаровского [392] , А. Н. Корсакова [393] С. Сестренцевича [394] , А. С. Пишчевича и др. Граф Ф. Г. Головкин привел в своих воспоминаниях выдержки из дневника с расписанными по дням различными мероприятиями, отметил появление императора 5 апреля 1797 г. в мундире и высоких сапогах [395] . Страсть к церемониям проявилась в эти дни с особой силой. Павел радовался, как ребенок, даже репетиции церемонии коронации.

Коронование императора Павла 5 (16) апреля 1797 г. завершило формирование обряда «русского чина священного коронования». Начиная с этого дня для священного коронования существовало уже определенное и неизменное «церковное чиноположение». Молебное пение также получило более законченный и стройный вид; в него были включены «приличные случаю» прошения, эктении, тропари, паримии (из Исайи: 49, 13–19; Апостола: Рим. 13, 1-13 и Евангелия Мф., 22, 15–22). С этого коронования регалии неизменно возлагались самим императором, который лишь принимал их из рук первенствующего архиерея [396] .

Новшеством было то, что император дошел почти до Красной площади и остановился у часовни Иверской Божьей матери. Это был прецедент демонстрации религиозных чувств; этому стали следовать при последующих коронациях. Павел I после причащения на алтаре презентировал себя как религиозного лидера империи.

Он надел на себя также долматик – накидку, присвоенную высшему духовенству, которую надевали императоры Священной Римской империи и французские короли. Он хотел стать и духовником императорской семьи, но ему напомнили, что это невозможно для человека, женившегося во второй раз.

Отступлением от ритуала в знаменательный день коронации 5 (16) апреля 1797 г. было и то, что император со ступенек трона прочитал манифест о престолонаследии, утвердивший австрийскую систему перехода престола в мужском поколении по старшинству (женщины допускались только в случае полного отсутствия наследников мужского пола). Наследник Александр Павлович получил титул цесаревича. Впрочем, за участие в Итальянском и Швейцарском походах его брат Константин и любимый сын Павла I (в нарушение первоначального замысла) тоже получил титул цесаревича, который сохранялся за ним до кончины от холеры в Витебске в 1831 г. В день коронации было издан еще один принципиально важный для Павла I указ – «Установление о Российских Императорских орденах» с регламентацией ритуалов и мероприятий благотворительного характера. Ордена, учрежденные при Екатерине II, в нем не назывались (Св. Георгия и Св. Владимира). Потребовалось ходатайство Е. И. Нелидовой, чтобы 14 апреля был принят указ, в котором говорилось: «А орден Св. Великомученика и Победоносца Георгия остается на прежнем основании, так как и статус его» [397] . Орден Св. Владимира был восстановлен при Александре I.

Коронации последующих императоров: Александра 1 – 15 сентября 1801 г. [398] , Николая 1 – 22 августа 1826 г. [399] , Александра II – 26 августа 1856 г. [400] и Александра III – 15 мая 1883 г. [401] проходили по единому сценарию. Единственное, что не прижилось, – возложение на себя древневизантийского долматика, после которого уже Павлом I надета была порфира. Последующие императоры обходились без этого вызывающего жеста.

«Коронацией Александра, – пишет Р. Уортман, – открылся сценарий доброго и кроткого монарха, который правит своими подданными, непритворно заботясь об их благоденствии» [402] . «Как известно, в семье Александра Павловича называли "ангел", "наш ангел", и "ангельская персона", – как заметил Р. Уортман, – была лейтмотивом александровского сценария». В Москве, где он пробыл сорок дней, Александр Павлович появлялся на улицах среди народа, был доступен, скромен и прост. Поэты сравнивали его с ангел ом-хранителем России и «Августом на престоле». «Сценарий, – как заметил все тот же историк, – допускал демонстрации народного энтузиазма, но не поощрял их. Такой сценарий был возвращением к екатерининскому сценарию взаимной любви, но происходило это не столь явно: не должно было появиться даже намека на то, что власть Александра может основываться на общественном одобрении» [403] .

В дни коронационных торжеств только Елизавете Алексеевне могла показаться смешной похожая на большой фонарь карета и четыре сидящих напротив нее пажа. Александра, едущего верхом впереди, народ встречал шепотом: «наш царь-батюшка», «наше красное солнышко», люди падали на колени, целовали его сапоги и круп коня. Александр I не стал возлагать на себя поверх мантии долматик. Более того, он не воспользовался древней привилегией царей самому причащаться хлебом и вином, без посредничества отправляющего службу священника. Он смиренно принял чашу со Святыми Дарами из рук митрополита. Он предстал покорным сыном церкви и покорил сердца присутствующих. Балы продолжались неделю, и дамы разорялись на туалетах, кружась в танцах вокруг своего двадцатитрехлетнего «порфироносного ангела». Через три месяца ему исполнится 24 года.

Коронация Николая I, отложенная из-за кончины императрицы Елизаветы Алексеевны, была вновь назначена манифестом от 2 августа на 22 августа 1826 г. Манифест имел длинное название: «О совершении священного коронования Его Императорского Величества и о дарованных по сему случаю милостях и облегчениях разным состояниям». Милостей было не столь уж много. Пожизненная каторга декабристам, осужденным по первому разряду (31 человек), заменена на двадцатилетнюю. «Военным людям, крестьянам и прочим обывателям, кроме евреев, отлучившимся за границу» объявлялось «прощение в течение года» и т. п.

О предстоящей коронации герольды возвестили по всей Москве. К предстоящей коронации прибыли чрезвычайные представители иностранных держав. Среди них были: брат императрицы Александры Федоровны принц Карл Прусский, чрезвычайный посол Карла X маршал Мармон, герцог Рагузский, Англии – герцог Девонширский, Швеции (и Норвегии) – граф Стединг (Штединг), представители сардинского короля, Римского папы и т. д.

Помимо организации похорон Александра I, Елизаветы Алексеевны Николай I провел еще одну церемонию. На 14 июля 1826 г. был назначен «День принесения Всевышнему благодарения в воспоминание происшествия 14-го декабря 1825 года и совершенного окончания дела о злоумышленниках». «Искупительное богослужение за успокоение душ тех, которые погибли в день 14 декабря» прошли на Сенатской площади в Санкт-Петербурге, в Москве и по всей России. В Москве для коронационных торжеств были сооружены среди прочих декораций триумфальные ворота с надписью: «Успокоителю Отечества Николаю Первому».

16 июля 1826 г. состоялся отъезд Николая I и Александры Федоровны из Царского Села в Москву. После пребывания в Петровском дворце в воскресенье, 25 июля (6 августа), состоялся торжественный въезд Николая I в Москву. В Москве Николай I направился в Чудов монастырь, затем – в Кремль.

Находившийся в составе французской делегации писатель Франсуа Ансело записал: «Направляясь в Кремль, он проехал по самым оживленным кварталам города, и это торжественное шествие под звон колоколов, залпы артиллерийского салюта и возгласы ликующей толпы было достаточно похожим на торжества, свидетелями которых мы столь часто были во Франции… Император ехал верхом, а рядом с ним в карете, вместе со своей матерью-императрицей, великий князь, юный наследник престола, в военном мундире» [404] . Сама церемония коронации достаточно известна. Она была описана в «Отечественных записках» П. П. Свиньиным и другими современниками. Новые документы были опубликованы в сборнике «Император Николай I: Личность и эпоха» (СПб., 2007).

У Архангельского собора императорская чета была встречена на паперти служившим в том соборе епископом Кириллом «со Крестом и святою водою».

Императорская чета приложилась к кресту. В храме протодиакон провозгласил многолетие, и певчие троекратно пели «многия лета». Тем же порядком процессия направилась в Благовещенский собор, где ее встречал калужский епископ Григорием со Крестом и Св. водою. Отсюда шествие возвратилось во внутренние апартаменты Кремлевского дворца и на последней ступени Красного Крыльца Порфироносный Царь остановился и, обратился с поклоном к собравшимся. Это было новшеством, которого до этого не было, но которое затем стало традицией, троекратный поклон на Красном крыльце народу. Троекратный поклон был призван продемонстрировать связь династии с народом. Активное включение народа в различные официальные церемонии, в том числе связанные с жизнью императорской семьи, стали характерной чертой николаевского царствования.

Торжественный обед был по традиции приготовлен в Грановитой палате. Предоставим слово П. П. Свиньину: «…Вступил на трон к приуготовленному на оном для их императорских величеств столу, имея государыню императрицу Марию Федоровну с правой, а государыню императрицу Александру Федоровну с левой стороны… Во время обеда за креслами их императорских величеств стояли первейшие чины двора и ассистенты их величеств, а насупротив форшнейдер, гофмейстер Ласунский, по сторонам же трона четыре кавалергардских офицера и у подножия два герольда.

Прочие столы для первенствующего духовенства и особ первых двух классов обоего пола расположены были почти полукружием от оркестра до средины столпа или буфета, украшенного древнею золотою и серебряною посудою.

Перед благословением трапезы преосвященным митрополитом Серафимом поднесены были на золотых тарелках министром финансов государыням императрицам золотые медали, выбитые на случай высочайшего коронования и потом розданы оныя Московским Берг-Инспектором Макеровским прочим обоего пола особам, находившимся в Грановитой палате, а их императорским высочествам, для коих обеденный стол, по старинному русскому обыкновению, приуготовлен был в тайнике, отнесены были чиновниками их двора. Вслед за сим государь император, следуя также древнему обычаю, изволил попросить пить. Сие было знаком присутствующим особам сесть на места свои, отдав поклон Его Величеству, а дипломатическому корпусу, занимавшему пространство возле окон по левую сторону трона, поклониться в знак поздравления и оставить палату; причем государь император, встав с своего трона, изволил ответствовать им тремя поклонами» [405] .

Следует пояснить три момента. В Грановитой палате гостей ожидали золотые медали, расположенные на трех серебряных блюдах, поставленных на стол с правой стороны столов. Всего было выбито золотых медалей 1-го разбора (в пятьдесят червонцев) 80, 2-го – 180, 3-го – 450; серебряных: 1-го разбора – 375,2-го – 375,3-го – 1500. Общая стоимость медалей составила 600 тысяч руб. На медали этой с одной стороны профильное изображение императора Николая Павловича, а с другой – эмблема закона с надписью: «Залог блаженства всех и каждого».

Тайником называется верхняя палата, у которой окна были обращены внутрь Грановитой палаты. Отсюда в древние времена царицы и царевны могли тайком смотреть представления иностранных послов и другие церемонии в Грановитой палате. По той же старой традиции чужестранцы не имели права обедать с императором. Они удалялись, когда царь «просил пить». В других случаях только Петр I ввел совместные трапезы с иностранцами. По распоряжению верховного церемониймейстера графа Потоцкого «обильный завтрак для господ чужестранцев» был накрыт в Золотой палате.

Великая княжна Ольга Николаевна, которой было в то время несколько лет, запомнила не многое: «Я была слишком мала, чтобы присутствовать на коронации Родителей в соборе, и могла видеть только отблеск пышного торжества в Грановитой палате, где их величества сидели на тронах и обслуживались высшими сановниками, в то время как остальные гости и члены дипломатического корпуса стояли и, принеся свои поздравления, пятились с бокалами шампанского в руках. Вокруг нас – необычного вида женщины в восточных одеяниях: татарки, черкешенки, жительницы киргизских степей (имеются в виду казахи. – А. В.)…» [406]

Три вечера подряд город был иллюминирован, празднества закончились 23 сентября фейерверком, заключительный букет которого состоял из 140 тысяч ракет и сопровождался грохотом 100 пушек. Франсуа Ансело, после легкого ворчания («во Франции лучше»), записал: «Как бы там ни было, огненные гирлянды, пылающие шифры и сияющие вывески на домах являли собой восхитительное зрелище, но прекраснее всего был сияющий огнями Кремль. Плошки повторяли контуры его зубчатых стен, причудливые очертания дворца и купола церквей. Колокольня Иван Великий , украшенная стеклами искусно подобранных цветов, высилась на фоне темного неба подобно башне волшебного замка, в окна которого каприз чародейки вставил рубины, сапфиры и изумруды. Множество народа собралось в Китай-городе полюбоваться этим великолепным зрелищем… Без многочисленных жертв не обошлось… На следующий день в Москве говорили, что за вечер было задавлено крестьян на две или три тысячи рублей, и искренне жалели их владельцев» [407] .

Франсуа Ансело живописал и народное празднество на Девичьем поле, то, что не могло попасть на страницы русской периодики или в официальные описания коронации: «На этом обширном лугу было возведено множество изящных павильонов из еловых досок, покрытых разноцветными тентами. Это были легкие беседки, греческие храмы, восточные шатры, колоннады, открытые галереи, замки и фонтаны. Накрытые длинные столы отличались невероятным обилием всевозможных блюд и возбуждали алчность толпы, которая, удерживаемая веревочной оградой, с нетерпением ждала момента, чтобы наброситься на приготовленные для нее яства. Наконец появился император на коне и императорская фамилия в экипаже; они дважды объехали поле. Как только они заняли места в предназначенном для них павильоне и царь произнес: "Дети мои, все это для вас!" – двести тысяч человек ринулись к столам. Меньше чем за минуту они заполнили все палатки. Все, что можно было съесть или унести, было расхватано, разодрано и поглощено с невообразимой стремительностью. После этого они набросились на фонтаны, извергавшие потоки вина, и все, кто мог дотянуться до них, напились вина так, что полностью утратили человеческий облик. Тем не менее плясуны на канатах и наездники собрали немало любопытных, в то время как на другом конце поля наполнялся газом огромный шар, который должен был подняться в воздух. Однако, едва оторвавшись от земли, он лопнул, и то удовольствие, какое предвкушали зрители, исчезло в густом черном дыму… Поняв слова императора "все это для вас" буквально, толпа стала карабкаться на возведенные для благородной публики павильоны и амфитеатры со стульями и креслами, предоставленными городскими властями. Еще не вся публика успела покинуть эти хрупкие строения, как чернь начала овладевать банкетками и стульями и срывать драпировку и украшения, невзирая на вмешательство гвардии и полицейских, которые с самого утра, орудуя кнутами, могли оказывать лишь слабое противодействие. Не довольствуясь мебелью, народ, чья алчность разжигалась опьянением, стал крушить помосты, раздирая их на части и вырывая друг у друга доски, когда прибыл возвещенный о беспорядках обер-полицмейстер генерал-майор Д. И. Шульгин (московский обер-полицмейстер в 1825–1830 гг. – А. В.) во главе эскадрона казаков. Однако все их старания и жестокие наказания грабителей по-прежнему не приносили успеха. Тогда генерал призвал пожарных, располагавшихся на краю поля, и вскоре, преследуемые казаками и опрокидываемые струями воды, разбойники отступили» [408] .

Императорские регалии и символы

Императорский титул, государственные символы и императорские регалии были не просто государственной символикой, но и неотъемлемой частью этикетной (публичной) части придворной жизни. В России императорскими регалиями являлись герб, корона, скипетр, держава, государственный меч, государственный щит, государственная печать, государственное знамя. Вступив на престол, Павел I приказал переделать регалии, чтобы они стали более пышными.

Принятие Петром I императорского титула (от лат. Imperator – повелитель) в 1721 г. сделало его главным в титуловании российского монарха. С присоединением к России новых территорий титул императора подвергался изменениям. После наполеоновских войн в 1815 г. (6 июня) была утверждена новая редакция титула императора: «Божьей поспешествующей милостью, Мы NN, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский; царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Польский, Царь Сибирский, Царь Херсонеса Таврического; Государь Псковский и Великий князь Смоленский, Литовский, Волынский, Подольский, Финляндский; Князь Эстляндский, Лифляндский, Курляндский и Семигальский, Белостокский, Корельский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных; Государь и Великий князь Новогорода Низовския земли, Черниговский, Рязанский, Полоцкий, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский, Витебский, Мстиславский, и всея северные страны повелитель и Государь Иверския, Карталинския, Грузинския и Кабардинския земли; Черкасских и Горских князей и иных Наследный Государь и Обладатель; наследник Норвежский, Герцог Шлезвиг-Голстинский, Стормандский, Дитмарсенский и Ольденбургский, и прочая, и прочия, и прочия». За каждым из наименований стояла история страны, нередко обильно политая кровью. Дальнейшие изменения титула были незначительными. После присоединения Восточной Армении (Эриванского и Нахичеванского ханств) в 1829 г. в титул после слов «Кабардинския земли» были внесены слова «и области Арменские».

Требуют пояснения такие понятия, как государственный герб, родовой и личный герб Государя Императора.

Эмблемой дома Романовых был гриф с поднятым мечом в лапе. Таким он и остался в родовом гербе государя императора. Этот герб появился у деда первого царя Михаила Федоровича – Никиты Романовича Захарьина-Юрьева. Он участвовал в завоевании города Перново в Лифляндии в 1675 г. и заимствовал герб герцогства Лифляндского. Он вошел в герб Государя Императора. После вступления Романовых на престол ими в качестве государственного герба был принят появившийся при Иване III герб Московского государства в виде двуглавого орла. В дальнейшем он неоднократно претерпевал изменения, в том числе и в императорский период.

Император Павел I после принятия титула великого магистра ордена Иоанна Иерусалимского повелел (10.08.1799) изображать орла с мальтийским крестом на груди и на нем щиток со Св. Георгием. Как отмечает Г. В. Вилинбахов, при Павле I была попытка ввести полный герб Российской империи. 16 декабря 1800 г. был подписан Манифест, в котором на многочастном щите было помещено сорок три герба. В центре находился герб в виде двуглавого орла с мальтийским крестом, большего, чем остальные, размера. Щит с гербами был наложен на мальтийский крест, а под ним помещено изображение знака ордена Св. Андрея Первозванного. Еще на знамени гатчинских войск наследника Павла Петровича появляется изображение парящего двуглавого орла с одним поднятым и одним опущенным крыльями. Впоследствии этот рисунок переходит на знамена и штандарты полков русской армии. После вступления на престол император Александр I указом от 26 апреля 1801 года убрал мальтийские крест и корону с герба России.

Император Александр I восстановил петровское изображение. В то же время до конца его царствования наряду с официальным изображением получило распространение неофициальное, напоминающее французское изображение орла под одной короной с широко распростертыми крыльями (в стиле ампир). Орел с образом Св. Георгия на груди держал перевитые лентами громовые стрелы и факел в правой лапе и лавровый венок – в левой. Высказывалось мнение, что русский герб при Александре I подвергся французскому влиянию. Точнее было бы говорить о стилевой близости, общей для ампира.

Эта форма использовалась, но не удержалась. В 1830 г. на поднятых крыльях орла были помещены щитки с шестью титульными гербами: на правом крыле – Казанский, Астраханский и Сибирский, на левом крыле – Польского и Херсонеса Таврического царств и Великого княжества Финляндского.

Большой герб Государя Императора – это Большой российский государственный герб. Малый, или личный, герб состоял из Малого государственного герба, в нашлемнике которого «возникал» Государственный орел. Родовой герб Государя Императора состоял из соединенного герба Романовых и Голштейн-Готторпов [409] . Новый Большой государственный герб был утвержден в 1882 г. Все члены императорской фамилии имели также гербы, которые различались в зависимости от степени родства с тем императором, от которого они происходили по прямой линии.

В конце 1849 г. Николай I нашел в печатях великих князей и великих княжон отклонения от правил геральдики. Он поручил исправить их берлинскому уроженцу, нумизмату и геральдисту барону Борису Васильевичу (Бернгарду Карлу) Кене. В марте 1845 г. Кене был принят в российское подданство и назначен помощником начальника 1-го (позднее – 2-го) отделения Императорского Эрмитажа. Это по его инициативе в 1846 г. в России было создано Императорское русское археологическое общество, секретарем которого он стал. Постепенно исправление конкретных гербов вылилось в пересмотр всей системы российской геральдики. Составив гербы для членов императорской фамилии, Кене представил проект изменения государственного герба Российской империи. Тип государственных гербов подвергся влиянию германских образцов. Тогда же был изменен поворот Св. Георгия на груди орла в соответствии с правилами геральдики. Современный исследователь А. Л. Хорошкевич оценивает Кене как удачливого предпринимателя в области геральдики и нумизматики, который «…не обладал ни вкусом, ни художественным дарованием».

Составленный еще при Николае I новый герб был утвержден только в начале следующего царствования после исправлений, внесенных императором Александром II (11.04.1857) [410] . В связи с этим возникла проблема – какой вариант герба помещать на памятнике покойному Николаю I; остановились на гербе николаевского царствования. Тогда же, в 1857 г., были созданы Средний и Малый гербы, 11 апреля 1857 г. последовало высочайшее утверждение всего комплекта гербов: Большого, Среднего и Малого государственных гербов, титульных гербов членов императорской фамилии и родового герба императора. Одновременно были учреждены рисунки Большой, Средней и Малой государственной печатей, ковчегов для печатей, а также печатей главных и низших присутственных мест и лиц. В общей сложности было утверждено одним актом (№ 1720) сто десять рисунков, литографированных А. Беггровым. 31 мая Сенат опубликовал указ с описанием новых гербов и норм их употребления [411] .

Главный геральдист Российской Федерации Г. В. Вилинбахов отмечает, что окончательное высочайшее утверждение рисунка Большого герба империи произошло 3 ноября 1882 г., а Среднего и двух вариантов Малого герба – 23 февраля 1883 г. В 1891 г. к титульным гербам был прибавлен герб Туркестана. В январе 1895 г. «высочайше подтверждено» оставить без перемен рисунок государственного герба, выполненный академиком А. Шарлеманем. Последний по времени акт – «Основные положения государственного устройства Российской империи» 1906 г. – подтвердил все предшествующие законоположения, касающиеся Государственного герба [412] .

С 30 ноября 1993 г. в России Государственным гербом вновь стал двуглавый орел. Официальное описание герба гласит: «Государственный герб Российской Федерации представляет собой изображение золотого двуглавого орла, помещенного на красном геральдическом щите; над орлом – три исторические короны Петра Великого (над головами – две малые и над ними одна большого размера); в лапах орла – скипетр и держава; на груди орла на красном щите – всадник, поражающий копьем дракона» [413] .

Существовали также Государственное знамя и Императорский штандарт. Со второй половины XVII в. в России традиционно употреблялся флаг, состоящий из трех полос бело-сине-красного цвета. Вместе с тем использовались флаги черно-желто-белые, как соответствующие гербовым цветам Государственного герба (черный орел, желтые поля герба, белый всадник). Официально утвержденного знамени в рассматриваемый период не было. В дальнейшем Александр II указом 1858 г. утвердил лично нарисованный черно-желто-белый флаг, который до 1883 г. признавался единственно правильным. Затем он снова был изменен на привычный бело-сине-красный флаг, что подтверждено Николаем II в 1913 г.

Об императорском флаге (штандарте), поднимаемом над императорскими резиденциями во время пребывания в них государя императора, свидетельствуют мемуаристы и изобразительные источники. Императорский флаг поднимался во время пребывания императора в том или ином дворце. Так, А. X. Бенкендорф описывает стремительное посещение Москвы Николаем I в 1830 г. Император в сопровождении А. X. Бенкендорфа прибыл в Кремль в два часа ночи. О дальнейшем спутник государя пишет: «В 8 часов я велел поднять на дворце императорский флаг, и вслед за тем кремлевские колокола возвестили москвичам прибытие царя» [414] . Рассказывая о переезде императорской семьи в восстановленный Зимний дворец, барон М. А. Корф заметил в дневнике 3 февраля 1839 г.: «Сегодня же перенесены торжественно из Аничковского дворца в обновленный Зимний знамена и штандарты гвардейских полков, императорский флаг, знаменующий присутствие Государя в столице и перенесенный после пожара на Аничковский дворец, с сегодняшнего утра развевается уже на Зимнем» [415] . Поднимался он и над пригородными резиденциями, и на кораблях, на которых находился император. Он хорошо заметен на многих акварелях и картинах с изображениями императорских дворцов.

Одной из главных императорских регалий была Императорская корона. Первая в России корона европейского образца была сделана в 1724 г. для коронации Екатерины I. Этой же короной, украшенной дополнительно большим рубином из Китая (к которому был приделан алмазный крест), короновался Петр II. По тому же образцу была сделана корона для Анны Иоанновны (ее украшали 2605 камней). Ею же, немного переделанной, короновалась Елизавета Петровна. Для Екатерины II ювелир Иеремия Позье изготовил новую корону, на отделку которой пошло 58 очень больших 3878 маленьких бриллиантов, большой рубин и 75 больших жемчужин. Она весила около двух килограммов. Этой же короной с некоторыми переделками короновались последующие императоры.

Один из известнейших ювелиров, работавших при Екатерине II, Я. Дюваль, после ее кончины для коронации Павла I внес усовершенствования. Корона стала больше размером, 75 жемчужин были заменены 54 более крупными. Для императора Павла I была изготовлена также Мальтийская корона [416] .

Затем, в 1801 г., вместе с братом Ж. Дювалем Я. Дюваль изготовил Императорскую корону, которая была возложена на голову Елизаветы Алексеевны, супруги Александра I. Корона считается шедевром ювелирного искусства в стиле ампир и как будто соткана из бриллиантового кружева: 48 крупных (от 2 до 9 карат) и 200 мелких бриллиантов чистой воды в серебряной оправе. Императрицы надевали при некоторых церемониях малые, или выходные, короны, которые составляли их частную собственность. После кончины их владелиц малые короны уничтожались, а камни раздавались согласно завещанию. С короной носили особые мантии.

Императорский скипетр и держава использовались при коронации. Прообразом скипетра служил пастушеский посох, который в Древнем Риме украшался орлом. Впоследствии европейскими монархами он был заменен укороченным жезлом – скипетром. При избрании царем Михаила Федоровича ему был поднесен скипетр как главный знак верховной власти. Скипетры хранились в Оружейной палате. При венчании на царство его держали в правой руке. Император Павел I после коронации приказал сделать новый скипетр из золота, осыпанного бриллиантами, а на конце его был укреплен огромный бриллиант «Орлов». В левой руке при венчании на царство государи держали державу – шар, увенчанный крестом, как символ владычества над землей. В России держава была заимствована из Польши и была использована Лжедмитрием I при коронации в 1606 г. Со времен Павла I императорами применялась держава из синего яхонта (сапфира), осыпанного бриллиантами. С этого времени держава стала сапфировой.

Государственная печать изготавливалась при вступлении на престол нового государя в трех видах – Большая, Средняя и Малая. Большая государственная печать имела изображение Большого государственного герба. Она прикладывалась к манифестам, законам, брачным договорам, духовным завещаниям, к дипломам на княжеское и графское достоинство и в некоторых других случаях. Средняя государственная печать имела изображение Среднего государственного герба. Она прикладывалась к жалованным грамотам городам и обществам, дипломам на баронское и дворянское достоинство, к ратификации трактатов с иностранными державами. Малая государственная печать имела изображение Малого государственного герба. Она прикладывалась к грамотам на пожалование земли, к патентам на чин, к грамотам монастырям, к грамотам на потомственное почетное гражданство, к паспортам, выдаваемым МИД, и т. д. [417]

Государственная печать, Государственное знамя и Государственный меч (впервые упомянут при Петре I) впервые были использованы при коронации Елизаветой Петровной. Эти регалии носились и при торжественных процессиях [418] . Государственный щит несли только при погребении государя.

«Боже, Царя храни!». Государственный гимн

К государственной символике относится также гимн – торжественное музыкальное произведение, исполняемое при официальных церемониях внутриполитического и международного характера.

Многие века во время различных торжеств в России звучали православные песнопения. С 1479 г. их исполнял хор «государевых дьяков». Начиная с царствования Петра I при праздничных шествиях, во время военных парадов и на приемах послов зазвучала торжественно-маршевая светская музыка. Особо сильное впечатление оставлял старейший русский военный марш «Преображенский марш Петра Великого», созданный неизвестным автором в 1720-х гг. На эту музыку было впоследствии написано несколько вариантов текста. В походах во время наполеоновских войн офицеры и солдаты пели «Преображенский марш» на слова поэта С. Марина «Пойдем, братцы, за границу бить Отечества врагов» (1805 г.).

Пойдем, братцы, за границу

Бить Отечества врагов.

Вспомним матушку-царицу,

Вспомним век ее веков!

Славный век Екатерины

Нам напомнит каждый шаг;

Те поля, леса, долины,

Где бежал от русских враг!

Позже на эту мелодию был составлен текст «Знают турки нас и шведы». Марш исполнялся на выходах императора, на парадах и приемах послов (он же стал гимном Добровольческой армии в 1918 г.).

Вторым по значению маршем-гимном на рубеже XVIII–XIX вв. стал марш-полонез «Гром победы раздавайся!», созданный композитором О. А. Козловским на слова поэта Г. Р. Державина для хора и оркестра в честь взятия русскими войсками Измаила в декабре 1790 г.

Гром победы раздавайся!

Веселися, храбрый росс!

Звучной славой украшайся.

Магомета ты потрес!

Воды быстрого Дуная

Уж в руках теперь у нас;

Храбрость россов почитая,

Тавр под нами и Кавказ.

Этот хор был неофициальным гимном, и его долго, до середины XIX в., будут распевать в России [419] . В 90-х гг. XVIII в. композитор Д. С. Бортнянский на основе церковных и народных напевов создал духовный гимн на слова поэта М. М. Хераскова «Коль славен наш Господь в Сионе». Этот гимн исполнялся вплоть до 1917 г. во время крестных ходов, на церемониях производства в офицеры и погребении их, а также в армии и на флоте на вечерней заре. В нотных изданиях XIX в. он часто сопровождался пометкой «национальный русский гимн». С 1856 г. по октябрь 1917 г. часы-куранты Спасской башни московского Кремля вызванивали 37 колоколами «Коль славен» и «Преображенский марш».

Первым официальным Государственным гимном России стала «Молитва русских» на слова поэта В. А. Жуковского и лицеиста А. С. Пушкина (первый куплет Жуковского, последующие два – Пушкина). Он исполнялся на мелодию английского гимна «God save the King» («Боже, храни короля»). Впервые он прозвучал в 1816 г. на военном параде в Варшаве по указанию великого князя Константина Павловича при встрече царствующего брата. Александру I музыка и текст понравились, и он отдал приказ всегда исполнять гимн при встрече императора. Употребление в России английского гимна не было исключением, аналогично он исполнялся и как прусский гимн.

Сочинение А. Ф. Львова «Боже, Царя храни» впервые было исполнено в присутствии императорской семьи в Певческой капелле 23 ноября 1833 г. Затем гимн исполнили второй раз большим хором певчих и двумя оркестрами, Николай Павлович перестал колебаться, он подошел к А. Ф. Львову и сказал: «Лучше нельзя, ты совершенно понял меня». Слова к музыке по просьбе композитора были написаны В. А. Жуковским:

Боже, Царя храни!

Славному долги дни

Дай на земли!

Гордых смирителю,

Слабых хранителю,

Всех утешителю —

Все ниспошли.

Так – громкой славою,

Сильной державою

Мир он покрыл —

Здесь безмятежною

Сенью надежною,

Благостью нежною

Нас осенил.

Боже, Царя храни.

Сильный, державный,

Царствуй на славу, на славу нам.

Царствуй на страх врагам,

Царь православный.

Боже, Царя,

Царя храни [420] .

Первое публичное исполнение гимна было в Москве, в Большом театре, 11 декабря. По требованию слушателей гимн был повторен три раза. Его официальное утверждение последовало 25 декабря 1833 г. После Рождественской службы и благодарственного молебна в Зимнем дворце по случаю 21-й годовщины окончательного изгнания французов из России в 1812 г. его исполнили в присутствии царской семьи, двора, членов Государственного совета, сенаторов, министров, военачальников, ветеранов Отечественной войны 1812 г. [421]

В 1835 г. он произвел потрясающее впечатление, когда во время русско-прусских маневров в Калише его одновременно исполнили 21 400 человек. За создание гимна А. Ф. Львов получил от императора табакерку, украшенную бриллиантами, а в 1834 г. – флигель-адъютанство. К моменту назначения директором Певческой капеллы в 1837 г. (ранее это пост занимал его отец) он был уже своим человеком в императорской семье. Его карьера развивалась успешно, в 1853 г. А. Ф. Львов был переименован из генерал-майоров свиты в тайного советника с присвоением звания сенатора и гофмейстера.

Несложную хоральную мелодию Львова называли одной из красивейших в мире. Она звучала величественно и твердо. Неудивительно, что в императорской семье любили исполнять гимн «Боже, царя храни». Это оказывало большое влияние на сентиментального Николая Павловича. Вот что вспоминал об одном импровизированном прослушивании гимна в Зимнем дворце сам автор гимна А. Ф. Львов: «Один раз я был приглашен к императрице, и меня провели в ее купальню. Это – маленькая комната, прекрасно убранная, низкий диван, камелёк, мраморная ванна, пушистый ковер, несколько низких табуреток, одно окно и две двери, из которых одна ведет на круглую лестницу и прямо в кабинет государя. Вошед (так в подлиннике. – А. В.), я увидел на диване императрицу, у ног ее сидели три дочери и наследник, граф Виельгорский и флигель-адъютант Толстой стояли у камелька. Слабый свет покрытой лампы освещал комнату. После нескольких минут императрица предложила всем спеть гимн вполголоса и сама начала первая. В самое это время государь спускался по лестнице. Услышав пение, он остановился, слезы покатились из его глаз; наконец, он вошел, кинулся целовать жену, детей, и легко вообразить, как мы все были тронуты до глубины сердца…» [422]

Позднее гимн стали исполнять и гастролирующие в России итальянцы. М. А. Корф вспоминал, как в годовщину вступления русских войск в Париж в марте 1843 г. в зале Дворянского собрания, нынешней Филармонии, Рубини сделал особенный сюрприз Николаю Павловичу. Он «именно спел по-русски наше родное "Боже, Царя храни", где итальянский выговор был заметен только в наших жестких "е" и "л"» [423] . В другой дневниковой записи от 7 декабря того же года барон М. А. Корф отметил: «Празднование вчерашнего дня именин Государя взяло довольно [необыкнове] нный оборот… Вечером, хотя и давали "Севильского цирюльника" при великолепно освещенном театре, но ни Государя, ни имп[ератри]цы не было, все же прочие члены царской семьи, большие и малые без изъятия, присутствовали в боковых ложах (то есть неофициально. – Л. В.). Между обоими действиями оперы вдруг поднялся занавес и бесподобная наша троица: Виардо, Рубини и Тамбурини – спела отлично русской "Боже, Царя храни" с аккомпанементом огромного хора, составленного из всех театральных артистов» [424] .

Мальтийская символика в России при Павле I

Дело было не только в симпатиях «Дон Кихота на троне» к мальтийским рыцарям. Мальтийская политика Павла I при определенных условиях по его замыслу должна была стать одним из инструментов международного влияния. Его сын Николай I сначала не мог понять, почему его отец – русский православный царь – был провозглашен в Санкт-Петербурге гроссмейстером католического ордена, зависимого от Святого престола в Риме. Дипломат барон Ф. Н. Бруннов разъяснил Николаю Павловичу, что император Павел I надеялся собрать под знамена Мальтийского ордена все силы старой Европы, чтобы повсюду противопоставить социальный порядок и христианскую цивилизацию идеям разрушения, порожденным Французской революцией [425] . Не эти ли идеи через полтора десятка лет послужат питательной средой для христианского мистицизма Александра I, а также причиной образования Священного союза в 1815 г.? Заслуживает внимания и другое предположение: что принятие титула гроссмейстера должно была возвысить российского императора с его застарелым комплексом неполноценности как в его собственных глазах, так и в глазах всей Европы.

Принципиально важным для Павла I были отношения с рыцарско-духов-ным Мальтийским орденом, иначе орденом госпитальеров Св. Иоанна Иерусалимского, названного в честь Св. Иоанна Крестителя. Его возникновение связано с крестовым походом под предводительством Готфрида Бульонского и вступлением в Иерусалим 15 июля 1099 г. Эмблемой ордена является восьмиконечный белый крест, который после перемещения ордена на Мальту стали называть мальтийским крестом. По мнению некоторых авторов, такой крест носили жители республики Амальфи в Южной Италии, основавшие в первой половине IX в. в Иерусалиме госпиталь для паломников. Отсюда название – рыцари-госпитальеры. В форме креста видят следующую символику: четыре конца креста – христианские добродетели, восемь углов, которые образуются раздвоением концов креста, – добрые качества христианина. Белый цвет традиционно символизирует безупречность рыцарской чести.

Почти двести лет история ордена Св. Иоанна была связана с Палестиной. После защиты от многочисленной турецкой армии города Акка в 1291 г. иоанниты были вынуждены последними из крестоносцев покинуть Малую Азию. Сначала они обосновались на Кипре, где у них была значительная собственность. И сейчас на Кипре производится вино, которое в честь рыцарей называется «Командория». В 1310 г. после нескольких лет борьбы с Византией орден завоевывает о. Родос, где затем базируется более 200 лет. Все эти годы иоанниты вели упорную борьбу с турками, добившись признания ордена как морской державы. После падения Константинополя в 1453 г. Орден Святого Иоанна становится единственным врагом турок в Леванте, то есть на Восточном Средиземноморье. В год «стояния на Угре» (1480 г.) иоанниты отбили атаку 70-тысячного турецкого войска. Однако следующее наступление, уже 200-тысячного войска, доставленного к Родосу флотом в составе 700 кораблей, отбить было невозможно. Султан предложил почетные условия капитуляции, и 1 января 1523 г. оставшиеся в живых рыцари на 50 судах покинули о. Родос. После скитаний в течение нескольких лет, в марте 1530 г., иоанниты согласились с предложением испанского короля Карла V принять в вечное владение город Триполи в Северной Африке, недавно завоеванный испанцами, но смогли удержаться там лишь до 1551 г. Тогда-то скалистый остров Мальта и стал приютом для ордена, получившего еще название Мальтийского. В 1565 г. под руководством магистра Жан де ля Валетта Паризо мальтийские рыцари выдержали четырехмесячные атаки превосходящих сил турок. Это в его честь получила имя современная столица Мальты. С конца XVII в. начинаются поездки русских на Мальту, с Мальтийским орденом в январе 1770 г. были установлены дипломатические отношения. Это было вызвано, как говорилось, прежде всего «политическими резонами».

Книгой о мальтийских рыцарях аббата Верто («История ордена Святого Иоанна Иерусалимского», 1724 г.) зачитывался молодой великий князь Павел Петрович. Во время русско-турецкой войны 1787–1791 гг. на русскую военно-морскую службу поступил итальянский дворянин, служивший ранее в австрийских войсках, Юлий Помпеевич (Джулио) Литта, которого судьба навсегда свяжет с Россией. Вспоминается мадонна Литта Леонардо да Винчи в Эрмитаже, подруга Карла Брюллова графиня Юлия Самойлова, внебрачная дочь Литты, выговоры камер-юнкеру А. С. Пушкину за манкирование придворными присутствиями, пристрастие к мороженому. Но это будет позже. А пока Литта служит в российском флоте, и дослужился он до контр-адмирала. В 1792 г. получил отставку. В 1795 г. он был назначен мальтийским посланником при дворе Екатерины II. Впоследствии он примет русское подданство, станет в 1797 г. графом, женится на графине Е. В. Скавронской и, дослужившись до чина обер-камергера (1826), умрет в Петербурге в 1839 г.

Новый период взаимоотношений с Мальтийским орденом приходится на начало царствования Павла I.

4 (15) января 1797 г. была подписана «Конвенция, заключенная с Державным Орденом Мальтийским…» о покровительстве ордену. В соответствии с конвенцией орденские владения в западных губерниях России, доставшиеся в наследство от Речи Посполитой, получили юридические права. Было учреждено Российское римско-католическое великое приорство из 10 командорств. Для его кавалеров были установлены особый мундир и правила ношения знака ордена. Только великий приор и командоры получили право носить орденский крест на шее; прочие кавалеры довольствовались малым крестом в петлице. Тем временем в связи с французской экспансией орден продолжал терять свои европейские владения. Возникла угроза и для самого острова Мальта. 17 (28) ноября 1797 г. были подписаны прибавочные статьи конвенции, учреждавшие еще три командорства в возмещение ущерба отнятых у ордена во Франции (их общее число составило 72). Договор был подписан Джулио Помпео Ренатом де Литтой [426] . Император Павел I получил тогда титул протектора ордена.

Граф Литта стал полномочным послом Ордена в России, его торжественный въезд в Петербург в ноябре 1797 г. в качестве посла и прием императором в Зимнем дворце запомнились современникам. Литта передал просьбу Павлу I стать покровителем Ордена. В завершение церемонии император принял от графа Литты привезенную им кольчугу и водрузил на шею знак ордена Иоанна Иерусалимского. После удара шпагой по левому плечу наследника престола великий князь Александр также стал мальтийским кавалером Большого креста. После аудиенции в Тронном зале кавалерские знаки Мальтийского ордена были поднесены Константину Павловичу, великим княжнам. Командорские, или большие, кресты получили также граф А. А. Безбородко, князь А. Б. Куракин.

Будни и праздники императорского двора

Неизвестный художник. Портрет Ю. П. Литты. 1800-е гг.

Русскому приорству ордена Св. Иоанна Иерусалимского был пожалован бывший дворец канцлера (1758), графа Михаила Илларионовича Воронцова (1714–1767), брата Романа Илларионовича, отца Дашковой и Елизаветы Воронцовой, расположенный на Садовой улице. (Позднее в нем последовательно располагались военно-учебные заведения: Пажеский корпус, Суворовское училище, Кадетский корпус.) Во дворце была устроена католическая церковь. 1 июня 1798 г. на заседании Совета Державного Ордена Святого Иоанна Иерусалимского были ратифицированы добавочные статьи к Конвенции между орденом и Россией, подписанной графом Литтой. Граф Литта и его брат Лоренцо (папский нунций в России), а также неаполитанский посланник герцог А. де Сера-Каприола стали проводниками католического влияния в России.

В июне 1798 г. сравнительно легко Мальта была захвачена Наполеоном. В России последовала быстрая реакция. 26 августа 1798 г. в «замке мальтийских рыцарей» на Садовой улице собрались кавалеры великого приорства российского. Они протестовали против сдачи Мальты. Тут же постановили обратиться к императору Павлу с просьбой принять орден Св. Иоанна Иерусалимского под свой патронаж. Эти решения граф Литта представил императору в Гатчине, где состоялась их встреча и ратификация актов великого приорства российского. Петербург был объявлен штаб-квартирой Мальтийского ордена, президенту Академии наук барону Николаи поручалось в издаваемом календаре обозначить Мальту как «губернию Российской империи». Стратегическое положение Мальты Павел I хорошо понимал. Барон Гомпеш пытался протестовать, но напрасно. 13 ноября 1798 г. император Павел I объявил о своем согласии принять титул Великого магистра Мальтийского ордена. Граф Литта был пожалован лейтенантом, то есть помощником Великого магистра. 29 ноября состоялась церемония принятия Павлом I этого титула.

Вслед за этим последовало широкое внедрение мальтийской символики в России. Гвардейские полки получили новые знамена с мальтийским крестом. Был издан манифест «О составлении ордена Св. Иоанна Иерусалимского из двух приорств: Российско-Католического и Российского…» (28 декабря 1798 г.). Манифест открыл доступ для вступления в рыцари российских православных дворян. Было принято чисто символическое решение о назначении на Мальту коменданта и трехтысячного гарнизона.

22 декабря 1798 г. издается указ о включении в императорский титул слов: «и Великий магистр ордена Св. Иоанна Иерусалимского». Кавалергардский корпус становится гвардией Великого магистра. Кавалергарды носят красные супервесты (франц. souper-veste – верхняя куртка, род жилета из сукна. – А. В.) с белым мальтийским крестом. Создается новый Государственный герб России (10 августа 1799 г.). Начиная с 23 июня 1798 г. стали праздновать день Св. Иоанна Крестителя.

В Гатчине в 1798 г. архитектор Николай Львов в новой «земляной» технике (путем прессовки земли, смоченной разведенной в воде известью) сооружает землебитный замок «Приорат». Внутренняя отделка затянулась до 1799 г. Формально это была резиденция российского приора, которым тогда был французский эмигрант принц Конде, в Гатчине никогда не живший. В Михайловском замке создается специальная Мраморная галерея, или Галерея мальтийских кавалеров, предназначенная для торжественных собраний и орденских ритуалов. За галереей располагалась круглая в плане Малая, или Мальтийская, тронная императора.

Полную идиллию нарушал отказ части великих приорств (Каталонии, Наварры, Арагона, Кастилии и Римского) признать Павла I 72-м Великим магистром. Папа Пий VI и его преемник Пий VII также не спешили с признанием, но официальные орденские документы именуют его Великим магистром «де-факто».

Во время осады Мальты английским флотом начались русско-английские переговоры о ее статусе после освобождения от французов. Они не дали результатов. У англичан на этот счет было свое мнение, и они не хотели делиться такой лакомой добычей. 25 августа 1800 г. началось занятие Мальты англичанами; 4 сентября французские коменданты вывесили на стенах крепости белые флаги; 5 сентября состоялось подписание акта капитуляции. Гарнизон был отправлен в Марсель в качестве военнопленных; при этом с них было взято обязательство не воевать против Англии вплоть до обмена на других военнопленных. После капитуляции французов англичане подняли над Мальтой английский флаг. Закат Мальтийского ордена в России произошел так же стремительно. Через 15 дней после переворота, 16 марта 1801 г., император Александр I издает манифест, которым принимает лишь звание протектора Ордена. 18 апреля вышел указ об изъятии из титула императора упоминания о Великом магистре, 26 апреля того же года указом, данным Сенату, убран мальтийский крест из Государственного герба. В 1817 г. было объявлено, что российская ветвь державного ордена Святого Иоанна Иерусалимского не существует. Российским подданным было запрещено носить мальтийские кресты [427] . Особым распоряжением вдовствующей императрице Марии Федоровне и великому князю Николаю Павловичу было разрешено носить эту награду, поэтому они изображены и на более поздних их портретах.

Высочайшие выходы

Особой разновидностью дворцового этикета являлся дворцовый церемониал, который, по определению историка И. И. Несмеяновой, «служил средством регламентации и выразителем корпоративности причастных ко двору лиц» [428] .

В полном своем великолепии императорский двор представал во время высочайших выходов. Выходом называлось торжественное шествие членов императорской фамилии во дворцовую церковь или в Тронный зал и обратно. Они происходили в праздничные дни и разделялись на большие выходы по случаю «больших церковных праздников и торжественные дни», когда процессия направлялась в собор Зимнего дворца, и малые выходы в воскресные дни и обыкновенные праздники – в малую церковь дворца.

В последние годы царствования Екатерины II церковных, придворных и кавалерских праздников по месяцеслову было 59 (точнее, 66, но некоторые из них праздновались в один день). Собственно придворных праздников было 25, празднуемых в 17 дней. Кавалерских праздников (упомянутых выше) было 6. В день Крещения, 6 января, был крестный ход из дворца на Иордань, прорубь в Неве недалеко от берега. В этот день процессия во главе со священниками спускалась по Иорданской лестнице (она же – Посольская).

«Съезды» при дворе бывали и в воскресные дни, причем допускались туда «все, кто шпагу носить может». В эти дни бывали богослужения в придворной церкви. И. Г. Георги следующим образом описывает высочайшие выходы: «Императрица, предшествуемая придворными кавалерами и провожаемая великим князем, великою княгинею и всем императорским домом, изволит шествовать через соборный зал в придворную церковь; при обратном Ея оттуда шествии чинится в торжественные дни пушечная с обеих крепостей пальба. В соборном зале допускаются чужестранные министры и консулы к руке и представляются Ея Императорскому Величеству, такожде другие иностранные знатные особы, что вдруг после того бывает и у Его Императорского Высочества великого князя и у Ея Высочества великой княгини». В эти дни императрица обедала «публично», а вечером открывала бал или «маскерад». В гвардейские и кавалерские праздники монархи носили мундиры тех полков или кавалеров тех орденов, день которых отмечался. При тостах за здравие производился 101 пушечный выстрел (75 пушек с Петропавловской и 26 – с Адмиралтейской крепости). Во время обеденного стола в залу допускалось столько зрителей, сколько могло поместиться, для дам предусматривалась специальная галерея. На маскарады раздавалось до 4000 билетов, и гости съезжались в 6 часам пополудни. Императрица приходила прогуливаться среди гостей в седьмом часу, разговаривала с некоторыми знатными особами, затем садилась играть в карты и в девятом часу возвращалась в свои покои. Великий князь Павел Петрович с супругой оставались еще некоторое время, а бал-маскарад заканчивался во втором часу ночи. Во время маскарада всем желающим раздавались напитки и закуски.

Мемуарист И. И. Дмитриев следующим образом описывает торжественный выход императора Павла I: «Выход императора из внутренних покоев для слушания в дворцовой церкви литургии предварялся громогласным командным словом и стуком ружей и палашей, раздававшимися в нескольких комнатах… Кавалергарды под шлемами и в латах. За императорским домом следовал всегда польский король Станислав Понятовский, под золотою порфирою на горностае…» Речь идет об Станиславе Августе По-нятовском, бывшем после в Санкт-Петербурге и ставшем при ее помощи Екатерины II последним польским королем.

Известно, что во время высочайшего выхода по случаю нового, 1798 года, император Павел I появился «в короне, в супервесе (супервесте. – А. В.) и в императорской мантии». Прошла литургия, а после принесения поздравлений состоялся обед в Георгиевском зале, причем император восседал на троне в короне и императорском облачении. Были многочисленные приглашенные: духовенство, члены Совета, особы 1-го и 2-го классов, статс-дамы, камер-фрейлины и фрейлины, «чужестранные министры» (послы), «знатное дворянство, и хоры были заполнены дамами» [429] .

В дальнейшем перед выходом члены императорской фамилии обычно собирались в Малахитовом зале (ближайшем к императорским апартаментам). Во время больших выходов в Концертном зале (после реконструкции 1791–1793 гг. на месте аванзала Растрелли в Невской анфиладе) выстраивался пикет от Кавалергардского полка. Кавалергардский корпус в XVIII в. состоял из 67 офицеров. Первоначально они носили синий мундир с красными обшлагами, причем мундиры были почти сплошь покрыты серебряным и золотым галуном и шитьем. Стоимость убора кавалергарда достигала 1000 рублей. Они стояли в карауле только во дворце перед внутренними покоями императриц (в Кавалергардском зале). В январе 1800 г. кавалергарды были преобразованы на равных условиях с другими гвардейскими полками. Позднее, при Николае II, во внутреннем карауле в торжественные дни находились также офицеры лейб-гвардии Конного полка, которые сверх белого мундира носили супервест, высокие сапоги с раструбами и лосины. У конногвардейцев на спине и груди были изображения двуглавого орла, у кавалергардов – Андреевской звезды.

Находиться в зале «за кавалергардами» (ближе к выходу императорской фамилии) считалось особой привилегией. Ею пользовались чины первых двух классов, участвующие в шествии придворные дамы, чины двора и придворные кавалеры, статс-секретари его величества, кавалеры двух высших орденов – Св. Андрея Первозванного и Георгия 1-й и 2-й степени независимо от чина (до 1908 г. также члены Государственного совета и сенаторы, а после – по специальному приглашению). Иногда их величества останавливались в первом Концертном зале для краткой беседы с присутствующими, где собирались лица, имеющие право быть «за кавалергардами».

Затем процессия направлялась через Николаевский зал (в нем были гвардейские офицеры) и Аванзал. Далее следовали Фельдмаршальский, Петровский, Гербовый, Пикетный залы. В малых выходах участвовали только члены императорской фамилии. Кроме непосредственно участвовавших в шествии на церемонию приглашался определенный круг лиц. На малых выходах это были придворные дамы, свитные фрейлины, первые чины двора, генералы и офицеры свиты, а из вторых чинов двора лишь некоторые, в первую очередь обер-церемониймейстер и гофмаршал. До 1908 г. приглашались также министры, находившиеся в столице генерал-губернаторы и командующие военными округами. На больших выходах было значительно многолюднее, по специальным повесткам приглашались высшие чиновники, генералы и офицеры частей, находившихся в Петербурге, гражданские сановники сначала первых пяти классов, с 1908 г. – четырех классов. Иногда приглашались купцы первой гильдии, в особо торжественных случаях – духовенство и дипломатический корпус. Приглашенные располагались по пути шествия по залам в строгом соответствии с рангом. За порядком наблюдали чины церемониальной части. На молебен в церковь приглашались лишь великие князья и высшие сановники.

Помимо парадных выходов были и парадные выезды: 6 августа – в день Преображения Господня – в Преображенский собор; 3 августа – в день праздника ордена Александра Невского – в Александро-Невскую лавру. Парадные выезды бывали и по другим торжественным событиям: для встречи невест высочайших особ, на освещение храмов, на смотр войск и военные праздники в столице, на открытие памятников (например, 25 июня 1859 г. – Николаю I на Мариинской площади).

Во второй половине XIX в. дворцовые церемонии становятся менее торжественными. Дальнейшая регламентация высочайших выходов произошла при Александре II по «Положению о выходах при высочайшем дворе, о входе за кавалергардов, о представлении их императорским величествам, о приглашениях на балы и другие при дворе собрания и о старшинстве придворных чинов и званий». Оно было утверждено 13 апреля 1858 г., изменено при Николае II в 1899 г. и утверждено в новой редакции 20 августа 1908 г.

Baisemains: поцелуй руки

С высочайшими выходами часто была сопряжена и другая церемония – baisemains [baise-main] (франц. поцелуй руки).

Этот старинный европейский обряд, заимствованный в России, проходил во время представлений по случаю церковных или светских праздников, обручения, бракосочетания и другим поводам, а также просто во время воскресных представлений императрицам. Обряд был этикетный и скучный, при большом количестве представляющихся не было возможности каких-либо разговоров, а сотни людей, целующих руку императрице или великой княгине, как правило (если они не было ранее известны) не оставались в их памяти.

Коронационные празднования Павла I в Москве 5 (16) апреля и последующие дни сопровождались обильными baisemain. Императрица Мария Федоровна стойко выносила эту длительную процедуру и высказывала только некоторое недовольство, что ее рука «не пухнет». Ей рассказали, что у Екатерины II во время коронации от многочисленных поцелуев рука вспухла. Императрица Елизавета Алексеевна не увлекалась обрядовой стороной придворной жизни. Для болезненной Александры Федоровны эта церемония была особенно утомительна.

Непременно большое внимание уделялось соблюдению иерархии, очередь зависела от служебного или общественного положения лица. Барон М. А. Корф. в дневнике от 11 января 1839 г., в связи с одним конкретным случаем, рассказал о принципах очередности представляющихся сановников, генералов и высших чиновников: «При выходах во дворце при baise-main и пр. бывший государственный секретарь Марченко (В. Р. Марченко. – А. В.) ходил всегда перед всеми статс-секретарями, потому что он вместе был и старше всех в чине. Но теперь, после моего назначения (Корф был назначен государственным секретарем. – Л. В.), необходимо было родиться сомнение, так как три статс-секретаря старше меня в чине, а при том с нами ходит всегда и статс-секретарь финляндский, имеющий титул министра статс-секретаря… Васильчиков (князь И. В. Васильчиков – председатель Государственного совета и Комитета министров с 1838 г. – А. В.) предложил… приказать, чтобы государственный секретарь занимал место не со статс-секретарями, а непосредственно за членами Государственного совета, на что Государь и согласился… В обыкновенном порядке ходят прежде всего члены Государственного совета, потом сенаторы, генерал-и флигель-адъютанты, весь Гвардейский корпус, все прочие военные, первые и вторые чины двора, потом уже статс-секретари, за ними камергеры и камер-юнкеры, так называемые прочие особы (т. е. все, что не принадлежит к предыдущим разрядам), и замыкают дворцовые гренадеры» [430] . Но до членов Государственного совета сначала шли статс-дамы, камер-фрейлины и фрейлины, затем городские дамы и грузинские царевны [431] . Строгий порядок сохранения очередности отмечал маркиз Лондондерри.

Тем не менее в реальной обстановке возникали споры местнического характера. Особенно сложно было определиться в очередности дамам. В записной книжке А. О. Смирновой (записи с ее слов ее дочери Ольги) приводятся два эпизода с baisemain. Первый из них: «Целование руки и выход 1-го января. Было объявлено много помилований, что привело всех в хорошее расположение духа. Императрица была так утомлена, что принуждена была лечь; у нее началось сильное сердцебиение» [432] . И еще один забавный случай: «Выход с "baise-main" не такой скучный, как обыкновенно, благодаря графине Л. и старухе. Каждой из них хотелось подойти первой. Церемониймейстер увещевал их, графине Л. он сказал:

– Вы забываете, графиня, что вдова генерала от кавалерии имеет преимущество перед вами.

– Я также вдова генерала от кавалерии с 1814 года, после битвы под Лейпцигом (точнее, в 1813 г. – А. В .).

– А я, – заворчала старушка С., – с Аустерлица и Эйло, – пятью годами раньше вас, и выиграла два сражения. (Аустерлиц, или Славков, в 1805 г. и Прейсиш-Эйлау, ныне Багратионовск, в 1807 г. – А. В.).

– Я знаю, что вы достаточно стары, – ответила графиня Д., – и могли перейти Рубикон (она хотела сказать Рымник, но не знает географии) с Суворовым и Юлием Цезарем. Может быть, вы переходили и Прут с Петром Великим? В таком случае проходите раньше меня.

– И пройду, – воскликнула m-me С., – а вам советую поучиться географии. И она вылетела, как бомба».

Затем последовало продолжение этой истории в салоне Карамзиной: «Вчера я была у Карамзиных и рассказала сцену между двумя генеральшами. Пушкин и Мятлев сейчас же изложили ее стихами. Пушкин сделал рисунок, обе дамы вышли очень похожи. Софи К. хотела спрятать эти рисунки, но сама Карамзина приняла свой обычный гордый вид и безжалостно сожгла все. "Довольно сплетничать, – сказала она, – я не хочу, чтобы все это разносилось. Господа! Дайте мне честное слово, что вы не будете повторять импровизации П. (Пушкина. – А. В.). Рассказывая их, вы оказываете ему плохую услугу"» [433] .

В дневнике М. А. Корфа за 1839 г. рассказывается еще о нескольких характерных baisemain начиная с новогоднего представления.

Очередное baisemain должно было состояться 2 февраля во время праздника Сретения, совпавшего с освящением церкви в восстановленном Зимнем дворце, куда было приглашено более тысячи человек. Но Николай I все же решил упростить процедуру, тем более что приглашенных после церковной церемонии ждал ужин. На следующий день, 3 февраля, М. А. Корф записал: «В час был развод в Михайловском манеже, и тут Государь воротил часть, чему надлежало быть ночью, т. е. перецеловался со всей гвардиею. За вечернею императрица целовалась, как обыкновенно, с дамами. Итак, теперь только мы, статские, остались без акколады (объятий, целования. – А. В.)» [434] . В дневниковой записи от 21 апреля 1839 г. (3 мая по европейскому исчислению) барон М. А. Корф, перепутав день именин с днем рождения (если это не опечатка), записал: «Сегодня, в день рождения Императрицы, был обыкновенный выход, но как от продолжительной обедни и аудиенции иностранных послов она чрезвычайно утомилась, то baise-main был только для дам и для Государственного] совета. Я в первый раз шел за членами, и мною заключился весь ряд допущенных к руке» [435] .

Наиболее масштабной эта процедура была во время Святой Пасхи. Александра Федоровна подавала руку, Николай I обычно подставлял щеку, в конце церемонии рука и щека становились черными. Но в 1839 г. Николай Павлович применил хитрый прием. Барон Корф записал 3 апреля 1839 г.: «До сих пор всегда бывал большой выход во дворце во второй день Светлого праздника к обедне и к принятию поздравления иностранных послов. Нынешний год этот выход был отложен сперва до третьего праздника, а потом до вчерашнего дня, т. е. до Фомина воскресенья. После обеда Государь и Государыня принимали послов, а потом был baise-main для городских дам, которые прежде обыкновенно христосовались в вечерню Светлого воскресенья вместе с дамами придворными» [436] .

Забавный случай, происшедший с Николаем Павловичем на православной Пасхе, передает леди Г. Блумфильд. Известно, что Николай Павлович имел обыкновение во время Пасхи целовать присутствующих, произнося при этом: «Христос Воскресе!» Супруга английского дипломата вспоминала: «Мне рассказывали, что однажды государь приветствовал этими словами часового, который отвечал к его удивлению: "Никак нет, это неправда". Оказалось, что часовой был еврей» [437] .

Традиционный baisemain был в день Николы Зимнего, тезоименитства императора, 6 декабря. В тот день 1839 г. барон Корф записал: «По случаю положения Императрицы и не совсем уже болезненного, однако и не совсем еще здорового, сегодняшний день именин Государя принял странное или, по крайней мере, совершенно необыкновенное направление. Началось все с того, что не было торжественного выхода: обедня была в маленькой церкви Зимнего дворца, и при ней присутствовали только генерал-адъютанты и флигель-адъютанты, т. е. la maison militare de l\'Empereuar (франц. военный корпус императора. – Л. В.), которые потом допущены были к baise-main» [438] .

Для императрицы Александры Федоровны существовал еще воскресный baisemain. Великая княжна Ольга Николаевна вспоминала: «Распределение дня Мама не было регулярным из-за ее многочисленных обязанностей и различных визитов, которые она должна была принимать. Вход к ней был свободен для князя Волконского, на обязанности которого лежало обсуждение с ней приглашений на балы, а также выбор подарков к крестинам и свадьбам; и – генерал-адъютантов и флигель-адъютантов. Все они, а также и некоторые привилегированные друзья, дамы и кавалеры, могли приходить к ней без того, чтобы стоять в списке. Они приходили уже с утра, чтобы выпить с Мама чашку шоколада в то время, как обсуждалось необходимое. По воскресеньям, после обеда представлялись мужчины, по вечерам – дамы. В большинстве случаев их бывало от сорока до пятидесяти человек: матери, которые привозили представляться своих только что вышедших замуж дочерей, дамы, приезжавшие прощаться перед каким-нибудь отъездом или такие, которые благодарили за очередное производство их мужей, все они в придворных платьях с длинными шлейфами» [439] .

Император Николай I все-таки придерживался условностей этикета. Для его сына Александра II это стало еще большей проблемой. Фрейлина А. Ф. Тютчева описала в своем дневнике выход в Большую дворцовую церковь в пасхальную субботу 26 марта 1855 г., вскоре после кончины Николая I, то есть в период продолжающегося траура. В то же время Александр II принимал после заутрени пасхальные поздравления: «Это очень длинная и утомительная церемония. Император стоит около правого клироса в церкви, и все высшие сановники, чины двора и представители гвардейских полков подходят к нему и после глубокого поклона "христосуются" с ним, то есть обмениваются троекратным поцелуем. Это повторяется, как уверяли, до 2000 раз. Императрица стоит рядом с императором, и после христосования с императором целуют у нее руку… Император своим видом совершенно не скрывал скуки и отвращения…» [440]

Торжественные въезды

Помимо высочайших выходов парадными, рассчитанными на большое число зрителей, были торжественные или высочайшие въезды императора, императорской четы, лиц императорской фамилии или высочайших августейших гостей. Особенно торжественно обставлялся въезд в Москву во время коронации.

В день окончательного погребения Екатерины II и эксгумированных останков Петра III в Петропавловском соборе, 18 декабря 1796 г., Павел I объявил манифестом, что коронование «в апреле наступающего 1797 года совершитися имеет» [441] .

10 марта из Павловска он отправился вместе с Марией Федоровной в Первопрестольную. На следующий день за ним последовал цесаревич Александр Павлович, а потом и другие лица императорской фамилии. Был приглашен и бывший польский король Станислав Август Понятов-ский. 15 марта Павел приехал в Петровский дворец на окраине Москвы, где пробыл до Вербной субботы. 28 марта, в Вербную субботу, «последовал по церемониалу, – как писал историк Н. К. Шильдер, – торжественный переезд императора Павла из Петровского в Слободской дворец, бывший дом графа Безбородки, которому в этот же день пожалован был портрет государя на голубой ленте. Погода не благоприятствовала торжеству, улицы еще были покрыты снегом. Мороз был настолько чувствителен, что многих из придворных чинов, ехавших согласно церемониалу верхом, приходилось снимать с лошадей совершенно окоченевшими. Впереди кортежа скакали верховые и приказывали снимать шапки и перчатки. Император ехал один, а несколько позади него следовали великие князья Александр и Константин. Государь почти постоянно держал в руке шляпу, чтобы приветствовать ею толпу, видимо этим довольную; но особенное внимание зрителей обращал на себя цесаревич Александр Павлович, красота и приветливое лицо которого всех пленили» [442] .

Если взрослые мужчины дома Романовых ездили верхом (или в открытых экипажах), то женщины въезжали или в каретах, или, если позволяла погода, в ландо.

Будущая императрица Александра Федоровна вспоминала: «19 июня 1817 года совершился мой торжественный въезд в Петербург… Императрицы сели вместе со мною и обеими принцессами Вюртембергскими в золоченое, но открытое ландо; меня посадили по ту сторону, на которой были расставлены войска, то есть по левую сторону от обеих императриц. Я чрезвычайно обрадовалась, когда увидела опять полки Семеновский, Измайловский и Преображенский, знакомые мне еще по смотру, произведенному в Силезии, близ Петерсвальдена, во время перемирия в 1813 году (перемирие в Плесвице летом 1813 г. – А. В.). Увидев кавалергардов, стоявших возле Адмиралтейства, я вскрикнула от радости, так они мне напомнили дорогих моих берлинских телохранителей. Я не думала тогда, что буду со временем шефом этого полка. Поднявшись по большой парадной лестнице Зимнего дворца, мы направились в церковь, где я впервые приложилась к кресту. Затем с балкона мы смотрели на прохождение войск, что совершилось не особенно удачно, как я узнала впоследствии. С этого же балкона меня показывали народу; балкон этот более не существует – он был деревянный» [443] . На следующий год она же описала торжественный въезд в Петербург прусского короля, своего отца, который сопровождался «выстроенным войском и множеством парадных экипажей… Когда мы проезжали мимо Аничкова дворца, я увидела в одном из окон на руках у няни маленького Сашу» [444] .

Ландо, или ландав (от немецкого города Landau), – большая четырехместная карета с откидным на две стороны верхом. Ландо использовались в теплое время года для разных церемониальных процессий или прогулок. На ландаве ехал цесаревич Александр Николаевич с наследным принцем Оскаром 10 (22) июня 1838 г. из Стокгольма в принадлежавший шведскому принцу замок Тулгарн [445] .

8 сентября 1840 г. состоялся торжественный въезд в Санкт-Петербург невесты Александра Николаевича принцессы Гессен-Дармштадтской Марии. Когда принцесса пересекла границу города, раздался артиллерийский салют. Мария Александровна сидела с императрицей Александрой Федоровной в золотом ландо, запряженном восемью лошадьми. Император Николай I ехал верхом рядом с каретой, а жених, цесаревич Александр Николаевич возглавлял гусарский конвой, за которым следовала блестящая свита. Купцы из Гостиного двора покрыли фасад аркады здания красной материей, разложили на улицах ковры. Народ бросал цветы. Тем же вечером императрица Александра Федоровна с принцессой Марией ездила по городу именно в открытом ландо [446] .

Если сам император очень редко пользовался каретой, то выезды в каретах членов императорской семьи производили впечатление на окружающих. Сама обыденность экипажей не фиксировала внимания отечественных мемуаристов, поэтому самые яркие свидетельства находятся на страницах иностранных гостей. Маркиз де Кюстин писал в 1839 г.: «Выезды придворных, на мой вкус, вполне приличны, хотя и не слишком элегантны и опрятны. Кареты, дурно выкрашенные и еще более дурно отлакированные, тяжеловесны; в них запряжены четверки лошадей в безмерно длинных постромках. Лошадьми, идущими в дышле, правит кучер; мальчишка в длинном персидском халате наподобие кучерского армяка, именуемый, насколько я мог расслышать, фалейтором (по-видимому, от немецкого Vorreiter. – А. В.), едет верхом на передней лошади, причем, заметьте, на правой, в противоположность обычаям всех других стран, где форейтор седлает левую лошадь, чтобы оставить свободной правую руку; седло у форейтора очень плотное, мягкое, как подушка, и сильно приподнятое спереди и сзади. Вид русских экипажей поразил меня своей необычностью: живость и норовистость лошадей, не всегда красивых, но неизменно породистых, ловкость кучеров, пышность нарядов – все это вместе предвещает зрелища, о великолепии которых мы не имеем ни малейшего понятия…» [447]

В бывшем Придворно-конюшенном музее были представлены двух-и четырехместные кареты, изготовленные в 1762–1853 гг. и неоднократно использовавшиеся при коронациях [448] . Во время коронационных торжеств Николая I участвовали три кареты Екатерины II [449] . В одной из них – двухместной карете английского мастера Иоганна Конрада Букендаля (приобретение 1762 г.) – въезжала в Москву вдовствующая императрица Мария Федоровна. Вновь реставрированная, карета использовалась и при коронации Александра II в 1856 г. [450] Другая карета этого же мастера, купленная в 1794 г., также использовалась при его коронации [451] . Еще одна четырехместная карета, ранее представленная в музее, была принята от капитана Ефима Звягинцева в 1797 г. по приказанию Павла I. После возобновления в Придворно-экипажном заведении она также служила при торжественных въездах в Москву в 1826 и 1856 гг. по случаю Священного коронования Николая I и Александра II [452] .

В день именин: рождения, крестины, именины

У Павла I, родившегося 20 сентября (1 октября) 1754 г., и Марии Федоровны (принцессы Монбельяр-Вюртембергской), родившейся 14 (25) октября 1759 г., было десять детей, поэтому дней рождений, отмечаемых сначала в великокняжеской, а затем в императорской семье, хватало. Правда, Ольга прожила недолго, а единственным порфироносным ребенком стал Михаил Павлович. Приведем даты рождения и кончины, в том числе дочерей, скончавшихся за границей, по старому и новому стилю: Александр I (12/23.12.1777 – 19.11/01.12.1825, император с 12/24.03.1801), Константин (27.04/08.05.1779 – 02/15.06.1831), Александра (29.07/09.08.1783 -04/16.03.1801), Елена (13/24.12.1784 – 12/24.09.1803), Мария (04/15.02.1786 -11/23.06.1859), Екатерина (30.04/10.05.1788 – 28.12.1818/09.01.1819), Ольга (11.07.1792 – 15.01.1795), Анна (07/18.01.1795 – 17.02/01.03.1865), Николай I (25.06/06.07.1796 – 18.02/02.03.1855; император с 19.11/01.12.1825), Михаил (28.01/08.02.1798 – 28.08/09.09.1849).

Эти даты пожизненно продолжали отмечаться в два последующих царствования. Причем Николая I пережили только две его сестры – Мария (королева Саксен-Веймарская) и Анна (Голландская королева). При Павле I особо отмечался только день рождения Марии Федоровны 14 октября. Как «торжественный и утомительный день» с танцами накануне запомнился он Александре Федоровне в ее первую осень в России [453] .

С Александром I (12.12.1777 – 19.11.1825) и принцессой Баден-Дурлахской Елизаветой Алексеевной (13.01.1779 – 04.05.1826, Белев), с которой он был в браке с 28 сентября 1793 г., все было проще (дети от М. А. Нарышкиной не в счет). В браке родились две девочки, умершие во младенчестве, – Мария (18.05.1799, Павловск, – 27.07.1800, Царское Село) и Елизавета, или Элиза (03.11.1806, Санкт-Петербург – 30.04.1808) (вторая девочка, как ныне подтверждено документально, была от кавалергарда А. Я. Охотникова).

Брак Николая Павловича с принцессой прусской Александрой Федоровной (01/12.07.1798, Шарлоттенбург, – 20.10/01.11.1860, Царское Село) был многодетным: Александр, Мария, Ольга, Александра, Константин, Николай, Михаил.

Приведем о них краткие биографические справки.

Александр II Николаевич – старший сын императора Николая I и Александры Федоровны (17.04.1818, Москва, – 01.03.1881, Санкт-Петербург), великий князь, император (с 18.02.1855; коронован 26.08.1856). Погребен в Петропавловском соборе. 12.12.1825 объявлен наследником престола.

В первом браке с 16.04.1841 с Марией Александровной, урожденной принцессой Максимилианой-Вильгельминой-Августой-Софией-Марией Гессен-Дармштадтской (27.07/08.08.1824, Дармштадт, – 22.05.1880, Санкт-Петербург), формально дочерью великого герцога Гессен-Дармштадтского Людвига II (на самом деле, по мнению многих современников, шталмейстера гессенского двора барона Августа-Людвига де Граней, швейцарца французского происхождения) и герцогини Вильгельминьг, урожденной принцессы Баденской, сестры императрицы Елизаветы Алексеевны. Перешла в православие 05.12.1840. Погребена в Петропавловском соборе. Из восьми детей шестеро родились при Николае I, двое стали порфироносными детьми (когда Александр Николаевич стал императором). Их дети: Александра (18.08.1842 – 16.06.1849), Николай (08.09.1843 – 12.04.1865), Александр (26.02.1845, Санкт-Петербург, – 20.10.1894, Ливадия Ялтинского уезда Таврической губ.), Владимир (10.04.1847, Санкт-Петербург, – 04.02.1909, там же), Алексей (02.01.1850, С.-Петербург, – 01.11.1908, Париж), Мария (05.10.1853, Санкт-Петербург, – 24.10.1920, Цюрих), Сергей (29.04.1857, Царское Село, – 04.02.1905, Москва), Павел (21.09.1860, Царское Село, – 29.01.1919, Петроград). Во втором морганатическом браке с 06.07.1880 со светлейшей княжной Екатериной Михайловной Долгоруковой. Их дети: Георгий (30.04/12.05.1872 – 31.08/13.09.1913), Ольга (27.10.1973 – 10.08.1925), Борис (11.02.1876 – 30.03.1876), Екатерина (09.09.1878 – 22.12.1959) – князья Юрьевские.

Мария Николаевна (Мэри; 6/18.08.1819, Павловск, – 09/21.02.1876, Санкт-Петербург) – второй ребенок Николая Павловича и Александры Федоровны. Погребена в Петропавловском соборе; в 1912 г. перезахоронена в великокняжеской усыпальнице.

В первом браке с 02.07.1839 с герцогом Максимилианом Лейхтенбергским (20.09/02.10.1817, Мюнхен, – 20.10.1852, Санкт-Петербург). Его полное имя и титул: Максимилиан-Евгений-Иосиф-Август-Наполеон, 3-й герцог Лейхтенбергский (по кончине старшего брата с 28.05.1835), князь Эйх-штедтский, 4-й герцог Наваррский, 3-й принц Богарне, второй сын пасынка Наполеона Евгения Богарне (1781–1824) и Амалии Августы, урожденной принцессы Баварской; принц баварского королевского дома; католик по вероисповеданию.

С 1840 по 1852 г. у супругов родилось семеро детей: Александра (28.03.1840 —31.07.1843), Мария (04.10.1841 – 03/16.02.1914), Николай (23.07 или 23.06.1843 – 25.12.1890/06.01.1891), Евгения (20.03.1845 – 04.05.1925; с 07.01.1868 – принцесса Ольденбургская), Евгений (27.01.1847 – 18.08.1901), Сергей (08.12.1849 – 12.10.1877), Георгий (17.02.1852 – 20.04.1912). При рождении – принцы Лейхтенбергские; с 06.12.1852 включены в состав царствующего дома с титулом князей Романовских и титулованием Императорского Высочества. В 1886 г. император Александр III исключил третье поколение Лейхтенбергских из императорской фамилии. Из внуков только герцог Александр Георгиевич (1841–1942) имел титул Императорского Высочества и князя Романовского.

Во втором браке (тайном, он не признан) с графом Григорием Александровичем Строгановым, от которого имела двоих детей (подробнее ниже) [454] .

Ольга Николаевна (Олли, 30.08/11.09.1822, Санкт-Петербург, – 18/30.10.1892, Фридрихсхафен в королевстве Вюртемберг) – великая княжна, вторая и красивейшая дочь Николая Павловича. В браке с 01.07.1846 с вюртембергским наследным принцем Карлом-Фридрихом-Александром (22.02/06.03.1823 – 24.09/06.10.1891), сыном Вильгельма I и его третьей жены Паулины, ставшим 25.06.1864 под именем Карла I королем Вюртемберга; с 1864 г. королева Вюртембергская, автор воспоминаний «Сон юности»; день именин – 11 (23) июля. Детей не было; умерла в резиденции вюртембергских королей – замке Фридрихсхафен.

Александра Николаевна (Адини; 12/24.06.1825, Царское Село, – 29.07/10.08.1844, Царское Село) – великая княжна, третья дочь (четвертый ребенок) Николая I и Александры Федоровны, с 16/28.01.1844 замужем за Фридрихом-Вильгельмом-Георгом-Адольфом (1820–1884), принцем Гессен-Касселя (впоследствии ландграф). В июне 1843 г. заболела туберкулезом, скончалась через год при преждевременных родах шестимесячного ребенка (Вильгельм родился и умер в один день 29.07.1844). Погребена вместе с сыном в Петропавловском соборе, в 1908 г. перезахоронена в великокняжеской усыпальнице.

Константин Николаевич (в семье Кости, или Коко; 09.09.1827, Санкт-Петербург, – 13.01.1892, Павловск) – великий князь, второй сын Николая Павловича, генерал-адмирал (27.08.1831), адмирал (1855), в 1852–1853 гг. временно управлял Морским министерством, а после кончины Николая I вступил в управление флотом и Морским ведомством по званию генерал-адмирала на правах министра (с 23.02.1855 по 1880). Впоследствии также председатель Главного комитета по устройству сельского состояния (1862–1863), наместник Царства Польского (1862–1863), председатель Государственного совета (1865–1881). Занимал различные общественные должности: председатель Императорского русского географического общества (1845), Императорского археологического общества (1852). В браке с 30.08.1848 с великой княгиней Александрой Иосифовной, урожденной принцессой Александрой-Фредерикой-Генриеттой-Паул иной-Мариан-ной-Елизаветой Саксен-Альтенбургской (26.06/8.07.1830 – 23.06.1911). В семье – Санни. Дети: от брака с Александрой Иосифовной: Николай (02.02.1850 – 14.01.1918), Ольга (22.08.1851 – 18.06.1926), Вера (04.02.1854 -29.03.1912); после кончины Николая I: Константин (10.08.1858 – 02.06.1915), Дмитрий (01.06.1860 – 28.01.1919), Вячеслав (01.07.1863 – 15.02.1879). Имел также внебрачных детей от актрисы императорских театров Анны Васильевны Князевой, урожденной Кузнецовой: Сергея, Марину, Анну, Исмаила, Льва. В 1883 г. им было пожаловано отчество Константиновичи, фамилия Князевы и личное дворянство, а с 1892 г. – потомственное дворянство.

Николай Николаевич (Низи, Ниси и Ниски; позднее дядя Низи, Николай Николаевич-старший; 27.07/8.08.1831, Царское Село, – 13/25.04.1891, Алупка) – великий князь, третий сын Николая Павловича, генерал-фельдмаршал (1878), генерал-адъютант (1856); с 1852 командовал бригадой гвардейской кавалерии; с 1852 (фактически с 1856) по 1891 – генерал-инспектор по инженерной части; впоследствии – командир Отдельного гвардейского корпуса (1862–1864), командующий и главнокомандующий войсками гвардии и Петербургского военного округа (1864–1880) и одновременно с 1864 генерал-инспектор кавалерии (1864–1891), главнокомандующий Дунайской армией во время русско-турецкой войны 1877–1878, результатом которой стала освобождение Болгарии. Погребен в Петропавловском соборе. В браке с 25.01.1856 с великой княгиней Александрой Петровной, урожденной принцессой Александрой-Фредерикой-Вильгельминой Ольденбургской (24.05/02.06.1838 – 13/26.04.1900), дочерью принца Петра Георгиевича Ольденбургского, приходившейся великому князю троюродной сестрой. Их дети: Николай, Петр. Дети от балерины Екатерины Гавриловны Числовой (брак не оформлялся): Ольга, Владимир, Екатерина, Николай, Галина (в 1883 г. им пожалована фамилия Николаевы).

Михаил Николаевич (Миша; 13.10.1832, Санкт-Петербург, – 5.12.1909, Канны) – великий князь, младший (четвертый) сын Николая I, генерал-фельдмаршал (1878), генерал-адъютант (1856), впоследствии наместник на Кавказе (1862–1881), член (с 1855) и председатель Государственного совета (1881–1905). В 1852 г. был назначен генерал-фельдцейхмейстером, но управление артиллерией осталось в руках ее инспектора – генерала Н. И. Корфа; Михаил Николаевич командовал только гвардейской конной артиллерией. В Крымскую войну находился в Крыму, участвовал в Инкерманском сражении. В 1856 реально вступил в должность генерал-фельдцейхмейстера, с 1857 – начальник артиллерии Гвардейского корпуса. В дальнейшем – главнокомандующий Кавказской армией (1862–1865) и войсками Кавказского военного округа (1865–1881). Во время русско-турецкой войны 1877–1878 главнокомандующий Кавказской армией. С 16.08.1857 в браке с великой княгиней Ольгой Федоровной (Цецилией Баденской (8/20.09.1839 – 31.03.1891). Их дети: Николай, Анастасия, Михаил, Георгий, Александр, Сергей, Алексей.

День рождения Николая I отмечался, как правило, скромно, часто он совпадал с пребыванием императорской семьи в Царском Селе или в Петергофе. Барон М. А. Корф записал в своем дневнике 29 июня 1843 г.: «25-го числа, против обыкновения, не было ничего в Петергофе, потому ли, что у наследника корь [хотя он уже выздоравливает], или просто по нерасположению Государя… Вдруг разнесли повестки, что их величества не изволят 25-го никого принимать, кроме генералов и флигель-адъютантов… Милостей тоже не было почти никаких. Только при разводе Государь поздравил вел[икого] князя Константина Н[иколаеви]ча поручиком и, сверх того, герцог Лейхтенбергский и Семеновский командир Липранди назначены в Свиту. Бала при дворе в тот день не было, и вся царская семья провела вечер на даче у велик[ой] княгини Марии Николаевны» [455] .

В день рождения отца дети обычно дарили подарки в виде рисунков. Вспоминая об отце, Ольга Николаевна писала: «Себе он не позволял дарить ничего, кроме носовых платков, и время от времени мы баловали его каким-нибудь оружием, которое он неизменно передавал в Арсенал. От нас, детей, он любил принимать собственноручно нарисованные картины» [456] . Поэтому многие из детских рисунков имеют даты 25 июня (день рождения Николая Павловича) или 6 декабря (день именин). «Сохранившиеся на некоторых портретах старые окантовки и крючки, – пишет М. В. Сидорова, – говорят о том, что эти работы, очевидно, висели в комнатах Николая Павловича» [457] . Действительно, в инвентарных описях Зимнего дворца 1910 и 1925 гг. зафиксированы работы, исполненные великими княжнами Марией, Ольгой и Александрой маслом на холсте, и акварели. Многие из них украшали комнаты Николая I [458] . К живописи особенную склонность проявляла Мария Николаевна, которая дополнительно брала уроки у А. Г. Ухтомского, что позволило ей стать просвещенной любительницей произведений искусства, президентом Академии художеств.

Зато день рождения Александры Федоровны, 1 июля, отмечался в Петергофе продолжающимися несколько дней пышными празднествами. Сдвинутый во времени на три недели раньше Петергофский праздник продолжил сложившуюся традицию праздновать 22 июля тезоименитство Марии Федоровны (по 1828 г.).

«22 числа июля есть радостный, нетерпеливо ожидаемый день для всех жителей Петербурга», [459] – писал П. П. Свиньин о празднике тезоименитства Марии Федоровны.

«За несколько недель до наступления оного, – продолжал он, – сие празднество уже делается предметом всеобщих в городе разговоров; содержательницы модных магазинов скачут по дачам и улицам с огромными картонками; гонцы и посыльные спешат в Петергоф для заблаговременного занятия квартир, кои – как вообще бывает в подобных случаях – вдруг вздорожают так, что за две комнаты на улицу просят 200 и более рублей. Накануне, особенно вечером, уже менее слышно шума на главных улицах столицы, и менее приметно движение; но при самом наступлении утра повсюду встречаются экипажи разного рода, заложенные по-дорожному, цугами и в одиночку; от заставы начинается уже неразрывная цепь сих экипажей, из коих многие стараются обогнать друг друга, так что иногда по три рядом скачут вместе и запружают широкую дорогу. Здесь вы видите на дрожках теснятся несколько человек и охотно переносят тряскость и беспокойство; там, в чухонской фуре, помещается целое семейство с большими запасами провизии всякого рода – и все они терпеливо глотают густую пыль, которая, столпом подымаясь от колес карет и колясок, совершенно покрывает их лицо и платье. Сверх того, по обеим сторонам дороги идут многие пешеходы, в коих охота и крепость ног пересиливают легкость кошелька; разносчики, которые отяготив голову огромными лотками фруктов и ягод, в то же время отягощают ее надеждами на барыш и водку, и пр., и пр. Но в сие время особенно приятную картину представляет Бертова пристань, где тысячи народа теснятся и, претерпев несколько взаимных толчков, наконец, шумно вступают на пароход и отправляются открытым морем; любопытно видеть, как каждый старается опередить другого и потом занять выгоднейшее место на пароходе; несмотря на то что в продолжение нескольких дней несколько пароходов беспрестанно отходят в Петергоф и возвращаются обратно, следственно доставляют случай каждому плыть куда угодно, – в сей день ни один из них не имеет менее 200 пассажиров и всякий из них долго не застаивается на месте» [460] .

Супруга великого князя Николая Павловича первый раз присутствовала на Петергофском празднике вскоре после бракосочетания в 1817 г. В этот же день двор совершил поездку в Кронштадт, где император Александр I произвел смотр флоту. На обратном пути, как отмечает историк Н. К. Шильдер, «… император Александр взял ружье, дал по ружью братьям Николаю и Михаилу и велел Адлербергу командовать ружейные приемы, к общей забаве многолюдного общества» [461] . Вечером состоялась обычная великолепная иллюминация.

Только в 1824 г. тезоименитство Марии Федоровны не было отмечено пышными празднествами в связи с отъездом великого князя Николая Павловича с Александрой Федоровной в Пруссию. «Тем не менее, – отметила графиня Шуазель-Гуфье, – множество посетителей прибыло в Петербург и его окрестности, чтобы полюбоваться морем, которое очень красиво. Нам отвели в Петергофе помещение австрийского посланника, в Александровском дворце, в парке, где останавливались обыкновенно приглашенные на праздник иностранные министры» [462] .

После вступления Николая I на престол петергофский праздник вдовствующей императрицы Марии Федоровны отмечался до ее кончины в 1828 г. Но одновременно начал праздноваться день рождения императрицы Александры Федоровны. Газета «Северная пчела» от 26 июня 1826 г. оповестила петербуржцев: «В будущий четверток, 1-го июля, в день рождения… Александры Федоровны будет гуляние на Елагином и Каменностровском островах. В этих местах расставлены будут: музыка, равномерно позволено иметь оную и на шлюпках; гуляния в этот день будут происходить… каждогодно» [463] .

После кончины Марии Федоровны (1828) на придворном небосклоне сияла только одна звезда – императрица Александра Федоровна. Петергофский праздник стал еще масштабнее. Его подробные описания оставили многие современники, в том числе маркиз де Кюстин (1839) и адъютант шведского принца Оскара-Фридриха Венцель Гаффнер (1846).

Маркизу де Кюстину иллюминация парка ассоциировалась с заревом пожара, со сказочным Багдадом из «Тысячи и одной ночи» или еще более сказочным Вавилоном Семирамиды: «Говорят, в день чествования императрицы из Петербурга отправляются шесть тысяч экипажей, тридцать тысяч пешеходов и бессчетное количество лодок, и все эти полчища по прибытии в Петергоф встают вокруг него лагерем. В этот день и в этом месте я единственный раз в России видел толпу… часть гвардии и кадетский корпус; и все эти люди – офицеры, солдаты, торговцы, крепостные, господа, знать, вместе бродят по рощам, откуда двести пятьдесят тысяч лампионов изгнали ночную тьму. Мне назвали именно эту цифру. […] Еще говорят, что все лампионы в парке зажигают за тридцать пять минут тысяча восемьсот человек; та часть иллюминации, которая обращена к замку, загорается за пять минут. Она, среди прочего, охватывает и канал, расположенный напротив центрального балкона дворца… Эта перспектива поистине завораживает: водная гладь обрамлена столькими фонарями и отражает столь яркий свет, что сама кажется огненной… Разным группам лампионов, удачно разбросанным среди листвы, придана оригинальная форма: тут есть цветы величиною с дерево, солнца, вазы, беседки из виноградных лоз – копии итальянских pergola, обелиски, колонны, узорные, на мавританской манер, стены. […] Послы со своими семействами и свитой, равно как иностранцы, представленные ко двору, получают кров и приют за счет императора; для этих целей отведено обширное и очень милое квадратное здание, именуемое Английским дворцом. Расположено оно в четверти лье от императорского дворца, на окраине деревни, в прекрасном парке английской планировки, который столь живописен, что кажется естественным… В этом году иностранцев оказалось более, чем обыкновенно, и им не хватило места в Английском дворце, каковой пришлось отвести для должностных лиц и особ, получивших официальное приглашение; так что ночевать в этом дворце мне не пришлось, но обедаю я там каждый день вместе с дипломатическим корпусом и еще семью-восемью сотнями человек; стол во дворце отменный. Гостеприимство, без сомнения, поразительное!» [464]

Еще ранее, в 1833 г., Долли Фикельмон в дневниковой записи от 7 июля 1833 г. также вспомнила о восточных сказках. Сад «с прелестными фонтанами казался воплощенной в явь сказкой из "Тысячи и одной ночи", – записала она. – Черкесы, что во множестве попадались нам на этих сверкающих аллеях, дополняли своим одеянием и восточными лицами волшебство картины» [465] .

Приведем также описание праздничной иллюминации из дневника Венцеля Гаффнера за 1846 г.: «В десять с половиной часов должны были зажечь фейерверк, но за четверть часа до этого хлынул ливень, заполнивший водой все фонарики, так что их нельзя было зажечь. Во дворец прибыл комендант и доложил государю, что устроить фейерверк невозможно. В ответе императора ясно сказался его характер: для его воли нет ничего невозможного. Он сказал два слова: "Пусть зажигают". Через полчаса, как будто чудом, вспыхнули три миллиона фонариков. Потом мне говорили, что из Кронштадта экстренно было вызвано десять тысяч матросов. Они вылили воду из фонариков, наполнили их снова скипидаром и вставили свежие фитили.

Парк, который окружает дворец, был иллюминирован с одной стороны исключительно цветными фонариками – желтыми, зелеными, красными в бесчисленном количестве. Они были прикреплены на лужайках, составляя разного рода фигуры. Они были расставлены также вдоль берега прудов и, отражаясь в воде, производили очаровательный эффект. В глубине парка возвышалась довольно большая пирамида с буквами "О" и "К" (Ольга и Карл). В парке с другой стороны дворца были устроены многоугольные фигуры, высотою с обыкновенный дом, усеянные бесчисленным количеством фонарей разной формы. Маленький пруд был также окружен фонариками, число которых вследствие отражения в воде казалось вдвое большим. Здесь в глубине на большом щите находилась буква «А» – инициал имени императрицы, – окруженная изображениями славы. Но что было красивее всего, это водопады, освещенные фонариками. Фонтаны также были великолепны. Во всех углах были расставлены оркестры музыки, игравшие мазурки и русские песни. Всюду виднелись толпы мужчин, разодетых в разные цвета. По аллеям прошла большая процессия» [466] .

День рождения любимого младшего брата Николая I Михаила Павловича отмечался непременным балом в Концертном зале Зимнего дворца. Но сам великий князь очень неохотно принимал поздравления и старался переложить эту обязанность на супругу, уединяясь со своими офицерами. Приведем свидетельство М. А. Корфа за 28 января 1843 г.: «Сегодня – рождение вел[икого] князя Михаила Павловича. Приближенные поздравляли его за обеднею, а все прочие, в том числе члены Государственного] совета, только записывались; но в два часа вел[икая] княгиня принимала лично с обыкновенною своею любезностью и ловкостью… Вечером бал у Государя в концертной зале» [467] .

День рождения великого князя Александра Николаевича, получившего титул цесаревича после кончины Константина Павловича в 1831 г. и родившегося в Москве, в Кремлевском дворце, в 1818 г., приходился на 17 (29) апреля. Многие современники оставили свои впечатления (кто с умилением, кто с сарказмом, как А. С. Пушкин) о праздновании его совершеннолетия и церемонии торжественной присяги в 1834 г. В том году наследнику исполнилось 16 лет. Вообще этот возраст не совсем соответствовал понятию «совершеннолетие», которое устанавливало российское законодательство. Возраст совершеннолетия (право распоряжаться имуществом) постепенно возрастал и устанавливался последовательно сначала в 14 лет (1785 г.), когда заканчивался процесс воспитания, потом – в 17, затем – в 18, а с 1830 г. – в 21 год. Но в любом случае и до и после право производить заклад, куплю или продажу недвижимости (без опекуна или попечителя) юноша приобретал только с 21 года. Вероятно, учитывая эти нюансы, 23 апреля 1834 г. цесаревич получил право присутствовать в Правительствующем сенате, а в Государственном совете – только в 1839 г. (да и то без права голоса).

Принесение присяги Александром Николаевичем состоялось в день Св. Пасхи 1834 г. Долли Фикельмон записала в своем дневнике: «В Пасхальное воскресенье, в два часа дня, весь двор и Дипломатический корпус в парадных костюмах собрались в дворцовой церкви. Императорское семейство еще с момента своего появления выказывало признаки глубокого волнения. Митрополит Филарет прочитал по этому случаю несколько прочувствованных молитв. После этого Император сам подвел сына к амвону, у которого юный наследник должен был присягнуть на Евангелии. Все с волнениями слушали, как он своим чистым серебряным голосом произносит эти торжественные слова, но когда он начал молитву, завершавшую присягу, голос его оборвался, и он окончил ее, задыхаясь от рыданий, изливаясь слезами. Император тоже плакал, и мне никогда не забыть выражения ангельского лица Императрицы! Все, вплоть до священников и стоявших на посту старых солдат, плакали, чрезвычайно растроганные! Оттуда все направились в Георгиевский зал, где в полном составе находились офицеры гвардии, подразделения различных полков и кадетских корпусов. Великий Князь дал военную присягу у знамени возле Императорского трона» [468] .

Волнующим моментом для Александра было назначение флигель-адъютантом императора перед началом празднования его совершеннолетия. Он проснулся утром 17 апреля 1834 г. и увидел, что на эполетах его атаманского мундира, приготовленного для церемонии, красуются шифры его отца и шнурок аксельбант – украшения членов императорской свиты. «В первую минуту, – вспоминал он, – я остолбенел от удивления и радости и не мог верить своим глазам». Когда цесаревич появился перед Николаем, отец сказал ему, что «…он хочет сим означить, что я должен готовиться быть его помощником» [469] .

Уже рассказывалось, что А. С. Пушкин был в этот день в Зимнем дворце, но у фрейлины Е. И. Загряжской, тетки Н. Н. Пушкиной (которая жила в Зимнем дворце), а на церемонию присяги цесаревичу не пошел, «рапортуясь больным». Через три дня, в среду 25 апреля, Пушкин записал в дневнике: «Середа на Святой неделе. Праздник совершеннолетия совершился. Я не был свидетелем… Все были в восхищении от необыкновенного зрелища – многие плакали; а кто не плакал, тот отирал сухие глаза, силясь выжать несколько слез. Дворец был полон народу; мне надобно было свидеться с Катериной Ивановной Зягряжской – я к ней пошел по задней лестнице, надеясь никого не встретить, но тут была давка» [470] . Комментируя этот эпизод, Г. А. Принцева заметила: «Вероятно, Пушкин имел в виду лестницу, примыкавшую к переходу из Зимнего дворца в Малый Эрмитаж вблизи алтарной части Большой церкви. Вход на нее был из дворика юго-восточного ризалита дворца. Ныне эта внутренняя лестница также существует» [471] .

Через шесть лет после совершеннолетия Александра Николаевича, в 1840 г., Николай I стал дедушкой. В браке Марии Николаевны с герцогом Максимилианом Лейхтенберским родилась внучка Александра (28.03.1840 – 31.07.1843), затем до 1852 г. у супругов родилось еще шестеро детей. Первым внуком Николая I стал также сын Марии Николаевны Николай Максимилианович (23.07.1843 – 25.12.1890/06.01.1891), который на полтора месяца «обогнал» своего тезку Николая Александровича. Рождение первого внука императора стало большой семейной радостью. Счастливый дед Николай Павлович был в восторге и прибыл в этот день с маневров из Копорья на дачу Марии Николаевны в Сергиевку для поздравлений. Позднее он бывал частым гостем и в Мариинском дворце, приезжая обычно к двум часам во время обеда своих внуков. «Редкий день проходил, чтобы он нас не навещал», – вспоминал впоследствии Николай Максимилианович [472] .

Первым ребенком и внуком в семье цесаревича Александра Николаевича и Марии Александровны стал великий князь Николай Александрович (08.09.1843, Царское Село, – 12.04.1865 г., Ницца). Он носил домашнее имя Никса и был еще более желанным. Великая княжна Ольга Николаевна в своих воспоминаниях «Сон юности» писала: «Осенью этого года вся семья собралась в Царском Селе. 8 сентября, в день Рождества Богородицы, у Мари родился сын Николай, будущий Наследник престола. Радость была неописуемой. Папа приказал своим трем сыновьям опуститься на колени перед колыбелью ребенка, чтобы поклясться ему, будущему Императору, в верности». И далее: «Крестины были в октябре, Папа и я были крестными отцом и матерью. Как своей "куме" Папа подарил мне, по русскому обычаю, прекрасную опаловую брошь» [473] .

Первый сын цесаревича Николай, по-домашнему Никса (своей несвоевременной кончиной от туберкулеза в 1865 году он открыл путь к престолу Александру III), родился, когда Николай I был в отъезде. Император вернулся из Москвы 4 октября. Великая княжна Ольга Николаевна записала: «Возвратясь из Москвы, Государь привел к колыбели новорожденного своего внука трех младших сыновей. "Присягайте, – сказал он им, – будущему своему государю, жизнь моя и наследника всегда на ниточке, и Бог знает, не скоро ли вы будете его подданными!"» [474]

10 октября 1843 г. состоялись крестины Никсы. На следующий день М. А. Корф записал: «Вчера были в Царском Селе торжественные крестины новорожденного великого князя… Впрочем, все происходило точно так же, как и при крещении прошлого года вел[икой] княжны, с разностию только в числе выстрелов. Крестил младенца тот же Музовский, и держала его та же самая княгиня Салтыкова (Салтыкова Екатерина Васильевна, княгиня, урожд. Долгорукова, статс-дама, жена кн. С. Н. Салтыкова. – А. В.), а обедню совершал новый наш митрополит Антоний, и прекрасно, величественно, не сбившись ни разу в двукратном поминовении царской фамилии, что с каждым новым ее приращением становится все труднее и труднее. Заметили только, что саккос на нем в сравнении с великолепным облачением прочего духовенства был бледноват и староват… Лучшие саккосы остались в Петербурге… А между тем тут был весь город и весь дипломатический корпус.

Восприемниками были: Государь с вел[икой] княжною Ольгою Николаевною (наличные), гроссгерцог Гессенский, вел[икая] княгиня Мария П[авловна] и королева Нидерландская Анна Щавловна] [Поддерживать] подушку и покрывало назначены были гр[аф] Эссен и гр[аф] Нессельрод, но у последнего на руке чирей, и поэтому он был замещен кн[язем] Чернышевым. Против церемониала была еще та перемена, что к причастию младенец поднесен был вместо Государя имп[ератри]цею. В продолжение всей церемонии на хорах молодой живописец Гау рисовал эскиз всей блестящей картины. В 4 часа был великолепный и истинно изящный обед на 500 с лишком кувертов в присутствии всей им[ператор]ской семьи» [475] .

Тот же барон М. А. Корф в дневниковой записи от 30 октября 1843 г. описал «торжественное поздравление цесаревны с совершением 6-ти недель после ее разрешения»: «Хотя весь царский двор еще в Царском Селе, однако она (цесаревна Мария Александровна, цесаревна. – А. В.) для этого приема приехала в П[етер]бург, и он происходил в Зимнем дворце, в комнатах наследника. Духовенство было приглашено к 12-ти часам, дипломатический корпус, Совет и Сенат, и все гвардии и армии [генералы], штаб– и обер-офицеры – к половине 1-го, а придворные и дамы – к 2-м часам. Прием, состоявший в baise-main, разумеется, безмолвном, продолжался далеко за 3 часа» [476] .

Одно из первых описаний праздника по случаю дня рождения великой княжны Марии Николаевны принадлежит Долли Фикельмон. Поскольку день ее рождения приходился на 6 августа, то празднику был свойствен летний колорит. В своем дневнике от 21 августа 1834 г. Долли Фикельмон записала: «Вечер, устроенный Пашковым 6-го августа, в день рождения Великой Княжны Мари, которой исполнилось 15 лет. Он состоялся в Елагине, а все здешнее общество с Островов, которое не присутствовало на придворном торжестве, собралось в павильоне усадьбы княгини Белосельской на Крестовском. Оттуда мы отправились на прогулку в нескольких лодках, чудесно освещенных китайскими фонариками. В одной из лодок, где находился маленький клавесин, поместилась поющая часть общества. Другая с духовыми инструментами следовала за ней. Мы поплыли к Елагинскому дворцу, чтобы пением и музыкой также поприветствовать именинницу, но слабые дамские голоса не долетали туда… По берегу Невы и на мостах собралась толпа народу; все это имело праздничный вид» [477] .

Более широко, чем дни рождения, в царской семье отмечалось тезоименитство (именины), поскольку имена совпадали по святцам. 30 августа (Благоверный князь Александр Невский) отмечалось тезоименитство сначала Александра I, потом и Александра Николаевича. Неслучайно во время знаменитого смотра русской армии как победительницы Наполеона близ Вертю в Шампани 29–30 августа 1815 г. в присутствии прусского короля и австрийского императора (оба были в русских мундирах) программа празднования была составлена таким образом, чтобы включить и тезоименитство Александра I. При Николае I (как и при Александре I) празднование Александрова дня проходило в Царском Селе, где был обед и бал; приглашалось не столь уж много людей. В Санкт-Петербурге в этом случае все ограничивалось торжественной литургией. Барон М. А. Корф записал 31 августа 1839 г. в дневнике: «Вчера, в Александров день, и именины наследника, была обыкновенная торжественная литургия в Невском монастыре, но на которой присутствовали только гвардейские офицеры по наряду и несколько дилетантов из числа сенаторов, камергеров и пр. Царская фамилия, двор и все приближенные праздновали этот день в Царском Селе, где был обед и бал у Императрицы» [478] .

Именины Николая 16 декабря (Никола Зимний) отмечались торжественной службой, балом и званым обедом вечером в Белом зале Зимнего дворца, где собиралось обыкновенно около тысячи человек. Маркиз Лондондерри особо отметил этот праздник, на котором он побывал в 1836 г.: «Шестого декабря по старому стилю – один из величайших праздников империи. В этот день отмечают день рождения императора (точнее, день ангела. – А. В.), и обычно проводится грандиозная утренняя церемония и бал в sale blanche (франц. белый зал) Зимнего дворца на двенадцать или пятнадцать сот человек» [479] . Приглашенные на церемонию российские подданные должны были являться по повесткам к 11 часам утра, иностранцы – к 12 часам. Дело в том, что представители дипломатического корпуса и вообще иноземцы поздравляли императора в Петровском зале после церемонии в церкви. В тот день с десяти минут второго часа до трех часов дня проходила также церемония целования руки императрицы Александры Федоровны. Леди Лондондерри на пришлось целовать руку императрице, так как Александра Федоровна просто обняла ее и поблагодарила за то, что она пришла в русском наряде. Обед, то есть вечерний стол, приготовленный в том году по рапорту метрдотеля Миллера, обошелся «по примеру прошлого года на 800 персон» в сумму 12 тысяч рублей. [480] Исключением был день 6 декабря 1838 г. (после пожара Зимнего дворца). В этот день ограничились балом в непострадавшем Эрмитаже на 500 человек [481] . Судя по всему, на ужин приглашались не все, кто присутствовал на официальной части. Очень скромно Николай I отметил свои именины 6 декабря 1843 г., накануне бракосочетания великой княжны Ольги Николаевны. Барон М. А. Корф на следующий день записал: «Празднование вчерашнего дня именин Государя взяло довольно [необыкновенный оборот. Уже с неделю известно было, что ни в этот день, ни в следующий [как это бывало прежде] бала не будет. Собственно потому, что предстоит еще столько празднеств по случаю ожидающих нас царственных свадеб. Но утренний выход назначен был по обыкновению, а вечером, как в этот день приходилась очередь итальянских спектаклей, приказано было дать в Большом театре любим[ого] имп[ератри]цею «Севильского цирюльника»… Но вдруг 5-го числа поздно вечером разнесли повестки, что «назначенный на 6-е число приезд ко двору по высочайшему повелению отменен… Вследствие того обедня была в маленькой церкви в присутствии только самых приближенных, и Государь присутствовал при ней в ближней комнате, частью сидя в сюртуке» [482] .

День ангела Александры Федоровны и Александры Николаевны отмечался 21 апреля (3 мая). В церкви Зимнего дворца служилась обедня.

В связи с именинами высочайшего шефа Александры Федоровны был торжественный развод, поздравления Их Величествам, а вечером на бал приглашались все кавалергардские офицеры [483] . В дневниковой записи от 21 апреля 1839 г. (3 мая по европейскому исчислению) барон М. А. Корф, как уже отмечалось, перепутав день именин с днем рождения), записал:

Будни и праздники императорского двора

А. Е. Мартынов. Вид на Зимний дворец и Адмиралтейство. Раскрашенная литография. Около 1820 г.

«Сегодня, в день рождения Императрицы был обыкновенный выход… Развод был на площади между дворцом и Адмиралтейством в первый еще раз после пожара, и Императрица смотрела, как бывало прежде, с балкона. Бал отложен до послезавтрашнего, и он будет не в Эрмитаже, как всегда в этот день, а в огромной Белой зале, и притом на весь мир» [484] .

Тезоименитство Олли (великой княжны Ольги Николаевны) приходилось на 11 июля. Великая княжна особо отметила в своем дневнике подарок брата Александра в 1837 году: «11 июля, в день моего Ангела, он находился в Туле, откуда прислал мне икону с изображением Богоматери. Я до сих пор ее храню» [485] . Празднества по случаю именин великой княжны Ольги Николаевны проходили или на Елагином острове, или в Петергофе, являясь тогда продолжением празднования дня рождения Александры Федоровны. Барон М. А. Корф со знанием дела записал 12 июля 1839 г.: «Вчера, 11-го июля, в день именин велик, княжны Ольги Николаевны… заключился ряд блестящих брачных празднеств обыкновенною петергофскою иллюминациею, которая без того бывает всегда 1-го июля в день рождения Императрицы» [486] . Позднее адъютант шведского принца Оскара Фридриха Венцель Гаффнер описал день ангела Ольги Николаевны сразу после ее бракосочетания в 1846 г. на Елагином острове: «Там мы совершили прогулку в экипаже по парку, где собралась огромная толпа народу – простой народ шел пешком. Знать ехала в богатых экипажах. Везде гремела музыка, на лужайках русские с песнями танцевали свои национальные танцы. Император собственноручно правил экипажем новобрачных. Императрица ехала в экипаже, запряженном a la Doumont… В шесть часов вечера император решил, чтобы в восемь часов в летнем театре сыграли какую-нибудь французскую пьесу… Ровно в восемь представление началось… Вечером мы вернулись во дворец, чтобы с крыши смотреть фейерверк» [487] . Именины Ольги продолжали отмечать и после ее отъезда в Германию. Фрейлина А. Ф. Тютчева записала в дневнике за 12 июля 1853 г. о жизни в Петергофе: «Вот, например, вчерашний день был очень суетлив: справлялись именины великой княгини Ольги Николаевны. С утра нас предупредили, что во дворце обедни не будет, но что нас приглашают присутствовать на молебне в церкви в Александрии… После молебна, на котором присутствовала вся императорская семья, отправились завтракать в коттедж. Были чудные цветы и очень хорошие фрукты. Кушали вкусно, но почти ничего не говорили, по крайней мере, ничего интересного. Александра Долгорукая и я пошли к цесаревне…» [488]

Цесаревна Мария Александровна отмечала день ангела одновременно с любимой дочерью Николая I, великой княгиней (ей был дан этот титул особо) Марией Николаевной. Та же фрейлина Тютчева записала: «22 июля (1854). Сегодня именины цесаревны. Вчера мы ездили на ферму (Фермерский дворец. – А. В.) принести ей свои поздравления, так как при дворе принято поздравлять накануне самого дня… Подарки: икона кисти Неффа… Маленькие великие князья поднесли своей матери виды фермы, нарисованные ими самими, а хорошенький Владимир, который еще не умеет рисовать, принес ей корзину яиц, снесенных собственными его курами. Царская семья собралась в Сергиевке к чаю у великой княгини Марии Николаевны, которая тоже именинница. Вечер был чудесный, и дворец в Сергиевке со своими террасами, украшенными экзотическими растениями, статуями, вазами самого изящного вкуса, имел совершенно волшебный вид. […] Сегодня утром опять имели место поздравления, затем обедня в маленькой готической церкви. Туда пришел государь». «Вечером, – продолжила свою хронику Тютчева, – царская семья собралась к чаю в собственном маленьком дворце в стиле рококо, драгоценной безделушке роскоши и изящества» [489] .

Последняя фраза требует комментариев. «Собственный маленький дворец» – это так называемая «Собственная дача» (в 3 километрах к западу от Нижнего парка), которая в конце царствования Николая I стала одним из мест пребывания царской семьи, прежде всего наследника великого князя Александра Николаевича. Она приобрела популярность при Елизавете Петровне, когда и стала называться «Собственная Ея Императорского Величества приморская дача», а затем просто – «Собственная дача». Летом 1797 г., при Павле I, каменный дворец был заново отделан и император подарил его своей супруге императрице Марии Федоровне. Николай I обратил внимание на дачу в начале 1839 г. В 1843 г. он предоставил наследнику, цесаревичу Александру Николаевичу право ею пользоваться. Фасады обновленного дворца (в 1846 г.) были выдержаны в стиле Людовика XV. В состав комнат парадного второго этажа (отделка интерьеров продолжалась до 1850 г.) входили: библиотека, кабинет Марии Александровны, гостиная (запечатлена на акварели Э. Гау), спальня (акварель Л. Премацци), ванная и камер-юнгферская. На третьем этаже были устроены гардеробная, комната камеристки и сервизная. Парадные комнаты имели великолепную отделку, выполненную в разных стилях. Так, гостиная выглядела в стиле рококо. Ее украшали портреты Павла I и его семьи кисти Т. А. Неффа. Спальня с большой кроватью под балдахином являлась уменьшенной копией парадных спален XVIII в. и походила на спальню французского короля в Версале [490] . Среди предметов мебели была витрина с туалетными вещами, по преданию, принадлежавшими Елизавете Петровне. К 1850 г. основные работы были завершены. 20 июля 1850 г. в присутствии императорской семьи произошло торжественное освящение обновленного дворца. Великокняжеская чета впервые провела в реконструированной «Собственной даче» значительную часть лета [491] . Дворец понравился членам императорской семьи, и неслучайно он был запечатлен на акварелях Василия Семеновича Садовникова (1850 г.), позднее – Эдуарда Гау и Луиджи Премацци. Именно здесь весной 1841 г. цесаревич Александр Николаевич и Мари (Мария Александровна) провели свой медовый месяц. Вот что скрывается за краткой записью А. Ф. Тютчевой от 22 июля 1854 г.

Мемуарист А. А. Пеликан также отметил празднование именин Марии Александровны: «…Гуляния в Петергофе и на Елагином острове устраивались 22 июля, в день именин сперва цесаревны, а потом императрицы Марии Александровны. Были они знамениты сжигавшимися на них фейерверками. Ничего подобного по грандиозности уже не бывает. Фейерверки эти пускались от двора и стоили несколько тысяч каждый. Фейерверк в день Елагинского гуляния пускался в том месте, где потом были построены т. н. пять домиков. Это то место Крестовского острова, у которого Крестовка впадает в Среднюю Невку» [492] .

Тезоименитство Марии Николаевны, приходившееся на тот же день, после замужества происходило обычно в Сергиевке. Барон М. А. Корф записал в дневнике 22 июля 1839 г.: «Сегодня именины великой княг. Марии Николаевны. Для народа и собственно для публики нет ничего, но Аничковская компания, сколько есть ее налицо теперь летом, звана на бал в Знаменское, приморскую дачу, принадлежавшую прежде Мятлевой, но теперь купленную в придворное ведомство, как и все вообще пространство между Стельною и Петергофом» [493] .

Именины великого князя Михаила Павловича отмечались 8 ноября, в день Архангела и Архистратига Св. Михаила. В этот день проходили парад вновь сформированного после 14 декабря 1825 г. его подшефного лейб-гвардии Московского полка, а также бал в Зимнем дворце. Так же, как и свой день рождения, он старался его манкировать. Барон М. А. Корф пишет 8 ноября 1838 г.: «Сегодня его именины; но сам он не принимал никого; принимала вел. княгиня, но и туда, за множеством дел, я не поспел, пользуясь тем, что в толпе, без сомнения, и не заметили моего отсутствия. Обед был у вел. князя только для военных по случаю праздника Московского полка» [494] . Но иногда ему приходилось делать уступки, и 8 ноября 1843 г. он из Павловска, Николай I из Царского Села приехали в столицу, чтобы присутствовать на церковном параде в Михайловском манеже. После парада все уехали в Царское Село к фамильному столу.

На пути к браку: сговор, помолвка, обручение, венчание

В XIX в. уже не было столь стремительных и скоропалительных свадеб, как это было характерно для эпохи Екатерины II, когда они иногда следовали сразу после смотрин. Достаточно вспомнить о неудачных в раннем возрасте браках Александра Павловича и Константина Павловича… Иначе было с Николаем.

Многие немецкие принцессы, ставшие женами императоров или великих князей, приняли отчество Федоровна – в честь иконы Федоровской Божией матери, считавшейся покровительницей дома Романовых. Характерно и то, что невесты до принятия православия были протестантками, так как католички не меняли вероисповедания. Кроме того, лоскутное одеяло старой Германии, состоявшей из десятков небольших и просто малых государственных образований (но владельческих домов), давало возможность выбора. Германия поставляла невест для всей Европы.

Урожденная принцесса Фредерика Луиза Шарлотта Вильгельмина Прусская (1.07.1798 – 20.10.1860), дочь прусского короля Фридриха Вильгельма III и Луизы Августы Вильгельмины, урожденной принцессы Мекленбург-Стрелицкой, была миропомазана 24 июня 1817 г., вступив в брак с великим князем Николаем Павловичем в день своего рождения 1 июля 1817 г. Этот брак отвечал союзным интересам России и Пруссии, но был заключен по взаимному чувству.

Александра Федоровна сохранила воспоминания об этом дне: «Меня одели наполовину в моей комнате, а остальная часть туалета совершалась в Брильянтовой зале, прилегавшей в то время к спальне вдовствующей императрицы… Посреди всех этих уборов я приколола к поясу белую розу. Я почувствовала себя очень счастливой, когда руки наши, наконец, соединились; с полным доверием отдавала я свою жизнь в руки моего Николая, и он никогда не обманул этой надежды! Остальную часть дня поглотил обычный церемониал, этикет и обед. Во время бала, происходившего в Георгиевском зале, я получила письма из Берлина, от отца и от родных.

Мы спустились по парадной лестнице, сели в золотую карету с вдовствующей Государыней; конвой кавалергардов сопровождал нас до Аничкового дворца. Я первый раз увидела этот прекрасный дворец! У лестницы император Александр и императрица Елизавета встретили нас хлебом-солью… Визиты императрицам, великому князю Константину (К. П.) и тетушке принцессе Вюртембергской. Свадебные празднества, различные балы, baise mains – все это прошло для меня словно сон, от которого я пробудилась лишь в Павловске, бесконечно счастливая тем, что очутилась, наконец, в деревне!» [495] «Белая Роза», или «Лалла-Рук» (поэтические аллегории Александры Федоровны), считала свой брак счастливым.

Первой в императорской семье Николая I вышла замуж старшая и любимая дочь Николая Павловича Мария Николаевна. Отцу очень хотелось, чтобы дочь осталась в России. Ее выбор пал на далеко не ординарную личность, к тому же со сложной династической историей. Это был герцог Максимилиан Евгений Иосиф Август-Наполеон Лейхтенбергский, граф Эйхштедтский (1817–1852), сын Евгения Богарне (1781–1824), пасынка Наполеона, и дочери баварского короля Максимилиана Людвига принцессы Августы. Его отец, вице-король Италии, был одним из военачальников Наполеона во время похода в Россию в 1812 г. Он рано лишился отца и воспитывался просвещенной матерью. В Баварском доме он был младшим родственником.

Но желание дочери, познакомившейся с ним на маневрах в Вознесенске Херсонской губернии в 1837 г., было для Николая I более важным, чем слухи в обществе Великой княжне Ольге Николаевне запомнилась эта встреча на маневрах. Она с восторгом, хотя и с долей ревности и критики, писала о своей сестре: «Мэри участвовала в поездке. Она наслаждалась тем, что вызывала восхищение как у молодых, так и у старых. Ее красота была совершенно особого рода, она соединяла в себе две вещи: строгость классического лица и необычайную мимику; лоб, нос и рот были симметричны, плечи и грудь прекрасно развиты, талия так тонка, что ее мог овить обруч ее греческой прически. Понятие о красоте было для нее врожденным, она сейчас же понимала все прекрасное. Она ярко переживала все, ею виденное, и была чужда всякому предубеждению. Очень скорая в своих решениях и очень целеустремленная, она добивалась своего какой угодно ценой и рассыпала при этом такой фейерверк взглядов, улыбок и слов, что я просто терялась и даже утомлялась, только глядя на нее» [496] . Умная и красивая Мэри сразу же понравилась герцогу Лейхтенбергскому.

В октябре 1838 г. Максимилиан вновь приехал в Петербург и произвел при дворе благоприятное впечатление, хотя это была не самая блестящая партия для любимой дочери императора. Его статус был невысок. Ольга Николаевна писала: «Вдовствующая королева Баварская Каролина считала его низшим по рангу. Так, например, он сидел на табуретке, в то время как все остальные сидели на креслах, и должен был есть с серебра, тогда как другие ели с золота… Папа же он понравился» [497] .

Это утверждение противоречит существующему мнению, что Николай I «считал этот брак мезальянсом и терпеть не мог мужа дочери» [498] . О внимательном и безукоризненном поведении Николая по отношению к будущему зятю свидетельствует и его переписка с Александром Николаевичем. В письме к сыну от 17 (29) июля 1838 г. он сообщает об Александре Федоровне, которая прибыла в Мюнхен, где «нашла нашего Лейхтенбергского тем же милым скромным малым, каким мы его уже видели, но еще похорошевшим» [499] . Когда Николай Павлович сам увидел герцога в Крейте, то еще раз подтвердил это впечатление: «Наш знакомый милый герцог Лейхтенбергский остался тот же любезный малый, ловкий, скромный, каким мы его прежде знавали» [500] . В письме из Мюнхена от 23 сентября (5 октября) он уже размышляет, где в дальнейшем будет жить Максимилиан, «если все это состоится, то наша добрая Мери легко согласится с ним ехать за границу; впрочем, как Богу будет угодно…» [501] .

Для жениха Мэри Николаем Павловичем был заказан ее портрет, законченный Т. А. Неффом в ноябре того же года. В более ранних октябрьских письмах Николай Павлович информирует о поездке Максимилиана Лейхтенбергского в Санкт-Петербург, а в письме от 17 (29) октября 1838 г. сообщает: «Сегодняшний день мне был приятен с утра, ибо вечером имели мы удовольствие обнять нашего милого Макса» [502] . В последующих письмах – постоянные упоминания о совместных поездках с Максом из Царского Села. Особенно доволен Николай Павлович, что Макс решил остаться в России: «Слава Богу, все известия в пользу нашего дела; все люди Мери радуются этому выбору и что она не покидает Россию; словом, родство (баварские родственники. – А. В.) его как будто исчезло! При том и наружность его всем, кто его видели, очень нравится, и он себя ведет скромно, мило и учтиво» [503] . Аналогично писали о Максимилиане и другие современники. Чуть позже полковник Фридрих Гагерн из свиты принца Оранского Александра (племянника Николая I), посетивший Россию в 1839 г., сразу после свадьбы, так написал о супруге Марии Николаевны: «Герцог Лейхтенбергский – красивый молодой человек; хвалят также и его характер» [504] .

В октябре 1838 г. уже «все в Петербурге», как отметил в своем дневнике 13 октября барон М. А. Корф, говорили о браке Марии Николаевны как о решенном деле: «Великая княжна так горячо привязана к своим родителям, что давно уже объявила неизменное намерение не оставлять во всю жизнь России. Соответственно тому и искали жениха, которому отношения его и собственное желание позволили бы переселиться к нам, и нашли его в принце Максе… Наружность его прекрасна, а все, кто с ним ближе познакомился, хвалят его отличное воспитание, нрав и манеры. Его ждут к нам на днях, но будущее назначение его в России еще неизвестно. Он будет жить в доме бывшем Юсупова, на Фонтанке, у Обухова моста, где жил прежде покойный герцог Александр Вюртембергский (брат императрицы Марии Федоровны, главноуправляющий ведомством путей сообщения, скончавшийся в 1833 г. – А. В.), а теперь помещается главноуправляющий путями сообщения гр. Толь» [505] .

Еще через девять дней, 24 октября, барон М. А. Корф записал в дневнике: «Вчера, 23 октября, был anniversaire (франц. годовщина. – А. В.) обручения Государя с Государынею, и вчера же совершенно неожиданно отпраздновали в Царском Селе помолвку герцога Макса с великой княжною при обыкновенных тамошних воскресных гостях… Государь, объявив об этом присутствующим, приказал подходить к baise-main (франц. целование руки. – А. В.), который тут же и совершился. За обедом пили здоровье новобрачных. Назначения Максимилиана на должность еще не было, и он был по-прежнему в баварском мундире» [506] .

Естественно, как заботливый отец, Николай Павлович оговорил все необходимые условия брака. В письме от 23 октября (4 ноября) из Царского Села он подробно пишет наследнику Александру о брачном сговоре Макса и Мэри: «Сегодня, 23 года после нашего сговора с Мама, последовал, милый Мурфыч, сговор нашей доброй Мери с герцогом Лейхтенбергским! <…> Наши молодые так друг с другом поладили и дело столь уже всем известно, что мы с Мама нашли, что нет более причины далее откладывать объявления, и сегодняшний день нам показался особо для сего приличным и, с помощию Божией, обещающим, по нашему примеру, тоже щастие нашим молодым. Итак, после обедни и развода, при М. П. (Михаиле Павловиче. – А. В.) мы их привели обоих и, спросив у него, точно ли он намерен исполнить все условия, которые одни дают ему право на руку Мери, и чувствует ли он к ней то расположение, с которым можно обязаться перед Богом блюсти щастие жены, и получив от него утвердительный ответ и от Мери обещание, что она посвятит себя на щастие его, как прилично доброй жене, и детей, ежели Бог им присудит иметь, воспитывать будут добрыми, верными русскими, мы с Мама благословили их; причем я объявил ему, что я жду от него, что он отныне почитает себя членом нашего семейства (выделено в тексте. – А. В.), и потому русским душой и телом, так как мне, так и тебе служить будет как верный подданный, сын или брат. Он со слезами дал мне этот обет, который на днях подпишет формальным актом» [507] .

Впрочем, в постоянстве чувств сестры великая княжна Ольга Николаевна сомневалась: «В браке она видела освобождение от девичества, а не ответственность и обязанности, которые она принимала на себя…» [508] А. Ф. Тютчева в своих воспоминаниях, напротив, была склонна обвинять в легкомысленности герцога Максимилиана Лейхтенбергского. С сочувствием она писала о Марии Николаевне: «К несчастью, она была выдана замуж в возрасте 17 лет (20 лет. – А. В.) за принца Лейхтенбергского, сына Евгения Богарне, красивого малого, кутилу и игрока, который, чтобы пользоваться большей свободой в собственном разврате, постарался деморализовать свою молодую жену…» [509]

Как бы там ни было в дальнейшем, свадебный сговор состоялся. Герцог Максимилиан согласился на условия Николая Павловича: служить в русской армии, крестить и воспитывать детей в православной вере. Одновременно статус герцога был повышен. Он сам и его будущие дети становились членами императорской фамилии. Мария Николаевна получала титул не герцогини, а более высокий – великой княгини. Позднее это было закреплено специальным актом, и Николай I настаивал именно на таком обращении к замужней Марии Николаевне. Хорошо известна его гневная реакция на свадебном балу, когда еще не все были извещены о таком титуловании Марии Николаевны. Тогда император разговаривал с австрийским посланником, но его прервал новый камергер Марии Николаевны, сказавший графу Фикельмону, «что герцогиня Лейхтенбергская просит господина посла оказать ей честь танцевать с нею первый полонез. Император вышел из себя. Назвав камергера дураком", он довел до сведения слушавших, что его дочь – прежде всего Ее Императорское Высочество Великая Княгиня и лишь потом герцогиня Лейхтенбергская и это она делает честь человеку, приглашая его к танцу. Юноша был уволен, а обер-камергер получил выговор, что такого дурака, прерывающего государя, представил в камергеры» [510] . Марии Николаевне было предписано ежегодно выделять из департамента уделов на содержание 700 ООО руб. и предоставить единовременно капитал в два миллиона рублей в четырехпроцентных ценных бумагах, мужу Максимилиану полагалось помимо жалованья 100 ООО руб.

Но это будет потом. А пока при дворе готовились к церемонии обручения, предшествующей бракосочетанию. Общественное мнение уже было подготовлено. Николай Павлович даже вместе с Максимилианом посетил Москву, так как многие москвичи не верили, что царским зятем станет сын Евгения Богарне, полководца Наполеона. Николай Павлович сделал все, чтобы на герцога Максимилиана Лейхтенбергского смотрели как на его пятого сына. В письме к цесаревичу Александру от 3 (15) декабря 1838 г. он писал: «Итак, завтра, ежели Бог благословит, наша Мери перед церковью будет обрученная невеста доброго Макса. К этой мысли здесь все так привыкли, что никого она уже не царапает, и даже большая часть радуется нашему общему щастию и гордится тем, что Мери остается дома» [511] . Так к «доброй Мери» прибавился «добрый Макс». В письме на следующий день, 4 (16) декабря, Николай Павлович добавляет: «Наша Мери обручена Максу, и все благополучно и прекрасно сошло с рук» [512] . Это был «третий пропой» невесты перед бракосочетанием, после сговора («первый пропой») и помолвки («второй пропой»). Порядок обручения, состоявшегося в восстановленной части Зимнего дворца, был регламентирован специальным документом – «Высочайше утвержденным церемониалом обручения Ея Императорского Высочества Государыни Великой Княжны Марии Николаевны с Его Светлостью герцогом Максимилианом Лейхтенбергским» [513] . Он был приложен Николаем Павловичем в письме к сыну от 8 (20) декабря.

Барон М. А. Корф записал 5 декабря 1838 г.: «Вчера было торжественное обручение герцога Лейхтенбергского с вел. кн. Марией Николаевною в Эрмитажной церкви. По тесноте этой крошечной временной церкви, в нее введены были для церемонии только члены Государственного совета и дипломатический корпус. Двор, предшествовавший царской фамилии, провели только через церковь в другую залу, а прочих никого в церковь не впустили. Церемония была столько же великолепная, сколько трогательная. Обручение совершал ветхий… петербургский митрополит Серафим, а в молебне благодарственном участвовали четыре митрополита, два архиерея и придворное духовенство – все в богатейших ризах. Герцог был в нашем генеральском мундире с Андреевской лентою; Государь в казацком жупане; малютки Константин и Николай в мундирах: первый – морском, а последний – уланском, – совершенные куколки; младший – Михаил в русской рубашке. Государь сам поставил новообрученных на устроенное посреди церкви возвышение, а императрица разменяла кольца. После обручения начались целования между членами императорского дома, при которых трудно было удержаться от слез. Особенно умилительно было целование обеих сестер, Марии и Ольги Николаевн, которые не могли одна от другой оторваться. После церемонии был у великой княжны общий baise-main (франц. целование руки. – А. В.), при котором герцог находился возле нее и принимал поклоны. В то же время прочтен был в Сенате манифест. Вечером вся царская фамилия была в театре и не в обыкновенной своей ложе, а в парадной, где публика приняла ее восторженными рукоплесканиями, криком "ура" и национальным гимном… Город был иллюминирован и против обыкновения местами очень недурно» [514] .

5 декабря 1838 г. торжества в Санкт-Петербурге продолжались. В театре Николай Павлович представил новообрученного жениха Марии Николаевны большому свету. В воспоминания Ольги Николаевны об этом событии вкрались неточности, вполне объяснимые. Она назвала обручение «помолвкой» и отнесла ее на день 6 декабря, день тезоименитства отца (Никола Зимний). А вот наряд сестры в этот торжественный день ей запомнился хорошо. «Мэри в русском парадном платье, – вспоминала великая княжна Ольга Николаевна, – была очень хороша: белый тюль, затканный серебром и осыпанный розами, обволакивал ее. Мама сама придумала ее наряд. Он был так прекрасен, что с тех пор стало традицией надевать его во всех парадных случаях» [515] . В день обручения Макс был награжден всеми русскими орденами, кроме орденов Св. Георгия и Св. Владимира, полагавшихся за особые заслуги. Он получил чин генерал-майора и шефа гусарского полка в Киеве. После обручения он уехал на полгода, чтобы привести в порядок свои имения в Баварии и Италии.

Тем временем в Санкт-Петербурге готовили приданое августейшей невесты. По обычаю накануне бракосочетания оно было представлено публике. Ольга Николаевна вспоминала: «Приданое Мэри было выставлено в трех залах Зимнего дворца: целые батареи фарфора, стекла, серебра, столовое белье, словом, все, что нужно для стола, в одном зале; в другом – серебряные и золотые принадлежности туалета, белье, шубы, кружева, платья, и в третьем зале – русские костюмы в количестве двадцати… со всеми прилагающимися к ним драгоценностями, которые были выставлены в стеклянных шкафах: ожерелья из сапфиров и изумрудов, драгоценности из бирюзы и рубинов. От Макса она получила шесть рядов самого отборного жемчуга. Кроме этого приданого, Мэри получила от Папа дворец (который был освящен только в 1844 г. – А. В.) и прелестную усадьбу Сергиевское, лежащую по Петергофскому шоссе и купленную у Нарышкиных» [516] .

2 июля 1839 г. в парадной церкви вновь отстроенного после пожара Зимнего дворца состоялось венчание. Данная церемония запечатлена на рисунке того времени [517] . Это была беспримерная по роскоши свадьба, так как Николай Павлович задолго до свадебного бала выразил надежду, что дамы не поскупятся на новые наряды; они, действительно, как по богатству, так и по элегантности превзошли ожидания. Правда, по мнению Ольги Николаевны, «в пурпурной императорской мантии Мэри выглядела невыгодно: она совершенно скрывала тонкую фигуру, и корона великой княжны тяжело лежала на ее лбу и не шла к ее тонкому личику» [518] . Торжества длились две недели.

С гостями также вышла накладка. Одних не хотел видеть Николай Павлович, другие не стремились в Санкт-Петербург сами. Эрцгерцога Стефана не было на свадьбе, так как воспрепятствовала его мачеха. Как отмечала Ольга Николаевна, приехал только принц Альбрехт (Альбрехт-Фридрих-Рудольф, эрцгерцог Австрийский) [519] . С Пруссией произошла даже небольшая размолвка, только майор Браухич был послан для принесения поздравлений. Одна лишь Швеция отправила посла для пожелания счастья новобрачным. Впрочем, супруга шведского короля Оскара I, старшая сестра Максимилиана, была бы не прочь приехать на свадьбу брата, но на это не согласился сам Николай. В письме к Александру он так объяснил свою позицию: «Надо, чтоб Макс был здесь один в эту минуту и предстал бы пред русскими русским! Потом мы рады будем видеть здесь и Жозефину, и мать, и Теолинду; но прежде наш Макс обрусей, и искренно!» [520]

3 июля 1839 г. М. А. Корф записал в своем дневнике: «Вчера отпраздновали мы свадьбу нашей великой княжны, которая предполагалась было в день рождения Государыни, 1-го июля, но отложена до следующего дня, потому что 1-е июля случилось нынче в субботу. Все происходило по церемониалу, и потому замечу здесь только то, чего в нем нет. Венцы держали: над невестою наследник. А над женихом – старик гр. Пален (посол в Париже) [521] , о котором мы все искренно жалели, потому что жених высокого роста, а церемония продолжалась очень долго. Обряд совершал духовник государев Музовский, а брак по католическому обряду (во внутренних комнатах) новый митрополит Павловский (с 1839 г. архиепископ Полоцкий, глава католической церкви в России. – Л. В.), но при последнем присутствовали только члены царской фамилии и баварский посланник (дипломаты). Невеста была восхитительна: в церковь она вошла с заплаканными глазами, но после бала водворилась не ее лице улыбка счастья, которая ее более уже и не оставляла. Обед был (для трех классов) вслед за церемониею в Мраморной (большой аванзале) зале, пышной, великолепной, с чудесною вокальною музыкою, в которой отличались все наши первые сценические знаменитости, и пел также актер Венского театра Поджи, теперь только что приехавший огромный тенор. В ту минуту, как отворились двери в столовую залу для царской фамилии, поднялась страшная вьюга, загремела гроза и пошел проливной дождь. Старики говорили, что это счастливое предзнаменование и что "молодым богато жить". Но огромные массы народа, окружавшие Зимний дворец, орошаемые целым водопадом дождя, вероятно, не разделяли нашей радости и обошлись бы без этого "предзнаменования". Во весь обед раскаты грома сливались с искусственным громом пушек, следовавших с крепости за нашими тостами. Но к концу обеда погода опять прояснела и восстановились прежние 20° в тени. За обедом мы много смеялись над французским "menu", напечатанным с виньетками и всевозможною роскошью, но с таким кухонным правописанием, какого не найдешь и в трактирах, хотя, вероятно, он прошел или должен был пройти не одну корректуру. К балу, отложенному от 6-ти до 7-ми и состоявшему из одних польских, я не остался, спеша отдохнуть к своим на дачу. Милостей ожидали к этому дню множество, но получили разные награды только очень небольшое число приближенных к молодым. Между прочим, пожалована статс-дамою воспитательница великой княгини Баранова, что заставило очень многих из наших знатных барынь повесить носики. Всех статс-дам (придворные дамы; статс-дамы) у нас есть 20, а тут, вероятно, в первый раз со дня сотворения этого почетного звания носят его вдруг мать и дочь : госпожа Адлерберг, начальница Смольного монастыря, и теперь дочь ее Баранова. Они – обе вдовы: муж первой был, кажется, бригадир или генерал-майор , а муж последней – начальник рижского таможенного округа (NB: нет: полковник. Ее самую Павел произвел в генеральши)» [522] .

Среди представителей дипломатического корпуса, который только «балюстрада» отделяла «от ограды, окружавшей алтарь», находился и заезжий путешественник писатель маркиз де Кюстин, любезно приглашенный Николаем I. «Картина, представшая моему взору, – передавал свои впечатления француз, – не уступает самым фантастическим описаниям "Тысячи и одной ночи"; при виде ее вспоминаешь поэму о Лалла Рук или сказку о волшебной лампе Алладина – ту восточную поэзию, где ощущения берут верх над чувствами и мыслью» [523] . Непроизвольно он воспроизвел поэтический псевдоним Александры Федоровны «Лалла Рук».

К свадьбе Николай подарил дочери огромную малахитовую вазу, а Максу – дорогую саблю с пожеланием носить ее на память о тесте, но по возможности не употреблять для других целей. Частью свадебного подарка стало купленное у Нарышкиных имение Сергиевское (Сергиевка) возле Петергофа, где Макс и Мэри провели медовый месяц [524] . В день свадьбы государь объявил также, что постоянной резиденцией для молодой четы станет дворец на Исаакиевской площади. Но Мариинский дворец еще возводился, а отделка интерьеров Зимнего дворца после пожара не была закончена. Поэтому для временного проживания молодоженам предоставлялось здание при Пажеском корпусе на Садовой улице. Оно располагалось рядом с Аничковым дворцом, где проживала тогда императорская семья, здесь же была Мальтийская католическая капелла постройки архитектора Джакомо Кваренги. Эта чуткость и забота тронули Максимилиана. На гравюре неизвестного художника, созданной в год бракосочетания, молодожены, изображенные, вероятно, в ложе театра, веселы и непринужденны [525] .

На другой день после свадьбы министр финансов Е. Ф. Канкрин привез новобрачным от императора миллион рублей. «После свадебных торжеств, – пишет Ольга Николаевна, – мы возвратились в покой нашего Петергофского дворца. Но для Родителей отсутствие Мэри было очень чувствительным. Меня невозможно было сравнить с ней, и заменить ее я никак не могла, наши натуры были полными противоположностями. И Адини была иной, чем я, но все-таки мы прекрасно ладили друг с другом… Дисциплина, своими совершенно определенными правилами державшая нас в границах, может, и могла у характера посредственного отнять всякую инициативу, но какой замечательной поддержкой была она нам!» И далее Ольга Николаевна продолжала: «Через шесть недель после свадьбы Мэри было торжественно объявлено, что она готовится стать матерью. Только Мама была сконфужена: она сама всегда старалась скрыть свое положение до пятого месяца».

Второй блестящей свадьбой стала венчание великого князя цесаревича Александра Николаевича, чему предшествовали его далеко не простые душевные переживания и отказ от своей первой возлюбленной Ольги Калиновской ради государственной и династической необходимости.

Ольга Николаевна писала, рассказывая о поездке брата в Европу в 1838 г.: «Саша уезжал с тяжелым сердцем. Он был влюблен в Олыу Калиновскую» [526] . Ольга Осиповна Калиновская (1816–1899) – фрейлина великой княжны Марии Николаевны, родившаяся в аристократической польской семье: отец – кавалерийский генерал, а мать – из рода Потоцких.

«Была ли она достойна такой большой любви? – задавала вопрос, вспоминая о взаимоотношениях брата с Ольгой Калиновской, великая княжна Ольга Николаевна. – В нашем кругу молодежи она никогда не играла роли и ничем не выделялась. У нее были большие темные глаза, но без особого выражения; в ней была несомненная прелесть, но кошачьего характера, свойственная полькам, которая особенно действует на мужчин. В общем, она не была ни умна, ни сентиментальна, ни остроумна и не имела никаких интересов. Поведение ее было безукоризненно, и ее отношения со всеми прекрасны, но дружна она не была ни с кем» [527] . О выразительных глазах возлюбленной Александра писала и другая современница, фрейлина графиня А. А. Толстая: «Первый огонь в нем зажгли прекрасные глазки Ольги Калиновской, фрейлины его сестры Великой княжны Марии Николаевны. Эта юная особа, полька по происхождению, воспитывалась в одном из институтов Петербурга. Не обладая красотой, она, как говорят, была вкрадчива и проворна и не замедлила вскружить голову будущего Императора… Император Николай не давал ни малейшего хода его ребячеству и охранял сына любовью отца и авторитетом монарха» [528] .

У Николая Павловича и Александры Федоровны была веская причина для беспокойства. Они, конечно же, помнили о возлюбленной Александра I Марии Антоновне Нарышкиной (урожденной Четвертинской), тоже польке. Помнили ее сестру Жаннету Антоновну Четвертинскую, на которой в 1803 г., к неудовольствию Александра I, хотел жениться великий князь Константин Павлович, в итоге вступивший в брак опять же с полькой, дочерью графа Антона Грудзинского Жаннетой (иначе Жанной или Иоанной), будущей княгиней Лович. Именно об этих политических государственных причинах писал начальник штаба корпуса жандармов, управляющий с 1839 г. III Отделением Собственной Его Императорского Величества Канцелярии Л. В. Дубельт: «…Наш наследник мечтал об Ольге Калиновской, это было страшно! Кроме того, что такому молодцу, сыну такого Царя, такому доброму, славному человеку такая жена не по плечу, кроме того, она полька, недальнего ума, сродни всем польским фамилиям, искони враждебным России, это могло бы задавить нас» [529] . По свидетельству П. И. Бартенева, записавшего разговор с великим князем Константином Николаевичем в 1870-х гг., Александр Николаевич даже написал письмо Ольге Калиновской. В нем он ссылался на пример дяди Константина Павловича, но посланный с этим письмом Иван Матвеевич Толстой показал его императору [530] .

Опасения были небеспочвенны. Когда Александр Николаевич вернулся после помолвки в Дармштадте, прошлые чувства вспыхнули снова. Поскольку роман зашел слишком далеко, Николаю Павловичу пришлось вмешаться. «.. Он поговорил с нею и сказал ей в простых словах, – пишет Ольга Николаевна, – что не только два сердца, но будущность целого государства поставлена на карту» [531] . «…Решили, – замечает Ольга Николаевна, – что Ольга должна покинуть двор» [532] . Калиновской пришлось смириться, «польские родственники приняли ее», замечает мемуаристка. Александр, находившийся тогда в Могилеве, узнав об этом, «тяжело захворал» [533] . В Петербурге Ольга Калиновская жила на Литейном проспекте в доме своей сестры Северины, которая была замужем за генералом Николаем Федоровичем Плаутиным. Вероятно, поэтому современники иногда ошибочно называли ее супругой Н. Ф. Плаутина. На самом деле Калиновская в 1840 г. была выдана замуж за бывшего супруга ее покойной сестры, богатейшего польского магната Иеренея Клеофаста Огинского (Огиньского; 1808–1863). Он был сыном композитора, автора знаменитого полонеза, М. К. Огинского. Старший сын Огинских будет утверждать потом, что он сын Александра II [534] .

Во время поездки по европейским дворам Александру долго не могла приглянуться ни одна из свободных принцесс. Когда Александру намекнули, что есть еще принцесса в Дармштадте, которую забыли посмотреть, он изначально также был настроен, как отметила его сестра Ольга Николаевна, скептически: «Нет, благодарю, – ответил Саша, – с меня довольно, все они скучные и безвкусные» [535] . Вечером он прибыл в Дармштадт: «Старый герцог принял его, окруженный сыновьями и невестками. В кортеже совершенно безучастно следовала и девушка с длинными, детскими локонами. Отец взял ее за руку, чтобы познакомить с Сашей. Она как раз ела вишни, и в тот момент, как Саша обратился к ней, ей пришлось сначала выплюнуть косточку в руку, чтобы ответить ему. Настолько мало она рассчитывала на то, что будет замечена. Это была наша дорогая Мари, которая потом станет супругой Саши» [536] .

В письме к отцу от 13 (25) марта Александр пишет из Дармштадта: «Здесь, в Дармштадте, я видел и познакомился с дочерью гроссгерцога принцессою Мариею, она мне чрезвычайно понравилась с первого взгляда, ей будет 27 июля / 8 августа нынешнего лета (т. е. в самый день рождения нашего Низи) 15 лет , и она еще не конфирмована ; для своих лет она велика ростом, лицо весьма приятное, даже очень хороша, она стройна, ловка и мила, словом сказать, из всех молодых принцесс я лучшей не видел (курсивом выделено в тексте. – А. В.). При том говорят, она доброго характера, умна и хорошо воспитана, что и заметно в разговоре с нею. Она еще молода, но если ты, милый бесценный Папа, согласишься на мои искренние желания, то два года можно еще подождать, а там, с благословением Всевышнего, совершить бракосочетание» [537] .

Николай Павлович согласился сразу же, несмотря на донесения А. Ф. Орлова о слухах, связанных с происхождением невесты. «Неужели он (Александр Николаевич. – А. В.) в самом деле станет ее женихом, – задавала вопрос в своих воспоминаниях Ольга Николаевна, – и не было ли это похоже на то, что выбор Наследника русского престола пал на Сандрильону? (Золушку. – А. В.)» [538] .

Формально она считалась младшей дочерью Людвига IV, но биограф Александра II Л. Ляшенко пишет: «Задолго до рождения Марии ее родители фактически разошлись, жили порознь и имели любовные связи на стороне. Поэтому настоящим отцом принцессы молва называла не герцога Людвига, а его шталмейстера, красавца барона де Граней. Эти слухи, дошедшие до Петербурга, чрезвычайно взволновали императрицу Александру Федоровну, которая яростно воспротивилась браку своего первенца с "незаконнорожденной" дармштадтской. Император Николай I, слава Богу, оказался гораздо хладнокровнее и мудрее супруги… Прочитав отчеты Жуковского и Кавелина о событиях в Дармштадте и ознакомившись с циркулировавшими по Германии слухами, император решил проблему кардинальным образом. Он раз и навсегда запретил своим подданным… а заодно и германским дворам обсуждать вопрос о происхождении Марии» [539] . По преданию, Николай Павлович, усмехнувшись, сказал А. Ф. Орлову, сообщившему ему весть о сомнительности происхождения Марии: «А мы-то с тобой кто? Пусть кто-нибудь в Европе попробует сказать, что у наследника русского престола невеста незаконнорожденная».

Поборнику династической и семейной легитимности Николаю Павловичу в этом случае пришлось уступить. Уступить, несмотря и на плохое здоровье грустной и замкнутой принцессы, страдавшей бронхитами и простудами, которые потом диагностировали как туберкулезные. Уступить, несмотря на то, что Гессен-Дармштадт, ставший в 1820 г. конституционной монархией, был мелким княжеством. Впрочем, ее покойная мать Вильгельмина Луиза Баденская была сестрой русской императрицы Елизаветы Алексеевны. Оставленная мужем, Вильгельмина Луиза очень тяжело пережила смерть старшей дочери и мало внимания обращала на Марию и ее старшего брата Александра. Они росли в маленьком доме близ дворца в Хайленберге, в окрестностях Дармштадта. Вильгельмина Луиза, скончавшаяся в 1836 г., «дала дочери французское воспитание и привила ей склонность к религиозному мистицизму» [540] . Но не эта ли уязвимость и «скромное очарование» Марии привлекли к ней Александра. Тем более что церемонию бракосочетания можно было отложить.

Торжественная встреча невесты, во время которой караулом кирасир командовал наследник престола, сначала была в Гатчине. Затем императрица с дочерьми и принцессой Марией отбыли в Царское Село, куда въехали, по воспоминаниям Ольги Николаевны, под проливным дождем (народная примета, сулящая богатую жизнь). Их встречали Николай I, великий князь Михаил Павлович с гвардейским корпусом и великий князь Константин Николаевич. Карета с гессен-дармштадской принцессой через Баболовские ворота въехала в Царскосельский сад, затем – через Китайский мост – во двор Большого дворца. Здесь принцессу встречали великие князья Николай и Михаил Николаевичи, а также министр Императорского двора князь П. М. Волконский. Несколько дней она провела в Новом (Александровском) дворце.

В воскресенье был назначен торжественный въезд в столицу. После пересечения процессией границы города раздались артиллерийские салюты. Великая княжна Ольга Николаевна писала: «8 сентября был въезд в Петербург в сияющий солнечный день.

Мама, Мари, Адини и я ехали в золотой карете с восемью зеркальными стеклами, все в русских платьях, мы, сестры, в розовом с серебром» [541] . На Марии было светло-синее (голубое) платье с серебряным кружевом. У императрицы Александры Федоровны – золотое с каштановым кружевом. Император Николай I ехал верхом рядом с каретой, а Александр возглавлял гусарский конвой, за которым следовала блестящая свита.

Будни и праздники императорского двора

А. В. Тиранов. Вид Большой церкви Зимнего дворца. 1829 г.

От Чесменской богадельни до Зимнего дворца стояли войска. Кадеты были построены у Александровской колонны. Как отмечают источники, постарались купцы из Гостиного двора. Они покрыли фасад аркады красной материей и разложили на улицах ковры. На Владимирской народ бросал цветы [542] . Торжественный въезд в Петербург принцессы Марии, по замечанию Ричарда Уортмана, «ввел ее в семейный сценарий» [543] .

После посещения Казанского собора, где принцессу благословил иконой Казанской Божией матери митрополит Серафим Новгородский, процессия направилось в Зимний дворец. После молебна в Большой церкви принцессу отвели в ее покои, которые ранее занимала великая княжна Мария Николаевна.

«Для Мари, – писала Ольга Николаевна, – были устроены апартаменты в Зимнем дворце подле моих, красивые, уютные, хотя и расположенные на север» [544] . Николай Павлович лично контролировал художественное оформление интерьеров наследника и его супруги. Известна акварель с проектом драпировки в спальне наследника Александра Николаевича с автографом императора: «Драпировка должна быть донизу без панелей» [545] . Покои наследника и Марии Александровны находились на втором этаже Зимнего дворца. Фрейлина А. Ф. Тютчева писала: «Наследник занимал во дворце помещение, непосредственно примыкавшее к покоям императрицы, с которыми оно соединялось галереей. Окна императрицы выходили на Неву, окна наследника на Адмиралтейскую площадь; покои императора Николая находились этажом выше… Члены императорской семьи жили, таким образом, в большой близости, что создавало интимную семейную жизнь, по крайней мере, насколько дело казалось привычек ежедневной жизни» [546] .

В комнатах, отведенных принцессе, Марии был представлен ее штат. Камер-фрау принцессы была назначена К. И. Рааль (бывшая начальница института глухонемых), камер-юнгферой – А. М. Лермонтова, камер-медхен – М. Г. Парамонова и С. И. Утемарк (в замужестве Яковлева) [547] . Позднее в Придворном календаре на 1853 год камер-юнгферами Марии Александровны значатся София Ивановна Утемарк и Каролина Егоровна Шнейдер, а в звании камер-медхен – Луиза Карловна Беггер.

Присутствовавшая на церемонии представления принцессы Мари камер-медхен (позднее – камер-юнгфера) С. И. Утемарк писала: «После приема принцесса вернулась в свои покои, где мне пришлось снимать с ее головы и шеи драгоценнейшие бриллиантовые уборы, какие я видела первый раз в жизни. На принцессе был голубого цвета шлейф, весь вышитый серебром, и белый шелковый сарафан, перед которого тоже был вышит серебром, а вместо пуговиц нашиты были бриллианты с рубинами; повязка темномалинового бархата, обшитая бриллиантами; с головы спадала вышитая серебром вуаль» [548] .

Можно представить, какое потрясение должна была испытать немецкая «золушка», оказавшаяся невестой наследника российского престола. Пройдет много лет, но она не забудет этих волнений. Фрейлина А. Ф. Тютчева вспоминала: «Она мне рассказывала, что скромная и в высшей степени сдержанная, она вначале испытывала только ужас перед той блестящей судьбой, которая столь неожиданно открывалась перед ней. Выросшая в уединении и даже в некотором небрежении в маленьком замке Югендгейм, где ей даже редко приходилось видеть отца, она была более испугана, чем ослеплена, когда внезапно была перенесена ко двору, самому пышному, самому блестящему и самому светскому из всех европейских дворов, и в семью, все члены которой старались наперерыв друг перед другом оказать самый горячий прием молодой иностранке… Она мне говорила, что много раз после долгих усилий преодолеть застенчивость и смущение она ночью в уединении своей спальни предавалась слезам и долго сдерживаемым рыданьям. Затем, чтобы устранить следы своих слез, она открывала форточку и выставляла свои покрасневшие глаза на холодный воздух зимней ночи. Вследствие такой неосторожности у нее на лице появилась сыпь, от которой чуть не навсегда пострадала изумительная белизна ее лица. Эта болезнь, затянувшаяся довольно долго, заставила ее безвыходно просидеть в своей комнате в течение нескольких недель и дала ей возможность постепенно освоиться с членами своей новой семьи и особенно привязаться к своему царственному жениху…» [549]

Об этой болезни Марии Александровны вспоминала и великая княжна Ольга Николаевна, отметив, что в конце декабря 1840 г. «Мари заболела рожистым воспалением лица» [550] .

Осень принцесса провела в основном в Царском Селе, выезжая изредка в Павловск или в Санкт-Петербург. Тем временем с середины сентября начали готовить принцессе Марии приданое от русского двора, поскольку немецкое приданое было подготовлено в Дармштадте в спешке даже не отцом невесты, а дядей – гессенским принцем Карлом. Как отмечает исследовательница Е. И. Жерихина, 23 сентября секретарь императрицы Александры Федоровны, управляющий ее канцелярией, действительный статский советник И. П. Шамбо доложил министру двора князю П. М. Волконскому, что она распорядилась делать закупки для приданого, и просил выдать средства. Николай I подписал чек на выдачу 100 ООО руб. из Казначейства.

Некоторые вещи покупала и заказывала сама Александра Федоровна. Далее Е. И. Жерихина пишет: «В приданом были заказаны и куплены не только русские парадные платья, но и каждодневные, личное белье, чулки, панталоны, домашние туфли и т. д. Сначала изготовлялись придворные платья, закупались придворные платья, закупалось голландское полотно, батист, бархат, парча. Камер-фрау императрицы А. А. Эллис подошла к задаче с немецкой рачительностью, осмотрела привезенные принцессой предметы и заказала новые. Большого сокращения затрат удалось добиться, закупив ткани, а шитье и вышивки заказав не только мастерским, но и различным благотворительным организациям. Ткани покупали в Петербурге и в Германии, шелк и галантерею – в Париже, кружева – в Брюсселе. В Берлине закупили теплые юбки и чулки. […] По-видимому, с принцессой не советовались: были заказаны розовые придворные и бальные платья, шелковой вышитый капот и проч. Мария Дармштадтская отличалась скромностью, любила серое и серебристо-голубое и, по воспоминаниям великой княгини Ольги Николаевны, розового не носила» [551] . «К девочке-принцессе, – отмечает Е. И. Жерихина, – отнеслись очень заботливо. Были приобретены в основном теплые вещи, необходимые в петербургском климате – капоты, манто, нижние юбки, платья, шляпы, перчатки, носовые платки, зонтики и туфли. Все детали белья обшивались кружевом или вышитыми воланами, обязательно вышивались метки с короной. При этом покупали и модные предметы роскоши, необходимые для парадных выходов и балов, – кружева, перья марабу, шали» [552] .

По обычаю все приданое и гардероб невесты были выставлены накануне свадьбы 15 апреля. Но сэкономить действительно удалось. Когда после смерти Шамбо в 1848 г. провели ревизию, то оказалось, что из суммы 100 ООО руб. реально израсходовано 75 028 руб.; в остатке было 24 972 руб., которые Николай I распорядился передать в Казначейство [553] .

Тем временем, как отмечала великая княжна Ольга Николаевна, «Мари завоевала сердца всех тех русских, которые могли познакомиться с ней. В ней соединялось врожденное достоинство с необыкновенной естественностью… Саша с каждым днем привязывался к ней все больше… Их взаимное доверие росло по мере того, как они узнавали друг друга. Папа всегда начинал свои письма к ней словами: "Благословенно Твое Имя, Мария"» [554] .

5 декабря состоялась церемония миропомазания, принцесса приняла православие. На следующий день, 6 декабря, в день св. Николая (Никола Зимний), на тезоименитство императора, и накануне Рождественского поста, состоялось обручение. Перед свадьбой Александр Николаевич получил повышение по службе – был назначен генерал-лейтенантом свиты. Если церемония совершеннолетия сделала его помощником отца, то женитьба – соратником.

Свадьба 16 апреля 1841 г., в канун 23-летия Александра Николаевича (17/29 апреля), была зрелищем, которое должно было поразить Европу. Было много гостей. Среди них – принц Вильгельм Прусский, наследный принц Гессенский, наследные принц Веймарский, принцы Эмиль и Александр Гессенские, принц Петр Ольденбургский. При одевании невесты присутствовали статс-дамы и фрейлины. Белый сарафан ее был богато вышит серебром и разукрашен бриллиантами. Через плечо лежала красная лента; пунцовая бархатная мантия, подбитая белым атласом и обшитая горностаем, была наброшена на плечи [555] .

Сам регламент бракосочетания был разработан Министерством императорского двора и утвержден императором. Камер-фурьерский журнал сообщает: «На бракосочетание 16 апреля собираться членам Государственного совета в Александровском зале, всем имеющим вход за кавалергардов – в Концертном зале, чужестранным послам и министрам в Петровской зале, генералам лейб-гвардии в Помпейской галерее, прочих полков штаб-офицерам в Белой зале, к окнам напротив городских дам, которые собирались в той же зале, Российскому и Иностранному купечеству – в Фельдмаршальской зале» [556] .

Великая княжна Ольга Николаевна вспоминала: «Утром была обедня, в час дня – официальный обряд одевания невесты к венцу в присутствии всей семьи, вновь назначенных придворных дам и трех фрейлин. Мари была причесана так, что два длинных локона спадали с обеих сторон лица. На голову ей надели малую корону-диадему из бриллиантов и жемчужных подвесок – под ней прикреплена вуаль из кружев, которая свисала ниже плеч. Каждая из нас, сестер, должна была подать булавку, чтобы прикрепить ее, затем на нее была наброшена и скреплена на плече золотой булавкой пурпурная, отороченная горностаем мантия, такая тяжелая, что ее должны были держать пять камергеров. Под конец Мама еще прикрепила под вуалью маленький букетик из мирта и флердоранжа» [557] .

После церемонии в Большой дворцовой церкви Николай вышел с новобрачными, или, как их называли, «высоконовобрачными», на балкон дворца, выходящий на Адмиралтейство. Их приветствовала толпа народа, который, таким образом, приобщался к императорскому торжеству. Николай Павлович и Александр были в казацких мундирах. Затем состоялся обеденный стол. В камер-фурьерском журнале сообщалось: «По совершению бракосочетания остаться при обеденном столе особам первых трех классов, а к вечеру к 6 часам съезжаться знатным обоего пола особам, чужестранным послам и министрам и всем ко двору приезд имеющим на бал, который будет в Георгиевском зале» [558] .0 торжественном банкете вспоминала и великая княжна Ольга Николаевна: «В три часа был торжественный банкет для первых трех придворных классов, примерно четыреста человек разместились в Николаевском зале Зимнего дворца за тремя громадными столами. Посреди Царская Семья и духовенство, которое открыло банкет молитвой и благословением. За столом по правую руку сидели дамы, по левую – кавалеры. Пили здоровье Молодых, Их Величеств, Родителей Цесаревны, а также всех верноподданных, и каждый тост сопровождался пушечными залпами. Высшие чины двора подносили Их Величествам шампанское, нам, прочим членам Царской Семьи, прислуживали наши камергеры. На хорах играл военный оркестр, и лучшие певицы оперы, Хейнефеттер и Ла Паста, пели так, что дрожали стены.

В восемь был полонез в Георгиевском зале: Папа танцевал впереди всех с Мари; в десять часов мы возвратились в свои покои, здесь только семья ужинала вместе с молодыми. Адини и я не принимали в этом участия, а ужинали вместе с нашими воспитательницами у меня и смотрели на Неву, на освещенную набережную, разукрашенные флагами суда, праздничную толпу, а за ней шпиль Петропавловской крепости, поднимающийся к небу, еще позолоченный заходящим солнцем» [559] .

Николай I отметил бракосочетание Александра Николаевича изменением статьи Свода законов. Изменился титул супруги наследника престола; она именовалась теперь и великой княгиней, и цесаревной. Последующие события были подробно описаны по архивным документам Е. И. Жерихиной: «За свадьбой последовали праздники, для которых и были приготовлены в приданом парадные платья: 17 апреля высочайший выход к обедне в Малой церкви дворца, 18 апреля поздравление "высоконовобрачных", 19-го вечерний гала-спектакль в Большом театре; 20-го обед в Георгиевском зале для "генералитета, гвардии, армии и флота, штаб– и обер-офицеров, каждого чина по одному из старших, и для всей роты дворцовых гренадер". 21 апреля новобрачные шли в "Высочайшем выходе" к обедне. На 23-е был назначен придворный бал в Белом зале и ужин в Большом аванзале.

25 апреля "высоконовобрачные" пригласили гостей на бал "на половине их императорских высочеств с ужином в Александровском зале". 29 апреля отпраздновали день рождения наследника цесаревича, а на следующий день был многолюдный, на 30 тысяч человек, маскарад "с мужиками" в Зимнем дворце, после которого семья отправилась отдохнуть в полюбившееся цесаревне Царское Село» [560] .

Двухнедельные торжества с многочисленными балами закончились большим майским парадом, в котором великий князь командовал пехотной дивизией. Начиналась новая жизнь. Историк Е. И. Жерихина пишет: «Юная немецкая принцесса, приехавшая в незнакомую страну, попала в лоно любящей и, главное, заботливой семьи, которой на родине она лишилась со смертью матери. Еще невестой цесаревича она естественным образом заняла место, которое еще недавно занимала старшая великая княжна Мария Николаевна… Мария Александровна оценила любовь, проявленную к ней на новой родине. Вся ее жизнь в России, все силы были отданы воспитанию детей, заботе о развитии женского и профессионального образования и благотворительности» [561] . Внешний вид цесаревны в год замужества запечатлен на гравюре Риаля (1841) [562] . Миловидная женщина с прекрасными волосами до плеч, с несколькими нитками жемчуга на шее и запястье, смотрит серьезно, но немного настороженно. Поднесенная к подбородку левая рука передает ее раздумья о будущем.

Конфликт между «долгом» и жаждой личного счастья снова овладеет Александром через 27 лет, когда его увлечет любовь к Е. М. Долгорукой.

По-разному сложились семейные судьбы других дочерей Николая I и Александры Федоровны. После Мэри очередь была за Олли. «Предполагалось, что я выйду замуж в шестнадцать лет», – заметила в своих воспоминаниях Ольга Николаевна [563] . На самом деле она вышла замуж в 24 года! Ее «обогнала» младшая сестра. Предполагавшийся жених Олли Фридрих Вильгельм Георг Адольф принц Гессен-Касселя (впоследствии ландграф) в конце июня 1843 г. сделал предложение не ей, а Александре Николаевне.

О сговоре, состоявшемся в Петергофе 1 июля, сообщил М. А. Корф в записи от 3 июля: «В царственном доме решен новый брак: великой княжны Александры Николаевны с приезжим нашим гостем, принцем Гессен-Кассельским Фридрихом Вильгельмом. 1-го июля дано было "das Jawort" (нем. согласие. – А. В.), и Государь благословил своим согласием намерение этого брака […] 1-го июля [к] обедне надели уже на принца и Андреевскую ленту. Он – видный и красивый молодой человек, с наружностию более южною, нежели немецкою. По словам вел[икой] княжны, он самый умный, и самый образованный, и самый добрый…» [564] Впрочем, Олли он показался «незначительным и без особой выправки» (и недостаточно развитым интеллектуально).

26 декабря 1843 г. было торжественное обручение (Ольга Николаевна ошибочно пишет о помолвке). Информированный М. А. Корф записал: «27 декабря. Государь желал, чтоб обручение великий княжны Александры Николаевны было 26-го декабря… Вчера действительно было обручение, которое продержало нас во дворце почти целый день. В 12 часов был самый обряд обручения, который совершал митрополит Антоний, и потом было государственное молебствие. В 4 часа – торжественный обряд для первых трех классов, за которым пели все наши итальянские знаменитости, а в 9-м часу – камер-бал, который продолжался, впрочем, не более часа.

Невеста была восхитительна, несмотря на [то], что м[еся]ца два была больна. В моих глазах и в глазах многих других это – прелестнейшая женщина в П[етер]бурге. Сестра ее Ольга Н[иколаев]на имеет, может статься, черты более идеальной, так сказать, эфирной красоты, но невозможно быть грациознее, привлекательнее, обворожительнее Александры Н[иколаев]ны, которая более других походит на мать в лучшие ее годы» [565] . Великая княжна Ольга Николаевна писала о болезненном состоянии сестры: «Позднее я вспоминала, как был обеспокоен старый доктор Виллие, лейб-медик дяди Михаила, после того, как, пожав руку Адини, он почувствовал тогда ее влажность. "Она, должно быть, нездорова", – сказал он тогда» [566] .

На следующий день после обручения в Зимнем дворце состоялось поздравление с этим событием. М. А. Корф свидетельствует в записи 28 декабря: «Вчера в 11 часов Синод, Совет, Сенат, гвардейский корпус и, по официальному выражению, "все имеющие приезд ко двору", а в 12 часов дамы, приносили поздравления новообрученным. Они принимали на половине Государя, в Концертной зале, а имп[ератри]ца и вел[икая] княжна Ольга Н[иколаев]на, [в утреннем костюме], смотрели на прием из полуоткрытых дверей Золотой гостиной. В главе Гвардейского корпуса подходил вел[икий] князь Михаил П[авлови]ч, а три младших великих князя шли с теми полками, при которых они числятся. Невеста была опять очаровательна, как всегда, и во все три часа с лишком, что продолжалась скучная и утомительная церемония приема, ее не оставляла улыбка. Перед приемом мы все ожидали в большой Мраморной зале, и тут было особенно примечательно то, что сидели вместе все наше высшее духовенство, армянский патриарх [Нерсес] и католический епископ. Митрополит Антоний с большим достоинством принимал подходивших к его руке вельмож и потом сам обходил некоторых» [567] .

Венчание состоялось 16 (28) января 1844 г., но брак оказался непродолжительным. Во время визита в Англию Николай I узнал от лейб-медика Мандта о смертельной болезни дочери и спешно вернулся в Петербург. Это была «скоротечная чахотка» (туберкулез). В ночь с 28 на 29 июля у нее начались схватки, свидетельствующие о преждевременных родах. Отец Бажанов исповедовал и в восемь часов утра причастил больную роженицу. «Между девятью и десятью часами, – продолжает Ольга Николаевна, – у нее родился мальчик. Ребенок заплакал. Это было ее последней радостью на земле, настоящее чудо, благословение Неба». Ребенок родился шестимесячным. Лютеранский пастор крестил младенца под именем Фриц-Вильгельм-Николай (существует и другая версия, что крестил сам Николай Павлович. – Л. В.). По свидетельству Ольги Николаевны, он жил до обеда (по другим данным, полтора часа). Адини заснула, и «в четыре часа пополудни она перешла в иную жизнь. Вечером она уже лежала, утопая в море цветов, с ребенком в руках, в часовне Александровского дворца. Я посыпала на ее грудь лепестки розы, которую принесла ей за день до того с куста, росшего под ее окном. Священники и дьяконы, которые служили у гроба, не могли петь и служить от душивших их рыданий. Ночью ее перевезли в Петропавловскую крепость: Фриц, Папа и все братья сопровождали гроб верхом» [568] . В 1908 г. ее перезахоронили в великокняжеской усыпальнице.

Будущая королева Вюртемберга Ольга Николаевна выйдет замуж только в 1846 г. за вюртембергского наследного принца Карла Фридриха Александра.

Помолвка в петергофской церкви состоялась 25 июня (день рождения Николая I), а свадьба была назначена на счастливое число – 1 июля (день рождения Александры Федоровны и годовщина бракосочетания родителей). Началась лихорадочная примерка платьев, подбор сувениров и подарков и пора прощальных аудиенций. 29 июня Ольга Николаевна причастилась в церкви св. Петра и Павла. Утром ее разбудили трубачи под окнами. В Орлином салоне Большого Петергофского дворца ее ждал свадебный наряд. Наконец, подошел жених, которого по обычаю невеста не должна была видеть в этот день до венчания. Родители благословили молодых иконой. «Шествие тронулось – пишет Ольга Николаевна. – Сначала шли камер-юнкеры, затем камергеры, за ними статские советники и, наконец, обер-гофмаршал граф Шувалов, предшествовавший Императорской Чете и всему семейству. Прошли шестнадцать зал и галерей дворца. В церкви собрался весь дипломатический корпус. При входе Мама обменяла наши обручальные кольца, которые мы носили уже с помолвки; после этого Папа подвел нас к алтарю… После православной свадьбы мы тем же порядком проследовали в лютеранскую часовню, которая была устроена в одной из дворцовых комнат. Мы стали на колени на скамейку, и пастор произнес короткую, но очень чувствительную речь… Весь этот день, заполненный церемониями, казался мне бесконечным. Наконец, вечером нас торжественно отвели в наши будущие апартаменты, где нас встретили Саша и Мари с хлебом-солью. Тяжелое серебряное парчовое платье, а также корону и ожерелье сняли с меня, и я надела легкое шелковое платье с кружевной мантильей. А также чепчик с розовыми лентами, оттого что теперь я была замужем!.. На этом заканчиваются мои воспоминания юности. После замужества начинается совсем иная жизнь, жизнь, к которой примешиваются также и горькие воспоминания, несмотря на счастье домашнего очага» [569] .

Детей у них не было, о противоестественных наклонностях наследного принца шептались современники. Свои воспоминания «Сон юности» Ольга Николаевна посвятила внучатым племянникам.

«Утка» маркиза де Кюстина: восстановление и освящение Зимнего дворца

Одна из торжественных церемоний – освящение императорских и великокняжеских дворцов. В этом случае освящение церкви при дворце считалось днем введения здания в эксплуатацию.

27 февраля 1797 г. при большом стечении публики состоялась церемония закладки Михайловского замка (кстати, все дворцы при Павле I были переименованы в замки). Были приготовлены яшмовые камни в виде кирпичей с вензелями, серебряный молоток, серебряные вызолоченные блюда и лопатки. Известь императору поднес архитектор Егор Соколов, а императрице – Винценцо Бренна.

Общая идея вполне могла принадлежать и самому императору, с юности интересовавшемуся архитектурой. Строительство было поручено B. И. Баженову. По указу от 28 ноября 1798 г. предписывалось: «Действительный статский советник Баженов должен иметь наблюдение, чтобы строение производимо было с точностью по данному плану» [570] . В конце 1798 г. стены Михайловского замка были подведены под крышу и перекрыты временной кровлей. Строительство было продолжено после кончины архитектора в августе 1799 г. Еще 4 марта 1797 г. перед отъездом на коронацию в Москву Павел I повелевает поручить строительство Михайловского замка «беспосредственно нашему архитектору коллежскому советнику Бренне» [571] . К октябрю 1800 г. строительство Михайловского замка было закончено, но работы по интерьерам продолжались, так же как и формирование художественной коллекции Михайловского замка (помимо Гатчины и Павловска). Для этого было использовано прежде всего собрание Потемкина в Таврическом дворце и царскосельское собрание скульптур [572] .

Освящение Михайловского замка и замковой церкви состоялось в день архангела Михаила 8 ноября 1800 г. Торжественное шествие двинулось из Зимнего дворца в три четверти десятого часа мимо войск, расставленных шпалерами, при пушечном салюте. В почетном карауле стояли войска. Император Павел I со старшими сыновьями следовал верхом, императрица Мария Федоровна, великие княжны и придворные дамы – в парадных каретах. Великие княжны в половине первого пополудни вернулись в Зимний дворец. А императорская чета и приглашенные «изволили в столовой комнате кушать обеденный стол на 8-ми кувертах». Среди приглашенных был генерал от инфантерии М. И. Голенищев-Кутузов. В третьем часу вернулись в Зимний дворец.

В тот день Михайловский замок был открыт для публики, которая могла любоваться роскошью и изяществом вновь воздвигнутых чертогов. Оштукатуренные стены еще не высохли. Стоял густой туман, который не могли рассеять тысячи восковых свечей. Императорская чета переехала в Михайловский замок в 7 часов утра 1 февраля 1801 г. Через несколько дней там собрались все члены императорской семьи. Барон Г. Гейкинг описывает неудобства жизни в недостроенном Михайловском замке:

Будни и праздники императорского двора

Н. Андреев. Освящение церкви Архангела Михаила

«Стены еще были пропитаны такой сыростью, что с них всюду лила вода; тем не менее они были уже покрыты великолепными обоями… Императрица схватила в сырых покоях лихорадку, но не стала жаловаться на это; а как великий князь Александр, так и весь двор страдали сильным ревматизмом» [573] .

Самым насыщенным из последних дней Александра I в Санкт-Петербурге перед его отъездом в Таганрог, стало 30 августа (12 сентября) 1825 г., день его тезоименитства. Он посетил в этот день Казанский собор, Александро-Невскую лавру, присутствовал на церемонии освящения Михайловского дворца, принадлежащего младшему из его братьев Михаилу. В записках великого князя Николая Павловича упоминаются эти события: «30-го августа был я столь счастлив, что государь взял меня с собою в коляску, ехав и возвращаясь из Невского монастыря, государь был пасмурен, но снисходителен до крайности… Обед был в новом дворце брата Михаила Павловича, который в тот же день был освящен. Здесь я простился навсегда с государем, моим благодетелем, и с императрицею Елисаветой Алексеевной» [574] .

Из других аналогичных обрядов отметим обряд освящения дворца великой княжны Марии Николаевны в Сергеевке 24 июня 1842 г., в котором приняли участие: Николай I, императрица Александра Федоровна, Мария Николаевна, Максимилиан Лейхтенбергский, министр двора князь П. М. Волконский, вице-президент Кабинета князь Н. С. Гагарин и др.

Большую роль в жизни царской семьи и после восстановления Зимнего дворца продолжала играть церковь Аничкова дворца, которая переосвящалась три раза. Первый раз – во имя Воскресения Слывущего 1 августа 1751 г. в присутствии императрицы Елизаветы Петровны. В 1794–1796 гг. храм переделал архитектор Е. Т. Соколов. В 1810 г. к свадьбе Екатерины Павловны с принцем Ольденбургским интерьеры реконструировал Л. Руска, и церковь переосвятили второй раз во имя Св. Георгия. В 1817 г. при великом князе Николае Павловиче церковь стала во имя Св. Александра Невского. С 1837 г. настоятелем храма был протоиерей Иоанн Григорович, известный своими историческими трудами. По воспоминаниям Ольги Николаевны, царская семья и ближайшие придворные переселялись в Аничков дворец на Страстную неделю. Здесь говели, исповедовались и причащались. В этой церкви часто венчались чины двора, в том числе – фрейлины. Позднее, при великом князе Александре Александровиче, в 1865–1866 гг. церковь была оформлена по проекту И. А. Монигетти в романо-византийском стиле [575] .

В Таврическом дворце весной 1793 г. в западном флигеле была устроена походная церковь во имя Св. Екатерины. Она действовала во время пребывания во дворце Екатерины II. 25 апреля 1795 г. в этой церкви в присутствии императрицы состоялось венчание дочери жившего с 1795 г. в Таврическом дворце А. В. Суворова Наталии и графа Николая Александровича Зубова, одного из братьев Зубовых, причастных к убийству Павла I. К 1803 г. церковь была отделана по проекту Л. Руска. По указанию Александра I были изготовлены золотые сосуды и парадные облачения священников. Поскольку во дворце жил и Н. М. Карамзин, то здесь же в 1826 г. был выставлен и гроб с его телом. В 1829 г. в церкви был установлен новый резной иконостас, выполненный по эскизу В. П. Стасова. Иконы были кисти А. Е. Егорова, Ф. П. Брюллова и др. Тогда церковь была переосвящена во имя Воздвижения Креста Господня. Два десятилетия (в 1835–1855 гг.) настоятелем храма был протоиерей Герасим Павский.

Для священника, переведенного на эту должность за либеральные идеи, с должности священника Придворного собора и должности наставника цесаревича, это было понижением статуса.

Церковь в Елагино-островском дворце при Марии Федоровне находилась на третьем этаже, под куполом; вновь освящена 18 июля 1822 г. Иконостас по рисунку Росси вырезал Ф. Степанов, иконы написал Виги. Вдовствующая императрица самолично с придворными дамами вышила для церкви образ Богоматери по рисунку Рафаэля. Постоянного притча в этой церкви не было, так как жизнь во дворце протекала обычно летом. На большом лугу перед дворцом в день св. Захарии и Елизаветы молебном начинался праздник Кавалергардского Его Императорского Величества полка.

Будни и праздники императорского двора

Н. Ф. Реймерс. Портрет Г. П. Павского. 1835 г.

В Гатчинском дворце в Кухонном каре с 1797 г. упоминается церковь во имя Святой Живоначальной Троицы. Сохранился рисунок церкви 1798 г. в разрезе [576] . Здесь осенью 1799 г. Павлу I были переданы мальтийские святыни: Филермская икона Божией Матери, части древа Креста Господня и Десницы Иоанна Предтечи. Ими во время венчания Елены и Александры Павел I благословил дочерей. После перестройки Кухонного каре освящение новой церкви состоялось 23 мая 1849 г. Ее могли посещать только придворные кавалеры и придворнослужители [577] .

Но наиболее грандиозным и красочным зрелищем было освящение восстановленного после пожара Зимнего дворца. Вечером 17 декабря 1837 г., когда императорская семья была в Большом театре, в Зимнем дворце произошел пожар. Узнав о начале возгорания, первым уехал Николай Павлович, за ним последовала Александра Федоровна. Через несколько дней Долли Фикельмон записала в своем дневнике: «…Императрица вместе с дежурившей в тот день сестрой (Катрин Фикельмон. – А. В.), уехав со спектакля, сама стала упаковывать самые дорогие вещи и документы. Она оставалась насколько было возможно, в своих покоях, которые так любила!.. Эрмитаж был спасен благодаря хладнокровию Императора» [578] . Он приказал, в частности, заложить кирпичом дверные проемы, соединявшие дворцовые помещения с собственно Эрмитажем.

Огонь бушевал в течение 30 часов, до 19 декабря. Сгорела вся внутренняя часть дворца, но удалось отстоять Эрмитаж. Отныне история Зимнего дворца делилась на «допожарный» и «послепожарный» периоды. Для восстановления Зимнего дворца была создана Комиссия во главе с министром императорского двора князем П. М. Волконским. Уже 29 декабря 1837 г. вышло Положение о Комиссии, учрежденной при Кабинете Его Величества для возобновления императорского Зимнего дворца [579] . Непосредственно восстановительными работами руководил генерал-адъютант П. А. Клейнмихель. Членами комиссии были: генерал-лейтенант А. Д. Готман, директор Александровского чугунолитейного завода М. Е. Я, управляющий казенными мастерскими Н. К. Кроль, архитекторы В. П. Стасов, А. П. Брюллов, А. Е. Штауберт и К. А. Тон. Членами комиссии на первом заседании 21 декабря 1837 г. было предложено восстанавливать в прежнем виде только парадные залы.

Следует иметь в виду, что еще до пожара 1837 г. большая часть помещений дворца утратила свою первоначальную барочную отделку. За исключением Большой парадной лестницы, Большой церкви (Собора), Малой церкви и огромных сводчатых коридоров первого этажа с колоннами, сохранивших барочную отделку Растрелли, все остальные помещения в конце XVIII в. сначала Ж.-Б.-М. Валлен-Деламотом, Ю. М. Фельтеном и И. Е. Старовым, потом Д. Кваренги были переделаны в стиле классицизма. Комиссия решила, что восстановлению по проектам архитектора Растрелли с соблюдением облика и интерьеров здания, существовавших до пожара, подлежат только парадные залы Зимнего дворца. Князь П. М. Волконский предписал хранителю картинной галереи Эрмитажа Ф. И. Лабенскому собрать и доставить «все картины, писанные по временам, с изображением разных комнат Зимнего дворца». Несколько из найденных картин были доставлены в Комиссию для возобновления Зимнего дворца и, очевидно, служили источником при восстановительных работах [580] .

Восстановление в кратчайшие сроки в новом великолепии Зимнего дворца породило немало слухов. Самый яркий образчик таких брюзжаний – явная «утка» в книге де Кюстина «Россия в 1839 году». Приведем почти полностью этот фрагмент, за исключением упоминания о «ледяных колпаках» на головах рабочих: «Для того чтобы закончить этот труд в срок, определенный императором, потребовались неимоверные усилия: внутренние работы велись во время страшных морозов; стройке постоянно требовались шесть тысяч рабочих; каждый день уносил с собой множество жертв… Меж тем единственной целью стольких жертв было удовлетворение прихоти одного человека!..В дни, когда мороз достигал 26, а то и 30 градусов, шесть тысяч безвестных, бесславных мучеников, покорных поневоле, ибо покорность у русских – добродетель врожденная и вынужденная, трудились в залах, натопленных до 30 градусов тепла, – чтобы скорее высохли стены. Таким образом, входя в этот роковой дворец, ставший благодаря их подвигу царством суетности, роскоши и наслаждений, и выходя оттуда, рабочие становились жертвами пятидесятиградусного перепада температур… С тех пор, как я увидел этот дворец и узнал, скольких человеческих жизней он стоил, я чувствую себя в Петербурге неуютно. За достоверность своего рассказа я ручаюсь: я слышал его не от шпионов и не от шутников» [581] .

Во всем этом описании достоверно лишь то, что Зимний дворец действительно хорошо протапливали. Сам Николай Павлович в письме к наследнику Александру писал 20 ноября (1 декабря) 1838 г.: «…потом зашел в Зимний, в котором топка доходит до 30 градусов для просушки и очень удачно» [582] .

С легкой руки маркиза де Кюстина слухи о больших жертвах при восстановлении Зимнего дворца получили широкую огласку. Вероятно, заезжего путешественника подвели недобросовестные информаторы. Возможно, такие слухи действительно были распространены. Однако подобные обстоятельства не вписываются в практику дворцового строительства при Николае I в целом и восстановления Зимнего дворца в частности.

Николай Павлович внимательно относился к нуждам сезонных рабочих-отходников и постоянных рабочих на предприятиях, особенно Москвы и Санкт-Петербурга. Он думал не только о положении крестьян, опасаясь массовой пауперизации и ужасов новой пугачевщины, но и о возможных волнениях рабочих. Этот момент можно объяснить в какой-то степени, как писал один из историков 1920-х гг., надвигающимся на Европу «призраком социализма» [583] . Но, из каких бы побуждений император ни проявлял заботу о рабочем населении столицы, факт остается фактом.

Как свидетельствуют архивные документы, ни один из несчастных случаев при возобновлении Зимнего дворца, в первую очередь со смертельным исходом, не остался без расследования. Документально удалось установить только один случай, связанный с печами. Почувствовал себя плохо находившийся у временных железных печей малолетний крепостной Шереметевых Иван Егоров. Он был отправлен сначала во временный лазарет при Зимнем дворце, а затем – в больницу, где скончался 23 февраля 1839 г. от «нервической горячки» [584] . По неизвестным причинам 3 мая 1839 г. скончался крепостной крестьянин Ямбургского уезда помещика Блока Макар Федотов [585] . В основном в документах зафиксированы относительно немногочисленные несчастные случаи. Это были неизбежные при таком большом строительстве травмы, в том числе и со смертельным исходом, – от падения со строительных лесов и разных происшествий. В частности, 13 августа 1838 г. произошла авария – металлические шпренгели потолка повалились, погибли 3 человека [586] .

Следует отметить, что семьям погибших оказывалась помощь, и весьма существенная. Так, семье мещанина П. С. Антропова из Торжка в октябре 1838 г. было выдано единовременно из сумм на строительство Зимнего дворца 500 руб., а также назначен пенсион по 300 руб. в год ассигнациями находившимся ранее на его иждивении матери 70 лет, вдове 37 лет и «убогому» брату 50 лет. Вдове крестьянина Калужской губернии Андрея Лгунова 5 декабря 1840 г. также был выдан пенсион в 300 руб. ассигнациями [587] . Судя по всему, это было нормой. Если учесть, что среднестатистические расходы на питание одного работника в 40-х гг. составляли в пересчете на ассигнации около 15 руб. в месяц или 180 руб. в год (соответственно около 3 руб. и 36 руб. серебром) [588] , то пенсион в 300 руб. ассигнациями можно считать достаточно щедрым.

Известно также, что во время осмотра работ в Зимнем дворце 17 сентября 1838 г. Николай Павлович увидел железные печи с трубами и, уже зная о слухах в городе, заявил: «Жизнь последнего из моих подданных мне дороже, потому что считаю себя отцом всех; я приказываю следить и заботиться о здоровье рабочих, лучше прождать десять лет возобновления дворца, чем знать, что оно куплено ценою жизни одного из этих молодцов» [589] . Характерен в этом отношении и другой эпизод, рассказанный А. В. Эвальдом. Когда Николай I узнал, что архитектор, восстанавливающий флигели Гатчинского дворца, заставляет рабочих для экономии средств и просушки стен спать в сырых комнатах, он приехал в Гатчину, взял архитектора за ухо и провел его по всем комнатам, где спали рабочие. Карьера архитектора на этом закончилась [590] .

Из Ротонды можно выйти в Арапскую столовую или Темный коридор и через него пройти в Малый фельдмаршальский зал или выйти на Церковную лестницу и по ней подняться в так называемую Малую придворную церковь [591] . Малая придворная церковь во имя Сретения Господня создана мастером А. Джани и освящена в 1768 г. Она была уничтожена пламенем во время пожара 1837 г. и была восстановлена архитектором В. П. Стасовым. Иконостас был исполнен резчиком Василием Бабковым, наиболее сложные лепные украшения сделаны из папье-маше. Обрамленный плетенкой плафон в центральной части потолка был написан Н. А. Майковым по эскизу художника Т. А. Неффа.

В письме к сыну Александру от 31 января (12 февраля) 1839 г. Николай I, побывав в Зимнем дворце, писал: «Малая церковь совсем готова. Она прекрасна, и мне кажется, совершенно сходна с прежней. В четверг, ровно после 77 лет ее первого освящения, сбираемся ее вновь освящать» [592] . На следующий день, 1 (13) февраля, Николай Павлович снова посетил Зимний дворец и добавил: «…все готово в Малой церкви к завтрашнему освящению. Церковь удивительно хороша, все образа Неффа отлично хороши и доказывают его необыкновенный талант» [593] . Малая церковь была освящена 2 (14) февраля 1839 г. в храмовый праздник Сретения Господня [594] .

На следующий день, продолжая письмо к наследнику, Николай Павлович эмоционально писал: «Бог сподобил нас сегодни, т. е. вчера, освятить Малую нашу церковь! <…> Началась служба в присутствии вторых чинов двора и всего моего штаба; освящал Киевский митрополит и потом служил обедню, все продолжалось 2 часа 5 минут. К обедне приехали Мама с Олли и Кости. Был и М. П. Признаюсь, не мог удержаться от слез; и на этот раз слез радости и умиления!» [595] Церковь освятил митрополит Киевский и Галицкий Филарет (Амфитеатров). Накануне состоялось всенощное бдение, на котором присутствовали князь П. М. Волконский, архитектор B. П. Стасов, некоторые камергеры. Николай I был в тот вечер на маскараде в театре и вернулся только в 2 часа ночи уже следующего дня.

В Зимнем дворце рядом с Пикетным (Гренадерским) залом находилась так называемая Предцерковная комната с интерьером в стиле барокко. Потолочный плафон с изображением в перспективе балюстрады и облачного неба с летящими херувимами был выполнен живописцем A. И. Соколовым. Отсюда, из Предцерковной комнаты, приходившие на службу попадали в притвор ослепительно-величественного Большого придворного собора. Придворный собор, освященный во имя Образа Спаса Нерукотворного 12 июля 1763 г., считался прежде одним из лучших творений Франческо Бартоломео Растрелли [596] . Во время пожара Большой собор был лишь немного поврежден, а иконы и церковные ценности спасены солдатами. Николай I решил воссоздать собор в его первоначальном виде. При реставрации собора архитектор В. П. Стасов сохранил прежний барочный стиль отделки его интерьера, но снял плоский потолок, который раньше закрывал купол. Фигуры кариатид над колоннами и статуи, украшавшие иконостас, были выполнены в технике папье-маше B. Демут-Малиновским и другими скульпторами. В двухъярусном иконостасе установили старые, спасенные образа. Стены украсили картины художника Т. А. Неффа.

Это об этой церкви упоминал великий князь Александр Николаевич в письме к отцу из Рима от 11 (23) декабря 1838 г., сравнивая подлинные лоджии Рафаэля в Ватикане с более тусклой живописью копий в Зимнем дворце: «…размеры галереи те же, так что мне все казалось, что я в Эрмитаже и иду в церковь, и что налево в окнах вижу казармы Преображенского полка» [597] . Лоджии Рафаэля в виде галереи, украшенной копиями фресок Рафаэля, были построены Дж. Кваренги и тянулись вдоль Зимней канавки. Из окон галереи были видны казармы 1-го батальона лейб-гвардии Преображенского полка на Миллионной улице; позднее они примыкали к Новому Эрмитажу.

В марте 1839 г. заканчивались последние приготовления к освящению церкви. В письме к наследнику Александру от 12 (24) марта 1839 г. отметил, что во время его посещения Зимнего дворца «В Большой церкви вставляли образа» [598] . «В Страстную субботу 1838 года, – вспоминала Ольга Николаевна – там (в Зимнем дворце. – А. В.) была освящена церковь» [599] . Ее подвела память. На самом деле собор Спаса Нерукотворного был освящен в Страстную субботу 25 марта (6 апреля) 1839 г. в присутствии Николая I, императорской семьи и двора [600] . Старинным серебряным паникадилом его освящал митрополит Московский и Коломенский Филарет (Дроздов).

Одновременно это было освящением восстановленного дворца. В письме к цесаревичу на следующий день Николай Павлович писал: «…в полной генеральской форме с Мери пошел я чрез Рафаиловы ложи и Шепелев-ской (Шепелевский подъезд по Шепелевскому дворцу на месте Нового Эрмитажа. – А. В.) в Зимний, через тот проход, где мы с огнем так долго боролись! Вид церкви при солнце превосходит воображение красотой. Началось освящение, пришел М. П., потом скоро и Мама ! с Олли и Адини, потом и Кости. После освящения Мама уехала и началась сводная Благовещенская и Страстная субботняя обедня. Все кончилось, не прежде двух часов» [601] .

На парадные церемонии в собор допускались члены императорской фамилии и высшие придворные чины. Весь двор и дипломатический корпус ожидали конца службы вне церкви. После выхода из церкви торжественное шествие проходило через залы, где находились высшие государственные чины. Со времен Елизаветы Петровны сложилась традиция, что в дворцовом соборе слушались заупокойные службы только в память царствующих особ и их родственников. Отпевание придворных проходило обычно в церкви Спаса Нерукотворного при шталмейстерской части (Придворно-конюшенного ведомства).

Барон М. А. Корф по свежим впечатлениям записал на следующий день: «Вот прошла и "святозарная ночь, светоносного дня Восстания провозвестница", и на сей раз с этим величественным праздником. По поэтической идее Государя соединено было и торжество другого рода: освящение восставших из пепла палат его, новоселье русского царя. Вчера, 25 марта, в день Благовещения и вместе Великую субботу, освящен был главный дворцовый храм, а сегодня ночью совершалась уже в нем "утренняя глубока" и пасхальная обедня, со всем блеском и великолепием придворного священнослужения. Нас собрали прежде всех к полуночи в Эрмитаже, в походную церковь, и оттуда пошел крестный ход, в сопровождении царской фамилии и двора, через весь Шепелевский дворец, прямо в главную церковь, где тотчас и началась заутренняя. После обедни та же процессия отправилась чрез все важнейшие залы до внутренних комнат, где Государь с семьею раскланялись и удалились, но всем присутствующим от мала до велика числом, как думают, более 3 тысяч человек приготовлено было в огромных залах богатое разговение, чего прежде никогда во дворце не бывало. Прискорбно было только для многих чтителей заветной старины, что не происходило обыкновенного целованья с Государем, между заутренней и обеднею, но и так мы разъехались из дворца гораздо после трех часов. А эта акколада (от франц. accolade – объятие при вручении наград и т. д. – А. В.) занимает всегда более часа времени» [602] .

В связи с этим событием была выбита особая медаль. «Три главных члена Строительной комиссии (министр императорского двора кн. Волконский, обер-шталмейстер кн. Долгоруков и дежурный генерал Клейнмихель) получили ее с брильянтами, прочим чиновникам, архитекторам, художникам и пр., числом 200, роздана медаль золотая; наконец, всем мастеровым и рабочим, числом 7000, дана та же медаль серебряная. Ее установлено, – свидетельствовал М. А. Корф, – носить в петлице на Андреевской ленте» [603] . И далее в записи от 27 марта продолжал: «В медали, розданной по случаю возобновления дворца, виден опять поэтический дух государя. С одной стороны надпись: "благодарю" и под нею императорский шифр, с другой посредине изображение дворца, надписи сверху: "усердие все превозмогает", снизу "возобновлением начат в 1838-м, кончен в 1839-м году". Ульяновский священник рассказывал мне сегодня, что драгунские солдаты, возвращавшиеся в Петергоф, остановили на дороге одного мастерового с этой медалью; расспрашивали его, разглядывали медаль и, наконец, в порыве восторга кричали, что отдали бы последнюю копейку за "благодарю. Николай"» [604] .

Эта медаль, которой были награждены многие, от академиков до чернорабочих, вызвала пересуды в столичном обществе и даже анекдоты. Представление к медали множества петербуржцев (к зависти еще большего количества людей) нашло отклик в репликах ведущих артистов Александринского театра, вставлявших их от себя в авторский текст пьесы, – Александра Евстафьевича Мартынова (1816–1860) и Петра Ивановича Григорьева 1-го (1806–1871), исполнителя ролей солдат, купцов и мещан. В одной из сцен во время выступлений в Александринском театре А. Е. Мартынов стал смешить публику, появляясь в роли дворника с метлой и медалью на груди. По существующему положению крестьяне действительно могли награждаться серебряными медалями на Аннинской ленте. Николай Павлович подписывал такие указы даже в отношении крепостных крестьян, например за работы на Сергеевской даче для Марии Николаевны. Один из мемуаристов (В. Б. Бланк) передает диалог между Григорьевым в роли купца и Мартыновым – дворником: «"Это что ты на себя навесил?" – дворник преважно отвечал, что это награда за заслуги Отечеству. – "Какие такие твои заслуги?" – "Из дворца мусор возил!" Говорили, что Мартынов за эту выходку получил приличное внушение. Через несколько дней появилось повторение той же пьесы, сбор был необычайный, и в боковой царской ложе появился государь. Когда дело дошло до этой сцены, то дворник пришел опять с медалью и опять важно объявил, что получил ее за заслуги Отечеству, но на вопрос: "Какие?", он осторожно показал на царскую ложу и на ухо купцу сказал громко: "Не велено сказывать". Государь расхохотался, и в театре последовал взрыв хохота, долго не умолкавший» [605] .

Вероятно, менее правдоподобно изображение этого же сюжета в дневнике М. А. Корфа. В записи от 30 декабря 1830 г. он, рассказывая о постановке «безделки» «Купец третьей гильдии», приписал это немного измененное высказывание самому Григорьеву в роли купца, так как тот появился с Аннинской ленточкой на кафтане. Когда его товарищ спросил его: «Что, верно за Бородино?», последовал ответ: «Нет-с… По искусственной части… Да мы вывезли фунтиков тридцать мусору-с». И далее Корф пишет о более серьезных последствиях этого экспромта: «Аллюзия на возобновление Зимнего дворца была слишком метка, и можно себе представить неистощимый хохот публики. Но Григорьева послали придумывать другие, более пристойные остроты, в гауптвахту на семь дней, а начальнику Жандармского штаба генералу Л. Л. Дубельту, на котором лежала цензура театральных пьес, сделали такой выговор, если еще не более, что он теперь с неделю уже сидит безвыходно дома» [606] . Но и об этом варианте Николай Павлович якобы со смехом рассказывал П. Д. Киселеву.

«Обедня навела на меня грусть»: в дворцовых храмах

Придворный этикет вызывал некоторые особенности в практике дворцовых богослужений. Молодая А. Ф. Тютчева, только что утвержденная фрейлиной в штате цесаревны Марии Александровны, записала в своем дневнике от 25 января 1853 г.: «Обедня навела на меня грусть. Это так великолепно, так пышно, так торжественно. На колени становиться нельзя, это было бы нарушением этикета, и здесь перед Богом стоишь в полном параде. Я чувствовала себя как ребенок, которому приказали сделать реверанс перед матерью вместо того, чтобы обнять ее» [607] . Запрет на коленопреклонение объясняет, почему представители императорской семьи не вставали на колени во время богослужения в храмах Западной Европы, в том числе католических. Это не было каким-либо вызовом или отсутствием набожности, как казалось некоторым наблюдателям, незнакомым с обычаями русского императорского двора.

Маркиз де Кюстин приводит рассказ своего знакомого «из самых правдивых людей», описавших ему посещение церкви дель Джезу в Риме великой княгиней Марией Николаевной и ее супругом-католиком герцогом Лейхтенбергским: «В последний день декабря, – писал де Кюстину его корреспондент, – я зашел в… Прекрасный алтарь святого Игнатия… сиял огнями. Играл орган, в церкви собрался весь цвет римского общества; слева от алтаря стояли два кресла. Вскоре в церковь вошли великая княгиня Мария, дочь российского императора, и ее супруг герцог Лейхтенбергский в сопровождении свиты и швейцарских гвардейцев; они заняли приготовленные для них кресла, и не подумав опуститься на колени, хотя скамеечки для молитвы стояли перед креслами, и даже не взглянув на святое причастие. Придворные дамы уселись позади принца и принцессы, так что тем, чтобы вести светскую беседу, приходилось поминутно оборачиваться. Два камергера остались стоять, как предписывал этикет. Ризничий… поспешил принести стулья; увидев это, принц и принцесса и их окружение разразились совершенно неприличным смехом. Тем временем церковь заполняли кардиналы, один за другим занимавшие свои места; последним явился папа; он опустился на колени и простоял так до конца мессы. Отзвучал Те Deum – песнь благодарности за милость Господню в истекшем году; один из кардиналов благословил верующих. Его Святейшество по-прежнему стоял на коленях; герцог Лейхтенбергский наконец последовал его примеру, но принцесса даже не шевельнулась» [608] .

Незадолго до воцарения Николая I закончился неудачей эксперимент с преобразованием православной церкви, задуманный Александром I. После Отечественной войны 1812 г. в окружении Александра I появилась идея всемирного объединения христиан. Она нашла отражение в акте Священного союза, мероприятиях Библейского общества (как филиала британского) и учреждении объединенного Министерства духовных дел и народного просвещения (1817–1824). Тогда же возникла идея перевода Библии на русский язык. Ортодоксальное духовенство справедливо рассматривало эту тенденцию как отказ от одного из таинств – священства, так как именно протестантство отрицает необходимость отдельного сословия духовенства для общения с Богом. В 1821 г. Новый завет с параллельными русским и славянским текстами был готов к печати. С переводом Ветхого завета возникли проблемы. Весной 1824 г. митрополит Серафим и А. С. Шишков уговорили Александра I приостановить издание Библии на русском языке [609] .

Министерство духовных дел и народного просвещения, во главе которого встали активные члены Библейского общества с князем А. Н. Голицыным на посту министра, просуществовало всего 7 лет: с 1817 по 1824 г. В тот период в объединенное министерство вошли два департамента – Департамент духовных дел и Департамент народного просвещения. Первый из них представлял собой нечто совершенно новое, так как разделялся на четыре отделения: «1) по делам Греко-Российского вероисповедания; 2) по делам Римско-католического, Греко-Униатского и Армянского исповеданий; 3) по делам всех Протестантских исповеданий; 4) по делам Еврейской, Магометанской и прочих вер нехристианских» [610] . В 1824 г. победили противники нововведений. Особый статус православной церкви как господствующей церкви в России был восстановлен, но нравственный кризис преодолен не был. При Николае I А. Н. Голицын остался заведовать почтовым департаментом, но, что более важно, остался в ближнем кругу императора, присматривая даже за детьми во время длительных отлучек царственной четы. «Старым другом семьи» называет его великая княжна Ольга Николаевна [611] .

Многие представители дворянской элиты, особенно женщины, обращались в католицизм. В конце февраля 1829 г. вновь уехала в Италию, где во время болезни в 1833 г. приняла католичество, известная хозяйка литературно-музыкального салона в Москве, приближенная ранее к покойному императору Александру I Зинаида Александровна Волконская (урожденная княжна Белосельская-Белозерская; 1789–1862, замужем с 1810 г. за князем Н. Г. Волконским). На радость русским художникам, она окончательно обосновалась в Риме. До своей кончины Зинаида Волконская посетила Россию лишь дважды – в 1838 и 1840 гг. [612] По свидетельству А. О. Россет-Смирновой, великая княжна Ольга Николаевна не принимала Зинаиду Волконскую как личного врага ее отца Николая I [613] . Императора беспокоили такие факты еще и потому, что это приводило к вывозу капиталов из России. В 1835 г. Николай I издал указ, в соответствии с которым все российские подданные, уехавшие за границу на постоянное место жительства, должны были лишаться своих имений. Впрочем, Зинаиды Волконской это не коснулось. Ее супруг, остававшийся в Москве, передал свои семейные владения сыну А. Н. Волконскому, ставшему видным русским дипломатом.

Присутствовавший на церемонии бракосочетания Марии Николаевны и герцога Максимилиана Лейхтенбергского в 1839 г. маркиз де Кюстин описал не только поведение приглашенных, но и активные действия во время обряда императора-отца: «Самые знатные придворные дамы и супруги послов всех держав, среди которых я узнал мадемуазель Зонтаг, ныне графиню Росси, стояли полукругом, украшая своим присутствием брачную церемонию; императорская фамилия находилась в глубине. В прекрасно расписанной ротонде позолоченная лепнина, вспыхивая в ослепительных лучах солнца, окружала своего рода ореолом головы государя и его детей…Самому императору, кажется, еще в новинку то, что происходит на его глазах, ибо он поминутно отрывается от молитвенника и, делая несколько шагов то вправо, то влево, исправляет ошибки против этикета, допущенные его детьми или священниками. Отсюда я делаю вывод, что двор в России тоже совершенствуется. Жених стоял не на месте, и император заставлял его то выходить вперед, то отступать назад; великая княжна, священники, вельможи – все повиновались верховному повелению, не гнушавшемуся мельчайшими деталями; на мой вкус, ему более подобало бы оставить все как есть и, находясь в церкви, думать о Боге, а не об отклонениях от религиозного обряда или придворного церемониала, допущенных его подданными или родственниками» [614] .

В данном случае было сделано исключение в придворном обряде, и именно поэтому де Кюстин почувствовал напряжение Николая I. Он пишет: «.. Во время долгого венчания по греческому обряду наступает мгновение, когда все должны пасть на колени. Император, прежде чем сделать это, оглядел присутствующих придирчивым и не слишком ласковым взглядом. Казалось, он хотел убедиться, что никто не нарушил обычая, – излишняя предосторожность, ибо, хотя в церкви находились и католики, и протестанты, ни одному из этих чужестранцев, разумеется, не пришло на мысль уклониться от формального следования всем требованиям греческого обряда» [615] .

«.. Я уже сказал, – продолжал заезжий путешественник, – что все опустились на колени и последним – император; венчание окончилось, молодые стали мужем и женой, все поднялись с колен, и в этот миг священники вместе с хором затянули Те Deum, а на улице раздались артиллерийские залпы, возвестившие всему городу о завершении церемонии. Не могу передать, какое действие произвела на меня эта небесная музыка, смешавшаяся с пушечными выстрелами, звоном колоколов и доносившимися издалека криками толпы» [616] . На повторном венчании по католическому обряду, происходившему в узком кругу, де Кюстин не присутствовал.

Как уже отмечалось, опускание на колени не было свойственно церковным церемониям при императорском дворе. В своих воспоминаниях (как и в цитировавшемся дневнике) фрейлина А. Ф. Тютчева не обошла стороной свои впечатления от этой стороны жизни при дворе, которая ее беспокоила: «Я помню, как в первое время мне было трудно приходить к обедне разряженной в голубой или розовый цвет и держаться в церкви, как в зрительном зале, не смея ни становиться, как я привыкла, на колени, ни класть земных поклонов, так как этикет не допускал подобных проявлений благочестия. Все стояли прямо и вытянувшись. Молодые фрейлины в самой церкви, дамы и кавалеры свиты в ротонде, где они проводили время в разговорах "sotto Voce" (вполголоса. – А. В.) на предметы менее всего религиозного содержания… Члены императорского дома, однако, держали себя в церкви примерно и, казалось, молились с истинным благочестием. Император Николай стоял один впереди, рядом с хором певчих и подпевал им своим красивым голосом. Лицо цесаревны выражало полную сосредоточенность. Ее сопровождали все дети, даже самый маленький (великий князь Алексей Александрович, родившийся в 1850 г. – Л. В.), которому не было еще 3 лет и который стоял молча и неподвижно, как и остальные в продолжение всей длинной службы… Императрица, которая была болезненна и с трудом переносила какое бы то ни было утомление, приходила всегда после первой половины службы. Император Николай был чрезвычайно точен и аккуратен. Он входил в церковь с боем часов, ударявших одиннадцать, и тотчас же начиналась служба. Тогда можно было видеть, как дамы, слишком задержавшиеся дома за своими туалетами, а иногда и великие князья появлялись с выражением отчаяния на лицах и старались незаметно проскользнуть на свои места.

Помню, как однажды я спустилась в ротонду к одиннадцати часам. Я была там еще совершенно одна, когда двери внутренних покоев широко распахнулись, появился император Николай и сказал мне: «По-видимому, сударыня, мы с Вами единственные пунктуальные люди в этом дворце!» На другой день чиновник Министерства двора явился к дамам и кавалерам свиты с официальной бумагой, содержавшей высочайший выговор за неаккуратность, под которой виновные должны были расписаться в виде «теа culpa» (лат. моя вина. – Л. В.). После смерти Николая весь этот этикет вскоре был нарушен. Каждый мог запаздывать, пропускать службу по желанию, не будучи обязан никому давать отчета. Я не могу сказать, чтобы от этой распущенности жизнь во дворце стала легче или приятней. Придворная жизнь по существу жизнь условная, и этикет необходим для того, чтобы поддерживать ее престиж. Это не только преграда, отделяющая государя от его подданных, это в то же время защита подданных от произвола государя. Этикет создает атмосферу всеобщего уважения, когда каждый ценой свободы и удобств сохраняет свое достоинство. Там, где царит этикет, придворные – вельможи и дамы света, там же, где этикет отсутствует, они опускаются на уровень лакеев и горничных» [617] .

А вот еще одна зарисовка в воспоминаниях о поездке в Россию в 1846 г. адъютанта шведского кронпринца Венцеля фон Гаффнера, который описал воскресное богослужение в Петергофе 7 (19) июля (в дни бракосочетания великой княжны Ольги Николаевны): «После смотра кадетов была в церкви служба за императорскую фамилию и весь двор… Пение бесконечно прекрасное… Во время богослужения все стояли, и император, как и последний крепостной, крестился всякий раз, как произносилось имя Спасителя.

Служивший священник делал три поклона за императора и императрицу и по одному за каждого из великих князей и один за всех прихожан» [618] .

На торжественные богослужения в собор Зимнего дворца съезжалось иногда до пятисот особ. Многим из них было трудно выдержать продолжительную церковную службу (хотя и сокращенную). Поэтому старые сановники зачастую выходили в Военную галерею, чтобы отдохнуть на банкетках. Среди портретов генералов 1812 г. они разыскивали знакомых, а порой и собственные изображения.

Дипломаты на берегах Невы

После вступления на престол Николая I иностранные послы, находившиеся в Санкт-Петербурге ранее, в конце декабря 1825 – начале 1826 г., как сообщали «Санкт-Петербургские ведомости», вручали новому императору «кредитивные свои грамоты» [619] . Впрочем, некоторые монархи дополнительно прислали своих специальных посланников с поздравительными письмами. Французского короля Карла X представлял посланник Франции в Берлине граф Сен-При, прежде служивший в России, который прибыл в первых числах января 1826 г. и был принят Николаем I 8 (20) января. Из Англии 18 февраля (2 марта) прибыл фельдмаршал Веллингтон, являвшийся символом англо-русского военного союза в 1812–1815 гг. Впрочем, он имел и конкретную цель – закрепить позиции Англии в греческом вопросе («Петербургский протокол» на самом деле обозначил более активную позицию России в восточном вопросе).

Дипломатический корпус на берегах Невы играл важную роль в великосветской и придворной жизни Санкт-Петербурга. В его составе были послы, посланники, консулы, военные агенты, секретари посольств и другие дипломаты. Согласно утвержденному Венским конгрессом в 1815 г. табелю о дипломатических рангах, посол (применялся также термин «полномочный министр») считался дипломатом 1-го ранга, а посланник – 2-го класса.

Сосредоточением дипломатической активности в Санкт-Петербурге была Коллегия иностранных дел, долгое время находившаяся на Английской набережной (после 1834 г. участок дома № 32). Следует иметь в виду, что с 1782 г. существовала сплошная нумерация домов по городу или по номерам земельных участков. В 1791 г. в столице были номера домов от 1 до 4554. В начале XIX в. дома стали дополнительно нумеровать внутри каждой из 10 полицейских частей. В 1834 г. была введена нумерация вдоль улиц и набережных (от истока к устью и от водной артерии). Определить расположение дома помогают схемы и планы города. Упомянутый дом был куплен в казну у князя Б. А. Куракина и в 1782–1783 гг. перестроен Дж. Кваренги. Коллегия (впоследствии – Министерство иностранных дел) размещалась в этом доме до 1828 г., когда переехала в восточную часть вновь отстроенного К. И. Росси здания Главного штаба на Дворцовой площади [620] .

Иностранные посольства долго не имели постоянных зданий, снимая необходимые помещения в частных домах. Исключением была Франция, которая 19 декабря 1807 г. купила для посольства у князя Д. П. Волконского особняк на Дворцовой набережной. В литературе, посвященной А. С. Пушкину, говорится, что дом французского посольства находился на месте современного Дома ученых по Дворцовой набережной, д. 26. Именно здесь 6 января 1837 г. на балу Пушкин беседовал с Барантом о русской и французской истории. Здесь же 14 января 1837 г. на балу состоялось объяснение Пушкина с Дантесом. Позднее, в конце XIX в., французское правительство купило другой особняк – дом Пашковых на Гагаринской набережной, 10, которую в начале XX в. в честь приезда президента Франции Ф. Фора переименовали во Французскую (с 1918 г. – набережная Жореса, с 1945 г. – набережная Кутузова).

Французским послом в Санкт-Петербурге накануне восстания декабристов (1817 – начало 1826 г.) был граф Пьер-Луи-Авгу ст Лаферронэ (Ла-Ферронэ; Лаферроне; La-Ferronauys). В 1826 г. его сменил граф де Сен-При (St. Priest), в 1829 г. – Казимир Луи Виктюрниен Рошешуар герцог де Мортемар, а в 1830 г. – полномочный министр французского посольства Поль-Шарль-Амабль де Бургуэн (Bourgoin Р.). Затем от нового режима послами были барон А.-Г.-П.-Б. де Барант (1835–1841), историк и публицист, отец Э. Баранта, с которым состоялась дуэль М. Ю. Лермонтова в 1840 г. Секретарем посольства был тогда Лагрене, высланный за женитьбу на фрейлине Дубянской, а потом д\'Аршиак, известный как секундант кавалергарда Ж. Дантеса на его дуэли с Пушкиным. Посол П. де Барант присутствовал и на отпевании А. С. Пушкина.

Особое значение для России имели отношения с Австрийской империей. Известно, что накануне восстания декабристов австрийское посольство снимало апартаменты на берегу Невы в доме Салтыкова у Мраморного дворца. Австрию около десяти лет (1816–1826) представлял австрийский полномочный министр в Петербурге Людвиг Лебцельтерн (Lebzeltern), состоящий с 1823 г. в браке с 3. И. Лаваль (свояченица С. П. Трубецкого). Его квартира находилась в доме графини П. А. Гурьевой (наб. реки Фонтанки, д. 27), недалеко от дома Белосельских-Белозерских. В 1829 г. австрийским посланником в Россию был назначен граф Шарль Луи Фикельмон (1829–1839). Вместе с мужем в Петербург приехала Дарья (Долли) Федоровна Фикельмон, внучка М. И. Кутузова, дочь Е. М. Хитрово (по первому мужу Тизенгаузен). Французский литератор, широко известный в Европе, в конце жизни – дипломат, Адольф Леве-Веймар Франсуа летом 1836 г. был направлен в Россию с негласной миссией наладить отношения с Николаем I. Впрочем, его влекли в Россию больше литературные интересы. Он быстро освоился, в Петербурге его называли Лев Веймар, или просто Лев Веймарский. Он женился на родственнице Н. Н. Пушкиной – Ольге Викентьевне Голынской [621] .

Прусское посольство на протяжении многих лет в 1814–1834 (с перерывами) возглавлял прусский чрезвычайный посол и полномочный министр генерал-лейтенант Отто Фридрих Август Шелер. Послом Вюртемберга более 20 лет (январь 1825–1848 гг.) был Христиан-Людвиг-Фридрих-Ген-рих Гогенлоэ (Гогенлоэ-Лангенбург-Кирхберг; Von Hohenlohe-Langenburg-Kirchberg; 1788–1859), женат (с 1833 г.) на Екатерине Ивановне Голубцовой. В Петербурге были представлены также другие германские королевства – Саксония, Бавария (в частности, посланники граф Гизе и граф Максимилиан Йозеф Лерхенфельд-Кеферинг, брат известной Амалии Крюднер) и Ганновер. Одним из дипломатов, прочно обосновавшихся на берегах Невы на протяжении четверти века (1820–1845), был шведский (со Швецией находилась тогда в унии и Норвегия) чрезвычайный и полномочный министр барон Нильс Фредерик Пальмштерна (Palmsterna Nijs Frederik).

Англичане были весьма широко представлены на берегах Невы. Петербургская община верующих англикан (с 1723 г.) находилась под непосредственным покровительством британского посольства. Община пользовалась правом экстерриториальности, и состоящее при ней духовенство не подчинялось русским властям. В 1753 г. англичанами был приобретен дом Шереметева на Галерной, который переделали в храм. В 1814–1815 гг. здание перестроили по проекту Дж. Кваренги (Английская наб., 56; Галерная ул., 57). Второй этаж был отведен под церковный зал – это была церковь Иисуса Христа. Именно в нее ходил исповедоваться считавший себя англиканином граф Карл (Карл-Роберт) Васильевич Нессельроде (он родился на английском корабле), управляющий Коллегией иностранных дел (1816–1828; до 1822 г. – совместно с графом Каподистрией), вице-канцлер (1828) и канцлер (1845), до 1856 г. руководивший внешнеполитическим ведомством России.

На 1830–1831 гг. в Санкт-Петербурге было от 1,5 до 3 тыс. британских подданных. Англичане держались обособленно и селились преимущественно в районе своей общины. Д. Г. Кель (немец) писал о британцах в 1830-х гг., что они «были единственными иностранцами в Петербурге, которые вращались исключительно в пределах своей колонии и образовали нечто вроде государства в государстве или, по крайней мере, стремились к этому». Тогда же английский священник Р. Поул заметил, что «за исключением, вероятно, только таких предпринимателей, как Бонар, Томсон, Торнтон и еще одного-двух домов на Английской набережной, большинство наших соотечественников проживает в т. н. Английском переулке. Здесь легко можно вообразить, что ты находишься в Лондоне, настолько многочисленны вывески с такими классическими надписями, как "Джон Смит, портной" или "Томас Вильямс, драпировщик"». Хотя центром английской общины по-прежнему продолжала являться Галерная улица, с 1810-х гг. англичане начинают осваивать окрестности Санкт-Петербурга. Русское правительство выписало из Англии агрономов (квакеров), предоставив им на льготных условиях земли за Московской, Нарвской и Выборгской заставами. Вскоре на обширных, прежде заболоченных территориях появились поля и животноводческие фермы, управляемые англичанами. На Выборгской стороне в связи с этим возник еще один Английский пр. (с 1952 г. – проспект Пархоменко) [622] .

Во второй четверти XIX в. Англию последовательно представляли: сэр Эдвард Дисборо (апрель 1825 – сентябрь 1827 гг.), супруга которого оставила известные «Подлинные письма о России»; виконт Стрэнгфорд (Strangford), аккредитованный в России в 1825 г.; Уильям э\'Корт барон Хейтсбери, в русском произношении Гейтсбери (William a\'Court 1st Baron Heytsbury; в Санкт-Петербурге с 1828 по июль 1832 г.). С июня по 31 августа 1832 г. со специальной миссией прибыл в Россию посланник Дюрэм (Дургам, или Дургэм, или Дерем, или Дергем (Durham); он же Джон Георг Лэмбтон (Lambton)). Барон М. А. Корф в дневнике от 25 октября 1838 г. написал об очередной перемене в английском посольстве: «Сюда приехал новый английский посол Кланрикард, у которого был обыкновенный церемониальный прием. Очень весело одеваться с головы до ног, надевать парадный мундир, и все для того, чтобы поклониться милорду и миледи и потом опять отретироваться, не сказав ни слова и не будучи с ним знакомее, чем прежде: ибо естественно, что в числе представляемых он не может запомнить ни лиц, ни фамилий. Он нанял дом Остермана на Английской набережной, тот самый, в котором прежде жил и давал славные обеды и балы неаполитанский посланник принц Бушера, переведен теперь в Лондон» [623] . Накануне Крымской войны английским послом в Петербурге был Сеймур.

Упомянутый чрезвычайный посланник Неаполитанского и Королевства обеих Сицилий в Санкт-Петербурге (1833–1838) Джорджио Вильдинга князь ди Бутера ди Ридали стал третьим мужем Варвары Петровны Шаховской (она же Полье и Шувалова), которая его пережила, как и двух предшествующих мужей. До него полномочным министром Неаполя и Королевства обеих Сицилий в Санкт-Петербурге был Джузеппе Константно, граф Лудольф (указ о назначении от 02 мая 1824 г.; в Неаполь вернулся в 1832 г.), представитель известного, так называемого Эрфуртского рода советников. Посланником Сардинского королевства (Пьемонта) долгое время (1837–1848) был Пелегрино Луиджи Эдоардо Росси, муж известной немецкой певицы, выступавшей до брака в Санкт-Петербурге, Генриетты Зонтаг. Вероятно, его имеет в виду маркиз де Кюстин, когда, описывая «бал с мужиками» в Петергофе по случаю дня рождения императрицы Александры Федоровны, замечает: «Вчера на императорском и народном балу, во дворце в Петергофе, у сардинского посла весьма ловко вытащили из кармашка часы: их не защитила и предохранительная цепочка» [624] .

Благодаря «Евгению Онегину» А. С. Пушкина («Кто там в малиновом берете с послом испанским говорит») мы знаем полномочного посланника в Петербурге (1824–1835) Хуана Мигеля, дона Паеса де ла Кадену (Paёz de la Cadena). Это был известный коллекционер живописи XVII в., часть картин которого была приобретена для Эрмитажа осенью 1834 г. В Петербурге он поселился в доме князя Александра Яковлевича Лобанова-Ростовско-го, точнее, княгини Лобановой-Ростовской, по адресу Адмиралтейский пр., 12 (архитектор О. Монферран, 1817–1820), рядом с Сенатской площадью. Он присутствовал на коронации Николая I в Москве в 1826 г. Имел в Петербурге широкий круг знакомых, скончался в Дрездене. В воспоминаниях А. О. Смирновой-Россет (в пересказе ее дочери Ольги) упоминается в высказываниях А. С. Пушкина о постановке живых картин, в которых фигурировал Дон Карлос. Пушкин в своей оценке этого персонажа ссылался на мнение одного «испанца из посольства» [625] , которым вполне мог быть де л а Кадена. Упомянут он и в дневниках М. А. Корфа.

Северо-Американские штаты в России представляли посланник Генри Мидлтон (Middleton; 1828–1830), поверенный в делах в России Джон Рэндольф Клей (июнь 1830–1832 и декабрь 1835 – июнь 1836 гг.), посланник Джордж Миффлин Даллас (1837–1839), впоследствии вице-президент Американских Соединенных штатов. Экзотическими выглядели в Санкт-Петербурге представители Бразильской империи, образовавшейся в 1821 г., после того как в годы наполеоновских войн Бразилия стала центром Португальского королевства (1808–1821). Это о них Долли Фикельмон записала в своем дневнике 26 июня 1830 г.: «Среди новых лиц бразильский посланник де Резенде и три молодых человека – кавалер Лисбоа, барон де Рьяндюф и де Алмейда. Маркиз де Резенде – небольшого роста, полагаю, лет сорока – сорока пяти, смуглый, с изящными и красивыми чертами лица, большими черными прекрасными глазами под огромными очками, из-за которых едва улавливается его одухотворенный взгляд… Алмейда, которого я знаю еще по Вене, очень красивый – у него южный тип красоты. Рьяндюф португалец, играл какую-то роль в народных волнениях своей страны» [626] . Биографические сведения об этих дипломатах даются в примечаниях к публикации записок Долли Фикельмон.

Провокационную роль в деле с дуэлью А. С. Пушкина сыграл нидерландский посланник при русском дворе Луи Борхард Якоб Теодор Анне ван де Беверваард барон Геккерен (или Геккерн), приемный отец Дантеса. Первоначально он был поверенным в делах нидерландского посольства (с 1823 г.), затем посланником (с марта 1826 г.). Первая встреча с ним великой княжны Ольги Николаевны в возрасте 12 лет на балу в день именин Николая Павловича 6 декабря 1834 г. оставила у мемуаристки неприятный осадок. Незадолго до того, как девочка должна была покинуть свой первый бал в сопровождении камер-пажа Жерве, Геккерн сказал Александре Федоровне фразу, которая покоробила Ольгу: «Как они прелестны оба! Держу пари, что перед сном они еще поиграют в куклы!» [627] 1 апреля 1837 г. Геккерн покинул Россию и затем более 30 лет был посланником в Вене (1842–1874).

Дипломатические представители, находившиеся в Санкт-Петербурге (не только послы, но и сотрудники посольств), были непременными участниками всех представительных придворных и великосветских «тусовок». Известно, что А. С. Пушкин поздравил с новым, 1830 году послов: австрийского – Шарля Фикельмона, французского – Мортемара (с секретарем посольства Лагрене), английского – Хейтсбериа, неаполитанского – графа де Лудольфа, испанского – де ла Кадену. После кончины поэта на его панихиде присутствовал весь дипломатический корпус, за исключением ненавистника либералов прусского посла и двух посланников, которые были больны [628] .

Дипломатические церемонии: аудиенции для дипломатов

Приемы послов и посланников были важной составляющей этикета жизни императорского двора. Эти встречи происходили во время приема чрезвычайных посольств, вступления на престол, в различные праздники и траурные дни. Наиболее торжественные приемы происходили в Большом тронном (Георгиевском) зале, торжественно и строго оформленном по проектам Дж. Кваренги. В зале находился чеканный трон с подножной скамейкой. До Павла I включительно на этот трон садились, но, начиная с Александра I, императоры только вставали рядом с троном во время приема послов. Более камерные приемы, например по случаю Нового года, часто проходили в Петровском зале Зимнего дворца, задуманном в качестве мемориального, посвященного императору Петру I [629] .

Иногда послов приглашали на представления в небольшой зал Эрмитажного театра, как правило, без жен, хотя были и исключения. Так, Долли Фикельмон заметила в дневнике 16 февраля 1830 г.: «Забыла упомянуть, что впервые, в порядке исключения, 9-го февраля жены послов были приглашены на представление в Эрмитаж. Не знаю, чему обязана такой честью» [630] . В то же время на обед к К. В. Нессельроде жен приглашали, но это было сомнительное удовольствие для них. Та же Долли Фикельмон заметила в записи от 27 февраля 1830 г.: «Большой дипломатический обед у графа Нессельроде. А это весьма обременительная честь для жен дипломатов!» [631]

Особенно обильным на ответственные дипломатические приемы оказались 1829–1830 гг., последовавшие за победоносными для русского оружия войнами: русско-персидской 1826–1828 гг. и русско-турецкой 1828–1829 гг. Чрезвычайные посольства иногда возглавлялись Высочайшими особами, например принцами. Два наиболее ярких из таких посольств остались в детской памяти великой княжны Ольги Николаевны. На страницах воспоминаний «Сон юности» она пишет: «В рассказах из детских лет остается мало места для политики. Однако два обстоятельства я все же должна упомянуть. Одно из них – визит шведского наследника, сына Бернадота, в июле 1830 г. Это считалось событием, оттого что с 1796 г. ни один шведский принц не посещал нашего двора после того, как разошлась свадьба между Густавом Адольфом IV (тогда наследным принцем; королем в 1792–1809 гг. – А. В.) и Великой княжной Александрой Павловной. Второе – визит персидского посольства» [632] .

Хронологически визит персидского принца (до 1935 г. Персией назывался Иран) предшествовал визиту шведского принца Оскара, а между ними был также важный визит Халила-паши, возглавлявшего турецкое посольство. Как известно, 11 февраля 1829 г. в Тегеране антирусская придворная группа организовала погром русской дипломатической миссии. Члены посольства, включая российского полномочного министра («вазир-мухта-ра») А. С. Грибоедова, были растерзаны толпой. Это событие поставило русско-персидские отношения на грань третьей войны с Персией в тот момент, когда близился переломный момент в войне с Турцией. Успехи русских войск в войне с Турцией вскоре заставили Фетх Али-шаха принести извинения.

Петербург не соглашался принять извинения шаха из рук простого посла. Граф И. Ф. Паскевич-Эриванский (женатый на двоюродной сестре А. С. Грибоедова) настаивал на приезде в Россию одного из сыновей или внуков шаха. С извинительным визитом в Санкт-Петербург направилась персидская делегация, которую возглавил сын наместника персидского Азербайджана Аббас-Мирзы (старшего сына шаха), внук Фетх Али-шаха, пятнадцатилетний Хосров-Мирза, в другой транскрипции – Хозрев-Мирза (1813–1875). Это был европейски образованный, одаренный, весьма красивый, хотя и исключительно низкого роста, юноша. Делегация везла щедрые подарки, включая списки рукописи поэмы «Шах Наме» со знаменитыми миниатюрами и алмаз «Шах». В мае Хосров-Мирза прибыл в Тифлис (так до 1936 г. назывался Тбилиси). И. Ф. Паскевич сразу же дал понять, что «он явился не в гости, а с повинной». Но в прочих городах России вплоть до Санкт-Петербурга его встречали как особу царственной крови, задавали балы и обеды. Даже мать А. С. Грибоедова приняла его в Москве и вместе с ним «горько поплакала» над судьбой сына.

В соответствии с маршрутными сроками прибытие персидского принца Хосров-Мирзы ожидалось в Царском Селе вечером 29 июля. Хосров-Мирза прибыл на день позже, 30 июля, и на следующий день отправился в Петергоф. Сохранились архивные документы о встрече посольства в Царском Селе [633] . Посольство было весьма представительное, вместе с придворнослужителями – более 50 человек. Среди «главнейших особ» были: 1) Эмир-Низам (главнокомандующий всеми регулярными войсками в Персии) Махмет хан Емири; 2) Мирза Масуд, драгоман (переводчик) Аббас-Мирзы и статс-секретарь Его Высочества; 3) Мирза Сале, второй драгоман Аббас-Мирзы и секретарь; 4) Мирза-Баба, доктор молодого принца; 5) Мирза Таги, секретарь главнокомандующего Эмир-Низама (он вел ежедневный секретный журнал путешествия); 6) господин Семино, адъютант Его Высочества. Из архивных документов известно, кто еще входил в свиту принца. С персидской стороны это были: 1) Гуссейн-Али бек (дядька); 2) Мирза Жафар, назир – надсматривающий за всеми вещами Его Высочества; 3) Мирза-Багир (род камердинера); 4) Фазиль-хан, поэт; 5) Али-Атреф бек в должности сундук-дара (казначея); 6) Мирза-Ага Мусариф (камердинер); 7) Джафар бек; 8) Науруз-бек. Были также не названные поименно пишкадметы (камердинеры), находящиеся неотлучно при принце, туфекдары (оруженосцы), секретный фараш, экзекутор (он же «стелет постель принцу, показывает кого следует и тому подобное»), фараш (подчиненный секретного фараша), абдар («подает воду»), кафечи («подает кофе»), цирюльник, повар, щербет-дар («подает щербет и лимонад»), водовоз, хлебник. В другом списке из 20 человек указывались француз Моньяга, учитель Его Высочества, секретарь Мирза Мустафа, Дербим Али Бек, Али Пенно Бек, Ага Мохамед Бек, Дос Могамед Бек и при них 22 служителя. С русской стороны посольство сопровождали: генерал-майор барон Ренненкампф, чиновник 9 класса Шаунбург, писарь, поручик Везирев, подпоручик Кашперов, прапорщик Кара-Огланов, фельдшер и двое казаков. В дополнительном списке среди русских после прапорщика: «Сверх того находится при его превосходительстве писарь унтер-офицер Внуков, урядник Мезенцов, казак Калмыков». В Санкт-Петербурге посольство поместили в Таврическом дворце.

Николай I принимал Хосров-Мирзу в Георгиевском зале Зимнего дворца. Был выстроен караул из восьмидесяти дворцовых гренадер от самых почти ступеней Тронного места, на котором поместилось рядом два трона с подножными скамейками, до дверей Военной галереи. Гренадеры стояли в две шеренги лицом друг к другу. Принца ввели из Военной галереи. Царь в белой конногвардейской форме и царица в серебряном парчовом платье (его шлейф несли два камер-пажа) поднялись по восьми ступеням к трону и остановились рядом (на трон уже три десятилетия не садились).

Великая княжна Ольга Николаевна вспоминала: «Это дало повод для высшей степени торжественной аудиенции: Их Величества перед троном, мы, ниже их на ступеньках, полукругом сановники, Двор, высшие чины армии – все это наполняло Георгиевский зал с проходом посреди, который обрамлялся двумя рядами дворцовых гренадер. Двери распахнулись, вошел церемониймейстер со свитой и, наконец, показался Хозрев Мирза, сын принца Аббаса Мирзы, сопровождаемый старыми бородатыми мужчинами, все в длинных одеяниях из индийского кашемира с высокими черными бараньими шапками на головах. Три низких поклона! Потом Хозрев прочел персидское приветствие, которое Нессельроде (тогдашний министр иностранных дел) передал государю в русском переводе. На него отвечал государь по-русски (отвечал Нессельроде. – Л. В.).

Несколько раз при дворе видели этого персидского принца не старше пятнадцати лет: он завораживал дам своими чудными темными глазами, он развлекался в театрах, на балах и не знал больше четырех слов по-французски, которые он употреблял смотря по обстоятельствам: "совершенно верно" говорил он мужчинам и "очень красиво" – дамам. Десять лет спустя, во время дворцового переворота, ему выкололи глаза, эти бедные, в свое время так всех восхищавшие глаза.

Императрице поднесли прекрасные подарки: персидские шали, драгоценные ткани, работы на эмали, маленькие чашки для кофе, на которых была изображена бородатая голова шаха. Государь получил чепраки, усеянные бирюзой, и седла с серебряными стременами. Я еще не упомянула четырехрядный жемчуг, который отличался не столько своей безупречностью, сколько своей длиной. Мама охотно носила его на торжественных приемах, и я его от нее унаследовала» [634] .

Долли Фикельмон также описала эту торжественную аудиенцию в своем дневнике: «10 августа. Торжественная аудиенция персидскому принцу Хосрев-Мирзе. Двор предстал во всем своем великолепии. Дипломатический корпус расположился на трибуне рядом с троном. Зал Св. Георгия, красивый и представительный сам по себе, на этот раз, заполненный военными царедворцами в парадных мундирах – по одну сторону, придворными дамами и фрейлинами – по другую, был поистине великолепным. В тот момент, когда Император и Императрица поднялись на последнюю ступень перед троном, ввели принца Хосрева. Он вручил письмо шаха и произнес речь на персидском языке – ужасном, напоминающем собачий лай. Переводчик тотчас же перевел его речь на русский язык. От имени Императора ответил граф Нессельроде, его ответ тут же переводился принцу на персидский. Император, пожав принцу руку, провел его в соседнюю залу, где оба с Императрицей дали ему довольно продолжительную аудиенцию. Была представлена свита принца. У него прелестнейшее лицо, точно у персонажа из арабской сказки или поэмы, роста он небольшого, но довольно гибкий, с грациозными движениями, очень красивая голова, бархатные глаза, мягкий. Меланхоличный взгляд, очаровательная улыбка, изящная одухотворенная физиономия. На голове небольшая черная шапочка, и он носит шальвары. Свита у него довольно многочисленная. Среди них встречаются красивые лица, серьезные, разумные, но у всех немного дикие глаза. В продолжение двух дней в качестве чрезвычайного посла он принимал всех, кто имеет на это право. Он первым разослал свои визитные карточки послам. На Елагином острове мы видели его гарцующем на коне, и это ему очень к лицу. В театре, где в его честь дали концерт, он заинтересованно, с удовольствием слушал музыку, а когда кто-то спросил его, какой инструмент ему больше нравится, он, указав на скрипку, сказал: "Всякий звук этого инструмента напоминает мне глаза той дамы, каждый взгляд которой западает в душу". "Той дамой" была графиня Елена Михайловна Завадовская (1807–1874), жена гр. В. П. Завадовского, «сидевшая в соседней ложе» [635] .

12 августа, в субботу, был большой прием у обер-церемониймейстера Станислава Потоцкого, бал давался в честь Хосрев-Мирзы. 21 августа он присутствовал на установке одной из колонн Исаакиевского собора [636] . В конце августа он присутствовал на военных маневрах в Царском Селе. Долли Фикельмон записала: «30 августа. Вчера Фикельмон вернулся из Царского Села, где… присутствовал на маневрах. Хозрев-Мирза, в честь которого они проводились, появился там в персидской военной форме, непринужденно и грациозно гарцуя на коне» [637] .

Визит принца произвел фурор в великосветском и придворном обществе.

О нем печатал несколько статей «Дамский журнал». А в одном из номеров были помещены «Портреты Персидского Принца Хозрев-Миреза и главных лиц Персидского посольства, рисованные с натуры и литографированные глухонемым Гампельном». Принца во время театрального представления зарисовал и артист Петр Каратыгин.

Упомянутый среди членов персидского посольства Семино был французом, представлявшим тип явного авантюриста. Впоследствии декабрист А. С. Гангеблов, сосланный на Кавказ, описал встречу со своим старым знакомым: «В следующем году я совершенно неожиданно встретился с Семино в Тифлисе, на балу, данном Паскевичем в честь Персидского принца, возвращающегося из Петербурга. Семино состоял в свите этого принца и был уже не тем Семино, каким я его знал в Урмии: теперь он щеголял в каком-то военном мундире, в штаб-офицерских эполетах и с Владимиром в петлице. На другой день, очень рано, он меня навестил и рассказал любопытные вещи о убиении Грибоедова. По его словам, катастрофа эта была устроена англичанами, которые Грибоедова не терпели за гордое с ними обращение. "Ваш Государь, – сказал Семино, – удостоил меня особой аудиенции; я рассказал ему подробно все махинации англичан.

Государь был со мною очень милостив, пожаловал мне чин капитана русской службы, пожизненную пенсию и вот, как видите, орден". Прощаясь с ним, я ему заметил, отчего он, не более как капитан, а носит жирные эполеты? "Я капитан Империи, стало быть, штаб-офицер королевства, какова Персия", – сказал он самодовольно» [638] . Во время визита штатный поэт Фазиль-хан поднес Николаю I торжественную оду.

«Извинительное» иранское посольство в Санкт-Петербург Хосров-Мирзы достигло своей цели. Формальная версия о непричастности шахского правительства к случившейся трагедии была принята. Император Николай I предал «вечному забвению злополучное тегеранское происшествие». Вряд ли уместны намеки на то, что так Персия «покупала расположение царя». Один из современных исследователей высоко оценивает достижения русской дипломатии этого периода на Среднем Востоке: «Отказ от силового решения проблемы после гибели А. С. Грибоедова позволил России в дальнейшем одержать дипломатическую победу над Великобританией, добившись похода иранцев на Герат в 1837–1838 гг. вопреки воле англичан. Иран сумел собраться с силами и доказать дееспособность центральной власти в борьбе с сепаратистами и мятежниками» [639] .

В 1829 г. Россия завершила победоносную войну с Турцией и, в соответствии с Адрианопольским миром, по одному из пунктов Греция получила автономию. 4 (16) сентября, то есть через два дня после заключения Адрианопольского мира, начал работу секретный комитет, который должен был определить принципы политики России в отношении Турции. Общий вывод комитета был следующий: «Выгоды от сохранения Оттоманской империи в Европе превышают ее невыгоды», следовательно, «разрушение ее было бы противно истинным интересам России» [640] . (Сколько обвинений обрушилось в это время в Европе на Россию, якобы желающую раздела Турции!) На исходе января 1830 г. приехал в Санкт-Петербург чрезвычайный посол Оттоманской Порты Халиль-паша, «один из любимцев султана», как характеризовала его Долли Фикельмон.

Халил-Паша Рифат (в России его имя произносили Галиль-паша) (1784–1839), адыг по национальности, известный мушир (титул паши 1-го класса, соответствующий званию фельдмаршала), видный турецкий военачальник и государственный деятель, командующий регулярными войсками, член совещательного Дивана при султане Махмуде II, с 1808 г. зять султана; позднее посол в Афинах, Париже, Вене. Официально посольство (январь – май 1830 г.) прибыло для обмена ратификационными грамотами о мире, а также для негласных переговоров о смягчении условий Адрианопольского договора.

Об этом визите среди прочих оставил воспоминания А. X. Бенкендорф: «Галиль-паша, высадившийся в Одессе, встречен был там, а впоследствии и в Санкт-Петербурге со всеми почестями… Государь принял его в публичной аудиенции, с обычным блеском нашего Двора, в Георгиевской зале… были только неприятно поражены его костюмом, в котором каприз султана заменил живописное национальное одеяние турок длинною безобразною мантиею, а азиатскую чалму – пунцовою фескою с кисточкой… Галиль-паша, подобно Хозреву-Мирзе, объездил все общественные заведения в столице, присутствовал ежедневно при разводе, являлся также в театрах… Щедрые подарки ему и свите…» [641]

Впрочем, турки тоже не поскупились на подарки. Долли Фикельмон писала: «В Эрмитаже мы рассматривали привезенные ими подарки: гребень с крупными бриллиантами, вставленными в разноцветную эмаль; красивое жемчужное ожерелье с изумительным розовым бриллиантом; сабля, изукрашенная бриллиантами на фоне лиловой эмали, – все эти вещи великолепны и сделаны с исключительным вкусом!» [642] Посетители Галереи драгоценностей в Государственном Эрмитаже и ныне обращают внимание на конский убор, привезенный турецкой делегацией. А также и на другой конский убор из 11 предметов упряжи и чепрака; весь комплект убора был декорирован 8000 бриллиантов. Этот конский убор был подарком Махмуда II Николаю I в связи с заключением союзного Ункяр-Искелесийского договора в 1833 г. Интересно, что переводчиком при турецкой делегации был капитан-лейтенант (будущий адмирал), армянин по национальности Л. М. Серебряков. Он также получил в подарок дорогую табакерку.

Более подробно о состоявшейся утром 28 января 1830 г. первой торжественной аудиенции, данной турецкому послу, рассказала Долли Фикельмон: «Она прошла так же, как и та, что давали Хозрев-Мирзе… Он приверженец султана и ревностный новатор. Халил и его свита одеты не по-турецки, не по-ориентальски, а скорее по-венгерски – широкая красная накидка с золотым шитьем, на голове феска, довольно безобразная. Его поведение во время аудиенции и произнесение речи выдавало смирение и еще нечто весьма мучительное. Нетрудно заметить, как он страдал от этого. Они приехали просить об уменьшении контрибуции, определенной мирным соглашением. Рассчитывают на щедрость императора. Его физиономия, всегда импозантная и величественная, приобретает вид завоевателя, как только появляются турки. Император Александр улыбался бы милее и приветливее! Но молодость и победы Николая заставляют нас прощать эту сиюминутную гордость, которая, в конечном счете, свойственна любому человеческому сердцу» [643] . В ответной речи Николай I, между прочим, заметил: «Пусть же султан убедится, что его друзья находятся в Петербурге, а не где-либо в другом месте, и что из этих друзей и самый верный – это я… Я хочу, чтобы Оттоманская империя была сильна и спокойна» [644] .

От этой миссии во многом зависела реализация мирного Адрианопольского договора. Естественно, турецкая сторона пыталась добиться смягчения договора, тем более что с деньгами для выплаты контрибуции у султанского правительства были большие проблемы. Во время приема Халиля-паши, состоявшегося вновь 9 февраля 1830 г., Николай I развил свою основную мысль о необходимости сохранения целостности Османской империи как одной из задач его внешней политики. В заключение встречи император сказал: «Сейчас султан занят важными реформами в своей державе. Нужен мир и нужно время, чтобы укрепить и завершить начатое дело. Новый разрыв погубил бы все начинания. Я постараюсь избежать такого разрыва» [645] . В начале апреля Николай Павлович согласился снизить контрибуцию на 2 миллиона дукатов, а находившийся в Константинополе А. Ф. Орлов намекнул о возможности дальнейшего снижения контрибуции еще на 1 миллион дукатов в случае предоставления Греции полной независимости. Султан согласился, и по поводу этого миллиона был подписан отдельный акт, не подлежащий оглашению. В счет контрибуции могли приниматься и товары. Поскольку с 1831 г. султанское правительство начало борьбу с египетским Мухаммедом Али, контрибуция перестала выплачиваться, но Россия особенно не возражала. Реально Турция передала России около 5 млн дукатов, из которых большая часть пошла на выплаты войскам, участвовавшим в войне, часть денег (меньшая) – на выплаты в качестве компенсации русским купцам, а также на подавление польского восстания. По решению Лондонской конференции трех держав 3 февраля 1830 г. Греция была признана независимым государством (Турция уже не возражала). В мае 1832 г. на греческий престол вступил баварский принц под именем Оттона I.

В июле 1830 г. состоялся кратковременный визит вежливости шведского наследника – принца Иосифа Франца Оскара (1799–1859), с 1844 г. – короля Швеции и Норвегии под именем Оскара I. Его отец Жан-Батист Бернадот, князь Понтекорво, маршал Франции (1763–1844), в 1810 г. был усыновлен бездетным шведским королем Карлом XIII, в 1814 г. стал кронпринцем, а в 1818 г. – королем Швеции под именем Карла XIV Юхана.

Сохранился архивный документ «О принятии и трактовании Его королевского высочества шведского принца Иосифа Франца Оскара». Обер-гофмаршал К. А. Нарышкин получил предписание от 6 июля 1830 г.: «Его Императорское Величество высочайше повелеть соизволил шведского наследного принца Иосифа Франца Оскара со свитою, имеющего прибыть в Кронштадт и оттуда в С.-Петербург, где для пребывания Его Высочества назначены комнаты в Таврическом дворце, со дня прибытия в Кронштадт трактовать (содержать. – А. В.) от Высочайшего двора, для встречи же его высочества от Кронштадта назначить г. гофмаршала графа Потоцкого, отправя туда кухню и потребное число официантов и придворной услуги и поступя в прием Его Высочества в Таврическом дворце по церемониалу высочайше утвержденному для встречи персидского принца Хозрева-мирзы… Князь Александр Голицын» [646] .

В составе свиты принца находились: обер-шталмейстера граф Браге (de Brahe), гвардии капитан и камергер барон Мунк (de Munk), майор Пейрона (Реугоп), адъютант Его Высочества и придворный доктор Тельнинг (Thelning). Для встречи и обслуживания принца были выделены от двора: гоффурьер Щелкунов, кофишенк (ответственный за чай и кофе) Василий Иванов, метрдотель Рубин, скороход Соболев, 4 лакея, 2 кондитерских помощника, тафельдекерский (для накрывания стола) помощник, кофишенской работник, мундшенской работник, 5 истопников, парикмахер, фельдшер.

«Трактование» принца Оскара и его свиты отражено в особой ведомости [647] .

Реестр о сумме, в какую назначаются приготовлять столы и фриштики для Его Высочества шведского наследного принца… и его свиты

Будни и праздники императорского двора

О визите шведского принца Оскара вспоминала и А. О. Россет-Смирнова, которую Оскар называл «Южной Ласточкой». Она приводит высказывание великого князя Михаила Павловича: «Он нисколько не похож на своего отца! Бернадот не только хороший воин, но и тонкий дипломат». А в примечании к этому сюжету дочь Александры Осиповны Ольга добавила: «Принц Оскар приезжал в Петергоф; ему были рады; он произвел очень хорошее впечатление. Он восхищался моей матерью и посылал ей ноты. Ее дразнили этим, называя ш-11е Мальвина. Оссиан был в моде. Баратынский написал тогда свою поэму "Эдда"» [648] .

Позднее, в 1846 г., Петергоф посетил во время июльских торжеств другой шведский принц – Оскар Фридрих, будущий шведский король Оскар II. Об этом визите оставил интересное описание его адъютант Венцель Гаффнер [649] . В них также содержится немало подробностей дипломатического этикета и жизни императорского двора.

Memento mori: траур при императорском дворе

Странные похороны: погребение Екатерины II и перезахоронение останков Петра III

Воцарение Павла I сопровождали тщательно спланированные мероприятия, направленные на восстановление статуса отца и понижение статуса матери – Екатерины. Эту идею должна была символизировать экстравагантная для многих современников церемония совместных похорон останков Петра III и Екатерины II, скончавшейся через 34 года после своего супруга. О ней вспоминают многие современники, в частности Виже-Лебрен, В. Н. Головина, Ф. Г. Головкин, Ф. П. Лубяновский, Ю. У. Немцевич.

Как известно, Петр III был похоронен в Благовещенской церкви Александро-Невского монастыря, ставшего при Павле I в 1797 г. лаврой. Находившиеся за рекой Монастыркой в северо-восточном углу монастырского каре церковь во имя Благовещения Пресвятой Богородицы (нижняя церковь) и Св. Александра Невского (верхняя церковь) были построены по проекту Д. Трезини в 1717–1722 гг. В церкви во имя Благовещения были погребены: любимая сестра Петра I Наталья Алексеевна, Прасковья Федоровна, ее дочь Екатерина Иоанновна, дети Петра I Петр и Анна, Анна Леопольдовна (правительница при малолетнем сыне Иване VI Антоновиче в 1741–1742 гг., скончавшаяся в Холмогорах в 1746 г.), Наталья Алексеевна (первая супруга Павла I в 1773–1776 гг.), дочь Павла I Ольга, скончавшаяся на третьем году жизни, позднее – скончавшиеся в младенчестве дочери Елизаветы Алексеевны.

В центре храма на протяжении 34 лет и 4 месяцев находилась могила Петра III. Поводом для предания его земле именно здесь послужило то, что он не успел короноваться. (В настоящее время на этом месте погребен прах грузинской царицы Дарьи Георгиевны.) Здесь же, за левым клиросом находится могила с надписью: «Здесь лежит Суворов». 8 ноября 1796 г., через два дня после воцарения, Павел I приказал в церкви Зимнего дворца отслужить по своему отцу панихиду. Одновременно был дан шокирующий указ: «По случаю кончины нашей государыни императрицы Екатерины Алексеевны, для перенесения из Свято-Троицкого Александро-Невского монастыря в соборную Петропавловскую церковь тела любезнейшего родителя нашего, блаженной памяти государя Императора Петра Федоровича, для погребения тела Ея Императорского Величества в той же соборной церкви и для наложения единовременного траура, учредили мы печальную комиссию…» [650] . Траур назначался «на четыре квартала», начиная с 25 ноября 1796 г.

Гроб был вынут из могилы 19 ноября и поставлен посредине Благовещенской церкви, причем останки переложили в новый гроб, обитый золотым глазетом, с императорскими гербами и старым гербом. В тот день, в 7 часов вечера, гроб был открыт и Павел I «приложился» к телу отца, после чего гроб снова был закрыт. Виже-Лебрен, мемуаристка, которую не стесняли препоны цензуры, писала: «Сразу по кончине матери Павел приказал извлечь тело отца своего, Петра III, уже тридцать пять лет покоившееся в Александро-Невском монастыре. В гробу обнаружились только кости и манжета от мундира. Павел повелел, чтобы сим останкам были оказаны те же почести, что и Екатерине II. Их поставили в Казанской церкви (без комментариев. – А. В.) при карауле из старых офицеров, оставшихся верными Петру III, коих его сын сразу же возвратил в столицу, осыпав почестями и милостями» [651] .

Одновременно происходили торжественные манипуляции с телом Екатерины II. Вечером 25 ноября, в седьмом часу, ее тело переложили в гроб и перенесли из Тронной в Большую галерею (где обыкновенно давались балы). Там была устроена ротонда с большим пологом. 1 декабря на улицах Санкт-Петербурга герольды возвестили о перенесении на следующий день останков Петра III в Зимний дворец. В Невский монастырь Павлом I были отвезены все основные императорские регалии, включая знаки всех орденов. На следующий день останки Петра III в гробу на катафалке были перевезены в Зимний дворец. На пути процессии были выставлены гвардейские и армейские полки. В Большой галерее Зимнего дворца гроб с останками Петра III был поставлен на катафалк рядом с гробом императрицы. Два дня было дано для отдания последних почестей. Императрица лежала в открытом гробу с золотой короной на голове. Императорская мантия покрывала ее до шеи.

Привыкший к точности глаз художника зафиксировал и любопытные штрихи прощания с Екатериной II. Французская портретистка Виже-Лебрен, которая так и не успела написать портрет скончавшейся государыни, пишет: «Тело императрицы шесть недель оставалось в большой зале дворца, освещенной днем и ночью и великолепно украшенной. Екатерина лежала с открытым лицом на парадной постели в окружении гербов всех городов Империи. Все дамы, из коих некоторые меняли друг друга на дежурстве у гроба, целовали ее руку или, может быть, только показывали видимость сего. Что касается меня, то, никогда не целовав эту руку при жизни, я не хотела делать сего и теперь и даже старалась не смотреть на лицо, дабы не осталось оно у меня в памяти в таковом виде» [652] . Рядом на возвышении находился гроб с останками Петра III, который вызывал у многих возмущение и ужас.

Церемония совместных похорон в Петропавловском соборе состоялась 5 декабря 1796 г. По специально возведенному мосту от Мраморного дворца колесница с телом императрицы Екатерины II и катафалк с гробом Петра III церемониалом направились к Петропавловской крепости. Виже-Лебрен так описывает эти двойные похороны: «Во время похорон гроб Петра III, на котором была представлена корона, везли в крепость перед гробом Екатерины II. Павел пожелал унизить хотя бы прах матери. Я наблюдала в окно за этой зловещей церемонией, подобно тому, как смотрят театральные представления из первых лож. Перед гробом покойного императора шел гвардейский офицер, с головы до ног облаченный в позолоченные латы; а на другом офицере, перед гробом императрицы, латы были только железные. Сын Петра III заставил убийц отца своего нести концы гробового покрывала. Сам Павел шел пешим вслед за похоронным кортежем с обнаженной головой. За ним следовала супруга его и весь многочисленный двор в глубоком трауре. На дамах были платья со шлейфами и большие черные вуали. Им пришлось идти по снегу при ужасном морозе до крепости, весьма далеко отстоящей на другом берегу Невы. По возвращении некоторые дамы были чуть ли не при смерти от усталости и холода. Траур продолжался шесть месяцев. Женщины не делали причесок, что отнюдь не украшало их; впрочем, незначительная сия неприятность мало что значила по сравнению с тем живейшим беспокойством, каковое смерть Екатерины породила во всей империи» [653] . В подстрочном примечании французская портретистка заметила: «Офицер, шедший в золотых латах, умер от усталости». О каком-то обмороке одного из «рыцарей» упомянул и Евгений Вюртембергский: «Точно так же не нахожу нужным обстоятельно изобразить картину пышной церемонии при погребении императора. Длинный поезд двигался весьма дальним окольным путем из Михайловского дворца через Васильевский остров, к крепостной церкви, новому месту погребения царей…С рыцарем, изображавшим радость по поводу нового воцарения, от тяжести его золотых доспехов сделалось дурно, и он упал с лошади, что было принято суеверным народом за дурное предзнаменование…» [654]

Следует также пояснить, что по приказу Павла I участники заговора 1762 г. Федор Барятинский и Алексей Орлов сопровождали гроб Петра III во время церемонии, причем граф А. Г. Орлов-Чесменский нес императорскую корону. Мемуарист граф Ф. Г. Головкин особо подчеркивает испытанное A. Г. Орловым унижение [655] . Другие современники отмечают, что в Петропавловской крепости на гробе Петра III была императорская корона, а крышка гроба императрицы была пустой. Это было глубоко символично, так как восстановило связь между Павлом I и его отцом. Во время этой церемонии Павел I был напряжен, Мария Федоровна плакала. Около двух недель с 5 до 18 декабря гробы оставались в Петропавловском соборе для прощальной церемонии. Только 18 декабря они были преданы земле. Подробности придворного этикета во время траура после похорон нашли отражение у Ю. У. Немцевича [656] . Свои впечатления об этом зрелище оставили также B. Н. Головина [657] , Ф. П. Лубяновский [658] . Естественно, для источников личного происхождения характерно прежде всего эмоциональное восприятие этого события. Эта траурная процессия нашла отражение и в картине, выполненной в стиле XVIII в., изображающей это шествие во всю его длину. Впрочем, и здесь есть намек на шарж, так как порывы ветра норовят сорвать траурные головные уборы с голов кавалеров… После отпевания и «поклонения особам любезных родителей» Павел I в сопровождении старших сыновей отправился верхом на Миллионную для «осматривания войск, поставленных в парад». Затем был традиционный вахт-парад с отданием приказа. Но «обеденное кушанье их императорские величества иметь соизволили во внутренних комнатах в двух персонах» [659] .

1 февраля 1798 г. от апоплексического удара скончался бывший польский король Станислав-Август. После раздела Речи Посполитой Россия, Австрия и Пруссия выделили ему пенсию, на которую бывший монарх жил в Гродно. Павел I пригласил его на свою коронацию, после чего Станислав-Август остался при российском дворе. Он жил в Мраморном дворце, напротив Петропавловской крепости, где покоился прах Екатерины II. Он был хорошо образован, разбирался в литературе и искусстве, детей у него не было, но были два племянника, один из которых, Иосиф Понятовский, командовал польским корпусом в армии Наполеона в 1812 г. Во всех официальных придворных церемониях бывшему польскому королю отводилась подчеркнуто видная роль. Не стали исключением и его пышные похороны. После его кончины в 1798 г. его тело 25 февраля было предано земле в католическом соборе Св. Екатерины на Невском проспекте (после революции его останки были перезахоронены в Кракове).

Похороны Павла I

Прощание с покойным императором Павлом I происходило в Михайловском замке. Причем последовательно в трех разных помещениях. Сначала это был его кабинет, одновременно служивший спальней, там, где он был убит в ночь с 11 (23) на 12 (24) марта 1801 г. Одно из самых известных описаний церемонии прощания с покойным императором принадлежит Н. И. Гречу: «…Тело покойного императора было выставлено в длинной проходной комнате, ногами к окнам. Едва войдешь в дверь, указывали на другую с увещанием: "Извольте проходить". Я раз десять, от нечего делать, ходил в Михайловский замок и мог видеть только подошвы его ботфортов и поля широкой шляпы, надвинутой ему на лоб». Как заметил историк Н. К. Шильдер, поскольку мемуарист видел покойного императора в шляпе, а не в короне, значит, тело покойного еще находилось в опочивальне. Позднее, 17 марта в 5 часов, тело Павла I, одетое в императорскую мантию, было положено на парадную постель в Малом тронном зале. Двумя часами позже император Александр I возложил на голову покойного императорскую корону. Собственно, только с этого времени началась церемония официального прощания. В первый же день замок посетило свыше 11 тысяч человек, в последующие дни посещаемость возросла до 19 тысяч.

20 марта в 7 часов вечера тело Павла было положено во гроб и перенесено в траурный зал, устроенный в Воскресенском зале Михайловского замка, где был приготовлен специальный катафалк. Воскресенский зал находится над основным парадным въездом в Михайловский замок и открывает парадную анфиладу покоев императора. Его украшали картины на сюжеты из русской истории, в том числе полотна Г. И. Угрюмова «Взятие Казани 2-го октября 1552 года» и «Призвание Михаила Федоровича Романова на царство 14 марта 1613 года».

23 марта (4 апреля) 1801 г., в Страстную субботу, состоялись похороны в Петропавловском соборе. «Завтра, – сообщала Елизавета Алексеевна матери, – состоится погребение покойного государя. Предстоит очень утомительный день, потому что мы пойдем в крепость пешком, и поскольку лед еще не совсем прочный, мы не сможем пройти по реке и придется обходить за восемь верст, что составляет более одного лье» [660] . Похоронная процессия действительно должна была проделать длительный путь. Он начинался от Михайловского замка и следовал через весь Невский проспект, мимо Гостиного двора до Исаакиевского собора. Далее путь шел наплавным на плашкоутах Исаакиевским мостом через Неву и – по набережной Васильевского острова, затем – по Большому проспекту к Тучкову мосту. Через Троицкие ворота процессия проследовала в Петропавловский собор. Мария Федоровна сопровождала шествие «с наполненными горестных слез очами». Александр Павлович следовал за гробом отца пешком, в черной мантии и шляпе с флером. За ним следовал цесаревич Константин Павлович с супругой Анной Федоровной, вскоре навсегда покинувшей Россию. Не стало императора, который ее не отпускал.

Адмирал А. С. Шишков оставил описании похорон Павла I, противопоставляя их похоронам А. С. Суворова: «Там видел я множество печальных и плачущих лиц; а здесь, идучи за гробом от Михайловского дворца (замка. – А. В.) через Тучков мост, до крепости, из многих тысяч зрителей во всю дорогу не видел я никого, кто бы проливал слезы. Казалось, все смотрели как бы на некое увеселительное, нежели плачевное, зрелище, до такой степени все чувствовали тягость его правительства» [661] . Литератор Н. И. Греч также отметил, что «народ непритворно выражал свою радость». «Зрелище похоронного обряда, – вспоминал А. X. Бенкендорф, – притянуло невероятное количество людей, но только одна императорская семья сохраняла ту грусть и то достоинство, которое должно сопровождать эту величавую церемонию».

Впрочем, императрица Елизавета Алексеевна и Мария Федоровна присутствовали лишь на панихиде. Император Александр I, исполнив свой сыновний долг, поспешно вернулся в Зимний дворец в карете, а Елизавета Алексеевна и Мария Федоровна – прямо из Михайловского замка. Последняя запись в камер-фурьерском журнале за этот день гласила: «За вечерним столом Их Императорские Величества кушать не изволили». Император Павел I царствовал 4 года, 4 месяца и 4 дня.

После убийства мужа Мария Федоровна уединилась в своей подчеркнуто трагической печали в Павловске, превратившемся из императорской резиденции во вдовье владение. Здесь по проекту архитектора Тома де Томона (в содружестве со скульптором Мартосом) она возводит мемориальный мавзолей с надписью «Супругу Благодетелю» (1805–1808; окончательная отделка в 1810 г.). Она красива и величественна в своем трауре. Именно такой она представлена на портрете Г. Кюгельхена 1800-х гг. – в красивой вуали, с медальоном Павла I на груди и Мальтийским крестом на плече.

Небольшая справка о мемориальных вещах Павла I. Как известно, в кабинете-спальне, где был убит император, за ширмами стояла его узкая походная кровать. Это была складная деревянная рама с холстом; на четырех деревянных ножках и двух металлических посредине. На концах кровати были откидные щитки. Размеры: длина без изголовья – 163 см, ширина – 76 см, высота – 48 см. Рост Павла I был 160 см, что было средним ростом мужчины в России в конце XVIII в. По свидетельству Н. А. Саблукова, император спал в кальсонах и в белом полотняном камзоле с рукавами. Над кроватью висели шпага, шарф и трость. Кровать Павла I была перевезена Марией Федоровной в Павловск и поставлена за ширмами рядом с ее опочивальней. В 1827 г., за год до смерти, Мария Федоровна завещала: «Возлюбленному сыну моему великому князю Константину оставляю на память: постель покойного отца его, Императора Павла, которую я всюду вожу с собою, а равно его одежду, сапоги, белье, его шпагу, трость, шляпу и его портрет, написанный мной и висящий возле его кровати в Павловске. Все эти вещи передаст ему мой камердинер Гримм. После его смерти все эти вещи должны быть возвращены в Гатчино» [662] . Через два года после кончины Константина Павловича, в 1833 г., эти вещи из Стрельнинского дворца действительно поступили в Гатчину. О них вспоминала А. Ф. Тютчева. Их можно видеть на акварели Э. Гау 70-х гг. XIX в. В Гатчинском дворце кровать стояла за истрепанной ширмой орехового дерева с зеленым шелком, а рядом, на простом стуле, был повешен мундир императора. Впрочем, каких-либо доказательств, что именно эти личные вещи Павла были на нем в ночь убийства, нет. Общий вид кровати и вещей сохранился на предвоенной фотографии. В годы Великой Отечественной войны мемориальные вещи пропали.

Первый год царствования Николая I историк Н. К. Шильдер называет «похоронным годом». Коронации предшествовали похороны сначала его старшего брата Александра I, потом вдовствующей императрицы Елизаветы Алексеевны (Мария Федоровна до кончины в 1828 г. снова стала единственной вдовствующей императрицей).

Похороны Александра I

Мемориальные мероприятия, связанные с похоронами Александра I, были тщательно спланированы. Император Николай I подчеркнул его роль в разгроме Наполеона. Перед «черным рыцарем» вели двух лошадей седла покойного императора, сопровождавших его в Париже. Похороны прошли в традициях прошлых царствований. Последний раз по этому церемониалу пройдут похороны вдовствующей императрицы Марии Федоровны в 1828 г.

28 февраля (12 марта) 1826 г., в воскресенье, Николай I, великий князь Михаил Павлович в сопровождении принца Вильгельма и принца Оранского встречали тело покойного императора Александра I в Царском Селе. «Многократно лобызали покойного императора». Лейб-медик Виллие приложил золотую корону и снова запаял оловом свинцовый гроб.

5 (17) марта тело покойного императора Александра было перевезено из Царского Села в Чесменский дворец и помещено в его церковь. Здесь тело императора присутствующими при этом генерал-адъютантами из прежнего деревянного гроба, помещавшегося в свинцовом гробу, переложено было в новый гроб.

На другой день, 6 (18) марта шествие двинулось из Чесменского дворца в Санкт-Петербург. День этот с утра был пасмурный [663] , морозный, с ветром и снегом. За гробом, начиная от заставы, следовали император Николай, великий князь Михаил Павлович, чужестранные принцы, герцог Веллингтон и многочисленная свита, все в черных шляпах и мантиях. Императрицы Александра Федоровна и Мария Федоровна ехали в карете, обитой черным сукном.

В половине второго часа печальная процессия (как тогда говорили, поезд) прибыла к Казанскому собору. Здесь накрытый гроб императора Александра I был выставлен на поклонение всех сословий народа в продолжение семи дней [664] . Гроб для публики решили не открывать, так как еще в письме от 7 (19) декабря 1825 г. князь П. М. Волконский настоятельно рекомендовал не вскрывать гроб в Санкт-Петербурге. Объяснял он это следующим образом: «Ибо хотя тело и бальзамировано, но от здешнего сырого воздуха лицо все почернело, и даже черты лица покойного изменились…»

13 (25) марта 1826 г., в одиннадцать часов, во время сильной метели, погребальное шествие направилось из Казанского собора в Петропавловскую церковь. Оно следовало по Невскому, Большой Садовой улице, мимо Инженерного (Михайловского замка), по Царицыну лугу (Марсово поле) через Троицкий наплавной мост. По всему пути расставлены были войска. В тот же день после литургии происходило отпевание и погребение. В три часа началась стрельба с бастионов крепости и из всех бывших в строю артиллерийских орудий, а всеми стоявшими в строю войсками был произведен батальный огонь. «Сим, – как сказано в церемониале, – заключался последний отданный долг незабвенному и вечной памяти достойному великому государю всероссийскому императору Александру I».

По окончании печального обряда Николай I с великим князем Михаилом Павловичем и принцами Оранским (муж его сестры Анны Павловны) и прусским, в сопровождении фельдмаршала Веллингтона и многочисленной свиты, возвратился в Зимний дворец верхом [665] . Через три дня, 16 (28) марта император Николай писал брату Константину Павловичу: «Злополучные дни, предшествовавшие 13-му числу, почти лишили меня всех моих способностей, физических и духовных, и только лишь со вчерашнего дня я вздохнул несколько» [666] .

В дополнение в январе 1826 г. был объявлен траур и по баварскому королю. Газета «Санктпетербургские ведомости» от 9 января 1826 г. информировала: «С.-Петербург от 8 числа: Его Императорское Величество Высочайше повелеть соизволил: по случаю кончины Его Величества короля Баварского Максимилиана Иосифа… при Высочайшем дворе траур на шесть недель, начав оный сего генваря с 8 числа без разделения, включа оный в ныне носимый траур по Его Императорскому Величеству благочестивейшему государю императору Александру Павловичу». 13 января с утра и на весь день траур был снят в связи с празднованием дня рождения императрицы Елизаветы Алексеевны [667] .

Но траурные мероприятия на этом не закончились.

Похороны императрицы Елизаветы Алексеевны

Стихотворение Пушкина, посвященное Елизавете Алексеевне (в XVIII – начале XIX в. говорили Елисавета), было впервые опубликовано в журнале общества «Соревнователь просвещения и благотворения» в 1819 г. Журнал издавался «Вольным обществом любителей российской словесности», президентом которого и редактором был Ф. Н. Глинка.

На лире скромной, благородной

Земных богов я не хвалил

И силе в гордости свободной

Кадилом лести не кадил.

Свободу лишь учася славить,

Стихами жертвуя лишь ей,

Я не рожден царей забавить

Стыдливой Музою моей.

Но, признаюсь, под Геликоном,

Где Касталийский ток шумел,

Я, вдохновенный Аполлоном,

Елисавету втайне пел.

Небесного земной свидетель,

Воспламененною душой

Я пел на троне добродетель

С ее приветною красой.

Любовь и тайная свобода

Внушала сердцу гимн простой,

И неподкупный голос мой

Был эхо русского народа [668] .

Историк Деляра Исмаил-Заде кызы заметила одну характерную черту в непростых взаимоотношениях супругов: «Елизавета Алексеевна в известной степени была обездолена доверительностью со стороны Александра. В ее взаимоотношениях с ним роль наперсницы была отведена не ей, разделявшей воззрения, убеждения супруга, а сестре императора – великой княгине Екатерине Павловне, которая в этом смысле заняла ее место рядом с Александром I. Любопытно, что в изданной великим князем Николаем Михайловичем переписке Александра I с сестрой имя Елисаветы Алексеевны не упоминается» [669] .

Императрица Елизавета Алексеевна, горько переживая непостоянство и легкомыслие супруга, продолжала любить Александра Павловича, который в тяжелые годы вновь шел с ней на сближение. Свидетельством этого является трогательный портрет взявшихся за руки супругов кисти Л. де Сент-Обена (1807) и повтор этого же портрета А. Конте. Чуть позже, в 1808 г., саксонский «министр» (посланник) Розенцвейг так описывал Елизавету Алексеевну в возрасте двадцати девяти лет: «Трудно передать словами очарование императрицы, у нее необыкновенно тонкие, изящные черты лица, греческий профиль, большие голубые глаза и чудесные пепельные волосы. Весь ее облик полон грации и величавости. Походка ее воздушна. Это одна из прекраснейших в мире женщин» [670] . Ее с удовольствием писали художники – неслучайно в Романовской галерее было 26 портретов Елизаветы.

Утром 4 (16) мая 1826 г., через пять с половиной месяцев после смерти Александра I, вдовствующая императрица Елизавета Алексеевна скончалась в уездном городе Тульской губернии Белеве на берегах Оки. Произошло это на пути в Калугу, где она рассчитывала быть на Страстной неделе. Там ей была назначена встреча с императрицей-матерью Марией Федоровной, выехавшей ей навстречу из Москвы. Почему встреча была назначена не в Москве, куда члены императорской фамилии должны были съезжаться на предстоящую коронацию Николая Павловича [671] , а в провинциальной Калуге, причем двух женщин, которые недолюбливали друг друга? Это вопрос, который до сих пор остается без внятного ответа. Мария Федоровна давно знала о крамольном дневнике своей невестки (тайны династические, тайны личные), состояние здоровья которой вызывало тревогу.

После перенесенного стресса в связи с кончиной Александра Павловича здоровье Елизаветы Алексеевны ухудшилось еще в Таганроге. Она все больше слабела. На очередной пункт для ночлега, город Белев, вдовствующая императрица прибыла в понедельник 3 (15) мая 1826 г. в 9 часов вечера. Последний день был утомительным, князь П. М. Волконский назначил на него более длительный переезд – в 100 верст. Для последнего ночлега был определен старый дом купцов братьев Дорофеевых. Опираясь на руку князя П. М. Волконского, императрица поднялась на второй этаж дома, где приняла хлеб-соль от хозяина. Невзирая на утомление, состоялся также прием представителей городских властей. Затем императрица прошла в приготовленную комнату и легла около 10 часов вечера на походную кровать. Теперь она оставалась на попечении придворных служительниц: любимой камер-медхины Тисен (в транскрипции камер-фурьерского журнала – Тиссон) и камер-юнгферы Милашевской.

На следующий день, 4 (16) мая, около 4 часа утра Елизавете Алексеевне стало плохо. Камер-медхина Юлия Даниловна Тисен, которая находилась в соседней комнате, слышала ночью стоны, а в шестом часу утра, войдя в спальню без зова, нашла императрицу Елизавету мертвой и уже похолодевшей. Императрица умерла на той самой походной раскладной кровати, на которой ранее скончался Александр I. В 7 часов утра две камер-юнгферы вместе с фрейлинскими девушками в присутствии фрейлин омыли тело усопшей императрицы и, одев в белый шлафрок, положили на походную кровать.

5 мая, в среду, в 11 часов утра в доме купца Сорокина состоялась панихида за упокой души Александра I и супруги его Елизаветы Алексеевны [672] . В тот же день, через 37 часов после кончины императрицы, лейб-медик Конрад фон Штоффреген (Stoffregen) произвел вскрытие тела. Он отметил в протоколе тощее тело усопшей с хорошо различимыми ребрами. Судя по результатам вскрытия, причиной смерти послужило патологическое строение сердца. Дезорганизация правого предсердия привела к нарушению равномерной циркуляции крови и деструкции стенок кровеносных сосудов [673] . От чего бы ни умерла Елизавета Алексеевна, диагноз «чахотка» (туберкулез), который ей ставили врачи при жизни, не подтвердился. Это была врачебная ошибка.

В 7 часов вечера лейб-медик К. Рейнгольд с доктором Я. Д. Доббертом в присутствии лейб-медика И. Ф. Рюля, прибывшего с Марией Федоровной, начал бальзамировать тело усопшей. Врачи провели в этом занятии всю ночь до 7 часов утра. Сердце императрицы было герметически запаяно в особый серебряный сосуд, чтобы положить его вместе с телом в гроб. Остальные внутренности, также герметически запаянные, были похоронены в саду дома Дорофеевых в специально сделанном для этого склепе.

Торжественное прощание состоялось 11 мая, во вторник, в связи с чем дом Дорофеевых был облачен в траур. Вот как описывает это событие камер-фурьерский журнал: «В печальной зале трон, обитый малиновым бархатом, обложен широким золотым галсом… На месте герба поставлена литера "Е", сверх оной – вызолоченная корона. Катафалк на двух ступенях, обитых золотою парчой… Внутри катафалка устроена была выдвижная на колесах доска для наполнения льду в деревенскую посуду». «Зал был обит черным сукном с резными из белого коленкора украшениями, в коих поставлены были четыре канделябра… В них находилось 120 свечей… У изголовья катафалка приготовлены были две атласные белые подушки, наполненные ароматическими травами» [674] . «Платье было на усопшей императрице Елизавете Алексеевне белое глазетовое (разновидность парчи. – А. В.), русское, гарнировано питенетом с серебром, сверх коего нашит был орден Святого Андрея Первозванного, звезда и лента. Сверх всего императорская порфира, на руках перчатки были белые лайковые, башмаки атласные белые» [675] .

16 мая состоялся церемониальный вынос тела императрицы из домовой церкви в храм св. Георгия. 20 мая, в четверг, траурный кортеж отбыл из Белева в Санкт-Петербург и 13 (25) июня был встречен императорской семьей на окраине столицы у Чесменской церкви. Через месяц, 21 июня (3 июля) 1826 г., состоялось погребение в Петропавловском соборе рядом с могилой Александра I. Член французского посольства, писатель Франсуа Ансело оставил красочное описание похоронной процессии Елизаветы Алексеевны, направившейся в Петропавловскую крепость через наплавной Троицкий мост. Французский писатель наблюдал ее с «элегантной лодки» на Неве, специально нанятой по этому случаю.

Приведем обширную выписку из книги Ф. Ансело: «…Пушка Петропавловской крепости возвестила о въезде в Петербург траурного кортежа императрицы Елизаветы… Церемониймейстер на коне, с черно-белой перевязью; за ним рота гвардейского Преображенского полка; служащий императорских конюшен в мундире с траурным крепом; маршал двора в черной мантии и шляпе с опущенными полями; кавалергарды и конногвардейцы с литаврами и трубами; сорок ливрейных лакеев, четверо скороходов, восемь камер-лакеев, восемь придворных, наконец, гофмейстер пажеский, следующий за шестнадцатью пажами и четырьмя камер-пажами и замыкающий первую часть процессии.

Вскоре в воздухе затрепетали флаги провинций и всех губерний; каждой из шестидесяти двух флагов нес офицер, сопровождаемый двумя ассистентами; за этими знаменами следовал, возвышаясь над ними, черный шелковый штандарт с гербом России.

Затем вперед вышел латник в черных доспехах с опущенным вниз обнаженным мечом. Но здесь траур кортежа смешался на мгновение с пышностью придворных празднеств: двенадцать гвардейских гусар во главе с офицером прошли перед парадной каретой, увенчанной императорской короной и запряженной восьмеркой лошадей в праздничной упряжи, в сопровождении восьмерых стремянных; держась за дверцы кареты, шел шталмейстер, с каждой стороны два лакея, за ними четыре стремянных верхами. Все эти люди в ярких мундирах и великолепных ливреях, казалось, снова провожают на праздник сияющую колесницу, которую смерть лишила ее главного украшения.

Мимолетно, как символизируемое ею земное величие, эта карета пронеслась передо мной, и черные мантии и фетровые шляпы с длинным крепом снова вернули кортежу траурный вид, какого требовала печальная церемония. Гофмаршал в мундире со знаками траура шел перед гербами великих княжеств Баденского, Шлезвиг-Голштейнского, Таврического, Сибирского, Финляндского, Польского, Астраханского, Казанского, Новгородского, Владимирского, Киевского и Московского; щиты с гербами несли чиновники шестого класса дворянства, в сопровождении двух ассистентов; далее за двумя генералами следовал большой герб империи; его несли два генерал-майора и два полковника, ассистировали два старших офицера.

Церемониймейстер на коне вскоре открыл дорогу сословию ямщиков. Они были одеты в национальные костюмы, а те из них, кто получил от императора почетные кафтаны, имели на рукаве черный креп.

Далее шли старшины ремесленных цехов, по три в ряд и в сопровождении старейшин своих корпораций; перед каждым отделением развевался небольшой флаг с отличительными знаками цеха.

Сразу за ними шли представители мещанского и купеческого обществ, потом петербургский городской голова. Затем Российско-Американская компания, Экономическое и Человеколюбивое общества, Общество попечительное о тюрьмах, чиновники Императорской публичной библиотеки, Петербургского университета, Академии художеств и Академии наук; маршал совета воспитательных институтов, покровительствуемых императрицей-матерью, шел впереди воспитанников и служащих этих заведений.

За чинами придворных контор следовали генералы, генерал-адъютанты и адъютанты императора; статс-секретари, сенаторы, министры и члены Государственного совета; воспитанницы Дома трудолюбия и тех школ, которым покровительствовала покойная императрица.

Затем за двумя отрядами конной гвардии и двумя герольдами в траурных мундирах пронесли иностранные и российские ордена и императорскую корону на подушках, покрытых золотой парчой.

Наконец, появились певчие Александро-Невской лавры и вслед за ними духовенство с зажженными свечами, а затем три иконы, одну из которых нес императорский духовник, а две другие – архидиаконы и священники двора. Едва я успел рассмотреть этих священников, чьи длинные волосы и бороды развевал ветер, как мой взгляд привлек траурный катафалк с телом покойной императрицы: штанги, на которых покоился балдахин, держали четверо камергеров, шнуры и кисти – придворные, кисти траурного савана – двое камергеров, а с двух сторон колесницы шли дамы ордена Св. Екатерины и фрейлины, провожая свою императрицу в последний путь; шестьдесят пажей с факелами окружали экипаж, а восемь придворных вели лошадей.

И тогда показался император, в траурной мантии и шляпе с опущенными полями; он шел в сопровождении великого князя Михаила, начальника Генерального штаба, военного министра, инспектора инженерного корпуса, генерал-квартирмейстера и дежурного генерала; затем траурная карета с царствующей императрицей и юным наследником престола. На некотором расстоянии с двух сторон от императора и императорской фамилии двигались двадцать четыре гвардейских подпрапорщика. За герцогом Вюртембергским, его двумя сыновьями и дочерью прошли пешком две Имеретинские царицы, Мингрельская правительница, все фрейлины двора, все дамы, состоявшие на службе у покойной императрицы, а замыкала процессию рота Семеновского полка.

Кортеж, останавливающийся перед всеми церквами, встречавшимися на его пути, прошел перед статуей Суворова, и этот воин, в одной руке державший меч, а другую протянувший к крепости, казалось, брал под свою защиту прах царицы, чью империю защищал столько лет.

Я поспешил в Петропавловский собор, где для меня было оставлено место, и мог наблюдать заупокойную службу. Саркофаг, снятый с траурной колесницы, был водружен на великолепный катафалк, приготовленный в середине церкви. Служил митрополит, и как только были прочитаны заупокойные молитвы, все члены императорского дома подошли проститься с той, чьи добродетели украшали корону. Когда последний долг был исполнен, гроб сняли с катафалка, и митрополит со священниками проводили его к могиле, куда его и опустили под тройной ружейный залп и общий залп всех пушек крепости.

…Страдая болезнью груди… она забывала о своих тяготах, глядя в будущее, которое, казалось, обещало ей счастливые минуты. Как прекрасный вечер иногда сменяет пасмурный день, последние годы, проведенные ею на земле, принесли ей счастье, вернув нежность мужа; но в тот самый миг, когда будущее поманило ее прекрасной надеждой, Александр скончался!

Выйдя из крепости, я двинулся вместе с толпой и со всех сторон слышал похвалы императрице Елизавете: ангельская кротость, мягкая благосклонность были главными чертами ее характера; вся жизнь ее была стремлением давать счастье и надеяться на него» [676] .

Траур по императрице Елизавете Алексеевне был объявлен с 4 мая 1826 г. на 6 месяцев с разделением на 4 квартала, считая в каждом по 6 недель.

Газета «Северная пчела» от 15 декабря 1825 г. (вторник) в разделе «Смесь. Дамские моды» поместила любопытную информацию: «Вероятно, иногородние наши читательницы желают знать, каким образом одеваются ныне в частных домах в столице; все в черном. Черные бархатные и всех шелковых материй платья убираются крепом или черными блондами. Шляпы черные же гроденаплевые, высокие a la Freyschiitz с гроденаплевою уборкою, перемешанные с крепом, и гроденаплевые низкие без крепа, убранные гроденаплевыми кокардами и складками. Черные атласные и черные бархатные шляпки с атласными и креповыми уборками. Черные гроденаплевые салопы на вате в виде английских плащей. Черные перчатки, чулки и башмаки. Волосы убираются с черными лентами и флером. Мы видели несколько токов и тюрбанов из черного крепа с атласной уборкою и без уборки. Черные блондовые косынки и черные кушаки из широких волнистых лент с стальными пряжками. Капотов мы более видели бархатных, черного же цвета.

Само собою, разумеется, что бриллиантов и цветных камней не носят. Приличные к траурной одежде драгоценности суть: жемчуг, гранаты, опалы. Мы видели отличной работы траурные браслеты необыкновенной величины и толщины: они золотые с черным и украшены опалами. Пряжки для кушаков и одно колье мы видели в работе: они золотые с чернью, некоторые украшены жемчугом, а колье крупными гранатами.

Некоторые молодые девицы носят гранаты (просто нанизанные, как бисер) на шее, в волосах и вместо браслетов: что чрезвычайно красиво. У многих ювелиров продаются траурные кольца, покупаемые охотно дамами и мужчинами. Золотое широкое кольцо покрыто чернью, а на нем золотыми буквами начертаны слова из письма Елисаветы Алексеевны к Ея Величеству, Государыне Императрице Марии Федоровне: "Notre Ange est au riel" (Наш Ангел на небе. – А. В.). На некоторых кольцах изображен крест, на других портрет блаженной памяти Императора Александра Павловича. На внутренней стороне написаны число и год Его кончины.

Мужчины ходят в черном с головы до ног (исключая белого галстуха) и на шляпе носят черный флер».

Поясним некоторые термины.

Креп — знак глубокого траура, шерстяная или шелковая ткань, для основы которой применяли туго скрученную нить, а для утка – накрученную, что создавало на лицевой поверхности неровности, шероховатости. Название от франц. егере – завеса, покрывало. Особенно ценился английский креп [677] .

Кокарда — в данном случае ленточка, собранная в бантик. Могла быть на головном уборе или прикрепляться к груди как знак отличия или символ. В первоначальном значении – металлический значок на военных и гражданских фуражках.

Салоп — верхняя очень просторная и утепленная женская одежда с широкими рукавами или без них, скреплявшаяся лентами или шнурами. Название от франц. salope – неряха, небрежная, неопрятная женщина. Считается, что салоп был уже хорошо известен в конце XVIII в., хотя самое раннее упоминание в литературе, отмеченное исследователями, относится к 1806 г. – это ремарка из комедии И. А. Крылова «Модная лавка» [678] .

Флер — тонкая просвечивающая материя.

Тюрбан – головной убор из большого куска ткани, задрапированный согласно особым правилам. Тюрбан использовался как парадный головной убор. Кроме того, его можно назвать портретным, так как в повседневной жизни его не носили, надевали только для больших выездов, на балы, для официальных визитов [679] .

Капот — 1) свободное женское платье с рукавами на сквозной застежке; 2) женская шляпка с широкими полями только спереди, стянутыми с боков лентами. Название от франц. capote, восходящего к итал. cappotto – пальто, шинель. Капот-платье в первой трети XIX в. предназначалось для улицы. Капот-шляпка появляется около 1797 г. До этого поверх высоких причесок с накладными волосами, цветами и перьями носили только чепцы. Отказ от высокой прически привел к появлению шляпки-капота жесткой, устойчивой конструкции. Обязательной оставалась форма полей, на затылке их не было. Шляпка-капот имела и другие названия – «кабриолет», «кибитка». Капот не позволял нескромному взгляду беспокоить щеголиху, давая ей возможность осматривать проходящих или проезжающих мимо.

Можно добавить, что во время траура после смерти членов императорского дома и их зарубежных родственников лица, близкие ко двору, не устраивали балов. Если же придворные дамы выезжали в это время в общество, они носили траурные и полутраурные (темные, синие) платья [680] . Им подражали и другие городские дамы.

Барон М. А. Корф заметил по этому поводу в дневниковой записи от 8 декабря 1839 г.: «Вчера был большой и по обыкновению прекрасный бал у Лазаревых, на котором присутствовала вся знать, чтобы других посмотреть и себя показать, но, конечно уже не для хозяев, которым все изъявляли свою благодарность, тоже, по обыкновению, – насмешками… оригинальность бала составляло то, что все без исключения дамы были в черных платьях: теперь траур по датском короле; знатные дамы обязаны носить его по этикету, а прочие идут за знатными…» [681]

И еще одна характерная запись в его дневнике от 6 августа 1843 г.: «Царственную семью посетила горькая печаль, и горькая тем более, что она впервые испытывает потерю в таком роде. 31-го июля, в 9 часов вечера, скончалась старшая из внучек государевых, княжна Александра Максимилиановна, которой 28-го [прошлого] марта минуло уже три года [682] . Царственная чета наша так до сих пор была счастлива, что никогда не лишалась ни детей, ни внуков. Теперешняя потеря крайне расстроила и Государя, и имп[ератри]цу, тем более, что положение матери, вел[икой] княгини Марии Н[иколаевны], едва только разрешившейся от бремени, внушало при этом тоже большое беспокойство. При всем том Государь и даже имп[ератри]ца имели довольно твердости духа, чтобы присутствовать еще лично при заключении гвардейских маневров, закончившихся 4-го августа. В тот же день тело перевезено было [из Петергофа] адъютантом герцога Лейхтенбергского Зиновьевым на пароходе в Петербургскую крепость, где оно и погребено вчера, в присутствии только Государя и наследника, без [бытности] кого-либо постороннего, кроме кн[язя] Волконского и дежурных придворных чинов. Матери ее утрата была объявлена тоже только 4-го вечером» [683] .

Глава 3 В праздничном пространстве Петербурга: двор и город

Будни и праздники императорского двора

Новый год и «балы с мужиками»

Православные праздники тесно переплетались с праздниками светскими, за Рождеством следовал Новый год, перенесенный Петром I в 1700 г. с 1 сентября на 1 января. Еще в Сочельник устанавливалась елка с подарками.

Обычай ставить елку был возрожден Александрой Федоровной, поскольку попытки Петра I приучить подданных украшать свои дома в этот день еловыми ветвями не увенчались успехом. Помешало и то, что на протяжении XVIII в. это новшество не поддерживалось Православной церковью, которая видела в нем отголосок язычества. Так или иначе, к началу XIX в. новогодняя елка оказалась в России прочно забытой. Новшеством, введенным великой княгиней Александрой Федоровной в период жизни в московском Кремле под новый 1818 г., было устройство рождественской елки, обычай, который только стал распространяться в начале века в Германии. Через год елка появится и в Петербурге, в Аничковом дворце. Впрочем, по мнению дочери А. О. Россет-Смирновой, это произошло раньше. Комментируя воспоминания матери (в своем пересказе), она заметила: «Обычай устраивать елку был введен у нас русскими императрицами во времена императора Павла» [684] . При дворе Николая I это стало уже традицией, особенно приятной для детей. Причем императорские дети отмечали этот праздник в кругу своих сверстников из детей придворных или других лиц, живущих при дворе.

Вот что вспоминает А. К. Анненкова (урожденная Мердер) о декабрьских праздниках 1831 г.: «В сочельник, по издавна заведенным Ея Величеством порядкам, в т. н. "Ротонде" Зимнего дворца была устроена елка. Около семи часов вечера цесаревич, великие княжны и князья, Вильегорский, Паткуль, дети баронессы Фредерикс и мы, братья и сестры, с присущим детскому возрасту нетерпением, ожидали звона колокольчика и открытия дверей комнаты, где ожидало их зрелище освещенной сотнями огней елки. Когда собрались все приглашенные – был дан сигнал, и дети стремглав бросились вступить во владение приготовленными для них подарками. Через часа два все разошлись довольные и веселые с подарками в руках» [685] . Как свидетельствуют архивные документы, нехитрые подарки для этого случая приобретались в Английском магазине. Николай Павлович относи лея к елкам отрицательно [686] , считая, что они пожароопасны, но тем не менее они каждый год радовали детей.

Впрочем, великая княжна Ольга Николаевна уточняет в своих воспоминаниях за 1843 г., что для каждого из детей ставился свой столик, на котором была елка и лежали подарки: «Фриц Гессенский приехал в Сочельник к раздаче подарков. В Концертном зале были расставлены столы, каждому свой. Я получила тогда чудесный рояль фирмы Вирт, картину, нарядные платья к свадьбе Адини и от Папа браслет с сапфиром – его любимым камнем. Для двора и светского общества был праздник с лотереей, на которой разыгрывались прекрасные фарфоровые вещи: вазы, лампы, чайные сервизы и т. д.» [687] Делались подарки и придворным, в том числе фрейлинам. А. О. Россет-Смирнова заметила по поводу одного из новогодних праздников: «Ее Величество подарила мне розовый трен (платье со шлейфом. – Л. В.), шитый серебром, а Александрине Эйлер – голубой с серебром».

Будни и праздники императорского двора

П. Ф. Соколов. А. О. Россет-Смирнова. Акварель

По воспоминаниям великой княжны Ольги Николаевны, император Николай Павлович вечером перед Новым годом обязательно поздравлял детей: «Накануне Нового года Папа появился у постели каждого из нас, семи детей, чтобы благословить нас. Прижавшись головкой к его плечу, я сказала ему, как я благодарна ему за всю ту заботу и любовь, которые он проявлял ко мне во время моей болезни. "Не благодари меня, – ответил он, – то, что я чувствую, естественно; когда у тебя самой будут дети, ты поймешь меня"» [688] .

В первый день нового года обыкновенно бывал высочайший выход.

Приведем обширную архивную выписку. Камер-фурьерский журнал фиксирует: «1826 года, генваря 1, в пятницу и день Нового 1826 г. […] По утру с 8 часов в библиотеке Марии Федоровны отправлялась утренняя. Потом чрез учиненные от 30-го числа минувшего декабря месяца повестки съехались в Зимний Его Императорского Величества дворец знатные обоего пола особы, а также гвардии и армии штаб– и обер-офицеры, дамы в белом русском платье, а кавалеры в праздничных кафтанах и собрались Святейшего Синода члены в алтаре Большой церкви; придворные и выход имеющие за пост кавалергардов – в Кавалерской, а прочие все – в Кавалергардской комнате [689] . И далее:

В 11 часов в кабинете Марии Федоровны знатные особы приносили поздравления.

В 35 минут двенадцатого часа Их Императорские Величества с Их Высочествами великим князем Михаилом Павловичем из внутренних своих комнат имели выход чрез галерею прусскими комнатами к императрице Марии Федоровне во внутренние ее апартаменты, где находились великая княгиня Елена Павловна, герцог Александр Вюртембергский с дочерью принцессою Марией и сыновьями принцами Александром, Эрнестом и принц Евгений Вюртембергский. А из оных в 12 часов Высочайшая фамилия изволила выйти в собрание в Кавалерскую комнату, а оттуда в предшествии двора и в последовании статс-дам, фрейлин и всего собрания шли чрез Тронную, Кавалергардскую и Бекетную (Пикетную. – А. В.) в Большую церковь к служению божественной литургии, которое совершил духовник Криницкий собором». Присутствовали Николай I с супругой, великий князь Михаил с супругой, герцог Вюртембергский Александр, принцы Александр и Эрнест Вюртембергские. Причем императрица Мария Федоровна слушала литургию из бывшей ризничьей комнаты». Далее в камер-фурьерском журнале сообщается, что «по окончании службы митрополит Серафим с членами Синода и придворным духовным притчем приносил поздравления». После этого из церкви члены императорской фамилии проследовали через Знаменную комнату во внутренние апартаменты императрицы Марии Федоровны, Николай I с Александрой Федоровной «прибыли к себе в Эрмитаж» [690] . Следует пояснить, что в конце 1825 – первой половине 1826 г., пока в северо-западном ризалите реконструировались апартаменты для новой императорской четы, она жила в Эрмитаже, куда окончательно перебралась из Аничкова дворца накануне 14 декабря 1825 г. Предоставим снова слово камер-фурьерскому журналу: «Потом Императрица Александра Федоровна из внутренней своей комнаты изволила выйти в гостиную комнату, в коей приносили Ея Величеству поздравления члены Государственного совета и Сенаторы. Первые и вторые чины двора, генерал– и флигель-адъютанты, армейские генералы и прочие особы. После сих в оной же комнате Ея Величеству приносили поздравление гоф-мейстерина, статс-дамы, камер-фрейлины, фрейлины, и городские дамы.

По окончании сего в половине 3-го часа их величества имели выход к императрице Марии Федоровне, где за обеденным столом изволили кушать в гостиной комнате как то: императрица Александра Федоровна, императрица Мария Федоровна, великий князь Михаил Павлович, великая княгиня Елена Павловна, герцог Александр, принцесса Мария, принц Александр, принц Эрнест, принц Евгений Вюртемберские, статс-дама графиня Ливен. По окончании стола их величества возвратились к себе в Эрмитаж. За вечерним столом их величества кушали по своим кабинетам.» [691] В примечании уточнялось, что «ливрейные служители носили во весь день парадную статс-ливрею» [692] . Высочайший выход в Большую церковь был отменен в связи с нездоровьем императрицы. Служба была в Малой церкви, божественная литургия совершалась «духовником Музовским тройным соборным служением и придворными певчими».

Приносились поздравления. В церемонии участвовали «два взвода по 30 человек лейб-гвардии Кавалергардского Ея Величества и Конного полков, поставленные шпалерами по правую сторону». По традиции в начале царствованиия Николая I новогодние поздравления императорской семье приносили санкт-петербургские, тосненские и ижорские ямщики, а с 1841 г. и немецкие колонисты. Сначала это право было дано дармштадтским колонистам, но поздравляли также среднерогатские, ижорские, а иногда и стрельнинские колонисты. Дармштадтским колонистам это разрешение было дано как исключение в 1841 г. в связи с прибытием из Гессен-Дармштадта невесты цесаревича Марии Александровны. Но в 1846 г. последовал указ «О воспрещении колонистам приносить государю императору поздравления в Новый год и в день Светлого Христова Воскресенья» [693] .

В новогодний вечер на половине императрицы Александры Федоровны обычно устраивались камерные вечерние собрания, которые продолжались примерно до 12 часов. Вот как описывает новогодний вечер в кругу императрицы Александры Федоровны А. Ф. Тютчева во время Крымской войны накануне 1 января 1854 г.: «Наступил Новый год. Я встретила его с стесненным сердцем… Вечер под Новый год я провела у императрицы, где говорили о войне и щипали корпию для армии. В одиннадцать часов подали шампанское, поздравили друг друга. И императрица отпустила нас: так принято в царской семье, чтобы к двенадцати часам каждый удалялся к себе. M-lle де Трансе, Александра Долгорукая и я подождали цесаревну, когда она проходила, чтобы пожелать ей счастливого Нового года…» [694]

Но начиная с Елизаветы Петровны особенностью российского императорского двора была традиция устраивать 1 (или 2 января) новогодние празднества в Зимнем дворце, своеобразные, как они назывались на языке придворного церемониала, «новогодние маскарады». Петербургская аристократия называла их также «Балами с мужиками». Для придворных был своеобразный «дресс-код»: дамы должны были быть в кокошниках, а кавалеры в «домино». Купцы и лавочники появлялись в длиннополых сибирках и круглых шляпах, их дочери – в парчовых и шелковых платьях, в алмазах и жемчугах.

На маскарады допускались все желающие, но общее число людей ограничивали в пределах от 30 до 40 тысяч человек. Писатель В. А. Соллогуб пишет о таких балах при Александре I: «К определенному часу весь дворец освещался, все двери отпирались… Первого вошедшего и последнего вышедшего гостя записывали на память… Посетителей собиралось более 30 тысяч.

О полиции и помина не было» [695] . По свидетельству А. О. Россет-Смирновой, в 1828 г. давали подобный бал: «.. Полиция счетом впускала народ, но более сорока тысяч не впускала. Мужики имели право оставаться до полуночи» [696] .

Недавно ставшая фрейлиной А. С. Шереметева с восторгом описывала свои новогодние впечатления в письме к родителям от 3 января 1834 г.: «Первое января был довольно утомительный день для нас, любезная маменька…, как в прошлом году я не могла провести канун Нового Года с папенькой и Васей, так как была у государыни, где было маленькое собрание, такое же, как то, на котором вы присутствовали в прошлом году.

.. На другой день выход и поздравление; кончилось около трех… Вечером маскарад. Мы поехали за их величествами. Великая княжна Мария на нем присутствовала в нынешнем году. Была такая толпа и такая давка, что мы с большим трудом добрались до Георгиевского зала, в котором обыкновенно останавливаются и где находятся иностранные посольства. Без преувеличения в этот раз было более сорока тысяч человек. Я участвовала во всех полонезах: с государем наследником, великим князем Михаилом, принцами Оранскими (отцом и сыном) и принцем Вюртембергским. Императрица и великая княгиня Елена были почти одинаково одеты, в настоящих русских телогрейках, только цвета были разные. Разошлись около часу в полном изнеможении от жары и усталости…В нынешнем году было мало милостей, только одна фрейлина княжна Лобанова, дочь Куше левой. Принц Оранский, сын, назначен шефом одного гренадерского полка, который теперь будет называться его именем» [697] .

По свидетельству баронессы М. Фредерикс, на маскарад 1 января 1837 г. роздали тридцать тысяч билетов. В «"Русском журнале" леди Лондондерри, 1836-37» английская гостья описывает Новый год в 1836 г. «с толпами самых простых и грязных людей. Роздано более 40 тысяч билетов; извозчики, прислуга, мужики и пр. входят, бродят повсюду, закусывают… ни одного случая пьянства или неприс