Book: Вы любите пиццу?



Вы любите пиццу?

Шарль Эксбрайя


Вы любите пиццу?

С дружеской симпатией доктору Джанни Квондаматтео

Ш.Э.

I

В полном составе семейство Гарофани собиралось в своей маленькой квартирке на виколо Сан-Маттео только к вечеру. Днем дома оставались Серафина Гарофани и ее сестра Джельсомина Эспозито. Они готовили пиццу, которую с утра муж Серафины, Марио, загружал в тележку с жаровней и отправлялся кормить свою многочисленную клиентуру горячим и вкусным продуктом.

Серафина, хранительница домашнего очага, не отличалась высоким ростом, зато достигла внушительного веса в сто восемьдесят пять фунтов, а потому часто блокировала всякое движение в перенаселенных комнатах. Казалось, эта жизнерадостная женщина появилась на свет только для того, чтобы стряпать пиццу и рожать детей. Но это только казалось. По крайней мере с пиццей ей помогала Джельсомина, ну а в том, что касается детей, то тут половина ответственности явно ложится на Марио. Синьора Гарофани сохранила не только тонкие черты лица, по которым старые знакомцы без труда узнавали в ней прежнюю красавицу, но и многое из того, что делало ее жизненным центром многочисленного семейства. Живая, экспансивная, вечно готовая вспыхнуть, как порох, Серафина с утра до ночи оживляла дом то криками, то смехом. Если же вдруг почтенная матрона заболевала, ее вынужденное молчание угнетало и тревожило все семейство. Зато, когда она снова поднималась на ноги, при первой же вспышке ее гнева каждый облегченно переводил дух.

Джельсомина, десятью годами моложе сестры, но уже перешагнувшая тридцатилетний рубеж, все еще оставалась изящной, и ее не без оснований считали самой красивой женщиной в квартале. В тридцать три года Джельсомина нисколько не поблекла, тщательно следила за собой и не поддавались страсти к сладкому, погубившей старшую сестру. Впрочем, это не мешало сестрам ладить.

Глава семьи, добряк Гарофани, был неаполитанцем с ног до головы. Друзья считали, что позволь Всевышний родиться Марио не в Неаполе, а где-нибудь в другом городе, то совершил бы тем самым крупную ошибку. Среднего роста, кругленький, с кукольным личиком, густыми черными усами, которыми он тщетно старался придать себе грозный вид, синьор Гарофани не мог слова сказать, не призвав в свидетели небо и могилы предков, не посетовав на окаянное свое существование. Он никогда не принимал никаких возражений, клянясь немедленно броситься в море, если ему не прекратят перечить. Все это сопровождалось стонами, рыданиями и такой бешеной жестикуляцией, что у слушателей начинала кружиться голова. Ссоры между Марио и Серафиной достигали такого накала, что для многих соседей стали излюбленным развлечением. Каждый житель Неаполя знал торговца пиццей Гарофани. В тех местах, где Марио обычно останавливался со своим грузовичком, его появления всегда с нетерпением поджидали, и не только ради необыкновенного вкуса продукции матушки Серафины, но чтобы послушать последние новости. Таким образом, Марио стал чем-то вроде аэда перекрестков и при жизни вошел в неаполитанскую легенду.

Что касается детей, то самые младшие – пятилетний Бенедетто и трехлетняя Бруна – оставались в доме, Джузеппе четырнадцати лет и Памела двенадцати убегали с утра и возвращались в сумерках, как правило, позванивая мелочью в карманах. Девятилетнему Альфредо и семилетней Тоске разрешалось уйти не раньше полудня. Взявшись за руки, они отправлялись клянчить у туристов на раз и навсегда определенное матерью место. При этом под страхом получить такую лавину пощечин, что потребовалась бы целая вечность, они не могли расставаться ни под каким предлогом даже на минуту. Двое старших, Альдо и Лауретта, были гордостью родителей. Во всем старом Неаполе трудно сыскать парня и девушку красивее. В двадцать пять лет кареглазый кудрявый Альдо сводил с ума барышень, имевших несчастье его слушать, и держал в страхе всех матерей старого города. Альдо отличался живым умом и сообразительностью, и считалось, что он способен справиться с любым, даже самым деликатным делом. Так считалось, по правде же говоря, в действительности никто на сей счет ничего определенного сказать не мог, ибо Альдо ненавидел всякую работу. Молодой человек полагал, что если бы Господь пожелал сделать его тружеником, то ни за что не позволил бы родиться в Неаполе. Болтаясь целыми днями по родному городу, руки в карманы, нос по ветру, Альдо в конце концов всегда оказывался в порту, где без особого нетерпения вместе с такими же молодыми бездельниками ожидал, пока Всевышний проявит доказательство своего расположения, послав туристов, из которых всегда можно вытянуть несколько лир. Большего, считал он, ему и не требовалось.

Восемнадцатилетняя Лауретта жила вместе с мужем, двадцатичетырехлетним Джованни Пеллиццари. Поженились они всего год назад. Лауретта вносила свою лепту в семейный бюджет, продавая в городском саду лимонад. Что касается Джованни, то он, если можно так выразиться, занимался тем же ремеслом, что и Альдо, то есть в основном водил иностранцев по Неаполю, но не брезговал также и множеством других мелочей, неособенно, правда, приветствуемых законом.

Рокко Эспозито, муж Джельсомины, казался слишком высоким для неаполитанца, и, если бы не соседство Марио, он бы наверняка прослыл болтливым. Унаследовав от какого-то предка пьемонтца страсть к изготовлению всяческих поделок, а от отца – непреодолимую лень, Рокко пытался как-то примирить эти взаимоисключающие склонности, стряпая уродливые и дешевые неаполитанские «сувениры» и предлагая их не слишком взыскательным иностранцам. Он обожал свою Джельсомину и глубоко страдал, что у них нет детей.

Дино Гарофани, младший брат Марио, резко отличался от прочих членов семьи. Ростом чуть ли не метр восемьдесят, сухой как палка, он к тому же и говорил крайне мало, но уж если решался открыть рот, его советы на поверку всегда оказывались превосходными. Упорный труженик, Дино был занят тяжким рыбацким трудом. Он мечтал уж если и не разбогатеть, то по крайней мере скопить что-то на черный день – желание, совершенно непонятное родне. Жил Дино особняком. Работа заставляла его подниматься чуть свет, а потому и ложиться пораньше, и в результате Дино виделся с домашними разве что за ужином. Рыбака все любили, но немного побаивались. Многих смущало, что Дино так и не обзавелся женой, но мужчины объясняли эту странность крайним эгоизмом и любовью к независимости. Более романтичная Серафина шепотом говаривала, что в жизни ее деверя есть некая тайна и он якобы верен какой-то давней любви. Но никто так никогда и не рискнул расспросить самого Дино, чьи редкие вспышки почти безмолвного гнева приводили родню в трепет. Каждый почел за лучшее не касаться столь деликатного вопроса.

В целом же, несмотря на ужасающую тесноту, весь этот народец, толкущийся по вечерам в четырех маленьких комнатках и кухне, жил в величайшей гармонии, и никто не припомнит ни единой мало-мальски серьезной ссоры между ними, если не считать, конечно, давнего, но грандиозного скандала, вспыхнувшего перед женитьбой Лауретты и Джованни.


Года за полтора до описываемых событий кумушки Сан-Маттео предупредили Серафину, что ее дочь завела роман с Джованни Пеллиццари. Между тем если синьора Гарофани и смотрела с полнейшей снисходительностью на художества старшего сына, то репутацию дочери блюла неукоснительно. Услышав такое, она решила последить за Лауреттой и вскоре убедилась, что та действительно встречается с Джованни. Пылкость поцелуев молодых людей красноречивее всяких слов сказала почтенной матроне, что ее крошке в этой истории терять почти, а то и вовсе нечего. Это потрясло ее до глубины души. Серафина вернулась домой в дикой ярости, тем более страшной, что она, против обыкновения, не сопровождалась ни криками, ни слезами. Когда Лауретта пришла домой и, как обычно, подставила матери щеку для вечернего поцелуя, та для начала отвесила ей такую оплеуху, что девушка шлепнулась на пол, от удивления даже не вскрикнув. Остальные, не понимая, в чем дело, и на мгновение остолбенев, бросились было на помощь, но Серафину уже было не остановить.

– Ага, все, значит, за нее и против меня? На стороне этой бесстыдницы? Я воспитывала ее как мадонну! А она опозорила меня на весь свет! Да неужели и вы потеряли всякий стыд?

Даже Марио не нашел что сказать. Лауретта рыдала, и малыши, увидев слезы старшей сестры, подняли страшный рев Но распалившаяся Серафина ни на что не обращала внимания. Она подняла дочь с пола, заставила ее сесть и, нависая над ней дрожащей от гнева массой, завопила:

– Ну, проклятая! Говори сейчас же! Что у тебя с Джованни?

– Я… я его люблю…

– Святая Матерь Божья! И я должна это слушать? Да что ты можешь понимать в любви, несчастная? Погибшая женщина, вот ты кто! Если ты сейчас же не скажешь мне всей правды, я прямо здесь, на глазах у всех, задушу тебя! Может быть, ты и спишь с этим бандитом?

– Да…

Серафина даже икнула от неожиданности и отчаяния и повернулась к остальным членам семьи.

– Клянусь святым Януарием, чего вы ждете? Почему не держите меня за руки? Вы же видите, я ее сейчас убью!

Все бросились к Серафине. Ее успокаивали, ласкали, жалели, целовали, обнимали и даже поднесли рюмочку «грап-пы», которую держали в доме специально для больных. Один Альдо не принимал во всем этом участия. Он сидел в углу, трясясь от бешенства – Джованни его предал… То, что парень влюбился в Лауретту, – вполне нормально, поскольку он, Альдо, прекрасно понимал, как хороша собой его сестра, но вот ни слова не сказать другу – это уже оскорбление, и честь требует немедленного отмщения. Альдо встал и громогласно объявил родне:

– Пойду объяснюсь с Джованни…

Лауретта испустила крик ужаса и стала умолять брата не причинять зла ее любимому. Мать снова отвесила ей пощечину, но девушка, не обращая внимания на боль, поклялась покончить с собой и закатила такую истерику, что прочие члены семейства перепугались. Мигом забыв весь свой гнев, Серафина заключила дочь в объятия и, как в детстве, усадила к себе на колени.

– Ну-ну, мой божий ангелочек… моя Лауреттина… девочка моя маленькая… Кто это тут говорит о самоубийстве? Ты что же, хочешь убить свою мамочку?… Неужто тебе так нужен этот прохвост Джованни?… Ладно, черт с ним, ты его получишь! Ну, довольна?

– О да! Только вот он…

– Что он?

– Он не думает на мне жениться…

В воздухе повисла тишина – предвестница бури. Однако синьора Гарофани, против ожидания, не стала метать громы и молнии.

– А по-моему, еще как захочет, – вкрадчиво заметила она, – особенно после того, как я с ним поговорю.


Паола Пеллиццари замерла и стала прислушиваться, так и не налив супу своему мужу, Уго, и сыну, Джованни. По лестнице явно поднималась толпа народу.

– Что бы это могло быть?… – пробормотала Паола.

Уго, портовый угольщик, измученный тяжелой работой и разочарованный в своем сыне, уже почти ни к чему в жизни не проявлял интереса. Он хотел было посоветовать жене заняться лучше едой, но не успел, потому что дверь распахнулась и на пороге возникла Серафина. Почтенную матрону сопровождали Марио, Альдо, Дино и Рокко. Уго поднялся.

– Что за бесцеремонность…

Серафина с угрожающим видом надвинулась на него.

– А обесчестить мою дочь – это как будет по-вашему?

Уго посмотрел на сына, которому в это время больше всего на свете хотелось провалиться сквозь землю.

– Опять твои штучки, а? – устало спросил он.

Молчание мужчин клана Гарофани, грозно стоявших у двери, привело бедняжку Паолу в такой ужас, что она не решалась даже кричать. Уго испустил глубокий вздох.

– Разбирайтесь с ним сами…

Серафина ухватила Джованни за грудки и заставила подняться.

– Ну, бандит, ну, подонок, собираешься ты просить у меня руки Лауретты или нет?

Парень, мечтавший только о том, как бы уехать в Америку, вовсе не жаждал обременять себя женой.

– Послушайте, синьора…

– Вот-вот, лодырь ты этакий, мы как раз и пришли тебя послушать!

Уго тем временем снова принялся за суп, всем своим видом показывая, что происходящее его нисколько не волнует.

– Я слишком молод, чтобы жениться…

Парень не договорил – от пощечины, которую с размаху влепила ему Серафина, у него помутилась голова и на губах выступила кровь.

– А чтоб испортить девку, ты, значит, достаточно вырос?

Джованни, никогда не отличавшийся силой характера, тут же пошел на попятную.

– Ладно, женюсь я на вашей Лауретте…

Гарофани повернулись, собираясь удалиться в том же чинном порядке, но Уго все же счел нужным выразить свое мнение:

– Не думаю, чтоб вы сделали полезное приобретение…

– Не волнуйтесь, Пеллиццари, – возразила несгибаемая Серафина, – он будет вести себя прилично. Я сама об этом позабочусь!

– Что ж, тогда могу только сказать спасибо, что вы нас от него избавили!

Через два месяца их поженили, и Лауреата с мужем поселилась на виколо Сан-Маттео.


Как-то июльским вечером, когда Лауретта и Памела уже начали убирать со стола, Марио Гарофани приказал:

– Иди укладывать малышей, Лауретта, и последи, чтобы они не возвращались нам мешать. Мне надо кое-что сказать…

В этом «мне надо кое-что сказать» прозвучала такая торжественность, что у Памелы и Джузеппе не хватило духу протестовать против несправедливости, с какой их причислили к «малышам». Но оба быстро утешились, сообразив, что их старшая сестра Лауретта, хоть и замужняя, тоже оказалась отстраненной. Дино, собиравшийся идти к себе на антресоли, снова сел и закурил сигарету. Когда мелкий народец исчез, Марио окинул всех глубокомысленным взглядом.

– Мне не хотелось, чтобы ребятишки слышали, потому что дело очень серьезное и… и опасное.

Если в каждом итальянце дремлет актер, то в любом жителе Неаполя он, можно сказать, всегда бодрствует. Серафина, давно привыкшая к театральным жестам супруга, возмутилась:

– Как тебя понять, Марио? Опять что ли валяешь дурака?

Гарофани издал смешок, в котором явственно слышалась горечь всех непонятых в мире, и призвал в свидетели домашних:

– Вот женщина, знающая меня около тридцати лет… женщина, ради которой я убиваюсь на работе… женщина, которой я доказал свое уважение, подарив восемь детей… И теперь, когда я хочу сообщить взволновавшую меня до глубины души новость, она не находит ничего лучшего, как спросить, не валяю ли я дурака… Нет, право, это не жизнь, а черт его знает что такое! Если все время не держать себя в руках, то останется только пойти в порт и утопиться…

Серафина прекрасно знала, что ее муж сам не верит ни единому своему слову, но не сумела удержаться от слез.

– Успокойся, Марио, и расскажи нам все, – предложил менее чувствительный Рокко.

Глава семьи окинул аудиторию быстрым взглядом и, убедившись, что его готовы внимательно слушать, решил проявить снисходительность и забыть о несвоевременном выступлении жены.

– Есть, конечно, люди несчастнее нас, но много таких, кому живется гораздо лучше, и я часто говорю себе: почему бы нам не присоединиться к этим избранным? Мы же прозябаем в полной нищете, разве нет? Однако мне бы очень хотелось иметь просторное жилье, где все чувствовали бы себя свободнее, а как было бы хорошо купить женщинам новую плиту с электрической печью для пиццы, моторную лодку – Дино, мастерскую – Рокко, мотороллер с коляской «веспа» – Лауретте… А Альдо и Джованни…

Но никто так и не узнал, что именно Марио мечтал подарить молодым людям, ибо послышалось ворчание Дино.

– Мне надо рано вставать, Марио… и я уже вышел из того возраста, когда верят в сказки…

– Но это вовсе не сказка!

Внимание слушателей достигло высочайшего напряжения. Довольный эффектом, Гарофани понизил голос до шепота, так что всем пришлось придвинуться поближе.

– Вы же знаете, как давно я хочу работать на Них?

Всеобщее недоумение выразила самая импульсивная – Джельсомина:

– На кого же это?

– На Синьори, – чуть слышно выдохнул Марио.

Все словно окаменели. Синьори!… Кто же не слышал об этих таинственных и могущественных людях, возглавлявших что-то вроде мафии, против которой даже полиция бессильна. Было также известно, что Синьори никогда не прощают измены, а их агенты никому не ведомы.

– Но я для Них не существовал, – продолжал Гарофани в наступившей гробовой тишине, – слишком беден и незначителен… И вдруг теперь Им понадобились как раз те, на кого никто не обращает внимания… Нужно отвезти одну вещь… точнее, доставить в Геную брильянты стоимостью пятьдесят миллионов.

– Пятьдесят миллионов лир, – простонала Джельсомина.

– И мы получим два процента! Миллион лир! Дино, теперь-то ты видишь, что это не сказки, а? Миллион лир!… Синьори сочли в этом деле вокзалы и дороги опасными, поэтому они решили, что два парня, нанявшиеся на грузовое судно, идущее в Геную, где им якобы обещано место каменщиков, не вызовут ни у кого подозрений. Они возьмут с собой не только брильянты, но и письмо генуэзской фирмы, подтверждающее, что их готовы принять на работу. Так что даже полиция не подкопается… Ах, эти Синьори – настоящие ловкачи! Вот это люди! В Генуе посланцев должны встретить в условленном месте двое мужчин. У них надо спросить: «Вы любите пиццу?», а те ответят: «Только ту, что подают у Мафальда на Капо ди Монте», тогда останется лишь отдать им камни, получить взамен какую-то вещь и привезти ее сюда. Я еще не знаю, что это. На том дело закончится, и мы получим миллион… Это Костантино Гарацци, сапожник с виколо Канале, замолвил за нас словечко… Вот что значит истинный друг! Ну что скажете?



Но никто ничего не говорил. Ослепленные цифрами, эти люди, никогда не видевшие больше нескольких тысяч лир одновременно, пытались представить себе, как же выглядит миллион.

А кто поедет в Геную? – спросил наконец Рокко.

– Я подумал, что вы с Дино вполне справитесь.

Рокко не колебался ни секунды.

– Согласен. А ты, Дино?

Рыбак поднялся. Всем вдруг почудилось, что он стал еще выше и худее, чем обычно.

– Нет, это дело не по мне. Я честно продаю честно пойманную рыбу. Брильянты меня не интересуют, Синьори – тоже. Спокойной ночи…

Дино вышел, и все услышали, как он карабкается в свою каморку на чердаке. Звук каждого шага над головой отзывался тревогой в сердцах оставшихся. Смущенный, Марио попробовал рассмеяться, но смех его звучал довольно фальшиво.

– Ох, уж этот Дино, вечно у него не все как у людей…

Но Джельсомина не разделяла его мнения.

– Дино – хороший человек, – сказала она. – Идет своей дорогой и не желает ни от кого зависеть. И по-моему, он совершенно прав. Брильянты не для нас… это нечестно.

Рокко не на шутку рассердился.

– Что значит: честно-нечестно, дура? А подыхать с голоду – это честно? Но стоит этому ишаку Дино что-то сказать – и ты тут же соглашаешься.

Марио стукнул кулаком по столу.

– Довольно, Рокко! Ты что, бредишь! Я знаю Дино дольше, чем ты. Он всегда был упрямцем. Обойдемся без него… но оскорблять моего брата ты не имеешь права, да и Джельсоми-ну тоже, особенно при всех. Кто заменит Дино?

Джованни и Альдо немедленно предложили свои услуги. Марио выбрал сына.

– Ты слишком недавно вошел в семью, Джованни, понимаешь?

И в тот вечер все, кроме Дино и детей, заснули, мечтая о грядущем богатстве.


Просыпаясь утром, Альдо всегда благодарил Всевышнего за то, что не умер ночью. Потом в рассветной тишине прислушивался к мерному дыханию младших братьев – Джузеппе, Альфредо и Бенедетто. Убедившись, что все спят, Альдо осторожно перелезал через туфячки малышей, проскальзывал в комнату, где мирно почивали родители с тремя девочками – Памелой, Тоской и Бруной, и, стараясь не скрипеть дверью, выбирался в просторную кухню. На столе стояла пицца, приготовленная накануне матерью и тетушкой Джельсоминой. Зачерпнув воды из ведра, Альдо быстро умывался, продолжая прислушиваться к домашним шорохам и звукам. Из-за двери напротив кухни доносился мощный храп дядюшки Рокко. Перед уходом Альдо оставлял Джованни, жившему вместе с Лауреттой в самой дальней комнате, записку со своими координатами.

Одетый в полотняные штаны и майку с короткими рукавами, Альдо выходил на крыльцо дома на виколо Сан-Маттео, потягивался, глубоко вдыхал»воздух и радостно смеялся, счастливый, что ему всего двадцать пять лет и что живет он в чудесном городе Неаполе, подаренном Богом в минуту особого благодушия своим любимым детям – неаполитанцам. Этот счастливый смех Альдо был еще одной утренней благодарственной молитвой Предвечному.

Хотя на дворе стоял июль, утренние часы были еще прохладными. Пересекая вико делла Трофа, Альдо поздоровался с тощим желтоглазым Итало Сакетти. Больная печень давно не давала Сакетти почти ни минуты покоя, и каждый день становился все невыносимее. Работа в кафе доканывала беднягу, но, слишком ленивый, чтобы сменить профессию, Итало смирился с мыслью о гибели от алкогольного цирроза в больнице Иисуса и Марии. В предвидении этого грустного дня, он не оставлял больницу щедротами. Сакетти немного приходил в себя лишь после первого утреннего возлияния. Сейчас он подметал тротуар возле своего кафе и время от времени с отвращением сплевывал, а потом на несколько секунд замирал в раздумье, как бы подводя некие зловещие итоги.

– Привет, Итало! Как дела?

Кабатчик поднял голову.

– А, это ты… хуже некуда – плюю одной желчью… – и с раздражением добавил: – Но тебе-то на это начхать, разве нет? Кого волнует чужое горе?…

Сакетти встал сегодня явно не с той ноги, и Альдо понял, что его лучше не беспокоить.

– Если Мадонна будет добра ко мне сегодня, за вечернюю выпивку плачу я.

– Мадонна…

В том, как Итало произнес имя Божьей Матери, звучали сомнение, жалость, презрение и полная безнадега. Да и какое доверие мог он питать к Непорочной, если она отказывала ему в самом что ни на есть пустяковом чуде – привести его печенку в хорошее состояние?

– Ну, скажи на милость, неужто ей трудно устроить, чтобы каждый выпитый стаканчик не разъедал мне потроха? А между тем уж я ли не жег свечек! Но, надо думать, у Них там свои заботы…

– Ну-ну, Сакетти, ты сам не знаешь, что говоришь…

– Конечно, это так, для разговора… Пойду сейчас поставлю Ей свечку на тридцать лир… Может, в конце концов Она меня услышит? Ведь не прошу же я от Нее чего-то невозможного, а?

Альдо не особенно любил встречать спозаранку Сакетти, ибо несчастный кабатчик был из тех, кто невольно заставляет вас усомниться в бесконечной прелести существования. Погруженный в раздумья, Гарофани заметил Фьореллу слишком поздно и не успел улизнуть. Красивая брюнетка с высокой грудью (такие фигуры ввели в моду римские киновезды) несла домой корзину цветов, собираясь сделать букеты и весь день продавать их на Ривьере иностранцам и влюбленным.

– Альдо! Уж не меня ли ты, случайно, ищешь?

– Счастлив видеть тебя, Фьорелла!

– Ладно, не ври… Ты меня больше не любишь, я знаю…

– Понимаешь, моя голубка, я…

– Замолчи, Альдо, не то опять соврешь. И зачем я тебе поверила? Так мне и надо.

Что за отрава на душе, когда видишь эту девчонку, словно побитую собаку! Альдо предпочел бы крики и ругань!

– Разве я что-нибудь обещал тебе, Фьорелла?

– Зачем мне твои обещания, если я любила тебя и думала, будто ты тоже меня любишь? Может, мне надо было взять с тебя письменное обязательство?

– Будь умницей, Фьорелла, давай останемся добрыми друзьями. Любовь ведь не может длиться вечно…

– Добрыми друзьями? Ну нет, я очень надеюсь, что кто-нибудь заставит и тебя так же помучиться!

Альдо посмотрел ей вслед. Милая девочка эта Фьорелла, но что с того? Не накидывать же себе на шею петлю в двадцать пять лет? И сильно помрачневший, Альдо двинулся дальше. Сначала Итало, потом Фьорелла… можно подумать, они сговорились испортить ему настроение!

На вико Сан-Маттиа Альдо поздоровался с синьорой Спаньера, которая вместе со своей дочерью Катериной сортировала помидоры. Потом женщины разложат их на ручной тележке ровными пирамидками и повезут продавать. Синьора Спаньера потеряла мужа во время войны и теперь занималась делами сама. Впрочем, при ее сильном характере трудно было бы не управиться, торговля шла бойко, и отсутствие мужчины не чувствовалось. Синьора Спаньера знала Альдо с рождения и подтрунивала над ним, но парень не обижался.

– Что это вы в такую рань вышли на улицу, синьор Гарофани? Не иначе как свалились с постели?

– Мне бы не пришлось падать с большой высоты – кровать без ножек!

– И ты предпочитаешь жить как свинья, лишь бы не работать!

– Это я-то не работаю! – скалил зубы Альдо.

– Ох, был бы ты моим сыном!

– Глядя на вас, никто бы не поверил, что я ваш сын – скорее, любовник!

– Замолчи, разбойник! Я слишком стара, чтоб слушать твои комплименты. Поторопись, Катерина, нечего тебе глазеть на этого бездельника! Да ты что, заснула что ли? Так я мигом разбужу!

Девушка и вправду словно не могла оторвать взгляда от Альдо, и молодому повесе излишним было бы объяснять, что таилось в ее глазах. Чертовски хороша собой эта Катерина! Альдо улыбнулся, и девушка улыбнулась в ответ. Мать это тут же заметила.

– А ну-ка, Альдо, живо проваливай отсюда! И не вздумай кружить возле Катерины, если не хочешь, чтоб я тебе все кости переломала! Ясно?

– А я-то всю жизнь мечтал о такой теще!

Парень быстро нагнулся, и перезрелый помидор, брошенный мощной, рукой синьоры Спаньеры, просвистел мимо, шмякнулся на тротуар и растекся пурпурной лужей. Альдо пошел дальше, хохоча во все горло, а вслед ему неслись самые изысканные неаполитанские ругательства. Спускаясь к порту, молодой человек со свойственной ему самоуверенностью думал, что, как бы там ни старалась Спаньера, это не помешает Катерине рано или поздно упасть в его объятия. Но сейчас Альдо было не до того: его сердце занимала Орсола.

В последнее время каждое утро она ждала его у Санта Анна ди Палаццо. Орсола не отличалась особой красотой, и Альдо часто спрашивал себя, что же его в ней так притягивает. Может быть, целомудрие, которое никак не удается победить? Сначала Альдо отталкивала мания Орсолы тащить его в церковь и ставить на колени перед образом святой Анны, которую она считала покровительницей своей любви. Молодой человек не знал поражений, ему и в голову не могло прийти, что с Орсолой его может постигнуть неудача. Если девушка вообразила, будто Альдо женится на ней, то тот, как всегда, нисколько не старался рассеять ее иллюзии. Он добивался Орсолы, но только никак не с целью жениться, а всего лишь потому, что она сумела задеть его самолюбие. Альдо не понимал, что кто-то может придавать любви несколько иное значение, чем он сам. Каждое утро при виде хрупкой фигурки Орсолы сердце его переполняла нежность.

– Orsola mia… amor mia… – начал он как обычно.

Девушка пристально посмотрела на Альдо.

– Ты думал обо мне сегодня ночью?

– Конечно, милая!

Одной ложью больше – одной меньше… Орсола взяла его за руку.

– Пошли…

И снова парню пришлось встать на колени перед святой Анной. Краем глаза он наблюдал за своей спутницей, погруженной в страстную молитву, и испытывал некоторое беспокойство – святая заступница не могла не знать, что творится у него в голове, и вряд ли ее это радовало. Религиозность Альдо была замешана на суевериях, рождавших у него сильные опасения – как бы святая не явила какое-нибудь чудо, дабы просветить Орсолу на его счет.

Снова оказавшись на улице, молодые люди в очередной раз обменялись клятвами и обещаниями, но когда Альдо хотел поцеловать Орсолу, девушка воспротивилась.

– Только после того, как ты попросишь у папы моей руки…

Отец Орсолы работал на таможне. Человек твердых принципов, настоящий чиновник. Даже если допустить, что Альдо вздумалось бы вести себя по-честному, таможенник наверняка сказал бы дочери, что никогда не отдаст ее замуж за лентяя, целыми днями болтающегося по улицам и не способного заняться порядочной работой. Бедная Орсола, витающая в облаках, что ее ждет?…

Назначив новое свидание, Альдо распрощался с Орсолой и отправился в порт. Там его острый взор мгновенно ухватил трех совершенно растерянных ранних пташек. Сначала молодой человек решил, что это англичане, но вскоре передумал – нет, это или немцы, или голландцы. Он подошел, прислушался к особенностям иностранной речи и, решившись, с ослепительной улыбкой предложил свои услуги:

– Wollen Sie die Stadt besuchen?[1]

Таская по городу иностранцев, Альдо научился немного лопотать по-английски, по-французски и по-немецки. Голландцы (а это оказались именно они) в восторге от того, что нашли человека, говорящего на понятном им языке, сразу согласились. Они быстро сговорились о цене, и Альдо, довольный, что дневной заработок обеспечен, поволок батавов открывать красоты Неаполя.


Очень далеко от него, в светлой комнате Соммервиль колледжа проснулась Одри Фаррингтон. Не то что бы она очень любила подниматься так рано, как сегодня, но нынешний день совершенно особый. Сидя на постели, Одри с легкой тоской в сердце осматривала убранство комнаты и вещи, окружавшие ее более трех лет. Она знала, что всю жизнь будет вспоминать потом это время, словно потерянный рай. Девушка улыбнулась суровому лику Данте и более доброжелательному – Савонаролы. Оба этих портрета, равно как и цветная репродукция панорамы Фьезоле, придавали комнате несколько итальянский колорит. С самого детства Одри страстно увлекалась Италией. Первыми героями ее грез были Лоренцо Великолепный, Сфорца, Рафаэль. Достигнув того возраста, когда молодые люди получают право самостоятельно выбирать дальнейшую судьбу, девушка сразу предупредила отца – достопочтенного Дугласа Фаррингтона, что совершенно не намерена идти по его стопам и заниматься юриспруденцией. Одри хотелось как можно лучше изучить итальянский язык, а потом преподавать его в Челтенхемском дамском колледже или же в Реденской школе для девочек – оба этих частных заведения издавна пользовались прекрасной репутацией и очень ей нравились. Дугласу Фаррингтону пришлось склониться перед непоколебимой волей дочери. Гораздо труднее было уговорить мать Одри, Люси Фаррингтон, убежденную в том, что Италия населена исключительно жуликами и лодырями, целыми днями тренькающими на мандолине, – короче, субъектами, весьма опасными для здоровья и добродетели юной мисс, воспитанной в хороших традициях. Преодолев все препятствия и поступив, наконец, в Соммервиль колледж Оксфорда, Одри принялась за работу с таким воодушевлением, что совершенно очаровала своего преподавателя итальянского Эрика Обсона. Даже каникулы мисс Фаррингтон проводила три года подряд в Риме, Флоренции и Милане и говорила по-итальянски так хорошо, словно родилась в каком-нибудь палаццо.

Сидя на краешке кровати в ночной рубашке, привезенной из Флоренции, Одри напоминала одну из тех юных, пышущих здоровьем англичанок, что красуются на этикетках парфюмерной продукции фирмы «Ярдли». У нее был красиво очерченный рот, ослепительной белизны лицо, пепельно-белокурые волосы и чудесные глаза, опушенные длинными черными ресницами. Таким образом, мисс Фаррингтон служила живым подтверждением общеизвестной истины, что если уж англичанка рождается красивой, то в мире мало найдется женщин, способных соперничать с нею. Безусловно, все студенты Оксфорда, дай им волю, влюбились бы в Одри без памяти, но дочь Дугласа и Люси Фаррингтон на сверстников не обращала ни малейшего внимания. Девушка слишком глубоко погрузилась в занятия, чтобы терять время на флирт, и почти не думала о любви. Точнее сказать, любовь для нее существовала как некий феномен, давно, правда, исчезнувший с поверхности земли, – например, страсть Данте к Беатриче или Петрарки к Лауре. А что касается будущего социального положения мисс Фаррингтон, для этого существовал Алан. По правде говоря, Одри воспринимала свой будущий брак с младшим компаньоном отца без восторга, но… раз уж нельзя выйти замуж за кондотьера или средневекового итальянского поэта, считала она, то в сущности не все ли равно. К тому же Фаррингтоны и Рестоны так давно договорились поженить детей, что восстать против их матримониальных планов было бы просто скандально. К счастью, со свадьбой никто не торопил. После окончания колледжа Одри собиралась пяток лет посвятить преподаванию, а уж потом выйти замуж за Алана и создать прочную семью, основанную на взаимном уважении.

Мисс Фаррингтон выглянула в окно, желая, видимо, навсегда запечатлеть в памяти окрестности Соммервиль колледжа, его двор с безупречно подстриженным газоном. Время словно замерло здесь. Садовник Тукс сажал кустики герани, а кот Мальборо, страдавший от старости ревматизмом и с трудом передвигающийся, лежал на солнышке. Все дышало безмятежностью и покоем, превращая колледж в совершенно особый островок. И вот сегодня Одри придется его покинуть независимо от того, получит ли она диплом или нет. Одеваясь, девушка обдумывала вчерашние экзамены и сочла, что в целом, пожалуй, она держалась хорошо. Но оценки обсуждаются комиссией и станут известны примерно к полудню. Спасаясь от мучительного ожидания, Одри решила прогуляться по Оксфорду и вернуться в колледж к тому времени, когда все уже будет закончено. Ей удалось никем не замеченной проскользнуть во двор и добраться до ботанического сада. Там девушка и просидела до одиннадцати часов.

Как только Одри переступила порог Соммервиль колледжа, подруги, ожидавшие ее появления, устроили овацию. Смущенную девушку подхватили и чуть ли не поднесли к доске с объявлением итогов. Мисс Фаррингтон удостоилась диплома бакалавра искусств первой степени, специалиста по современным итальянскому и испанскому языкам.

Последний визит Одри оставила для Эрика Обсона. Распрощавшись с преподавателями и товарищами и перенеся багаж в такси (в Лондоне уже с нетерпением ждали извещенные о триумфе родители и Алан), мисс Фаррингтон постучала в дверь своего наставника в итальянском языке. Эрик Обсон, высокий худой мужчина, как всегда облаченный в слишком широкий для него твидовый костюм, встретил девушку с особенной нежностью.

– Довольны, Одри?

– Это вам я обязана успехом…

– Ну, в первую очередь – себе самой, верно? И каковы же ваши дальнейшие планы?

– Еще год придется провести в Лондоне – надо получить звание магистра, а потом скорее всего отправлюсь в Челтенхем.

– Правильно. Глучестершир – очаровательное место. А сейчас, значит, возвращаетесь в Лондон?



– Всего на неделю. Хочу съездить в Геную.

– Счастливица – едете в Италию! Постарайтесь побывать в Неаполе. Город того стоит.

Одри рассмеялась.

– Увидеть Неаполь – и умереть, не так ли?

– От этого не всегда умираешь, Одри… Так было бы слишком легко…

Девушку удивила горечь, прозвучавшая в словах учителя. Он это заметил.

– Старая история… Наверное, я зря не довел ее до конца. Во всяком случае, мне жаль тех, кто способен пожить в Неаполе и не испытать потрясения… Впрочем, вы слишком уравновешенны, мисс Фаррингтон, чтобы Неаполь смог околдовать вас и навести порчу…

– Вас это, кажется, огорчает?

– Быть может… Понимаете, Одри, бывают раны, которые, если удается выжить, придают смысл существованию…

– Раны? Но что они могут вызвать, кроме сожалений?

– Вот именно, дитя мое, вот именно…


Алан Рестон ждал Одри на Паддингтонском вокзале. Вежливо поцеловав ее в щеку и поздравив с успехом, он сообщил о точной дате отплытия «Герцога Ланкастерского», на котором Одри, Алан и его мать, Эйлин, собирались плыть в Геную. Все, стало быть, шло по плану. Впрочем, с Аланом никаких сюрпризов ждать не приходилось;

Рестон покинул невесту у дверей родительского дома в Кенсингтоне. Оставшись одна, Одри облегченно вздохнула. Алан очень мил, конечно, но до чего же скучен!

Люси Фаррингтон обняла дочь, расцеловала, назвала ее своим дорогим детенышем и принялась расспрашивать, не замерзла ли она, не проголодалась ли и не болит ли у нее чтонибудь. Успокоенная ответами девушки, мисс Фаррингтон заметила:

– Ты добилась невероятных успехов, Одри! Я звонила Присцилле Олмери, и она сказала, что диплом первого класса вручают крайне редко…

– Да, мама, довольно-таки…

– Необычная ты все-таки девушка, Одри! Я даже боюсь, как бы ты теперь не запрезирала свою невежественную маменьку…

– Ох, мама, как вы можете говорить такие вещи?

Это послужило поводом к новым объятиям, поцелуям, слезам, смеху, и наконец Люси отвела дочь в столовую, где уже накрыли стол к чаю. Ни карьера, ни значительное состояние мужа не помешали Люси остаться простой, по-детски наивной женщиной. И в свои почти пятьдесят лет, несмотря на седину и некоторую склонность к полноте, миссис Фаррингтон с ее кукольным личиком, ямочками на щеках и голубыми глазами вполне могла сойти за одну из тех нестареющих девушек, какими славится англосаксонская раса.

– Одри, дорогая, ты видела Алана?

– Он ждал меня на вокзале.

Наступило недолгое молчание, потом миссис Фаррингтон взяла дочь за руку.

– Одри, ты действительно хочешь выйти за Алана? – спросила она.

– Что за вопрос, мама,, разве это не решено с незапамятных времен?

– Ты его любишь?

– Боже мой…

– Нет, ты его не любишь! Ты не можешь любить его, Одри! Он почти такой же зануда, как и твой отец, хотя и гораздо моложе!

– Мама…

– Мне бы, конечно, не следовало говорить тебе все это, но я так хочу, чтобы хоть ты не была несчастна!

Впервые в жизни Люси Фаррингтон позволила себе такую откровенность, и Одри была потрясена. Она бросилась к матери и обхватила ее колени. Как раз в этот момент вошел Дуглас Фаррингтон.

– Какая трогательная картина! У тебя еще осталось немножко нежности для отца, в высшей степени польщенного твоими успехами?

В пятьдесят восемь лет Дуглас Фаррингтон все еще оставался, как говорят, красавцем-мужчиной. Он управлял крупной адвокатской конторой в Стренде и всем своим обликом, манерой держаться, казалось, воплощал Закон. Бдительный страж Кодекса, мэтр Фаррингтон голосовал за консерваторов как по личным склонностям, так и из чувства долга. Людям он внушал почтение, но не симпатии. Ему доверяли, но никому бы и в голову не пришло полюбить его.

Поцеловав Одри, отец налил себе немного бренди.

– Что говорят в Оксфорде о будущих выборах? – спросил он.

– По правде говоря, там это никого особо не волнует!

– Позвольте выразить глубокое сожаление… Впрочем, к счастью, наши консерваторы снова победят большинством голосов!

– Это мы еще поглядим!

От удивления Дуглас едва не подавился бренди.

– Если я вас правильно понял, Люси, вы не разделяете моего мнения?

– Вам отлично известно, Дуглас, что я голосую за лейбористов!

– Увы!… Это могло бы мне сильно повредить, узнай кто-нибудь о ваших симпатиях. Но в конце-то концов, дорогая моя, какого черта вы голосуете за этих людей?

– Из верности.

– Не улавливаю.

– В прежние времена, Дуглас, когда вы еще не были ни так богаты, ни так торжественны и скучны, вы тоже голосовали за лейбористов. Так вот, я продолжаю это делать из верности тому человеку, каким вы были и которого я любила.

С этими словами Люси встала и вышла из комнаты. В полном смущении Фаррингтон призвал на помощь дочь.

– Ты что-нибудь понимаешь, Одри?

– Мое мнение не так уж важно, отец, но вот то, что вы не замечаете, как мама несчастна, гораздо серьезнее…

II

Не считая Дино, к которому после отказа участвовать в генуэзской операции относились с прохладцей, все семейство пожелало проводить Рокко и Альдо в порт. Клану Гарофани редко удавалось выходить в полном составе. При виде такой толпы капитан грузового судна, на котором предстояло отплыть нашим аргонавтам, подумал было, уж не авангард ли это жителей Неаполя, внезапно решивших покинуть город? Потом, наведя справки, восхитился ловкостью Синьори. Ну какой полицейский, пусть даже самый недоверчивый из всех на этом полуострове, заподозрит, что эти женщины, оплакивающие отъезд двух членов семьи, эти мужчины, возносящие небу пламенные молитвы, и эти вертящиеся под ногами дети собираются нарушить закон? И капитан невольно проникся к своим соотечественникам особым почтением, стараясь, впрочем, не проявлять большей, чем обычно, любезности к Альдо и Рокко. Кто знает, вдруг за ними приглядывают? Но Гарофани вовсе и не думали ломать комедию. Богатое воображение рисовало каждому из них вечную разлуку, а потому горестные стенания вырывались из глубины души.

Сапожник Константине Гарацци, спрятавшись за грузовиком, наблюдал эту сцену – ему предстояло дать хозяевам подробный отчет о начале операции. Убедившись, что все в порядке, он поздравил себя с правильным выбором. Капитан судна засвистел, призывая матросов заняться делом.

– Эй вы, садитесь или нет? – крикнул он с трапа Альдо и Рокко. – Моя посудина – это вам все-таки не такси!

Пришло время расставания. Почтенная матрона осыпала сына звучными поцелуями. Лауретта рыдала. Джельсомина цеплялась за мужа, словно не желая отпускать его. Марио произнес речь, которую никто не слушал, кроме бродяг, вечно ошивающихся в порту. Наконец Альдо, вырвавшись из материнских объятий, вскарабкался по трапу.

– Пиши мне каждую неделю, малыш, – возопила Серафина, – если не хочешь получить весть о моей кончине!

Она совсем забыла, что сын вернется через восемь дней.

Ни Альдо, ни Рокко никогда не уезжали из Неаполя. Зачем покидать этот благословенный край? Поскольку капитан приставил их к самой легкой работе, оба могли вволю наслаждаться бездельем. Раскинувшись прямо на палубе и подложив под голову связку каната, молодые люди часами предавались чисто неаполитанскому времяпрепровождению – спокойно дремали, предоставляя солнцу золотить кожу.

Альдо прекрасно ладил с Рокко и даже часто обсуждал с ним свои проблемы. Вот и сейчас, когда суденышко проплывало мимо Анцио, дядя вспомнил что-то и спросил племянника:

– Теперь, когда мы получим деньги… ты женишься на Фьорелле?

Прежде чем ответить, Альдо мастерски сплюнул за борт, хотя тот находился достаточно далеко, – молодой человек виртуозно владел техникой этого весьма распространенного среди неаполитанских бездельников вида спорта.

– Если хочешь знать, Рокко, она мне уже изрядно осточертела.

Дядюшка со смехом покачал головой.

– Я вижу, ты еще не надумал остановиться, а?

– Все они – одного поля ягоды!

– Да, многие так говорят, пока не наткнутся на ту, что накинет аркан на шею…

Альдо подумал об Орсоле. Неужто она и впрямь приберет его к рукам? Молодой человек стал уже где-то всерьез побаиваться, что так и случится.

– Вот я, например, как только увидел Джельсомину, – продолжал Рокко, – сразу понял, что со всеми остальными покончено, и не ошибся… Уж кто, кто, а моя Джельсомина – редкостная женщина…

– Тебе повезло, Рокко, ничего не скажешь. Но ведь не у всех так бывает? А я вот думаю, когда мы получим свою доли, не купить ли мне лодку, как Дино… Это тяжкий труд, конечно, зато на море ты свободен, и к тому же туристы мне здорово обрыдли…

Рокко ответил не сразу, а когда заговорил, тон его показался племяннику странным.

– Ты очень уважаешь Дино, да, Альдо?

– Это настоящий мужчина…

– А почему он не женится?

– Не знаю. Может, не хочет терять свободу?

– Да и, похоже, чужие жены его больше устраивают!

Молодой человек с удивлением воззрился на посуровевшее лицо дяди.

– Что за нелепая мысль!

– Не такая уж нелепая! Откровенно говоря, Альдо, мне очень не нравится то, как он смотрит на Джельсомину, когда думает, что его никто не видит.

– Надеюсь, ты не хочешь сказать…

– Я говорю только, что мне это не по вкусу… В конце-то концов, разве это нормально, чтобы мужчина жил один? И еще: ты не заметил, что в любом споре Джельсомина всегда встает на его сторону?

– Это потому, что Дино чаще всего прав.

– Возможно, но уважающая себя женщина обязана в любом случае поддерживать мужа!

Разговор взволновал Альдо. Он ни разу не видел Рокко в таком скверном настроении и таким упрямым. И парню стало тяжело на сердце.

– Не валяй дурака, Рокко! Ты сам себя накручиваешь и рискуешь все испортить из-за чепухи.

– Плевать! Я больше так не могу! И для начала, как только получим деньги, переселимся к вдове Сандротти на виа Крочи. Там есть комната с кухней… По крайней мере мы будем у себя и сможем принимать только тех, кого захотим!


Вопреки всем своим надеждам, Одри смертельно скучала на «Герцоге Ланкастерском». Алан не отходил от нее ни на шаг и все время говорил либо о проблемах юриспруденции, нагоняя на девушку отчаянную тоску, либо делился соображениями о политической географии, что погружало ее в сон. Если же Одри удавалось ускользнуть от жениха, рядом немедленно возникала миссис Рестон, тут же принимавшаяся расхваливать своего сына, одновременно предостерегая ее от опасных знакомств. Вообще, надо сказать, что Эйлин Рестон, несмотря на утонченное воспитание, более всего напоминала солдата Королевской кавалерийской гвардии, в шутку (если, конечно, кавалергарды способны на такого рода юмор) нарядившегося женщиной. На стоянках она нанимала фиакр и возила жениха с невестой исключительно по респектабельным местам. За ужином, всегда проходившим на корабле по причине экономии, миссис Рестон критиковала все, что они видели за день, сравнивая с английскими устоями, как известно лучшими в мире. Уединяясь в каюте, Одри проклинала себя за то, что имела слабость согласиться на это совместное путешествие. Наконец, когда корабль остановился в Кадиксе, девушка не выдержала. Она сговорилась с несколькими молодыми соотечественницами и, как только спустили трап, помчалась на сушу, нисколько не заботясь о том, что подумают Алан и его матушка.

Одри провела чудесный день, перекусив в маленьком кафе простонародного квартала – что, несомненно, привело бы в ужас миссис Рестон, – и явилась на корабль, лишь когда сирена в третий и последний раз предупредила опаздывающих, что если они не поспешат на борт судна, то останутся в Испании. Едва Одри вернулась в свою кабину – к ней вошла миссис Рестон.

– Одри, что с вами случилось, милочка?

– Ничего… Я чудесно провела время.

– Без Алана?

– Боже мой, да, без Алана!

Миссис Рестон несколько растерялась. Она, несомненно, рассчитывала на извинения, на раскаяние и теперь кипела от возмущения.

– С кем вы были?

– Я думаю, вы не знакомы с этими людьми.

Непринужденность девушки окончательно вывела из себя Эйлин.

– Вы, кажется, даже не отдаете себе отчета, сколь мало ваше поведение соответствует тому, чего следовало бы ожидать от невесты?

Мисс Фаррингтон, которая в это время разбирала вещи, обернулась.

– Прошу вас, миссис Рестон, давайте раз и навсегда договоримся. Мне двадцать три года, и я полагаю, что сама вправе решать, как себя вести. Я намерена гулять как можно больше, когда хочу и с кем хочу. Алан может поступать так же, я ничуть не возражаю. Но вы должны понять, что, пока не вышла замуж, я никому не позволю вмешиваться в свои дела. А теперь будьте добры оставить меня – я хочу переодеться…


Когда грузовое суденышко вошло в генуэзский порт, Альдо и Рокко замерли в восхищении перед открывшимся их взору пейзажем. Мимо медленно скользил по воде огромный корабль, и молодые люди успели прочитать название: «Герцог Ланкастерский». Таможенники, равно как и полицейские, не проявили излишнего рвения, и через несколько минут по прибытии Альдо и его дядя распрощались с капитаном. Тот пожелал им удачи. Неаполитанцам заказали комнату в «Альберто Бьянко» на салито дель Прионе. Обоим не терпелось поскорее избавиться от брильянтов и получить взамен перламутровые четки. Эти четки они должны привезти в Неаполь в знак того, что удачно выполнили поручение. Таким образом, четки стоили для Гарофани миллион лир. От капитана они узнали, что в одиннадцать часов вечера на площади Нино Биксио какие-то незнакомцы обменяют им брильянты на четки. Но после ужина, когда Альдо и Рокко возвращали дежурному ключ от комнаты, их предупредили, что, хотя свидание состоится в условленное время, место встречи изменилось – им следует явиться в Вилетта ди Негро, к воротам, выходящим на площадь Корветто.

Выйдя из ресторана, дядя и племянник закурили и неторопливо двинулись к месту встречи. Ночь еще не спустилась на город, вечер выдался ясным и теплым, и молодые люди шли прогулочным шагом, чувствуя себя почти туристами. Так они добрались до площади Феррари, поднялись по виа Рома и вышли на площадь Корветто, где Альдо залюбовался воинственным видом Виктора Эммануила II. В одиннадцать часов они расстались с покойным королем и вошли в сад Вилетта ди Негро. Возле Музея археологии неаполитанцы увидели, как из тени деревьев вынырнули два силуэта и двинулись навстречу. Когда незнакомцы подошли поближе, Альдо и Рокко заметили, что их лица практически не видны за низко опущенными полями шляп и высоко намотанными, несмотря на теплый вечер, темными шарфами. Оба зачем-то хотели сохранить инкогнито, и Альдо почувствовал легкое беспокойство, хотя и не признался в этом дяде. Приблизившись к неаполитанцам, один из мужчин невнятно проворчал:

– Добрый вечер…

Альдо сразу понял, что этот тип нарочно говорит измененным голосом, и его охватила уже смутная тревога. Молодой человек инстинктивно подался назад.

– Добрый вечер, – услышал он ответ Рокко. – Вы любите пиццу?

Альдо затаил дыхание, но незнакомец спокойно подал условленную реплику:

– Только ту, что подают у Мафальда на Капо ди Монте.

Рокко со вздохом облегчения протянул ему пояс, в котором были спрятаны брильянты (в ресторане он незаметно снял его и положил в карман). Генуэзец взял пояс и поблагодарил. Он, видимо, несколько утратил бдительность, и Альдо заметил, как на секунду в просвете между шляпой и шарфом показалась его щека, изудорованная глубоким шрамом.

– Счастливого возвращения и поклонитесь от нас Санта Лючии! – произнес меченый, хмыкнув.

Незнакомцы уже удалялись, когда Рокко бросился следом.

– Э, послушайте, ребята… вы кое-что забыли! Мы ведь должны привезти обратно одну вещь!

Альдо не сумел бы объяснить, почему не пошел за дядей. Застыв на месте в неимоверном нервном напряжении, он ждал, сам не зная чего. Один из незнакомцев опять презрительно хмыкнул.

– Нет чтоб убраться подобру-поздорову! Зря нарываешься, парень! Себе же на беду!

Изумленный такой наглостью, Рокко возмутился.

– Это еще что за манеры? За кого вы, генуэзцы, себя принимаете?

Альдо хотел крикнуть и позвать дядю обратно – он чувствовал, что дело приняло скверный оборот, хотя и не понимал, почему, – но так и не успел вмешаться. Более высокий из незнакомцев злобно прошипел:

– Сейчас ты получишь свое, жалкий придурок…

И молниеносным движением всадил нож в грудь Рокко. Удар попал прямо в сердце, и Рокко упал ничком. Альдо как громом пораженный не мог поверить своим глазам. Ему казалось невероятным, что Рокко действительно убили. Но когда убийцы бросились к нему, инстинкт самосохранения одержал верх. Ноги сами понесли его прочь, и каким-то кошачьим прыжком Гарофани вывернулся из рук уже было готовых его схватить преследователей. Но те не отступились и бросились за ним. Молодой человек уже думал, что оторвется от них, но, выбегая на площадь Корветто, споткнулся, упал и не успел подняться, как на него набросились убийцы Рокко. Первого удара ему удалось избежать – нож лишь поцарапал руку, но второй убийца тут же нанес новый. Подвижный и гибкий, Альдо и на этот раз избежал смерти – лезвие скользнуло по ребрам. Но вывернуться было невозможно, и он понял, что пропал и сейчас умрет, как Рокко.


Рестоны и мисс Фаррингтон остановились в гостинице «Генуя» на площади Феррари. Миссис Рестон, все еще дувшаяся на Одри, сослалась на тяготы путешествия и ушла в свою комнату сразу после ужина. Зато Алан, стремившийся вновь завоевать расположение невесты, предложил ей прогуляться при свете луны. Этот столь романтичный, сколь и неожиданный порыв так позабавил Одри, что она согласилась. Рестон повел ее вдоль виа Рома. Добравшись до площади Корветто, молодые люди в немом восторге созерцали волшебную картину ночного города. Алан нежно взял девушку за руку. Взволнованная свежестью воздуха и радуясь, что наконец оказалась в Италии, Одри уже собиралась склонить голову на плечо своего спутника, как вдруг они увидели человека, бегущего из Вилетта ди Негро, и двух его преследователей. Не успели англичане прийти в себя от удивления, как бегущие оказались совсем рядом – они не заметили молодую пару, замершую в тени деревьев. Таким образом, Алан и Одри стали невольными свидетелями. Когда неаполитанец упал на колени, Одри испуганно взвизгнула, а Рестон мужественно бросился на бандитов. Те застыли в удивлении, не зная, как поступить. Полицейский свисток, последовавший за криком Одри, убедил их, что перевес теперь не на их стороне, и оба рванули к Вилетта ди Негро, где было не так сложно скрыться. Мисс Фаррингтон склонилась над раненым и, не веря своим глазам, увидела молодого человека, как две капли воды похожего на героев ее тайных грез, кавалеров эпохи Кватроченто. Итальянец был необыкновенно красив и молод, залитая же кровью рубашка придавала ему совершенно неотразимый романтический вид. Но и склонившееся над ним лицо Одри так впечатлило Альдо, что он невольно выдохнул:

– Мадонна…

И, блаженно улыбаясь, закрыл глаза. Потрясенная тем, что юноша, который, быть может, сейчас умрет, принял ее за Мадонну, Одри по-матерински погладила его залитую слезами щеку. Итальянец снова открыл глаза и с неожиданной страстью проговорил:

– Я ждал вас… Я вас люблю…

Даже полагая, что это признание предназначено другой, Одри неожиданно почувствовала глубокое волнение. Появившийся на площади полицейский опустился на колени рядом с мисс Фаррингтон и при свете фонарика осмотрел раненого.

– Похоже, ничего страшного… Вы его знаете?

– Нет, мы с женихом видели, как он выбежал из сада, а следом – двое каких-то людей. Они пытались убить этого юношу. И вот, когда он упал, я закричала, а Алан бросился на бандитов.

– Вы, несомненно, спасли ему жизнь, синьорина. Я позвоню и вызову «скорую помощь» – иначе он истечет кровью.

Полисмен ушел, а Одри приподняла голову молодого человека.

– Вам очень плохо?

– Не слишком.

– Как вас зовут?

– Альдо… Альдо Гарофани. Я еще не умер?

– По счастью, нет.

– Но тогда, значит, вы… не Мадонна?

– Увы, нет!

– Однако вы прекрасны, как Святая Дева!

Тут Алан, которого этот диалог на незнакомом ему языке сильно раздражал, тем более что он легко уловил в нем нежные нотки, счел долгом вмешаться.

– Что он говорит, Одри?

– Ничего… бредит немного…

Чтобы не видеть Рестона, Альдо закрыл глаза.

– Одри… я запомню… на всю жизнь…

– Но разве не ваше имя он только что произнес? – продолжал настаивать Алан.

Мисс Фаррингтон вдруг охватило чувство ненависти: Рестон своим грубым и назойливым вмешательством разрушал очарование происходившего. Девушка едва не высказала жениху все, что о нем думает, но тут подъехала машина «скорой помощи» и странное наваждение рассеялось. Санитары перенесли Альдо в машину. Желая убедиться, что молодому человеку удобно, Одри снова склонилась над ним и спросила:

– Все в порядке?

Он улыбнулся.

– Я люблю тебя, моя Мадонна…

Девушка отпрянула, боясь, что все слышали признание Альдо, но тут же невольно спросила полицейского, усаживавшегося рядом с раненым:

– Куда вы его везете?

– В больницу Сант-Андреа, синьорина.

Когда молодые люди снова остались одни в тишине ночи, Алан попытался продолжить так досадно прерванный разговор, но было слишком поздно. Одри слышала теперь лишь нежный голос красивого молодого итальянца, который сравнивал ее с Мадонной и шептал о любви. Алану действовало на нервы, что спутница его не слушает, и, когда в очередной раз она не ответила на его вопрос, Рестон сухо осведомился:

– Но в конце-то концов, Одри, в каких облаках вы витаете?

– Что?

– С тех пор, как мы спасли этого молодого бандита, вы, по-моему, сама не своя!

– С какой стати вы называете этого юношу бандитом?

– Как? Вы еще его защищаете?

– Мне незачем его защищать, просто я считаю несправедливым и неуместным оскорблять незнакомого человека…

– Согласитесь, что у нас тех, кто дерется на улице на ножах…

– Во-первых, он не дрался… на него напали… И потом… мы ведь не в Англии!

– К сожалению, я начинаю это замечать…

Одри улыбнулась от жалости. Бедняга Алан! Что он может заметить? И где ему понять итальянскую феерию? Вполне возможно, что этот Альдо стал жертвой ревнивого мужа… или какого– тайного заговора… Подруги из Соммервиль колледжа ни за что бы не узнали свою уравновешенную однокашницу в этой новой Одри, вдруг отдавшейся воображению и мечтам, где любовь и смерть рука об руку повели ее по волшебным дорогам старины и молодая англичанка неожиданно превратилась в одну из тех красавиц Кватроченто, ради чьих прекрасных глаз кавалеры с такой легкостью выхватывали кинжалы. Отчаявшись вывести Одри из молчаливого оцепенения, Рестон не стал настаивать, и они вернулись в гостиницу, не обменявшись больше ни словом.


Раны Альдо не вызвали опасений у дежурного врача больницы Сант-Андреа.

– Откуда ты родом?

– Из Неаполя.

– Ну что ж, при желании ты очень скоро туда вернешься.

В общей палате, куда его перенесли, Альдо стал вспоминать все, что произошло в этот вечер. Представив себе несчастного Рокко, он не мог сдержать слез… Бедный дядя. Бедная Джельсомина… А что скажет отец? В чем же они промахнулись? Как и было приказано, Альдо и Рокко пришли на свидание в указанное время и отдали брильянты, услышав пароль. Так в чем дело? Может, Синьори решили избавиться от нежелательных свидетелей, как только те выполнят поручение? Но подобное коварство никак не укладывалось в голове… И вдруг Альдо вспомнил, что один из нападавших, замахиваясь ножом, выкрикнул чисто неаполитанское ругательство. А что, если кто-то из сограждан, проведав о готовящейся операции, решил подстроить ловушку и ограбить их? Бандиты наверняка рассчитывали обойтись без кровопролития, ведь они не знали, что в обмен на брильянты должны передать четки, и если бы Рокко не стал настаивать… А теперь Рокко мертв, и к тому же Гарофани не получат обещанного миллиона.

Пожилая сиделка принесла Альдо попить и, заметив, что он плачет, ласково провела рукой по его кудрям и пожелала спокойной ночи. Прикосновение женской руки воскресило в памяти Альдо воспоминание об Одри. Увидятся ли они когда-нибудь? И в странной тишине огромного дортуара, где слышались лишь хриплое дыхание, глухие стоны и невнятное бормотание, Альдо погрузился в мечты о молодой англичанке…


Вернувшись в свою комнату, Одри переоделась и машинально вымыла руки. Какое у него красивое имя: Альдо. Причесываясь, девушка словно бы видела в зеркале смутное отражение раненого и слышала его шепот: «Я люблю тебя!» – «Господи! Что это со мной? Уж не сошла ли я с ума?» Одри сама себя не узнавала, и эта внезапная утрата самоконтроля немного напугала ее. Восстанавливая душевное равновесие, мисс Фаррингтон с легкой душой отнесла столь неожиданную экзальтацию на счет усталости от чрезмерно напряженного учебного года и на том успокоилась. Завтра утром она постарается вести себя полюбезнее с Аланом и, возможно, попросит отвести ее завтракать на Портофино. Рестон наверняка будет просто счастлив. Одри признала, что вела себя с женихом не слишком ласково, впрочем, это не вызвало у нее особых угрызений совести. Однако теперь все изменится. И то, что какой-то бандит (Алан, конечно, прав – этот парень наверняка какой-нибудь проходимец) так глупо сравнил ее с Мадонной, вовсе не повод сходить с ума! Одри скользнула под одеяло, выключила свет и заставила себя думать о будущем муже, о семейном гнездышке, которое она совьет, о мебели, которую выберет. И все же, несмотря на искренние усилия, мисс Фаррингтон никак не удавалось вытеснить из памяти давно и прочно обосновавшийся там образ некоего флорентийца, похожего на Альдо, словно тот ему родной брат.


На следующее после той памятной ночи утро Алан Рестон немало удивился, встретившись за завтраком с очень доброжелательно настроенной Одри, но почел за благо не упоминать о недавних событиях и был глубоко тронут, когда девушка спросила, удалось ли миссис Рестон освободиться от дорожной усталости. Алан поначалу сказал невесте, что вообще-то он должен встретиться с итальянским коллегой на виа Порто Сопрана, но, подумав немного, предложил перенести деловое свидание и провести время с ней. Одри отказалась и, совершенно забыв о недавнем своем намерении позавтракать на Портофино, заявила, что отправится в картинную галерею дворца Бьянко. Молодые люди договорились увидеться в одиннадцать часов на площади Феррари и расстались, весьма довольные друг другом.

Во дворце Бьянко Одри задумчиво бродила по галерее, пока неожиданно ее взгляд не упал на портрет «Флорентийского дворянина» кисти Понтормо. Девушка замерла. Вся комедия, которую она принуждала себя играть со вчерашней ночи, оказалась бессмысленной, раз сама судьба позаботилась показать мисс Фаррингтон лицо, о котором ей так хотелось забыть. Можно подумать, Понтормо писал этот портрет с Альдо. Одри сразу узнала этот мягкий лучистый взгляд, красивый рисунок губ, тонкие черты лица в ореоле густых черных кудрей. Мисс Фаррингтон села на скамью напротив портрета флорентийца, который, казалось, взирал на нее с иронией. А если они еще раз встретятся, подумала она, интересно, узнает ли он ее, сравнит ли снова с Мадонной, скажет ли: «Я люблю тебя» – тем чарующим голосом, чьи нежные интонации так взбудоражили нервы молодой англичанки? Где было противостоять романтической и неопытной соммервильской затворнице чарам опытного ловеласа и красавца.

Одри в общем-то отдавала себе отчет в собственной слабости и потому искала предлог, который бы в той или иной мере скрыл от нее самой истинное положение вещей. Но и в такси, увозившем ее к больнице Сант-Андреа, девушка все еще не могла найти удачное объяснение.

После врачей, успокоивших Альдо насчет его состояния, явилась полиция. Инспектор сел у изголовья раненого, вежливо осведомился о его здоровье, уточнил некоторые данные и лишь после этого попросил подробно рассказать о вчерашнем и сообщить, нет ли у него каких-то подозрений насчет возможных причин нападения. Альдо сказал, что ничего не знает.

– Где вы встретили этих двоих?

– В Вилетта ди Негро, у Археологического музея.

– Мы нашли там тело некоего Эспозито… Рокко Эспозито. Вы были вместе?

– Это мой дядя, – срывающимся голосом проговорил Альдо.

– Как же получилось, что его убили, а вам удалось бежать?

Альдо обрисовал сцену, упомянув о смутном предчувствии, заставившем его держаться чуть поодаль.

– Вы оба приехали в Геную вчера вечером?

– Да.

– И зачем же?

– Работать.

В подтверждение своих слов Альдо показал письмо от генуэзского предпринимателя.

– И вы намерены оставаться здесь?

– Нет, теперь, когда Рокко убит, лучше вернуться в Неаполь.

Инспектор встал.

– Разумное решение… потому что, откровенно говоря, что-то в этой истории мне не особенно нравится… У вашего дяди не взяли даже кошелек. Странно, правда? Вам крупно повезло, приятель, что на вас нет досье в полиции… До свидания.

Это посещение встревожило Альдо. Настоящие дикари эти генуэзцы, как, впрочем, и все северяне. Молодому человеку не терпелось оказаться на виколо Сан-Маттео, среди своих. Полицейский, кажется, чертовски хитер, и если служащий «Альберто Бьянко» расскажет о звонке, изменившем место встречи, то страж порядка непременно явится сюда, и тогда уж Альдо точно придется рассказать всю историю. При мысли об этом Гарофани прошиб холодный пот. Ему стало страшно.

Одри впервые в жизни входила в больничную палату, предназначенную для мужчин. Все ее британское целомудрие было возмущено, и девушка шла за медсестрой, потупив глаза, дабы не увидеть какого-нибудь зрелища, способного оскорбить ее чувство пристойности. Неожиданно мисс Фаррингтон пришло в голову, что Альдо как раз может быть занят сейчас одной из этих прискорбных, но неизбежных надобностей. Девушка едва не убежала.

– Вот ваш раненый, синьорина…

Альдо лежал с закрытыми глазами.

– Он… он не… умер? – успуганно прошептала Одри.

Медсестра с улыбкой похлопала ее по руке.

– Да нет же, нет, спит как младенец Иисус. Садитесь рядышком – когда ваш милый откроет глаза и увидит свою подружку, это вылечит его лучше всяких лекарств.

Оскорбленная такой фамильярностью, Одри хотела возразить ей, но сиделка уже отправилась по своим делам. «Его подружка!» Да как она смеет так говорить, эта тетка? Только итальянцам могут взбрести в голову подобные мысли. Вечно они бредят любовью! Пожалуй, лучше уж уйти поскорей, пока Альдо не проснулся.

– Я знал, что вы придете…

Девушка подскочила от неожиданности. Итальянец смотрел на нее своим бархатным взглядом с совершенно неприкрытым неприличным обожанием. И прежде чем Одри успела отстраниться, он взял ее за руку.

– Этой ночью я так молил Бога позволить мне снова вас увидеть…

Стараясь скрыть смущение, Одри нервно рассмеялась.

– Что ж, надо признаться, вы в хороших отношениях с небом, раз я здесь!

– Добрый Господь знает, что я люблю вас и умер бы, если бы вы не пришли…

Неаполитанцы лгут с такой естественностью, что убеждают не только других, но и сами ухитряются уверовать в собственные россказни и в конце концов начинают воспринимать их как истину. Мисс Фаррингтон не знала, что возразить на такое.

– Не говорите глупостей, или я тут же уйду!

– Я держу вас за руку… и знаю… вы красивее всех, и я никогда не смогу полюбить другую…

В Оксфорде никто не позволил бы себе такой наглости! Мисс Фаррингтон просто не понимала, что ее тут удерживает. Надо немедленно подняться и уйти. Но она осталась и покраснела до корней волос, когда Альдо поцеловал ей руку и приложил к своей щеке.

– У вас… все еще жар… – пробормотала она.

– Это из-за вас…

Можно представить себе самочувствие мисс Фаррингтон, если этот разговор внимательно слушали соседи молодого человека по палате, не только не пропускавшие ни единого звука, но еще и комментировавшие его. Вне себя от стыда и досады, Одри вскочила.

– Раз вы не желаете вести себя разумно, я ухожу!

И тут же у нее за спиной послышался чей-то голос:

– Это было бы очень дурным поступком, синьорина! Мальчик любит вас!

Одри ошарашенно обернулась и увидела улыбающегося мужчину лет сорока.

– Настоящая любовь – такая редкость, синьорина, и раз уж повезло ее встретить, то упускать никак нельзя.

Потом вмешался сосед слева, а за ним еще двое больных, лежавших напротив Альдо. Англичанка почувствовала – еще секунда и мозг откажется ей повиноваться. Ощущение было такое же, как если бы посреди Трафальгарской площади с ней вздумали флиртовать солдаты Королевской шотландской гвардии. Не решаясь далее выслушивать упреки незнакомых людей, в надежде избавиться от невыносимого их любопытства, Одри снова села. Ответом были заговорщические подмигивания и дружелюбный смех. Лицо мисс Фаррингтон горело от стыда, девушка не знала, куда деваться. Альдо не замедлил тут же этим воспользоваться.

– Вы англичанка, любовь моя? – быстро спросил он. Растерянная и оробевшая, Одри просто не знала, как себя повести, – такая простота нравов ей встретилась впервые. Сквозь глухой стук сердца и гул в ушах до девушки долетали замечания соседей Альдо. Один из них заявил, что уж если англичанка полюбит, то это серьезно и на нее вполне можно положиться. В подтверждение каждый счел своим долгом воспеть достоинства Одри, громко распространяясь о ее очаровании, грации, изяществе. Все это казалось девушке кошмарным сном. Чтобы избавиться от смущения, следовало бы, наверное, упасть в обморок, но это было бы не в ее стиле. Пришлось выслушивать все эти «канцопы»: один расхваливал цвет глаз, другой – пышность волос, третьего увлекла линия носа, четвертый осмелился заговорить даже о груди, но когда кто-то решился описать неотразимость ее бедер, Одри перехватила инициативу:

– Да, я англичанка, – быстро заговорила она, обращаясь к Альдо, – и приехала в этот город всего на несколько дней. Живу в гостинице «Генуя»… Я… я путешествую по Италии… и уже приезжала в эту страну несколько раз.

– Вы были в Неаполе?

– Нет.

– Вам надо туда поехать.

– Почему?

– Потому что я живу в Неаполе… и потому что я там буду вас ждать…

Неаполитанец! Это следовало ожидать! Хватит… пора кончать…

– Послушайте меня, Альдо… Получилось недоразумение. Я просто пришла справиться о вашем здоровье, вот и все. Остальное – плод вашего воображения. К тому же я обручена.

– Но вы должны сказать, что больше его не любите!

– С чего вы это взяли?

– Вы ведь не можете любить одновременно двух мужчин, дорогая… И раз вы любите меня…

Одри больше не могла этого выдержать. Она попыталась встать, решив покончить с этой гротескной сценой, но Альдо все еще держал ее за руку.

– Отпустите… мне пора идти…

– Вы вернетесь?

– Да.

– Поклянитесь!

– Клянусь.

– Поцелуйте меня на прощание.

– Что?

– Поцелуйте меня.

В разговор снова вмешался сосед справа.

– Вы не можете отказать ему в поцелуе, синьорина, мальчик так вас любит!

В надежде вновь обрести свободу Одри склонилась над Альдо и хотела коснуться губами лба, но молодой человек обхватил ее голову и впился в губы долгим поцелуем. Несмотря на растерянность, удивление, гнев и унижение, мисс Фаррингтон все же уловила единодушное одобрительное бормотание, разнесшееся по палате.

Выйдя из больницы Сант-Андреа на виа Алессандра Вальда, Одри все еще не могла понять, бодрствует она или грезит. Возможно ли, чтобы она, мисс Одри Фаррингтон, бакалавр искусств, лучшая ученица Соммервиль колледжа, вела себя столь недостойным образом? Удивление и стыд не давали ей покоя. Просто Италия свела Одри с ума, вот и все! К счастью, Альдо возвращается в Неаполь, и она больше никогда о нем не услышит. Ах, насколько же, оказывается, милее сдержанный Алан! И миссис Рестон была совершенно права, когда говорила, что жители континента начисто лишены морали! Одри решила извиниться перед Эйлин за сцену, происшедшую на «Герцоге Ланкастерском», и больше не ходить по музеям, дабы снова не угодить в ловушку, подобную той, что преподнес ей случай во дворце Бьянко. У девушки не хватило мужества ехать на площадь Феррари, где, наверное, уже давно дожидается Алан, и она вернулась в гостиницу, мечтая поскорее нырнуть в ванну и смыть следы всех этих масляных взглядов, одно воспоминание о которых вызывало дрожь омерзения.

Удивленная и очарованная неожиданным смирением Одри, миссис Рестон с радостью приняла извинения, Алана это тоже утешило, и он забыл о долгой и напрасной прогулке по площади Феррари. Все решили отправиться пить чай на Портофино и отпраздновать таким образом примирение.

Все следующее утро Альдо напрасно прождал прихода Одри. Он искренне увлекся девушкой, поэтому горе его было так велико, что он не смог даже скрыть разочарования от соседей по палате. Все преисполнились сочувствия и постарались утешить молодого человека. Только один счел своим долгом заметить, что от этих иностранок всего можно ожидать. Но его лишь обругали и заставили умолкнуть, ибо, по общему мнению, сердечная склонность Одри была столь очевидна, что молодому человеку никак не следует опасаться жестокой и вероломной измены. Однако, когда и к полудню Одри не появилась, даже самые убежденные дрогнули. А вечером сиделка привела нового посетителя, Дино Гарофани. Альдо так удивился, что лишь пробормотал:

– Ты?

– Кому-то надо было тебя вызволить… Я разговаривал с врачом. Завтра утром уезжаем. Согласен?

Альдо не решился спорить. А дядюшка опустился на стул, где накануне сидела Одри.

– Раны болят?

– Уже почти нет.

– Вот видишь, малыш… вы хотели поиграть в гангстеров, а что выиграли?

– Дома знают про Рокко?

– Да… полиция нас известила…

– И что они делают?

– Кричат и плачут… Твой отец, естественно, кричит, что наложит на себя руки… Джельсомина тоже… А твоя мать замешивает пиццу на слезах… Короче, ты же сам их знаешь. В конце концов все успокоятся.

Не будь Альдо уверен в дядиной привязанности к родне, он обвинил бы его в равнодушии.

– Бедняга Рокко…

Рыбак пожал плечами.

– Да, бедняга Рокко… славный был малый… немножко пустоцвет, конечно, но не хуже прочих… в его компании. – Дино наклонился к племяннику и шепнул на ухо: – А как брильянты?

– Их украли!

Дино тихонько присвистнул.

– Кажется, наши неприятности только начинаются.

– Почему?

– Сдается мне, что те, кто доверил вам на пятьдесят миллионов брильянтов, не оставят дело без последствий только потому, что Рокко погиб. В хорошенькую историю втравил нас твой отец! Тело Рокко сегодня привезут в Неаполь и набальзамируют, чтобы похоронить позже…


У Одри было прекрасное настроение. С тех пор, как позавчера она примирилась с Рестонами, все пошло на лад. Девушка больше не думала об Альдо, а если вдруг и мелькало воспоминание о нем, Одри энергично гнала его прочь. Теперь она снова чувствовала себя мисс Одри Фаррингтон, бакалавром искусств.

Когда в дверь тихонько постучали, девушка раздумывала, какое ей выбрать платье. Посыльный передал письмо, которое какая-то женщина оставила в приемной гостиницы. Хотя на конверте стояло только «Мисс Одри», дирекция решила, что письмо предназначено именно мисс Фаррингтон, поскольку в гостинице больше не было клиенток с таким именем и никто другой не соответствовал описанию, данному женщиной. После ухода посыльного Одри долго вертела в руках письмо. Она, разумеется, сразу поняла, кто его написал, и считала самым разумным решением порвать или сжечь бумажку, не читая. Но искушение было так велико, а мисс Фаррингтон еще не настолько освободилась от наваждения, как ей хотелось думать, поэтому она не удержалась и вскрыла конверт.


«Дорогая Одри!

Приехал мой дядя Дино и увозит меня в Неаполь. Я бы остался в Генуе повидать вас, но честь требует отмщения за убийство дяди Рокко. Я расскажу всем дома, что вы спасли мне жизнь. И они вас полюбят, как и я… навсегда… Когда приедете в Неаполь, сразу идите в кафе «Итало Сакетти» на вико делла Тофа и скажите, чтобы послали за мной. Жду вас с бесконечной нежностью. До скорой встречи.

Альдо».


Так этот самоуверенный тип воображает, будто достаточно поманить ее и она тут же помчится в Неаполь? Честное слово, эти итальянцы просто невозможны! Что ж, уехал – скатертью дорога! Теперь мисс Фаррингтон больше не услышит о нахальном неаполитанце, ведь она и не подумает ехать в Неаполь! Одри выбрала платье, которое наверняка понравится Алану, но рвать записку Альдо не стала… позабыла.

III

На запруженном толпой центральном вокзале Дино и Альдо неожиданно увидели Марио, явившегося их встретить. При виде сына старший Гарофани застыл и раскрыл объятия. В это движение он вложил столько чувства, что многие из двигавшихся навстречу замедлили шаг, а некоторые даже остановились в надежде на любопытное представление. Альдо и его отец обменялись бесчисленными поцелуями, которые Марио время от времени прерывал громогласными излияниями вечной благодарности Всевышнему:

– Будь благословен, Господь, что ты вернул мне сына! Я очень любил Рокко, и его смерть исторгла у меня все слезы, но Альдо – моя родная кровь!

И тут же, словно опровергая собственные слова, Марио разразился шумными рыданиями. Вокруг немедленно собралась густая толпа зевак. Как уже говорилось, Марио был артистом в душе, поэтому присутствие зрителей лишь подхлестнуло его природную тягу к драматическим эффектам.

– О мой Альдо! И ты еще можешь целовать такого преступника, как я? Это я убил Рокко и едва не погубил тебя самого! Если бы не семья, тебя бы сейчас встретил покойник!

Такая мрачная перспектива, казалось, удвоила отчаяние Марио, и теперь он оплакивал уже не только смерть свояка, но и собственную кончину. Его душераздирающие вопли вызывали живейшее сочувствие толпы, хотя никто так и не понял, в чем дело. Альдо давно свыкся с отцовскими выступлениями, но все же испытывал некоторую неловкость и пытался подтолкнуть Марио к выходу. Тот сопротивлялся.

– Я с места не двинусь, пока ты не скажешь, смею ли я рассчитывать на твое прощение! И предупреждаю, если ты откажешь, я немедленно паду мертвым к твоим ногам!

По первым рядам слушателей пробежал одобрительный шепот. То были знатоки! Не желая продолжать эту сцену, Альдо уверил отца, что прощает его от всего сердца. Тут же позабыв обо всех сожалениях и печали, Марио торжествующе указал зрителям на сына:

– Вот настоящий парень! Желал бы я всем нынешним и будущим отцам такого!

Кое-кто, не в силах сдержать воодушевления, зааплодировал. Очень довольный собой, Марио расплылся в улыбке.

– Увы, негодный я отец! А как твои раны?

– Почти зажили. Не волнуйся…

Но Марио вовсе не собирался лишить себя нового случая излить чувства.

– Кровь моего сына! – возопил он, обращаясь к внимательной аудитории. – Следовало бы накинуть мне на шею петлю и протащить по всему Неаполю, так чтоб сил оставалось лишь на мольбы о прощении. Ибо нет преступника страшнее меня!

Это произвело сильное впечатление – особенно подействовало упоминание о средневековой пытке, которой предлагал подвергнуть себя Гарофани. Некоторые из зрительниц даже начали всхлипывать. Через головы толпы высокорослый Дино заметил двух карабинеров, явно заинтересовавшихся причиной такого скопления народа. Рыбак взял брата за руку и, не давая ему времени на возражения, потащил к выходу.

– Довольно, Марио, пора домой…

Гарофани послушно двинулся за младшим братом, но все же заметил на ходу:

– Не в упрек тебе будь сказано, Дино, но ты никогда не отличался тонкостью чувств…

Они вышли из трамвая на Муниципальной площади, прошли по виа Сан-Джакомо до виа Рома и оказались в старом городе, а там уже рукой подать до виколо Сан-Маттео. Давно поджидавший их Джузеппе с криком бросился домой, оповещая об их появлении. Оказавшись среди своих, Альдо почувствовал, как к горлу подступил комок. Теперь он точно знал, что никогда не сможет жить вдали от Неаполя. Все столпились на кухне, ибо именно там у Гарофани была гостиная. Увидев сына, Серафина испустила такой вопль, что никто не сумел бы сказать – от радости она кричит или от отчаяния. Самые младшие по этому сигналу тут же вцепились в материнскую юбку.

– Ну-ну, мамочка, зачем ты так? – нежно пробормотал Марио.

И тут, словно ее прорвало, Серафина разразилась потоком слов:

– Бамбино мио! Тебя ли я вижу? Небо, само небо дало мне такую радость! О Мадонна, я отдам тебе половину выручки за месяц!

Гарофани потянул жену за рукав.

– Поосторожнее, сердце мое… нельзя обещать того, что не можешь выполнить… А вдруг они там поймают тебя на слове? Как мы тогда станем жить? – И, словно желая оправдаться перед домашними, Марио добавил: – Мы говорим, говорим… и сами не всегда отдаем себе отчет…

– Санта Мадонна, я и забыла, как мы бедны, – в смущении пробормотала Серафина, – ты же все понимаешь, я смогу дать треть, нет… четверть… Ах, Матерь Божья, лучше я вам ничего не скажу, пусть это будет сюрпризом… А теперь, когда я возблагодарила Непорочную, обними свою маму, бамбино мио!

И Альдо с разбегу уткнулся лицом в могучую грудь матери. Его, как в детстве, охватила нежность, и слезы подступили к глазам. Потом его обнимали и приветствовали, каждый в свою очередь, Лауретта, Памела, Тоска, Бруна. Из мужчин первым открыл объятия Джованни, следом Джузеппе, Альфредо и Бенедетто. Марио, не желая оставаться в стороне, опять облобызал сына, а за ним снова мать и старшая сестра. И вот все семейство Гарофани, включая самых маленьких, охваченное могучим порывом возвышенных чувств, прижалось друг к другу, мешая смех со слезами, уже почти забыв о первоначальной причине и просто радуясь, что все они снова вместе.

– Альдо! А как твои раны? – возопила наконец Серафина, возвращаясь к действительности. – Ты не умрешь от них?

– Да нет же!

– Ты мне клянешься?

– Да, клянусь… Меня два-три раза ударили кинжалом, но только поцарапали кожу.

– Колоть кинжалом моего сына! Да что эти генуэзцы, дикари что ли? Клянусь Христом Спасителем, если бы они убили моего мальчика, я бы спалила их проклятый город! А теперь съешь хороший кусок пиццы… Как ты, наверное, проголодался, бедняжка!

Все устроились кто как мог и принялись уничтожать пиццу, которой в тот день было много, поскольку Марио не торговал.

– Немножко не хватает майорана, – пробормотала Серафина с набитым ртом. – Но как же тебе удалось избежать смерти, Альдо? Как эти бандиты тебя не убили?

– Меня спасла девушка…

– Будь она благословенна! Надо думать, в Генуе женщины лучше мужчин…

– Причем здесь Генуя, когда она англичанка…

– Англичанка?… – ошарашенно переспросила Серафина и, что-то сообразив, окинула всех членов семейства торжествующим взглядом. В нем явственно читалось: не каждая мать в старых кварталах может похвастаться, что ее сына спасла от гибели англичанка. Захваченный воспоминаниями об Одри, Альдо пылко добавил:

– Вы не знаете, как она прекрасна! Так прекрасна, что и описать невозможно…

Воображение мгновенно перенесло Лауретту в одну из тех историй, что она видела в кино.

– Ты ее любишь? – простодушно спросила она.

Все с нетерпением ждали признания Альдо.

– Да, я ее люблю.

Джованни расхохотался.

– Значит, итальянок тебе мало и ты теперь решил искать жертвы среди иностранок?

Но Альдо не мог вынести шуток на этот счет. Стиснув челюсти, он предупредил шурина:

– Не советую распускать язык, Джованни, а то как бы мне не пришлось поправить тебе физиономию…

Тут уж все поняли, что дело серьезно.

– Ты хочешь на ней жениться? – робко осведомилась Лауретта.

– Да, если она не будет против такого мужа… Ее зовут Одри…

– Красивое имя, – заметил Джованни, желая загладить вину.

Мама наконец справилась с порядочным куском пиццы, мешавшим ей высказать свое мнение.

– Меня бы здорово удивило, откажись она за тебя выйти! Такой парень! Не слепая же эта девушка? Но скажи-ка мне, бамбино, а где живут англичанки?

– Да в Англии же, конечно!

– А это, случаем, не та страна, где вечно идет дождь?

– Так говорят. Не знаю, правда ли…

– И ты думаешь, она привыкнет жить здесь? При нашем солнце?

– Да солнце-то ладно… хуже, что я ни на что не годен…

От изумления Дино высоко вздернул брови. Здорово же мальчик влюбился, если до него это дошло! Наконец-то! Но Серафина, ослепленная материнской любовью, возмутилась:

– Я запрещаю тебе говорить глупости! Ни на что не годен! Взбредет же такое в голову!

– Я даже не могу предложить ей жилье…

– Ба! Потеснимся немножко…

Альдо не ответил. Зачем напрасно огорчать мать, пытаясь объяснить, что Одри не сумеет приноровиться к образу жизни Гарофани?

– Может, ей подойдет место моего Рокко?

Все, затаив дыхание, умолкли и бесшумно повернулись в сторону комнаты, где жил Рокко. На пороге неподвижно стояла одетая в траур Джельсомина. Довольная произведенным эффектом, она с горечью заметила:

– Я слушаю вас с самого начала… и хоть бы один вспомнил о Рокко… Рокко, который так вас всех любил…

Это последнее замечание открыло шлюзы тем рыданиям, на которые женщины клана Гарофани еще были способны. Марио присоединился к хору, ибо любил плакать не меньше, чем смеяться. Вдова не преминула воспользоваться случаем.

– От мертвых все хотят поскорее избавиться, разве нет? А я? Хоть кто-нибудь обо мне подумал? Что остается женщине, оставшейся без мужа, без детей, презираемой всеми, даже домашними? Где мне найти пропитание на завтра? Где обрету я крышу над головой? О несчастная, почему не погибла я вместе со своим мужем?

Словно все античные плакальщицы ожили в Джельсомине, и, упиваясь собственными рыданиями, она принялась рвать на себе волосы. Дино положил руку на плечо молодой женщине.

– Разве ты не знаешь, Джельсомина, что мы тебя никогда не оставим?

Альдо еще ни разу не видел своего дядю в таком смущении, и ему сразу вспомнились сказанные на борту судна слова Рокко насчет восхищения Джельсомины рыбаком. Но сейчас этой последней во что бы то ни стало хотелось закончить выступление. К тому же как истинная неаполитанка она искренне верила в то, что говорила в данный момент.

– Я была счастливой и уважаемой женщиной, а кто я теперь?

– Хочешь, я тебе сейчас скажу, кто ты на самом деле? – вмешалась Серафина, уставшая от этой сцены. – Ты просто зануда! Даже маленькой ты вечно хныкала по поводу и без повода! Лишь бы привлечь к себе внимание! Ты не имеешь права болтать, будто мы не любили Рокко… Каждый из нас глубоко опечален его смертью… а Марио так даже хотел наложить на себя руки!

Джельсомина, которую выговор старшей сестры вернул к реальности, все же с горечью заметила:

– Да, хотел… но он же этого не сделал!

Тут уж Серафина принялась метать молнии.

– У тебя, что же, совсем нет сердца, Джельсомина? Раз ты лишилась мужа, то и мне того же желаешь? Слышишь, Марио? Эта бессердечная упрекает тебя, что ты еще жив!

Гарофани нервно икнул.

– Вот уж не ожидал от тебя, Джельсомина! Нет, никак не ожидал… А я-то покупал тебе ленточки, чтоб ты вплетала их в косы, когда была еще совсем маленькой… Я всегда относился к тебе как к собственной дочери! А теперь ты жалеешь, что я не умер…

Марио развел руками, показывая, что больше не в состоянии понимать этот мир. Бруна, самая младшая дочь, взяла отца за руку, вытаращила глазенки и захныкала.

– Не надо умилать, папа… Ты ведь не умлешь… кажи? Ты не уйдес от нас, как дядя Локко?…

Серафина подхватила свою младшенькую и усадила на колени, пробормотав:

– Ангел Божий! Ты еще маленькая и ничегошеньки-то не знаешь о людской злобе…

Джельсомина почувствовала, что проигрывает партию и никто, кроме Дино, ее не поддерживает. Оставалось лишь достойно отступить.

– Прости, Марио… Я почти потеряла разум, с тех пор как Рокко больше нет с нами…

Она расцеловалась с Марио, потом с сестрой, затем наступила очередь Альдо, и все Гарофани, в новом порыве воодушевления, снова заключили друг друга в объятия. Где-то в своем уголке рая дядюшка Рокко, должно быть, радовался этому всеобщему примирению… не забывая, однако, приглядывать за Дино, чье внимание к его вдове, впрочем, вряд ли доставляло ему большое удовольствие. Эта сцена, в которую она вложила все свои силы, окончательно вымотала Джельсомину, и вдова удалилась в свою комнату.

– А где Рокко? – спросил Альдо, как только она ушла.

– У Закарии Казатти, того, что занимается мертвыми. Он обещал сохранить его в лучшем виде… немного привести в порядок, набальзамировать… ну и все такое. Мы ведь не можем похоронить Рокко раньше четверга…

– Почему?

– До этого оркестр занят.

В дверь постучали. Серафина пошла открывать. Оказалось, что соседка пришла занять немножко масла – у нее якобы так заболели ноги, что дойти до магазина было никак невозможно. Этот довод, разумеется, никого не убедил. Кумушке просто хотелось взглянуть, что творится у Гарофани. Поскольку Серафина молча налила масла и молча же подала его, почтенной матроне волей-неволей пришлось раскрыть карты:

– Скажи, Серафина, это верно, что твой Альдо вернулся в ужасном состоянии?

– В ужасном состоянии? Подумаешь, каких-то два-три удара кинжалом! Чтобы прикончить Гарофани, надо поискать средство посильнее!…

– Но все же… он, правда, ранен?…

– И что с того? Это не помешает Альдо жениться на молодой и богатой англичанке, которая спасла ему жизнь!

Соседку аж затрясло от такой невероятной новости.

– На настоящей англичанке? – задыхаясь прошептала она.

– Да, она приехала прямо из Англии!

Что тут было еще выяснять, и, забыв про боль в ногах, она бросилась на улицу с желанием как можно быстрей сообщить эту фантастическую новость: Альдо Гарофани женится на англичанке!


Одри заскучала в Генуе. Разумеется, она считала город очень интересным и радовалась возможности неспешно изучать его. Но в конце концов занятие это как-то приелось. Настроение день ото дня портилось, и Алан никак не мог взять в толк, что же происходит. На все расспросы невеста либо не отвечала вовсе, либо утверждала, что плохое настроение ему просто мерещится. Во всяком случае, эмоциональный подъем, последовавший за всеобщим примирением, исчез практически бесследно. Одри больше не заговаривала об экскурсиях по окрестностям Генуи и отпускала Алана на встречи с итальянскими коллегами, не выражая ни малейшего сожаления по поводу его отсутствия. Казалось, девушка злится на весь мир. На самом же деле она вела отчаянную борьбу с самой собой. Слишком многое стояло между ней и Альдо: его очевидная нищета, национальность, образ жизни, воспитание. Однако молодой человек неотвратимо притягивал Одри – он был живым воплощением героя ее девичьих грез. Казалось, что вся колдовская сила Италии, с детства очаровавшая Одри, заключена в этом неаполитанце с таким благородным и прекрасным лицом. Запершись в своей комнате, мисс Фарринг тон перечитывала письмо, которое он ей послал. Самоуверенность молодого человека раздражала Одри, но она не могла остаться равнодушной к страстной нежности, исходившей от записки. Чтобы отделаться от наваждения. Одри заставляла себя долго гулять по Генуе, но каждый раз машинально оказывалась возле дворца Бьянко, где ее поджидал «Флорентийский дворянин», так похожий на Альдо.

Уложив детей, все Гарофани – за исключением Джельсомины, погрузившейся в глубокую печаль и обиженной тем, что ей не дали выразить свои переживания во всеуслышание, – собрались послушать рассказ Альдо о злосчастной истории. Когда он дошел до убийства Рокко, послышались вздохи и стоны, а при упоминании о благословенном вмешательстве Одри – восторженные хвалы в адрес молодой англичанки. Всеобщее мнение выразил Джованни:

– Рокко мертв, брильянты украдены, и мы не получим обещанного миллиона…

Марио почувствовал скрытый упрек.

– Ну договаривай же до конца, Джованни! Скажи, что все это по моей вине! Тебя ведь так и распирает желание упрекнуть меня! Ну выкладывай!

– Да нет, – без особой уверенности стал слабо защищаться муж Лауретты. – Вы же не могли предугадать… Нам так и не выбраться из нищеты, вот и все… Придется с этим смириться. А я-то так рассчитывал на эти деньги, чтобы уехать в Америку…

Лауретта расплакалась. С тех пор, как отец заговорил о миллионе лир, они с Джованни каждый вечер у себя в комнате мечтали о том, что сделают, как только окажутся в Нью-Йорке. Муж нежно обнял Лауретту.

– Успокойся, миа кара… Обещаю тебе, мы все же уедем в Нью-Йорк. Я еще не знаю как, но мы туда отправимся… Разбогатеем и позовем к себе всех своих!

Желая сменить тему разговора, Серафина заметила:

– Во всяком случае, я никогда не прощу этим генуэзцам! Негодяи, они хотели убить моего мальчика!

– Это были не генуэзцы, мама!

Даже если бы вдруг к Гарофани неожиданно явился сам святой Януарий, они не испытали бы большего потрясения, чем от этих слов. Но Альдо довершил замешательство, воскликнув:

– Это были неаполитанцы! Я слышал, как они ругались…

Марио смертельно побледнел.

– Но это же совершенно меняет дело! Неаполитанцы… Значит, нас предали? Что ты об этом думаешь, Джованни?

– Если Альдо не ошибается, то… то надо найти эту парочку и прикончить! Мы должны отомстить за Рокко!

Все горячо поддержали предложение, а Серафина подробно перечислила, что они сделают с этими негодяями, как только схватят их за шиворот.

Марио счел необходимым спросить мнение брата.

– А ты, Дино, что об этом думаешь?

– Мы рискуем не успеть до них добраться… – И, заметив, что никто его не понял, пояснил: – Вы, кажется, забыли, что вам доверили на пятьдесят миллионов брильянтов. Меня бы очень удивило, если бы Синьори не потребовали расплаты!

– Но ведь нас обокрали…

– Не уверен, что их устроит такое объяснение…

– А смерть Рокко, по-твоему, тоже ничего не стоит? – привела весомый аргумент Серафина.

– Для нас Рокко был славным парнем… Но Синьори вряд ли оценивают его жизнь в пятьдесят миллионов!

По своей наивности, никто об этом не подумал. Слова Дино открывали перед Гарофани самые мрачные перспективы.

– Как ты думаешь, – спросил, заикаясь от волнения, Марио, – как поступят Синьори?

– Не знаю… Судя по репутации, они не из тех, кто прощает!

Решили, что завтра же с утра Марио отправится к сапожнику Гарацци, расскажет обо всем и попробует узнать, как прореагируют хозяева. Молодой и горячий Джованни воскликнул:

– Синьори или не Синьори, но мне никто не помешает найти двух подонков, которые убили Рокко и подложили нам такую свинью!


Одри сдалась. Она решила увидеть Альдо хотя бы еще раз, чтобы убедиться, так ли уж он похож на заполнивший ее воображение образ. Девушка думала, что, посмотрев на Альдо в привычной для него обстановке – в грязи и грубой реальности, она раз и навсегда избавится от миража. А когда мисс Фаррингтон принимала решение, се уже невозможно было отговорить. И она тут же перешла к действиям. Это случилось во время ленча, когда трое путешественников собрались за столом.

– Прошу прощения, что хочу изменить намеченную программу, – заявила Одри, когда принесли десерт. – Но я устала от Генуи.

Миссис Рестон даже опустила на стол ложку со сливками, которую собиралась поднести к губам, и холодно осведомилась:

– Что это значит?

– Только то, что я хочу уехать из этого города.

– А почему?

– Потому что мне здесь скучно.

– Но, послушайте, ведь Алан тут.

Мисс Фаррингтон едва не призналась, что присутствие жениха не только не развеивает ее скуку, а нагоняет еще большую, но вовремя прикусила язык.

– На самом деле, Одри, что все это значит? – продолжала настаивать миссис Рестон.

– Только то, что я вам сказала, не больше.

– И все-таки, дорогая моя, вы не можете не признать, что такое поведение выглядит странным?

– Мама, прошу вас! – попытался остановить ее Алан.

– Оставь меня в покое, необходимо наконец поставить все точки над i. Вам, кажется, не по вкусу наше общество, Одри? Уже в Кадиксе вы позволили себе совершенно неприличную выходку. Я не особенно разбираюсь в нравах современных девушек, но в мое время, если уж нам выпадало редкое счастье путешествовать вместе с женихом, мы почти не расставались. Вы же, напротив, явно избегаете моего сына. В основном бродите где-то одна! Что это значит, я вас спрашиваю? Увидеть вас можно разве что за едой. Правда, тут ничего не скажешь – приходите вовремя. Согласитесь, однако, что мы с Аланом имели право ожидать иного отношения с вашей стороны?

Одри колебалась, не зная, стоит ли воспользоваться случаем и разорвать помолвку. Достаточно дать волю раздражению – и конец. Но она подумала о родителях, а кроме того, сочла недостойным возвращать Алану слово, не объяснившись окончательно.

– Занятия в этом году были так изнурительны, что мне, видимо, необходимо одиночество, отдых и движение…

– Если вы полагаете, что путешествие из Лондона в Геную – это сидение на месте, то что же вам тогда нужно?

– Повторяю вам, в Генуе мне не так нравится, как в Риме или Флоренции.

Алан, до сих пор почти не принимавший участия в разговоре, решил вмешаться:

– Вам хотелось бы поехать в Рим или во Флоренцию, Одри?

– Нет, в Неаполь.

Эйлин испустила вопль ужаса.

– Вы теряете голову, дорогая моя? В Неаполь? В это отвратительное гнездо порока? И как только подобная мысль могла возникнуть у вас?

– Просто я считаю, что невозможно по-настоящему узнать Италию, не побывав в Неаполе.

Алан попытался ее урезонить.

– Вам уже тысячу раз повторяли, Неаполь – позор этой страны. Одри, такое место не для вас. Чтобы доставить вам удовольствие, я согласен сопровождать вас во Флоренцию или в Рим, хотя мои здешние занятия…

Мать сухо оборвала его.

– Нет, Алан, ваша работа слишком важна, чтобы жертвовать ею ради каприза!

Мисс Фаррингтон почувствовала, что ее охватывает гнев, и, во избежание скандала, заставила себя изобразить смирение.

– Хорошо, не будем больше об этом.

И, не прощаясь, девушка вышла из-за стола.

Константино Гарацци всю жизнь проработал сапожником на вико Канале в лавке, унаследованной от отца. Он пользовался всеобщим уважением, и никто даже не подозревал, что Гарацци хоть как-то связан с Синьори. Жил он как и все соседи, и ни одна живая душа не знала, что старик уже отложил кругленькую сумму, готовясь в подходящий момент продать лавку и уехать на Сицилию, где родилась его жена, чтобы вести там спокойное существование рантье. Константино закрыл лавку и мирно покуривал «Унита», когда в ставень легонько постучали.

– Кто там?

– Марио… Марио Гарофани.

– А, это ты!

Сапожник приоткрыл дверь.

– Ну входи побыстрее…

Марио проскользнул в комнату с низким потолком, пропахшую кожей и смолой. При свете керосинки, сидя на стуле, вязала женщина.

– Добрый вечер, синьора Гарацци, – приветствовал ее Марио.

– Добрый вечер, синьор Гарофани.

Сапожник остановил этот обмен любезностями.

– По-моему, тебе пора спать, Пасьянца. Нам с Марио надо поговорить.

Женщина беспрекословно встала, собрала работу, кивнула обоим мужчинам и удалилась в темный, как зимняя ночь, коридор. Сапожник подождал, пока она закроет дверь.

– Садись, Марио. Почему ты не пришел раньше?

– Из-за всех этих несчастий я…

– Значит, то, о чем все болтают, правда?

– Э… да, бедняга Рокко погиб…

– Плевать мне на Рокко! Они передали брильянты? Да говори же скорее, да или нет?

– Нет.

– Клянусь кровью Христовой! Где же они?

– Кто может знать… те, кто убил Рокко и ранил Альдо, украли брильянты!

– И Господь допустил, чтоб ты сыграл со мной такую шутку, Марио?

– Я? Да я же ничего не сделал!

– Ах, будь ты проклят, паршивый неаполитанец! Тридцать лет я пользуюсь доверием Синьори, и вот как раз в тот момент, когда я подумываю, что могу надеяться на отдых, ты предаешь меня и все летит к чертям!

Гарофани совершенно перестал понимать, в чем дело.

– Но в конце-то концов ты бредишь или что, Константине?

– Будь проклят и тот день, когда мне вздумалось оказать тебе услугу!

Марио начал нервничать.

– Послушай, Константине, ты попал в трудное положение, охотно верю! Но нам-то еще хуже!

– А что ты мне посоветуешь сказать Синьори, когда они потребуют отчета? Сразу видно, что ты их не знаешь! Заруби себе на носу, идиот, речь идет о твоей и о моей шкуре! А я своей очень дорожу!

– Я тоже… И Рокко вовсе не хотел умирать…

– Рокко был дураком! Будь он поумнее, не дал бы себя прикончить!

– Ты плохо сказал, Константино. Да, очень скверно поливать грязью мертвых…

– Лучше бы он был живой и с брильянтами!

– И он тоже предпочел бы такое решение вопроса, да вот только злая судьба обернулась против… Они с Альдо точно следовали указаниям: когда назвали пароль – наши отдали брильянты. Может, следовало поступить иначе?

– Нет.

– Ну вот, а когда Рокко попросил передать условленный предмет, его ударили ножом.

– А что в это время делал Альдо?

Гарофани рассказал о приключениях сына и его чудесном спасении молодой англичанкой, остановившейся в гостинице «Генуя». Впрочем, Синьори могут все это проверить.

– Уж точно проверят, не сомневайся!

Сапожник закурил трубку, встал, немного побродил по комнате и остановился напротив Марио.

– Твой рассказ не клеится, Марио… в Генуе никто ничего не знал…

– В том-то и дело, Константино, генуэзцы тут ни при чем, виноваты неаполитанцы!

– Что ты болтаешь?!

Гарофани передал сапожнику слова сына. Когда он умолк, Гарацци долго молчал.

– Возвращайся домой, приятель, – сказал он наконец. – Это и вправду жутко странная история. Я должен рассказать ее человеку, близко связанному с Синьори. А что будет с нами – один Господь ведает. Как только узнаю что-то новое, тут же дам тебе знать.


Прежде чем отправиться торговать лимонадом, Лауретта заново перебинтовала брата – рука у нее была полегче материнской.

– Ну вот, ты уже почти здоров и к тому же прекрасно выглядишь.

– О тебе я бы этого не сказал.

– Я почти не спала ночью. Джованни совсем свихнулся. Он так рассчитывал на эти деньги, ему страшно хотелось разом выскочить из нищеты! И на тебе! Он жаждет отомстить во что бы то ни стало. Умчался прямо с первыми лучами.

– А куда он пошел?

– Разве я знаю? Должно быть, рыщет по всем портовым кафе в надежде услышать что-то интересное. Если Джованни удастся поймать тех, кто облапошил вас с Рокко, можешь не сомневаться – он их тут же прикончит! Как ты думаешь, его посадят?

– Не исключено… Но я помогу Джованни, и уж мы постараемся сделать так, чтобы легавые ни о чем не пронюхали.

– Если ты подсобишь Джованни, мне будет не так страшно. Но как вы отыщете этих негодяев? Ты не заметил ничего такого, что могло бы навести на след?

– Нет…

Альдо не хотел говорить Лауретте о шраме, изуродовавшем щеку одного из убийц. Он знал, что сестра все передаст мужу, и вовсе не хотел, чтобы Джованни лишил его справедливого возмездия за честь Гарофани.


Будь что будет, но она поедет в Неаполь! Одри позвонила в приемную гостиницы и выяснила, что завтра утром уходит экспресс на Рим, который доставит ее в Неаполь к полудню. Девушка попросила заказать ей место в вагоне первого класса и прислать счет. Теперь, начав действовать, она почувствовала себя лучше, как будто освободилась от чего-то. Одри написала матери, что Рестоны совершенно невыносимы и она спасается от них бегством в Неаполь. Наверняка это известие вызовет бурное возмущение у отца. Что ж, это не так уж важно – отец смирится, как только устанет от собственного гнева. Утвердив таким образом свою независимость, мисс Фаррингтон принялась собирать чемоданы, а потом отправилась пить чай в «Джьярдино Италиа», где ее уже ждал Алан.

Рестон поднялся и отвесил легкий поклон.

– Хорошо погуляли? – спросил он, когда девушка села рядом.

– Я не выходила из своей комнаты.

– Вы плохо себя чувствуете?

– Алан… завтра я еду в Неаполь.

– Вы… вы уезжаете?

– Да, и уже заказала билет.

– Но в конце-то концов, Одри…

– Послушайте, Алан, я знаю все, что вы можете мне сказать: ваша матушка, наши родители, мои обязанности невесты… Что ж, считайте, я уже выслушала ваши аргументы и они не заставили меня изменить решение. Таким образом мы хотя бы выиграем время.

– Не понимаю… ничего не понимаю, – машинально повторял молодой человек, вертя ложечку в пустой чашке.

– Тут нечего понимать, Алан. Так получилось, вот и все.

– Но почему? Должны же быть какие-то причины?…

– О, их множество… ваша матушка…

– Мама? Разве она не само совершенство?

– Возможно, но эта идеальная женщина действует мне на нервы. Ее манера все решать, все устраивать заранее… Мне двадцать три года, Алан, и я училась вовсе не для того, чтобы мной управлял кто-то, привыкший жить как во времена королевы Виктории!

– Я не уверен, Одри, что, выражаясь таким образом о моей матери, вы вполне вежливы?

– Весьма сожалею, но меня так долго заставляли быть вежливой, что сегодня мне это стало поперек горла!

– Я вижу, вы упрямы?

– Нет, это не упрямство, скорее, целеустремленность!

– Насколько я понимаю, нам остается лишь вернуться?

– Тут я совершенно согласна с вами.

В холле гостиницы Одри распрощалась с Аланом, сказала, что не спустится к обеду и просила извиниться от ее имени перед миссис Рестон. Это избавит всех от тягостных объяснений.

– Может быть, вы мне хотя бы скажете, где собираетесь остановиться в Неаполе?

– Вероятно, в «Макферсоне».

– В таком случае доброго пути, Одри… Надеюсь, это путешествие, которого я не одобряю, все же вернет мне ваше доброе расположение.

– Кто знает?

Мисс Фаррингтон отлично понимала, что идет на безумную авантюру, но это-то ее и притягивало. Девушке любым способом хотелось утвердить свое я. Она уже собиралась ложиться, когда в комнату неожиданно ворвалась миссис Рестон. То, что она забыла постучать в дверь, в достаточной мере показывало, насколько мать Алана, столь приверженная приличиям, вышла из себя.

– Одри! Алан сообщил мне, что вы уезжаете!

– Да, это правда.

– В Неаполь?

– В Неаполь!

– Это ужасно и… и постыдно! Просто скандально!

– В чем же?

– Но… но просто неприлично, и все!

– Я устала, миссис Рестон, а завтра мне предстоит длительное путешествие…

– Одри, вы отдаете себе отчет, что, поступая таким образом, глубоко раните Алана?

– Весьма сожалею.

– А вы понимаете, что его чувства к вам могут из-за этого совершенно измениться?

– Тем лучше.

– Что?

– Я полагаю, миссис Рестон, что не выйду замуж за вашего сына, во всяком случае до тех пор, пока он не станет сиротой.

Эйлин не сразу поняла, что имела в виду Одри, но когда смысл сказанного до нее дошел, почтенная дама выразила свое возмущение таким негодующим рыком, что один из постояльцев, занимавших соседнюю комнату, бросился звонить в приемную гостиницы и выяснять, допускают ли правила содержание в комнатах крупных животных. Услышав отрицательный ответ, постоялец обозвал дежурного лжецом, ибо, судя по голосу, рядом с ним обитает опасная тварь весьма внушительных размеров. Его вежливо заверили, что тут какая-то ошибка. Постоялец возразил, что приехал в Геную вовсе не для того, чтобы его поселили в зоопарке, и завтра же утром покинет гостиницу. Администратор воспринял заявление скептически, но все же из любопытства послал коридорного взглянуть, что творится у мисс Фаррингтон. Слуга вернулся с сообщением, что у английской мисс все в порядке, но на лестнице он столкнулся со здоровенной теткой, по-видимому озверевшей от ярости и готовой на любые чудачества. Из-за этого замечания слуги миссис Рестон, сама о том не подозревая, на несколько дней превратилась в объект самых пристальных наблюдений.


Какой-то мальчуган предупредил Марио, что Константино Гарацци приглашает его пропустить стаканчик сегодня вечером. Гарофани понял, что приятель должен сообщить ему решение Синьори, и ответил, что не преминет зайти. Серафине пришлось укреплять мужество супруга. Почтенная матрона не сомневалась, что сегодня все обойдется наилучшим образом – ее никогда еще не обманывали предчувствия. Марио не посмел бы усомниться в правоте жены, но до конца уверовать в точность ее предсказаний он тоже не мог. Опять же этот вандал Дино, как говорится, утешил, заметив, что, уж коли нравится делать глупости, будь готов и расплатиться за них. Вообще, надо сказать, поведение Дино все больше сбивало домашних с толку.

Короче, когда в условленное время Марио постучал в ставень Гарацци, он чувствовал себя далеко не блестяще.

– Это ты, Гарофани?

Гостю пришлось собрать всю свою волю, чтобы наконец ответить утвердительно. После этого он оказался в темной каморке, но вместо синьоры Гарацци на ее стуле восседал мужчина. Марио видел лишь его спину. Он повернулся в сторону приятеля, но тот, поднеся палец к губам, лишь прошептал:

– Это Марио Гарофани, синьор.

– Хорошо. Пусть сядет лицом к двери.

Марио растерянно выполнил приказ. Сухой тон таинственного собеседника произвел на него крайне неприятное впечатление.

– Марио Гарофани, Гарацци передал нам все, что вы ему рассказали по поводу весьма прискорбных событий в Генуе. Мы навели справки. Вашего шурина Рокко действительно убили, а ваш сын Альдо спасся благодаря вмешательству пары британских туристов, чьи имена нам тоже известны. Следовательно, с вашей стороны речь идет не о злом умысле, а лишь об оплошности.

– Но, синьор, Рокко и…

– Молчать! Можете говорить, только если я о чем-то спрошу. Учитывая, что одного из членов вашей семьи убили, а другого ранили, мы даем вам шанс. Вы согласились участвовать в сделке и взяли товар. Вам известна его стоимость, не так ли?

– Верно, синьор.

– Вы передали его получателям?

– Нет, синьор.

– Вы можете вернуть его нам?

– Нет, синьор.

– В состоянии ли вы сейчас или в ближайшее время возместить нам его стоимость?

– Нет, синьор.

– Судя по вашему рассказу, нападение совершили неаполитанцы?

– Альдо уверен в этом. Он слышал, как они ругались.

– Узнав о случившемся, мы сразу приняли меры. Никто не выедет из Неаполя с нашими брильянтами. Мы даем вам десять дней, чтобы найти и вернуть их. В противном случае ваш старший сын умрет, и вы получите еще восемь дней на розыски, прежде чем мы нанесем новый удар.

Марио всхлипнул от отчаяния.

– Ведь вы не сделаете этого, правда, синьор?

– Гарацци по-прежнему останется посредником между нами.

– Это несправедливо, синьор, клянусь вам, несправедливо!

– А получить миллион лир только за то, чтобы отвезти брильянты в Геную, по-вашему, честно? Константине, поверните его лицом к левой стене, да пусть не оборачивается, пока я не выйду. Так будет лучше для вас обоих. И еще одно, Гарофани: если вам вздумается отомстить убийцам свояка, мы защитим вас от полиции. Желаю удачи!


Не считая малышей, вся семья поджидала возвращения Марио. По его убитому лицу каждому стало ясно, как обстоит дело. На сей раз Гарофани не поддался приступу красноречия и в нескольких словах описал встречу у Гарацци, утаив, однако, что первой жертвой должен пасть Альдо.

– Я совершенно не соображаю, с чего начать… – сказал он в заключение. – А ты, мама?

Во всех серьезных случаях руководство кланом Гарофани брала на себя Серафина.

– Надо удирать, – категорически заявила она. – Завтра собираем монатки и бежим.

– Куда?

– В Калабрию, к моей кузине Гортензии. Если она жива, то поможет нам.

Отличная мысль! Уж в Калабрии-то их точно не станут искать. Марио поблагодарил жену и объявил, что с утра начнутся сборы. Но Альдо и Джованни возмутились. Они заявили, что не желают бежать и не позволят прикончить себя. Лауретта с удовольствием поехала бы с матерью, но не могла же она покинуть мужа! Джельсомина поклялась, что не оставит Неаполь, пока есть хоть тень надежды найти убийцу Рокко. Дино, естественно, поддержал ее. Таким образом, все остались на виколо Сан-Маттео, уповая на жалость и поддержку Мадонны.

IV

По мере того как поезд уносил ее от Генуи, Одри все больше охватывало волшебное ощущение свободы. Теперь она и в самом деле почувствовала себя на каникулах. Алан же и его мать исчезли в дымке, которой мисс Фаррингтон отгородилась от прошлого, то есть от всех тех лет, что ей пришлось прожить, повинуясь чужой воле. В Риме девушка провела чудесный час на Стазьоне Термини, вспоминая, с каким нетерпением в прошлый раз ожидала встречи с этим восхитительным городом. А путь от Рима до Неаполя окончательно очаровал мисс Фаррингтон. Добравшись до места, Одри велела отвезти ее в «Макферсон» и всю дорогу наслаждалась кипением толпы. Причем местные жители так явно радовались бытию и имели столь счастливый вид, что девушка прониклась симпатией к неаполитанцам, непохожим на ее соотечественников.

Около шести часов, покончив со всякими формальностями в гостинице, мисс Фаррингтон надела простенькое платье и, поглядев на план города, села в такси, намереваясь доехать до виа Рома, куда выходит вико делла Тофа, где расположено кафе, о котором ей писал Альдо. Увидеть Альдо как можно скорее и хладнокровно составить о нем мнение при свете дня казалось девушке единственным средством по-настоящему излечиться от наваждения, которое Италия, солнце и молодой человек сообща наслали на нее, лишив здравого смысла.

С первых шагов по старому городу чары почти сразу же испарились, девушка вновь ощутила себя самой собой, благовоспитанной английской мисс, для которой грязь, неопрятность и бесстыдство неприемлемы и внушают ужас. Она двигалась вперед больше из упрямства и по инерции.

Возможно ли, чтобы красавец Альдо жил в подобном месте? При виде Одри подпиравшие стены мужчины нахально свистели от восхищения. Женщины отрывались от работы и беззастенчиво провожали ее глазами. Добравшись до кафе «Итало Сакетти», девушка заколебалась, не зная, стоит ли входить. Какие-то бездельники, погруженные в яростный спорт, отвлеклись от своего занятия, уставились на Одри и, не подозревая, что она понимает по-итальянски, или мало заботясь о том, начали громко обмениваться восторженными замечаниями в ее адрес. От такого вдохновенного разбора ее анатомии лицо мисс Фаррингтон приняло оттенок зрелой вишни. Теперь Альдо нравился ей значительно меньше, ибо наверняка в нравственном отношении недалеко ушел от этих бездельников, так омерзительно нагло отнесшихся к ее особе. Девушка не могла больше стоять на пороге, выслушивая хамские реплики неаполитанских лодырей, а потому вошла. Внутри сидело лишь несколько завсегдатаев. Увидев Одри, все они смолкли. У мисс Фаррингтон возникло отвратительное ощущение, будто она оказалась на подмостках народного театра перед чисто мужской аудиторией. Неожиданно один из посетителей воскликнул:

– Вот это красотка так красотка!

Его поддержал дружный хор.

– Послушай, Карло, а ведь она получше твоей Марии-Розы!

– Умолкни, Патрицио, мне кажется, я сейчас в раю и вижу ангела…

– Будь я уверен, что все ангелы такие, – воскликнул маленький чернявый человечек, – тут же бы повесился, чтобы поскорее их увидеть!

– Бедняга Эммануэле… твоя жена способна отправиться следом…

За стойкой заплывший болезненным жиром мужчина с опухшими желтыми глазками молча созерцал Одри. Поняв, что девушка вконец растеряна, он рявкнул:

– А ну, заткнитесь, вы, свиньи невоспитанные! Разве так встречают синьорину, которая сделала мне честь, переступив этот порог? У вас что, совсем нет ни чести, ни совести? – И с улыбкой, больше похожей на гримасу, кабатчик осведомился: – Что вам угодно, синьорина?

Одри пришлось сделать над собой огромное усилие, чтобы ее расслышали.

– Могу я видеть синьора Итало Сакетти?

– К вашим услугам, синьорина. Это я.

Посетители затаили дыхание, стараясь не пропустить ни звука.

– Альдо Гарофани написал мне, чтобы я обратилась к вам, если захочу его видеть.

– О, разумеется, синьорина…

Одри отметила про себя, что кабатчик называет ее «синьориной», значит, Альдо, надо полагать, не склонен заводить романы с замужними женщинами. Не двигаясь с места, Итало возопил:

– Андреа!…

На улице послышался быстрый топот, и на пороге возник мальчишка.

– Живо беги к Гарофани и сообщи, что его спрашивает молодая дама.

– Передайте ему, что это Одри, – добавила девушка.

Мальчуган трижды повторил чужеземное имя, чтобы не забыть, и умчался, громко скандируя: «Од-ри! Од-ри! Од-ри!». Молодая англичанка, которой всю жизнь внушали, что скромность – одна из величайших добродетелей, с ужасом слушала, как ее имя громко произносится на весь старый город.

– Что я могу вам предложить, синьорина?

Одри вовсе не испытывала жажды, но ей не хотелось огорчать такого любезного кабатчика.

– Мне… все равно…

– В таком случае мы вместе выпьем за ваше счастье в любви немножко «лакрима-кристи».

Одри еще не успела прийти в себя от такого ужасающего панибратства, как с испугом увидела перед собой бокал белого вина. Мисс Фаррингтон никогда не пила ничего, кроме чая, содовой или воды, и теперь начинала тихо ненавидеть Альдо за все мучительные испытания, которые молодой человек, сам того не ведая, заставлял ее переживать. Как только он появится, Одри отведет его в укромный уголок кафе, без обиняков выскажет все, что думает о неаполитанцах и их чудовищной невоспитанности, и после этого распрощается навсегда. А наутро она снова уедет в Геную. Алан, конечно, не имеет столь яркой индивидуальности, но у него по крайней мере есть здравый смысл. Итало Сакетти вернул девушку к мыслям о настоящем. Чокнувшись с Одри, он добродушно проговорил:

– Позвольте мне заметить, синьорина, что Альдо Гарофани крупно повезло! – И не без зависти добавил: – Правда, паршивец чертовски хорош собой!

Желая уклониться от ответа, девушка поднесла бокал к губам и сделала маленький глоток. Вопреки ее опасениям, напиток оказался совсем неплохим. После второго глотка Одри сочла его даже очень приятным и, продолжая опыт, осушила бокал прежде, чем Сакетти управился со своим.

– Ну? Каково ваше мнение, синьорина? Согласитесь, мое «лакрима-кристи» совсем недурно!

– Да, очень приятное вино…

Это одобрительное замечание так обрадовало кабатчика, что он тут же налил Одри вторую порцию. Тут один из клиентов с горечью бросил:

– Альдо Гарофани… Хотел бы я знать, каким образом ему удается отыскивать таких красавиц…

– Ревнуешь, Карло?

– А разве не с чего?

Чтобы набраться терпения и выслушать все остальное без гнева, Одри выпила еще полбокала. Девушку охватило такое нежное и приятное тепло, что она подумала: в конце концов, у каждого народа свои обычаи…

– Будь у меня такая дочь, я бы глаз не сомкнул, любовался бы ею круглые сутки!

Одри тихонько хихикнула. Грубоватые комплименты все же не могли не льстить самолюбию. Было бы чистым ханжеством этого не признать. И, дабы вознаградить себя за такую откровенность, девушка допила бокал. Андреа, просунув голову сквозь бамбуковый занавес, защищавший кафе от уличной пыли и мух, возгласил:

– А вот и Альдо!

Сердце у Одри бешено заколотилось. Обрадуется ли ей молодой человек? На улице слышался глухой гул толпы. Не обратив на это внимания, Одри направилась к двери. Девушке казалось, она плывет по облакам – молодая англичанка и не подозревала, что слегка опьянела. Но дойдя до порога, мисс Фаррингтон вынуждена была снова быстро отступить к стойке – в кафе ворвалась дико жестикулирующая толпа, в первом ряду которой она заметила Альдо. Первым к ней бросился толстенький коротконогий человечек:

– Синьорина Одри?

Совершенно растерявшись и нисколько не подозревая, что ее ожидает, девушка пробормотала:

– Да… это я…

Мужчина отвесил низкий поклон, потом, выпрямившись, громко представился:

– Я Марио Гарофани, синьорина… Позвольте мне сказать, что я думаю о вас: вы – святая!

Мисс Фаррингтон утратила дар речи. Что на них нашло и почему каждый считает своим долгом присваивать ей то один, то другой небесный ранг, да еще в чуждой ей религии?

– …ибо лишь святая способна на такой поступок, – продолжал Марио. – Вы спасли жизнь моему старшему сыну… моему Альдо… Он вас любит! Мы все вас любим! А я, Марио Гарофани, клянусь, что вы можете распоряжаться моей жизнью как угодно. Хотите, я сейчас умру у ваших ног?

Бедная маленькая англичанка, оказавшись в этом бредовом, на взгляд любого северянина, мире, почувствовала себя загнанным зверьком. Девушка не могла взять в толк, издеваются над ней или это только кажется. Однако она не могла не видеть, с каким обожанием смотрит на нее Альдо, да и все остальные казались вполне искренними. Молчание Одри вызвало новый взрыв красноречия:

– Одно слово! Скажите лишь слово! И в уплату за жизнь сына я готов умереть у вас на глазах!

Молодая англичанка вежливо отказалась.

– О нет, благодарю вас, право же, не стоит…

И, окончательно перестав понимать, где она, действительно ли переживает эту невероятную сцену или все это только грезится, Одри залпом выпила третий бокал, который поспешил наполнить услужливый Итало Сакетти. Мисс Фаррингтон, почти утратив чувство реальности, залилась серебристым смехом, чем окончательно очаровала собравшуюся толпу (Гарофани прихватили с собой не только соседей, но и всех бездельников, болтавшихся на улице). Марио повернулся к ним и торжественным тоном изрек:

– Это дитя, этот ангел специально прилетел из Англии, чтобы спасти моего Альдо в тот самый час, когда его собирались убить!

Неисправимый рассказчик, он принялся с воодушевлением описывать этот необычайный подвиг. Увлекаясь, Марио приводил множество живописных деталей в подтверждение истинности повествования. Находившаяся после «лакрима-кристи» в разнеженном состоянии, Одри согласно кивала головой, ей казалось, что события разворачивались именно так, как об этом говорил Марио. Его речь завершилась шумными криками «браво!», и мисс Фаррингтон по общей просьбе поднялась. Впрочем, ей пришлось ухватиться за край стойки, чтобы не упасть, у нее немного подгибались колени.

– Синьорина, – снова воззвал к Одри неугомонный Гарофани, – позвольте мне расцеловать вас во имя отцовской любви и благодарности!

И прежде чем мисс Фаррингтон успела отстраниться, Марио обнял ее и звонко поцеловал в обе щеки. Крепкий и острый запах анчоусов, исходивший от его дыхания, едва не задушил ее. Пока девушка переводила дух, Гарофани приказал сыну:

– Поцелуй синьорину, Альдо, она это заслужила!

Покраснев до корней волос и закрыв глаза, Одри почувствовала прикосновение губ молодого человека и услышала легкий шепот:

– Дорогая моя… любимая…

Альдо отошел. Толпа мужчин, окружившая мисс Фаррингтон, виделась ей словно в тумане.

– Синьорина, Джованни, муж моей дочери, умоляет разрешения поцеловать вас, ибо вы спасли его деверя!

Одри увидела молодого человека, почти такого же красивого, как Альдо. Тот обнял ее со словами:

– Альдо здорово повезло…

Если бы не вино, Одри наверняка упала бы в обморок. За всю жизнь ее столько не целовали! Девушка с ужасом подумала, уж не придется ли ей принимать знаки благодарности от всей этой толпы? Откуда мисс Фаррингтон могла знать, что у неаполитанцев вообще, а у Гарофани особенно поцелуи так же обычны, как рукопожатие? Но Марио вовсе не собирался делиться с чужими тем, что считал чисто семейной привилегией. Он с отеческой нежностью взял девушку за руку.

– А теперь, синьорина, надо пойти к нашей маме – она умерла бы с горя, лишившись возможности припасть к вашим ногам!

Какая-то непонятная и властная сила подхватила маленькую англичанку и вынесла на улицу, поставив ее чуть ли не во главе процессии. Зрелище было так необычно и завораживающе, что все проходящие мимо аплодировали, даже не зная точно, что же собственно происходит. У входа в дом на виколо Сан-Маттео Гарофани поблагодарил сопровождающих, а те, в последний раз откланявшись, вернулись к своим обычным занятиям – принялись обсуждать и комментировать событие, свидетелями которого случайно стали.

Женская половина клана Гарофани в ожидании мужчин и иностранной гостьи собралась на кухне. Центр, естественно, заняла мать семейства, справа от нее – Лауретта, слева – Джельсомина, а шестеро малышей, выстроившись по росту, держались сзади. В таком окружении Серафина поразительно напоминала ожившее изображение богини плодородия. Даже Одри, которая после третьего бокала уже перестала чему бы то ни было удивляться, увидев ее, вздрогнула от изумления и остановилась. Марио прошел вперед и в наступившей тишине голосом провинциального актера мелодрамы объявил:

– Серафина! Вот она!

Несколько секунд протекли в полном молчании, чей глубокий смысл каждый оценил по достоинству. Мать семейства и англичанка рассматривали друг друга. Наконец Серафина, будучи не в силах выразить торжественность момента как-нибудь иначе, по своему обыкновению издала страшной силы вопль, живо напомнивший Одри третий акт «Валькирий». Она совсем недавно видела эту вещь в исполнении мощной немецкой труппы в «Шелдониан Театре» Оксфорда. Затем Серафина, словно Ганнибалов слон, разметывающий защищавшую его пехоту, отодвинула детей и с таким пылом бросилась к Одри, что девушка едва не упала. Однако мать подхватила ее и крепко сжала в объятиях. В довершение мисс Фаррингтон, не способной даже пошевельнуться, пришлось выдержать лавину поцелуев. После этого достойная матрона отступила на шаг и снова впилась взглядом в Одри.

– Это самая красивая девушка, какую я когда-либо видела! – возопила она. – И у нее будут лучшие в мире дети! Благословение Господу, что она входит в нашу семью!

Публично отвешенный комплимент и особенно предсказание грядущего материнства на минуту сняли блаженное умиротворение от «лакрима-кристи», и Одри густо покраснела. Кроме того, девушка не совсем уловила смысл благодарности, адресованной Серафиной Всевышнему. Однако времени на размышления не было, потому что матрона, рыдая, схватила ее за руки и начала покрывать их поцелуями, в промежутках продолжая патетически вопить:

– Прими благодарность матери, которой ты сохранила сына!… Отныне ты – моя дочь, как если бы родилась от моей плоти и крови!…

Отпустив наконец англичанку, она приказала старшей дочери:

– Поцелуй свою сестру, Лауретта!

Хрупкая, изящная Лауретта очень понравилась Одри. Молодая женщина поцеловала мисс Фаррингтон, а Марио пояснил:

– Джованни – ее муж.

Потом настала очередь Джельсомины, чья строгая красота произвела на Одри сильное впечатление. Она вносила ноту сдержанности в буйное семейство Гарофани.

– Я – Джельсомина, – пояснила вдова, – жена убитого Рокко. Мой муж мертв, и я тоже мертва…

Несмотря на необычность такого заявления, мисс Фаррингтон нисколько не удивилась. Едва Джельсомина отошла, мать семейства скомандовала:

– А теперь вы, малыши!

И Одри мгновенно облепили дети. Одни целовали ей руки, а те, что постарше, висли на шее. Сквозь радостные крики и чмоканье до девушки доносились имена, которые называл ей Марио:

– Джузеппе, Бруна… Памела… Альфредо… Тоска… Бенедетто…

Покончив с проявлением чувств, гостью повели показывать квартиру. От царившей там бедности у нее сжалось сердце. Неужели можно жить в таких условиях? Циновки, полуразвалившаяся мебель, побеленные известью стены… отсутствие электричества… а воду, так и вовсе, оказывается, приходится носить ведрами с улицы. Так вот, значит, в какой жалкой лачуге живет Альдо… а эти несчастные, кажется, еще гордятся своим жилищем. Такой нищеты молодая англичанка даже предположить не могла.

– И вы все… живете здесь? – спросила она.

– Да, все тринадцать человек! – с гордостью отвечала Серафина.

– А вам… вам не слишком… тесно?

Славная женщина добродушно рассмеялась.

– Зато мы вместе! Можно ли желать лучшего? Не волнуйтесь, для вас тоже найдется местечко!

От такой перспективы по спине у Одри пробежал озноб, и она поторопилась сказать:

– У меня уже есть комната в гостинице…

На мгновение наступило общее замешательство. Положение спас Марио.

– Завтра мы хороним беднягу Рокко…

По комнате прокатился скорбный стон.

– И вы пойдете с нами в траурном кортеже, синьорина Одри! Вы это заслужили…

Мисс Фаррингтон не успела ответить, ибо в этот самый момент дверь открылась и вошел мужчина, нисколько не похожий на прочих членов семейства. Высокий и худой, он, казалось, был лишен буйной жизненной энергии, свойственной всем остальным Гарофани. Марио подошел к новоприбывшему.

– Дино… Вот Одри, та, что спасла Альдо!

Мужчина приблизился к смирившейся и готовой к очередным поцелуям мисс Фаррингтон, но тот лишь пожал ей руку.

– Мы все бесконечно благодарны вам, синьорина.

– Дино – младший брат моего мужа, – сочла нужным уточнить синьора Гарофани.

Видимо, не стремясь продолжать разговор с англичанкой, Дино подошел к Джельсомине. По одному тому, как он смотрел на вдову, Одри поняла, что он безумно любит ее.

Серафина взяла мисс Фаррингтон за руку.

– Вы, должно быть, проголодались? Вы любите пиццу?

– Я пробовала ее только один раз, в Риме.

– Моя – самая лучшая во всем Неаполе.

По приказу матери Лауретта наделила каждого «лучшей пиццей в Неаполе», и все немедленно принялись уписывать ее, как это и свойственно беднякам, привыкшим ценить пищу.

– Ну? И как она вам, нравится?

– Восхитительна!

Серафина почувствовала себя на седьмом небе. Да, Одри очень милая девушка, и Альдо наверняка будет с ней счастлив. Первым покончил с пиццей Марио. Вытерев рот тыльной стороной ладони, он заявил:

– Теперь, когда вы почти член семьи, синьорина, у нас не должно быть от вас секретов… – И, повернувшись к остальным, пояснил: – Из-за погребения несчастного Рокко мы не можем забывать о других заботах. Константино Гарацци предупредил, чтобы я зашел к нему сразу после церемонии… Вроде бы есть добрые вести…

– Не надо говорить об этих мрачных делах, – прервала его Серафина, – не забудь, что синьорина пришла к нам в первый раз. Давайте лучше выберем тему повеселее. Когда же вы с Альдо собираетесь пожениться?

Одри едва не подавилась пиццей, и лишь хорошее воспитание помешало ей выплюнуть застрявший кусочек. Для нее стало совершенно очевидно, что она абсолютно не знает, как вести себя с этими милейшими людьми, добродушными, искренними, но живущими в какой-то иной реальности. Если сказать им правду, это, похоже, будет бесполезно – ей никто не поверит. А может, надо сделать вид, будто согласна, выиграть время и ускользнуть в Геную? Как поступить? Одри понимала, что в обоих случаях она глубоко обидит и опечалит всю семью, и от этого ей заранее становилось больно. К счастью, помог Альдо.

– Поговорим об этом позже, мам… Мы с Одри едва знаем друг друга.

– Когда любишь, вполне можно познакомиться поближе потом.

– Мне бы так хотелось, чтоб Одри осталась с нами! – вмешалась Лауретта.

Англичанку глубоко тронуло это проявление симпатии, но она все же содрогнулась, подумав, что сулит ей такое пожелание. Джованни поддержал жену:

– Если вы останетесь жить с нами, синьорина, в нашем доме окажутся две самые красивые девушки квартала!

Не зная что ответить, Одри продолжала улыбаться, но ей вдруг нестерпимо захотелось оказаться сейчас за тысячу миль отсюда. И мисс Фаррингтон выбрала простой, хотя и далеко не блестящий путь отступления.

– Мне придется сейчас уйти… я немного устала…

Однако, прежде чем обрести свободу, девушке пришлось выдержать новый шквал поцелуев. По приказу отца Альдо пошел провожать Одри.

Добравшись до тропинки, ведущей к корсо Виктора Эммануила II, где возвышается гостиница «Макферсон», Альдо взял девушку за руку. Одри тут же вырвала ее.

– Вы очень сердитесь, правда?

– Ничуть… – вяло возразила англичанка.

– Да, вы сердитесь, что мы бедны, но какое это имеет значение, раз мы любим друг друга?

Одри решила, что пришло время поставить точки над i.

– Послушайте меня, Альдо, и будьте благоразумны. Вы сочинили целый роман, основываясь лишь на том, что я случайно вас спасла. Я вовсе не хочу вас обидеть, но поймите – мы принадлежим к слишком разным кругам… Я не смогла бы увезти вас в Лондон и не способна жить здесь, как вы. Простите, но, чтобы чувствовать себя счастливой, мне необходимы деньги. Я много училась и вложила в это массу труда. Нельзя, чтобы все это пропало впустую…

– Ну и что? Ваши занятия, деньги, разница в положении… Разве все это имеет значение по сравнению с любовью?

– Дело как раз в том… что я… не люблю вас, Альдо…

Удар попал в цель, и голос молодого человека дрогнул.

– Тогда зачем же вы пришли в больницу?

– Судьба тех, кого спас, невольно волнует…

– А ваше путешествие в Неаполь?

– Я давно хотела посмотреть этот город. Не думайте, будто я презираю ваших родителей, они очень милые люди, но, честное слово, это невозможно… Мне очень жаль, что я позволила вам вообразить то, чего нет на самом деле… И прошу прощения, если вела себя несколько… неосторожно…

Не отвечая, молодой человек резко отстранился и, повернувшись на сто восемьдесят градусов, двинулся в направлении старого города, даже не попрощавшись. У Одри мелькнула мысль, что больше никогда его не увидит, и она тут же почувствовала, как у нее кольнуло сердце. Но раз уж это неизбежно, не лучше ли сразу?

Стоя у окна, мисс Фаррингтон смотрела на нежащийся в туманной дымке Неаполитанский залив и сурово анализировала свое поведение. Чуть-чуть не попала в безвыходное положение! Ничего, зато будет что потом рассказать друзьям. Девушка попыталась рассмеяться, но смех прозвучал как-то фальшиво. И вдруг Одри вспомнила своего преподавателя из Соммервиль колледжа Эрика Обсона. Вот только теперь, после того как она тоже пережила свое неаполитанское приключение, ей стало яснее то, что он хотел сказать, рассказывая о Неаполе.


Мисс Фаррингтон нисколько не сомневалась, что Альдо немедленно сообщит родне об их разрыве, и, не опасаясь теперь осады клана Гарофани, которая наверняка последовала бы, развернись события иначе, решила провести в Неаполе еще несколько дней. Глупо упускать такой случай познакомиться с городом и его окрестностями. Теперь в привычной для себя роли богатой англичанки недавние события виделись Одри как нечто нереальное или по крайней мере что-то умилительно забавное. Но на следующее же утро, когда мисс Фаррингтон, считавшая, что все позади, собралась выйти в город, прошедшее напомнило о себе. Служащий гостиницы предупредил Одри, что внизу ожидает какой-то синьор, назвавшийся ее другом, но не сообщивший своего имени. По презрительному тону служащего она поняла, что это не Альдо. Сильно удивившись, мисс Фаррингтон спустилась в холл и с недоумением и гневом обнаружила там Марио Гарофани. Чисто выбритый, напомаженный и невыносимо благоухающий дешевым одеколоном, Марио обернул рукав траурной лентой невероятной ширины. Прислуга гостиницы с насмелшивым любопытством наблюдала за Гарофани, явно чувствовавшим себя не на месте в таком шикарном отеле. Добряк со всех ног устремился к Одри.

– Синьорина!

– Вы, синьор Гарофани? Что вам угодно?

Марио на мгновение замялся, но быстро взял себя в руки и простодушно улыбнулся девушке.

– Вы, наверное, забыли, что сегодня мы хороним Рокко…

Значит, Альдо ничего не сказал… Одри собралась было объясниться со старшим Гарофани, но при мысли о потоках слез и мольбах пришла в ужас и постыдно капитулировала.

– Простите, я и в самом деле запамятовала…

Добродушную физиономию Марио осветило такое облегчение, что мисс Фаррингтон стало стыдно.

– Значит, я правильно поступил, заехав за вами!

В конце концов Одри самой пришлось увести его из гостиницы, подальше от насмешливого любопытства клиентов и персонала.


Семейство Гарофани в ожидании траурной церемонии собралось у стены дома на Сан-Маттео. Если мужчины ограничились черными креповыми повязками на рукавах темных костюмов, то женщины были одеты гораздо живописнее. Воображение здесь явно играло более важную роль, нежели строгое соблюдение ритуала, сказывалась, конечно, и ограниченность средств. Одежды, вероятно взятые напрокат, придавали фигурам не слишком подходящий случаю, комичный вид. Серафина едва удерживала равновесие на слишком высоких для нее каблуках. Джельсомина и ее сестра, окутанные траурными покрывалами, напоминали мифических Эриний, как их изображают в деревенских театрах.

Увидев, как Альдо старается не смотреть в ее сторону, Одри искренне порадовалась, что семейство приняло ее без вчерашних бурных проявлений восторга. Было, впрочем, не до нее: подкатил ветхозаветный катафалк, запряженный неврастеничного вида клячей, управлял которой причудливо одетый старик, погруженный в непробудную, по всей видимости, дрему. Мужчины, в основном из тех, кого Одри накануне видела у Итало Сакетти (сам кабатчик стоял в первых рядах на другой стороне улицы), всем скопом вошли в дом и через некоторое время на плечах вынесли гроб с останками Рокко Эспозито. Утром его привезли домой, чтобы, как полагается, проводить на кладбище от родного крова.

Как только гроб положили на катафалк, женщины клана принялись воссылать жалобы небу, стонать и испускать душераздирающие крики, прерываемые рыданиями. Удивительно, но все это таинственным образом сливалось в единый, словно бы специально ритмизованный, похоронный плач, подобный древней мелопее. Когда женщины умолкали, чтобы перевести дух, им начинал вторить хор неизвестных плакальщиков из толпы. Англичанка, сердясь на подобное предположение, ловила себя на мысли, что и те и другие получают какое-то удовольствие от этого столь музыкального отчаяния. Но окончательно ее сбило с толку появление дюжины музыкантов с флейтами, тромбонами, трубами и рожками, выстроившихся прямо за катафалком. Один из клиентов «Итало Сакетти», взявший на себя функции распорядителя, попросил членов семьи следовать за музыкантами. Во главе встал Марио, рядом с ним – Дино и Альдо. Джованни держался чуть в стороне. Что касается женщин, то траурное шествие возглавляла Джельсомина, поддерживаемая сестрой и Лауреттой. Памеле выпала честь служить точкой опоры Серафине. Одри встала рядом с Лауреттой. Младшие дети остались дома и вопили от огорчения, что их лишили такой необычной прогулки. Услужливая соседка помогла быстро загнать их домой. Как только катафалк тронулся, музыканты заиграли похоронный марш, причем неожиданно на довольно веселый лад. Казалось, катафалк тянет за собой хоровую капеллу, а заодно и всю улицу.

Как ни пыталась Одри, но воспринять эту похоронную процессию всерьез никак не удавалось. Да разве в Неаполе вообще можно относиться серьезно к чему-либо, пусть даже и к смерти? Это вам не Англия! Она на секунду представила выражение лиц своих родителей и особенно Эйлин Рестон, если бы они увидели ее посреди этой стонущей толпы, окруженной музыкантами, и улыбнулась. Кортеж пересек всю южную часть старого города и добрался до церкви Тринита делли Спаньоли. После отпевания каждый занял прежнее место за катафалком, только музыканты теперь шли во главе процессии. И все двинулись вперед под веселый мотивчик, должно быть, один из тех, что играют по субботним вечерам для развлечения молодежи. Неврастеническая кляча несколько приободрилась и резвее потащила свою траурную колымагу. Падре и служки шли едва не приплясывая. Одри заметила, что даже Марио, и тот покачивает головой в ритм музыке, а Джельсомина, как и ее сестра, старается не нарушать мелодию своими стенаниями.

До кладбища было довольно далеко. Под палящим полуденным солнцем кортеж таял, разбредаясь по расположенным по пути кабачкам. Серафина, сняв туфли на высоких каблуках, шла босиком. Лауретта тащила измученную Джельсомину. Наиболее слабые едва плелись в хвосте. Блестящее начало заканчивалось беспорядочным бегством. Однако на кладбище, когда гроб опустили в могилу, церемония вновь обрела некоторую торжественность. Джельсомина испустила столь пронзительный вопль, что он еще долго отдавался в лазури неба. Серафина и Лауретта поддержали ее, но несколько тише. Когда священник прочитал молитвы, дал соответствующие благословения покойному и уселся на катафалк, чтобы вернуться обратно, Джельсомина попыталась кинуться в зияющую могилу на гроб к мужу. Дино едва удержал ее.

– Не уходи, Рокко! – вопила вдова. – Останься со мной! Подожди, и мы уйдем вместе. Что я стану делать без тебя?

На сей раз Одри прониклась сочувствием к этому неподдельному отчаянию. Но Рокко не отвечал – что при данных обстоятельствах было вполне естественно, – и все горестные крики вдовы остались втуне. Тогда она повернулась к оставшимся.

– Моего мужа убили! Моего Рокко, который ни разу в жизни никому не сделал зла… Скажите, жители Сан-Маттео, я вас спрашиваю, разве убийцы не должны заплатить кровавый долг?

– Да! – прозвучал единогласный ответ.

Мисс Фаррингтон почудилось, будто она перенеслась на много веков назад, в Римский форум, когда Марк Антоний над трупом Цезаря обратился к согражданам с призывом к отмщению.


Возвращаясь с кладбища, они молча шли рядом.

– Вы уезжаете, правда? – спросил Альдо.

– Да.

Молодые люди уже подошли к корсо Эммануила II.

– Может быть, присядем на минутку, раз я вас больше не увижу?

Они сели на скамейку. Стараясь избежать тяжелой сцены, Одри спросила:

– Вы совсем не работаете, Альдо?

– Зачем?

– Но… чтобы зарабатывать на жизнь?

– О, мне всегда удается раздобыть несколько лир, и этого вполне хватает.

Наступило недолгое молчание, потом Альдо проговорил:

– Если бы вы любили меня так, как я вас люблю, я бы, может быть, стал рыбаком, как дядя Дино.

Какой смысл объяснять, что дочь Дугласа и Люси Фаррингтон ждет от жизни гораздо большего, чем стать женой неаполитанского рыбака? Даже пытаться нечего. И девушка нервно заметила:

– Но, послушайте, в жизни есть не только любовь!

Альдо посмотрел на нее с недоумением.

– А… что же еще?

Трудно было сразу ответить на это что-нибудь определенное, и Одри была благодарна молодому человеку за то, что он не стал настаивать. Указав на раскинувшийся внизу Неаполь, он проговорил:

– Как красив мой город!

Предпочитая перевести разговор на безопасную тему, девушка живо откликнулась:

– Да, он прекрасен.

– Вы не можете уехать, не узнав его по-настоящему.

– Если мне и придется это сделать, Альдо, то лишь из-за вас.

– Ладно. Если вы не против, я готов стать для вас таким же гидом, как для любого другого клиента… Вам только придется изредка бывать у нас, чтобы приучить к мысли о своем отъезде…

– Но ведь это совершенное безумие! Что заставило вашу матушку вообразить, будто мы поженимся?

Молодой человек пожал плечами.

– Все очень просто. Она знает, что я вас люблю, а поскольку и сама меня любит, то не сомневается, будто все разделяют ее чувства… Ну как? Остаетесь?

– С тем условием, что вы пообещаете больше не говорить на эту тему.

– Обещаю. Завтра утром мы поедем на Ривьеру.

Одри протянула ему руку. Но молодой человек с улыбкой отступил.

– Туристы не пожимают руки своим гидам, синьорина.


В приемной «Макферсона» Одри сказали, что звонил мистер Рестон, справлялся о ее здоровье и служащий позволил себе сообщить, что, судя по всему, состояние мисс Фаррингтон превосходно.

Милый Алан… такой преданный, вежливый, всегда так хорошо знающий, что можно и что нельзя делать… На расстоянии он казался Одри привлекательным, ибо недостатки стирались в памяти, а достоинства выступали на первый план. Недовольная собой за то, что уступила просьбе Альдо, и мучимая угрызениями совести, мисс Фаррингтон написала Алану длинное письмо. Девушке хотелось порадовать жениха, и потому с начала и до конца письмо не содержало ни крупицы правды. Вполне искренне звучало только окончание – Одри действительно намеревалась поскорее вернуться в Геную. Девушка хотела уехать, ибо положение представлялось ей все более абсурдным.


Еще ни разу в жизни с Альдо не случалось такого, чтобы перед ним устояла хоть одна понравившаяся ему девушка (не считая Орсолы, но молодой человек не сомневался, что в конце концов при желании уговорил бы и ее). И надо же так случиться, что первую свою неудачу он потерпел именно от той, кого полюбил по-настоящему. Молодой человек с ума сходил от горя – ему хотелось отколотить Одри, выругать, унизить, раз уж невозможно сжать ее в объятиях. Умный и наделенный тонкостью восприятия, свойственной его нации, Альдо понимал, что разницу в общественном положении между ним и Одри не преодолеть никогда. От ярости и досады хотелось плакать. Сейчас он готов был возненавидеть весь мир за свою нищету. Не желая сразу возвращаться домой, Альдо решил немного пройтись и успокоить бушующую от бешенства кровь. Столкнувшись с Фьореллой, молодой человек даже не попытался ускользнуть. В какой-то мере это компенсировало ему пренебрежение мисс Фаррингтон.

– Ну, и видик у тебя, Альдо!

– Тебе кажется, Фьорелла миа…

– Ого, что это ты вдруг так любезен со мной? Уж не поругался ли, случаем, со своей англичанкой?

Альдо по обыкновению соврал.

– О чем ты? Какая англичанка?

– Не скрытничай, Альдо. Всему городу известно, что ты женишься на англичанке. И мама твоя везде об этом рассказывает.

– Ну ты же знаешь маму… она говорит… говорит…

– Прежде всего я знаю одно: в тот день, когда ты скажешь правду, в порт приплывут белые медведи! Ты что, стыдишься своей подружки? Я видела ее сегодня утром на похоронах. Для любителей жеманных блондинок – очень даже ничего. Никогда бы не подумала, что тебе может понравиться такая, но, видать, здешние девушки совсем надоели… Ну что ж, оставайся со своей блондинкой – никто не станет тебя у нее отбивать!

И, повернувшись к молодому человеку спиной, Фьорелла пошла, раскачивая бедрами, гордая и независимая. Ощущение было не из приятных, так что Альдо даже захотелось догнать ее и отшлепать. Но, поскольку девушка, очевидно, именно на это и рассчитывала, он сдержался и побрел дальше, размышляя о том, что жизнь гораздо сложнее, чем ему казалось до сих пор. У сада Санта-Анна его окликнул мальчуган. Гарофани узнал Томазо, младшего братишку Орсолы. Малыш со всех ног бросился к нему.

– Альдо! Сестра дала мне две лиры, чтобы я следил за улицей и позвал ее, если тебя увижу. Я уже получил две лиры вчера и позавчера.

– Скажи, что не видел меня и сегодня – получишь еще две.

Мальчуган долго боролся с искушением, но в конце концов честность взяла верх.

– Нет… это было бы нечестно… и потом, Орсола такая милая…

Альдо вздохнул. Похоже, сегодня ему не избежать ни единой неприятности.

– Ладно, иди за ней, но пусть поторопится.

Орсола пришла очень быстро.

– Добрый вечер, Альдо.

– Добрый вечер, Орсола.

– Ты так долго не приходил…

– Я был занял.

– Ты меня больше не любишь? тихо прошептала девушка.

– Давай не будем говорить об этом.

– Я знаю, ты меня разлюбил. Это потому, что я отказывала тебе в том, о чем ты просил? В моей жизни может быть лишь один мужчина, Альдо. Если хочешь, это можешь быть ты.

Он ласково взял девушку за плечи.

– Я никогда не смогу жениться на тебе, Орсола миа…

– Почему?

– Потому что ты не можешь выйти замуж за мертвого.

– За мертвого? Но ведь ты жив!

– О нет, внутри все мертво…


Свернув на виколо Сан-Маттео, Альдо сразу почуял что-то необычное. Молодому человеку показалось, будто прохожие смотрят на него как-то странно. И по мере приближения к дому тревога нарастала. Наконец, в двух шагах от двери какая-то соседка воскликнула:

– Альдо! Твой бедный отец…

У парня подогнулись колени. Но он все же подошел к почтенной матроне.

– Что-нибудь случилось с отцом?

– Его привезли всего в крови. Как это было ужасно! Всевышнего, наверное, не было дома, а то он не допустил бы такого преступления!

Отец… Альдо очень любил своего доброго, старого толстяка. Без него жизнь уже никогда не станет прежней…

– Ты его видела? – сдавленным голосом спросил Альдо.

– Нет, мне рассказали.

С улицы слышался мощный голос Серафины, покрывавший стоны других плачущих женщин. Альдо бросился на лестницу. Внизу его ждал Джузеппе.

– Папа?

– Просто несчастный случай… несколько царапин, но зато и перепугался же он, бедняга!

Все собрались в комнате родителей, только Джованни и Лауретта ушли в кино. Альдо протиснулся поближе к Марио. Гарофани в одежде уложили на кровать. Кусочки пластыря на лбу, на щеке, на запястье и на бедре, волосатая поверхность которого виднелась сквозь прореху в штанине, доказывали, что раны совсем неопасны. Но Марио лежал, смежив веки, словно покойник. Только струившиеся по щекам слезы доказывали, что глава клана Гарофани все еще принадлежит миру живых.

– Папа… Ты жив?

Гарофани приоткрыл лишь один глаз – очевидно, чтобы показать присутствующим, как он слаб, и едва слышно прошептал:

– Я не умер, Альдо, но был на волосок от смерти…

Увидев, что отцу ничего страшного не грозит, Альдо рассмеялся от облегчения. Взбешенный Марио приподнялся на ложе скорби и завопил:

– Ах ты выродок! Тебя смешит, что твой отец чуть не погиб?

Серафина бросилась к мужу и, схватив за плечи, снова уложила его.

– Успокойся, несчастный, а то поднимется жар!

Марио попытался вырваться из рук жены.

– Оставь меня! Я хочу умереть, раз никто здесь не принимает меня всерьез! – И, негодующе разведя руки, добавил: – Значит, чтобы добиться от вас почтения я должен отправиться на тот свет?

Горестный хор голосов убедил Марио, что домашние в должной мере тревожатся о его здоровье, и он снова лег.

– Я хочу, чтобы мой старший сын знал, как убивали его отца! – заявил он.

Альдо подскочил.

– Покушение?

Все начали объяснять, что произошло, и из общего гомона молодой человек понял лишь несколько фраз:

– …Задавили… И кровь лилась отовсюду!… Его привезли полицейские!… О Санта Мадонна! Это конец света!… А если бы я теперь стала вдовой, что было бы с моими бедными сиротками?

Эти последние, представив, что могли остаться без отца, взвыли еще громче. Джельсомина попыталась их утихомирить и, не справившись с задачей, раздала несколько оплеух. Но это лишь усилило гвалт. Серафина свирепо бросила сестре, чтобы та не смела колотить несчастных, оплакивающих отца. Джельсомина возразила, что Марио живехонек, в то время как другие, не менее достойные люди покинули этот мир. Серафина обозвала ее бессердечной. Вдова ответила в том же духе. Памела встала на сторону матери и наговорила тетке массу неприятных слов. Джузеппе, восхищавшийся Джельсоминой, велел сестре замолчать и, поскольку та не послушалась, влепил ей затрещину. Увидев, что Памелу бьют, все дети набросились на Джузеппе, а ему на помощь ринулась Джельсомина. Все это превратилось в общую свалку, и Марио, приподнявшись на одре, возопил:

– Довольно!

Удивившись этому неожиданному проявлению жизненной энергии, все смолкли, и Гарофани, обведя семью величественным взглядом, заметил:

– Если б у меня и не было лихорадки, то вы бы мне ее устроили!

Все смущенно потупили глаза. Марио решил до конца использовать выгодную позицию.

– Серафина, поцелуй сестру, а ты, Памела, – брата. Ибо если уж мне и придется отдать Богу душу, то я хочу уйти, оставив вас примиренными, – сказал он дрогнувшим голосом.

Крики сменились рыданиями, и, по семейной традиции, все кинулись обниматься. Вошедший в этот момент Дино ничуть не удивился. Джельсомина описала положение, а Марио поведал о своем несчастье:

– Я возвращался от Гарацци. Его слова так меня расстроили, что я решил зайти к Сакетти и пропустить стаканчик. И, представь, только я собираюсь войти к Итало, как вдруг маленькая такая машина, я видел ее, она некоторое время ехала следом, резко газует и мчится прямо на меня. Я услышал крики прохожих, успел сообразить и отскочил в сторону, иначе меня бы уже не было в живых. Машина залетела на тротуар, а потом умчалась по виа Рома. Все думали, что я мертв. Я тоже так думал. Сострадательные души отнесли меня в аптеку. Я уверен, кто-то хотел убить меня, как Рокко!

Дино, с присущим ему хладнокровием, судил очень здраво.

– Возможно, ты и прав, Марио, – заметил он, – но не исключено также, что это обычный несчастный случай…

– Тогда почему он удрал, этот чертов давитель порядочных людей? – возмутилась Серафина.

– От страха.

Марио отверг предположение.

– Нет, Дино… Говорю тебе, меня хотели убить… чтобы я не передал вам того, что мне рассказал Гарацци…

– И что же ты от него узнал?

– Синьори прослышали, что один парень в последнее время стал тратить слишком много денег, а прежде вечно искал, где бы перехватить несколько лир. Бродит этот тип где-то возле Сан-Пьетро Мартире.

– А кто он такой?

– Пока неизвестно, но, можешь не сомневаться, Синьори выяснят… Только они требуют, чтобы и мы приняли участие в охоте!

Альдо кивнул.

– Правильно. За Рокко должны отомстить мы!

– А покушение на меня ты считаешь пустяком? – с горечью заметил Марио.

– Нисколько! Убийцы заплатят сразу за все!

Однако Дино продолжал держаться за свою версию.

– Трудно доказать, что это больше, чем просто несчастный случай.

– Ошибаешься, Дино. У меня есть доказательства! – торжествующе заявил Марио.

Он вытащил из кармана записку, и Альдо прочитал ее вслух:

«Первое и последнее предупреждение! Довольствуйся продажей своей пиццы, Марио, и не пытайся слишком много узнать…»

– Как к тебе попала эта бумага? – не сдавался Дино.

– Видно, кто-то из сообщников убийцы сунул ее мне в карман, пока меня несли в аптеку. Они здорово все продумали, чего там!

То, что кто-то посмел покуситься на жизнь его отца, вызвало у Альдо совершенно бешеное стремление отомстить негодяям.

– Папа, Гарацци не сказал тебе, как выглядит этот бандит?…

– Нет… Пока известно только, что у него шрам на щеке.

Альдо даже заурчал от удовольствия.

– Это он убил дядю! Я не говорил вам, но у парня, который пырнул меня ножом, тоже был шрам на щеке. Теперь мы точно поймаем этих подонков! Попросим Джованни поторговать завтра пиццей вместо отца… Памела и Джузеппе отправятся бродить возле Сан-Пьетро Мартире – может, им и удастся засечь этого типа со шрамом… Альфредо и Тоска займутся тем же… Они вызовут меньше всего подозрений… А я обойду все кафе и кабаки старого города. Джельсомина попробует разговорить женщин. Что до тебя, Дино…

– Я пойду на рыбалку, надо же что-то есть.

И опять всем показалось, что Дино отстраняется от семьи. Альдо попытался рассеять общее смущение.

– Теперь наша очередь вести игру, и мы отомстим за Рокко, – уверенным тоном заявил он.

И все поверили, неожиданно почувствовал в Альдо вожака.

V

– Мама, я получил письмо от Одри.

– Меня это не интересует.

– Очень любезное, очень милое письмо…

– Ну и что?

– Я… в общем, я думаю, она не замедлит вернуться.

– Поступайте как вам угодно, Алан, но я ни в коем случае не желаю видеть эту… особу. Она вела себя по отношению ко мне… совершенно недопустимым образом.

– Одри очень импульсивна, мама…

– Означает ли это, сын мой, что вы принимаете ее сторону против меня?

– Мама!

Миссис Рестон, сидя в ресторане «Бристоль», слушала, как ее сын говорит о мисс Фаррингтон, и с горечью убеждалась, что выходки Одри нисколько не повлияли на чувства Алана.

– Насколько я понимаю, ваши намерения по отношению к этой особе не изменились, Алан?

– Простите, мама, но… нет, не изменились…

– Бедное мое дитя, я чувствую, что она разлучит нас, и в награду за долгие годы, посвященные вам, я останусь одна, покинутая и заброшенная…

– Как вы можете говорить подобные слова, мама? Вы же отлично знаете, что я никогда вас не оставлю!

– Во всяком случае, не надейтесь, что я проживу с ней хоть день под одной крышей. – Миссис Рестон глубоко вздохнула. – Весьма сожалею, что у вас совершенно не осталось самолюбия. Один Господь ведает, что эта творит сейчас там, в Неаполе!


Одри вместе с Альдо обошли уже добрый десяток кабачков старого города. У нее начали слегка путаться мысли и заплетаться ноги от такой весьма своеобразной манеры молодого неаполитанца знакомить ее со старым городом. Миссис Рестон торжествовала бы полную победу, если б увидела сейчас Одри. Но, по правде говоря, мисс Фаррингтон следовало обижаться только на себя. Утром Альдо явился в «Макферсон» и сказал, что не может служить ей гидом, поскольку обязан срочно заняться поисками убийцы Рокко: вчера кто-то пытался прикончить его отца. Одри, не раздумывая, сама вызвалась помочь ему по мере сил и возможностей. Любовное приключение, да еще на фоне мрачной вендетты – от такого совершенно невозможно отказаться. Это же просто ожившее средневековье! Щепетильность, однако, заставила ее заметить:

– Это опасно, Альдо. Вас ведь тоже могут убить?

– Какая разница теперь? – мрачно ответил молодой человек.

– Почему именно теперь?

– Раз вы меня не любите, зачем цепляться за жизнь?

Разговор опять принимал опасный оборот, и девушка почла за благо промолчать, но, когда они проходили мимо церкви Сан-Карло алле Мортелле, Одри искоса взглянула на своего спутника и снова увидела флорентийского дворянина из дворца Бьянко в Генуе. Но Альдо тут же разрушил очарование самым тривиальным вопросом:

– У вас есть деньги?

– Ну да… конечно, а что?

– Нам ведь придется что-то заказывать в кафе, куда мы будем заходить в поисках убийцы или каких-то сведений о нем, а у меня уже не осталось ни гроша.

Девушка смущенно протянула Альдо тысячелировую банкноту, и он со спокойным бесстыдством сунул ее в карман.

– Это заем… я верну вам деньги, как только мы разыщем…

Молодой человек прикусил язык, словно сожалея, что слишком много сказал. И тут Одри осенило.

– …то, что у вас украли в Вилетта ди Негро?

– Да.

– И что же это такое?

– Об этом мы поговорим потом.

Все утро они бродили по улочкам между Тринита деи Спаньоли и Мадонна делла Грацие, заходили в каждый встретившийся им кабачок, заказывали вино и, медленно потягивая его, прислушивались к разговорам посетителей в надежде узнать что-нибудь о парне со шрамом. Эта роль детектива-любителя безумно забавляла Одри, а выпитое во всех этих кабачках вино держало ее в состоянии легкой эйфории. Все казалось ей очаровательным и прекрасным. Альдо же, наоборот, чем дольше, тем больше мрачнел. Незадолго до полудня, когда кто-то из посетителей позволил себе сделать вольное замечание насчет красоты маленькой англичанки и чувств, которые она ему внушает, Альдо моментально вцепился в горло наглеца, и Одри лишь с превеликим трудом удалось вытащить молодого человека из кабачка.

По приказу Альдо Джельсомина прогуливалась в поисках известий об убийце мужа. Серафина поэтому готовила пиццу одна. Она с бешеной энергией месила тесто. Вечно все тяготы ложатся на ее плечи! Да за кого они ее принимают, все эти лентяи? Неужели до конца дней своих Серафина должна страдать от непосильной работы? Не будь она доброй христианкой, давно бы прокляла Господа за то, что позволил ей родиться на свет! Но Серафине тут же стало стыдно от таких мыслей и, закрыв глаза, она помолилась святой Репарате, прося уговорить Всевышнего забыть об этом. Успокоившись на сей счет, синьорина Гарофани снова принялась за пиццу. Время от времени она подходила к окну и пронзительно кричала:

– Бруна!… Бенедетто!…

А потом прислушивалась, пока с улицы не донесутся детские голоса:

– Мы здесь, мама!…

– Ладно! Ведите себя хорошо!…

И снова Серафина месила тесто, иногда подходя к двери комнаты, где Марио приходил в себя от полученных ран и пережитого потрясения. Услышав мерный храп, Серафина довольно улыбалась, но когда в комнате царила мертвая тишина, испуганно спрашивала:

– Марио, ты как? Марио?

– А? Что?

– Нет, все в порядке… просто было так тихо, что я боялась, уж не помер ли ты…

– Если бы я умер, то сказал бы тебе об этом!

И круговорот продолжался: пицца – окно – пицца – дверь комнаты – пицца – окно и т.д. Часа в три, когда Серафина готовила анчоусы, в дверь постучали.

– Кто бы мог подумать? Риго!

Полицейский инспектор Риго де Сантис поклонился.

– Я тебе не мешаю, Фина?

Сердце почтенной матроны забилось сильнее. Ее так давно никто не называл Финой… С тех самых пор, когда она играла в песочек с кузеном Риго.

– С чего это вдруг тебе вздумалось навестить меня, Риго?

– Во-первых, по дружбе… Ты ведь знаешь, что я все еще люблю тебя, Фина?

Матрона зарделась, как девушка, получившая первое признание.

– Ну-ну, что за глупости, Риго… Фина, о которой ты говоришь, уже умерла.

– Для других – возможно, но не для меня.

Какая глупая штука жизнь. Кажется, ты давно освободилась от всех любовных историй, стала громадной и неповоротливой, в сущности ни на что не похожей… И вот достаточно, чтобы какой-то старый дурень явился и посмотрел на тебя как прежде, чтобы тут же вновь нахлынули старые, позабытые чувства. Серафина безотчетно выпрямилась, подтянула живот, пытаясь хоть чуть-чуть походить на красавицу Фину, из-за которой дрались когда-то парни. Почему она предпочла веселого лодыря Марио спокойному и трудолюбивому Риго? Ответить на это могла бы только та исчезнувшая Фина. А нынешняя лишь невесело рассмеялась.

– Тебе бы не следовало говорить об этом, Риго, – бесполезно и только причиняет боль.

– А мне, думаешь, не больно?

– Почему бы тебе не жениться?

– Слишком поздно… а единственную, о которой я мечтал, отнял другой…

Что бы там ни говорили, а все же лестно знать, что существует на свете мужчина, способный хранить вам верность всю жизнь, так и не получив ничего взамен. Потрясенная Серафина почувствовала, как ее охватывает волна нежности, и на пиццу скатилась слеза.

– Ты плачешь, Фина? – ласково спросил Риго.

– Это ты заставил меня плакать, чудовище! Очень надо было говорить обо всем этом… Теперь я чувствую себя старухой, хотя до сих пор даже не думала ни о чем таком…

– Для меня тебе всегда будет двадцать лет!

В порыве восторга матрона без лишных раздумий поцеловала кузена. Хоть этот поцелуй и был самым невинным, скорее сестринским, высоченный полицейский пришел в глубокое замешательство.

– Можете не стесняться…

Оба подскочили, словно действительно совершили что-то постыдное. Марио, стоя на пороге, жег их гневным взором.

– Ну, Риго, бессовестный ты негодяй, мало того, что ты обесчестил семью, работая в полиции, тебе еще надо являться в мой дом удовлетворять свои низменные инстинкты?

Прийдя в себя от первого порыва изумления, Серафина возмутилась:

– Перестань говорить глупости, Марио! Ты сам же об этом пожалеешь!

Но Гарофани слишком кипел от ярости, чтобы так быстро внять голосу рассудка.

– Кто это тебе позволил говорить, Серафина? Ты же вообще ничтожество!

Матрона задохнулась от негодования, и муж тотчас же воспользовался ее молчанием:

– Да-да, ничтожество, иб^как еще назвать женщину, которая, даже не дожидаясь, пока ее муж испустит последний вздох, подыскивает себе другого мужчину?

– Тебе не стыдно?

– Стыдно? Ничего себе! Это ты, несчастная, должна сгореть со стыда! Я уже давно слушаю, как вы тут воркуете! Этот со своей «Финой», и ты со своими «тю-тю-тю»… Я не очень удивлюсь, Риго, если узнаю, что это ты пытался раздавить меня вчера! Видимо, тебе так уж не терпится отобрать у меня жену!…

Полицейский шагнул вперед.

– Продолжай в том же духе, Марио, и я разобью тебе морду!

Гарофани слегка отступил – уж что-что, а он драться не любил никогда.

– Значит, ты решил прикончить меня вместе со своей сообщницей?

– На сей раз, Марио, ты свое заслужил! – зарычал де Сантис, бросаясь на него.

– Остановись, Риго! – возопила Серафина.

Мужчины посмотрели на нее и с удивлением обнаружили, что матрона вытащила старый обшарпанный чемодан и начала складывать белье.

– Что ты задумала? – ошарашенно спросил Марио.

– Я ухожу.

– Уходишь? Куда?

– Не знаю… но мне ясно одно: я не могу больше оставаться с человеком, который перестал меня уважать!

– А… а дети?

– Ты займешься ими сам!

– А… пицца?

– Пусть тебе ее делает другая!

Подобная перспектива погрузила Марио в такую растерянность, что он только и смог пробормотать:

– Никак не ожидал от тебя такого…

– А я? Могла ли я ожидать, что человек, которому я посвятила всю жизнь и который наделал мне столько детей, что просто не верится, человек, ради которого я работаю, как вьючная скотина, в награду обзовет меня же ничтожеством?

Гарофани стало стыдно, но он не знал, как отступить с честью.

– Поставь себя на мое место, Серафина! Я лежу чуть ли не на смертном одре и вдруг слышу, как этот тип нашептывает тебе…

– Он разговаривал не со мной…

– А с кем же тогда?

– С другой… исчезнувшей много лет назад… ты тоже знал ее, Марио, но давно позабыл об этом.

Гарофани никак не мог взять в толк, о чем говорит жена, но необычные интонации ее голоса так растрогали его, что добряк едва не расплакался.

– Я… я прошу у тебя прощения, Серафина.

Взглянув на толстую добродушную физиономию своего не слишком проницательного супруга, Серафина глубоко вздохнула, и этот вздох отогнал прочь воспоминания о минувшем.

– Ах ты дурень! Неужто вообразил, будто я могу бросить малышей?

Успокоившись, Марио разом позабыл и о своих волнениях, и о вспышке гнева. Он повернулся к Риго.

– Раз ты пришел не для того, чтобы любезничать с моей женой, то зачем?

– Из-за Рокко.

Серафина инстинктивно пододвинулась к мужу. Перед лицом опасности они должны быть рядом, плечом к плечу.

– По-моему, это чертовски странная смерть, – продолжал полицейский.

– Как любое убийство – ни больше ни меньше.

– Рокко… был славным малым… У него не было врагов… Почему же его убили?

– Не знаю…

– И все же Рокко прикончили… В Генуе… Кстати, кой черт его туда понес?

– Рокко нашел работу.

– Работу? В Генуе? Он что, поссорился с Джельсоминой?

– Нет.

– И все же решил оставить ее в Неаполе?

– По правде говоря, Джельсомина собиралась приехать к нему… позже…

– А как насчет Альдо? Ему тоже вздумалось уехать из Неаполя?

– Дети всегда поступают по-своему, Риго. Альдо теперь взрослый мужчина. И больше не спрашивает у нас разрешения.

Инспектор, до сих пор задававший вопросы потупив глаза, неожиданно поднял голову и пристально посмотрел на Марио:

– Может, все-таки скажешь правду?

– Рокко убили, а почему – я понятия не имею, вот тебе и вся правда.

– Нет, Марио, это совсем не так, и ты прекрасно знаешь об этом!

– Ошибаешься! Скажи, Серафина.

– Не заставляй свою жену лгать!

– Ты начинаешь здорово действовать мне на нервы, Риго!

– Такая уж у меня работа – теребить тех, у кого совесть нечиста.

– Отвратительное занятие. Вечно искать, вынюхивать!

– Как твои дети сейчас на улицах старого города?

– Что ты болтаешь?

– Сегодня с утра они бродят повсюду и задают странные вопросы. Так что это за тип, которого ты велел им найти?

– Делай так же, как мои дети, – ищи!

– Не премину, Марио, и можешь мне поверить, уж я-то найду!


Джованни торговал пиццей ничуть не менее бойко, чем его тесть. Однако опыта Марио ему явно не хватало. (Желая подогреть товар, он слишком сильно зажигал горелку, старик же всегда проделывал это так ловко, что вызывал ликующие крики клиентов.) Зато на Джованни было приятнее смотреть… Он был весел, красив, а женщинам умел отпускать такие комплименты, что у них аж теплело на сердце, – короче, все это изгоняло сожаления по поводу отсутствия папаши Гарофани. В полдень, когда все разошлись по домам, Джованни задумчиво сидел, откусывая по кусочку пиццу и запивая ее теплым вином. По правде говоря, он отчаянно скучал и желал тестю поскорее подняться на ноги и вновь заняться коммерцией. У него, Джованни, не было ни малейшего призвания к ремеслу торговца пиццей, как, впрочем, и к любому другому. Что ему нравилось? Приключения, всякие неожиданности… Вот почему, наслушавшись рассказов, по большей части вымышленных, Джованни решил, что Америка, готовая принять в объятия всех, кто хочет преуспеть, – единственное место в мире, где он без особых хлопот разбогатеет. Много лет Джованни жил этой мечтой. Женитьба на Лауретте, казалось, положила конец честолюбивым планам молодого человека, но в конце концов ему удалось увлечь жену той же химерой, и каждую ночь, прежде чем заснуть у себя на циновке, они строили планы на будущее, золотя и расцвечивая его в зависимости от настроя и игры воображения. В три часа, окончив сиесту в тени гостеприимного дома, Джованни вернулся к своей торговле, проникаясь все более глубоким отвращением к пицце. Поэтому, увидев Альдо, парень очень обрадовался.

– Ну наконец-то!

– Как торговля? Справляешься?

– Неплохо. А ты? Нагулялся со своей англичанкой?

– Да, только что проводил ее в гостиницу.

– Это правда, что ты чуть не устроил драку у Луиджи?

– Быстро же распространяются слухи! Какой-то идиот позволил себе высказать бог знает чего…

– Об англичанке?

– Да.

– Ты сильно ее любишь?

– Да.

– А она?

– О, хватит об этом, ладно? У нас есть заботы поважнее. Время, данное Синьори, истекает…

– Ты боишься Синьори, Альдо? – спросил, понизив голос, Джованни.

– Да… из-за домашних. Синьори всемогущи! Ах, если бы у меня сейчас голова была на месте! На Марио рассчитывать почти нечего, а Дино вообще не желает ни во что вмешиваться.

– Дино влюблен в Джельсомину.

– А, ты тоже заметил!

– Само бросается в глаза.

– Ну и что? Разве любовь – причина оставлять нас в беде?

– Возможно…

– Что ты болтаешь?

Джованни казался смущенным, но, немного поколебавшись, он все же решил высказаться до конца:

– Послушай, Альдо, с тех пор, как ты сказал, что это неаполитанцы подстроили вам западню, мне не дает покоя одна мысль. Может, конечно, и глупость, но я не могу от нее избавиться.

– Выкладывай.

– Синьори используют лишь очень надежных людей, тех, кто не способен на предательство. Согласен?

– Да, продолжай.

– Если ты признаешь, что измена исходит не от Синьори, значит, неизбежно подгадил кто-то из наших.

Вопреки ожиданиям Джованни, Альдо не выказал никакого возмущения.

– Я рад, что ты доверился мне, Джованни. Понимаешь, я сам думаю так же, но постоянно натыкаюсь на стену. Никто из нас не способен убить, тем более Рокко, ради каких-то брильянтов!

– Согласен, но не ошибаемся ли мы, считая, что Рокко убили из-за брильянтов?

– Тогда почему на нас напали?

– Чтобы избавиться от Рокко!

– И от меня?

– Я полагаю, что тебя не собирались приканчивать, но, украв брильянты, воры решили уничтожить опасного свидетеля. Во всяком случае, я так думаю.

– А зачем надо было убивать Рокко?

– Не для того ли, чтобы завладеть его женой?

Оба умолкли, понимая, как серьезно только что высказанное обвинение. Появились новые клиенты, и, пока Джованни их обслуживал, Альдо размышлял о Дино. Тот, будучи несомненно красивым мужчиной, так и не женился, а продолжал жить в каморке на Сан-Маттео, хотя гораздо удобнее было бы перебраться поближе к порту. Зачем все эти лишние трудности, если не ради того, чтобы оставаться подле Джель-сомины? Должно быть, Дино сильно страдал, что Джельсомина принадлежит другому, а помешать браку в свое время он не мог – отбывал тогда военную службу. Рокко отличался завидным здоровьем, так что у Дино не было никаких шансов заменить его естественным образом. Может быть, дело с брильянтами как раз тот самый случай, о котором Дино давно мечтал? Альдо, любивший и уважавший дядю, немедленно начал подыскивать возможные оправдания. Вот только как забыть о попытке покушения на отца? Возможно ли, чтобы Дино не пожалел и родного брата, вышедшего на след его сообщников? В страхе человек способен на все. Впрочем, если Дино виновен, ему все равно придется заплатить – Гарофани не могут простить убийства одного из своих.

Серафина в мельчайших подробностях рассказывала Джсльсомине о дикой сцене, которую устроил ей Марио из-за Риго.

– Это в моем-то возрасте! Представляешь? Уж не рехнулся ли часом Марио? – возмущалась мать семейства.

– Он ревнует…

Серафина только всплеснула руками.

– Ревнует? Что ты несешь, бедная моя Джельсомина? Как будто можно ревновать женщину, которая стала похожа на воздушный шар, готовый вот-вот взлететь!

– Ты же не всегда была такая…

– Ладно, хватит толковать обо мне. Со мной покончено – дотащиться бы как-нибудь до могилы, а уж все остальное… Но вот у тебя вся жизнь впереди.

– Мне тридцать три года…

– И что с того? Ты так же хороша, как в двадцать! Конечно, бедняжка Рокко только что одал Богу душу… надо же думать и о жизни. И потом, Рокко, если он нас видит, не может не знать, сколько о нем пролили слез, а значит, ему не в чем тебя упрекнуть и ты имеешь полное право думать о будущем. А?

– Я вовсе не думаю снова выходить замуж, если ты это имеешь в виду, Серафина. И вообще, кому нужна тридцатитрехлетняя вдова, не сумевшая за всю жизнь наскрести и трех тысяч лир сбережений?

– Прекрати молоть чепуху, Джельсомина! Или, может, ты и не знаешь, что тут в доме есть кое-кто… и он пожирает тебя глазами, словно ты сама Мадонна, явившаяся на землю… Ну-ну, нечего краснеть!

На этом разговор пришлось прервать – появился Альдо. Каждый раз при виде сына матрона испытывала невероятную гордость от того, что ей удалось произвести на свет столь прекрасный образчик неаполитанской породы.

– Ты, мой Альдо? В такое время?

– Я бы хотел поговорить с Джельсоминой.

Молодая вдова удивилась.

– Со мной?

– Да, и с глазу на глаз.

Джельсомина бросила на племянника недоуменный взгляд, а Серафина возмутилась.

– Что же такое ты хочешь сказать своей тетке, чего бы я не должна услышать? Или, может, я теперь уже не твоя мать?

– Ладно, как хочешь. Послушай, Джельсомина, мы с Джованни долго думали, кому выгодна смерть Рокко…

– И что?

– А то, что изчезновение Рокко вполне устраивает только одного человека…

Джельсомина побледнела, зато до ее сестры смысл слов сына дошел далеко не сразу.

– Что ты болтаешь, Альдо? Уж не помешался ли ты вдруг? Мы же все так любили Рокко…

– Все, кроме одного, а может… и двоих!

– Да скажешь ты в конце концов, в чем дело? – рассердилась Серифана. – На что ты намекаешь, никак не пойму?

– О, тут нечего растолковывать, – вмешалась Джельсомина, – он думает о Дино и обо мне. Так, Альдо?

Молодой человек промолчал, но за него ответила мать.

– Да говорите же вы оба так, чтоб можно было хоть что-нибудь понять!

– Твой сын всего-навсего обвиняет Дино в том, что тот убил Рокко, чтобы завладеть его женой! Ну, а меня, возможно, считает сообщницей… Так, Альдо? Да?

– Разве я сказал, что все так и было, как может показаться, – вяло ответил вконец смутившийся парень.

– Вот что я тебе скажу, Альдо: не будь ты мне сейчас так противен, надавала бы я тебе оплеух, да таких, чтоб ты на всю жизнь запомнил! Благодарю покорно, племянничек, за уважение, и дядя тоже наверняка страшно обрадуется, узнав, какого ты о нем мнения!

– Ох, Джельсомина, если б ты знала, как я несчастен, с тех пор, как думаю обо всем этом! Мне так тяжело, вот я и рассказал тебе… Рокко погиб, и надо выяснить почему! Сделать это мог лишь тот, кто знал все, как и мы.

Смертельно бледная Джельсомина пристально взглянула на Альдо, и тот вдруг подумал, что она и вправду красавица.

– Теперь твоя очередь выслушать меня, Альдо… Я думаю, Дино действительно меня любит, но успокойся, я не выйду замуж снова, пока мы не отомстим за Рокко. Ты оскорбил меня, Альдо. А ведь я всегда считала себя твоей второй матерью. Я не заслужила от тебя такой гадости, нет… ничем не заслужила… И не думаю, что сумею когда-нибудь простить…

Серафине захотелось тут же уладить дело.

– Попроси у нее прощения, Альдо! Не может же быть, что тебе самому пришла на ум такая кошмарная мысль!

Но Джельсомина покачала головой.

– Нет, бесполезно – это было бы не от чистого сердца. Альдо попросит прощения в тот день, когда убедится, как был ко мне несправедлив. А пока лучше оставим друг друга в покое.

Но Альдо уже начали терзать угрызения совести. А его мать, решив кончить за здравие сцену, начавшуюся за упокой, заметила:

– Чем вмешиваться в чужие любовные дела, сынок, ты бы лучше занялся собственными. Когда ты женишься на своей англичанке?

– Никогда!

– Но… но я думала, ты ее любишь?

– Это она не любит меня.

И, чтобы избежать объяснений, Альдо вышел. Матрона, считавшая своего сына прекрасным как божий день, не верила, что на свете существует хоть одна девушка, способная остаться равнодушной к его чарам.

– Ты слыхала, Джельсомина?

– Да, и если хочешь знать мое мнение, Серафина, то он злобится на других, потому что сам несчастен.

– Господи Боже, да ведь этого просто не может быть! Разве нормальная девушка устоит перед моим Альдо? По-твоему, такие бывают?

– Видимо, да.

Столкнувшись с фактом, противоречившим всему, во что она, не усомнившись ни разу, свято веровала двадцать пять лет, Серафина было растерялась, но тут же стала подыскивать объяснение.

– Правда, она англичанка…

– Ну и что?

– А то, что у англичанок не все как у нас… во-первых, они пьют чай…

Когда Альдо возвращался на Сан-Маттео ужинать, от стены отделилась тень. Дино! Рыбак твердо взял племянника за локоть.

– У меня к тебе разговор…

Они отошли на несколько шагов. Объяснение с теткой и так легло на сердце молодого человека тяжким грузом, поэтому он лишь смущенно спросил:

– В чем дело?

– Джельсомина мне рассказала…

Он выдержал паузу, надеясь, видимо, что племянник сумеет оправдаться, но тот молчал.

– …я всегда любил тебя, малыш… и очень верил тебе… Да, не спорю, я с давних пор люблю Джельсомину… Надеюсь, она когда-нибудь выйдет за меня замуж и мы отсюда уедем. Но после того, что ты сказал, это невозможно, по крайней мере до тех пор, пока мы не узнаем, кто убил Рокко. До сегодняшнего дня я не хотел вмешиваться, но теперь ты меня вынудил… Что ж, я готов. Вот только боюсь, Альдо, что между нами уже никогда не будет прежних отношений…

Альдо не ответил. Да и что возразить? Мучимый стыдом, печалью и гневом, он уже не мог решить, то ли Дино честный человек, несправедливо заподозренный в преступлении, то ли это великий актер, способный провести всех на свете.


Тот день Серафина никогда не забудет! После отвратительной сцены, которую устроил ей Марио из-за Риго, после всех гнусностей, сказанных ее сыном Джельсомине, в довершение еще Альфредо и Тоска, несмотря на поздний час, не вернулись домой. Никакие уговоры мужа не могли заставить Серафину проглотить ни кусочка пищи. Добряк Марио изо всех сил пытался скрыть тревогу, но его напускная бравада не обманула бы и ребенка. Разговор поддерживали только Джованни и Лауретта, ибо Джельсомина, Дино и Альдо молчали, погруженные в собственные мысли. Серафина то перечисляла всевозможные кары, которым подвергнет обоих опоздавших, то принималась плакать, выкрикивая, что ее детей убили. Гнев и слезы чередовались с такой скоростью, что Марио все время запаздывал с репликами. Он принимался утешать жену, когда та метала громы и молнии, бросался одобрять праведный ее гнев, но она уже заливалась слезами. В результате бедняга выглядел то бессердечным отцом, то просто истуканом. Часов в десять, когда уже окончательно спустилась ночь, Серафина решила отправиться в полицейский участок и узнать, не находятся ли ее ангелочки в больнице или морге. Накинув на плечи шаль, она уже собиралась выйти, как вдруг на лестнице послышался громкий топот. Мама издала скорбный вопль:

– Ах, я несчастная! Это несут их тела!

Но «покойники», судя по всему, чувствовали себя отлично. Серафина бросилась к детям и принялась душить в могучих объятиях.

– Ягнятки мои! Ангелочки божьи! Спасибо Тебе, Господи, что вернул мне их целыми и невредимыми. Мадонна хранит нас! Уж я ей поставлю свечу! Что с вами случилось, мои маленькие?

Выбравшись из материнских объятий и немного отдышавшись, Альфредо стал объяснять:

– Мы гуляли…

– Ах, вы гуляли!

Изумленная таким цинизмом, Серафина от умиления перешла к буйной ярости и с размаху наградила обоих детей звонкими оплеухами. Те немедленно заревели, жалобно подвывая материнским раскатам:

– Они гуляли, эти бессердечные! А я-то с ума схожу от страха! До смерти довели мать! Я умираю! А ну-ка, быстро спать, чудовища, пока я вас не прикончила на месте!

Все это Серафина выпалила единым духом, останавливаясь лишь затем, чтобы хорошенько встряхнуть обоих преступников.

– Мы голодные, – захныкал Альфредо.

– Обойдетесь без ужина! Это послужит вам уроком! И не смей мне перечить, убивец этакий, не то я тебе глаза выцарапаю!

Альфреро почувствовал себя жертвой чудовищной несправедливости. Повернувшись к дрожащей от страха Тоске, он решительно проговорил:

– Пошли, Тоска, раз с нами так обращаются, мы им ничего не скажем!

И, взяв сестру за руку, он потащил ее в комнату. Марио остановил детей.

– Погодите… Мама, ты ведь не пошлешь их спать голодными?

– А почему бы и нет? Это же мои дети, так или не так?

Гарофани сделал вид, будто смирился, и с самым невинным видом заметил:

– Да, ты, конечно, в своем праве… и если ты хочешь, чтобы они заболели…

– Ну вот! – набросилась на него Серафина. – Теперь ты встаешь на их сторону! Скажи, скажи им, что у них плохая мать, коли на то пошло! Научи их презирать, ненавидеть меня!

– О!

– Да-да, скоро уже они будут меня бить, а ты только порадуешься этому! Что ж, раз со мной так обращаются, больше я ни во что не вмешиваюсь! Плевать мне на этих детей!

Альфредо и Тоска бросились к столу, а Лауретта быстро наполнила тарелки. По тому, с какой жадностью они накинулись на еду, было видно, что дети страшно устали и проголодались. Марио с улыбкой наблюдал за ними, а мать дулась в противоположном конце кухни. Как только малыши насытились, отец мягко заметил:

– Вы ужасно огорчили маму! Она думала, вы оба уже умерли…

– Умереть не умерли, – отозвался Альфреро, – но дико устали, при этом на трамвай – ни гроша… А мы были далеко, за верфью…

Серафина мигом подскочила к столу.

– За верфью? – возопила она. – Маленькие негодяи! Я же запретила…

Тоска приподняла локоть, защищаясь от ожидаемой затрещины, и едва слышно прошептала:

– Нас… нас туда завел… тот человек…

– Какой такой человек?

– Тот, за которым мы с Альфредо следили.

Оставив в покое Тоску, все повернулись к ее брату. Горящий взгляд малыша ясно говорил, что сейчас он переживает сладостный миг реванша.

– Что за человек увел вас за верфь, Альфредо? – проворчала матрона, словно готовый проснуться вулкан.

– Тот самый, которого нам велел отыскать Альдо.

На кухне воцарилась свинцовая тишина. Лицо Серафины покрылось багровой краской, и, молитвенно сложив руки, она прошептала:

– Пресвятая Матерь Божья! Они прогуливались с убийцей…

– Мы не прогуливались с ним, – проправил мать Альфредо, – а незаметно следили до самого дома.

Серафина бессильно опустилась на стул. Этот день, слишком переполненный всякими событиями, окончательно измотал ее. Зато Марио распрямил плечи: его дети поистине необыкновенные существа, и он окинул присутствующих гордым взглядом фермера, чьи питомцы получили на выставке почетный приз.

– Расскажи нам все, Альфредо, – попросил Альдо, снова обретший дар речи.

Мальчик, в восторге от всеобщего внимания, принялся описывать приключения, выпавшие им с Тоской.

– Мы заметили этого типа часов в шесть: он пил у Питоньи на виа Каппочи. Я узнал его по шраму. Мы чуть не целый час ждали, пока он выйдет. А когда парень появился, мы испугались, что упустим его, потому как он ведь мог забраться в трамвай, а у нас ни чентезимо… К счастью, тот тип пошел пешком. Мы шли за ним по страда Нуова делла Марина и виа Маринелла. В конце мы уже еле передвигали ноги, правда, Тоска?

Девочка кивнула, и ее брат продолжал:

– Часам к восьми мы добрались до больницы Санта-Мария ди Лорето и уже начали подумывать, куда нас еще потащит этот парень, как вдруг он вошел в дом на виа Андреа Тоскана. Там он и живет.

– Откуда ты знаешь? – спросил Джованни.

Альфредо с состраданием посмотрел на шурина.

– Я знаю даже, как его зовут.

Альдо вцепился в малыша:

– Его имя?

Но мальчик вовсе не собирался лишать себя законного торжества, ибо считал, что вполне заслужил всеобщее восхищение.

– Я взял у Тоски четки, вошел к привратнице и сказал: «По-моему, эти четки обронил синьор, который только что вошел сюда». Женщина расхохоталась и ответила: «Вот бы я удивилась, если б этот бандит Тино де Донатис действительно таскал с собой четки. Хотя они ему, несчастному грешнику, еще как бы пригодились! Оставь четки себе, малыш, и с утра до ночи молись Мадонне, чтобы не стал таким, как Тино…»

Все поздравили Альфредо, расцеловали Тоску и отправили детей спать. Правда, Джузеппе и Памела попробовали было возражать, но мать пообещала им так всыпать, если они в ту же секунду не улягутся, что дети почли за благо повиноваться.

– Похоже, теперь мы сумеем все уладить, – заявил Марио, когда на кухне остались только взрослые.

– Я схожу к этому Тино, – свирепо прорычал Альдо, – и если Рокко прикончил в самом деле он…

– Его нельзя убивать, пока не скажет, куда девал брильянты, – заметил Джованни. – Синьори плевать на Рокко, и они не оставят нас в покое, пока мы не вернем им камни.

– Не беспокойся, Джованни, я позабочусь о том, чтоб он все выложил.

– По-моему, это не лучшее решение, – вмешался вдруг Дино.

Мужчины, уже настроившиеся на определенный лад, посмотрели на него без особого дружелюбия.

– Меня бы сильно удивило твое одобрение, – заметил Джованни.

– Я старше вас и обязан предупредить. Если к этому Донатису отправится кто-то один, об этом узнают, и полиция без труда отыщет концы. Кто-нибудь из вас жаждет умереть в тюрьме?

Марио попытался успокоить молодежь.

– Синьори сказали, что не дадут нас в обиду.

Дино пожал плечами.

– Лучше обойтись без их помощи… за это наверняка придется слишком дорого заплатить…

– Так что же ты предлагаешь? – нервно перебил его Альдо.

– Во-первых, разузнать о привычках парня, а потом отвести в укромный уголок порта и там расспросить хорошенько. Если Тино придется прикончить, лучше, чтоб никого из нас не видели возле его дома. Полицейские вовсе не дураки.

Марио и Серафина быстро переглянулись. Оба подумали о Риго.

– Ты прекрасно знаешь, Дино, мы не можем терять время, – возмутился Альдо. – Или ты забыл об угрозах Синьори?… По-моему, надо немедленно повидать этого Тино… а ты как думаешь, папа?

– Я согласен с тобой, Альдо, – немного поколебавшись и не глядя на брата, буркнул Марио.

Поскольку Джованни тоже горячо поддержал их план, Дино не стал настаивать на своем.

– Ладно, действуйте как считаете нужным.

– Ты хочешь сказать, что не пойдешь с нами? – спросил Альдо.

– Пойду, Альдо, и ты отлично знаешь почему.


В трамвае до самой виа Маринелла мужчины не обменялись ни единым словом. Альдо думал о Рокко, убитом у него на глазах, о Рокко, которого он не посмел защищать… Думал он и о непонятном поведении дяди Дино. Джованни как всегда мечтал об отъезде в Америку и, прикрыв глаза, улыбался картинам золотого будущего. У Марио все еще звенел в ушах трагический голос Серафины, умолявшей не рисковать напрасно, но защитить в случае чего Альдо. Что до Дино, то, чувствуя всеобщую враждебность, он вспоминал лишь прощальный взгляд Джельсомины у порога дома на виа Сан-Маттео. Скоро ли им удастся уехать и начать новую жизнь вдвоем?

Они сошли на площади Дука Абруцци и быстро добрались до виа Андреа Тоскана. Дино предложил расспросить привратницу, и никто не посмел возражать. Договорились, что если покажется полицейский, то Джованни, Альдо и Марио заведут оживленную беседу – вид трех неаполитанцев, занятых спором, вместо того чтобы мирно спать, не вызовет ни у кого подозрений. Вскоре Дино вернулся и сообщил, что его приняли более чем прохладно. Тино де Донатиса нет, и скорее всего, он пьянствует в одном из портовых кабачков. Великолепно зная эту часть города, Дино снова вызвался побродить по кабачкам в поисках Донатиса. Рыбак никогда не заходил в такого рода заведения, поэтому у него меньше шансов привлечь внимание кабатчиков. Зато знакомого его появление наверняка сильно изумило бы. Пришлось из двух зол выбирать наименьшее – Тино де Донатис наверняка знал Альдо, почти наверняка – Марио и очень возможно – Джованни, который часто бродил по городу на пару с деверем.

В два часа утра, выйдя из небольшого грязного кабачка – кажется, пятнадцатого по счету, – Дино объявил, что, судя по всему, засек нужного субъекта. Выслушав описание, Альдо согласился, что, похоже, дядя прав. Мужчины решили караулить у выхода, притаившись в тени деревьев. Долго ждать не пришлось – через несколько минут на пороге появился человек, в котором Альдо сразу признал своего генуэзского знакомца. Парня охватила слепая ярость. Дино едва удалось помешать ему тут же, на месте, броситься с кинжалом на убийцу Рокко. Последний, словно почувствовав опасность, никак не решался идти вперед и долго вглядывался в ночь. Наконец Донатис зашагал в темноту. Мстители, немного пропустив его вперед, тихо пошли следом. Очень быстро они сообразили, что добыча направляется домой. Стало быть, парня нужно поймать раньше и отрезать всякий путь к отступлению. Самый подвижный, Альдо помчался со всех ног, чтобы выйти на виа Андреа Тоскана с севера, там, где она соединяется с виа Челано. Джованни должен был выйти с запада по виа Капассо, Дино решил зайти с востока, через виа Себето, а Марио предписывалось идти следом за Донатисом. Таким образом, парень никоим образом не сможет ускользнуть, даже если сообразит, что ему расставили ловушку.

Когда Тино Донатис свернул на свою улицу, Марио спокойно пропустил его вперед, зная, что остальные все равно не дадут уйти, но, к своему величайшему изумлению, через несколько секунд столкнулся с Альдо, выбежавшим навстречу. Как оказалось, он не встретил Донатиса. Вскоре к ним присоединились Джованни и Дино. Никто из них не видел убийцы. Может, тот почуял, что за ним следят, и спрятался в каком-нибудь дверном проеме, а теперь в свою очередь наблюдает за ними? Разделив улицу на секторы, мужчины отправились на поиски. Альдо и Дино двинулись на север, один по правой, другой по левой стороне. Марио и Джованни подобным же образом пошли к порту. Первым Донатиса обнаружил муж Лауретты. Убийца скорчился под небольшим козырьком у самого поворота на виа Тоскано. Подойдя к краю тротуара, Джованни тихонько свистнул, созывая родню – все равно Донатису теперь не скрыться! Да и как побежишь, если тебе всадили нож прямо в сердце? Собравшись вокруг трупа, мужчины лихорадочно соображали, что произошло.

– Что это значит? – заикаясь, спросил бледный, как полотно Марио.

Никто не смог ответить, ибо неожиданный поворот событий всех одинаково сбил с толку. Дино первым стряхнул оцепенение.

– Ладно… Парень мертв, тут мы ничего не можем поделать. Лучше всего улизнуть, пока кто-нибудь не обнаружил труп и не вызвал полицию. В любом случае Рокко наполовину отомщен!

– Минутку, Дино! – возмутился Альдо. – Разве тебе эта смерть не кажется странной? Ведь мы никого не встретили. Куда же подевался тот, кто прикончил Донатиса?

– Понятия не имею.

– Мне не нравятся непонятные вещи.

– Мне тоже, но мы успеем пораскинуть мозгами и дома.

– Пусть все покажут свои ножи!

– Что?

– Каждый должен показать другим свой нож!

– Зачем? Уж не воображаешь ли ты, будто этого типа проткнул кто-то из нас?

– В первую очередь я хочу убедиться, что это ни один из нас! Вот мой нож…

Альдо вытащил кинжал и показал всем, что клинок безупречно чист. Джованни и Марио последовали его примеру.

– А твой нож, Дино?

– У меня его нет.

– Вот как?

– Я потерял его несколько дней назад.

– Еще до смерти Рокко?

– По-моему, да.

На миг все ощутили мучительное смущение. Общие мысли выразил Альдо:

– По-твоему, это нормально, Дино, что ты не взял с собой оружия?

– А с чего бы это вдруг? Я не убийца, и мы, кажется, вовсе не договаривались прикончить Тино.

Альдо не нашел что ответить, но он знал, что Джованни и Марио сильно подозревают Дино в убийстве Донатиса. Значит, он решил убрать опасного свидетеля, чтобы помешать тому выложить, кто поручил убить Рокко Эспозито?

VI

Одри и не подозревала, в какой драме пришлось участвовать Альдо. Когда рано утром молодой человек явился в гостиницу, мисс Фаррингтон заметила на его лице разве что некоторую озабоченность. Отнеся рассеянность своего спутника на счет любовной тоски и не желая ни о чем его расспрашивать, девушка принялась болтать. Она говорила о чем угодно, только не о семье Альдо и не о нем самом. Бок о бок они гуляли по центру города, долго бродили по талерее Умберто I и там же позавтракали. А устав, зашли в кино и хохотали до слез над каким-то веселым итальянским фильмом. Когда они вышли из кино, уже начало смеркаться и яркие краски дня поблекли. Одри нравилось идти рядом с красавцем Альдо, ее вдруг охватила волна нежности. Жизнь сейчас казалась просто чудесной. В глубине души англичанка даже испытывала некоторое сожаление, что они с Альдо принадлежат к слишком разным мирам и что воспитание не позволяет ей, забыв, кто она и откуда, вдруг почувствовать себя одной из тех красивых, ослепительно улыбающихся девушек, которые, опираясь на руки своих воздыхателей, то и дело попадались навстречу. Мисс Фаррингтон вовсе не хотелось возвращаться в гостиницу, и она предложила Альдо отведать на ужин «супа из мидий» и немного «палермского». Молодой человек согласился, ему не очень хотелось идти домой, где ему снова придется мучиться от неразрешимого вопроса, как вести себя с Дино.

Когда Альдо проводил мисс Фаррингтон в «Макферсон», было уже за полночь. Девушка, слегка опьяненная «палермским» и неаполитанским воздухом, проявила чуть больше нежности, чем следовало бы. Она попросила Альдо отвезти ее завтра на Капри и на прощание позволила поцеловать руку. По правде говоря, не лучший способ охладить чувства молодого человека! Мисс Фаррингтон понимала, что совершает ошибку, но противиться не хватало сил.

Альдо был еще достаточно молод, чтобы презирать логику и легко поддаваться мечтам. Находясь рядом с ней весь вечер, он не мог не почувствовать, что молодая англичанка любит его, и, забывая о разделявшей их пропасти, вообразил себе, будто Одри каким-нибудь чудом останется с ним навсегда. В Неаполе любовь преображает все и обладает властью переносить людей в особый мир, лишь внешне похожий на наш. Альдо любил Одри, считал, что она платит ему взаимностью, а потому совершенно позабыл о том, что не давало ему покоя со вчерашнего вечера, – о непонятной смерти Тино де Донатиса и странном поведении дяди Дино. Даже воспоминание о бедняге Рокко не могло совладать с воодушевлением, охватившим молодого человека и унесшим из его сердца все, что не имело отношения к Одри. Вдыхая полной грудью запахи ночи и напевая, он спускался к старому городу. Альдо настолько отдался чудесным грезам и хорошенькое личико Одри так застилало его взор, что он даже не заметил, как за спиной от стен домов отделилось несколько теней. Молодой человек уже сворачивал на виколо Сан-Маттео, когда его окликнули:

– Гарофани?

Альдо подскочил, словно внезапно пробудился от крепкого сна, и оглянулся. К нему медленно шел человек, чье лицо не удавалось разглядеть в темноте. Гарофани даже не успел сообразить, почему его вдруг охватил такой ужас. Он хотел было идти дальше, но дорогу загородил другой незнакомец, а третий перекрывал путь к отступлению через виколо Тре Ре. Альдо оказался в том же положении, в каком, сам того не подозревая, был прошлой ночью Тино де Донатис, только теперь он играл роль не охотника, а жертвы. Альдо прислонился к стене дома и вытащил нож. Незнакомцы медленно приближались, смыкая полукруг. Альдо вспомнил сад Вилетто ди Негро, где ему удалось так чудесно избежать смерти. Неужели же Мадонна пришла к нему на помощь только для того, чтобы покинуть на произвол судьбы в аналогичных обстоятельствах? Со всем пылом веры, подстегиваемой к тому же сознанием близкой гибели, Альдо взмолился, заклиная Матерь Божью помочь ему еще раз. Молодой человек видел, как в руках убийц сверкали кинжалы. Медленно и осторожно, в полном молчании враги приближались, следя за каждым его движением. Наконец они остановились метрах в трех от него и тот, кто окликнул Альдо, проговорил:

– Ты слишком любопытен, Гарофани… Я напрасно упустил тебя в Генуе… Но сегодня ты заплатишь за жизнь Тино своей!

Теперь, когда все встало на свои места, когда Альдо до конца проникся мыслью, что умрет, он вновь обрел свою обычную энергию. Молодой человек понимал, что кричать бесполезно. Убийцы успеют покончить с ним гораздо раньше, чем соседи протрут глаза. Поэтому Гарофани приготовился выдержать натиск, надеясь хотя бы успеть прихватить с собой на тот свет одного из сообщников Тино. У него мелькнула мысль об Одри, потом о матери. Отбросив их, он собрался и, сжав челюсти, приготовился к броску. Словно догадываясь, что Альдо хочет с ним разделаться, тот, кто затеял эту пляску смерти, замедлил шаг, пропуская приятелей вперед. Но в тот самый миг, когда они уже готовы были броситься на Гарофани, послышался властный окрик:

– Полиция! Ни с места, или я стреляю!

Трое мужчин в изумлении обернулись, и Альдо, мгновенно воспользовавшись случаем, стремительно атаковал убийцу Рокко. Тот, однако, успел инстинктивно отпрянуть, и лезвие лишь скользнуло по его руке. Бандит тихо выругался. Но его приятели уже удирали, и оставалось только броситься следом. Альдо развернулся, чтобы мчаться вдогонку, но полицейский, это был Риго де Сантис, успел схватить его за плечо и сухо приказал:

– Стой, Альдо! Стой, если не хочешь умереть? Или надеешься один справиться с тремя бандитами, привыкшими работать ножом?

– Как вы здесь оказались?

Инспектор убрал револьвер в карман.

– Я слежу за тобой сегодня с самого утра, Альдо. Кстати, твоя англичанка и впрямь красоточка…

– Вы следили за мной? Почему?

– Да уж такой я любопытный человек – ужасно хочется знать, что вы ищете, и ты, и все твои родичи. Кроме того, мне крайне любопытно было бы разобраться в причинах смерти Рокко, а заодно выяснить, почему эти трое подонков так жаждали отправить тебя к дядюшке. Может, у тебя случайно есть какие-нибудь соображения на этот счет?

– Нет…

– Жаль… очень жаль. Тем более что вряд ли мне удастся каждый раз оказываться рядом вовремя… чтобы спасать тебя…

– Спасибо.

– Ты благодаришь меня и при этом врешь? Не спорь, не спорь, мальчик, это бесполезно… Ну, пошли домой.

– Домой? Да они все наверняка уже спят!

– Пустяки, разбудим.

Но никто не спал, ожидая возвращения Альдо. Женщины ничего не знали о кровавой драме на виа Андреа Тоскана, но нутром почувствовали, что произошло что-то серьезное. Мужчины были сильно озабочены чем-то, и волнение их было довольно заметно. Непривычное же молчание только усиливало тревогу. Женщины понимали, что им соврали, заявив, будто ночью ничего не случилось, хотя и не могли догадаться, в чем именно кроется ложь. Нахмуренный лоб Марио, беспокойство Джованни, нараставшее по мере того, как время шло, а Альдо не показывался, пугали их больше любых слов. И самое удивительное – Дино, против обыкновения, не поднялся к себе в каморку. Около часу ночи он встал:

– Дальше ждать бесполезно. Должно быть, Альдо повел свою англичанку в театр. Он придет в ярость, если увидит, что его поджидают, как малыша.

Но все почувствовали, что рыбак далеко не так спокоен, как хочет это показать. Лауретта принялась бормотать молитву святой Репарате, которую особенно почитала, а Серафина пребывала в таком потрясении, что могла только беззвучно плакать. Дино уже собирался уйти к себе, как вдруг на лестнице послышались шаги, и все застыли, словно изваяния. Почти тут же дверь распахнулась и вошел Альдо, а за ним – Риго. Сперва на инспектора никто не обратил внимания – слишком уж были обрадованы, вновь увидев молодого человека целым и невредимым. Все кинулись обнимать и целовать Альдо, ибо не привыкли выражать радость иным способом. Бросилась к нему и Джельсомина, от волнения позабывшая все свои обиды. Даже невозмутимый Дино нежно сжал плечо племянника, не заметив, что тот машинально отстранился. И только покончив со всеми этими изъявлениями нежности, Гарофани сообразили, что появление полицейского в такой час по меньшей мере странно. Марио, у которого еще не изгладилась из памяти недавняя сцена, заметил:

– Что-то ты зачастил к нам в последнее время а, Риго?

Мать семейства зарделась и бросила на сестру смущенный взгляд. Та улыбнулась. Не ожидая приглашения, Риго уселся.

– А тебе это не по вкусу, Марио?

– Просто я бы хотел точно знать, что в твоих намерениях нет ничего дурного.

Полицейский тихо рассмеялся.

– Тебе не кажется, что такой вопрос к инспектору полиции выглядит довольно смешно?

– Полицейские такие же мужчины, как и все прочие! – нервно бросил Гарофани. – И доказательство тому я видел еще совсем недавно. Ты не забыл?

– Я никогда ничего не забываю, Марио.

И с этими словами Риго слегка повернулся к Серафине. Та опустила голову. Заметив это, Гарофани сразу пришел в бешенство:

– Я тебя вышвырну за дверь, Риго! Понимаешь? Плевать, что ты фараон…

– Полегче, папа, – вмешался Альдо, – кузен Риго только что спас мне жизнь.

В наступившем гробовом молчании молодой человек кратко описал сцену, происшедшую в нескольких шагах от дома. «Не вмешайся вовремя де Сантис, – заключил он, – лежать бы мне сейчас мертвым». За рассказом последовала целая буря криков, проклятий, благодарственных молитв всем святым вперемежку с поцелуями и объятиями. Добряк Марио забыл о ревнивых подозрениях и протянул инспектору руку:

– Спасибо, кузен… Теперь можешь просить у меня что угодно! – Но, видимо вспомнив о ссоре, почел за благо уточнить: – Вернее, почти все…

И, чтобы как-то смягчить это ограничение, толстяк повернулся к жене и великодушно предложил:

– Поцелуй его, мамочка!

Серафина, смущенная и зардевшаяся, как маков цвет, подставила полные щеки целомудренным поцелуям бывшего поклонника. У Джельсомины слезы выступили на глазах. Узнав, в чем дело, Дино умиленно улыбался, ибо в преданности Риго де Сантиса старой любви узнавал свою собственную верность. Зато ни Джованни, ни Лауретта, ни Альдо не поняли, откуда вдруг в комнате возникло какое-то напряжение. Чтобы быстрее покончить с неловкой ситуацией, Марио неестественно бодрым тоном проговорил:

– А теперь, когда все мы достаточно наволновались, пора бы и спать. Надеюсь скоро тебя увидеть снова, Риго… и можешь быть уверен – ты не столкнешься в этом доме с неблагодарностью.

Но Риго, не обращая внимания на протянутую ему руку, спокойно заметил:

– Нет, Марио, вам не удастся так рано лечь спать.

Все вытаращили глаза.

– Кажется, все вы начисто позабыли, что я не только ваш кузен, но и инспектор полиции.

– Ну и что? – явно нервничая, спросил Гарофани.

– А то, что мне непременно точно нужно знать, почему пытались убить того или иного человека.

Мужчины почувствовали, как по их спинам пробежал холодок, а Серафина тихо простонала:

– Риго…

– Знаю-знаю, Фина, – ласково обратился к ней полицейский, – но ты ведь не можешь не понимать, что я меньше, чем кто-либо иной, хотел бы тебя огорчить…

– Что все это значит? – завопил Марио, которому слишком нежный тон инспектора действовал на нервы. – Что за огорчения ты можешь ей причинить? Разве ей есть, в чем себя упрекнуть?

– Ей? О нет, ей-то, бедняжке, не в чем…

– Ты хочешь сказать, что мы…

– Не валяй дурака, Марио, тебе не удастся меня провести. Пусть все сядут.

Риго говорил очень спокойно и тихо, но Гарофани повиновались беспрекословно. Инспектор обвел семейство проницательным взглядом.

– Как я уже говорил, работа постоянно заставляет меня совать нос в чужие дела… Я хочу знать, зачем Альдо и Рокко поехали в Геную. Почему там прикончили одного, а сегодня вечером надумали зарезать и второго…

Марио попытался разыграть полное неведение.

– Альдо и Рокко хотели устроиться на работу…

– Не ври, Марио, не поможет. Альдо и Рокко из тех, кто бегает от работы, а не за ней. Я же знаю вас всех как облупленных! От Дино я бы еще, может, и ожидал такого упорства в поисках работы, но от других… И скажите мне, кстати, почему ваши малыши бегали вчера по всему старому городу, расспрашивая о человеке со шрамом на правой щеке?

– В первый раз слышу!

– Да ну?

– Честное слово. Должно быть, дети придумали какую-то новую игру и искали воображаемого врага… или что-то в этом роде… Наверняка такого типа в природе не существует!

– В том-то и дело, что существует, Марио, вернее, существовал, пока его не нашли этой ночью с ножом в груди на виа андреа Тоскано. Парня звали Тино де Донатис. Ты не слыхал о таком?

– Нет.

– Не умеешь ты врать, Марио. Посмотри на свою жену, на ее сестру, на Лауретту… Хочешь, я допрошу их?

– Они ничего не знают!

– Но ты-то ведь знаешь, Марио…

– Да говорю тебе, я даже не понимаю, о чем ты.

– Хорошо. Я сделал все, что мог… Вы видите во мне врага, и это жестокая ошибка.

– Вот как? – фыркнул Гарофани.

– Именно! Не будь я вашим кузеном, мне ничего не стоило бы выяснить всю подноготную. Ваши малыши не сумели бы долго врать! И как только они признались бы, что это вы приказали им разыскивать Тино де Донатиса, я упек бы вас всех четверых за решетку по подозрению в убийстве! Кто, скажи, упрекнул бы меня за это, а, Марио?

– Клянусь тебе, Риго, мы не убивали его! – в ужасе забормотал перепуганный Гарофани, чувствуя, как горло сжимает судорога.

– Я такой же неаполитанец, как и ты, Марио, а потому знаю цену всем вашим клятвам. Заметь, я мог бы попросить женщин поклясться на Евангелии в подтверждение того, что вчера вы не уходили из дому… По-моему, бедняжки попали бы в трудное положение…

Джованни попытался хорохориться.

– Ну, и что вам мешает это сделать?

Риго смерил парня тяжелым взглядом.

– Тебя никто не спрашивал, малыш…

Инспектор снова повернулся к остальным.

– Почему я этого не делаю? И сам не знаю… – Он кивнул в сторону матушки Серафины. – Может, потому что боюсь сделать больно ей… А может, еще потому, что я вам родня и не могу поверить, что вы способны на бесчестный поступок… Может, наконец, потому что я неаполитанец, а ни один неаполитанец, даже если он полицейский, не любит полицию… Ах, да! Раз уж об этом зашла речь… У Тино де Донатиса был неразлучный друг, некий Андреа Монтани… Очень опасный тип. Кажется, я заметил его среди тех, кто напал на тебя сегодня Альдо… Будь осторожен! Прав он или нет, но Монтани, очевидно, считает, что ты замешан в убийстве его приятеля. Будь начеку, Альдо, но постарайся, чтоб мне не пришлось споткнуться о его труп в каком-нибудь укромном уголке! Иначе, дорогой, я ничем не смогу тебе помочь… Желаю вам спокойной ночи! Надеюсь, что мне не придется на днях приносить вам свои соболезнования…

Никто не нашел что возразить. На пороге полицейский обернулся.

– Между прочим, на ручке кинжала, которым был убит Тино Донатис, выгравированы инициалы – Д.Г.

Несмотря на крайнее усилие воли, Джельсомина не сумела сдержать рыдание. Джованни тут же попытался отвлечь инспектора:

– И что, по-вашему, означают эти две буквы?

Риго пожал плечами.

– Кто знает? Донато Габриелли… Данте Гисмонди… Даниеле Гульельми… Доменико Гастани… – Он открыл дверь и, уже выходя на лестницу, бросил: – А может, и Дино Гарофани…

И за инспектором бесшумно закрылась дверь. Когда звук его шагов затих на лестнице, все повернулись к Дино.

– Это не я убил Тино де Донатиса, – сказал рыбак, обращаясь к одной Джельсомине.

И только она одна поверила.


Прежде чем ехать за мисс Фаррингтон, которую он обещал отвезти на Капри, Альдо долго беседовал с Джованни. Посещение Риго окончательно открыло обоим глаза. Теперь они уже не сомневались, что Дино решился на убийство Рокко из-за Джельсомины, а потом во избежание болтовни пришлось прикончить и Донатиса. Но молодые люди не знали, как им себя вести. Во-первых, они вовсе не хотели делать всеобщим достоянием постыдное наличие преступника в семье, во-вторых, опасались причинить боль матери и Джельсомине, и, наконец, хоть сами себе в том ни за что бы не признались, оба боялись Дино. Молодые люди пришли к общему заключению, что дядя отказался от брильянтов в пользу сообщников, а потому не менее их заинтересован в том, чтобы вернуть камни и избегнуть таким образом всяческих неприятностей со стороны Синьори. А потому лучше всего тайно переговорить с дядей и заставить его покинуть виколо Сан-Маттео, распрощавшись с Джельсоминой, если не хочет, чтобы его выдали полиции. Может быть, в обмен на обещание хранить тайну Джованни и Альдо удастся разыскать брильянты? Однако муж Лауретты не особенно на это рассчитывал.

– Как-то не верится, что Дино пытался раздавить твоего отца, а потом убить тебя, Альдо. Это просто невозможно!

– А по-моему, он тут ни при чем. Скорее всего от нас пытались избавиться его сообщники, и не исключено, что в конечном счете Монтани попытается убить самого Дино. Тогда брильянты останутся у него! Ведь Донатиса больше нет…

– Мы не позволим резать себя, как кроликов, и еще грабить!

– Разумеется. Но ты не думаешь, что для дядюшки так было бы лучше всего?

Эти двое беззаботных молодых людей до сих пор воспринимали жизнь как веселое приключение и даже не подозревали, что однажды с ними может случиться что-то серьезное (если, конечно, не считать естественной кончины любимых и близких). И вдруг на них свалилась эта история, превосходящая всякое понимание. Ни Альдо, ни Джованни не были вооружены на такой случай. Одна мысль, что кто-то из своих мог оказаться предателем, погружала их в такое отчаяние, что почти не оставляла места гневу. Уж если дядя Дино убил Рокко, то на этом свете все возможно! Молодые люди чувствовали, что теперь, несмотря на все их усилия, семья неизбежно развалится, а перспектива потерять этот привычный мир воспринималась как утрата жизненной основы, вызывая что-то вроде головокружения… Джованни подвел общий итог:

– Как ни крути – все равно гнусно!

– Да, и придется еще основательно поразмыслить, как избежать большего… Я поеду на Капри, а ты тем временем попробуй разыскать этого Андреа Монтани… лучше схватить его за шиворот, прежде чем он сам свалится нам на голову. Но уж на этот раз мы примемся за дело вдвоем, а когда поймаем парня, он точно заговорит! Поглядим, что на это скажет дядя Дино, и пусть они вместе разбираются с Синьори.

– Ты сдашь Дино Синьори?

– А ты можешь предложить другой выход?

– Они его прикончат!

– Пусть уж лучше Синьори… Я не могу забыть Рокко…


Если мисс Фаррингтон, полностью отдавшись чудесной прогулке, уже не думала ни о Лондоне, ни о родителях, ни об Алане, ни, еще того меньше, о своих разумных решениях избегать всякой фамильярности с гидом, то для Альдо забыть о домашних заботах было гораздо сложнее. Они сели на корабль на набережной Беверелло, долго восхищались видами Сорренто и, решив пренебречь Лазурным Гротом, где вечно толчется толпа туристов, спустились к заливу Марина Гранде, держась за руки, словно влюбленные. Гуляя по острову пешком, они запаслись провизией и двинулись по дороге к Анакапри, равнодушные к другим туристам и их занятиям. Оба (хотя ни Одри, ни Альдо в этом не признавались) мечтали, чтобыэтот волшебный день никогда не кончался. Около часу пополудни они устроились в тени скалы и так, сидя на некотором возвышении над Неаполитанским заливом, радовались всему и ничему – короче, наслаждались жизнью самой по себе. Одри немного устала, и ей захотелось прилечь. Альдо помог девушке поудобнее устроиться, и, когда нагнулся спросить, все ли хорошо, мисс Фаррингтон неожиданно для себя самой обхватила его голову руками и поцеловала в губы. Не иначе привычное к любовным ласкам неаполитанское солнце решило подшутить над неосторожной маленькой англичанкой. О том, что произошло потом, могут рассказать лишь море, небо, но, как бы то ни бы ло час спустя Одри Фаррингтон, густо покраснев, пришлось сознаться себе самой, что отныне она утратила право с достаточным основанием называться «мисс». Она знала, что как только окажется в «Макферсоне» одна, ее замучают угрызения совести. Но сейчас Одри было не до самоковыряния – ни за что на свете она не хотела бы изгнать из памяти то ощущение нежности и тепла во всем теле, которое возникло, когда Альдо держал ее в объятиях. Проплывший вдали корабль вернул молодых людей к реальности. Одри выпрямилась.

– Надо возвращаться на Марина Гранде, Альдо.

Молодой человек смотрел на нее с обожанием.

– Одри, дорогая, теперь ты меня не бросишь?

– Нет.

Она говорила искренне. Мисс Фаррингтон не представляла себе, как уладить дело, но ей казалось невозможным расстаться с любимым и любящим человеком, без которого она теперь вообще не представляет жизни. На фоне лазури залива стоявший перед ней Альдо напоминал морское божество. Он наклонился, чтобы помочь девушке встать, и это движение, вероятно, спасло ему жизнь, потому что в тот же миг пуля высекла из камня искру как раз там, где за долю секунды до этого находилась голова молодого человека. Оба инстинктивно упали и покатились, обнявшись, под прикрытие скалы. Если совершенно сбитая с толку Одри подумала, уж не угодили ли они на какие-то дурацкие киносъемки, то неаполитанец сразу сообразил, что стрелял Андреа Монтани. Не давая девушке приподняться, Альдо рискнул выглянуть, но пуля с изумительной точностью тут же разбила камень всего в нескольких сантиметрах от его головы и осколок слегка поцарапал лоб. Трудно будет выпутаться! Больше всего молодого человека угнетала мысль, что, убив его, бандиты наверняка не пощадят и Одри. Не оставлять же свидетеля!

Как истинная подданная Ее Величества, мисс Фаррингтон потребовала исчерпывающих объяснений. Юноша вкратце обрисовал положение, и девушка поняла, что генуэзские убийцы, которым не удалось прикончить Альдо в Вилетта ди Негро, настигли его здесь.

– У нас есть хоть один шанс, Альдо?

Гарофани нежно посмотрел на молодую англичанку и не решился солгать.

– Не думаю, Одри.

Глупо, конечно, умирать на Капри, но ощущение близкой гибели заставило мисс Фаррингтон просить у Бога прощения за грех, совершенный несколько минут назад. Она убеждала себя, что, должно быть, именно предчувствие близкой кончины так ослабило ее волю. У Одри явно оставалось не слишком много времени для совместной жизни с Альдо. Однако даже к последним мгновениям она отнеслась как настоящая дочь Альбиона:

– Это те же люди, что были в Генуе?

– Наверняка…

Молодой человек не понял, почему девушка смеется. Да и вряд ли он мог войти в ее положение в такой момент. «Это ж надо было, – не без юмора размышляла мисс Фаррингтон, – столько трудиться в Соммервиль колледже, чтобы закончить жизнь на Капри от руки незнакомых убийц!» Но все-таки Одри недаром так долго жила среди героев Кватроченто – это закалило ее дух. Лишь вспомнив о матери и представив себе ее горе, девушка немного омрачилась. «Что ж, – подумала она, – даже британское воспитание позволяет в минуту опасности или последнего расчета немного расслабиться». И мисс Фаррингтон поведала Альдо об отчаянной своей борьбе с любовью к нему. Услышав такое, молодой человек мгновенно забыл и об Андреа Монтани, и о его сообщниках – главное все-таки Одри. Обнявшись, они пытались уместить в несколько минут все будущее, и мисс Фаррингтон, прикрыв глаза, слушала взволнованный голос возлюбленного, нашептывавшего ей нежные слова на языке Петрарки. Они забыли о времени, забыли, что надо возвращаться в Неаполь, забыли, что их вообще-то собирались только что убить. Но убийца позаботился о том, чтобы вернуть молодых людей на землю – стоило Одри привстать, поправляя измявшееся платье, как пуля тут же унесла ее шляпу. Видно, ребята попались упорные и, едва стемнеет, явятся довершать начатое. Все это происходило слишком далеко от обычной дороги из Капри в Анакапри, а выстрелы никого не удивят в стране, где каждый привык делать, что ему вздумается. Вот когда Одри с сожалением вспомнила британских полисменов! Однако святой Януарий, питающий к жителям Неаполя нежную симпатию, очевидно, как раз в это время поглядел на свой любимый остров Капри и счел, что это было бы действительно слишком, если б дочь туманного Альбиона, так стремившаяся под ласковое итальянское солнышко, обрела здесь лишь безвременную кончину (не следует забывать, что этот святой особо покровительствует влюбленным). А потому он внушил преподобному Эусебио Манджьяпани счастливую мысль привести в эти места группу бойскаутов. Заслышав шаги, молодые люди подумали, что пришел их смертный час, и, желая умереть вместе, бросились в объятия друг друга.

Короткий и явно принужденный кашель заставил мисс Фаррингтон повернуть голову. Поразительное зрелище: не веря собственным глазам, Одри увидела молодого священника, вперившего в нее суровый взор, и десяток-другой любопытных мальчишек. Покраснев до корней волос, девушка пыталась припомнить, испытывала ли она хоть раз в жизни подобный стыд. Пожалуй, мисс Фаррингтон смутилась бы меньше, даже если бы ее застали прогуливающейся по Трафальгарской площади в одних трусиках. Так что девушка почти жалела о пистолете убийцы. Зато Альдо, просияв от счастья, бросился к священнику:

– Ах, падре, как вовремя вы пришли!

– Не сказал бы, что у меня возникло подобное ощущение, сын мой, – невозмутимо ответствовал падре и, повернувшись к мисс Фаррингтон, добавил: -…бысстыдство, дочь моя, тягчайший грех, ибо, по заповеди Божьей, целомудрие хранит нас от искушения.

Величественным жестом он указал на свою юную паству:

– Окажись я здесь один, это не имело бы значения… но поглядите на малых сих! Вспомните, Господь говорит: «Проклятие тем, кто сеет соблазн!»

– Но, святой отец, меня хотели убить! – жалобно возразила девушка.

Дон Эусебио подскочил.

– Что вы говорите, дочь моя? Этот молодой человек угрожал вам смертью? Однако, насколько я понял, он покушается вовсе не на вашу жизнь!

Это напоминание о сцене, которую застали священник и его ученики, так смутило Одри, что она не сумела объяснить ситуацию. Зато Альдо с жаром поведал своему спасителю о только что пережитых опасностях. Как всякий неаполитанец, преподобный Эусебио верил в чудо, а потому без труда проникся мыслью, что Провидение избрало его своим орудием. Для начала священник приказал всем встать на колени и прочесть благодарственную молитву святому Януарию (и тот, довольный благополучной развязкой, вернулся к своим занятиям). Потом отец Эусебио поместил Одри и Альдо в центр группы.

– Посмотрим, осмелятся ли теперь стрелять в вас эти отверженные Господом чудовища! – заявил он.

И по приказу священника бойскауты, чеканя шаг, направились в Капри, распевая псалмы на мотив военного марша.


Мисс Фаррингтон и Альдо успели сесть на последний корабль, отходящий в Неаполь, и прибыли в город довольно поздно. Молодой человек во что бы то ни стало хотел проводить свою спутницу до «Макферсона». По правде говоря, сейчас его нисколько не занимали ни дядюшка Рокко, ни брильянты, ни семейные неурядицы. Все отступило перед любовью к Одри. У самой гостиницы молодые люди нашли укромный уголок и снова обменялись лихорадочными поцелуями и клятвами, связавшими их по самым скромным подсчетам лет на сто пятьдесят, не меньше.

Когда Альдо вернулся в квартиру на виколо Сан-Маттео, матушка Серафина испустила вопль, в котором довольно причудливо сочетались гнев и радость:

– Ты что, поклялся убить родную мать, а, чудовище? Если все это продлится хоть еще немного, пусть меня лучше немедленно похоронят!

Но никто, по-видимому, не хотел взять на себя столь зловещее мероприятие, и разочарованная матрона уселась, пробормотав, что ее, кажется, любят куда меньше, чем в прежние времена. Грустное предположение немедленно исторгло из ее глаз потоки слез, но сын ухватил Серафину за талию, приподнял и, к общему восторгу, закружил по кухне в бешеном вальсе, напевая:

– Мама… мама… как я счастлив…

– Да оставишь ты меня в покое, дурень этакий? Тебе не стыдно?

Но веселый молодой блеск, появившийся в глазах матроны, явно противоречил ее словам. Когда Альдо наконец оставил мать в покое, она задыхалась, словно выброшенный на сушу кит, не могла произнести ни звука. Молодой человек расхохотался, поцеловал отца и сел за стол.

– Осталось что-нибудь на ужин?

Лауретта пододвинула ему тарелку с горячей пиццей. Джованни, не менее других удивленный настроением деверя, решил, что пора вернуться к делу:

– Знаешь, Альдо, где я только не искал этого Андреа Монтани! Можно подумать, парень сквозь землю провалился!

– Ничуть! Просто пока ты искал его в Неаполе, Монтани был на Капри.

– На Капри? И что он там делал?

– Как что? Пытался меня прикончить!

Мать семейства живо поднялась на ноги.

– Слушайте, вы все, – сказала она неожиданно спокойным и твердым голосом. – Хватит с меня! Или вы быстренько прекращаете все эти дурацкие истории с убийствами и покушениями, или я удираю отсюда вместе с малышами! Они ведь не могут обходиться без матери, а если и дальше пойдет в том же духе – я слягу, и потом уж коли поднимусь, то только, чтобы добраться до кладбища. А тебя, Альдо, Бог накажет за издевательство над матерью!

– Но я и не думал издеваться над тобой!

– А как же это еще назвать, наглец ты бессовестный? Рассказываешь нам, какой ты счастливый, пляшешь тут… и все – потому что тебя снова пытались убить?

– Нет, мама… это все потому, что она… призналась мне в любви!

– Святая Мадонна, неужто Ты меня никогда не пожалеешь? Или Ты думаешь, приятно дорастить сына до двадцати пяти лет и увидеть, как он в одночасье превратился в идиота? А ведь я ни разу не пропустила воскресной мессы! Ну скажи, прошу Тебя!

Увы, Мадонна не снизошла до объяснений, и, чтобы узнать о происшедшем на Капри, Серафине волей-неволей пришлось подвергнуть допросу своего отпрыска. Поцелуи и выстрелы так тесно переплелись в рассказе, что сопровождавшие его блаженные вздохи то и дело переходили в крики ужаса. Лауретту больше всего интересовала любовь, а Джельсомину и прочих – покушение. Когда Альдо умолк, перспектива его грядущей женитьбы все же оттеснила страх перед новыми нападениями Андреа Монтани на второй план.

– На твоем месте, Марио, я бы сходил к Гарацци и попросил передать эти сведения Синьори. Уж они найдут способ вытрясти из Монтани свое добро, – предложил Дино, собираясь удалиться на покой. Но не успел он выйти из кухни, как столкнулся на пороге с Риго де Сантисом.

– Ты куда, Дино?

– Спать. А ты имеешь что-нибудь против?

– Пока не знаю, но, может, ты малость подождешь?

Дино, не отвечая, снова уселся подле Джельсомины. При виде полицейского Марио встал.

– Опять ты здесь, Риго? Я вижу, ты без нас уже и дня прожить не можешь?

– Я пришел сюда вовсе не ради удовольствия.

– Можешь поверить, нам от этого тоже радости мало.

Серафина попыталась уладить дело.

– Поосторожнее, Риго, все мы немножко нервные сегодня после того, что произошло!

– А в чем дело?

– Андреа Монтани опять пытался убить Альдо!

– Правда? – Де Сантис повернулся к молодому человеку. – Я тебя слушаю, Альдо.

Старший сын Гарофани повторил полицейскому всю историю, но на сей раз воздержался от описания нежных сцен с Одри. А мама подвела итог:

– По-моему, Риго, сам Господь послал ему священника, потому что Всевышний не желает смерти моего мальчика!

– Бог вообще не любит, когда кто-то умирает до предначертанного им срока, Фина. И Альдо ничем не лучше, чем Рокко или Тино де Донатис.

– Ну, ты сравнил!

– Для меня все равно, кто убит. Судить – не мне. Мой долг – найти убийцу, остальное – дело судей. По крайней мере на земле. В котором часу ты вернулся в Неаполь, Альдо?

– В восемь. А что?

– А когда же ты пришел сюда?

– Примерно полчаса назад…

Риго посмотрел на часы.

– Сейчас половина одиннадцатого… И что же ты делал между восемью и десятью?

– Провожал мисс Фаррингтон в «Макферсон».

– Тебя там видели?

– Нет… мы расстались у гостиницы.

– Жаль… два часа – многовато, чтобы добраться из порта до корсо Виктора Эммануила II…

– Мы болтали… Но к чему все эти расспросы?

– Просто меньше двух часов назад Андреа Монтани закололи кинжалом. Тело нашли под поленницей, недалеко от места, где ты оставляешь свою лодку, Дино…

– Ну и что? – невозмутимо осведомился рыбак.

– А то, что я должен отвести Альдо в комиссариат и задать несколько вполне официальных вопросов. Прости, Фина, но я не могу поступить иначе…

Серафина подошла к инспектору. Сейчас это была уже совершенно другая женщина.

– Ты шутишь, Риго? – смертельно побледнев, сухо спросила она.

– Попробуй понять, Фина. Будь умницей.

– А что, по-твоему, значит «быть умницей»? Позволить тебе увести моего сына?

– Я обязан это сделать.

– Почему?

– Потому что Монтани дважды пытался его убить.

– Не понимаю.

– Альдо был больше всех заинтересован в его смерти.

– Но мой сын не убийца!

– Надеюсь.

– Если ты уведешь его, Риго, то никогда больше не переступишь этого порога!

Инспкктор повернулся к Альдо.

– Ты идешь, малыш?

Они вышли, и никто не посмел двинуться с места. Серафина ушла к себе в комнату и громко рыдала. Лауретта бросилась было утешать мать, но Марио удержал ее.

– Оставь… это должно выйти…

Джованни повернулся к Дино.

– Если вы прикончили Андре Монтани, мы вполне одобряем ваш поступок. Но нельзя же позволить легавым взвалить это на Альдо!

– Неужели ты думаешь, что, будь я виновен, позволил бы Риго увести мальчика? – по-прежнему спокойно спросил рыбак.

Марио положил руку на пречо.

– Я уверен, что нет. Пойду повидаюсь с Гарацци.


Альдо было наплевать, что он в тюрьме. Улегшись на койку, молодой человек погрузился в мечты об Одри, которую теперь считал своей женой. Чтобы стать достойным ее, он начнет работать. Одри не пожалеет о содеянном! Если надо, он даже готов поехать в Англию. Монтани? Какое ему дело до Монтани? Подумав о расстроенном Риго, Гарофани-младший улыбнулся. Мама никогда не простит ему этого ареста, а все в Неаполе знали, что кузен любит ее. Молодой человек чувствовал себя настолько счастливым, что ни к кому не питал зла и решил помирить маму с Риго.


Одри легла в постель, но и не думала спать. Теперь, когда дневное возбуждение прошло, она могла, наконец, трезво размышлять. Слишком прямая для того, чтобы искать какие-то оправдания, девушка не могла не признать, что вела себя глупо, но ни о чем не жалела. Одри полюбила Альдо с первой встречи на площади Корветто, просто ей не хватало мужества себе в этом признаться. Теперь отступать некуда. Альдо станет ее мужем. Разумеется, это ставит множество трудно разрешимых проблем, но мисс Фаррингтон не из тех, кого пугают препятствия. Она победит любые препоны. Однако кое-что все же вызывало внутренний трепет – прежде всего ей представилось лицо достопочтенного Дугласа, когда он узнает, что дочь собирается замуж за нищего неаполитанца, не имеющего ни специальности, ни ремесла. Зато маме, с ее романтизмом, эта невероятная история должна понравиться, с надеждой думала Одри, но и в этом далеко не была уверена. Разумеется, нечего и думать, что мисс Фаррингтон останется в Италии, тем более в Неаполе. Раз уж она решила посвятить себя преподаванию, то начнет со своего будущего мужа, вот и все. Одри считала Альдо умным и тонким, но совершенно безнравственным. Однако понятия о нравственности можно привить… И мисс Фаррингтон решила, что сделает из мужа если не джентльмена, то, во всяком случае, человека, способного сопровождать ее, не вгоняя то и дело в краску. Самым трудным наверняка окажется убедить Альдо в необходимости говорить по-английски. Но тут девушка заранее разделяла его возмущение. Коль уж тебе так повезло, что твой родной язык – итальянский, переходить на английский просто варварство.


Марио вернулся от своего приятеля Гарацци успокоенным. Тот обещал рано утром рассказать все Синьори и попросить их вступиться за Альдо, а также дать Гарофани еще несколько дней на поиски брильянтов. Должны же Синьори принять во внимание смерть обоих убийц Рокко! Марио радовался при мысли, что Синьори наверняка вызволят Альдо из тюрьмы, но не мог не понимать, что это лишь временная отсрочка и от расплаты все равно никуда не деться. Теперь, когда Тино де Донатис и Андреа Монтани мертвы, кто наведет их на след воров? Вся семья ожидала возвращения отца. Марио, как мог, успокоил домашних, и все отправились спать после долгих объятий и поцелуев – доказательства общности треволнений и надежд. Улегшись рядом с женой, Марио тихонько, чтобы не разбудить спавших рядом малышей, шепнул:

– Видишь теперь, каков этот твой Риго?

Мама испустила такой вздох, что могла бы запросто надуть паруса и тронуть с места по меньшей мере трехмачтовый парусник.

– Я его больше знать не знаю!

Успокоившись и на этот счет, Гарофани повернулся на бок и мирно захрапел. День получился не такой уж скверный.


Альдо спал у себя в камере счастливым сном праведника и видел чудесные сны. Они с Одри – на залитом солнцем пляже, а рядом резвятся их дети. Мисс Фаррингтон, напротив, находилась вовсе не в таком лучезарном настроении, как это было совсем недавно. По мере наступления ночи ее покидали все иллюзии и обманы. К трем часам девушка окончательно убедилась в почти полной неосуществимости задуманного ею. Вдали от родных мест не превратится ли ее Альдо в один из тех дивных морских цветов, что на суше теряют всякую привлекательность? Мисс Фаррингтон плохо представляла себе молодого человека под серым лондонским небом. Кроме всего прочего, он наверняка не выдержит тамошнего климата. Нет, упрямиться бесполезно, и Одри решила подойти к проблеме с другой стороны. Может, она найдет место преподавательницы английского языка в итальянской школе? Но тогда придется почти порвать связи с семьей. Подумав о разлуке с матерью, девушка почувствовала, как больно сжалось сердце. Мисс Фаррингтон удалось заснуть лишь с первыми лучами рассвета, в то самое время, когда Дино проснулся, готовясь, как всегда, выйти в море.

В кухне, куда рыбак бесшумно спустился выпить утреннюю чашку кофе, он с удивлением обнаружил Джельсомину.

– Я ждала тебя, Дино.

– Меня?

Молодая женщина приблизилась, и Дино охватила бесконечная нежность… Ему захотелось обнять Джельсомину и увезти далеко-далеко…

– Дино… Я знаю, что ты давно любишь меня… и ты знаешь, что я тебя люблю… Но я… я хочу быть уверена, что ты непричастен ко всем этим ужасам, среди которых мы живем в последнее время.

– Клянусь тебе нашей любовью, Джельсомина миа.

– Я верю тебе, Дино.

И все-таки впервые в жизни Джельсомину не вполне убедили слова рыбака.


Риго пришлось несколько раз встряхнуть Альдо, прежде чем тот проснулся.

– Ну, пошли…

Инспектор привел молодого человека в свой кабинет.

– Садись… Ты, конечно, не хочешь рассказать мне, что вы задумали у себя на Сан-Маттео?

– Не понял?

– Само собой… Я слишком давно знаю Марио. Вечно он влезет в какую-нибудь невероятную историю! А ты, значит, вчера вечером провожал мисс Фаррингтон в «Макферсон», и на эту прогулку у вас ушло два часа?

– Да.

– Неправда, Альдо.

– Клянусь вам, что…

– А я тебе говорю: неправда! Хочешь, я скажу тебе, где ты провел те два часа, когда убивали Андреа Монтани? Ты сидел в кабинете адвоката Габриеле Раццони… Похоже, ты об этом и не подозревал!

– То есть…

– Все очень просто, Альдо. Обычный инспектор полиции не может обвинить в лжесвидетельстве такую шишку, как мэтр Раццони. Я даже не поинтересовался, зачем тебя занесло к этому адвокату. Все равно он тут же сослался бы на такую хитрую штуку, как профессиональная тайна, правда? Отсюда вывод – ты не убивал Монтани… Это взял на себя другой. И я сильно сомневаюсь, имеет ли смысл доискиваться, кто именно. Надо думать, у тебя очень высокие покровители, Альдо, коли мэтр Раццони лично с утра пораньше позвонил комиссару, чтобы сообщить о твоем алиби. И это тем более странно, что никто, кроме твоих домашних, не знал об аресте… Как же, черт возьми, об этом пронюхал адвокат? Ты, конечно, ни о чем не догадываешься?

– Нет.

– Я и не рассчитывал на другой ответ. В камеру я тебя больше не отправлю, малыш, но ты посидишь здесь до полудня, потому что комиссар все же хотел бы побеседовать с тобой… чисто по-дружески, разумеется. А я предупрежу твоих, чтоб не тревожились.

– Спасибо, кузен Риго.

– Не благодари, малыш, потому как, будь моя воля, ты остался бы за решеткой!

– Почему?

– Ради твоей же безопасности, Альдо. Ты на дурной дорожке. Я начинаю догадываться, что учинило ваше милое семейство. И мне это совсем не по вкусу… Да, можешь поверить!

– Вы ошибаетесь.

– Брось, Альдо! А то я не посмотрю, что ты сын Фины, да залеплю по физиономии. Отцу передай, что у меня к нему есть дело. Я не желаю, чтобы Фина стала женой и матерью каторжников!

Риго явно нервничал, и его волнение передалось молодому человеку.

– Об этом Раццони я много наслышан… у него препоганая репутация… Я знаю, на кого он работает и не хочу, чтобы ты связывался с его хозяевами. Понял, Альдо? Я, Риго де Сан-тис, запрещаю тебе работать на Синьори!

Гневная вспышка инспектора застала парня врасплох, и он не успел вовремя отреагировать. А потом было уже поздно.

– Я… я даже не знаю, о ком вы говорите…

– Замолчи, дурак! Послушай, я вас всех очень люблю… но если бы, для того чтобы покончить с Синьори, пришлось сровнять с землей дом на Сан-Маттео, я сделал бы это, не колеблясь.

Альдо опустил голову.

– Ясно, – чуть слышно прошептал он.

– Ладно… помни, что я тебе сказал, и дела пойдут гораздо лучше… Я больше не желаю знать, зачем ты ездил в Геную и по чьему приказу. Отныне мне неинтересно, действительно ли твоего дядю Рокко убили Тино де Донатис и Андреа Монтани и почему. Но если когда-нибудь у тебя начнутся неприятности с Синьори, позови меня. Хоть я и неаполитанец, а когда надо, умею держать язык за зубами не хуже иных.

VII

Двойной страх – перед Риго и Синьори – сделал атмосферу на виколо Сан-Маттео почти невыносимой. Там уже не смеялись, не плакали и не испытывали никакого желания устроить одну из тех милых маленьких ссор, примирение после которых придает существованию особую сладость. Все, кроме Серафины, старались не разговаривать с Дино, считая его виновником всех их бед, но не решаясь обвинить открыто. Даже Джельсомина поглядывала на своего молчаливого обожателя не без тревоги. Марио впервые в жизни казался озабоченным, а Джованни и Лауретта, до сих пор жившие в полном ладу, теперь дулись друг на друга по поводу и без повода. Матери семейства удавалось сохранять хорошее настроение лишь благодаря тому, что она отказывалась воспринимать всерьез все происходящее вокруг. Альдо же вообще отрешился от обыденной жизни. Для него не существовало ничего, кроме любви к Одри. Впрочем, он являлся домой только ночевать, а все остальное время проводил в обществе маленькой англичанки.

Неаполитанское солнце продолжало злодействовать, каждое утро испепеляя все те разумные доводы против Альдо, которые приводила себе по ночам мисс Фаррингтон. Не задумываясь о будущем, молодые люди гуляли по городу и его окрестностям. Одри с восторгом открывала для себя маленькие деревенские кафе, где подают легчайшее вкусное вино, от которого так приятно кружится голова. Неаполитанец считал вполне естественным жить за счет возлюбленной, но мисс Фаррингтон наслаждалась настоящим, предпочитая не задавать себе слишком стеснительных вопросов.

Алану Рестону, продолжавшему киснуть в Генуе, пришла в голову мысль позвонить той, кого он все еще называл своей невестой. Одри как раз собиралась съездить с Альдо в Помпею, и разговор получился коротким. Мисс Фаррингтон сразу оборвала жениха, сообщив, что не только не собирается в скором времени ехать в Лондон, но возвращает ему слово, ибо теперь мысль о возможности их совместной жизни кажется ей чудовищной, и она, Одри, благодарит небо, что не совершила подобной глупости. Желая немного позолотить пилюлю, мисс Фаррингтон с немного циничной бесцеремонностью женщины, впервые познавшей любовь, посоветовала Алану поскорее отыскать в Лондоне супругу, которая бы понравилась его матушке. Заявив потом, что сохранит о нем самые добрые воспоминания, и не слушая возражений, повесила трубку.

Увидев лицо сына, Эйлин Рестон сразу поняла, что случилось что-то очень серьезное.

– В чем дело, Алан?

– Я только что звонил Одри…

– Очевидно, у вас масса лишних денег! И чем же эта «особа» повергла вас в такое состояние?

– Она разорвала нашу помолвку.

Эйлин почувствовала, что сын глубоко несчастен, и постаралась скрыть радость.

– Если вы страдаете, Алан, мне тоже больно за вас, – лишь заметила она, – но, честно говоря, меня лично эта новость нисколько не печалит, даже наоборот. Она жестоко оскорбила нас и недостойна быть вашей женой, и хорошо, что дело не зашло дальше. Я еще выскажу миссис Фаррингтон все, что думаю о поведении ее дочери. Если вы полагаете, что ваша жизнь подле меня недостаточно заполнена и вам непременно нужно жениться, что ж, я подыщу вам приличную девушку, и вы наконец вкусите счастья, на которое имеете законное право. Поверьте, ваша мать вложит в это всю свою душу.

Миссис Рестон показалось, что подобная перспектива отнюдь не вдохновляет ее сына, и некоторое время она испытывала жгучую досаду. Впрочем, дурное настроение рассеялось, как только Алан предложил поскорее вернуться в Лондон.


В то утро, накануне такого великого праздника, как конфирмация Памелы, в доме Гарофани все шло кувырком.

Неприятности начались за завтраком. Лауретта явилась к семейному столу вся в слезах – Джованни не только изругал ее последними словами, но и позволил себе ударить по щеке. Услышав об этом, мама живо обрела прежнюю энергию и потребовала от зятя немедленных объяснений, если, разумеется, он не хочет беды. Джованни сконфуженно поведал, что рассердился на жену, поскольку та потеряла ключ от шкатулки с важными бумагами, которую он привез из дому. Лауретта настаивала, что она тут ни при чем. Недели две назад Джованни запретил ей трогать свою шкатулку с сувенирами. Рассказ был выслушан в полной апатии, и это ужаснуло Серафину больше всего, ибо показывало, как плохо идут дела. В последней отчаянной попытке раздуть едва тлеющий огонь семейного очага мать подошла к ничего не подозревавшему Джованни и наотмашь влепила ему пощечину.

– Ни один Гарофани еще не бил жену, а Лауретта – из нашего рода! Так что не вздумай продолжать в том же духе!

Однако, вопреки ожиданиям, зять не возмутился, а, напротив, расцеловал жену и попросил прощения. Увы, это не вызвало обычного потока объятий и поцелуев – ритм жизни обитателей виколо Сан-Маттео безнадежно разладился.

Оставшись вдвоем с Джельсоминой, Серафина не могла скрыть огорчения:

– Разве это жизнь, а? Ни тебе мира, ни тебе ссор… По-моему, это не жизнь, Джельсомина. До сих пор мы готовы были терпеть, потому что любили друг друга, но раз любовь ушла – всему конец… Джованни колотит Лауретту. Марио так мрачен, что у меня сердце разрывается. Дино, по обыкновению, упрямствует, а ты, ты вообще похожа на осеннюю муху. Ну, скажи, какого яда ты наглоталась? Со мной вообще никто почти не разговаривает… Клянусь кровью святого Януария, не понимаю, какого черта я торчу в этом доме, если от меня все держат в секрете?

– Это будет продолжаться до тех пор, пока не найдут убийцу Рокко…

От огорчения Серафину понесло:

– Твой муж был не таким уж сокровищем, но пока жил, хоть никого не беспокоил. Неужто теперь все должно полететь к чертям только потому, что он помер?

Джельсомина почти не рассердилась – хорошо зная сестру, она сразу разгадала маневр.

– Вот ты все болтаешь, болтаешь, Серафина, и сама не знаешь, что несешь… Попробуй уразуметь, что в этом доме больше невозможно жить по-старому!

– А почему? Из-за смерти Рокко?

– Господи Боже ты мой! Да просто все боятся, что его убийца – один из нас! Неужели тебе до сих пор это не ясно?

Почтенная матрона только рот раскрыла от удивления. Придя наконец в себя, она встряхнула сестру за плечи:

– Да ты просто очумела, Джельсомина?

– Пока нет, но еще немного и наверняка свихнусь!

– Объясни хоть толком, что же тут творится.

– А то, что твой муж, сын и зять уверены, что это Дино прикончил Рокко!

– Не может быть…

– Да, а самое страшное, Серафина… что порой и я сама сомневаюсь в его невиновности…

Это заявление добило матрону, и она рухнула на стул, схватившись руками за колени, словно старуха. Серафина не умела ни анализировать, ни доказывать что бы то ни было и только интуитивно сопротивлялась:

– Нет-нет… этого не может быть… быть не может…

И вдруг она кое-что вспомнила.

– Погоди, Альдо ведь уже говорил тебе несколько дней назад что-то вроде того… И ты тогда не верила! Так почему же сейчас?…

– Возможно, Альдо первым учуял правду. Я-то ни о чем не догадывалась… а потом еще эти двое убитых… причем один – ножом Дино, а второй – возле его лодки… Вот тебе и вопросики. Кто расправился с убийцами Рокко? И зачем, если не для того, чтобы заткнуть им рот?

– Повторяю тебе: это невозможно, Джельсомина. Дино живет с нами больше двадцати пяти лет, и он всегда был хорошим человеком. Дино любит тебя, и что с того? Разве это преступление?

– Нет. Но преступление – убивать того, кто стоял между нами.

– Будь Дино на это способен, не стал бы ждать так долго!

– Если бы не эта поездка в Геную, может, ему и в голову бы не пришло ничего такого!

– Ладно… Допустим, из любви к тебе Дино решил отделаться от Рокко… Но Альдо? По-твоему выходит, что Дино, который всегда был для меня все равно что родной брат, мог погубить моего мальчика? Да вы все просто рехнулись!

Обе женщины, пригорюнившись, умолкли. Серафина, которая не умела долго молчать, первой нарушила тишину.

– Какая-то дикая, нелепая история… А тут еще Памеле через четыре дня конфирмоваться.

Джельсомина постаралась утешить сестру:

– Не волнуйся, мы постараемся, чтобы малышка ни о чем не догадалась и получила свой праздник!


День закончился лучше, чем можно было предвидеть, судя по его началу. Джованни пришла в голову счастливая мысль принести к ужину двухлитровую бутыль «кьянти». Молодой человек заявил, что хочет побаловать домашних. Бережливая Серафина предложила оставить вино до конфирмации Памелы, но зять сказал, что принесет еще. И все сразу позабыли о сурово молчащем Дино, о тревоге Джельсомины, об отрешенности Альдо, и даже общий страх перед Синьори отступил на задний план.

Когда Джованни попросили объяснить, откуда у него это чудо, молодой человек беспечно рассмеялся. Оказалось, он набрел на группу американских туристов. Завтра с утра Джованни поплывет с ними на яхте по островам. Один из этих ребят говорит по-итальянски, и он будет переводчиком. Муж Лаутерры проведет с американцами два дня, зато получит восемь тысяч лир, причем тысячу – задаток – ему уже дали, отсюда и вино. Всем налили немного «кьянти», включая самых младших, Бруну и Бенедетто, но те сморщили рожицы и заявили, что предпочли бы пирожное. На один вечер в дом Гарофани вернулась прежняя атмосфера. Даже Альдо включился во всеобщее веселье. Мать так обрадовалась, что согласилась спеть «Санта-Лючию». Потом Марио приятным тенором исполнил «О соле мио». На губах Дино, слушавшего брата, появилась улыбка, и все сердца окончательно оттаяли.

На следующее утро, когда Джованни стал собирать свой легкий багаж, рыдания женщин и суета на кухне были так интенсивны, что у любого непосвященного могло возникнуть впечатление, будто парень отправляется на край света. Лауретта заставила мужа поклясться, что он будет думать о ней, мама советовала беречься от простуды, а Марио обнял так, словно больше никогда не увидит. По старому доброму ритуалу, вся семья целовалась и обнималась добрых пятнадцать минут. Джованни попросил не провожать его до порта, не без основания опасаясь, что клан Гарофани своими стенаниями перед двухдневной разлукой опозорит его перед американцами.

Как всегда, в те нечастые моменты, когда кто-то из домашних отсутствовал, оставшиеся очень тревожились. После смерти Рокко Гарофани вообще боялись путешествий. Однако на сей раз Джованни не очень-то вспоминали, у тех, кто остался в Неаполе, неожиданно возникла другая причина беспокойства: Дино не вернулся с рыбалки. Джельсомина, обладавшая богатым воображением, живо представила себе, как его безжизненное тело швыряют волны Неаполитанского залива. Серафина завела что-то вроде траурной песни в честь Дино. Проклиная злой рок, преследующий семью, она предложила ему самое себя в качестве искупительной жертвы и с сознанием исполненного долга принялась еще энергичнее месить тесто для пиццы. Альдо отправился в порт, где ему сказали, что лодки Дино на обычном месте нет. Рыбаки, правда, категорически отвергли возможность несчастного случая – Дино отлично знает свое дело, а море последнее время спокойно, как причастница за молитвой. Не иначе, считали они, рыбак отправился к какой-нибудь подружке на Капри или в Искью. Но Альдо-то знал, что его дядя никого не любит, кроме Джельсомины! В тот же вечер, когда Серафина разливала суп, ее вдруг осенила странная, но вполне соответствовавшая ее переживаниям мысль. Матрона не могла не поделиться ею с домашними.

– А вдруг твой брат покончил с собой, Марио?

От удивления Гарофани чуть не подавился супом и не смог вздохнуть, пока Альдо и Джельсомина не постучали по его спине. Воспользовавшись тем, что муж временно потерял дар речи, Серафина закончила свою мысль:

– Это же так на него похоже – незаметно уйти и умереть…

Услышав такое, Джельсомина и Лауретта разрыдались, а за ними ударились в рев Памела и Тоска. Только Бруна и Бенедетто не участвовали в общем хоре. Они были заняты серьезным делом – кормили друг друга супом, и им некогда было прислушиваться к разговорам взрослых, впрочем, малыши все равно бы ничего не поняли. Пришедший наконец в себя, Марио так хватил кулаком по столу, что вся посуда подскочила, а дети испуганно вытаращили глазенки.

– Хватит! Ну что на тебя нашло, Серафина! И так никакого аппетита? Тебе что, нравится смотреть, как рыдают эти две идиотки? Мало у нас несчастий, так ты готова накликать новые!

Мать подняла к потолку взгляд, в котором явственно читалась полная отрешенность от земных дел, и голосом обиженной и никем не понятой пророчицы возопила:

– Ладно, ладно! Больше я ничего не скажу! Раз вы не хотите знать правды…

Марио сердито оттолкнул тарелку.

– Ну что за чушь! Клянусь святой Мадонной, с чего бы это вдруг моему брату вздумалось кончать с собой?

Жена взглянула на него с блестяще наигранным удивлением.

– И ты меня еще спрашиваешь об этом?

– Да, именно об этом я тебя и спрашиваю!

– Что ж, сейчас я вам все скажу, банда мучителей!

Серафина медленно приподнялась и, подобно Кассандре, вещающей о скорой гибели Трои, заявила:

– Сейчас вы все оплакиваете Дино, но до этого каждый из вас считал его виновным в самых гнусных преступлениях! Так решите наконец – когда же вы были искренни?

Наступило неловкое молчание. Все стояли, потупив глаза. В глубине души никому не хотелось верить в виновность Дино. Серафина торжествовала: это был один из тех восхитительных моментов, когда все признавали непререкаемость ее авторитета.

– Вот, например, ты, Джельсомина! – продолжила она. – Прекрасно знаешь, что Дино всю жизнь тебя любит, и все-таки являешься ко мне с подозрениями, а не убил ли он, часом, Рокко! И при этом еще клянешься, будто сама любишь Дино! Хороша, нечего сказать! А ты, Альдо: Дино возился с тобой больше, чем родной отец. Быстро же ты все позабыл! Обзывать такого человека убийцей? Это что же, для тебя теперь в порядке вещей? Про тебя, Марио, вообще говорить нечего! На твоем месте я бы просто со стыда сгорела! Так думать о родном брате – да ты просто Каин!

Отчитав всех, преисполненная величайшего достоинства, Серафина опустилась на стул. Она полагала, что каждому воздала по заслугам и восстановила справедливость. К несчастью, самая неосведомленная из всех – Лауретта невольно вернула разговор к исходной точке.

– Так где же дядя Дино? – наивно спросила она.

Матери пришлось признать, что во всей ее гневной филиппике так и не прозвучало ответа на этот капитальный вопрос. Но не успела она высказать какое-нибудь правдоподобное объяснение, как Альдо, не подумав, ляпнул:

– Приятели Дино, рыбаки, сказали, будто он поехал в Искью навестить какую-то красотку.

Все перевели взгляд на побледневшую, как мел, Джельсомину. И снова мать семейства ринулась в бой.

– Да как ты смеешь?… Разве не знаешь, что Дино ни о ком не думает, кроме Джельсомины? И как тебе только не стыдно болтать такой вздор? Или хочешь уморить Джельсомину?

Альдо уже и сам раскаивался в необдуманных словах, но ему не хотелось терпеть столь сокрушительное поражение при младших братьях и сестрах.

– Плевать я хотел на чужие любовные дела!

– Ах, плевать? Что ж, получай, мой мальчик, может, это оживит твои родственные чувства!

С этими словами Серафина стремительно поднялась и угостила сына полновесной затрещиной. Такого не случалось уже лет семь-восемь. Одинаково удивленные, сын и мать взирали друг на друга, не зная, что делать дальше. Но тут Марио бросился на защиту своего первенца.

– Что с тобой, Серафина, зачем бьешь мальчика?

Не особенно гордясь собой, мать все же не сочла нужным отступать.

– Пока я хозяйка в этом доме, никому не позволю здесь лгать! Последнее время живем тут словно дикие звери, и все это из-за тебя!

– Из-за меня?

– Да! Ты во всем виноват! Дурной отец! Дурной муж! Дурной брат! Все несчастья у нас с того дня, когда ты решил разбогатеть!

Вне себя от обиды и отчаяния Марио шагнул к жене.

– Да замолчишь ты когда-нибудь? Замолчишь или нет?

– Нет, не замолчу! Ты виноват во всем! И Рокко убил тоже ты!

Взорвавшись от этих слов, Гарофани влепил жене пощечину. В кухне воцарилась мертвая тишина. Серафина, вытаращив глаза, недоверчиво пробормотала:

– Ты… ты… ты… ме-ме-ня… по-по-бил?

В ужасе от содеянного, вконец растерявшийся Марио и глазом не успел моргнуть, как к нему подскочила Джельсомина и залепила ему оплеуху:

– Это тебе за Рокко и Серафину!

Лауретта тут же кинулась к тетке с криком:

– Какое ты имеешь право!

Но Джузеппе помешал старшей сестре, вцепившись ей в волосы. Оба рухнули на пол. Памела, защищая Лауретту, укусила брата за ногу. Парень взвыл и, желая отомстить, ненароком пихнул Альфредо. Тот икнул от негодования, чем рассмешил младшую сестру, Тоску. Одна несправедливость порождает другую – девочка тут же получила от братца по шее. Бруна, воспользовавшись тем, что за ней никто не следит, так глубоко запихнула ложку в рот Бенедетто, что малыш наверняка задохнулся бы, не попадись он вовремя на глаза матери. Серафина с криком метнулась к дочери, вырвала у нее ложку и принялась успокаивать малыша, покачивая на груди. Это происшествие оборвало всеобщий гвалт, и синьора Гарофани дрожащим голосом спросила:

– Господи Боже, да что с нами со всеми творится?

Марио первым поддался угрызениям совести.

– Ох, прости ты меня, Серафина!

Вид плачущего мужа растрогал матрону, и она почувствовала, что сердце ее тает. Серафина отлично знала, как легко ее супруг может пустить слезу, но здесь был не тот случай. Усадив Бенедетто на колено, она нежно расцеловала Марио. На Альдо сцена произвела впечатление, и он в полном смущении, неожиданно для себя извинился перед теткой:

– Джельсомина, прости меня! Я жуткий дурак! – Ради благого дела Альдо решил даже соврать, добавив: – Рыбаки ничего не говорили, это я сам выдумал…

Успокоенная Джельсомина с радостью открыла племяннику объятия. Лауретта, не желая отставать, расцеловала Джузеппе, а Памела – Тоску. Альфредо, который дремал у себя в уголке так крепко, что ни крики, ни слезы не могли его разбудить, проснулся от поцелуев Бруны. Он ничего не понял, но, ласковый по натуре, немедленно откликнулся на нежность сестренки. В привычной обстановке Гарофани и Джельсомина отправились почивать, справедливо решив, что «утро вечера мудренее».


Смутно догадываясь, что так никогда и не избавится от легкого опьянения, охватившего ее в тот первый вечер в кабачке «Итало Сакетти», Одри сидела на Ривьере и с улыбкой слушала уверения Альдо, будто он немедленно пойдет работать после официального объявления о помолвке.

– Я раздобуду денег на лодку и стану ловить рыбу вместе с Дино.

Девушка, забавляясь, поддержала игру.

– А… где же мы будем жить?

– Может быть, в Искье. Я знаю, Дино хотел устроиться там… и наверняка так и сделает, если Джельсомина согласится поехать с ним.

Одри рассмеялась про себя, представив, как удивились бы преподаватели Соммервиль колледжа, узнав, что их лучшая ученица стала женой неаполитанского рыбака и живет как дитя природы на берегах Искьи. Хорошенько подумав, девушка решила, что, пожалуй, только Эрик Обсон не испытал бы особого потрясения. Воспоминание навеяло на нее грусть. Тем временем Альдо, произнеся имена Дино и Джельсомины, словно проснулся. Как можно надеяться начать новую, счастливую жизнь рядом с убийцей Рокко? И тут же мысль его перелетела к угрозам Синьори – молодому человеку показалось, что небо потеряло всю свою ослепительную голубизну. Свадьба с Одри, которую Альдо уже видел в воображении, теперь удалялась… удалялась… удалялась… Мисс Фаррингтон и ее возлюбленный внезапно ощутили, что грозная реальность в любой момент может вернуть их на землю, грубо развеяв их мечты. Альдо схватил подругу за руку.

– Одри… ты любишь меня?

Мисс Фаррингтон потрясло отчаяние, прозвучавшее в голосе молодого человека.

– Ты же знаешь, что да, Альдо.

– Ничто не может разлучить нас, правда?

Неаполитанец не заметил, что девушка на секунду замялась, прежде чем ответить:

– Ничто…

Она не особенно верила собственным словам, но зачем волновать любимого, рассказывая о будущих трудностях, причем исходящих в большей степени от других людей, чем от них самих? Сославшись на утомление, англичанка сократила прогулку и рано вернулась в «Макферсон». В отеле Одри сообщили, что ее хочет видеть один синьор. Он уже около часа находится здесь, в маленькой гостиной. Одри вообразила, что это Алан приехал из Генуи уговаривать ее сменить гнев на милость, и страшно расстроилась.

– Англичанин?

– О нет, синьорина, неаполитанец. Инспектор Риго де Сантис.

Полицейский? Что ему нужно? Дежурный склонился к регистрационной книге, желая показать, будто его любопытство ничуть не задето, но Одри почувствовала, что служащий глубоко шокирован появлением полиции в такой гостинице, как «Макферсон», и тем, что у вроде бы порядочной особы могут быть какие-то дела со стражами порядка.

– Вы хотели поговорить со мной, синьор инспектор?

– С вашего позволения, синьорина… ибо я пришел не официально, а по личному делу.

– Не понимаю.

– Я двоюродный брат Гарофани.

– Вот как? Что ж, прошу садиться.

Они опустились в удобные кресла. Риго решил, что мисс Фаррингтон и в самом деле очень хороша собой. Кроме того, цепкий глаз инспектора заметил не только изысканность ее туалета, но и то, как свободно и естественно девушка чувствует себя в роскошном отеле. Причем же тут Альдо и на что он, черт возьми, надеется?

– Позвольте угостить вас чем-нибудь, синьор.

– Благодарю, не стоит, синьорина.

– В таком случае я готова выслушать вас.

– Дело вот в чем, синьорина… Я не просто кузен Гарофани, но еще и стариннейший друг Серафины. И вот только что, побывав на улице Сан-Маттео, узнал от нее, что вы с Альдо любите друг друга.

Как инстинная англичанка, Одри не могла не изумиться тому, что ее любовные дела могут каким-то образом касаться неаполитанской полиции, и уже хотела довольно резко выразить свое недоумение собеседнику, но манеры де Сантиса, его дружелюбный взгляд внушали доверие, поэтому девушка честно ответила:

– По крайней мере нам так кажется.

– Мне очень нравится Альдо, синьорина, для меня он, в сущности, все равно что мой родной сын… По-моему, парню невероятно повезло встретить вас… А могу я спросить, что вы намерены делать дальше?

– Но… пожениться…

– Правда?

– Да. Вас это удивляет?

– М-м-м… позвольте заметить, синьорина, между вами и Альдо такая разница…

– Ну и что?

– Кроме того… Альдо беден, очень беден. И, честно говоря, это вполне естественно, потому что он не слишком любит напрягаться, а уж о постоянной работе и говорить нечего.

– Не беспокойтесь, синьор инспектор. Если я выйду замуж за Альдо, ему придется работать, и еще как!

– Тогда вы – его спасительница, синьорина… причем со всех точек зрения… Но сейчас мне приходится из кожи вон лезть, чтобы его защитить.

– От кого?

– Вот это-то я и пытаюсь выяснить, синьорина, и теперь, узнав о ваших чувствах к сыну Фины, очень рассчитываю на помощь. Расскажите мне, что произошло в Генуе.

Риго внимательно выслушал рассказ о драматической встрече Альдо и Одри.

– Он ни разу не говорил вам, зачем ездил в Геную?

– Нет. Но я и не спрашивала.

– И у вас нет никаких подозрений?

– По правде говоря, нет… Однако на Капри, когда в нас вдруг начали стрелять, я поняла, что в Генуе на Альдо покушались не случайно.

– И не потребовали объяснений? Вы не любопытны, синьорина…

– Скорее, наверное, опасаюсь узнать правду?

Обменявшись взглядами, де Сантис и молодая англичанка поняли, что могут положиться друг на друга. Оба ощутили такое облегчение, что невольно улыбнулись. Полицейский встал и протянул Одри руку.

– Дружба?

Девушка, не задумываясь, ответила на рукопожатие.

– О да!

– Тогда не ломайте напрасно голову, – с добродушной ворчливостью уверил ее Риго, – вытащу я из осиного гнезда вашего Альдо! Он ведь, знаете ли, и впрямь неплохой па-рень… ленивый, конечно, как большинство неаполитанцев… но эту болезнь он унаследовал от своего отца, тот – от своего и так далее. По-моему, ни один Гарофани со времен Ромула и Рема не считал нужным работать.

– Поверьте, инспектор, я заставлю Альдо передумать!

– Коли вам это удастся, произойдет событие исторической важности, синьорина! Желаю удачи!

Спускаясь к старому городу, Риго де Сантис честно признался самому себе, что слишком поторопился с обещанием спасти Альдо от грозящей ему беды. Но зачем напрасно волновать такую милую девушку?


Так же незаметно, как и исчез, Дино вернулся на виколо Сан-Маттео. На расспросы родни он ответил, будто нашел новое место для рыбалки и не стал предупреждать из чистого суеверия. Дино пожурили за напрасную тревогу, причиненную семье, рыбак удивился, но все видели, что он весьма тронут общей заботой. Джельсомина, знавшая Дино лучше других, заметила, что его гложет какая-то забота, однако решила подождать, пока не расскажет все сам.

Сияющий Джованни вернулся в обещанное время, и его встретили так, словно он совершил дальнее паломничество. Муж Лауретты объявил, что на деньги, полученные от американцев, намерен преподнести платье для конфирмации Памелы. От радости девочка заплясала вокруг стола, и у матери не хватило духу ее бранить. Вечер прошел чудесно, тем более, что Дино, не желая оставаться в долгу, вызвался купить племяннице молитвенник, Джельсомина взяла на себя покупку образов, а Марио пообещал обеспечить остальное. Однако от домашних не укрылось необычное возбуждение Джованни, и каждый исподтишка наблюдал за молодым человеком. Наконец, проглотив последнюю ложку, муж Лауретты не выдержал.

– Я должен сообщить вам великую новость, – заявил он.

Решился все-таки! И родня умолкла, давно готовая внимать рассказу.

– Американцы такие славные ребята, они отнеслись ко мне с большой симпатией… Как-то я признался парню, который служил переводчиком, что хотел бы попытать счастья в Нью-Йорке, но у меня нет денег. Он рассказал, что ему самому вначале помогли, а потом уж он начал действовать самостоятельно и сейчас зарабатывает кучу долларов… Да… а теперь слушайте главное: в память того человека, который его когда-то поддержал, этот американец согласен оплатить мне билет до Нью-Йорка и помочь перебиться, пока я не найду работу. Ну что скажете? Вот это повезло, а?! Я уверен, что богатство, которое мы проворонили в Генуе, ждет меня за океаном!

Представив роскошную будущность Джованни, все завопили от восторга. Альдо, равно как Джузеппе и Памела, в мечтах уже готовился паковать чемоданы и ехать к шурину, ставшему в Америке королем чего-нибудь этакого. Не радовалась лишь Лауретта. Заметив это, муж нежно притянул к себе молодую женщину.

– Ну разве это не чудо, Лауретта?

– Конечно… но ты же оставляешь меня здесь…

– Ненадолго – пока не заработаю тебе на билет до Нью-Йорка.

– Думаешь, на это уйдет мало времени?

– Самое большое пять-шесть месяцев… И потом, в Америке столько итальянцев, что уж наверняка найдется один, готовый одолжить несколько долларов тебе на дорогу. Полгода разлуки, дорогая моя, а затем, клянусь, нас ждет счастливая жизнь! Может, ты даже не сразу узнаешь меня, когда прилетишь в Нью-Йорк. Только представь, навстречу тебе выйдет из шикарной машины настоящий джентльмен?

Все рассмеялись, уже почти поверив в сказку. Для неаполитанского воображения подобный поворот судьбы – лакомый кусочек. Каждый член семейства вложил свою лепту в общую мечту, и вскоре почти сама собой сочинилась захватывающая история. Гарофани преобразились в миллионеров. Фантазия рисовала шикарные машины и роскошные виллы, полные преданных слуг (Серафина потребовала, чтобы этих последних набирали только из соотечественников). Впрочем, время от времени Гарофани все же собирались наезжать в Неаполь, чтобы показать соседям, кем они стали. Была, правда, небольшая заминка – никак не могли договориться о марке машины, поскольку Марио и Альдо выступали за «фиат», а Джованни и Серафине больше нравился «кадиллак». Единственное, в чем никто ни на секунду не сомневался, – это то, что они вольются в американскую жизнь не иначе как сообща.

Только Лаутерре все не удавалось попасть в общий восторженный тон. Она думала лишь о близкой разлуке.

– Когда ты уезжаешь?

– Я должен быть в римском аэропорту в следующую среду.

– Но… это же значит через три дня!

– Мои американцы не могут надолго бросать дела… Но, знаешь, чем быстрее я окажусь на месте, тем раньше заработаю денег тебе на билет. Не волнуйся, буду писать каждую неделю. Во вторник я сяду на поезд и поеду в Рим. Там они обещали меня ждать…

Желая отвлечь дочку от грустных мыслей, синьора Гарофани поинтересовалась:

– Любопытно, Джованни, они там, в Нью-Йорке, умеют готовить пиццу? И такая ли она вкусная, как моя?

– Кто знает? Может, американцам вообще не нравится пицца?

Серафина недоуменно уставилась на зятя – уж не разыгрывает ли ее Джованни? – но, решив, что молодой человек не лукавит, поспешила успокоить и его, и всех остальных:

– Да что ты, Джованни, ведь не к дикарям же все-таки едешь!


Миссис Эйлин Рестон заранее радовалась тому, как она отомстит Одри, и, едва вернувшись в Лондон, велела сыну сопровождать ее к Фаррингтонам. Алан, угадывая, какие побуждения движут его матерью и какую отвратительную сцену та готовит, хотел отказаться, но миссис Рестон объявила, что, если сын трусит, она пойдет одна.

Миссис Рестон разыграла спектакль с величайшим искусством, так что даже Алан, не одобрявший ее поведения, не мог не восхититься. Сначала она сделала вид, будто явилась с обычным визитом вежливости. Когда же Люси, долго не имевшая никаких известий от дочери, не выдержала и сама поинтересовалась, долго ли еще та собирается оставаться в Италии, то миссис Рестон, разыграв полнейшее недоумение, сказала:

– Как? Разве Одри ничего не сообщила вам? Нет, Люси, я ни за что не стану выдавать секреты девушки, раз та решила таиться от родных.

В итоге миссис Рестон привела Люси и Дугласа Фаррингтон в такое смятение, что оба принялись умолять открыть им правду. Эйлин, страшно довольная, с трудом напустила на себя сокрушенный вид. Только отчаянным усилием ей удалось скрыть от хозяев дома распиравшую ее радость. Помолчав, миссис Рестон принялась рассказывать. Не опуская ни единой подробности, она поведала растерявшимся родителям о побеге Одри с «Герцога Ланкастерского» в Кадиксе, посвятила их и в тайну ее отъезда в Неаполь, скорее всего, к тому молодому бандиту, которого Алан рыцарски спас, рискуя собственной жизнью. Ну, а разрыв помолвки был представлен как результат нового обязательства мисс Фаррингтон по отношению к этому Альдо Гарофани, занимающемуся ремеслом, о котором порядочные люди предпочитают умалчивать. Короче, миссис Рестон провела сцену с таким блеском, что Дугласу Фаррингтону после всего услышанного не оставалось ничего другого, как изъявить твердое намерение мчаться за дочерью в Неаполь. Не сразу, правда, а после того, как ознакомит Алана с новыми делами, поступившими в контору в его отсутствие.

На обратном пути миссис Рестон ног под собой не чуяла от радости. Эта милая крошка решила, будто может безнаказанно унижать ее? Надеялась поссорить с Аланом? Ага, теперь увидит, во что обходятся подобные игры! Однако самодовольство Эйлин моментально бы испарилось, умей она читать сердце сына. То, что произошло у Фаррингтонов, открыло наконец молодому человеку глаза. Он понял, к своему глубокому сожалению, что за женщина его мать. Теперь Алан воочию убедился, что миссис Рестон никогда не подойдет ни одна невестка, и дал себе слово разъехаться с матерью, как только женится.


Марио пришел звать Константино Гарацци на конфирмацию Памелы, но тот покачал головой.

– Спасибо, Гарофани… очень ценю твое приглашение, но… это невозможно.

– Почему?

– Потому что собственная шкура для меня дороже дружбы с тобой.

– А?

– Не сердись на меня, Марио… Я и так уже под подозрением у Синьори… Они не любят ни дураков, ни неудачников, ни тем более предателей. Я для них теперь конченый человек. Ради прошлых заслуг меня, может, и оставят в покое… Но на большее нечего и надеяться. Покой, Марио! Что еще нужно в моем возрасте? А увидев меня с тобой… в твоем доме, они могут вообразить, будто мы сообщники… и я никогда не уеду на Сицилию. Понимаешь?

– Да, это нетрудно понять.

– Обиделся?

– Нет… К тому же это ведь ничего не изменило бы, правда?

– Да.

Они застыли, глядя друг на друга и не зная, что еще сказать. Оба ощущали над собой столь могущественные силы, что не видели ни возможности сопротивляться, ни надежды на спасение… Можно было только смириться с судьбой… В конце концов, кто они такие? Двое простых неаполитанских бедолаг, всегда живущих сегодняшним днем и никогда не знавших, будут ли сыты завтра. Оба мечтали лишь о спокойной старости. И эта мечта теплилась на протяжении всей нищенской жизни. Марио не мог сердиться на сапожника, что тот не желает расставаться с нею.

– Ладно, – Гарофани тяжело вздохнул. – Мы все, конечно, огорчимся, не увидев завтра ни тебя, ни твоей жены, Константино. Но ничего не поделаешь, тут не наша воля… Придется склонить голову. Иного не дано.

– Верно.

– Передай Синьори, что я благодарю их за спасение сына из тюрьмы.

– Они не любят, когда в их дела лезут посторонние…

Немного поколебавшись, Марио добавил:

– И однако, эти двое…

– Да, де Донатис и Монтани… Наверняка это они прикончили Рокко… Вы правильно сделали, что избавились от них, но лучше б сначала расспросили…

– Но это не мы их убили! – возмутился Марио.

– Синьори убеждены в обратном… Комнаты обыскали… и нашли несколько брильянтов.

– Вот видишь?

– Всего несколько камней, Марио! А где остальные? Большая часть?

– Если б я хоть догадывался, где их искать…

– Отсрочка, которую предоставили тебе Синьори, истекает завтра. Ради конфирмации я попрошу еще сорок восемь часов… но потом…

– Что потом?

– Потом они нанесут удар, Марио, и твой сын Альдо…


Оказавшись на улице, Марио утратил всю свою невозмутимость, с которой держался у сапожника. Теперь он чувствовал себя совершенно раздавленным человеком, отцом, не способным защитить собственного сына от смерти. Бедняга не решался идти домой. Как сообщить своим ужасную весть, да еще перед самой конфирмацией Памелы? Впервые в жизни Марио захотелось умереть. Эта мысль так потрясла добродушного неаполитанца, что он заплакал. Он брел, ничего не замечая вокруг себя, пока не наткнулся на Риго де Сантиса, как бы ненароком прогуливавшегося по кварталу. Гарофани попробовал сделать вид, будто не узнал кузена, но полицейский ухватил его за руку.

– Вот как, Марио, ты уже не здороваешься? В чем дело?

– О, дорогой, всяческие заботы… и мелкие огорчения.

– И ты плачешь из-за пустяков?

– Ты же знаешь меня, Риго.

– Откуда ты идешь?

– От сапожника Константино Гарацци.

– Возвращаешься домой?

– Приходится…

– Похоже, тебя это не особенно радует.

– Ты прав.

– И все из-за мелких огорчений?

– Да…

– Давненько мы вместе не пили, Марио… Пойдем, я угощу тебя стаканчиком вина.

– Знаешь, что-то не хочется.

– Надо сделать над собой усилие, кузен… совсем маленькое усилие… Ты не имеешь права болеть. Сам знаешь, как все они там, на Сан-Маттео, нуждаются в тебе, особенно сейчас, когда Альдо…

Де Сантис назвал имя наобум, словно рыбак, закидывающий удочку наудачу. Но Марио, услышав имя старшего сына, вдруг почувствовал, что больше не в силах сопротивляться, и, ухватившись за инспектора, зарыдал.

– Они хотят убить моего мальчика, Риго! – давясь слезами, признался он. – И они это сделают!

– Кто?

Гарофани был в таком отчаянии, что, не соображая, что говорит, прошептал:

– Синьори…

Инспектор вздохнул.

– Так вот в чем дело? Вот в какую историю ты вляпался, Марио? И потянул, значит, за собой остальных?

– Я не имею права жить…

– Нашел время скулить, Марио! Как будто ты и без того мало глупостей наделал! Ну-ка, быстро рассказывай мне все. Это твой последний шанс выпутаться!

Марио больше не стал упираться. Окончательно обессилев, он готов был цепляться за любую протянутую руку. Мужчины разыскали маленький, почти безлюдный кабачок, и Марио шепотом поведал, как Синьори через посредничество Гарацци предложили съездить в Геную, как погиб Рокко и как потом они начали угрожать ему. Закончив рассказ, бедолага снова разрыдался.

– Прекрати хныкать, это бесполезно! – рассердился Риго. – Рокко убили де Донатис и Монтани?

– Да.

– А их отправили на тот свет вы?

– Нет.

– Точно?

– Какой мне смысл обманывать тебя сейчас, Риго?

– И ты совершенно не представляешь, кто бы это мог сделать?

– Нет.

– Врешь, Марио, уж коли решил говорить, говори все до конца, иначе будет поздно. Так что же?

И Марио признался, что вся семья подозревает Дино, потому что тот до смерти влюблен в Джельсомину, а, кроме того, генуэзских убийц мог навести на след либо кто-то из своих (увы!), либо из окружения Синьори.

Риго де Сантис не желал повергать кузена в полную панику, поэтому не стал говорить, что почти бессилен против Синьори, у которых есть влиятельные друзья на самом верху.

– Возвращайся домой, Марио, и никому ничего не говори. Я все беру на себя.

Этого оказалось достаточно, чтобы Гарофани от самого мрачного отчаяния вновь перешел к надежде и к нему вернулось его обычное прекрасное настроение. Марио не мог не расцеловать на прощание кузена – взвалив, наконец, на чужие плечи терзавшую его со дня смерти Рокко тревогу, он чувствовал себя вполне счастливым: теперь он мог спокойно подумать о конфирмации Памелы!

VIII

Похоже было, что с рассвета того дня, когда Памеле Гарофани предстояло войти в лоно святой римско-католической церкви, маленькую квартирку на Сан-Маттео осенили ангельские крылья. Каждый изо всех сил старался вести себя благопристойно, не повышать голоса и по мере сил служить ближнему. По-видимому, эта атмосфера всеобщего благочестия захватила даже Бруну и Бенедетто – малыши перестали спихивать друг друга с матраса, и уж если и вопили, то как-то гораздо тише, чем обычно. Дети не плакали и не протестовали даже против мытья, хотя на сей раз матери хотелось отчистить их тщательнее обычного. Поразительно, но все сочли это естественным, хотя малыши вроде бы оставались дома. Сама же Памела, бродившая потупив глаза и сложив на груди руки, напоминала изображение маленькой святой, которой вдруг явился Господь. Изумленные братья и сестры не узнавали маленькую шалунью. Еще ни разу на памяти Гарофани в доме не царил такой покой. И от этого даже возникло некоторое стеснение – словно все неожиданно оказались в чужой квартире. Впрочем, не только Гарофани было не по себе – соседка снизу, пораженная внезапной тишиной, решила подняться и спросить, не заболел ли кто. Гарофани уверяли, что все в порядке, но она так до конца и не поверила.

Дети нарядились в свое лучшее платье – оно же и единственное. Марио удалось прикрепить воротничок и завязать галстук без того, чтобы не забираться под кровать в поисках оторвавшихся от рубашки пуговиц. Серафина с помощью сестры так затянулась в корсет, что у нее обнаружились не только грудь, но и талия. После такой операции матрона то и дело судорожно открывала рот, словно вытащенная из воды рыба. Джельсомина, появившаяся в изящно украшенном траурном платье, вызвала общий вздох восхищения. Альдо, Джованни и Дино, одевшие костюмы, чувствовали себя довольно скованно. Выпорхнувшую на всеобщее обозрение Ла-уретту единодушно признали очаровательной. Детишки получили приказ сидеть смирно и не мешать церемонии облачения Памелы, чье платье, покрывало и венок стали предметом их самого пристального внимания.

Но благостное настроение длилось недолго. Все испортил корсет. Не желая никому доверить одевание дочери, Серафина вынуждена была совершать такие акробатические номера, что ее дыхание становилось все более судорожным, а цвет лица приобрел сначала кирпичный, затем все более густой багрово-пурпурный оттенок. Чувствовалось, что еще немного – и она взорвется. Если Джельсомину, бросившуюся на помощь, сестра только одернула, то на Памелу, случайно помявшую складку платья, рявкнула так свирепо, что девочка расплакалась. Серафина сердито велела ей умолкнуть, но бедная причастница, столкнувшись с такой несправедливостью, лишь еще горше разрыдалась. Бруна, смотревшая на все это во все глаза, от страха рыгнула и испачкала штанишки Бенедетто. Тот гневно вцепился сестре в волосы. Малышка взвыла, и Тоска в наказание ущипнула обидчика. Воинственно настроенный Бенедетто бросился на старшую сестру, нагнув голову, как молодой бычок. К счастью, Альфредо поймал его по дороге, но малыш стал отбиваться, и от его первоначальной кротости ровно ничего не осталось. Растрепанные и помятые, но уверенные в своей правоте, младшие Гарофани учинили настоящее побоище. Серафина от удивления чуть не проглотила булавку, которую держала во рту. Выплюнув ее, синьора Гарофани принялась метать громы и молнии в буйных потомков, посмевших осквернить столь светлый праздник.

Соседка снизу, услышав привычные звуки, успокоилась и принялась за повседневные дела.

Марио попытался восстановить порядок, раздав наудачу несколько оплеух и затрещин, но, поскольку чаще попадало правому, чем виноватому, это вызвало лишь новые крики негодования. Жаждавшую помочь Лауретту мать назвала неумехой, и молодая женщина, разрыдавшись, кинулась в объятия мужа. Тот попенял теще за не заслуженную женой обиду и тут же услышал в ответ, что сам он бездельник и лодырь. Джованни, усмехнувшись, возразил, что он в этом смысле ничем не отличается от своего деверя. Обидевшийся Альдо яростно бросился в сражение. Лауретта испуганно взвыла, Джельсомина успела встать на пути Альдо, а затеявшая все это Серафина тщетно пыталась припомнить имя святого, известного как миротворца. Марио от огорчения сдернул галстук, махнул рукой и рухнул на стул. Расстроившаяся героиня дня – Памела плакала, бессознательно покусывая венок. Заметив это варварство, Серафина мигом забыла о святцах и кинулась спасать остатки праздничного украшения.

Наконец дядя Дино решил, что Гарофани достаточно разрядились, и вмешался в ход событий.

– Довольно! – повелительно бросил он, и военные действия мгновенно прекратились. Дино обвел бойцов ледяным взглядом.

– Вот молодцы… Какое чудесное поздравление Памеле! Надо думать, она никогда не забудет день конфирмации… Бруна и Бенедетто, если вы хоть ухом поведете, я запру вас обоих в подвале!

Малыши, испуганные страшной угрозой, застыли словно каменные.

– Заканчивай с одеванием малышки, Серафина. Джельсомина тебе поможет.

Серафина не посмела спорить.

– Надень галстук, Марио, нам уже скоро идти. Вы, Лауретта и Джованни, отправляйтесь в церковь, займите места…

Оба молча вышли. Дино счастливо улыбнулся.

– Так-то лучше. Верно?

Войдя в дом Гарофани, Одри поразилась церемонности приема. Девушка сразу почувствовала необычную атмосферу, совершенно преобразившую клан Гарофани. Все они говорили вполголоса, тихо и потупив глаза. Встревоженной Одри показалось, что она вновь попала в Англию на какой-нибудь чай, устроенный священником для своей самой благочестивой паствы. Альдо, заметив ее растерянность, заговорщицки подмигнул, и мисс Фаррингтон с облегчением вздохнула, решив, что вся эта странная пантомима – часть какого-то тайного ритуала и скоро все вернется на круги своя. Чтобы никого случайно не обидеть, англичанка очень старалась попасть в тон.


Вся процессия торжественно двинулась к церкви Тринита делли Спальоли, где должна была проходить церемония. Во главе в белых покрывалах шла Памела, похожая скорее на новобрачную. Серафина двигалась чуть позади, чтобы прохожие могли как следует рассмотреть ее дочь и воздать ей дань восхищения. Марио вел жену под руку. За ними шли Джельсомина и Тоска, потом Альдо и Одри, а замыкали шествие Джузеппе и Альфредо вместе с дядей Дино.

Серафина преисполнилась такой гордости, что забыла о муках, причиняемых корсетом, сжавшим грудь так, что она напоминала фигуру на носу старинного парусника. Как по мановению волшебной палочки, во всех окнах появились соседи, раздались громкие одобрительные замечания, приятно щекотавшие самолюбие почтенной матроны.

– Ничего не скажешь, – во всеуслышание заявила одна из кумушек, – эти Гарофани ухитряются рожать только красивых детей. Впору спросить, как им это удается?

Марио, слышавший эти слова, отвесил соседке поклон.

– Всегда готов открыть вам способ, синьора, и даже показать на примере!

Все расхохотались, кроме Серафины, бросившей на супруга сердитый взгляд, но тот сделал вид, будто ничего не заметил. Детишки, встречая процессию, здоровались с товарищами игр, но юные Гарофани, преисполненные важности, не снисходили до ответа. В тот день друзья им не требовались – они парили в своем воображении над всем миром.

У церкви Памела спросила у матери разрешения присоединиться к однокашницам. Сестры монастыря святой Агнии представляли сегодня Господу всех овечек из своей школы. Серафина в последний раз окинула дочь оценивающим взглядом и, чуть-чуть поправив венок, отпустила. Лауретта и Джованни уже заняли сиденья, и все устроились вместе: Марио вместе с женой и Тоской, Джельсомина с Лауреттой и Одри, а за ними – мужчины клана – Альфредо, Дино, Джованни, Джузеппе и Альдо.

Церковь сияла золотом и огнями. Аромат бесчисленных букетов цветов смешивался с запахом ладана и свечей, создавая довольно душную атмосферу. От этого Марио сразу стал задремывать. Серафина, давно знавшая эту слабость супруга, всегда старалась держаться поблизости, чтобы не дать ему окончательно погрузиться в сон и осквернить церковь храпом. В ожидании начала церемонии старшие ревниво оглядывали друг друга, внимательно изучали наряды или искали в других каких-либо успокоительных для себя признаков, например старения, следов болезни. Порой, правда, с неудовольствием обнаруживая вместо этого неприличное цветение слишком затянувшейся молодости. Появление причастников и причастниц, сопровождаемое торжественными звуками органа, прекратило сие недоброжелательное занятие. Каждое семейство стало искать глазами свое чадо. Увидев проходившую мимо Памелу, Серафина почувствовала, как слезы подступили к глазам, и, не удержавшись, шепнула супругу:

– Правду люди говорят, наша малышка – настоящая красоточка…

Гарофани выпрямился. Но тут все замерли, ибо предшествуемый всем клиром церкви Тринита делли Спаньоли торжественно появился Его Преосвященство монсиньор Спати, коадьютор архиепископа Неапольского. Орган приветствовал его мощными аккордами, а прихожане – радостными криками. Еще до церемонии монсиньор потребовал, чтобы ему представили школы, чьи питомцы должны сегодня конфирмоваться. В сопровождении преподобного Альбранди, настоятеля церкви Тринита, он подошел к каждой группе, обмениваясь несколькими словами с монахинями и монахами, наставлявшими юных причастников. Сестры монастыря святой Агнии, давно добивавшиеся от архиепископства большой милости – реставрации внутреннего двора школы, в надежде доставить удовольствие монсиньору, который, может, замолвит за них словечко архиепископу, приготовили сюрприз. Когда Его Преосвященство остановился возле девочек, сестры монастыря святой Агнии елейными голосами вопросили:

– Кто же эти агнелочки?

И тридцать девчушек, в том числе и Памела Гарофани, хором запели:

Нас на свет родили

Добрых пять сестер,

А отцом нам были

Вы, о монсиньор!

Настоятель храма, услышав такое странное признание, да еще сделанное во всеуслышание, едва не выронил скуфью, а монсиньор Спати, стараясь не выказать удивления и неприличной князю церкви веселости, закусил губу. Затем он ласково сказал несколько слов настоятельнице, думая про себя, что наивность добрых монахинь поистине величайшее чудо Господне, а никто из неаполитанцев даже не понимает этого. Все же, возвращаясь к алтарю, Его Преосвященство тихо заметил преподобному Альбранди:

– Дорогой отец настоятель… прошу вас, постарайтесь впредь сдерживать такого рода порывы… Милейшие сестры, конечно, не имели в виду ничего дурного, но у нас помимо друзей есть и враги, а ваша церковь сегодня полна народу… Право же, мне не хотелось бы стать посмешищем в Риме… Эти господа-остроумцы иногда пребольно кусаются.

Вскоре торжественные голоса хора и неземное пение девочек и мальчиков, сопровождаемое глубокими, задушевными звуками органа, погрузили всех присутствующих в состояние умиленного покоя. Каждый думал о чем-то своем. Серафина, глядя на Памелу, вспомнила себя в подвенечном платье, все свои наивные мечты, давно унесшиеся прочь вместе с его незапятнанной белизной. Мелькнула и мысль о верном Риго, но синьора Гарофани немедленно попросила у Бога прощения. Марио, расчувствовавшись, пустил слезу, он оплакивал в этот миг себя самого, пытаясь представить, будет ли такая же прекрасная музыка у него на похоронах. «Их, видимо, не придется долго ждать, – думал он, – коли Синьори решат с ним покончить». Дино почти не отрывал взгляда от обожаемой Джельсомины и мечтал о свадебном марше. Джованни улетел далеко-далеко. Гармонические звуки несли его над водами Атлантического океана, и молодой человек старался разглядеть маячившую впереди статую Свободы. Лауретта то молилась, то тщетно пыталась вообразить себе далекий Нью-Йорк. Что до Одри и Альдо, то оба грезили о той же церемонии, что и Дино. Мисс Фаррингтон, заблудившаяся в торжественных обрядах чужой религии, отдалась музыке, и псалмы, возносясь к небу, сметали все преграды между нею и Альдо. Девушка поклялась Богоматери (хоть англиканская церковь и не учит своих чад той страстной любви к Непорочной, которую испытывают к ней католики), что никогда не выйдет замуж ни за кого, кроме Альдо Гарофани, и попросила помощи и защиты.


Константино Гарацци меланхолично забивал гвоздь за гвоздем, приколачивая подметку. Эта история с Гарофани приводила сапожника в самое мрачное расположение духа. Стукнув молотком по пальцам, Гарацци испустил ужасное ругательство, звонко раскатившееся в тишине лавки. И надо же, чтоб как раз в это время вошел мужчина.

– Вот так прием, Константино! – воскликнул он, останавливаясь на пороге.

Но Гарацци был не в настроении поддреживать шутливый тон.

– Что вам надо?

– Поговорить с тобой.

– Поговорить?

Эта перспектива повергла сапожника в такую панику, что сердце громко застучало где-то у горла. Он с трудом поднялся на ноги.

– Вы от кого?

– Ни от кого.

– И все-таки хотите поговорить со мной?

– Вот именно.

Мужчина стоял спиной к свету, и Гарацци никак не мог разглядеть его лица.

– Так закройте дверь.

Гость повиновался. Константино подошел, крепко сжимая в руке молоток.

– Мы знакомы?

– По меньшей мере лет пятьдесят…

Гость шагнул к сапожнику, и тот удивленно вскрикнул:

– Риго де Сантис!

Инспектор улыбнулся.

– Долго же ты меня не узнавал, Константино… Что, глаза стали совсем негодными или память дырявая?

– Не твое дело. Чего ты хочешь?

– Сейчас скажу…

Повернувшись спиной к Гарацци, инспектор запер лавку на ключ. Константино снова перепугался.

– Почему ты запираешь?

– Чтобы нам не мешали…

– Но ты не имеешь права… я здесь у себя дома!

– Довольно, Константино! – неожиданно резко приказал де Сантис. – Плевать я хотел на твои права, заруби себе это на носу и сядь.

Сапожник покорно опустился на стул. Инспектор устроился напротив, на табуретке.

– Я буду жаловаться, – тихо пригрозил Гарацци.

– Кому? Синьори?

Сапожнику показалось, что ему на голову вдруг низверглась крыша. Откуда Риго может знать? Он с ужасом смотрел на инспектора, не в состоянии произнести ни звука и понимая лишь, что теперь не следует ожидать ничего, кроме неприятностей. Оказавшись между Синьори и полицией, нечего рассчитывать на спасение…

– Вот что, Константино… Ты знаешь, что я – кузен Марио Гарофани… Он все рассказал мне насчет брильянтов…

Гарацци закрыл глаза. Ну и сволочь этот Марио! Надо ж вместо благодарности пойти и все выложить полиции! Проклятый Иуда! Да-да, именно Иуда! И он, Константино, только из-за того, что поверил такому мерзавцу, вместо спокойной старости проведет остаток дней в тюрьме.

– Я знаю, что вы собираетесь расправиться с семьей Гарофани, начиная с Альдо. И пришел сказать тебе, что не согласен.

– Согласен ты или нет, а уж Синьори на это плевать, Риго!

– Зря! Я сумею встать у них на дороге.

Сапожник даже рот раскрыл от удивления. Да за кого он себя принимает, этот паршивый полицейский? Константино снова пришел в доброе расположение духа.

– Ты, часом, не рехнулся, а, Риго? Что ты вообще такое? Жалкий легавый. У Синьори длинные руки, прихлопнуть тебя им ничего не стоит. Так что уж не рыпайся и не суй нос, куда тебя не просят!

– Ты меня не понял, Константино… Я говорю с тобой не как полицейский, а как кузен Марио.

– Марио – дурак!

– Возможно, но никто не должен трогать ни его, ни других Гарофани, понял.

– Это еще почему же?

– Потому что я запрещаю!

Сапожник расхохотался.

– Ну и ну! Честное слово, ты просто чокнутый!

– Выслушай хорошенько, что я скажу, Константино, и передай своим хозяевам.

– Валяй!

– Мне пятьдесят лет. Ни жены, ни детей. Смерти я не боюсь. Будущее мне безразлично. Поэтому вот что ты скажешь Синьори: «Риго де Сантис поклялся мне на кресте, что, если вы тронете Гарофани, он сначала разделается со мной, а потом прикончит мэтра Риццони».

– Ты знаешь мэтра Риццони? – ошарашенно спросил Гарацци.

– Достаточно, чтобы разрядить револьвер в потроха этому подонку.

– А… насчет меня… ты серьезно?

– Увидишь. Но если тебе дорога шкура, позаботься, чтобы Гарофани оставили в покос.

– А… брильянты?

– Ты отлично знаешь, что у Гарофани нет этих проклятых камней!

– Этого недостаточно, Риго! Сам пойми! Ведь все-таки посеяли брильянты твои родичи…

– Не исключено, что я их найду.

– И что же?

– Принесу тебе.


После вечерней службы, которую, несмотря на толчки и щипки супруги, Марио почти целиком проспал, он пригласил всех мужчин отправиться к Итало Сакетти, чтобы вознаградить себя за долгое благочестивое молчание. А женщины вернулись на виколо Сан-Маттео приводить в порядок жилище, более обычного захламленное из-за приготовлений к празднику. Пока Джельсомина и Лауретта занимались младшими детьми, Одри осталась наедине с Серафиной. Девушка наблюдала, как неутомимо трудится эта полная женщина. Сравнив Серафину с собственной матерью, Одри решила, что по крайней мере в одном они схожи: обе одинаково добры. И мисс Фаррингтон поняла, что сумеет полюбить мать Альдо как родную.

– Синьора Гарофани…

Серафина с удивлением воззрилась на нее.

– Да?

– Я хотела бы поговорить с вами об Альдо…

– По-хорошему или по-плохому? – на всякий случай спросила Серафина.

– По-хорошему… во всяком случае, я так думаю.

– Ну и отлично! Так любите вы моего Альдо или нет?

– Люблю!

Одри не успела пошевельнуться, как оказалась в могучих объятиях Серафины. Мисс Фаррингтон, которую немного утомляла ужасающая привычка Гарофани обниматься и целоваться по всякому поводу, порадовалась, что больше никого из домашних нет поблизости.

– Значит, вы любите моего мальчика… Но пойдете ли за него?

– Я обязана выйти за него замуж.

– Обязана?

И Одри без особого стеснения поведала этой толстой матроне о том, о чем никогда бы не призналась собственным родителям, поведала потому, что простая душа этой женщины способна все понять и простить. Выслушав исповедь, Серафина обняла девушку и принялась тихонько баюкать, словно это было ее родное дитя.

– Ох, уж этот Альдо… Беда с ним просто! Настоящий Дон-Жуан!

Совершенно забыв, в какую бешеную ярость ее когда-то повергло известие о том, что Лауретта поддалась очарованию своего будущего мужа, Серафина не скрывала восхищенного умиления старшим сыном, против которого не может устоять ни одна девушка.

– Мы это все уладим… Ты будешь моей дочкой… и родишь мне красивого внука… я заранее знаю, что первым родится мальчик!

Мисс Фаррингтон решила, что синьора Гарофани немного торопится, и попыталась остановить ее, но та щебетала, не умолкая:

– Я очень рада тому, что ты мне рассказала, дитя мое… Честно говоря, я боялась, как бы Альдо не женился на какой-нибудь своей бывшей подружке из старого города. Ох, и пришлось же мне за него поволноваться! Памела Орсини, Джио-конда Баллестри, Мария Мольдеано, Джозефа Алессандри, Джульетта Бальграми, Клара Турони, Доменика Сальвадори… все они являлись ко мне с требованием покрыть грех, сообщая, что мой сын обесчестил их…

Сбитая с толку и глубоко уязвленная, слушала Одри, как Серафина, не торопясь и явно со вкусом, перечисляет длинный список побед Альдо. Теперь она поняла, что стала лишь очередной жертвой бесстыдного неаполитанца. Задетое самолюбие совершенно пересилило нежность. Нет, никогда в жизни она не выйдет замуж за подобного типа, способного, очевидно, изменить ей с первой попавшейся женщиной. Не понимая, какая драма происходит в душе Одри, синьора Гарофани продолжала:

– Ну ты, конечно, понимаешь, что я их всех выставила за дверь. Только одна меня немного встревожила – Фьорелла Джисмондо. Она оказалась хитрее других и выдумала, будто ждет маленького…

Одри вырвалась из объятий Серафины и опрометью кинулась прочь.


Часов в восемь того же вечера швейцар «Макферсона» на довольно плохом английском, которым, он, впрочем, чрезвычайно гордился, старательно объяснял пожилому джентльмену, что мисс Фаррингтон, которую он хочет видеть, внезапно покинула гостиницу, намереваясь лететь в Лондон. Вдруг появился один из этих грязных оборванцев, чей вид оскорблял чувства служащего такого почтенного заведения, как гостиница «Макферсон», и, буквально набросившись на него, в полной панике завопил:

– Мисс Фаррингтон, пер фаворе?

Швейцар поглядел на него, обдав ледяным презрением и не снисходя до того, чтобы произнести целую фразу, процедил:

– Уехала!

После этого он повернулся к джентльмену, который не в пример этому нищему так замечательно вписывался в привычную атмосферу гостиницы, и спросил:

– Могу я еще чем-нибудь служить вам, сэр?

И тут же Бенджамино, столько лет беспорочно охранявшего «Макферсон», охватило странное ощущение – грезил он что ли или этот неаполитанский бездельник в самом деле имеет наглость ухватить его за рукав? Не зная, чему больше удивляться – дерзости или вульгарности оборванца, швейцар остолбенел.

– Куда она уехала?

– В Лондон.

Растерянность, появившаяся на лице молодого человека, вернула стражу гостиницы самообладание.

– А теперь убирайся! – в ярости завопил он. – Или я прикажу вышвырнуть тебя вон!

Дуглас Фаррингтон не понимал по-итальянски, но, услышав имя своей дочери из уст неаполитанца, внимательно посмотрел на Альдо, который не в силах сдвинуться с места от удивления и горя словно окаменел. Дуглас подумал, что, вероятно, это и есть тот молодой человек, который, как намекнула миссис Рестон, соблазнил его дочь. Может, разделаться с ним хорошим боксерским ударом? Но вдруг парень не тот? И адвокат решил воздержаться от бокса, дабы не устраивать скандал и не потерять лица.

Со своей стороны Альдо не обратил ни малейшего внимания на англичанина, разговаривавшего со швейцаром, и даже не заметил, что этот англичанин буравит его взглядом. Для неаполитанца сейчас имело значение лишь одно – Одри уехала… Она вернулась в свою страну, даже не попрощавшись с ним… и это после всех обещаний и клятв! Подошел служащий и, коснувшись плеча Альдо, зашипел:

– Уберешься подобру-поздорову или хочешь, чтобы тебе накостыляли?

Альдо молча ретировался. Ему казалось, что Одри и весь ее клан руками швейцара в расшитой ливрее вышвыривают его за дверь.

Дуглас Фаррингтон хотел было спросить служащего об отношениях молодого человека и его дочери, но счел подобные расспросы некорректными. Поэтому он лишь осведомился, не оставила ли девушка адреса, и, узнав, что Одри отправилась к родным пенатам, с облегчением вздохнул. Стало быть, все возвращается на круги своя и ему остается лишь тоже вылететь в Лондон, где, по всей видимости, Одри уже ожидает отца.


Когда мисс Фаррингтон высадилась в аэропорту, хлестал ливень, и только тут до девушки дошло, что она вернулась в Англию. Весь перелет Одри просидела, почти не двигаясь, в каком-то оцепенении, словно внезапное решение отняло у нее все силы. Теперь, под серым небом, среди прохожих, закутанных в плащи и прячущихся под зонтиками, неаполитанский пейзаж с особой яркостью представился глазам, и прекрасное лицо Альдо на фоне гнетущей серости родного города проступило с мучительной четкостью. В автобусе девушке даже не хотелось смотреть в окно. По сравнению с тем, что она только что покинула, все выглядело уродливым и печальным. Там – вечное ослепительное сияние дня, здесь – какие-то тусклые сумерки… Как Альдо воспринял ее отъезд? Только бы не попытался покончить с собой… Мисс Фаррингтон пришлось призвать на помощь остатки британского спокойствия, чтобы отогнать мысль о возможности романтической гибели несчастного влюбленного, но девушка слишком пропиталась неаполитанским климатом, чтобы вполне внять доводам рассудка.

Желая доказать себе самой твердость принятого решения и окончательно ускользнуть из-под власти неаполитанского колдовства, Одри позвонила Алану Рестону.

– Это и вправду вы, Одри? – не веря своим ушам, спросил тот.

– Ну да.

– Где вы?

– В Лондоне.

– Великолепно! А можно с вами повидаться?

– Не сейчас, но, если хотите, поужинаем завтра вместе.

– Где?

– Выбирайте сами.

– «Беркли» годится?

– Пусть будет «Беркли». В восемь часов. Согласны?

– Еще бы!

– Тогда до завтра, Алан…

– Подождите, Одри! Я хочу сразу уточнить один вопрос… Наш последний телефонный разговор в Италии все еще в силе?

– Это будет зависеть от вас.

– Не понимаю.

– Мне надо кое-что вам рассказать, и если, выслушав все до конца, вы по-прежнему захотите жениться на мне, скажете об этом папе.

– Немедленно позвоню в «Беркли» и закажу столик!

Одри собиралась ехать домой, но, садясь в такси, вдруг передумала и приказала отвезти ее на Паддингтонский вокзал. До Оксфорда девушка добралась к полудню и сняла комнату в гостинице, расположенной в самой дальней от Соммервиль колледжа части города – сейчас ей не хотелось видеть никого из прежних друзей. Покончив с делами, мисс Фаррингтон позвонила Эрику Обсону, своему бывшему преподавателю итальянского языка. Тот немного удивился неожиданному звонку, как, впрочем, и нежеланию Одри приехать в колледж, но обещал по окончании лекций заглянуть к ней в гостиницу на чашку чая. В ожидании встречи Одри решила никуда не выходить.

В пять часов вечера миссис Торнэби, хозяйка гостиницы, поднялась предупредить мисс Фаррингтон, что ее спрашивает какой-то джентльмен. Почтенная дама проводила его в гостиную и позволила себе напомнить, что посещения комнат постояльцев запрещены. Подумав, что безобидный Эрик Обсон кому-то мог показаться опасным искусителем, Одри улыбнулась. Преподаватель итальянского, как всегда задрапированный в слишком широкие для него одежды, очень тепло приветствовал бывшую питомицу.

– Никак не думал увидеть вас так скоро, Одри. И зачем такая таинственность?

– У меня к вам в высшей степени деликатный разговор, мистер Обсон.

– Правда? Но не ошибаетесь ли вы? Почему вы решили довериться именно мне?

– Только вы можете понять и посоветовать, что делать дальше, потому что…

– Потому что?

– Потому что вы были в Неаполе!

– Вот как? Тогда я вас слушаю, Одри.

И мисс Фаррингтон без утайки рассказала всю историю – начиная с драматического знакомства с Альдо на площади Корветто и кончая не менее драматическим путешествием на Капри и его последствиям. Уточняя некоторые подробности, девушка смутилась и покраснела, но она твердо решила ничего не опускать, чтобы Обсон получил точное представление о событиях. Одри не забыла сообщить о бедности Альдо и его семьи, упомянула даже о победах своего возлюбленного над доверчивыми неаполитанками. Короче, описывая своему наставнику среду обитания Гарофани, мисс Фаррингтон нисколько не приукрасила картину. Обсон слушал молча, не поднимая головы.

– Чего вы ждете от меня, Одри? – спросил он, когда девушка умолкла.

– Совета.

– Это очень серьезное дело. Подумайте, ведь в сущности вы хотите, чтобы я взял на себя ответственность за ваше будущее счастье.

– Я не знаю, как мне быть…

– А ваши родители?

– Вы сами понимаете, что они ничем не могут мне помочь. Неужели вы думаете, папа способен хладнокровно воспринять мысль о таком чудовищном мезальянсе?

– Ясно… Но не рассчитывайте, Одри, что я скажу вам: вы должны поступить так-то и так-то. Я не вправе распоряжаться чужой судьбой… Могу сказать вам одно. На собственном печальном опыте я убедился, что все мы, мужчины и женщины, совершаем одну и ту же ошибку. Мы воображаем, будто дорогу к счастью можно подготовить заранее, так, словно речь идет о путешествии по железной дороге, от станции к станции. Сначала мы строим планы на будущее в строгом соответствии со всеми законами и табу того круга, которому принадлежим по рождению или волей случая. И только потом – запомните, потом! – принимаемся решать вопрос о счастье, то есть подыскиваем мужчину или женщину, которые бы лучше всего вписывались в уже подготовленное нами убранство. Да вот беда, Одри, счастье, оказывается, совсем не так просто… Почти всегда оно связано с мучительным, а порой и опасным выбором, и именно поэтому тут никто никому не в состоянии помочь. Чаще всего ради счастья приходится отказаться от всех заранее возведенных конструкций, но даже если у нас хватает на это мужества, мы не обретаем взамен никакой уверенности, что не ошиблись. Оттого-то счастье встречается так редко, Одри! Вы обручены с человеком, которого не любите и не полюбите никогда. Вы любите другого, но эта любовь грозит4 вам потерей семьи, положения и всего, что до сих пор составляло смысл вашей жизни. И вы просите совета? Подумайте, могу ли я дать совет, не обрекая себя в любом случае на жесточайшие угрызения совести? Единственное, что я вам скажу твердо – не выходите замуж за мистера Рестона. Нужно очень любить друг друга, чтобы выносить тяготы совместной жизни. А что касается неаполитанца – тут судить вам самой, вы одна можете достигнуть счастья или обречь себя на муки. Добавлю лишь, что когда-то мне самому пришлось сделать подобный выбор, у меня не хватило мужества, и в наказание я закончу свои дни в полном одиночестве, небогатым отставным учителем. Судьба безжалостна, Одри, она никогда не прощает ошибок и не дает шанс дважды.

IX

Утро после праздника всегда бывает печально, особенно если предстоит разлука. Джованни, как и многие итальянцы до него, уезжал в Америку, надеясь разбогатеть. В квартире на виколо Сан-Маттео все разговаривали шепотом, словно в доме был покойник. Лауретта бродила из комнаты в комнату как призрак, и если она появлялась на кухне, то при виде ее скорбно осунувшегося личика Серафина и ее сестра, готовившие, по обыкновению, пиццу, тут же умолкали. Марио грустно поник, и даже Дино не пошел на рыбалку. Альдо вообще ни на кого не обращал внимания. Казалось, отъезд Одри отнял у него всякий смысл существования. Узнав подробности беседы между матерью и молодой англичанкой, он лишь тихо заметил:

– По-моему, ты, сама того не желая, убила меня, мама…

И выскочил как безумный из дому, оставив Серафину в убеждении, что ее мальчик собрался наложить на себя руки. Несчастная принялась рвать на себе волосы, взывая к небу о помощи. Однако вместо небесного утешителя на кухне появился Марио.

– Ну, Серафина, теперь ты довольна? Вот он, твой проклятый язык!

Жена окинула его скорбным взглядом и каким-то незнакомым, чужим голосом проговорила:

– Если мой мальчик умрет, я покончу с собой сегодня же ночью, когда заснут малыши! Бедняжки так слишком рано узнают, что остались без мамы…

В мыслях переживая эту сцену, она видела Бруну, Бенедетто, Альфреда и Тоску, жалобно призывающих мать. Потом дети горестно опустились на колени возле ее безжизненного трупа. Серафина явственно услышала их рыдания. Нет, этого она вынести не в состоянии, и матрона кинулась в объятия мужа. Тот сначала дрогнул под тяжестью супруги, но, увидев ее слезы, и сам заплакал.

– О Марио, как ты поступишь с моим телом?

Вопрос застал Гарофани врасплох, и он предпочел уклониться от прямого ответа.

– Мне не придется об этом думать – все равно я тебя не переживу!

Получив такое свидетельство любви, мама сжала супруга в объятиях.

– Но тогда, значит, малыши останутся одни?

– Ими займется Джельсомина.

Но та не пожелала согласиться.

– Послушайте, вы оба, если мне захочется воспитывать детей, то уж лучше я нарожаю своих собственных!

Не успели Гарофани ответить, как в кухню вошла Лауретта.

– Послушай, Джельсомина, может, ты соберешь вещи моего Джованни? Я просто не в силах…

Молодая женщина охотно взялась помочь ослабевшей от горя племяннице, а Серафина, вновь охваченная материнским чувством, попыталась утешить дочь. Марио, сразу утративший интерес к разговору, отправился к Дино.

Альдо возвратился незадолго перед отъездом шурина, который во избежание лишних слез решил ехать на вокзал один, чтобы сократить таким образом прощание. Дино поддержал молодого человека, зато Марио явно обиделся. Альдо же, по-видимому, вообще не занимало окружающее, и вместо приличествующей случаю печали на его лице бродила странная улыбка – казалось, он грезит наяву и видит прекрасный сон.

Наконец наступил час прощания. Повиснув на шее Джованни, Лауретта рыдала от горя. Марио громко хлюпал носом, не в силах смотреть на страдания дочери. Серафина вторила ему скорбными стонами. Дети, конечно, не желали отставать, и соседи молча слушали, сгорая от страстного желания присоединиться к этому хору вопящих и стенающих. Желая скорее покончить со всем этим, Джованни перецеловал домашних, передал жену Джельсомине, тут же заключившей ее в крепкие объятия, пообещал всем роскошные подарки и назначил свидание через несколько месяцев в Нью-Йорке. Молодой человек уже собрался уходить, но вошел Риго де Сантис.

– Добрый вечер! – поздоровался инспектор, закрывая за собой дверь.

Все слишком погрузились в печаль, чтобы ответить. Лишь Серафина выдохнула:

– Джованни уезжает…

А Марио с ноткой гордости в голосе добавил:

– В Нью-Йорк!

– Знаю. Когда отходит поезд, Джованни?

– В девять.

– Значит, у тебя еще есть немного времени. Я принес добрую весть… и уверен, что ты захочешь узнать ее, прежде чем покинешь нас. Я выяснил, кто убил Рокко.

Все невольно посмотрели на Дино, но тот и бровью не повел. Джованни поставил чемодан на пол.

– Ну да? Еще бы я не хотел узнать об этом до отъезда! Только поторопитесь, Риго, чтобы я не опоздал на поезд.

– Не беспокойся… сядь.

Джованни повиновался, и Лауретта тут же прыгнула к нему на колени. Риго прислонился к двери. Все смотрели на него, почти не осмеливаясь дышать.

– Во-первых, хочу вам сказать, что я в курсе насчет брильянтов и Синьори… и, позвольте заметить, вы вели себя как полные идиоты. Порядочным людям нечего связываться с Синьори! Ну зачем вам понадобилось якшаться со всякой сволочью?

Все потупились, понимая, что кузен прав.

– Идем дальше. Нападение в Генуе можно объяснить только тем, что убийцам кто-то рассказал о брильянтах. А кто об этом знал? Только Синьори и вы. Глупо думать, будто Синьори, которые ворочают миллионами, стали бы опускаться до такого мелкого жульничества. Стало быть, это сделал кто-то из своих.

Услышав это обвинение, так четко и спокойно сформулированное посторонним, Гарофани застыли. Риго не сообщил пока ничего нового, но каждый боялся продолжения.

– Некоторые из вас, зная, что Дино влюблен в Джельсомину, решили, что кража брильянтов – лишь следствие преступления, направленного против Рокко…

Можно было подумать, слова кузена нисколько не интересуют одного Дино. Джельсомина дрожала всем телом, не в силах справиться с волнением. Альдо забыл даже о личных проблемах. Он наблюдал за дядей, готовясь броситься на него при малейшей попытке встать.

– Но я всегда уважал Дино и отказывался верить, что он способен на такое подлое дело. Да, Тино де Донатиса закололи ножом Дино, но откуда такая уверенность, что он держал это оружие в руках? Да, тело Монтани нашли возле лодки Дино. Однако опять-таки ничто не доказывает, что рыбак виновен. Напротив, такое упорное желание скомпрометировать Дино навело меня на мысль, что на него пытаются взвалить чужие преступления. Начав раскручивать проблему с другого конца и припомнив рассказ Альдо, я пришел к выводу, что убийство было следствием кражи, а не наоборот. Обратите внимание: не начни Рокко требовать с них залога, его бы никто не тронул. Между нами говоря, если бы на встречу пришли люди Синьори, они наверняка прихватили бы с собой то, что вы подряжались привезти в Неаполь в обмен на брильянты…

– Так кто же это? – не выдержал Марио.

– Единственный, кто мог спокойно доставить своей семье столько несчастий без каких-либо угрызений совести, ибо давным-давно решил бросить ее, так это… ты, Джованни!

В ненадолго наступившем молчании слышалось лишь прерывистое дыхание потрясенных слушателей. Джованни на мгновение опешил, но быстро взял себя в руки.

– Нет, вы только послушайте! Этот Риго наверняка спятил!

– Разумеется, ты не хотел гибели Рокко, а мечтал лишь завладеть брильянтами. Если бы Марио отпустил тебя в Геную, Рокко остался бы живехонек, а ты удрал бы, прикарманив добычу.

Вся семья невольно объединилась против чужака. Даже Лауретта, прижав кулачок к губам, отступила, словно муж внушал ей непреодолимый ужас. Джованни попытался остановить ее, но молодая женщина взвизгнула:

– Отпусти меня, убийца!

– Вы не имеете права, слышите? Не имеете права! Вы хотите все взвалить на меня только потому, что я не Гарофани, а этот, – он указал на инспектора, – готов на что угодно, лишь бы не огорчать свою драгоценную Фину! Но, черт возьми, я не позволю так с собой обращаться! Нужны доказательства!

– Это ты нанял Тино и Монтани, – по-прежнему невозмутимо продолжал Риго, – а увидев, что Синьори сердятся, попытался убить Марио, надеясь умилостивить их такой жертвой.

– Тебе не стыдно, Джованни? – задыхаясь от слез при виде такой черной неблагодарности, пробормотал Марио.

Парень пожал плечами.

– Все пошли к чертям, когда засекли Тино, – снова заговорил инспектор. – Ты знал, что родня примется искать, а Тино, если его припрут к стенке, все выложит. Значит, надо было принудить парня к молчанию. Ты убил его во время преследования, это было легко сделать – Тино не опасался тебя как сообщника… При этом ты воспользовался ножом, украденным у Дино. Однако оставался еще Монтани, боявшийся Альдо, поскольку наверняка ты же и шепнул ему, что это твой деверь прикончил де Донатиса. Поэтому Монтани и пытался убить Альдо сначала здесь, потом на Капри.

Дино едва успел остановить Альдо, бросившегося на шурина. А Риго все так же спокойно продолжал:

– Тебе нужно было избавиться от Монтани, и это получилось так же просто, как с де Донатисом. А зная, что домашние подозревают Дино…

– Он же первым и заговорил об этом! – воскликнул Альдо.

Инспектор покачал головой.

– Неглупо, Джованни, очень неглупо… Среди подонков тебя наверняка ждала блестящая карьера… А почему ты не хотел, чтобы родня провожала тебя на вокзал?… Не отвечаешь? Сдается мне, ты просто собирался спокойно прихватить из тайника брильянты. Или я ошибаюсь?

– Еще бы! Бред какой-то! Наговорили тут, а доказательств-то никаких. Где доказательства?

– Согласен… доказательств у меня нет, но я все же прав.

– Чепуха! Попробуйте только притащить меня в суд, и мы поглядим!

– Ты отлично знаешь, что я не могу арестовать тебя, не замешав в дело остальных.

– Вот именно! И ну-ка, дайте мне пройти и оставьте свои дурацкие россказни для идиотов!

– Тебе не удастся вывернуться так легко, Джованни. В Неаполе не впервые правосудие вершится без вещественных доказательств… вот так, по-свойски, с глазу на глаз. Так что отдай брильянты и спасешь свою шкуру.

Серафина подскочила от негодования.

– Спасти свою шкуру? Он обесчестил мою дочь, а вы его просто так отпустите?

– Если он уйдет, я убью себя на ваших глазах, чтобы вам стало стыдно за свою трусость! – пригрозила Джельсомина. – Я требую его жизни за жизнь Рокко!

На щеках Джованни показались капельки пота.

– Сумасшедшие дуры! Ну что, Риго, ты доволен? Приятно натравить всех на меня? Кого ты покрываешь? Ты же сам знаешь, что все это подлое вранье!

– Нет, Джованни, он не врет.

Это вмешался Дино. Рыбак подошел к молодому человеку.

– Риго не ошибся, ты – убийца. Я знаю, ты не хотел смерти Рокко, да и потом убивал лишь ради собственного спасения… Тебе нужны были только брильянты, а предвидеть дальнейшее ты просто не мог. Ну, а потом ты струсил, Джованни, так струсил, что натворил множество глупостей. Как ты мог подумать, будто я поверю твоей басне об американцах? Тем более, что мне было очень легко проверить… В порту не стояло ни одной американской яхты! В тот день я и догадался. Поэтому, когда ты поехал в Рим за билетом на самолет, сказав дома, будто везешь туристов по островам, я отправился следом. Этих доказательств тебе достаточно?

– Нет!

– А если я скажу тебе, что знаю, где брильянты?

– Лжец!

– Ты прятал их в старой шкатулке для сувениров. Я понял это, после того, как ты устроил Лауретте дикую сцену из-за якобы потерянного ключа. Я немного разбираюсь в слесарном деле, а потому в твое отсутствие открыл шкатулку. Брильянты лежали там. Боясь, что Лауретта случайно заглянет в твою сокровищницу, ты и придумал историю с ключом. Правда, теперь брильянты перекочевали в пояс, который ты купил на виа Лепанто в Риме, а теперь надел под рубашку.

Джованни вдруг выхватил из кармана револьвер.

– Ладно… Вы с Риго большие умники, но не настолько, чтобы помешать мне уехать. Да, это я украл брильянты. Что касается Рокко, тут я не виноват… Тино и Монтани вообще не в счет. Ну, Риго, ты меня пропустишь или тебя пристрелить?

– Стреляй!

– Как хочешь!

– Нет! – снова взялся за штурвал Дино.

– Нет, Джованни, ты и так натворил достаточно зла… Убирайся отсюда вместе с брильянтами, они не принесут тебе счастья… Спокойно, Риго!

– Но…

– Спокойно! Иди, Джованни, и, клянусь, если он попытается тебя остановить, будет иметь дело со мной!

– Может, и зря, но я тебе верю, – немного поколебавшись, проговорил Джованни. – Поклянитесь мне все, что никто не выйдет из комнаты раньше чем через час, или я стреляю в кучу, наугад! Вы меня довели до такого состояния, что я на все способен.

Дино поклялся первым, остальные – за ним. Джельсомина хотела заупрямиться, но рыбак что-то шепнул ей на ухо, и молодая женщина тоже произнесла клятву. Риго никак не желал сдаваться, и Дино пришлось заставить его.

– Плевать мне на все клятвы, Джованни, – резко бросил Альдо, – я все равно тебя догоню, куда бы ты ни сбежал!

– Советую в тот день держаться настороже!

И Джованни, пятясь, пошел к двери.

– Ты – единственная, о ком я пожалею, Лауретта, – сказал он на прощание. – Но уж слишком мне хочется в Америку! Я намерен жить по-другому, а ты так и сгниешь в этом бараке. Лопай пиццу до конца своих дней, девочка, ни на что другое ты не годишься! Башки не хватает!

Лауретта больше не плакала.

– Ты – чудовище, Джованни! Противно на тебя смотреть! Все равно тебе не миновать решетки.

Джованни, весело хохоча, вышел, и все еще долго слышали с улицы раскаты звонкого, молодого смеха.

– Никто не выйдет отсюда раньше чем через час, – объявил Дино в наступившей тишине. – Мы дали клятву.

– Почему ты не дал мне схватить его? – буркнул Риго.

– Не хотел, чтобы он продырявил тебе шкуру!

– Джованни вовсю теперь потешается над нами! – свирепо прорычал Альдо. – С такой кучей брильянтов этот подонок убежит куда угодно… найди его потом…

Женщины никак не могли отойти от потрясения и молчали. Уж этого вечера они никогда не забудут! Зато Марио не преминул напомнить о нависшей над семьей угрозе:

– А что скажут Синьори, узнав, что мы позволили Джованни сбежать вместе с брильянтами?

– Ничего не скажут? – успокоил его Дино. – Эта история окончена. Нам больше нечего бояться, Марио, ни тебе, ни остальным.

Решительно, Дино сегодня всех изумлял. Но Гарофани слишком опасался разочарования, чтобы тут же поверить своему счастью.

– Это невозможно, Дино! Пока они не получат камни…

– Уже получили.

– Что ты говоришь?

– Ничего. Я послал им камни. Джованни отнес. Его ждали неподалеку от дома.

– Ты их предупредил?

– Да. Надо было отомстить за Рокко, но лучше, чтобы это взяли на себя не мы, а другие. Вот поэтому, Риго, я и просил тебя не шевелиться. Зачем зря дергаться, если возмездие и так неотвратимо…


Альдо проводил Риго в участок. Около девяти часов им сообщили, что найдено тело Джованни. Труп отнесли на виколо Сан-Маттео. Мужа Лауретты решили похоронить так, словно он ни в чем не виноват перед домашними. Таким образом, соседи ничего не узнают о позоре Гарофани и решат, что на семью свалилось новое несчастье. Инспектор и Альдо медленно шли, вдыхая ароматы теплой ночи.

– Благодаря Дино все так легко разрешилось! Твой дядя – замечательно умный человек, Альдо. Он заслуживает большего, чем судьба простого рыбака…

– Зачем, если Дино и так счастлив?

– Конечно… особенно теперь, когда сможет, наконец, жениться на Джельсомине. Что до Лауретты – она еще очень молода и быстро забудет. Только у тебя беда, мой Альдо! Это правда, что твоя англичанка уехала?

– Да.

– Тебе очень больно?

– Нет.

– Нет?

Альдо глубоко вдохнул морской воздух и, подумав, что солнце и Неаполь – надежные союзники, проговорил с глубоко тронувшей Риго страстью:

– Нет, потому что я знаю: она вернется!


Одри возвращалась.

В аэропорту Остии, поджидая в буфете самолет на Неаполь, мисс Фаррингтон старательно гнала от себя мысли о бурном объяснении с отцом. Зато она никогда не забудет того, что мать одобрила ее решение пожертвовать всем ради любви и обещала не бросать ее. Официант протянул меню, и девушка сразу увидела слова: неаполитанская пицца. Этого оказалось достаточно, чтобы вновь почувствовать себя рядом с добродушной Серафиной, и Одри заказала пиццу, решив проверить, намного ли она хуже той, которую готовит синьора Гарофани.

Реджинальд Хелвет, метрдотель гриль-бара в «Беркли», незаметно взглянул на часы – половина одиннадцатого. И Хелвет величественным шагом направился к столику, где Алан Рестон уже больше двух часов томился в ожидании Одри, не подозревая, что девушка не придет никогда.

– Позвольте обратить ваше внимание, сэр, на тот факт, что вскоре мы уже не сможем обслужить вас.

Рестон вздохнул.

– Что ж, подавайте.

– Что прикажете, сэр?

– Все равно…

– Сегодня в меню есть не совсем обычное блюдо. Вы любите пиццу,сэр?

Ни разу в жизни Реджинальд Хелвет не поволил бы себе предположить, что приличного вида джентльмен способен произнести столь ужасное ругательство…

Примечания

1

Не угодно ли вам посетить город? (нем.).


home | my bookshelf | | Вы любите пиццу? |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу