Book: Новая история стран Азии и Африки. ч. 1



 

НОВАЯ ИСТОРИЯ СТРАН АЗИИ И АФРИКИ. Ч.1

В 3 частях

Под редакцией доктора исторических наук, профессора A.M. Родригеса

Часть 1

Авторский коллектив:

Мельянцев ВА., доктор исторических наук, профессор — гл. I, § 1,2;

Ланда Р.Г., доктор исторических наук, профессор — гл. I, § 3,4;

Родригес АМ,, доктор исторических наук,

профессор — гл. I, § 5,6; гл. II, § 1,2; Селиванов И.Н., доктор исторических наук, профессор — гл. II, § 3,4,5,6,7; гл. ПI, § 1-9.

Новая история стран Азии и Африки: Учеб. для студ. высш. учеб. Н72 заведений / Под ред. A.M. Родригеса: В 3 ч. — М.: Гуманит. изд. центр ВЛАДОС, 2004. — Ч. 1. — 400 с.

Авторы учебника в свете новейших достижений исторической науки рассматривают важнейшие события и проблемы истории стран Азии и Африки в Новое время, предлагают оригинальную хронологию Нового времени, анализируют основные тенденции общественного развития стран Азии и Африки в указанный период.

Настоящий учебник издается в трех частях. В первой части представлена история стран Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии в XVI-XIX вв.

УДК 94(5+6)"654"(075.8) ББК 63.3(0)5(5+6)я73

Учебное издание

НОВАЯ ИСТОРИЯ СТРАН АЗИИ И АФРИКИ

Учебник для студентов высших учебных заведений

В трех частях

Часть 1

Зав. редакцией С. В. Перевезенцев; редактор М. В. Ганичева; зав. художественной редакцией И. А. Пшеничников; художник обложки В. Ю. Яковлев; компьютерная верстка А И. Кудрявцев; корректор И. А. Сорокина

Федеральное государственное унитарное предприятие

Смоленский полиграфический комбинат Министерства

Российской Федерации по делам печати, телерадиовещания

и средств массовых коммуникаций.

214020, Смоленск, ул. Смольянинова, 1.

 

СОДЕРЖАНИЕ

 

НОВАЯ ИСТОРИЯ СТРАН АЗИИ И АФРИКИ. Ч.1. 1

СОДЕРЖАНИЕ. 2

ПРЕДИСЛОВИЕ. 7

ГЛАВА 1. ОСНОВНЫЕ ТЕНДЕНЦИИ ОБЩЕСТВЕННОГО РАЗВИТИЯ СТРАН АЗИИ И АФРИКИ В НОВОЕ ВРЕМЯ.. 10

Экономическое развитие стран Востока в доколониальную эпоху. 10

Особенности экономической эволюции колониальной и полуколониальной периферии  27

СОЦИАЛЬНАЯ ЭВОЛЮЦИЯ СТРАН ВОСТОКА.. 39

Восток и Запад к началу Нового времени. 39

Социальные предпосылки колониализма. 45

Внешние и внутренние факторы социального развития Востока. 51

Колониализм и социальные перемены на Востоке. 61

ПОЛИТИЧЕСКАЯ ЭВОЛЮЦИЯ СТРАН ВОСТОКА.. 75

Становление колониальной системы капитализма. 75

Колониальная система и формы освободительной войны.. 91

РОЛЬ РЕЛИГИИ В УСЛОВИЯХ КОЛОНИАЛЬНОЙ ЗАВИСИМОСТИ ВОСТОЧНЫХ ОБЩЕСТВ.. 97

Религиозное отражение социально-экономических преобразований. 97

Христианство на колониальном Востоке. 102

Религиозная реформация в странах Востока. 108

Христианство. 108

Ислам. 111

Индуизм, сикхизм, джайнизм, зороастризм, буддизм. 116

Индуизм. 117

Сикхизм и джайнизм. 118

Зороастризм. 119

Буддизм. 120

Конфуцианство. 123

ГЛАВА 2. СТРАНЫ ДАЛЬНЕГО ВОСТОКА.. 125

ЯПОНИЯ.. 125

Япония в период раздробленности и гражданских войн. 125

Борьба за объединение Японии. 127

Япония в начале XVII в. 129

Положение крестьянства. 132

Хозяйственный и социальный строй городов. 133

Феодальная структура сёгуната. 136

Экономическое развитие. Крестьянские восстания. 138

Города и выступления горожан. 140

Рост товарно-денежных отношений. 142

Рост антитокугавской оппозиции и кризис власти. 144

Насильственное «открытие» Японии. 146

Последствия «открытия» Японии. 148

Внутренняя борьба в Японии. 149

Выступления против иностранцев, и интервенция держав 1862-1864 гг. 150

Формирование антитокугавского блока. 152

Революция 1868 г., социальная база и политика нового правительства. 154

Буржуазные реформы Мэйдзи. 156

Капиталистическое развитие Японии в 1870-1890 годы XIX в. 158

Возникновение первых политических партий. Конституция 1889 г. 159

Внешняя политика Японии в 1870-1890 годах. 162

КОРЕЯ.. 164

Общественный строй Кореи в Новое время. 164

Политическое развитие Кореи в XVI в. 169

Японское нашествие 1592-1598 гг. 171

Корея в первой половине XVII в. Вторжение маньчжур. 173

Борьба феодальных группировок. 174

Социально-экономический кризис и реформаторские попытки в стране. 175

Общественное развитие Кореи в конце XVIII — начале XIX в. 178

Мятеж Хон Гйон Нэ (1811 г.) 179

Корея в 30-60 годах XIX в. 180

Правление Тэвонгуна. 181

Неравноправные договоры.. 184

Сеульское восстание 1882 г. 185

Заговор «партии реформ» (1884 г.) и Тяньцзинский договор (1885 г.) 186

Корея во второй половине 1880 — первой половине 1890 гг. 188

Восстание Тонхаков и Японо-китайская война 1894 г. 189

Корея и империалистические державы в конце XIX в. 192

КИТАЙ.. 194

Китай под властью династии Мин. 194

Китай в первой половине XVII в. 197

Крестьянская война 20-40-х гг. XVII в. 199

Маньчжурия до 1644 г. 201

Общественная мысль и культура Китая в XVI — середине XVII вв. 204

Маньчжурское завоевание Китая. 207

Государственный строй Китая в середине XVII в. 209

Экономическое положение Китая во второй половине XVII в. 212

Внешняя политика Цинов в середине XVII — конце XVIII вв. 214

Китай в первой трети XIX в. 216

Первая «опиумная» война (1839-1842 гг.) 218

Общественная мысль и культура Китая конца второй половины XVII — первой трети XIX вв. 220

Начало превращения Китая в полуколонию западных держав. 223

Тайпинское движение. Предпосылки зарождения движения тайпинов. 224

Начальный этап тайнинского движения (1850-1856) 225

Мероприятия тайпинов на первом этапе движения. 226

Вторая «опиумная война» (1856-1860) 228

Продолжение военных действий в 1860 г. 229

Второй этап тайпинского движения. 230

Народные восстания в Китае во второй половине XIX в. 231

Политика «самоусиления» (1861-1895 гг.) 232

Внешняя политика Китая в последней трети XIX в. 234

«Сто дней» реформ. 237

Начало политической деятельности Сунь Ятсена. 238

Первый этап движения Ихэтуаней (1898-1899) 240

Общественная мысль и культура Китая во второй половине XIX в. 241

ТАЙВАНЬ. 245

Тайвань в XVI-XIX вв. 245

Политика Цинов и западных держав на Тайване в конце XVII-конце XIX вв. 247

Тайвань накануне японского завоевания. 248

МОНГОЛИЯ.. 249

Монголия в начале XVI в. 249

Монголия после смерти Даян-хана. 250

Начальный этап распространения буддизма в Монголии. 252

Образование Джунгарского ханства. 253

Монголия в середине XVII-XVIII вв. 254

Джунгарское ханство в конце XVII — середине XVIII в. 258

Монголия в XIX в. 259

Русско-монгольские связи в XVII в. 261

Внешние связи Монголии после маньчжурского завоевания (XVIII-XIX bb.) 262

Ламаизм в Монголии в период маньчжурского господства. 263

Культура Монголии в Новое время. 265

ТИБЕТ. 267

Тибет. 267

Восточный Туркестан. 270

Восточный Туркестан в составе империи Цин. 272

ГЛАВА 3. ЮГО-ВОСТОЧНАЯ АЗИЯ В XVI-XIX ВВ. 275

ВЬЕТНАМ.. 275

Вьетнам к началу Нового времени. 276

Дайвьет в XVI — середине XVII вв. 277

Вьетнам и внешний мир в раннее Новое время. 279

Дайвьет во второй половине XVII в. 280

Дайвьет в XVIII в. 281

Восстание Тэйшонов. 282

Вьетнам в первой половине XIX в. 284

Вьетнамо-китайские отношения. 285

Культура Вьетнама в XVI — первой половине XIX вв. 286

Начальный этап завоевания Вьетнама Францией. 287

Колонизация Францией Северного и Центрального Вьетнама. 291

Культура Вьетнама во второй половине XIX в. 293

КАМБОДЖА.. 296

Камбоджа к началу Нового времени. 296

Камбоджа в середине XVII — второй половине XIX вв. 299

Установление французского протектората над Камбоджей. 301

Культура Камбоджи в Новое время. 303

ЛАОС.. 305

Лаос в раннее Новое время. 305

Лаос в середине XVII — середине XIX вв. 307

Лаос во второй половине XIX в. 309

Культура Лаоса в Новое время. 312

ОБРАЗОВАНИЕ И ПЕРВЫЙ ПЕРИОД СУЩЕСТВОВАНИЯ ИНДОКИТАЙСКОГО СОЮЗА (1887-1899 ГГ.) 313

МЬЯНМА (БИРМА) 321

Бирма в раннее Новое время. 321

Бирма в середине XVII - середине XIX вв. 323

Бирма во второй половине XIX в. 327

Культура Бирмы в Новое время. 328

ИНДОНЕЗИЯ.. 330

Индонезия в раннее Новое время. 330

Индонезия в середине XVII — середине XIX вв. 332

Индонезия во второй половине XIX в. 339

ТАИЛАНД (АЮТИЯ, СИАМ) 340

Таиланд в раннее Новое время. 340

Таиланд в середине XVII — середине XIX вв. 342

Таиланд во второй половине XIX в. 344

Культура Таиланда в Новое время. 346

ФИЛЛИПИНЫ.. 348

Филиппины в раннее Новое время. 348

Филиппины в середине XVII-XIX вв. 350

МАЛАЙЗИЯ, СИНГАПУР, БРУНЕЙ.. 354

Малайзия в раннее Новое время. 354

Малайзия в середине XVII — середине XIX вв. 356

СИНГАПУР. 361

БРУНЕЙ.. 362

 

ПРЕДИСЛОВИЕ

 

История стран Азии и Африки в Новое время традиционно охватывает период превращения этих стран в колонии. Новая история как определенный период всемирной истории является характеристикой, приемлемой как для стран Запада, так и для стран Азии и Африки. Однако содержание этого исторического периода для таких разных регионов земного шара представляется совершенно не однотипным: в передовых странах Запада происходило развитие, а затем и торжество капиталистических отношений; страны Азии и Африки, наоборот, вступали в длительную полосу кризиса своих феодальных структур, а затем стали легкими объектами для капиталистической экспансии со стороны капиталистических стран Запада. Но все же существует нечто определяющее для периода Новой истории как стран Запада, так и стран Востока. В целом, это формирование колониальной системы, в рамках которой горстка стран метрополий (Запад) и цодавляющее количество зависимых стран (Восток) впервые в истории человечества вместе образуют единую систему мирового капиталистического хозяйства на базе сформировавшегося единого мирового экономического рынка. Еще одним составляющим исторического процесса в Новое время станет непрекращающаяся антиколониальная борьба народов Востока.

 В принципе такое определение является достаточно распространенным и типичным для характеристики основного лейтмотива периода Нового времени. Однако многочисленные споры и дискуссии вызывало и продолжает вызывать определение конкретных хронологических рамок. Для зарубежной историографии под нижним хронологическим рубежом чаще всего подразумевается начало XVI в. При этом западные историки прежде всего исходят из концепции Средневековья, продолжавшегося от краха Западной Римской империи (конец V в.) до «эпохи Высокого Возрождения» (начало XVI в.). А вот верхняя рамка Новой истории находится как бы в поступательно-подвижном состоянии. По мнению большей части зарубежных историков, грань Нового и Новейшего периодов отстоит всего лишь на время жизни одного поколения (20-25 лет) от текущего календарного года. При этом период новейшей истории, когда события и процессы последних двадцати пяти лет еще не могут получить должной оценки, относится скорее к политологии.

Историография стран Азии и Африки как правило имеет востокоцентрический подход и избегает давать общие межрегиональные хронологические рамки. Чаще всего она ориентируется на конкретные исторические процессы в своих собственных странах. Так, например, многие китайские исследователи начало Новой истории относят к первой «опиумной войне» (1840-1842 гг.), а ее окончание — к образованию КНР (1949 г.).

В отечественной историографии (в советский период) по вопросу рубежа между средневековьем и Новой историей проходили дискуссии между московской и ленинградской востоковедческими школами. Московские востоковеды отстаивали в качестве события, разделившего две эпохи, английскую буржуазную революцию (середина XVII в.), а ленинградские — французскую (конец XVIII в.). Это нашло отражение в изданных и переиздававшихся учебниках: Ф.М. Ацамбы «История стран Азии и Африки в Новое время» (МГУ) и Г.В.Ефимова «История стран зарубежной Азии в Средние века» (ЛГУ).

Зато конечная дата Новой истории не вызывала никаких сомнений: естественно, это была Великая Октябрьская социалистическая революция (1917 г.), означавшая «начало торжества коммунизма во всемирном масштабе».

Девяностые годы двадцатого столетия внесли некоторые коррективы: нижняя рамка Новой истории трактуется по-разному, а верхней считается теперь 1918 г. — год окончания Первой мировой войны, «частью которой является Октябрьская революция».

Авторам данного учебника представляется, что ни одно из предложенных решений (прежде всего в отношении «водораздела» между Средневековьем и Новым временем) не является адекватным, так как ни одно из рассматриваемых событий или процессов не оказало решающего влияния на весь мир: как на Запад, так и на Восток.

В предлагаемом учебнике авторы в качестве рубежа между Средними веками и Новым временем рассматривают эпоху Великих географических открытий, начало которой положили плавания Христофора Колумба (1492 г.) и Васко да Гамы (1498 г.). Ведь именно эти открытия коренным образом реально изменили не только географическую, но и экономическую, социальную, политическую картину всего мира. На Западе началась так называемая «революция цен», ставшая мощнейшим катализатором развития капиталистических отношений и, в конечном итоге, превращения большинства европейских держав и США в метрополии. На Востоке, в свою очередь, тот же процесс вызвал противоположные последствия. Там многократно усилился кризис феодальных структур, замедлились темпы развития, что в конечном итоге превратило когда-то высокоразвитые восточные страны в колонии и полуколонии. Таким образом, произошли процессы огромной важности, приведшие к возникновению колониальной системы, в рамках которой возник общемировой экономический рынок (где страны Востока играли подчиненную роль), и впервые в истории человечества история стала единой.

Рубежом Новой и Новейшей истории авторы обозначили грань XIX и XX веков. Это мотивировано тем, что меняющиеся реалии того времени также оказали огромное влияние на весь мир — как на Запад, так и на Восток. На Западе в конце XIX в. свободный капитал стал переоформляться в монополистический, что совершенно изменило ситуацию в развитых странах. А на Востоке именно в конце XIX в. начинается развитие собственных капиталистических отношений, что, в свою очередь, вызвало процесс появления новых классов и групп общества, возникновения буржуазного революционного движения и последующие буржуазные революции («пробуждение Азии»), ставшие прологом к развалу колониальной системы. Кроме того, именно на грани веков произошли первые межимпериалистические конфликты (Испано-американская война 1898 г., англо-бурская война 1899-1902 гг. и Русско-японская война 1904-1905 гг.), ставшие прообразом будущих мировых войн. Таким образом, хронология Нового времени предлагается в рамках начала XVI — конца XIX веков. Однако это не означает, что авторы отрицают право на другие точки зрения по данному вопросу.

 



ГЛАВА 1. ОСНОВНЫЕ ТЕНДЕНЦИИ ОБЩЕСТВЕННОГО РАЗВИТИЯ СТРАН АЗИИ И АФРИКИ В НОВОЕ ВРЕМЯ

 

Экономическое развитие стран Востока в доколониальную эпоху

 

В отечественных и зарубежных учебниках и научных публикациях встречаются неоднозначные, но преимущественно описательные характеристики уровней, тенденций и факторов долгосрочного экономического развития стран Востока и Запада. Это связано с рядом обстоятельств, в том числе с особенностями методологии различных исследователей, наличием или отсутствием в их распоряжении тех или иных материалов, источников, статистических показателей. Попытаемся уточнить некоторые контуры и детерминанты долгосрочной экономической динамики этих стран (речь пойдет главным образом о Китае, Индии и Египте, а также, для сравнительных характеристик, о ряде крупных западноевропейских государств).

Судя по описаниям, наблюдениям и оценкам, имеющимся в историко-экономической литературе, страны и народы Востока, реализовав в прошлом географическое и историческое преимущество, предоставленное относительно щедрой, хотя и весьма нестабильной и не во всем благодатной природой, сумели, адаптируясь к ней, освоить (но далеко не полностью подчинить себе) мощные естественные производительные силы, развив при этом немалые для своего времени материальные, социальные и духовные средства общественного производства (и общения).

Речь идет об ирригационных и иных инфраструктурных сооружениях, внедрении разнообразных технических и технологических инноваций (некоторые из них позднее стали достоянием западной части ойкумены), сравнительно высоком уровне общественного разделения и координации труда, относительно эффективных формах организации производства, впечатляющем уровне развития культуры, искусства, религиозных и этических систем, отражающих заметный прогресс в эволюции духовных элементов производительных сил.

Ханьский Китай к началу нашей эры по уровню развития, возможно, не отставал, а даже несколько опережал Римскую империю эпохи раннего принципата, экономика которой базировалась на естественных и общественных производительных силах не только Южной и Западной Европы, но также Северной Африки и Передней Азии. Усредненные показатели подушевого национального продукта в ханьском Китае и Римской империи достигали, по нашим ориентировочным расчетам и оценкам, соответственно 340-440 й 300-400 дол. (в относительных ценах 1980 г.), урожайность зерновых — 8-10 и 6-8 центнеров с гектара, уровень урбанизации (города с населением более 5 тыс. человек) — 11-12 и 9-10%, продолжительность жизни — примерно 24-28 и 22-26 лет.

Первое тысячелетие нашей эры отмечено многими событиями, среди которых: гибель империй, переселения народов, массовые пандемии, вызвавшие в дальнейшем стагнацию (Китай, Индия, Западная Европа), а в некоторых регионах мира (Ближний Восток) снижение общей численности населения (см. табл. 1).

Таблица 1

Динамика численности населения в странах Востока и Запада (млн. человек)

Регион,страна 1-й г. н.э. 1000-й г. 1800-и г.
Китай 60-70 60-70 320-330
Индия1 45-75 55-75 180-200
Ближний Восток2 38-42 28-32 28-34
Западная Европа3 28-30 28-30 114-118 (125-130)

1 Включая нынешние территории Пакистана и Бангладеш.

2 Включая Северную Африку.

3 Данные в скобках — оценки, учитывающие также численность европейских эмигрантов и их потомков в переселенческих колониях и странах.

Вместе с тем за первое тысячелетие нашей эры, особенно за его последнюю треть, некоторые страны Востока, включая Китай, Индию и мусульманский мир, совершили немалый рывок в развитии производительных сил, о чем не следует забывать в контексте рассуждений об относительной застойности экономических систем «восточного» феодализма (деспотизма) или так называемого «азиатского способа производства». В этот период получили широкое распространение технические, технологические, организационные и культурные инновации, многие из которых появились в Европе (частично они были заимствованы с Востока) лишь спустя 300-500-1000 лет.

За десять веков, отделявших сунскую эпоху от ханьского Китая, производство зерновых в расчете на душу населения возросло по меньшей мере в 1,5 раза, что в немалой степени было связано с ростом их урожайности: средневзвешенный показатель, возможно, повысился с 8-10 до 14—16 центнеров с гектара. На рубеже первого и второго тысячелетий этот индикатор в среднем по Ближнему Востоку и Северной Африке, а также в центральных районах Индии составил примерно 10-13 центнеров с гектара, превышая, таким образом, соответствующий показатель по Западной Европе по меньшей мере в 4-5 раз.

По ориентировочным оценкам подушевое производство железа в Китае, увеличившись за три столетия в 5—6 раз (в 806 г. — 0,2-0,3 кг, в 998 г. — 0,5-0,6, в 1064 г. — 1,2-1,4 кг), достигло к концу XI в. (1078 г.) не менее 1,3-1,5 кг. Этот индикатор, вероятно, не уступал среднеевропейскому показателю (без России) XVI — первой половины XVII вв. (в 1500 г. — 1,2-1,3 кг, в 1530 г. — 1,3-1,5, в 1700 г. — 1,6-2,0, в 1750 г. — 2,1-2,4 кг).

Согласно нашим расчетам и оценкам {табл. 2), подушевой национальный продукт Китая в 750-800/1050-1100 гг. мог возрасти примерно в 1,6-2,0 раза, или в среднем ежегодно на 0,15-0,25% (этот показатель был выше, чем в целом по западноевропейскому региону в XI-XIII и XVI-XVШ bb., но, возможно, соответствовал темпу подушевого экономического роста наиболее динамичных стран Западной Европы — Голландии и Англии в XVI-XVIII вв.). В соответствии с построенной нами производственной функцией, за счет количественных затрат трудовых, капитальных и природных ресурсов было получено 65-75%, а в результате роста совокупной производительности — 25-35% прироста валового продукта страны.

Все это позволяет предположить, что некоторые важные признаки (предпосылки) перехода к интенсивному экономическому росту впервые обнаружились не в Европе, как это принято считать, а на Востоке, в Китае, возможно, за 500-700 лет до начала аналогичного (или по крайней мере близкого по ряду существенных характеристик) процесса на Западе.

Таблица 2 Темпы и факторы экономического роста Китая, %

Новая история стран Азии и Африки. ч. 1

Примечания. 1. Индекс ВВП рассчитан как средневзвешенный показатель, учитывающий динамику производства зерновых, железа, рост численности населения (последний индикатор неплохо обобщает изменение уровней выпуска «продукции» в услугах и строительстве). 2. В качестве индекса массы применяемого труда использован показатель численности населения (это вполне допустимо, если принять во внимание длительность периода и традиционный характер экономики). 3. Индекс основного капитала аппроксимирован средневзвешенным индикатором кумулированного числа крупных ирригационных объектов, а также динамики производства железа (соответствующие веса субиндексов взяты равными 2/3 и 1/3). 4. Коэффициенты эластичности прироста ВВП по живому труду (ос), основному капиталу (|3) и земельным ресурсам (у) составили для средневекового Китая соответственно 0,6; 0,2; 0,2.

По нашим ретроспективным оценкам, учитывающим динамику производства зерновых, железа, индексы реальной заработной платы и ряд других индикаторов, в XI в. ВВП в расчете на душу населения мог достигать в Китае 600-700 дол., в Индии — 550-650, на Ближнем Востоке (Египет) — 470-530 дол. (в относительных ценах 1980г.; см. табл.3). Сравнивая эти данные с полученными нами показателями по некоторым европейским обществам той эпохи, можно сделать вывод о том, что в начале второго тысячелетия уровень развития в странах Востока был почти в 2 раза выше, чем в Западной Европе.

Следующие оценки также свидетельствуют о значительных различиях, существовавших в то время между Востоком и Западом в других компонентах социально-экономического и культурного развития. Если в Китае в начале второго тысячелетия в городах с числом жителей более 2 тыс. человек проживало около 20% населения (при критерии «не менее 5 тыс. человек» 10-14%), а в мусульманском мире — 15-20% (свыше 5 тыс. — 10-13%), то в Западной Европе (без Испании), этот показатель не превышал 11-13% (8-9% свыше 5 тыс.).

С учетом некоторой условности ретроспективных показателей грамотности населения их оценки были скорректированы здесь в сторону снижения. Но и в таком виде итоговые данные на начало текущего тысячелетия составили по Китаю 20-30%, по Индии — 10-15, по Египту и Сирии — 8-12, а по Западной Европе не более 1-2-3% {см. табл. 3). Следовательно, превосходство Востока над европейским миром было особенно заметным в интеллектуальных компонентах производительных сил, опирающихся на накопленный веками и тысячелетиями потенциал культуры, опыта и знаний.

Вместе с тем по такому емкому и значимому показателю, как средняя продолжительность жизни, страны Востока (23-27 лет) в целом несколько отставали от Западной Европы (26-30 лет), что, видимо, было связано с большей подверженностью первых стихийным бедствиям, в том числе наводнениям, засухам, землетрясениям, тайфунам, а также эндемическим и эпидемическим заболеваниям.

Обобщая приведенные данные, характеризующие уровень производительных сил с разных сторон, можно рассчитать своеобразный индекс развития, представляющий среднегеометрическое невзвешенное трех относительных показателей — подушевого ВВП, средней продолжительности жизни и грамотности населения (см. табл. 3). Судя по этому индикатору, реальное отставание западной части мира от восточной было примерно двух-трехкратным (1 : 2,5). Прежняя оценка разрыва в уровнях развития двух макромиров, исходившая из критерия подушевого ВВП, возросла, таким образом, почти на треть.

Резюмируя, можно отметить, что к началу нынешнего тысячелетия некоторые страны Востока, и прежде всего Китай, пройдя длинный путь социоестественной адаптации, сумели в целом существенно продвинуться вперед на шкале экономического прогресса. Достаточно рационально используя «природную машину», широко применяя экстенсивные, а также (когда для этого складывались необходимые социально-экологические условия) интенсивные методы ведения хозяйства и организации производства, они достигли примерно двух-трехкратного превосходства в уровнях развития по сравнению с Западом. Экономический рост в тех странах Востока, где он действительно был более или менее заметным (например, в танско-сунском Китае), во многом происходил за счет наращивания материальных, социальных и духовных средств и условий производства, распространения технологических и иных инноваций. В значительной мере это явилось результатом прогресса в накоплении опыта, знаний, повышения грамотности, культуры, а также некоторого развития частного предпринимательства и инициативы людей (земледельцев и ремесленников, купцов, чиновников и ученых).

Достигнув в прошлом сравнительно высокого, по историческим меркам, «рейтинга», страны Востока не сумели его сохранить в последующие столетия. Возникает ряд вопросов. Когда, почему и как отстал Восток? Можно ли говорить об абсолютной деградации производительных сил? Или речь идет об относительном упадке в расчете на душу населения к уровню стран Запада?

Не ставя в данном разделе учебника непосильной задачи — досконально исследовать всю гамму вопросов, связанных с отставанием Востока (которые широко обсуждаются в научной литературе), сфокусируем основное внимание на проблематике эволюции производительных сил в доиндустриальную эпоху.

Начнем с демографической составляющей, которая в традиционных обществах с преимущественно экстенсивным способом производства определяла важнейшие контуры их экономической динамики. При всех неточностях и условностях имеющихся оценок очевидно, что в рамках восьмисот летнего периода (XI-XVIII вв.) в ряде крупных стран (регионов) Востока обнаружился в тенденции существенный рост населения. Особенно рельефно сопоставление с первым тысячелетием (см. табл. 1).

В 1000-1800 гг. численность населения Китая, несмотря на ее значительные флуктуации в этот период, возросла примерно в 5 раз; в Индии отмеченный показатель увеличился почти втрое, а по Ближнему Востоку он практически не изменился. Многократное увеличение демографического потенциала в двух крупнейших странах Востока означало также и существенное, хотя, возможно, и не вполне адекватное расширение потребительного и производительного потенциалов. Иными словами, тезис об абсолютной деградации производительных сил не корректен для крупнейших восточных сообществ.

Вместе с тем, судя по имеющимся расчетам и оценкам (см. табл. 3), подушевой национальный продукт в ряде крупных стран и регионов Востока в XI-XVIII вв. не имел тенденции к росту и, по-видимому, несколько сократился. Важно подчеркнуть, что, во-первых, величина учтенного здесь снижения — за 7-8 веков примерно на 1/5 — весьма небольшая, позволяющая говорить скорее о стагнации (падение в среднем ежегодно на 0,02-0,04%), чем о сколько-нибудь глубоком кризисе. Во-вторых, в рамках изучаемого длительного периода во всех трех странах удалось диагностировать, правда пока еще в самом общем виде, по 2-3 колебательных контура (волны), каждый из которых включает фазы подъема, стагнации и спада и по своей протяженности примерно в 5-6 раз превышает длину обычного кондратьевского цикла (40-60 лет)1.

Хотя идентификация длинноволновых процессов — тема специального исследования, предполагающего в качестве предварительного условия создание весьма солидного и специфического банка данных, тем не менее, можно констатировать, что первая серия расчетов (подушевой динамики производства зерновых), выполненных по ряду «опорных» точек, в целом подтверждает высказанную учеными-китаистами гипотезу о существовании длительных «династических» циклов экономической конъюнктуры. Нечто подобное «просматривается» на

Таблица 3

Динамика индекса развития1 в странах Востока и Запада в XI-XVIII вв.  
Страны   Середина XI в.     Конец XVIII в.  
  А В С D А В С D
 
Китай 600-700 27-30 20-30 58-64 470-530 27-29 15-25 50-53
Индия 550-650 20-25 10-15 42-46 410-470 20-25 4-6 28-32
Египет 470-530 20-25 (8-12)2 36-40 300-350 22-25 1-5 20-24
Средняя взвешенная3, Е1 580-620 23-27 15-20 48-52 450-500 24-28 10-18 40-44
Великобритания         1000-1060 35-37 53-57 100
Франция         730-770 32-34 36-40 75-79
Германия         770-810 31-33 63-67 91-95
Италия         650-690 29-31 25-30 63-67
США 670-710 35-37   v 56-60 88-90
Средняя взвешенная, Е2 290-340 26-30 1-3 18-22 760-800 32-34 44-48 80-85
Соотношение уровней развития, Н=Е12 1,8-2,0 0,8-1,0 7-10 2,4-2,6 0,5-0,7 0,75-0,85 0,25-0,35 0,4-0,6

Индекс развития (D) рассчитан по формуле

где А., В., С.. — для каждой (/) страны и для каждого (J) года означают соотвестственно подушевой ВВП в паритетах покупательной способности валют (международные доллары 1980 г.), среднюю продолжительность жизни, процент грамотных среди взрослого населения; Ах, Вх, С. — аналогичные показатели по Великобритании за 1800 г.

2 В скобках даны оценки.

3 Средние по группам стран показатели взвешены по численности населения.

Новая история стран Азии и Африки. ч. 1

 

материалах фатимидско-айюбидского (969-1250), мамлюкско-го (1250-1517) и османского Египта (1517-1918), а также Индии эпохи Делийского султаната (1206-1526) и Великих Моголов (1526-1857).

Итак, три крупные страны Востока имели во многом не схожие траектории, разные ритмы и неодинаковые темпы развития в Средние века и Новое время. Если перемножить индексы изменения численности населения и подушевого продукта, то окажется, что в 1000-1800 гг. национальный продукт в Китае возрос в 3,5-4 раза, в Индии — более чем вдвое (на 100-130%), а в Египте (а возможно и в целом на Ближнем Востоке) он сократился примерно на 1/3. Вместе с тем у этих государств (субрегионов) есть и немало общего: несмотря на отдельные попытки, предпринятые в рамках длительных циклов хозяйственной конъюнктуры, странам Востока в силу ряда обстоятельств (которые будут рассмотрены ниже) не удалось создать долговременно действующий механизм расширенного воспроизводства, выходящего за пределы экстенсивного роста.

Анализируя причины возникновения и развития феномена отставания (отсталости) стран Востока, заметим, что в XII-XIX вв. для них была характерна сравнительно высокая степень нестабильности воспроизводственного процесса (резкие перепады в численности населения, уровнях производства, объемах используемых ресурсов). В отличие от Западной Европы, расположенной в умеренных широтах на периферии Евразии, страны и народы Востока взаимодействуя с могучей и не всегда благодатной природой, нередко испытывали жестокие экологические и социальные потрясения. Засухи, наводнения, землетрясения, тайфуны, цунами, а также опустошительные набеги кочевников и иные проявления крайней нестабильности обусловили значительные, периодически повторявшиеся разрушения производительных сил стран Востока.

Серьезные последствия имели различные эпидемии и пандемии, масштабы которых, по мнению специалистов, в отдельные периоды Средневековья и Нового времени превосходили размах аналогичных процессов в Западной Европе. Население стран, расположенных в тропиках и субтропиках, было в сильной степени подвержено инвазионным и эндемическим заболеваниям (малярия, шистосоматоз и т.п.). Вследствие ослабленного здоровья, жаркого, изнурительного климата и недоедания индивидуальная производительность в странах Южной, Юго-Восточной Азии и Северной Африки в среднем снижалась в 1,5-2 раза.



В отличие от Западной Европы, сумевшей к началу второго тысячелетия укрепить свои, основные рубежи и приступить к интенсивному освоению окраин, ведущие страны Востока испытывали периодически возраставший натиск со стороны обширной периферии (степи, полупустыни, пустыни), кото- -рую при тогдашнем уровне военной технологии было практически невозможно эффективно контролировать.

Последствия опустошительных набегов и завоеваний кочевников трудно даже представить себе сегодня. К примеру, монголы в XIII в. и маньчжуры в XVII в. уничтожили в ходе установления своего господства соответственно 1/3 и 1/6 часть китайского населения. Разрушение эффективных, но весьма хрупких производительных сил стран Востока, например, ирригационных сооружений, без их своевременного восстановления превращало цветущие края либо в пустыни, либо в ядовитые болота. Голод и эпидемии, вызванные и усиленные войнами, увеличивали размеры гекатомб. Угон в плен квалифицированной части населения, значительное сокращение общей его численности, а также поголовья скота крайне затрудняли восстановление разрушенного хозяйства.

Отмеченные выше природные и военно-политические факторы наложили немалый отпечаток на особенности эволюции общественных структур и производительных сил стран Востока. Возникшее в целях мобилизации подданных для коллективной эксплуатации могучей природы, а также для ожесточенной борьбы с внешними и внутренними врагами за право распоряжаться значительным прибавочным продуктом, государство в азиатских и североафриканских обществах сложилось, вероятно, раньше, чем возникли относительно развитые, в том числе рыночные, формы горизонтальной интеграции социума. Оно приобрело при всех немаловажных различиях, существовавших между странами и регионами Востока, основные черты того, что обычно называют восточным деспотизмом.

Общество подобного типа с преобладанием вертикальных (командных) импульсов и связей над обратными, а также горизонтальными связями, самодовлеющее, в известном смысле тотальное (т.е. без четкого разделения властей, скажем, на светскую и духовную) и дистрибутивное по своему характеру, было при всех его изъянах вовсе не ошибкой истории, а достаточно жизнеспособной системой, просуществовавшей не одно тысячелетие.

Поддержание и восстановление определенного уровня стабильности после необычайно жестких экологических и военно-политических токов нередко достигалось ценой существенного ослабления горизонтальных связей, подавления индивида, консервации традиционных институтов, ограничивавших импульсы к развитию.

В результате завоеваний кочевники к началу (или в начале) второго тысячелетия установили, а потом неоднократно «возобновляли» свое господство во всех трех крупнейших субрегионах Востока, при этом они воспроизводили, где это им удавалось, периферийные, архаичные формы хозяйствования. Господство кочевников в странах Востока по своему характеру и последствиям, как правило, отличалось далеко не в лучшую сторону от более поздней европейской колонизации. Важной чертой восточных деспотий, сложившихся в результате завоеваний номадов или испытывавших воздействие (военное давление) кочевников извне, была тенденция к превалированию непроизводительных, в том числе разрушительных и паразитических, функций государства над созидательными.

Говоря о хищничестве и паразитизме восточных правителей, приведем следующие факты. Рента и налоговые изъятия, отчуждаемые у крестьян в юаньском, минском и цинс-ком Китае, в делийском султанате, могольской Индии, сефевидском Иране, а также в ближневосточных государствах эпохи Средневековья и Нового времени, порой достигали 40-50% собранного урожая (конечно, крестьяне, бывало, утаивали часть продукции, но и чиновники и откупщики нередко выколачивали больше, чем это было «положено»). По данным отечественных и зарубежных востоковедов, в XI-XIII вв. на Ближнем Востоке (Египет, Сирия) отчуждалось у крестьян-землевладельцев 25%, у арендаторов — 62, у издольщиков — 75 и у батраков 82% произведенного ими сельскохозяйственного продукта. На Ближнем Востоке в конце XVIII — начале XIX вв. феллахи, случалось, отдавали в виде налогов (и ренты) до 2/3 урожая; элита (0,1-0,3% населения) в могольской Индии, Османской империи, сефевидском Иране присваивала 15-20% национального продукта. В цинском Китае этот показатель в среднем был, возможно, вдвое меньше (8-10%), однако и он превышал европейские «стандарты»: в ранней Римской империи и в Англии эпохи королевы Елизаветы I этот индикатор достигал 5-7%.

Стремясь сохранить и увеличить свои богатства, восточные правители, во-первых, как правило, ограничивали развитие частной инициативы, справедливо усматривая в ней серьезную опасность своему существованию, угрозу стабильности; во-вторых, всемерно наращивали средства военно-политического и идеологического давления на своих подданных и ближайших соседей. В Китае в последней четверти XI в. военные расходы (по минимальным оценкам) могли составлять 3-6% ВНП.

В аббасидском халифате во времена правления аль-Мансу-ра, Харун ар-Рашида и аль-Мамуна (754-833) этот показатель, возможно, равнялся 6-7% национального продукта стран Ближнего Востока. В государстве Салах-ад-Дина во времена третьего крестового похода (1189-1192) военные расходы достигали не менее 8-10% национального продукта. Примерно в такую же величину можно оценить военные затраты Османской империи к концу правления турецкого султана Сулеймана I Кануни (1520-1566). В могольской Индии военные расходы возросли с 12-15% ее национального продукта в 1595-1605 гг. до 18-23% в 1680-1688 гг., при этом около чет верти населения империи непосредственно обслуживало ее вооруженные силы.

В то же время, по имеющимся оценкам, в средневековых государствах Западной Европы затраты на содержание армий в среднем не превышали 5-10% их национального продукта. Например, в Англии в 1688 г. этот показатель составлял 5-6%. Вместе с тем в периоды особенно ожесточенных конфликтов, к которым следует отнести тридцатилетнюю и ряд других войн, отмеченный показатель возрастал до 6-12%. Обобщая приведенные данные, следует отметить, что в восточных деспотиях относительная доля военных, по сути дела непроизводительных, расходов была в целом несколько выше, чем в досовременных обществах Запада.

Подданные в странах Востока часто страдали не только от произвола, хищничества и паразитизма власть имущих, но также от их инертности и бездеятельности, отражавших глубокую асимметричность взаимных «обязательств» верхов и низов. Низы были, как правило, весьма слабо защищены от всевозможных бедствий (налеты кочевников, грабителей, чума или голод).

После Акбара моголы не имели постоянно действовавшей системы помощи голодающим. Сефевидский режим кое-как поддерживал бедствовавших во время засух. По мнению исследователей, помощь голодающим в странах Востока была меньше, чем в странах Западной Европы в XVII-XVIII вв. Однако в цинском Китае XVIII в. была, по-видимому, создана относительно развитая для того времени система зернохра- " нилищ для экстренного снабжения населения. Но в Китае и других азиатских обществах не было эффективно действовавших карантинных и санитарных кордонов, подобных тем, что существовали в Европе для борьбы с распространением эпидемий.

История стран Востока насчитывает немало мудрых правителей. Вместе с тем система, в которой ничем не ограниченный деспотизм был доминантой общественного устройства, порождала обстановку, в которой порой царило некомпетентное всевластие. Так, в Османской империи после смерти Сулеймана Великолепного и вплоть до начала XVIII в. сменилось 13 весьма слабых и ограниченных султанов.

В отличие от западноевропейских стран, где уже в XIII-XVI вв. государство способствовало формированию разнообразных компонентов инфраструктуры (на основе которой выросла система меркантилизма), страны Востока оказались в целом не способны реализовать подобную политику. Начиная с XVI—XVII вв. стало заметно отставание восточных от европейских стран по темпам наращивания транспортных средств (строительство кораблей, портов, дорог, каналов) и систем коммуникаций (книгопечатание, развитие грамотности).

Если западноевропейские государства, проводившие экспансионистскую политику при этом, как правило, поощряли внутри- и межцивилизационные контакты, стимулировали экспорт готовых изделий, то страны Востока в позднее средневековье стали в большей или меньшей мере придерживаться изоляционистской или недостаточно активной внешнеэкономической политики. Правители династии Мин в Китае наложили запрет на морскую торговлю с 1436 г. (и это после колоссальных достижений китайских флотоводцев; а северная граница была блокирована кочевниками). Немалые препятствия на пути расширения внешнеэкономических связей существовали и при Цинах, опасавшихся утечки технологий производства различных китайских изделий, в том числе оружия, в другие страны и едва ли в полной мере отдававших себе отчет, что империя, несмотря на все ее экономические успехи, начиная с XVIII в. все больше и больше технически отставала от ведущих европейских держав.

Кастовые ограничения, а также грабительская политика могольских властей сдерживали, хотя и не блокировали развитие внешней торговли, отдавая ее в распоряжение инонациональных меньшинств. Если в Цинской и Османской империях внешнеторговая квота (доля в ВНП) не превышала 1-2%, то в могольской Индии этот показатель был в несколько раз выше. В торговле с Индией, вывозившей высококачественные текстильные и иные товары, европейцы вплоть до последней трети XVIII в. имели пассивное сальдо, компенсируя его экспортом драгоценных металлов.

Ближневосточные государства в конце первого — начале второго тысячелетия активно участвовали в межцивилизаци-Онных контактах, обогащая свою и мировую культуру, имели интенсивные внешнеэкономические связи, экспортируя в страны христианского мира преимущественно готовые товары (ткани, металлоизделия, бумагу, стекло и т.п.). Однако в последующие столетия ситуация изменилась. Это было связано не только с технологическим прогрессом в Западной Европе, в том числе с «малой» промышленной революцией XI-XIII вв., но и с существенным ослаблением экономических позиций арабо-мусульманского мира, ставшего зоной интенсивных войн, вторжений, разрушений и пандемий, которые повлекли за собой упадок различных производств и ремесел, деградацию техники и снижение качества продукции.

Ближний Восток, начиная с XV-XVI вв., стал постепенно превращаться в полупериферию, а впоследствии — в сырьевую периферию Европы, чему в немалой мере способствовала торгово-экономическая политика Блистательной Порты, стимулировавшая импорт (османы, как известно, боялись голода и товарного дефицита) и ограничивавшая экспорт введением на него чрезмерных налогов.

Потенциальные возможности накопления капитала на традиционном Востоке были намного большими, чем в средневековой Европе (в которой норма сбережения в нормальные годы могла достигать 2-15% национального дохода). В цинском Китае потенциальные сбережения были эквивалентны по меньшей мере 1/3 национального дохода страны. Вместе с тем природные катаклизмы, а также военные разрушения (требовавшие больших восстановительных работ и значительного фонда возмещения), равно как и грабежи, экспроприации, произвол и паразитизм деспотов, их наместников и чиновников, крайне дестимулировали производственные капиталовложения и технические инновации. В результате разрушений и пандемий XII-XVbb., а также утвердившихся впоследствии изоляционизма, консерватизма и обскурантизма многие полезные технологии и традиции были забыты и утрачены.

Начиная с XIV в. в Китае резко. сократилось количество изобретений, а технологический упадок на Ближнем Востоке и в Индии обозначился в течение XII-XV вв. Производство железа в расчете на душу населения, достигавшее в Китае в конце XI в. 1,3-1,5 кг в год, в середине XVIII в. уже не превышало 0,8-1,2 кг (как и в Индии). Социально-институциональные (например, кастовые), а также экологические и ресурсные дефициты (непостоянство водного стока рек, вырубка лесов, нехватка тяглового скота и т.п.) привели к существенному отставанию стран Востока по уровню энергообеспеченности. Средняя энерговооруженность китайца уступала соответствующему показателю по Западной Европе в XIII в. в 2,5-3 раза, а в XVI в. — уже в 4-5 раз. В XVI в. в Передней Азии совокупный энергетический потенциал мельниц в расчете на душу населения был примерно в 1,5-3 раза меньше, чем в норманнской Англии конца XI в.

В силу изложенных выше обстоятельств размеры чистого производительного накопления были в целом весьма ограниченны. В могольской Индии даже в благоприятные времена доля чистого накопления в национальном доходе не превышала 0,8%. (Это, пожалуй, даже меньше, чем в ранней Римской империи или в средневековой Западной Европе XI-XIII вв.) И хотя в отдельные периоды минского и цинского Китая указанный показатель, возможно, был больше, чем в Индии, он вряд ли достигал размеров чистого накопления в ведущих странах Западной Европы XVI-XVIII вв. (3-5% их национального продукта).

Вероятно, что в таких условиях основная часть жителей азиатских стран, ограниченная, как правило, в других формах экономической адаптации, приспосабливалась к нестабильной и в целом неблагоприятной социально-экологической обстановке путем своеобразных демографических «инвестиций», осознанно или неосознанно стремясь к увеличению численности детей. Этот механизм социодемографической «компенсации», действовавший более или менее эффективно на протяжении многих столетий, при ослаблении мальтузианских факторов, сдерживавших рост населения, давал значительные сбои, что вызывало серьезные экономические, экологические и социально-политические последствия.

Демографические «вспышки», или «взрывы», подобные тем, что произошли в Китае в XVIII — первой половине XIX в., приводили к распашке всех возможных земель (включая неудоби), сведению лесов, ограничению поголовья скота, «конкурировавшего» с населением за ресурсы, а также тормозили распространение трудосберегающих технологий.

Во многих странах Востока к моменту появления европейских колонизаторов в целом наблюдался общественно-экологический кризис, обусловленный длительной экстенсифи-кацией естественных (природных и трудовых) ресурсов в ущерб наращиванию исторически созданных (материальных, социальных и духовных) производительных сил. Сделанный вывод можно проиллюстрировать на материалах, отражающих эволюцию аграрного сектора. Сложившаяся во многих странах Востока система институтов предопределила то, что основная часть верхушечных слоев была слабо заинтересована (в силу ограниченности прав собственности) в сохранении и умножении производительных сил. Они нередко игнорировали реальные нужды земледелия, допуская разрушение и обветшание оросительных систем. (В большей мере это касается стран Ближнего Востока и Южной Азии). В то же время низы, доведенные до крайности налоговым гнетом и кабалой, не стремились, да и не могли в этих условиях существенно улучшить плодородие земель, а то и попросту оставляли малопродуктивные земли.

Вследствие интенсивных процессов, связанных с эрозией и истощением почв, деградацией ландшафтов для Ближнего Востока (в отличие от других регионов) было характерно абсолютное сокращение обрабатываемых земель: в Египте их общая площадь уменьшилась с 2,0-2,2 млн. га в конце XII — первой половине XIII в., до 1,2-1,3 млн. га в конце XVIII — начале XIX в.; в расчете на душу населения этот показатель понизился примерно с 0,50-0,55 до 0,30-0,35 га. В Индии последний индикатор сократился примерно с 0,50-0,60 га (первая половина XVII в.) до 0,35-0,40 га (1850 г.), а в Китае — с 0,4-0,5 га (вторая половина XI в.) до 0,18-0,22 га (конец XVIII — начало XIX в.). Произошло также уменьшение доли орошаемых земель. В Индии этот показатель, составлявший при моголах (XVII в.) около 5%, в середине XIX в. не превышал 3-4%. В Китае он понизился с 33-37% в начале XV в. до 25-27% в начале XX в. Средняя урожайность зерновых в Китае в XI-XVIII вв. увеличивалась, но затухающими темпами (с 14-16 до 18-19 центнеров с гектара), в Индии в XVI-XIX bb. она практически не изменилась (11-13 центнеров с гектара), а на Ближнем Востоке средняя урожайность сократилась примерно с 11-13 до 7-9 центнеров с гектара.

Динамика совокупной эффективности (производительности) в странах Востока может быть прослежена лишь на примере Китая, сумевшего обогнать ряд других стран Востока по общим темпам экономического роста в первые семь-восемь столетий текущего тысячелетия. Увеличение валового продукта Китая в 1100-1800 гг. определялось главным образом экстенсивными факторами. При этом если в VIII-XI вв. доля интенсивных составляющих достигала (+) 25-35%, то на протяжении последующих семи столетий этот вклад стал отрицательным, равным примерно (-) 15-25%. Вероятно, в странах Запада в XI-XVIII вв. за счет роста совокупной производительности было получено около 1/3 увеличения валового продукта.

Учитывая динамику изменения обрабатываемых площадей, урожайности основных культур (зерновых), а также имеющиеся оценки производства железа, можно предположить, что относительно эффективные в прошлом технологии и институты, имевшие значительную инерционную силу, скорее всего, истощили, выработали свой «ресурс». В то же время экосистема (и это особенно четко проявилось в первой половине XIX в.) деградировала. Необходима была смена прежней трудоинтенсивной парадигмы роста, усугублявшей многие проблемы старого Китая (сказанное в значительной мере справедливо для Индии и стран Ближнего Востока).

Уточняя контуры экономической эволюции стран Востока за первые 7-8 столетий этого тысячелетия, следует дополнить приведенные характеристики другими, в основном социально-культурными показателями. Если в странах Запада уровень урбанизации (города с населением не менее 5 тыс. человек) повысился с 8-9% в X-XI вв. до 11-13% в конце XVIII в., то в Китае он понизился с 10-14 до 6-8% (1820-1830), а в Индии — примерно с 15% в 1600 г. до 13% в 1800 г.

Имеющиеся в нашем распоряжении данные позволяют предположить, что на Ближнем Востоке из-за существенной деградации аграрного сектора и стагнации общей численности населения урбанизационные процессы оказались достаточно своеобразными. В отличие от Китая и Индии, в которых абсолютная численность горожан выросла, но процент «концентрированного населения» сократился, на Ближнем Востоке отмеченный показатель урбанизации, возможно, увеличился с 10-13% в X-XI вв. до 14-16% в конце XVIII — начале XIX в. С учетом сказанного вряд ли правомерно квалифицировать этот рост как безусловно прогрессивное явление (тем более в отсутствие прямых доказательств, говорящих об усилении производительных, а не перераспределительных функций ближневосточных городов).

Средняя продолжительность жизни за указанный период не изменилась, находясь в Китае на уровне 27-30 лет, а в Индии и на Ближнем Востоке — в пределах 20-25 лет. Показатель грамотности, по имеющимся оценкам, снизился в Китае с 20-30 до 15-25%, в Индии — с 10-15 до 4-6 и на Ближнем Востоке с 8-12 до 4-5, а по некоторым данным, до 1-2% (табл. 3).

Если подушевой национальный продукт уменьшился в Китае и Индии примерно на 1/4, а на Ближнем Востоке — на 1/3, то индекс развития (среднегеометрическое относительных индикаторов подушевого продукта, грамотности и продолжительности жизни населения) понизился в Китае лишь на 1/7, в то время как в Индии он сократился на 1/3, а на Ближнем Востоке — почти наполовину. Эти показатели достаточно рельефно отражают меру качественной (относительной) деволюции производительных сил в каждом из трех крупных регионов Востока, имевших далеко не одинаковые траектории их изменения в долгосрочной ретроспективе.

Итак, некоторые важные атрибуты экстенсивно-интенсивного типа расширенного воспроизводства, свойственного начальной (обычно индустриальной) фазе современного экономического роста, обозначились впервые не в западноевропейских странах в условиях промышленной революции (или даже протоиндустриализации), как это нередко до сих пор считается, а на Востоке, в Китае, на рубеже первого и второго тысячелетий, т.е. за сотни лет до начала «промышленного рывка» («рывков») в странах Запада.

В крупных странах и регионах Востока, за исключением, пожалуй, Передней Азии и Северной Африки, в первые семь-восемь веков нашего тысячелетия наблюдался в тенденции не медленный (как в древности) и тем более не замедленный (т.е. затухающими темпами, переходящими в стагнацию, регресс), а ускоренный рост производительных сил (совокупного производства, богатства, численности населения, производительного и потребительного потенциалов).

На фоне более быстрой и бурной экономической, социальной, географической и духовной экспансии стран Запада этот процесс на Востоке был менее динамичным и происходил за счет экстенсивного расширения производства при возможной стагнации или некотором снижении подушевого уровня производства и совокупной производительности.

Это во многом определялось ухудшением состояния экологической среды, истощенной не одним тысячелетием антропогенного воздействия; уменьшением продуктивных возможностей некогда гибких, адаптивных и достаточно жизнеспособных социальных систем, подвергшихся на протяжении последнего тысячелетия жестоким социоестественным шокам, усилившим процессы их «естественной» деградации; слабым, неадекватным развитием энергоинформационного потенциала индивида, испытавшего на себе негативное влияние вышеперечисленных факторов. Между тем, и это особенно важно подчеркнуть, прогресс стран Запада, реализация ими сначала догоняющего, а затем и перегоняющего развития (по отношению к Востоку) в течение семи-восьми столетий, предшествовавших промышленной революции, были главным образом (согласно модели, представленной в табл. 3) на 2/3-3/4 вызваны эффектом «раскованного Прометея», высвобождения творческой энергии личности, усилением роли интеллектуальных и духовных элементов производительных сил.

 

Особенности экономической эволюции колониальной и полуколониальной периферии

 

Европейская экспансия и колонизация оказали, как известно, весьма противоречивое воздействие на социально-экономические структуры афро-азиатских и латиноамериканских обществ. Многие аспекты этой обширной темы подробно изложены в отечественной и зарубежной специальной литературе. В то же время остается немало дискуссионных вопросов, а также недостаточно исследованных проблем, в том числе связанных с общей оценкой динамики, характера и факторов экономического роста колониальной и полуколониальной периферии, масштабов и глубины ее трансформации.

Столкнувшись в ходе развертывания своей экспансии с менее динамичными, во многом самодостаточными, в известной мере интровертными цивилизациями (например, Индия, Китай), а также менее развитыми цивилизациями, находящимися на стадии инволюции, а быть может, и тупикового варианта эволюции (доколумбова Америка, Тропическая Африка и др.), европейцы не преминули воспользоваться своим преимуществом в навигационных средствах и огнестрель-ном оружии для установления господства и навязывания неравноправных договоров.

Европейские конкистадоры XVI-XIXbb. отнюдь не были первооткрывателями феномена колонизации. И до них существовали— иногда в течение многих столетий— крупные колониальные империи (египетская в XVI-XI вв. до н.э., персидская в VII-IV вв. до н.э., римская в I в. до н.э. — IV в.н.э., китайская, монгольская, османская, а также в доколумбовой Америке), управлявшиеся к тому же далеко не идиллическими методами. Основное отличие состояло в более высоком организационно-технологическом базисе европейской колонизации (опиравшейся на результаты культурно-научной революции XVI-XVIII вв. и промышленной революции), а также в ее абсолютных и относительных «размерах».

Вначале были созданы торгово-военные форпосты, а впоследствии — огромные колониальные империи. Об их масштабах можно судить по следующим данным. Если к середине XVIII в. численность населения колоний еще не превышала 17-19% всех жителей Европы (без России), то к 1830 г. она уже составляла примерно 100%; к 1913 г. этот показатель достигал 160-165% общей численности населения западных метрополий и Японии.

Межцивилизационный «контакт» привел к большим человеческим жертвам как в Новом Свете, так и в некоторых регионах южной части Старого Света. Геноцид, непосильный труд, а главное, как показывают новейшие исследования, инфекционные заболевания, к которым у индейцев не было иммунитета, вызвали значительное сокращение численности населения в Латинской Америке: с 40-60 млн. в 1492-1520 гг. до 9-13 млн. в 1650-1670 гг. Заселение Америки чернокожими невольниками обернулось немалыми потерями для Тропической Африки, откуда в XVI-XIX вв. было вывезено европейцами 15-16 млн. рабов (судя по оценкам, столько же негров было доставлено арабами в страны мусульманского мира в VII-XIX вв., в том числе 5-7 млн. до XVI в.).

Колониальный «синтез», особенно на его первой фазе, сопровождался откровенным грабежом, прямой и косвенной эксплуатацией природных ресурсов и коренного населения Вест-и Ист-Индии. Абсолютные размеры награбленных богатств, как показывают исследования, весьма внушительны. Относительные индикаторы в целом дают менее драматичную картину (хотя, возможно, не полностью учитывают все аспекты ущерба, нанесенного завоевателями на ранних этапах колонизации). По имеющимся оценкам, во второй половине XVIII в. чистый отток ресурсов в Европу из стран Латинской Америки (без учета контрабанды) достигал примерно 3% их ВНП, а для таких крупных, густонаселенных стран, как Индия, а также Индонезия, он составлял 0,6-1,2%.

Наплыв из метрополий дешевых фабричных товаров (при минимальной тарифной защите, существовавшей в колониях и полуколониях, связанных неравноправными договорами) во многом (но, заметим, далеко не полностью) разрушил местное, прежде всего городское, ремесло, включая производство предметов роскоши. Ощутимый удар по традиционным видам хозяйства нанесла созданная в конце XIX — первой половине XX в. крупная национальная промышленность, осваивавшая внутренние регионы периферийных стран, в меньшей мере пострадавшие ранее от импорта готовых изделий.

Попытки автохтонной модернизации в ряде стран Латинской Америки, освободившихся в 1820-е гг. (например, в Бразилии, Мексике, Парагвае), а также в Египте эпохи правления Мухаммеда Али (1820-1830), во многом индуцированные опытом индустриализации западноевропейских государств, оказались, в конечном счете, ими же сорваны (с применением экономических и военных средств).

Однако было бы неправильно сводить все только к внешним факторам. Модернизация латиноамериканских стран, а также Египта (включавшая создание передовых промышленных предприятий, плантационных хозяйств, строительство портов, каналов, повышение нормы капиталовложений, в частности, в Египте до 10% ВНП) наталкивалась на многочисленные трудности внутреннего характера и происходила во многом на старой институциональной основе. Речь идет о широком использовании принудительного, в том числе рабского и крепостного, труда, чрезмерном вторжении государства в хозяйственные процессы в Египте, неразвитости (особенно в Бразилии и Мексике) транспортной инфраструктуры, а также о колоссальном неравенстве в распределении земельных ресурсов, сохранении традиционного менталитета и культурно-психологических установок, господствовавших еще со времен средневековья в арабо-мусульманском мире и феодально-католических государствах Иберийского полуострова (имеются в виду сравнительно низкий уровень трудовой этики и весьма пренебрежительное отношение к производительной деятельности как таковой).

В силу указанных причин во многих периферийных странах Азии и Африки получили распространение такие процессы, как дезиндустриализация и дезурбанизация. Если в 1750-1860 гг. в ныне развитых государствах производительность труда в промышленности выросла в 2-3 раза, то в колониальных и зависимых странах она, возможно, сократилась в 1,5-2 раза. Доля готовых изделий в их экспорте понизилась с 7-9% в 1830-е гг. до 3-4% в 1860-1880 гг. (периферийные страны все больше превращались в поставщиков сельскохозяйственного и минерального сырья). Удельный вес городского населения (города с числом жителей более 2 тыс. человек) уменьшился в Индии с 12-13% в 1800 г. до 9-10% в 1881 г. и в Китае с 7-9% в конце XVIII — начале XIX в. до 6-8% в 1840-е гг.

Период, охвативший первые две трети XIX в., в колониях и полуколониях был отмечен крайней нестабильностью, связанной в Латинской Америке с борьбой за национальную независимость, гражданскими войнами, военными переворотами, народными восстаниями против голландских колонизаторов на Яве (1825-1830 и 1840 гг.), индийским народным восстанием (сипаев) 1857-1859 гг. против английского колониального господства, тайпинской крестьянской войной в Китае в 1850-1864 гг., унесшей по меньшей мере 20-30 млн. жизней. Многочисленные выступления народных масс в периферийных странах свидетельствовали о глубоком экономическом и социально-политическом кризисе. Имеющиеся оценки позволяют уточнить его наиболее общие контуры.

Расчеты по Китаю за 1800-1870 гг., основанные на оценках подушевого производства зерновых и железа, весьма приблизительны. В целом они показывают снижение подушевого национального продукта примерно на 1/5 (что, как представляется, отражает масштабы экологического кризиса XIX в. и негативные последствия длительной опустошительной крестьянской войны 1850-1860 гг.).

Согласно подсчетам по Индии, позволяющим определить динамику продукции растениеводства (главным образом зерновых) в расчете на душу населения и реальной заработной платы городских рабочих, среднедушевой национальный продукт этой страны, выросший в течение XVII в. примерно на 1/10, сократился в ходе опустошительных внутренних войн и внешних вторжений (например, Надир-Шаха) в 1700-1750 гг. на 1/10. В последующее столетие, ознаменованное экспансией англичан, отмеченный индикатор также уменьшался. В итоге к началу 1870-х гг. он был на 1/5 меньше, чем в середине XVIII в.

В Индонезии чистый внутренний продукт в расчете на душу населения в 1700-1830 гг. не возрастал, в дальнейшем он несколько повысился и в 1840-1870 гг. зафиксировался на уровне, в среднем на 5-10% превышавшем показатель предыдущих 100-130 лет. При этом доля голландцев в чистом

внутреннем продукте (ЧВП) Индонезии возросла с 1,2-1,4% в 1700-1780 гг. до 7,1-7,6% в 1840-1870 гг., что, по сути дела, означало для неевропейской части населения в лучшем случае сохранение прежнего, крайне низкого уровня доходов. (Этнические китайцы, проживавшие в Индонезии, имели сравнительно более высокий и, вероятно, в целом повышавшийся уровень жизни.).

К сожалению, очень мало сводных данных по Ближнему Востоку. Сделанные оценки динамики реальной заработной платы чернорабочих по ряду крупнейших городов Османской империи (в основном на территории современной Турции) говорят о возможном росте их реальных доходов (средних ставок) в 1800-1815/1870-1885 гг. примерно на 3/5-2/3. С середины XVI по конец XVIII в. отмеченный индикатор, возможно, снизился на 1/6. Однако это — ориентировочные подсчеты, способные лишь в самых общих чертах, как показывают аналогичные исследования по другим странам, отразить общий тренд подушевого национального продукта за длительную ретроспективу.

Что касается Египта, то имеющиеся расчеты, основанные на взвешенных показателях динамики подушевого сельскохозяйственного продукта и реальной заработной платы рабочих в несельскохозяйственном секторе экономики, допускают возможность увеличения среднедушевого дохода в целом по стране в 1800-1885 гг. примерно на 1/3. (Как и по Турции, индикатор по Египту вбирает в себя тенденции второй половины XIX в. и поэтому не совсем сопоставим по другим периферийным странам).

Итак, при всем разнообразии путей экономической эволюции отмеченных стран на первой фазе их колониального (полуколониального) существования негативные явления в целом преобладали. Если взвесить приведенные показатели роста (снижения) подушевого ВВП указанных стран по численности их населения, то можно прийти к следующему заключению: с конца XVIII по середину (а может быть, вплоть до последней трети) XIX в. среднестатистический душевой доход в будущих странах третьего мира уменьшился на 1/6-1/7 (или в среднем ежегодно на 0,15-0,20%).

Примерно в последней трети-четверти XIX в. в ряде периферийных стран сложились более или менее благоприятные условия для начала (а для некоторых из них — возобновления) экономического роста. Существенное удешевление транспортных расходов, в том числе морских перевозок (связанное с распространением пароходов, завершением строительства Суэцкого канала), сделало возможным и весьма выгодным широкое освоение природных и трудовых ресурсов, а также потребительских рынков колониальных и зависимых стран.

В конце XIX — начале XX вв. колониальная экспансия европейских держав, Японии и США достигла апогея. Периферия оказалась поделенной между метрополиями, имевшими обширные территориальные владения и зоны влияния (например, в Латинской Америке, в Китае и на Ближнем Востоке — в Турции и Иране). В этот период во многих колониях и зависимых странах произошла определенная стабилизация общественной жизни. В целом уменьшилось число внутренних войн и восстаний. Совершенствовалась работа административного аппарата. В ряде государств колониальными властями были отменены некоторые жестокие обычаи. (В Индии англичанами были запрещены ритуальные убийства, сожжения вдов, детоубийства.)

В ряде зависимых стран (например, в Османской империи) проводились некоторые либеральные реформы, направленные на уменьшение всесилия государства и укрепление прав частной собственности, упразднение архаичных институтов (в Таиланде лишь в 1905 г. было ликвидировано рабство). В то же время во многих афро-азиатских и латиноамериканских странах сохранялась полуфеодальная зависимость крестьян; колонизаторы проводили грубую экспроприацию земельной и иной собственности у коренного населения.

Одна из отличительных черт этого этапа развития периферии — активное инфраструктурное строительство, создание и расширение портов, проведение ирригационных работ. В этот период велось интенсивное, строительство каналов, линий железнодорожных коммуникаций. К началу Первой мировой войны общая длина железных дорог достигла в Индии 55,8 тыс. км, в Китае — 9,9, в Индонезии — 2,9, в Египте— 4,3, в Турции (в азиатской части)— 3,5 тыс. км (для сравнения: в Италии — 16,9 тыс., в Великобритании — 37,7, во Франции— 51,2, в Германии— 63,7, в США— 410,9, в Японии— 10,6 тыс. км). В пересчете на 1 тыс. кв. км (общей территории) отставание от развитых государств было весьма значительным (в среднем 1:10): в Китае — 1 км, в Египте,

Турции и Индонезии — 4-5, в Индии — 11-13 км (в Японии — 29 км, в США — 44, в Италии—56, во Франции — 95, в Германии и Великобритании — 118-120 км).

В 1870-1914 гг. общий объем иностранного капитала (в неизменных ценах), инвестированный в страны будущего третьего мира, вырос в 5,3-5,5 раза, достигнув примерно 1/3 их совокупного ВВП. При этом в расчете на душу населения величина иностранного капитала, инвестированного в крупные азиатские государства (в Китае 3,5-4,0 дол., в Индии 6,7-7,3, в Индонезии 12-13 дол.), была меньше, чем в странах Ближнего Востока (в Турции 61-62 дол., в Египте 83-84 дол.), и намного меньше (для сравнения), чем в Латинской Америке (в Бразилии 81-83 дол., в Мексике 113-115 дол.). В Аргентине этот показатель (409-411 дол.) в целом не уступал данным по таким переселенческим (ныне развитым) государствам, как Южная Африка (346-347 дол.), Австралия (373-374 дол.) и Канада (490-491 дол.). Превалирующая доля (2/3-3/4) этих средств была вложена в инфраструктуру и добывающую промышленность.

В ряде стран Ближнего Востока за счет притока иностранных инвестиций финансировалась немалая часть внутренних капиталовложений: в Турции и Египте в 1907-1913 гг. этот показатель достигал 50-60%. Близкие к отмеченным индикаторы были характерны для французских переселенческих колоний в Северной Африке (страны Магриба), а также для Кореи и Тайваня, принадлежавших Японии.

Однако в крупных, густонаселенных странах превалировали другие тенденции. В Индии и в Китае в первой четверти XX в. из внутренних источников финансировалось примерно 83-85% всех капиталовложений. Приведенные факты говорят о далеко не одинаковой степени и масштабах европейского (японского, американского) «цивилизующего» влияния, которое, как это становится все более очевидным, имело в целом не столь мощное проникающее воздействие на традиционные уклады.

Вопреки еще встречающимся в литературе представлениям, относительные размеры капиталонакопления в колониальных и зависимых странах были не столь уж малы, во всяком случае, существенно выше нулевой отметки. Доля валовых капиталовложений в ВВП повысилась в Индии с 5-6% в 1865 г. до 6-7% в 1900 г., а в Китае — с 6-7% ВВП в 1914-1918 гг. до 10-11% в 1931-1936 гг.

В конце XIX — начале XX вв. норма валовых внутренних капиталовложений (в ВВП) достигала в Египте и странах Магриба примерно 9-12%, а в Турции, Сирии и Иране — 7-10%.

Средневзвешенный показатель по перечисленным странам увеличился с 4-6% в конце XIX в до 9-10% в первой четверти XX в. За вычетом непроизводственных инвестиций (главным образом в жилье), которые обычно составляли 20-25% всего внутреннего капиталонакопления, норма производственных капиталовложений в будущих странах третьего мира достигала в среднем 7,0-7,5% их ВВП. Такой уровень инвестиций в физический капитал был характерен для ряда стран Запада на предмодернизационном этапе развития, т.е. накануне «промышленного рывка», а также в первые десятилетия их индустриализации.

Наряду с отмеченными факторами важными компонентами улучшения хозяйственной конъюнктуры в будущих странах третьего мира стало заметное увеличение их экспортного потенциала. В последней четверти XIX — первой четверти XX вв. для стран-поставщиков сельскохозяйственного и минерального сырья сложилась весьма благоприятная обстановка. Индекс условий торговли периферийных государств повысился по меньшей мере на 10-20%. Этот индикатор увеличился в Таиланде— на 68-70, в Индии— на 13-17, в Китае— на 25-27% , в Турции (Османской империи) — на 18-20, в Египте — на 28-32%.

И хотя в ряде колоний и полуколоний индекс условий внешней торговли снижался (например, в Индонезии на 55-60%), в целом для стран будущего третьего мира этот индикатор имел тенденцию повышаться, что, несомненно, расширяло покупательную способность их экспорта. Что касается его физического объема, то соответствующие среднегодовые показатели роста достигали в отмеченный период, в частности, в Индии и Китае 2-3%, в Индонезии 4,5-5,0%. Учитывая имеющуюся информацию (темпы роста экспорта и ВВП, а также данные об экспортных квотах) по ряду других азиатских, североафриканских и латиноамериканских стран, можно предположить, что в конце XIX — начале XX в. за счет экспорт-расширения была получена в целом 1/6 прироста их валового продукта.

В целом, несмотря на существенное повышение в периферийных странах темпов роста численности населения (в среднем е 0,2-0,3% в 1800-1870 гг. до 0,5-0,6% — в 1870-1913 гг. и 0,9-1,0% в 1913-1938 гг.), связанное прежде всего с усилением контроля за распространением эпидемий и некоторым увеличением экстренной помощи голодающим (табл. 4), возросли также темпы роста подушевого ВВП. Однако речь не идет о жесткой прямолинейной тенденции.

Таблица 4

Динамика численности населения некоторых периферийных стран, %

Страна 1800-1870 1870-1913 1913-1938
Бразилия 1,5-1,6 1,9-2,1 2,0-2,1
Мексика 0,6-0,7 1,1-1,2 1,1-1,3
Китай 0,1 0,4-0,6 0,8-0,9
Индия 0,3-0,5 0,3-0,5 0,7-0,9
Индонезия 0,7-0,8 1,4-1,5 1,2-1,4
Египет 0,6-0,8 1,5-1,6 1,0-1,2
Турция 1,0-1,2 0,2-0,31 0,6-0,7
Таиланд (0,3-0,5) 0,9-1,0 2,1-2,3
Филиппины (1,4-1,5) 1,4-1,5 1,8-2,0
Тайвань     1,9-2,1
Корея 0,0 0,1 1,0-1,2
Алжир 0,0 1,4-1,5 1,0-1,2
Марокко 0,1-0,3 0,2-0,4 2,4-2,5
Тунис 0,2-0,3 1,1-1,3 1,1-1,3

В Индии среднегодовой показатель прироста ВВП в расчете на душу населения увеличился соответственно с 0,5-0,6% в 1870-1913 гг. до 0,8-0,9% в 1913-1929 гг., а в Китае — с 0,2-0,3% в 1890-1913 гг. до 1,0-1,1% в 1913-1933 гг.

 

В странах Юго-Восточной Азии в целом также отмечалось ускорение темпов подушевого экономического роста: в Индонезии с 0,2-0,3% в год в 1880-1900 гг. до 1,4-1,6% в начале XX в., в Таиланде с 0,1-0,2 в 1870-1900 гг. до 0,9-1,1% в начале XX в. (однако уже в 1913-1929 гг. отмеченный индикатор сокращался на 0,3-0,4% в год).

Экономическая модернизация ближневосточной периферии также сопровождалась ускорением темпов подушевого экономического роста. В Турции этот показатель в 1890-1929 гг. достигал примерно 0,9-1,0% в год. В Египте в 1885-1911 гг. он составлял около 0,8-1,0% в год (однако в 1911— 1928 гг. понизился до 0,4-0,5%). В Алжире среднегодовые темпы прироста подушевого ВВП возросли с 0,2-0,3% в 1880-1910 гг. до 1,1-1,2% в 1910-1930 гг. Примерно такая же картина наблюдалась в Тунисе и Марокко.

Обобщая данные по 14 странам, охваченным расчетами (в начале XX в. этих странах проживали 4/5 населения будущего третьего мира), следует отметить, что средневзвешенный показатель подушевого экономического роста в этой группе государств в конце XIX — начале XX вв. составлял примерно 0,65—0,75% в год. Этот темп, поддерживаемый на протяжении почти полувека в ряде крупных и средних стран Азии и Африки, во-первых, превосходил известные нам ретроспективные показатели их экономического роста, а во-вторых, был, в целом, выше средних индикаторов по ныне развитым странам в последние десятилетия их предмодернизационного периода.

Оценивая тенденции, особенности и факторы экономической эволюции колоний и полуколоний в конце XIX — первой половине XX в., нельзя не учитывать различные негативные обстоятельства, острые коллизии и противоречия. Многие из периферийных стран выплачивали метрополиям немалую дань. Ее размеры в Индии (3,3% ВНП в 1865-1913 гг.) хотя и уступали грабительским налоговым и иным изъятиям Моголов, тем не менее серьезно ограничивали инвестиционные возможности этой страны: реальный фонд накопления был меньше потенциального в 1865-1913 гг. примерно вдвое. Англичане, составлявшие всего 0,05% населения Индии, присваивали 5% ее национального дохода. На долю голландцев в конце XIX в. приходилось примерно 0,3-0,5% населения Индонезии, однако они располагали по меньшей мере 7-8% национального дохода этой страны в 1870-е гг. и 15-17% вначале XX в., а чистый трансферт ресурсов в метрополию достигал соответственно 6-6,5 и 10-11% национального дохода Индонезии.

В целом на грани XIX—XX столетий изъятия прибыли из колониальных и зависимых стран (без Китая) были эквивалентны 2,1—2,3% их совокупного ВВП. В Китае этот показатель был несколько меньше (в 1900-1933 гг. примерно 1% его национального дохода), хотя выплаты в счет погашения долга достигали в отдельные периоды, например, 1/3 расходной части бюджета.

Экономический рост колоний и полуколоний был в целом весьма нестабильным. При этом коэффициент флуктуации темпов ВВП варьировался в последней четверти XIX — первой трети XX в. в достаточно широком диапазоне: в Индонезии — 115-125%, в Индии — 450-460%. В среднем по группе крупных колониальных стран отмеченный показатель составил 260-280%. Следовательно, он более чем в 1,5 раза был выше по сравнению с ныне развитыми странами на этапе их «промышленного рывка» и, возможно, соответствовал аналогичным индикаторам ряда западноевропейских государств на заключительной фазе их прединдустриального роста (XVII-XVIIIbb.).

В конце XIX — начале XX вв. под воздействием внешней, а также внутренней конкуренции (со стороны крупных и средних предприятий, созданных к тому времени в ряде колоний и полуколоний) происходило не вполне компенсированное разрушение некоторых видов традиционных промыслов, обусловившее стагнацию и даже относительное сокращение занятости в индустриальных отраслях и сфере услуг. В результате доля населения, преимущественно связанного с сельским хозяйством, увеличилась в Индии — с 62-65% в 70-80-е гг. XIX в. до 67-69% в 1901 г. (и 72-74% в 1911 г.), в Таиланде — 75-77% в 1929 г. до 79-80% в 1937 г., в Индонезии до 72-73% к началу XX в. В Египте этот показатель, составлявший, по некоторым оценкам, в 1882 г. 61-63%, повысился до 68-69% в 1937 г.

Состояние физического здоровья населения — важнейшая характеристика развития человеческого фактора — может быть оценено при помощи ряда индикаторов, в том числе таких, как младенческая смертность и средняя продолжительность жизни. Судя по имеющимся данным, первый из них, достигавший в конце XIX — начале XX в. в Индии 285-295%, понизился к 1935-1939 гг. до 200-210%, но в целом он оставался еще весьма значительным (в среднем по периферийным странам — около 190%). Средняя продолжительность жизни повышалась, но в целом крайне медленно — примерно с 26-28 лет в 1870-е гг. до 29-32 лет в начале XX в. По этому показателю колонии и полуколонии едва ли превосходили средний уровень западноевропейских государств конца XVII — начала XVIII вв.

Не лучше обстояло дело с показателем грамотности населения, который, несмотря на некоторый прогресс, оставался весьма низким: в среднем по слаборазвитым странам он составлял 14-15% в 1900 г. (и вырос всего до 21-23% в 1930 г.). Этот «средний» уровень, при всей условности подобных сопоставлений, возможно, соответствовал западноевропейским «стандартам» XVII в. Существенное отставание в развитии человеческого фактора, экономической и социальной инфраструктуры, превалирование традиционных институтов и укладов, весьма слабо затронутых ограниченными реформами, проводившимися колониальными властями и местными элитами, оказывали тормозящее воздействие на динамику эффективности производства.

Судя по данным о десяти колониях и полуколониях, по которым можно было собрать и рассчитать соответствующие показатели (отражающие не худшие периоды хозяйственной эволюции), их экономическое развитие характеризовалось относительно высокой степенью экстенсивности. За счет увеличения количественных затрат основных производственных ресурсов обеспечивалось в среднем не менее 70-75% прироста реального ВВП.

Динамика совокупной производительности была далеко не одинаковой в разных группах колониальных и зависимых стран. В конце XIX в. в некоторых переселенческих колониях с существенным «вкраплением» современного сектора (Тунис и Марокко, Тайвань и Корея) динамика совокупной производительности была сравнительно высокой — соответственно 0,8-1,2, 0,6-1,0 и 1,3-1,5% в год. Приведенные данные более или менее соответствовали аналогичным показателям по ныне развитым капиталистическим государствам на этапе их «промышленного рывка». Следует отметить, что среди названных государств немало будущих новых индустриальных стран.

Вместе с тем большинство колоний и полуколоний, в которых преобладали традиционные и полутрадиционные хозяйства (уклады), например Индия и Китай, развивались менее динамично, темпы увеличения эффективности производства в них в среднем едва ли превышали в этот период 0,2-0,4% в год. В ряде стран, таких как Алжир, расширение европейского сектора экономики вызвало существенные масштабы разорения и ограбления традиционных хозяйств, воспроизводство в которых временами происходило на суженной основе, что, в конечном счете, обусловило огромный размах национально-освободительного движения.

Таким образом, экономический рост колониальных и зависимых стран был в целом крайне нестабильным, диспропорциональным; несмотря на интенсивную эксплуатацию их природных и трудовых ресурсов, он имел (за редким исключением) преимущественно экстенсивный характер, поскольку модернизация, ограниченная по своим масштабам, не привела к сколько-нибудь значительному, качественному переустройству,обширных пластов традиционных обществ.

Покорение и освоение европейскими колонизаторами многих стран Востока и Юга нанесло в целом ощутимый удар по их архаичным социально-экономическим системам, сопровождалось немалыми жертвами и потерями для коренного населения. Вместе с тем межцивилизационное взаимодействие, обусловившее становление мирового рынка, придало, в конечном счете, определенный (хотя далеко не равный) импульс развитию всех участников этого «контакта».

После периода упадка и стагнации, продолжавшегося в целом до последней трети (четверти) XIX в., в колониальных и полуколониальных странах обозначилось увеличение темпов роста населения и ВВП. В 1870-1950 гг. в ряде крупных и средних стран Востока и Юга (которые рассматривались в данной работе) экономический потенциал вырос в 2,1-2,3 раза, т.е. лишь не намного меньше, чем за первые восемь столетий второго тысячелетия (примерно в 2,4-2,8 раза). Произошло также некоторое повышение подушевого дохода, правда, еще в слабой мере затронувшее основную массу коренного населения и к тому же в ряде афро-азиатских государств прерванное в годы депрессии и Второй мировой войны.

Индекс развития периферийных стран (табл. 5), стагни-ровавший в 1800-1870 гг. (или, быть может, даже сокращавшийся, если принять во внимание долговременные тенденции прошлых веков), впервые стал понемногу повышаться, главным образом за счет некоторого улучшения социально-культурных показателей. В 1870-1950 гг. (для сравнительного анализа приведены цифры первой половины XX в.) отмеченный индекс в среднем по шести крупным и средним странам будущего третьего мира увеличился примерно на 2/3 (в Китае и Индии — на 60-65%, в Индонезии и Египте — на 80-90%). При этом разрыв между ведущими капиталистическими державами и периферийными странами возрос по подушевому ВВП с 3:1 в 1870 г. до 4,7:1 в 1913 г. и 7,1:1 в 1950 г., а по отмеченному выше индексу развития — соответственно с 3,2:1 до 4,0:1 и 4,4:1.

Нараставшее отставание колоний и полуколоний объективно усиливало конфликтность мирового развития, свидетельствовало о необходимости смены его парадигмы. Требовались иные, более глубокие реформы и действенные методы модернизации стран Востока и Юга, предполагавшие в качестве непременного условия превращение десятков афро-азиатских и латиноамериканских стран из объектов в субъекты мировой экономики и политики, способные самостоятельно разрабатывать и при всех возможных ошибках и неудачах реализо- ' вывать национальные стратегии ускоренного экономического роста.

 

СОЦИАЛЬНАЯ ЭВОЛЮЦИЯ СТРАН ВОСТОКА

 

Восток и Запад к началу Нового времени

 

К XVI в. Восток и Запад подошли в состоянии перманентной конфронтации. Начавшееся еще в VIII-IX вв. противоборство ислама и христианства приняло характер военно-религиозной борьбы между двумя цивилизациями, особенно в регионе Средиземноморья. Крестовые походы XI-XIII вв., познакомив Европу с мусульманским Востоком, его культурными и прочими ценностями, парадоксальным образом усилили эту борьбу. Однако главной причиной этого явились не цивилизационные и иные различия. Решающую роль сыграло идеологическое соперничество двух мировых религий (что было естественно для органичной в Средние века религиозности сознания людей), в дальнейшем многократно усиленное и даже неоттесненное на второй план экономическим и политическим соперничеством.

Дополнительным фактором взаимной вражды было пиратство, опустошавшее побережья целых стран, подрывавшее мирную жизнь и коммерцию, разорявшее цветущие города, внедрявшее самые безжалостные формы заложничества и работорговли. Причем, вопреки утвердившемуся мнению среди европейцев, инициатива в этом принадлежала отнюдь не мусульманам. Арабы долгое время были слабы на море и, лишь научившись многому у норманнов и византийцев, развернули пиратство с XI в. Но почти тогда же этим делом занялись и Греция, и Венеция, и Каталония.

Социальная эволюция стран Востока в XVI-XIX вв. носила драматический, в некоторые периоды даже трагический, характер перехода от безусловного доминирования над Западом и к столь же несомненному отставанию от него. Об истоках, темпах и даже сущностной стороне этого отставания споры идут с незапамятных времен. Многие, особенно представители национальных историографии Востока, считают главной, а иногда

чуть ли не единственной, причиной отставания Востока — колониальную экспансию западных держав с последующей жестокой эксплуатацией ими народов Востока и последствиями этой эксплуатации — разрушением производительных сил, обнищанием, социокультурной и экономико-технической деградацией.

Несомненно, большая доля правды в этом есть. Но вряд ли все беды Востока можно объяснить колониальным порабощением и вообще «внешним» фактором. Страны Востока очень часто и в доколониальную эпоху вели между собой кровопролитные и разорительные войны, в ходе которых население, народное хозяйство и культура оказывались на грани уничтожения (а в некоторых случаях действительно погибали). Но это, однако, не привело к тем последствиям, которыми характеризуется социальное состояние Востока к исходу XIX в. Иными словами, «внешнее» воздействие, в том числе фактор колониализма, в судьбах Востока сыграли роль значительную, но не решающую.

Большинство исследователей Востока, прежде всего в Европе и Америке, склонны объяснять отставание Востока особенностями самого восточного общества и иными путями его развития, нежели общества западного. Однако и здесь единого мнения нет. Более того, существует многообразие и даже непримиримость разных позиций. Если обратиться только к отечественной историографии, то здесь стоит отметить еще недавно кипевшие споры между «формационщиками» и «ци-вилизационщиками ».

Первые, исходя из теории исторической смены социально-экономических формаций, объясняли отставание Востока тем, что он попал в «тупик феодальности», не смог преодолеть барьеры феодализма на пути своего развития в исторически реальные сроки и был обречен на насильственную ломку своего традиционного строя в ходе модернизации, навязываемой извне колонизаторами. Отсюда берут начало различные концепции эволюции восточного общества в колониальную и последующие эпохи.

Иначе все объясняют сторонники цивилизационного подхода. Для них важны и основополагающи прежде всего духовные факторы и складывающиеся на их основе отношения, которые функционируют не по формационным критериям и организуют, цементируют общество как в известной мере неизменный социокультурный организм. Этот социокультурный организм следует определенному духовному образцу, своего рода стержню духовной жизни. Роль такого стержня обычно выполняет религия, в связи с чем для любой цивилизации важную роль играет «сфера сакрального» и где нередко культурное наследие сводится к религии.

Преувеличение роли религии «цивилизационщиками» подкрепляется еще и тем, что религия на Востоке — не только вера, философия и культуротворящий фактор, как на Западе. Она здесь также и образ жизни, свод законов и обычаев, социальный регулятор повседневного бытия. Особенно это относится к исламу. Кроме того, в силу этнической пестроты жителей Востока и различия условий их жизни (кочевников и оседлых, горцев и жителей равнин, обитателей пустынь и оазисов) огромную роль приобретали функции их объединения и сплочения. Выполнявшее эти функции государство обычно нуждалось в освящении религией. Фактически государство в реализации военной и экономической власти опиралось на духовную, социокультурную и идейную поддержку религии.

Допуская правомерность цивилизационного подхода как такового (напомним, что великий английский историк А. Тойнби вообще считал историю чередой сменяющих друг друга цивилизаций), хотелось бы все же не противопоставлять его подходу формационному, каковой, со многими вариациями, также утвердился в мировой науке. Они на самом деле не так уж противоречат друг другу. Более того, необходимо взаимодействие и взаимодополнение обоих этих подходов, так как экономика немыслима без технологии, а последняя — без развития культуры, т.е. культура и технология, определяющие облик и уровень цивилизации, не могут быть отделены от экономики, определяющей, в свою очередь, социальную структуру, т.е. от факторов формационных. Иными словами нет формации вне цивилизации, а цивилизации — вне формации.

Сторонники цивилизационного подхода обычно абсолютизируют способность цивилизации жить своей жизнью, не совпадающей с жизнью породившей ее формации. Особенно их восхищает способность цивилизации не идти вперед, а, сохраняя накопленное, останавливаться или даже двигаться вспять. Но это — самообман. Во-первых, в развитии формаций также бывают уклоны, отступления, застой и постоянные задержки движения. А во-вторых, несовпадение эволюции цивилизации и формации — норма, а не исключение. Духовное развитие всегда идет по своим законам, нуждаясь в передышке и усвоении достигнутого, в достижении нового качества. А развитие материальное, в частности экономическое, в большей степени измеряется количественным ростом и механическим продвижением вперед.

Помимо весьма сложных отношений цивилизации (меры развития общества), формации (меняющейся в зависимости от экономики структуры общества) и культуры (меры развития человеческой личности, но также системы ценностей и способа деятельности), для развития Востока всегда характерны были замедленные темпы социальных перемен и более длительные, чем на Западе, периоды переходного межформа-ционного состояния. Любая формация на Востоке почти нигде не достигала законченной, как в Европе, формы, сохраняя свою гетерогенность, многоукладность.

Не менее важен был и фактор «сопротивления культур», сформулированный известным французским историком Фер-наном Броделем. Согласно его концепции, эти культуры и «полуцивилизации» в ответ на все попытки их уничтожить «появляются снова, упорно стремясь выжить». На Востоке все эти культуры, цивилизации и «полуцивилизации» возникли раньше, чем на Западе, укоренились прочнее и потому восточное общество не только в социально-экономическом, но и в цивилизационно-культурном плане было пестрым, многоукладным, плюралистичным. Каждая предшествовавшая эпоха оставляла свой след в последующих более весомо и заметно, чем это было (в тех случаях, когда было) на Западе.

Таким образом, для социального развития Востока в XVI— XIX вв. (как, впрочем, и в иные эпохи) характерны были следующие особенности: 1) более длительный, чем на Западе, характер переходных межформационных эпох; 2) отсюда стойкая многоукладность, социально-экономическая пестрота восточного общества; 3) особая роль фактора «сопротивления культур», увеличивавшая неоднородность, многопла-стовость любого социума на Востоке; 4) гипертрофированное значение государства и религии, порождавшее, в свою очередь, столь же гипертрофированные привилегии и влияние бюрократии и духовенства. К этим особенностям внутреннего свойства следует добавить игравшие подчас решающую роль факторы воздействия извне, каковыми преимущественно до XVI в. (в Евразии до XVIII в.) были завоевания и нашествия кочевников, а после XVI в. —- колониализм стран Европы,

Вопреки широко распространенному мнению об извечной «отсталости» Востока и авангардной роли Запада, на рубеже Нового времени положение было совершенно иным. К началу XVI в. на Востоке, т.е. в Азии и на севере Африки, проживало 288 млн. чел., или 68% всех жителей земли в то время. Именно на Восток вплоть до конца XVII в. приходилось около 77% промышленного (т.е. в соответствии с канонами эпохи мануфактурно-ремесленного) производства. Более благоприятный климат и плодородие почв Востока определяли его превосходство в урожайности зерна и производстве продовольствия. В Индии второй половины XVI — начале XVII вв. средняя урожайность пшеницы с гектара составляла 12,6 ц., а в Западной Европе — менее 8 ц. Только на севере Ирака в XVI в. производилось зерна больше и лучшего качества, чем на всех немецких землях, вместе взятых. В Алжире хлеба было больше, чем в Испании, и стоил он в 4 — 5 раз дешевле. Крестьяне на Балканах, бывшие поданными Османской империи, жили значительно лучше в XVI в. и несколько лучше в XVII в., чем крестьяне сопредельных стран Европы.

В 1500 г. в мире был 31 крупный город с населением свыше 100 тыс. чел. Из них 25 находилось на Востоке и лишь 4 — в Европе. Вплоть до начала XIX в. Европа импортировала из стран Востока многие товары высокого качества, особенно ткани, шелка, ювелирные изделия и прочую готовую продукцию, медикаменты, пряности, кофе, чай, сахар. Пекин и в 1500 г. и в 1600 г. оставался крупнейшим городом мира, а в 1800 г., сохраняя это звание, впервые в истории человечества перешагнул границу города с миллионным населением. В тот год 60% горожан жили на Востоке. Даже в 1875 г. доля горожан на Востоке была выше, чем на Западе.

Европейцев восхищали в XVI-XVII вв. изобилие, роскошь и могущество Востока, а сама Европа казалась им тогда гораздо более бедной и отсталой частью света. Особенно низок был уровень материального производства, прежде всего промышленного. В расчете на душу населения он был меньше, чем на Востоке. Всего на Европу (без России) тогда приходилось 16% всего населения земли (68 млн. чел.) и 18% мирового промышленного производства. И хотя по приросту населения в XVI в. Европа уступала Азии (25% против 35%), бедность и недоедание были уделом гораздо большей доли ее населения, чем на Востоке того времени.

Лишь на юге Европы, в связанных с Востоком странах Средиземноморья, экономическое и социальное положение было намного лучше, особенно таких итальянских городов-республик, как Венеция, Генуя, Флоренция, Пиза, Амальфи, Ливорно, в значительной степени благодаря постоянной торговле, хозяйственным, культурным и прочим связям с Ближним Востоком и Северной Африкой. В этих городах происходил не только обмен товарами со странами Востока, где почти все эти города и их купцы имели свои склады, фактории, представительства, давние деловые связи. Происходил также обмен опытом и информацией, взаимные знакомство и учеба, освоение приемов и методов, мастерства и технологии. Тем более, что еще со времен раннего средневековья, особенно с эпохи крестовых походов, в средиземноморских странах Европы жили представители народов Востока. Это были колонии мусульманских купцов в Неаполе и Марселе, военнопленные, занятые на различных работах, например в Провансе, арабские врачи, ювелиры, ремесленники, архитекторы. Наконец, это могли быть наемники и рабы.

Работорговля процветала в феодальной Европе, особенно в зоне Средиземноморья. В частности, в Италии почти не было зажиточного семейства, не имевшего в услужении рабов или рабынь с Востока в XVI-XVII вв. В былые времена стимулировавшаяся Византией работорговля в последующие века всячески поощрялась, с одной стороны, мусульманскими корсарами Магриба и османскими «гази» (борцами за веру), оспаривавшими у Испании гегемонию в Средиземноморье, а с другой стороны — генуэзскими и венецианскими торговцами, служившими королю Испании каталонскими и сицилийскими пиратами, а также мальтийскими рыцарями, контролировавшими центральную зону Средиземноморья. Среди рабов в Европе преобладали арабы, африканцы, тюрки, славяне, греки.

 

Социальные предпосылки колониализма

 

Испания, успешно совершившая реконкисту в XV в. и по инерции стремившаяся продолжить ее за пределами Иберииского полуострова, служит убедительным доказательством (от противного) прямой зависимости процветания средиземноморской Европы того времени от связей с Востоком. В упоении побед и завоеваний, которые превратили владения испанских королей в «империю вечного солнца» от Пиренеев до Филиппин, ослепленные блеском военного и политического могущества своей поистине всемирной державы, испанцы гордились достижениями культуры и искусства действительно «золотого» в этом отношении для страны XVI в. Но они при этом как-то подзабыли, что значительная часть их экономического, социального и духовного богатства того времени унаследована от почти восьмивекового процветания арабо-ислам-ской цивилизации страны Аль-Андалус, как называли на Востоке Ибирийский полуостров. Это обстоятельство тогда не только не осознавалось, но и отрицалось, а оставшиеся в Испании мавры, прямые наследники цивилизации Аль-Анда-луса, всячески преследовались и либо изгонялись, либо принудительно крестились, превращаясь в морисков. Принятые еще в XV в. «Статуты о чистоте крови» практически закрывали морискам, как и другим новообращённым христианам, перспективу какой-либо государственной или иной общественной карьеры. Поэтому они, сосредоточив свои усилия в сфере экономики, Сыграли в ней весьма серьезную, вплоть до наших дней не оцененную по достоинству роль.

Именно благодаря им в стране процветали в XVI в. ремесла, торговля и мануфактурное производство, прежде всего выделка шелка, шерсти и сукна, изготовление тростникового сахара и керамики, оливкового масла, изделий из колеи, являющихся важными статьями испанского экспорта. В городах Мориски составляли заметную (кое-где основную) часть садоводов, булочников, мясников, ткачей, портных, кузнецов, строителей, в деревнях — пчеловодов, скотоводов, ирригаторов, в прибрежных зонах — моряков, рыбаков. Среди них было немало землевладельцев, причем умело хозяйствовавших в отличие от испанских дворян, чьи земли часто были заброшены или запущены ввиду постоянной занятости хозяев на войне или государственной службе. Зажиточные коммерсанты, фабриканты, ювелиры, судовладельцы из морисков часто наживали значительные капиталы, торгуя с Италией или же успешно конкурируя с купцами Германии и Нидерландов. Последние, наводняя страну дешевыми и более качественными товарами, практически вытеснили с внутреннего рынка слабую испанскую буржуазию, ушедшую в торговлю (в том числе землей) и финансы, но главным образом стремившуюся приобрести за деньги дворянские титулы, после чего обычно она утрачивала интерес к предпринимательству. Мориски были лишены подобной перспективы. Поэтому они делали, что могли, чтобы устоять в конкуренции, прежде всего в сфере производства. Для этого они опирались на сложившиеся в их среде еще до торжества реконкисты вековые навыки и методы работы, а также — на сплоченность и организованность своих общин. Помогала им и слава мастеров своего дела, ибо именно среди них работали лучшие в стране часовщики, слесари, столяры, сапожники, оружейники. Известно было, что производительность труда морисков была в 4 раза выше средней по стране.

В полной мере их роль в экономике выявилась после их изгнания в 1609-1614 гг., когда страна лишилась наиболее активной и квалифицированной части населения, когда закрылись почти все мануфактуры, прекратился экспорт шелка, шерсти, сукна, керамики, тростникового сахара, пришли в упадок ирригация, ювелирное дело, декоративное и гончарное искусство, даже металлообработка (после отъезда 5 тыс. мастеров-морисков). Была парализована торговля многих городов, сократилось производство зерна, риса и олив, зарастали поля. Разрушались брошенные дома. В некоторых районах жизнь возобновилась лишь через 100-200 лет.

Пример Испании демонстрирует как болезненно, тяжело и местами катастрофично переживали европейские страны Средиземноморья разрыв привычных традиционных связей с Востоком. Но разрыв этот был неизбежен. Европейское Средиземноморье, поддерживая постоянные контакты с Востоком, все же гораздо теснее, плотнее и всестороннее, гораздо более неразрывными узами было связано с Западом, причем не только географически, экономически, политически и этнически, но также в религиозном, социокультурном и, что важнее всего, цивилизационном отношении. Французское, фламандское и германское (вернее австро-германское) присутствие в Италии и Испании, как и испанское в Италии, а итальянское — во Франции, насчитывало многие века и, конечно, превосходило восточные влияния. Более того, католицизм, сплачивавший всю Европу до XVI в. и остававшийся и далее самым мощным духовно-идеологическим фактором ее противопоставления Востоку, стал еще более агрессивным и нетерпимым в XVI-XVII bb. перед лицом угрожавшего его господству протестантизма. В Испании, Португалии (вошедшей, к тому же, в 1580-1640 гг. в состав Испании), на юге Италии и многих островах Средиземноморья, присоединенных к Испании, накал религиозных страстей увеличивался также многократно ситуацией военно-политического противостояния Испании (а фактически, всемирной империи) Габсбургов и Османской империи в борьбе за гегемонию в Средиземноморье.

Сторонники цивилизационного подхода считают, что в течение XVI-XIX вв. Запад постепенно восторжествовал над Востоком вопреки богатству последнего, большей численности его населения и большей его обеспеченности материальными ресурсами, но благодаря, прежде всего, исключительному динамизму и свободе западного человека, который в данном контексте представлен как «самостоятельный и независимый индивид, обладавший личными правами и привилегиями». Упоминается также «христианская идея богочеловечности», требующая от каждого «бесконечного самосовершенствования», что «в сочетании с вековыми традициями частной собственности... способствовало созданию социальных и ментальных структур, обладавших огромным потенциалом саморазвития». А вот «Восток был неподвижен». Здесь «преобладание общего начала над частным, коллектива над личностью предопределяли инерционность жизни и мысли... Верность прошлому, прежде всего заветам великих предков, открывших законы правильной жизни, доминировала в системе восточных ценностей».

Во всем этом очень много правды. Но это — не вся правда. Так ли уж свободен и самостоятелен был человек Запада в XVI-XVII вв., в эпоху полного его подчинения церкви, сеньору, монаху? Да, конечно, у дворянства были «личные права и привилегии», но никакому особому социальному «динамизму» они не способствовали, ибо понимались именно как право не работать, не заниматься «презренным» сельским или ремесленным трудом, каковой оставался печальной «привилегией» бесправного большинства, никаким стимулом, кроме страха умереть с голоду или, в лучшем Случае, бескорыстного побуждения к творчеству, к данному труду не поощряемого. Что же касается наиболее просвещенной части дворянства и других слоев общества, которые иногда и в средние века вспоминали о естественных для человека раауме, правах и свободе, то они даже в XVI-XVII вв. обычно терпели поражение в борьбе с господством духовенства, незыблемой феодальной иерархией и властью короля, а также — религиозным фанатизмом невежественной черни, заменявшим в те времена общественное мнение. Пытки, казни, суды и костры инквизиции тогда определяли лицо Европы, за исключением, может быть, Голландии и Англии, превратившихся в XVI-XVII вв. в оплоты протестантизма, протестантской этики и постепенно внедрявшихся в местное общество экономических и, в меньшей степени, прочих свобод. Но не стоит забывать о том, что и у протестантов в то время суды, костры и расправы с инакомыслящими были обычным делом и вытекали из органично присущего человеку Запада той эпохи религиозного сознания и мышления религиозными категориями.

Иными словами, объяснять отставание Востока и уход Запада «в отрыв» каким-то особым «динамизмом», самостоятельностью и индивидуализмом человека Запада, вплоть до XVIII в. весьма зависимого от церкви, местной общины (сельской или городской), власти монарха, своего положения в структуре феодального общества и определяемой всем этим собственной ментальности не представляется верным. Это скорее следствие неоправданной «модернизации» исторической реальности, перенесение на ситуацию XVI-XVIII вв. того, что было свойственно Европе в лучшем случае к концу XIX в., а то и к середине XX в., т.е. того, что не было фактором эволюции XVI-XIX вв., а само явилось результатом, итогом этой эволюции.

Вообще, очевидно, неправильно было бы объяснять отставание Востока от Запада (и как постепенный процесс XVI-XIX вв., и как явление наших дней) каким-то одним фактором, пусть и столь важным, как качество той или иной цивилизации, того или иного общества, того или иного культурно-исторического типа человека. Вернее было бы столь глобальное явление объяснить суммой всех этих и иных факторов, даже их синтезом, давшим новое качество.

Безусловно, сравнительно более высокий уровень материального благосостояния Востока не побуждал его жителей так заботиться о производстве и его всемерном развитии, как жителей Европы, находившейся, как было отмечено выше, в худшем положении. Поэтому-то, даже весьма ценные изобретения, бывшие достоянием Востока, европейцами были использованы более рационально и действенно: бумагу, когда-то изобретенную в Китае, Европа, наладив ее производство у себя (с помощью арабов в Испании XII в.), с XV в. уже экспортировала на Восток. То же самое произошло с сирийским стеклом и оружием (знаменитую дамасскую сталь лучше сумели делать в Толедо!), с китайским порохом и персидскими тканями. Изобретенные в Китае и впервые примененные в XIII в. монголами пушки уже в XVI в. применялись европейцами (португальцами) против тех же китайцев, став при этом значительно совершеннее.

Западный человек становится более динамичным, активным и лучше вооруженным, чем человек Востока, не благодаря свободе личности, о которой тогда приходилось лишь мечтать, а ввиду постоянного страха перед нашествием с Востока. Европа долго помнила арабское завоевание Иберийского полуострова, юга Франции и Италии, Кипра, Крита, Мальты, Сицилии, Сардинии и Корсики в VII-XI вв., а после XI в. -— постоянную, вплоть до XVIII в., угрозу корсарства, войны и крестовые походы, приносившие европейцам потерь и неудач больше, чем добычи и преимуществ. Не случайно и то обстоятельство, что первыми колонизаторами явились на Востоке португальцы и испанцы, т.е. те европейцы, которым пришлось отстаивать свою независимость и государственность в многовековой борьбе с мусульманами. Освободившись от последних, они по инерции продолжили борьбу уже вне Европы, стремясь не только закрепить победу, но и реализовать накопленный за века сражений боевой, технический и духовный потенциал.

Вместе с тем у Востока не было особых причин ни материального, ни военного, ни иного порядка особенно беспокоиться вплоть до XVII в. относительно европейской угрозы. Неудачи в боях с людьми Запада обычно были временными или же компенсировались успехами в других местах (об этом — позже). Самодостаточность, даже самодовольство восточных правителей порождали беспечность и легкомыслие в отношении усилившейся Европы. Это своего рода самоуспокоенность и даже безразличие неплохо гармонировали с особенностями климата, повседневного быта и обычаев Востока, с манерой поведения многих его правителей, часто недооценивавших

противника и считавших необходимым прежде всего продемонстрировать ему свое величие и высокомерие. В результате они в большинстве случаев не заметили, упустили момент необратимого изменения в соотношении сил.

Подобное поведение правителей Востока не было следствием какого-то патологического ослепления, непонимания ситуации или деспотического произвола. Все дело в том, что в XVI-XIX вв. имело место не «отставание» Востока, а «опережающее развитие» Европы. Даже темпы экономического развития Востока были в то время близки к европейским. Вообще Европа лишь к середине XVIII в. догнала страны Востока по производительности труда и уровню потребления. По некоторым подсчетам, в 1750 г. ВНП на душу населения в Западной Европе составлял 190 долларов, а в 1800 г. — 213, в то время как в Азии — соответственно 190 и 195. Самая богатая страна Европы — Франция — стала превосходить по этому показателю (250-290 долл. в 1781 г.) самую богатую страну Востока — Китай (228 долл. в 1800 г.).

Рост уверенности в своих силах привел к изменению отношения европейцев к Востоку. Еще раньше, после сражения 1683 г. под Веной, но особенно после двойного захвата Крыма русской армией в 1736-1737 гг. и продемонстрированной всему миру неспособности османов помешать этому, в Европе исчез комплекс страха перед Востоком и стал зарождаться комплекс превосходства над ним.

Последней на этот путь вступила Россия, которая подобно странам Иберийского полуострова, долгое время находилась под непосредственным господством восточного государства (Золотой Орды), а затем — в сложном контакте с его наследниками. Ордынское правление «оставило много несмываемых следов в русской жизни, которые были очевидны долгое время после ее освобождения» — считает видный историк Георгий Вернадский. Русские князья чеканили монеты с арабской вязью, пользовались тюркской и персидской керамикой, сиро-египетским стеклом, арабским оружием и боевым снаряжением. Огромную роль сыграл прилив татарской знати в русскую аристократию. В XVII в. 156 из 915 ее семейств были потомками выходцев из Золотой Орды, что способствовало восприятию Русью многого из культуры, нравов и политической практики мусульманских соседей. Знатные беки и мурзы Казани, Астрахани, Крыма, Ногайской Орды и Сибири вместе со своими близкими людьми, слугами и воинами продолжали пополнять московскую, да и прочую российскую элиту в XVI-XVII bb., вследствие чего произошел, по Г. Вернадскому, «эффект отложенного действия», благодаря которому «прямое татарское влияние на русскую жизнь скорее возросло, чем уменьшилось, после освобождения Руси».

Московским государством заимствовались у соседей-мусульман судебная практика, боевая техника, методы ведения войны, а также способы управления, традиционные для тюркского общества (в частности, деление на знать — «белую кость» и простой люд — «черную кость»), почтовая и торго-во-конная служба «ям» (отсюда— «ямщик»), система сбора дани. Были взяты от Орды и ее наследников (или при их посредничестве) система всеобщей воинской повинности, некоторые виды вооружения, дипломатический этикет, обычай «бить челом» (т.е. кланяться до земли). Москва усвоила некоторые нравы степных ханов, отдельные должности и порядки их дворов. Более чем заметное в XV-XVI вв. влияние Казанского ханства на быт и архитектуру Руси позже уменьшилось. Но долго еще оно сказывалось в повседневной жизни и, особенно в политической культуре.

Самым же примечательным явилось то, что мусульмане на присоединявшихся к России в XVI в. и позже землях считали российских государей законными наследниками власти ханов Золотой Орды. Они называли царя «Ак Падишах», т.е. «Белый царь», признавая тем самым преемственность его власти от «Ак Орды» («Белой Орды», как называлась у мусульман Золотая Орда). Москва всячески поддерживала и использовала эту концепцию, тем более что она вооружала ее в борьбе против претензий наследников Золотой Орды, требовавших от нее дани и покорности. От такого рода претензий ханов Крыма Россия освободилась лишь в XVIII в.

Реформы Петра I повернули Россию лицом к Западу и заставили ее забыть многое из восточного наследия. Однако это наследие продолжало сказываться в социальных особенностях и повседневном быту европеизировавшейся «сверху» империи, в специальной терминологии (торговой, военной, финансовой и т.п.), в наличие особых общественных групп («служилых татар» и др.) и особых регулярных «инородческих» формирований в составе русской армии, в институте казачества, восходившего к степным заставам еще «Ордынской

Руси» во главе с ата-теменами («отцами тьмы», т.е. войска в 10 тыс. чел.), от которых и пошли потом атаманы. Но наиболее цепки восточные заимствования (не только из Орды, но и из Византии, а также — от кабардинских князей, будто бы подсказавших царю в XVI в. саму идею опричнины) оказались в сфере осуществления царской власти, определив ее сверхцентрализацию и деспотизм в области политики, экономики и (учитывая зависимость церкви от престола) идеологии. Это предопределило многое в дальнейшей истории как России, так и российского Востока.

 

Внешние и внутренние факторы социального развития Востока

 

К началу XVI в. общественный строй стран Востока, несмотря на существенные различия социальных порядков по странам и континентам, имел много сходных черт. Если на Западе частное лицо (феодал) или особый институт (церковь, город) могли при определенных обстоятельствах противостоять государству и его суверену, то на Востоке это было практически исключено, хотя и допускались расхождения между светской и религиозной властью, чаще всего (особенно у мусульман) снимавшиеся объединением этих властей в одних руках. Точно также преобладала тенденция доминирования государственной собственности над частной, вплоть до полного сращивания власти и собственности. Замкнутость любой общины (соседской, патриархальной, этнической, конфессиональной) была доведена до абсолютной. И также более ярко, чем на Западе, была выражена связь человека с конкретным занятием. В Индии и примыкающих областях это нашло свое воплощение в кастовой системе, в других странах — в монополизации того или иного вида труда какой-либо этнической, религиозной, земляческой группой, а также — племенем или кланом.

Вопреки мнению «западников», частное лицо на Востоке также обладало определенными правами и могло их отстаивать (в религиозном, феодальном, племенном или ином суде), но только не вступая в конфликт с государственной или религиозной властью. Оно имело права собственности на свои землю и имущество, однако государство оставалось верховным собственником и распорядителем любого имущества, да и религиозные обязанности существенно ограничивали собственника, вынужденного помимо государственных податей, выплачивать религиозные налоги и нести прочие затраты в соответствии с предписаниями религии. Кроме того, свободное население, к которому относится все вышесказанное, не составляло, как правило, большинства ни в одной из стран Востока. Преобладали обычно крестьяне, связанные путами личной или долговой зависимости, клиенты или вольноотпущенники, обязанные нести те или иные повинности по отношению к господину. Распространено было и рабство, редко — за долги, обычно же — формируемое за счет военнопленных, жителей завоеванных или ограбленных при набеге земель, преследуемых общин и этносов. Положение рабов было различным в разных государствах, но, как правило, лучше было положение тех, кто находился в частном, а не в государственном владении.

Помимо патриархально-общинных, рабовладельческих и феодальных отношений, существовало немало переходных стадий между ними, а также — всевозможных исторически возникших форм социального неравенства. К ним относились, прежде всего, кастовое неравенство, приниженное или неравноправное положение тех или иных этнических, конфессиональных и иных групп. Особым случаем социального неравенства были привилегии (политические, экономические, моральные) одних племен или групп населения в ущерб другим, либо когда-то побежденным первыми, либо обязанным им подчиняться в результате каких-то событий, соглашений или даже преданий. Иногда такое положение возникало вследствие целенаправленной политики властей. Примером могут служить свободные и податные племена Магриба, среди которых первые, составлявшие не более 10% жителей, не платили налогов, но за это помогали властям их собирать, именуясь при этом «люди правительства» (ахль аль-махзен), а остальные за все платили, именуясь «подданными» (райя).

Сложную проблему почти для всех государств Востока представляли кочевники и горцы. История Востока неоднократно прерывалась и даже обращалась вспять нашествиями кочевых народов, приводивших к разрушению производительных сил, опустошению гигантских территорий, гибели населения. Именно таковы были гигантские вторжения гуннов в III в. и монголов в XIII в., пришедших из Азии в Европу. Исключением, пожалуй, были арабы, распространившиеся от юга Франции до севера Индии, но, как правило, не столько разрушавшие экономику и культуру завоеванных стран, сколько поставившие их себе на службу и создавшие на этой основе замечательную цивилизацию. Впрочем, и в рамках этой арабо-ис-ламской цивилизации совершались движения огромных масс кочевников, имевшие разрушительные последствия. К XVI в. таких нашествий уже не было. Однако само наличие кочевого элемента в любом восточном обществе способствовало его нестабильности. Связанные со скотоводством и перманентной войной за пастбища и скудные в условиях пустынь и степей жизненные блага, отличные военные профессионалы с рождения, кочевники, жившие по законам патриархальной военной демократии, обычно презирали оседлое население, считали его «податным быдлом», способным лишь платить налоги. Вместе с тем они, как правило, завидовали богатству оседлых жителей, особенно горожан, и навязывали им свое «покровительство» и «защиту». Для властей кочевники обычно были наиболее беспокойной частью населения, упрямо старавшейся жить по своим правилам и способной на непредсказуемые перемещения и быстро вспыхивавшие мятежи.

Не менее трудно складывались отношения властей с горцами, которые также жили патриархальными общинами, племенами и кланами, редко когда признавали над собой чью-либо власть и отличались еще большей воинственностью, чем кочевники. Берберы Магриба, курды Ближнего Востока, черкесы и чеченцы Северного Кавказа, йеменцы, афганцы и другие горцы Востока ревниво оберегали свои порядки и обычаи, свой образ жизни и социальный быт. Власти старались по возможности не вмешиваться в их дела, опасаясь их вошедшей в поговорку непокорности. В связи с этим горцы, как и кочевники, фактически сохраняли свой уклад жизни, свои культурно-лингвистические и бытовые особенности, представляя внутри обществ тех государств, в которые они входили, специфические социумы со своей структурой, традициями, внутренними отношениями и механизмами самоуправления, со своим фольклором, преданиями и менталитетом.

Такое положение способствовало еще большей социокультурной и иной дифференциации населения Востока, ибо, помимо классового, группового, этнического (в том числе на племена и кланы), религиозного деления населения, большое значение приобретало и его региональное размещение. Жители разных регионов и областей (морского побережья или речных долин, горных ущелий или оазисов, плодоносных или безводных равнин), даже не отличаясь друг от друга по культуре, языку и подданству, отличались по образу жизни и типу хозяйства, а также — по тяготению либо к крупным городам (обычно — центрам политической и религиозной власти), либо — к оплотам горцев и стойбищам кочевников (как правило, настроенных оппозиционно).

Перемещения кочевых племен, вызванные чисто природными факторами (пересыханием рек, истощением пастбищ, болезнями, засухой и т.п.), иногда сопровождались дезурбанизацией ранее процветавших районов, сменой ландшафта и населения. К этому же вели войны и эпидемии. Но в целом к XVI в. такие явления были редки. Более характерным для Востока того времени было закрепление за той или иной областью определенной экономической специализации, например — зернового хозяйства на равнинах, садоводства в горах, пальмоводства в оазисах, ремесел и торговли — в городах, скотоводства — в степных и пустынных районах. Длительное сохранение этой специализации сопровождалось и консервацией соответствующих профессий в руках жителей конкретной области. Таким образом, разделение труда по этническому, конфессиональному и иному традиционному признаку дополнялось еще и региональной дифференциацией, что усиливало хозяйственные барьеры между регионами и земляческие связи внутри каждого из них.

Застойному, неподвижному характеру сложившихся на Востоке порядков способствовали, как уже отмечалось, относительное материальное благополучие большинства восточных государств и самоуверенность их правителей, не видевших смысла чему-либо учиться у других. «У меня есть все, — писал китайский император XVIII в. Цзяньлун английскому королю Георгу ПI. — Я не ценю искусных и диковинных вещей и не буду пользоваться изделиями твоей страны». Подобная позиция, учитывая абсолютный характер власти правителя, обрекала Восток на изоляцию и застой, на гибельное самолюбование в духе известной фразы Фауста «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» В условиях всесилия государства любое, даже самое абсурдное и невежественное, мнение его главы было непререкаемо.

Помимо личностного фактора и зависимости от произвола деспота, доминирование государства (как выше отмечалось, объективно сложившееся на Востоке) сказывалось на экономике и социальном климате весьма негативно. Причем происходило это по самым разным направлениям исторического развития.

Наметившееся в XVII-XVIII вв. ослабление ряда восточных деспотий было связано с эпохой Великих географических открытий XV-XVI вв. Они способствовали, с одной стороны, перемещению торговых путей и центров на берега Атлантики, что обрекло на подрыв и запустение старые караванные и морские пути из Европы на Восток, а с другой — « революции цен », связанной с наплывом золота и серебра из колоний, захваченных европейцами в Америке и Африке. Только в Севилью в 1503-1660 гг. было открыто ввезено из американских колоний 185 тонн золота и 16886 тонн серебра! Причем нелегально, по ряду данных, было ввезено намного больше. Однако это вовсе не способствовало, как можно было предположить, сказочному обогащению Испании. Именно «проклятие золота» превратилось в исходную точку трагической смены в истории страны ее «золотого века» на последующие века упадка и нищеты. Произошло это потому, что почти все золото и серебро тотчас тратились на оплату долгов голландским и итальянским банкирам, на закупку оружия и снаряжения в Германии и Франции, на финансирование военных операций в Европе, Африке, Америке, на Ближнем и Дальнем Востоке, на выдачу жалованья солдатам и офицерам, особенно наемникам. Нехватка средств даже вынудила короля Филиппа трижды за 40 лет объявлять государство банкротом.

«Революция цен» вследствие притока золота и серебра в равной степени поразила тогда и Европу, и Восток. Но там, где было развито товарное производство (в Англии и Нидерландах в первую очередь), это лишь обогатило производителей, чья продукция стала намного дороже. Иными словами, был дан очередной толчок росту капитализма и разложению феодализма, ибо в массовом порядке разорялись те, кто преимущественно покупал, а не производил, т.е. дворянство и феодалы, бюрократия и военные. По иронии судьбы, именно потери Испании от «революции цен» были в Европе наиболее значительны. Но наиболее негативны были последствия этого на Востоке. В Османской империи, особенно тесно соприкасавшейся с Европой в XVI-XVII вв., цены выросли примерно 6 раз, в Индии в XVIII в. — на 50%. В Китае, где в 1570 годы был введен единый налог, каковой необходимо было уплачивать серебром, наблюдалась наиболее значительная «серебряная интервенция»: несмотря на отдаленность Китая от Европы и ограниченность связей с ним, постепенно серебро из Америки потекло через Европу в Китай и другие страны Азии благодаря активности венецианских, португальских и османских (преимущественно армянских и греческих) купцов. С конца XV по начало XVII в. в Азию, главным образом в Китай, поступало ежегодно до 285 тонн серебра.

Однако тогда, в XVI-XVIII вв. товарооборот с Европой был еще незначительным и покрывал всего несколько процентов даже таких открытых для европейцев стран, как Индия, Индонезия, Цейлон. Другие же— Япония в 1635 г., Сиам в 1688 г., Китай в 1757 г. — просто закрыли свои рынки для европейцев. Тем не менее определенные потрясения испытала экономика почти всех стран Востока, что сказалось и на социальных процессах. Государство везде на Востоке старалось сдерживать рост цен, регулируя их в интересах потребителя, но ничем не стимулируя производителя, что дополнительно замедляло экономическое развитие.

Ослабление восточных деспотий в XVII-XVIII вв. выражалось также в стремлении временных или условных держателей земель стать наследственными собственниками. Это относится к военному сословию («сипахи») и откупщикам налогов («мультазимам») в Османской империи, «джагирда-рам» в державе Великих Моголов в Индии и т.д. Обычно все такие попытки, даже имевшие успех вначале, затем все равно кончались возвращением к прежнему порядку, когда верховным собственником оставалось государство. Подспудно почти всюду на Востоке, только медленно и с виду незаметно, шел процесс изменения соотношения частной ренты и налога в пользу первой. Тем самым постепенно некоторые группы крестьян фактически стали землевладельцами. Но коснулось это лишь меньшинства, к тому же — к концу Нового времени.

При этом юридически государство как бы оставалось и даже укреплялось в роли собственника, как, например, это было сделано в Японии в XVI-XVIII вв. Здесь исчисление высокого (чуть ли не в 2/3 урожая) налога производилось от «базового», заранее сверху определенного урожая, заниженного по сравнению с реальным, постоянно увеличивающимся. На этой основе сложилась своего рода «теневая экономика», деревня богатела, в том числе — за счет освоения новых земель, вообще не облагавшихся налогом. Поэтому государство, формально в Японии всем владевшее, стало беднеть, в то время как частные землевладельцы, торговцы и ремесленники — богатеть, позволяя себе нелегальную торговлю землей, спекуляции, «обман государства» в документах и отчетах, а также — создание мануфактурных производств.

Нечто похожее происходило в указанное время также в Корее и некоторых других странах. В Китае, где подушный налог был слит с поземельным, дополнительные подати, введенные в XVI-XVII bb., отставали от роста цен и падения стоимости серебра, что также давало возможность для нелегальной наживы и медленного процесса полускрытого формирования частной собственности. Удивительно, но и в Османской империи наблюдалось, особенно после прекращения ее военных успехов в XVII в., уменьшение доли государства в доходах населения: 50% — в начале XVI в., 25% — в середине XVII в., 20% — в первой половине XVIII в., а через столетие — не более 12,5%. Одновременно росло число «чифтликов», т.е. мелких поместий, а также скупка их не только купцами и богатыми чиновниками, но и военным сословием, т.е. правящим слоем империи.

Однако далеко не всюду было так. В империи Великих Моголов, например, в счет налога отбирали треть урожая в конце XVI в. и половину его — в конце XVII в. Через столетие Могольское государство ослабло и налоговый гнет в нем смягчился. Однако он дополнился новым гнетом воинственной Махараштры, завоевавшей другие области — Гуджарат, Центральную Индию, Танджур. Завоеватели — маратхи, сохранив у себя низкие ставки налогов, стали забирать в завоеванных областях 1/4 урожая, а затем довели эту долю до совершенно невыносимой для сельчан.

Так или иначе, государство на Востоке, оставаясь одновременно и собственником, и властителем, активно занималось в XVI-XVIII вв. распределением и перераспределением материальных благ: земель, доходов от налогов, разрешениями на торговлю и прочих видов экономической деятельности, вмешательством во внешнюю торговлю (декретируя цены, поощряя импорт и ограничивая экспорт), организацией администрации в странах Магриба, создания новых производств (мыловарения, выделки тканей), а главное — для возрождения «вкуса к искусствам, учебе и наукам», для постановки переводческой службы, для передачи коренным магрибинцам своего делового менталитета, техники, нравов, методов работы и психологии повседневной жизни. Разумеется, они не могли перестроить арабо-османское и даже маг-рибинское общество, решающим образом его изменить. Однако они его частично все же обновили, влив в него (особенно в городскую среду Магриба) новую жизнь и задержав примерно на столетие уже начавшуюся кое-где деградацию экономических структур и социальных порядков. Более того, неимоверно усилив корсарство и обострив отношения с Европой, они вместе с тем содействовали развитию торговых и культурных связей с ней, привнесли в архитектуру и эстетику Магриба многие принципы европейского Возрождения.

Но все отмеченные преимущества как в мире ислама, так и в других регионах Востока, не были использованы. В какой-то мере это объяснялось открытой враждой (особенно с испанцами и португальцами в XV-XVI bb.), недоверием (особенно к венецианцам и генуэзцам, да и вообще к Западной Европе с эпохи крестовых походов), духовной отчужденностью Востока от Запада, религиозными запретами (например, банковского процента), да и другими менталитетом и моралью. Кроме того, сто раз описанные на Западе «консерватизм» и якобы «лень» уроженцев Азии и Африки определялись давней их тенденцией не спешить с переменами, которые неизбежно связаны с потерями и еще неизвестно, принесут ли выгоды.

Очень важным фактором неприятия новых идей и явлений, в том числе шедших с Запада, было само качество восточного общества, сложно структурированного, приспособленного к своим природно-климатическим условиям, более дифференцированного, чем западное общество, по социально-профессиональным критериям. По Максу Веберу, для Запада «в прошлом сословное деление имело гораздо большее значение прежде всего для экономической структуры общества». Но это «прошлое» Запада в XVI-XVII bb. было достаточно четко выражено на Востоке, особенно — в том, что сословия дифференцировались там не столько по их месту в экономике (это было вторичным), сколько по традиционному положению в обществе, образу жизни, престижу и различным привилегиям (или их отсутствию у низших сословий). С древнейших времен сохранялись почти всюду от Марокко до Японии (иногда — меняя лицо и название) сословия, или их реликты, сословное деление, или его наследие, в более поздних социальных структурах.

Например, в Китае и после XVII в. сохранялись традиционные сословия ученых (ши), земледельцев (нун), ремесленников (гун) и торговцев (шан), а над ними возвышались потомки победителей— «знаменные» (циженъ) маньчжуры, монголы и некоторые китайцы. Ниже всех находился «подлый люд» (цзянъминь). Реально все было гораздо сложнее, ибо в среде «ши», помимо ученых, оказывались также сановники и студенты, в сословии «гун» — хозяева крупных мастерских и кустари-одиночки. Иными словами, классовое деление пробивалось сквозь сословное. Важное значение имели и группы внутри сословий. В частности, высшая группа верховного сословия имела 12 титулов для мужчин и 8 — для женщин, другая группа знати подразделялась на девять рангов. Особую фракцию образовали военные, делившиеся на более привилегированных маньчжуров, менее привилегированных монголов и следовавших за ними китайцев. Значительны были и преимущества чиновников, делившихся на девять классов, каждый из которых имел два ранга. И позже, на рубеже XIX-XX вв., традиционные и социальные общности продолжали доминировать и цепко держать в плену своих связей, ценностей и менталитета нарождавшиеся новые общественные группы. Это создало идеальные условия для процветания бюрократии, бюрократизма, бюрократических нравов во всех слоях многоступенчатой социальной иерархии.

В противоположной части Востока — странах Магриба — сословное деление в основном выражалось в различиях между бедуинами и оседлыми, крестьянами и горожанами, а среди последних — между коренными обитателями и чужаками («барранийя»), пришедшими из других областей. Огромную роль играли различия между племенами «ахль аль-махзен» (люди правительства) и «райя» (подданными), а также между племенами арабов и берберов, в городах представленными группами своих земляков, фактически — формированиями сословного типа. Особым сословием были рабы, а также — бывшие рабы, делившиеся на африканцев — «генауа», принявших ислам, но не поднимавшихся высоко по социальной лестнице, и «мевлед-руми» («урожденных христиан»), т.е. исламизированных европейцев, достигавших самого высокого положения, особенно — в Алжире и Тунисе. Деление населения на мусульман, христиан и иудеев оставалось основополагающим с правовой точки зрения. Но среди мусульман также важную роль играло с XI в. деление на сторонников различных суфийских братств, последователи которых (хва-ны, т.е. «братья») обычно слепо следовали за своими марабутами (дервишами— предводителями), выполнявшими одновременно функции религиозного наставника, учителя жизни, боевого командира и мудреца — носителя божественной благодати («барака»). В Марокко особым сословием стали с XVII в. «фаси», т.е. жители города Фес — наиболее искушенные торговцы, ремесленники и лица интеллектуального труда, образовавшие экономическую и духовную элиту страны. В их ряды (в основном — потомков андалусийских эмигрантов из Гранады) влились в дальнейшем и разные группы близких к ним морисков. В Тунисе и Алжире Мориски также сохраняли свою самобытность и организацию, постепенно (в основном — вследствие экономического упадка) исчезнувшие к XIX в.

Сложный состав населения, его, как правило, многоэтнич-ность, культурная многослойность, утяжелявшая и без того громоздкую структуру социальной иерархии, во многом мешали не только серьезным реформам, но вообще сколько-нибудь значительным изменениям восточного общества. Негативную (объективно) роль играли также самодостаточность государства, жесткость и отлаженность его механизмов, его нежелание (возможно, даже неспособность) отказаться от своей роли регулятора и распределителя. Отмеченная выше гипертрофия бюрократии, ее привилегий и влияния также была барьером для любых перемен в любой сфере жизни общества. То же самое относится к духовенству, занимавшему, особенно в странах ислама, еще более нетерпимую позицию в отношении того, что мусульмане называли «бидъа» (вредные новшества).

Распространенная в литературе последнего времени попытка объяснить отставание Востока от Запада с точки зрения превосходства западной цивилизации над восточными не представляется обоснованной. Каждая цивилизация, являясь целостной системой, опирается на собственные традиции, моральные и социальные ценности, исторически сложившийся тип культуры, этику и концепцию жизни. Но она вовсе не предопределяет экономику, общественные отношения, политический строй, хотя и существенно влияет на их формы и методы развития, как это явствует из вышеперечисленных примеров. Слишком многое в межцивилизационных отношениях и в соотношении сил между цивилизациями зависит от уровня развития каждой из них, времени и обстоятельств их встречи. Западная цивилизация, в конечном счете, победила как более молодая, более стремившаяся к экспансии и нуждавшаяся в ней. Когда-то, в VIII-X вв., арабо-исламская цивилизация, полная сил и задора, вырвавшись в авангард мирового развития, победила раннефеодальную Европу, более слабую экономически и политически, с еще не оформившимися социальными институтами и отношениями, находившимися в процессе становления. Эпоха крестовых походов XI-XIII вв. явилась своего рода временем равновесия сил между Востоком и Западом. Но все же еще преобладала учеба второго у первого и, в общем и целом, большая эффективность, организованность, «культурность» восточного феодализма по сравнению с западным. К XVI в. это преобладание было утрачено, а сама отлаженность, монолитность феодализма на Востоке выросла в препятствие его дальнейшему развитию и потенциальному преобразованию. В то время как на Западе феодализм эволюционировал, а кое-где уже изживался, открывая путь более динамичному обществу, социальная энергетика которого намного превосходила таковую общества феодального.

Следствием этого и явилось постепенное ослабление Востока в XVI-XIX bb., но не абсолютное, а относительное, как вследствие определенной самоуспокоенности и довольства собой, своими порядками, которые жители Востока считали в большинстве случаев идеальными (а власти и духовенство всячески их в этом заверяли), так и по причине негативного воздействия внешних факторов — упадка торговли почти всех стран Востока ввиду перемещения торговых путей в Атлантику в XV-XVI вв., «революции цен» и инфляции вследствие «серебряной интервенции», обеднения государства почти всюду как в связи с уменьшением стимула к производству и сокращением налоговых поступлений от него, так и в связи с падением доходов от завоеваний (с рубежа XVII-XVIII вв. Восток

стал регулярно терпеть поражения в войнах с Западом). В результате постепенно сложились благоприятные условия для военной, политической и экономической экспансии Запада на Восток, что и привело к колониальному закабалению Востока (см. раздел «Политическая эволюция Востока»).

 

Колониализм и социальные перемены на Востоке

 

В колониальную эпоху на Востоке начались социальные перемены. При этом речь идет не только о преобразованиях, которые проводили колонизаторы, но и о реформах в странах, сохранивших свою государственность и стремившихся дать более или менее адекватный ответ на вызов истории, ставившей под сомнение суверенитет и жизнеспособность народов Востока. Вообще колониализм как явление, ранее рассматривавшееся в нашей литературе крайне односторонне и в целом лишь негативно, нуждается в более внимательном и всестороннем анализе. В частности, именно колониализм, насильственным путем ломая архаичные социальные структуры Востока или же решающим образом способствуя их подрыву, объективно расчищал место для нового общества и новых отношений, для модернизации традиционных структур, создания новой экономики, культурного и политического прогресса.

Другое дело, что часто колониальные «просветители» останавливались на полпути, предпочитая сохранить многое из старого наследия и отживших свое порядков, превращая колонии в полумодернизованные прибежища традиционализма, наилучшим образом приспособленные к нуждам метрополий. Тем не менее даже при такой схеме на Востоке возникали современные предприятия, работавшие на новейшей технике, появились предприниматели и квалифицированные служащие, наемные работники и европейски образованные интеллигенты. Однако все это было потом, когда Запад уже подчинил себе Восток и, добившись от него всего, что хотел, решил «обустроиться» здесь надолго. Начало же колониальной эпохи было темным и страшным периодом в истории Востока, когда арабы, африканцы, индийцы, малайцы столкнулись с европейцами не как с гуманными «цивилизаторами», а как с жестокими агрессорами, безжалостными захватчиками, беспощадными эксплуататорами и рабовладельцами.

Именно таковыми были первые колонизаторы — португальцы и испанцы. Феодальные монархии Иберийского полуострова, повинуясь инерции реконкисты и охватившему эти страны в XV-XVII вв. католическому рвению, доходившему до массового фанатизма, устремились на поиск новых земель и торговых путей, подталкиваемые к тому воинствующим дворянством, могущественной церковью и банкирами Фландрии, финансировавшими заморские экспедиции с целью избавиться в торговле с Востоком от посредничества арабов и Венеции. Первые экспедиции португальцев вообще напоминали крестовые походы и были связаны не столько с торговлей (обычно сводившейся к работорговле), сколько с захватом опорных пунктов на афро-азиатском побережье, строительством крепостей и факторий, церквей и тюрем, попытками распространения христианства в промежутках между грабительскими налетами в поисках золота, пряностей и прочих раритетов для тогдашней Европы.

Неудивительно, что португальский колониализм больше напоминал пиратство и разбой, а общение португальцев с азиатами и африканцами сводилось к ограблению, порабощению, пыткам и кострам инквизиции, наконец — к массовому уничтожению тех, кто пытался протестовать, как это было с мусульманами Малакки, Момбасы и некоторых других мест. В этих условиях говорить о каком-либо серьезном влиянии Португалии на социальные процессы в захваченных районах почти не приходится, тем более что португальское присутствие в этих районах осуществлялось в состоянии перманентной колониальной, религиозной и торговой войны. Лишь в отдельных областях Индии и Индонезии это присутствие способствовало росту товарно-денежных отношений, подъему торговли и ремесел. В основном же хозяйство многих стран от востока Африки до Молуккских островов было подорвано грабительской политикой португальцев. Как правило, в районах их экспансии усиливались феодальные и военно-деспотические порядки, широко процветала работорговля (в страну ежегодно ввозилось до 10 тыс. рабов), росло напряжение как между португальцами и местными жителями, так и внутри самого местного населения, часть которого принимала христианство, участвовала в качестве наемников в военных действиях, вместе с португальцами разоряла местные храмы, мечети, пагоды.

К середине XVII в. Португалия, утратив свое положение ведущей колониальной державы, отступила почти повсюду. С этого времени можно говорить о какой-то хотя бы относительной «модернизации» португальского колониализма, о хотя бы попытках экономического и социального развития колоний, о внедрении там начатков промышленности и о воспитании образованной элиты, впоследствии прозванной «асимилядуш» (ассимилированные). Эти люди, среди которых было немало португальцев по рождению (португальцы часто смешивались в колониях с теми, кто принял христианство), стали людьми португальской культуры и опорой португальского влияния. Однако впоследствии именно из них формировались и кадры местных патриотов, так как даже смягчившийся после XVII в. колониальный гнет в португальских колониях оставался достаточно тяжелым, расправы с непокорными беспрецедентно жестокими, а откровенное рабство и работорговля липхь на стыке XIX XX вв. уступили место наемному труду и «контрактации» рабочей силы, которая на деле была разновидностью замаскированного рабства.

Столь же беспощаден и бесчеловечен был и колониализм Испании, несколько отставший по времени от португальского и многому у него научившийся, в том числе — в ходе конкуренции с ним. Завоевания испанцев были более обширны, особенно — в Америке и на Филиппинах. Они также делали упор вначале, как и португальцы, на христианизацию коренного населения и поиски золота, пряностей. В их методах также преобладали методы грубого насилия, военного подавления, пытки, казни, физическое уничтожение тех, кто отвергал испанское господство.

Главным владением Испании на Востоке стали Филиппины, которые в основном имели для Мадрида военно-стратегическое значение, так как здесь испанцы почти не нашли ни золота, ни пряностей. Экономически эксплуатировать Филиппины вообще было довольно трудно, ибо путь, например, из Севильи в Манилу и обратно в XVI в. занимал первое время около 4 лет. Обособленность островов и малочисленность испанцев на них заставляли колонизаторов искать опору в местной верхушке. Постепенно, начиная с XVII в., стала формироваться прослойка помещиков. Они, а также монастыри, стали основой землевладельцев (асендеро). Широкое применение получили издольщина и долговая кабала, но юридическая свобода крестьянина и наличие обширных пустующих земель способствовали развитию мелкого крестьянского землевладения, не скованного ни личной зависимостью, ни общинными связями, весьма непрочными. В то же время со второй половины XVII в. усилилось влияние церкви. Вся территория страны была поделена между пятью монашескими орденами, а монахи-испанцы нередко были единственными представителями и духовной, и светской власти, одновременно выполняя функции приходских священников.

С начала XVII в. ведущая роль в колониальных завоеваниях переходит к Голландии. Если в испано-португальской системе главную роль играл феодально-бюрократический аппарат, то голландцы впервые учредили колониальную систему торгового капитала. Голландская Ост-Индская компания, возникшая в 1602 г., получила не только право монопольной торговли и мореходства практически во всем афро-азиатском мире, но и право содержать свои войска, объявлять войну, заключать мир, чеканить монету, строить крепости и фактории. Эта компания действовала эффективнее португальцев и вскоре вытеснила их из главных зон — Индонезии, Цейлона, Тайваня, ряда островов Индийского и Тихого океанов. Имея в XVII в. на Востоке кораблей в 70 раз больше, чем Англия, голландцы в союзе с англичанами изгоняли отовсюду испанцев и португальцев. Однако вскоре острая конкуренция между союзниками привела к изгнанию и самих англичан более сильными тогда голландцами практически из всей Юго-Восточной Азии. Голландцы, действуя иногда экономическим методами (в частности, скупая у населения пряности и другие ценные для Европы товары по ценам более высоким, чем предлагали испанцы и португальцы), не чурались и грубого насилия. Они закрывали доступ в свои колонии всем неголландцам, ревностно охраняли свою монополию на скупку местных товаров, организовывали экономически эффективное в условиях Юго-Восточной Азии плантационное хозяйство, основанное на рабском и полурабском труде, а в дальнейшем — на контрактации рабочих-мигрантов, в основном из Китая и Индии. Тогда же к колониальным структурам в Юго-Восточной Азии стали подключаться инонациональные торговцы, в основном арабы, индийцы и китайцы.

Ост-Индская компания голландцев не вмешивалась в социальные порядки покоренных ею народов, оставляя власть и доходы местным феодалам и племенным вождям при условии выполнения ими всех ее распоряжений, особенно — принудительных поставок пряностей, золота и олова, а также — уважения ими торговой монополии компании. Со многими князьями заключались договоры, т.е. формально они сохраняли суверенитет. Но в соответствии с этими же договорами они вынуждены были делать все, что захочет компания, вплоть до насаждения новых агрикультур. В частности, на Яве феодалы в XVIII в. заставляли крестьян сокращать посевы продовольственных культур и разводить кофейные деревья. Урожай кофе, естественно, забирала компания. Накопление капиталов за счет эксплуатации колоний, однако, вскоре пошло во вред Голландии, способствуя развитию ростовщичества, но не промышленности. Поэтому вскоре Голландия была оттеснена Англией. Но она сумела сохранить часть колоний, так как Англия столкнулась с соперничеством Франции.

Методы голландского колониализма широко использовали англичане и французы. Англия, начавшая колониальную экспансию одновременно с Голландией, на первых порах ей уступала и по мощи военно-морского флота в Азии, и по размерам капиталов созданной в 1600 г. британской Ост-Индской компании (30 тыс. фунтов стерлингов против 540 тыс. у ее голландского аналога). В XVI в. морская экспансия Англии вообще ограничивалась пиратскими экспедициями, грабившими испанские и португальские суда, перевозившие в Европу золото, серебро и прочие ценности из Америки. Все это совершалось при поддержке и по прямому подстрекательству королевского двора и лондонской знати, так нее как налеты на побережье испанских колоний и работорговля. Первые британские колонии, захваченные на севере Америки, и были прежде всего базами фактически государственного пиратства.

Со второй половины XVII в. Англия, постепенно наращивая военное могущество на море и на суше, сумела к началу XIX в. отобрать у Голландии почти все ее колонии в Азии и проникнуть в главную из них — Индонезию. С XVII в. развернулось и англо-французское противостояние в Индии и Америке, в основном, закончившееся в пользу Англии. Параллельно англичане начали завоевание Малайи и Бирмы. Но британские (как и голландские) завоевания шли медленно, так как сопротивление им было гораздо сильнее, чем португальцам и испанцам, ввиду захвата ими обширных территорий и подчинения целых народов. Политика насильственной христианизации, торговой монополии, налогового грабежа и административного подчинения не только оскорбляла религиозные чувства и национальное достоинство жителей Востока, но также задевала их экономические и политические интересы. Поэтому англичане, учитывая опыт всех своих предшественников и конкурентов по колониальному грабежу, выработали концепцию «косвенного управления» колониями.

Она заключалась в стремлении установить как можно более тесный контакт с верхушкой завоеванной или фактически подчиненной страны, всячески ее обласкать и подкупить, максимально приблизив в политическом и культурном отношении, но при этом — не вмешиваться, по возможности, во внутренние дела данной страны, создав у ее народа иллюзию сохранения своей самостоятельности и самобытности. Расчет заключался в том, что местная верхушка, полностью ориентируясь на Лондон, сама найдет наилучшие способы и пути реализации британских интересов и при этом, опираясь на традиции страны, сумеет умело замаскировать суть своего прислужничества колонизаторам.

Слабым пунктом концепции была относительная узость социальной опоры политики Англии. Чем сильнее были традиционные элиты (феодалы, родо-племенные вожди и т.п.), чем прочнее оказывались их позиции в стране и чем дольше англичане привлекали их на свою сторону, тем успешнее осуществлялась концепция «косвенного управления». Однако далеко не всегда и всюду так было. Позиции и авторитет традиционных элит, как правило, подрывались уже самим фактом присутствия колонизаторов. «Невмешательство» последних во внутренние дела колонии тоже имело свои пределы: очень часто этот принцип нарушался. Кроме того, традиционные эксплуататоры, соглашаясь на сотрудничество с англичанами во имя, как правило, каких-то своих корыстных интересов, далеко не всегда находили оптимальные способы реализации про-британской политики и тем более маскировки ее направленности. Поэтому британскую колониальную империю, самую мощную и разноликую в мире, включавшую в себя все типы колониальной зависимости — от переселенческих (в Америке, Австралии, Новой Зеландии) до классических колоний и полуколоний — постоянно сотрясали восстания, мятежи, движения протеста. Причем нередко их возглавляли выходцы из тех самых традиционных элит, которых англичане старались привлечь на свою сторону. И дело было не в том, что их лишали прерогатив, власти и привилегий (это было крайне редко), а в нежелании играть роль марионеток, приказчиков чужеземцев, предателей своего народа, его культуры, религии и традиций.

Более того, в условиях относительно мирного функционирования британского (да и всякого иного) колониализма происходило убыстрение социальных процессов, в частности таких, как разложение натурально-патриархального уклада и, следовательно, патриархальной (соседской, кровно-родственной) общины, выделение из нее новых элементов, способствовавших распаду всей системы традиционных связей и отношений (за исключением этнических и конфессиональных). Интересы построения колониальной экономики давали толчок строительству дорог, каналов, ирригационных сооружений, новых поселков, развитию внутренней и внешней торговли, а также сети финансово-кредитных учреждений. Все это требовало подготовки квалифицированных (по колониальным стандартам) рабочих и служащих, а также способствовало рождению местного предпринимательства. Наиболее образованные представители этого слоя жадно впитывали в себя не только экономические знания и соответствующую философию Запада, но и его политическую культуру, в частности понятия о гражданских правах и свободах, о самоценности человека, о «вестминстерской модели» демократии и т.п.

В зависимости от положения той или иной страны в колониальной системе, уровня социально-экономического развития и методов эксплуатации освободительная борьба народов Востока приобретала тот или иной характер. Очень важным стимулом к освобождению явилось достижение независимости переселенческими колониями — североамериканскими, создавшими в конце XVIII в. Соединенные Штаты Америки (США), и южноамериканскими, также основавшими ряд суверенных государств после 1820 г. Их пример, а также противоречия между колониальными державами, оспаривавшими колонии друг у друга, возникавшие периодически трения между колонизаторами и теми, на кого они пытались опираться, изменения экономической конъюнктуры, стихийные бедствия и довольно частые просчеты в колониальной политике, обычно связанные с незнанием или недооценкой силы местных традиций, постоянно питали силы национального, социального и духовного протеста в странах, попавших в колониальную зависимость. В ряде случаев это привело к массовым восстаниям и антиколониальным выступлениям, таким как восстание Дипонегоро на Яве в 1825-1830 гг. против голландского гнета, движение эмира Абд аль-Кадира в Алжире в 1832-1847 гг. против французов, национальное восстание («восстание сипаев») 1857-1859 гг. в Индии. Эти и многие другие движения были выражением феодального этапа национально-освободительной борьбы народов.

Феодальным этот этап назван не только по социальной принадлежности руководителей восстаний, но и по методам борьбы и организации повстанцев, по их идеологии и убеждениям, носившим прежде всего религиозный характер. От Алжира до Индонезии ими использовался лозунг «джихада» (священной войны против неверных). Мусульманские духовные авторитеты издавали фетвы (постановления) об обязанности каждого правоверного сражаться с колонизаторами, приход которых превращает «страну ислама» (дар уль-ислам) в «страну войны» (дар уль-харб). Варианты феодального мировоззрения и феодального характера антиколониальных выступлений наблюдались иногда и в других странах Востока. Иначе и не могло быть, так как социальный строй стран Востока XVI-XIX вв. при всем их разнообразии и многоукладно-сти (социоэкономической, социокультурной, этнополитичес-кой и т.п.) представлял собой всюду вариации восточной формы раннего или развитого феодализма со значительным удельным весом патриархально-общинных, рабовладельческих и переходных между ними структур.

Конечно, в ходе борьбы к ее руководству часто выдвигались простые незнатные люди, а формы организации войска и вооружение менялись, совершенствовались, выходили за рамки феодальных традиций и представлений. Однако в целом участие феодалов в борьбе и использование в ней феодального наследия как бы вливали свежую струю патриотизма и героизма в это наследие, временно даже закрепляя позиции феодализма в обществе, а элементы капитализма (вернее предкапитализма) в лице торгового капитала, наемного труда, перехода от ростовщического к банковскому проценту либо подавляли, либо оттесняли на второй план. Пестрый, разноплеменной и многоэтничный состав населения предопределял отсутствие у него единого национального сознания, отсюда вытекало и стремление сплачиваться по клановым, земляческим, племенным, религиозным критериям, а также в соответствии с традиционной верностью тому или иному феодалу, вождю, предводителю, вероучителю. Только крах движений, руководимых феодалами, и переход большинства из них на сторону колонизаторов изменял положение.

Но это вовсе не означало, что феодализм в колониях стал постепенно изживаться и исчезать. Метрополии, конечно, объективно внедряли капитализм, вводя в массовом масштабе наемный труд, поощряя предпринимательство, создавая промышленные предприятия и применяя новейшую технику. Однако они внимательно следили, чтобы экономическое развитие колоний шло лишь в русле их интересов и чтобы новые социальные слои, буржуазия и интеллигенция, не слишком усиливались. В качестве надёжного противовеса этим силам колонизаторы всячески поддерживали проверенных ими «в деле» феодалов и выпестованную в колониальной школе бюрократию. Поэтому и в двадцатый век колониальный Восток, насчитывавший кое-где уже довольно длительный срок существования национального частного предпринимательства и интенсивного экономического обмена с метрополиями, вступал в основном в переходном состоянии, уже не феодальном, но еще далеко не капиталистическом. Более того, разные виды капитализма, не освоив большей части социального пространства Востока, лишь увеличили многоукладность и пестроту восточного общества, его дробность и неинтегрированность.

Определенной спецификой обладал французский колониализм. Хотя его начало относится к XVI в., достижения феодально-абсолютистской Франции были, в основном, утрачены к концу XVIII в. Новый подъем колониальная экспансия Франции пережила в эпоху наполеоновских войн, начиная с захвата Бонапартом Египта в 1798 г. и последующей попытки захватить Палестину. В дальнейшем Франция захватила Алжир и другие страны Магриба, проникла на Ближний Восток, подчинила себе значительную часть Африки, страны Индокитая, многие острова в Индийском океане. Французская колониальная империя по размерам уступала только британской.

Вместе с тем в управлении этой империи были свои особенности. Французы придерживались концепции «прямого управления» в колониях, предпочитая разрушать местные порядки и навязывать свою власть непосредственно, не прибегая, как англичане, к сотрудничеству с местными элитами. Более того, в отличие от англичан, предпочитавших сохранять по возможности традиционный социальный строй в колониях, французы делали ставку на максимальную модернизацию этого строя и на ассимиляцию местных жителей, которым предоставлялась «честь стать французами», но лишь по языку и культуре, без получения соответствующих прав.

Концепция «прямого управления» была довольно быстро «исправлена», так как ни разрушить полностью традиционное общество, ни превратить население колоний во «французов» было невозможно. Более того, в ряде колоний, например, в Алжире, французские власти постарались приспособить к своим нуждам местные феодальные и общинные институты, религиозные братства, сотрудничали с местной элитой, раздавая ей чины, ордена, разные привилегии. Но все же результатом применения концепции «прямого управления» было более быстрое преобразование социальных структур в колониях Франции и массовое распространение там образования на французском языке. Фактически был воспитан значительный слой людей, полуассимилированных французским влиянием, хорошо знакомых с языком и культурой Франции. Это позволило колониальным властям использовать данный факт в своей политике и пропаганде, делая упор (особенно после 1870 года) на «цивилизаторскую миссию» Франции в колониях и на ее приверженность «идеалам свободы, равенства и братства», рожденным Великой французской революцией 1789 г. На очень значительную часть интеллигенции колоний, окончившей французские школы и университеты, подобная пропаганда действовала всегда эффективно. Но это было типично скорее для второй половины XIX в. Что же касается предшествовавших двух- полутора столетий, то тогда ставка делалась, в основном, на силу, как и у прочих колонизаторов. Более того, известно, что Наполеон Бонапарт, придя к власти, восстановил рабство во французских колониях, отмененное якобинцами.

Практика иных государств Запада, обратившихся к колониализму в XIX в. (Бельгии, Италии, Германии, США) ничего нового, в основном, не привнесла. Англия и Франция так и остались наиболее крупными в мире колониальными державами, своего рода законодателями и учителями колониализма. Причем их практика и политика, а иногда откровенное давление и вмешательство, прямо влияли на государства Востока, формально избегавшие колониального порабощения. Так, в частности, совместный нажим США, Англии, Франции, России и Голландии в середине XIX в. придал новый стимул шедшим в Японии с XVII в. процессам развития товарно-денежных отношений, росту городов, уже в XVIII в. вобравших в себя до 15% населения, усилению купечества и ростовщичества в условиях самоизоляции страны, заимствованию западной техники (прежде всего военной) и расширению хозяйственно-предпринимательской деятельности феодалов (особенно низшего самурайства).

«Открытие» страны под нажимом держав резко увеличило внешнеторговый оборот и производство товаров для мирового рынка, чему способствовали островной характер Японии и налаживание ею связей, в сущности, со всеми ведущими торговыми государствами мира. Вместе с тем всю страну охватило возмущение изжившим себя режимом сёгуната. Против него и за «изгнание варваров», т.е. иностранцев, объединились непрерывно восстававшие крестьяне и городская беднота, обнищавшее самурайство (чье благосостояние зависело от богатства государства) и не выдерживавшее конкуренции с «варварами» купечество. Все это сделало возможным «реставрацию Мэйдзи» (т.е. «эру просвещения» императора Муцухито в 1868-1912 гг.). По сути, это была настоящая революция, хотя и весьма протяженная во времени, когда примерно в течение 5 лет после свержения сёгуната и восстановления власти императора были ликвидированы оковы средневековья в стране: княжества, цехи и гильдии ремесленников и торговцев, привилегии сословий. Важно было, что среди аристократии и самурайства очень многие лица были связаны с предпринимательской деятельностью и заинтересованы в ликвидации всех барьеров на ее пути. Свобода торговли, передвижения, эмиграции, свобода выращивания без регламентации любой сельскохозяйственной культуры, новая система просвещения, которая привела за 16 лет к массовой грамотности населения, создали базу нового общества Японии, во многом обусловив ее отличие от других стран Востока.

В кратчайшие сроки в стране появились железные дороги и телеграф, современные флот и промышленность, оптимальная структура низшей, средней и высшей школы, обеспечивавшая страну вполне подготовленными кадрами для экономики, науки и войны. Последнее обстоятельство оказалось немаловажным, так как купля-продажа земли и распад общины способствовали обезземеливанию крестьянства и созданию большой армии незанятого населения как в деревне, так и в городе. Ограниченность внутреннего рынка, сохранение помещичьей собственности, в том числе — «новых помещиков» из ростовщиков и разбогатевших крестьян, сужала возможности трудиться для большинства «лишних» людей. В этих условиях введение в 1873 г. всеобщей воинской повинности и начало в 1874 г. сугубо агрессивной политики против Тайваня, Кореи и Китая, были для Японии прежде всего средством ослабления внутренней социальной напряженности, связанной с издержками преобразований эпохи «Мэйдзи». Одновременно внешняя экспансия выбила почву из-под либерального движения, начинавшего раздражать правящие круги, дворянство и крупный капитал, а также — стимулировала промышленное, техническое и военное развитие в интересах этих кругов.

Практически Япония, с ее не утратившим военно-феодального характера «новым» империализмом, была как бы принята в «клуб» колониальных держав и стала активно участвовать в дальнейшем переделе мира на Дальнем Востоке. Но это был тогда единственный пример «европеизации» (пусть неполной) и «обуржуазивания» (тоже не во всем) азиатской страны. Японии как бы исторически «повезло» с ее давними традициями торгово-денежных отношений и хозяйственной инициативности правящего класса в связи с островным положением и более чем двухвековой изоляцией, а также — с наличием глубоких противоречий между западными державами, не сумевшими осуществить в отношении Японии коллективный колониализм. Судьба других стран Востока сложилась иначе.

Например, Иран, формально оставшись независимым, на деле стал объектом англо-французской, а затем англо-русской борьбы. Наплыв британских товаров в конце XVIII в. и в течение всего XIX в. разорил ремесло и мануфактуры Ирана, оставив без работы десятки тысяч мастеров. Страна становилась, в основном, рынком сбыта для иностранных товаров, а в социальной жизни ее городов (как и в соседних странах) большую роль стал играть «базар», т.е. купечество и мелкие торговцы, в меньшей степени — ремесленники, их помощники и подмастерья. Но «базар» был скорее барометром настроений большинства горожан. Решающая же роль принадлежала шаху и его бесчисленной родне, духовенству и феодалам, среди которых наиболее непредсказуемыми были вожди тюркских племен на севере и курдских — на западе Ирана. Благодаря процветавшей в стране коррупции многие из этих вождей, как и другие феодалы и чиновники, легко подкупались англичанами, настраивавшими с их помощью местных шиитов то против России, то против суннитов-османов, то против афганцев, кавказцев и других неиранцев. При этом даже робкие попытки модернизации государственного аппарата и финансов страны, предпринятые умеренным реформатором Мирзой Таги-ханом в 1848-1851 гг., были сорваны англичанами, которые стремились законсервировать страну в отсталом состоянии, свободно маневрируя ее бессильной и продажной верхушкой.

Османская империя всегда была сильнее Ирана тем не менее и она еще раньше стала попадать в зависимость от Запада, предоставив в XVII-XVIII вв. т.н. капитуляции, т.е. привилегии купцам Европы, которые платили на таможне пошлину не более 5-3% и имели гарантию жизни и имущества. Никаких гарантий не имели местные купцы, платившие пошлину 10-12%. В дальнейшем европейские державы распространяли эти привилегии на своих агентов-посредников, обычно из местных христиан (армян, греков, славян). А по капитуляции 1740 г. Франция получила право покровительствовать не только своим купцам, но и миссионерам. Франция, Англия и другие европейские державы наводнили империю своими товарами и резко усилили свое влияние. Вначале XIXв. это привело к 10-20-кратному сокращению числа ткацких и иных мастерских. Развивалось лишь производство для нужд армии, а предпринимательством, в первую очередь, занимались те, кому покровительствовал Запад. В 1839 г. предоставлением «неприкосновенности жизни, чести и имущества» подданным империи была начата «танзи-мат-и хайрие» (благодетельная реформа). Но эта «эпоха тан-зимата» во многом сохранила основы уже отжившего социального строя и правовое неравенство жителей страны.

Второй период «танзимата» (1856-1870 гг.) еще больше обеспечивал интересы иностранного капитала и союзной с ним инонациональной компрадорской буржуазии. Были расширены возможности для частного предпринимательства и частной собственности вообще, но учрежденный государственный банк целиком контролировался англичанами и французами, с его помощью установившими полный контроль над финансами, внешней и внутренней торговлей. Неуклонно возраставший внешний долг империи, в обеспечение которого кредиторам постепенно передавалась значительная часть доходов государства, еще больше увеличил ее зависимость от Запада. Совершенно особый случай взаимодействия народов Востока и Европы представляла собой политика Российской империи. Наряду с сохранением неравенства и различий между народом-завоевателем и покоренными этносами, а также политическим и религиозным гнетом (в частности, принудительным до 1685 г. крещением нехристиан), имело место и сближение между русскими и многочисленными, как их называли, «инородцами» Поволжья, Сибири, южных степей. В 1773 г. было покончено с дискриминацией ислама и других неправославных конфессий. В 1783-1784 гг. часть мусульманской знати получила права российского дворянства. В городах империи, в том числе — с немусульманским большинством, строились мечети, медресе, библиотеки для мусульман. Уровень грамотности среди них в Поволжье превышал среднероссийский (20,4% в 1897 г.). Присоединение Кавказа и Средней Азии в 1817-1881 гг. к России привело к уничтожению (хотя бы юридическому) рабства, прекращению феодальных усобиц, преодолению отсталости и эпидемий, модернизации образования и культуры, строительству современных предприятий, дорог, больниц. Поскольку русские селились вместе с другими народами, последние втягивались в экономическую и социокультурную жизнь России, происходило повышение их уровня благосостояния. Широкое распространение русского языка и культуры было следствием умножения контактов, взаимопознания и взаимопонимания в ходе дальнейшего сближения, обмена опытом, взаимодействия и сотрудничества как на высшем уровне (представители мусульманской знати служили при царском дворе, в гвардии и армии), так и в социальных низах, где нередки были случаи смешения и взаимной ассимиляции.

Разумеется, не стоит идеализировать весь процесс в целом. В частности, до ЗОО тыс. мусульман Крыма покинули родину в 1783г., не желая жить под властью России. После Крымской войны 1853-1856 гг. за ними последовали еще 200 тыс. человек. Поселившись в Турции, они именовали там себя вплоть до конца XX в. «крымскими турками». Еще более масштабным (1,5-3 млн. человек) было переселение мусульман Кавказа на Балканы, в Турцию и арабские страны после Кавказской войны 1817-1864 гг.

Конечно, все это происходило на фоне засилья царской бюрократии, великодержавного централизаторства, частого неуважения интересов, прав и самобытности нерусских народов, в частности мусульман Кавказа и Средней Азии. Поэтому в среде мусульманской интеллигенции Российской империи XIX в. и начала XX в. шла борьба между сторонниками сближения с Россией и отторжения от нее; между традиционалистами («кадимистами») и обновленцами («джадидами»), причем среди тех и других были как противники, так и последователи пророссийской ориентации. Дело осложнялось также воздействием на мусульманскую среду общероссийских социальных процессов, зарождением мусульманской буржуазии и мусульманского пролетариата, включением различных групп мусульман в общественные движения России — либеральное, рабочее, народническое. Интеграция мусульман в жизнь России доминировала над тенденциями к сепаратизму.

 

ПОЛИТИЧЕСКАЯ ЭВОЛЮЦИЯ СТРАН ВОСТОКА

 

Становление колониальной системы капитализма

 

Страны Востока на протяжении трех веков Нового времени (XVI-XIX вв.) пережили довольно мучительный переход от доминирующего положения в мировой истории до статуса стороны подчиненной, во всяком случае, уступающей и обороняющейся. В начале этого периода, в XVI-XVII вв., они были заняты, в основном, своими внутренними проблемами и не уделяли Западу достаточного внимания. Япония, Китай, Индия и их ближайшие соседи слишком далеко отстояли от Европы и поэтому не очень были обеспокоены первыми экспедициями Васко да Гамы в 1498-1502 гг. на запад Индии и созданием Аффонсу д'Албукерки в 1509-1515 гг. цепи опорных баз от острова Сокотра к югу от Йемена до Маллаккского полуострова. Даже мусульмане, ближе и лучше других успевшие узнать к тому времени иберийских конкистадоров, были уверены в своем военном и прочем превосходстве над «неверными», особенно шедшие тогда от победы к победе османы.

В Японии, где консолидация феодализма выразилась в окончательном торжестве в XVI в. сёгуната, жесткая централизация власти с подавлением свободы крестьян и горожан сопровождалась поначалу тенденцией к внешней экспансии, особенно против К эреи в конце XVI в. Появившиеся здесь португальские (в 1542г.) и испанские (в 1584 г.) торговцы, не вызвавшие особого интереса, стали объектом более пристального внимания, когда они занялись в конце XVI в. миссионерской деятельностью и тем более работорговлей. Первый сёгун из династии Токугава ограничился лишь тем, что противопоставил португальцам и испанцам прибывших в 1600 г. голландцев и англичан, заключив с ними более льготные соглашения. Попытка испанцев в 1611 г. с помощью военного флота Испании изгнать голландцев и англичан окончилась неудачей. В 1614 г. христианство в Японии было запрещено (хотя его уже приняли многие феодалы на о. Кюсю, ввозившие из Европы оружие). В 1634 г. из страны были высланы все испанцы, в 1638 г. — все португальцы. Исключение сделали лишь для голландцев, помогавших сегуну подавить крестьянское восстание в 1637-1638 гг., но и то при условии ограничения их торговли территорией небольшого островка близ Нагасаки, под надзором чиновников сегуна и при запрещении всякой религиозной пропаганды. Еще раньше, в 1636 г., всем японцам было запрещено под угрозой смерти покидать родину и строить большие корабли, пригодные для дальнего плавания. Наступила эпоха «закрытого государства», т.е. изоляции страны от внешнего мира, продолжавшаяся до 1854 г. За это время в Японии появлялись только голландцы и китайские купцы.

Тем не менее в Японии тайно следили за ходом международных событий и, собирая сведения об иностранных государствах, были в курсе дел в мире. Утверждение России на Сахалине и Курилах привело к попыткам русских «открыть» Японию. Все они были неудачны, начиная с экспедиции Беринга в 1739 г. и кончая экспедицией Головнина в 1809 — 1813 гг. Сегуны старались максимально законсервировать феодальные порядки. Лучшим средством при этом они считали самоизоляцию страны. Даже потерпевшие крушение японские моряки, заброшенные бурей в другие страны, навсегда лишались права вернуться на родину. В основном так продолжалось вплоть до свержения сёгуната Токугава и «реставрации Мэйдзи» в 1868 г.

Сосед Японии — крупнейшее государство мира Китай — переживал в XVI-XVII вв. болезненный поворот в своей истории. Правившая с 1368 г. династия Мин фактически передоверила управление временщикам, при которых процветали коррупция, казнокрадство и фаворитизм. Почти два века борьбы оппозиции (XV-XVI вв.) закончились неудачей. Упадком экономики и феодальной реакцией, задавившей живую мысль в стране, воспользовались маньчжуры. Их племена, занимавшие северо-восток Китая, были данниками династии Мин, находились на более низком, чем китайцы, уровне развития, но их князья байлэ, накопив значительные богатства, рабов и большой боевой опыт (они без конца воевали друг с другом), чрезвычайно усилились. Наиболее одаренный из байлэ Нурхаци постепенно сплотил всех маньчжуров, создал мощную единую армию взамен крупных соединений, чрезвычайно боеспособную благодаря суровой дисциплине, непререкаемой иерархии воинских званий, кровным узам племенного единства и отличному вооружению. Провозгласив независимость в 1616 г., Нурхаци в 1618 г. начал войну с Китаем.

Война, в ходе которой маньчжуры покорили также Корею, Монголию и Тайвань, длилась до 1683 г. Эти 65 лет включают также великую крестьянскую войну 1628-1645 гг., свергнувшую династию Мин, измену минской аристократии, фактически сомкнувшейся с маньчжурами и признавшей их власть ради подавления совместно с ними возмущения низов собственного народа. Начавшая править в 1644 г. династия Цин представляла элиту маньчжуров (потомков Нурхаци) и первые 40 лет продолжала самыми кровавыми методами подавлять сопротивление китайцев, превращая в кладбища целые города (например, Янчжоу, где было вырезано, по свидетельствам очевидцев, до 800 тыс. человек).

Разорением Китая пытались воспользоваться голландцы, англичане, французы, развернувшие к концу XVII в. оживленную торговлю в приморских городах на юге Китая, где все приобреталось по крайне низкой цене и сбывалось в Европе по высоким ценам. Однако цинские императоры вскоре последовали примеру Японии и стали ограничивать деятельность иностранцев. В 1724 г. была запрещена проповедь христианства, а миссионеры высланы из страны. В 1757 г. все порты Китая были закрыты для иностранной торговли, кроме Кантона и захваченного португальцами Макао. Опасаясь усиления городов, ставших центрами антиманьчжурского сопротивления, цинские правители тормозили развитие торговли и ремесел, препятствовали внешней торговле и даже строительству торговых кораблей. Монопольные компании под жестким контролем цинской бюрократии вели торговлю по специальным разрешениям (купцы из Шаньси — с Россией и Средней Азией, кантонцы — с британской Ост-Индской компанией). Торговцы были связаны с ростовщиками и с верхушкой бюрократии. Вместе с тем Цины, во многом унаследовав старые образцы китайской монархии, еще более усугубили ее жестокость, максимально использовав принципы конфуцианства (покорность сына отцу, подданных — правителю и т.п.) для регламентации жизни китайцев, их подчинения и приниженности.

Сложная социальная иерархия общества была доведена маньчжурами до апогея. В1727 г. императорским указом был закреплен, в соответствии с маньчжурскими обычаями, институт рабства. Даже гарем богдыхана был строго иерархизи-рован, насчитывая 3 главных наложницы, 9 наложниц второго разряда, 27 — третьего, 81 — четвертого. Уголовное законодательство насчитывало 2 759 составов преступления, из которых более 1 тысячи карались смертью. Деспотическая система власти, связанная с постоянными унижениями (пытками, избиением палками, бритьем головы и ношением косы мужчинами в знак покорности маньчжурам), способствовала постоянному недовольству и скрытому возмущению народа, периодически прорывавшемуся наружу во время восстаний. Но, в основном, возмущение копилось исподволь, особенно — в тайных обществах, нередко включавших в свои члены целые сообщества, охватывавшие целые деревни, корпорации купцов и ремесленников. Возникшие еще в эпоху господства монголов в XIII в., эти общества размножились после захвата страны маньчжурами. Все эти общества— «Белый лотос», «Триада» (т.е. общество неба, земли и человека), «Кулак во имя мира и справедливости» и другие — были особенно сильны в приморских городах, где возглавлялись купцами. Члены обществ, связанные суровой дисциплиной, моралью самоотречения, фанатичной верой в свое дело, играли огромную роль не только в антиманьчжурских выступлениях, но и в деле сплочения соотечественников за рубежом, укрепления их связей с родиной и родственниками на чужбине. Эмиграция китайцев, прежде всего в соседние страны, сыграла значительную роль и в распространении идеологии конфуцианства, культа предков и других особенностей духовной культуры китайцев, и в определенном пиитете окружающих народов перед Китаем. Тем более, что многие из тех стран, куда они уезжали (Бирма, Вьетнам, Сиам, Корея, Монголия, Тибет, Кашгария, ныне называющаяся Синьцзян), либо периодически присоединялись к Китаю, либо попадали под его протекторат, либо вынуждены были вступать с ним в различного рода неравноправные отношения.

Своеобразны были отношения Китая с Россией. В 1689 г. в Нерчинске был подписан первый русско-китайский договор о границе и торговле. По Кяхтинскому договору 1728 г., т.е. через 4 года после изгнания западных миссионеров из Китая,

Россия, упрочив отношения с ним путем территориальных уступок, добилась права держать в Пекине духовную православную миссию, которая на деле выполняла функции и дипломатического, и торгового представительства. В конце XVIII в. между Россией и Китаем возник новый конфликт из-за попыток богдыхана подчинить своему влиянию калмыков, откочевавших в приволжские земли из Джунгарского ханства, с которым маньчжуры вели борьбу с XVII в. Попытка была пресечена русскими, после чего китайцы даже перестали пускать калмыков в Тибет на поклонение святыням Лхасы. После уничтожения армиями богдыхана Джунгарского ханства в трех походах 1755-1757 гг., китайцы (верхние маньчжуры) поделили его на Внутреннюю (южную) и Внешнюю (северную) Монголию, причем прервали ранее имевшие место прямые экономические связи монголов с Россией. Эти связи были восстановлены лишь через 100 с лишним лет, после заключения русско-китайских договоров 1860 г. и 1881 г. Но к тому времени закрепившиеся в Монголии китайские купцы, опираясь на помощь маньчжурских властей и солидную финансовую и коммерческую поддержку английских, японских и американских фирм, смогли в конечном итоге закрепить за собой преобладание в Монголии.

Насильственное «открытие» Китая Западом произошло после поражения Китая в первой «опиумной» войне 1840-1842 гг. Англичане отняли у него остров Гонконг, заставили его открыть для иностранной торговли, кроме Кантона, еще 4 порта и добились от богдыхана права экстерриториальности, свободы торговли и многих других уступок. В 1844 г. США и Франция добились от Китая таких же уступок в свою пользу. Все это подрывало взаимовыгодную русско-китайскую торговлю ввиду резкого роста конкуренции со стороны держав Запада. Желая противопоставить Россию ее соперникам, китайцы заключили с ней договор 1851 г., предоставивший русским купцам значительные привилегии.

Потрясшим весь Китай восстанием тайпинов в 1851-1864 гг. Англия, Франция и США воспользовались для дальнейшего укрепления своих позиций и для фактического подчинения маньчжурских правителей, после войн 1856-1858 гг. и 1860 г. убедившихся, наконец, в полной беспомощности их средневековой армии перед оснащенными новейшей техникой войсками западных империалистов. К тому же, тогда с особой остротой встала угроза распада государства. Наиболее ярко это проявилось в западном Китае, где дунгане и другие мусульмане к 1864 г. создали ряд небольших государств. В 1867 г. всю Кашгарию (Синьцзян) объединил под своей властью таджик Якуб-бек, сановник хана Коканда. Особо опасным было то, что Якуб-бек, ориентируясь на Англию, заключил с ней в 1874 г. торговый договор и по указке англичан получил от османского султана титул эмира, оружие и военных инструкторов. В государстве Якуб-бека (Джеты-шаар, т.е. «Семиградье») господствовали законы шариата и огромным влиянием пользовались «ходжи», потомки туркестанских дервишей, руководивших целым рядом антиманьчжурских восстаний с 1758 г. по 1847 г. Однако после смерти Якуб-бека в 1877 г. в верхах Джеты-шаара началась борьба за власть. Воспользовавшись ею, цинское правительство сумело ликвидировать Джеты-шаар в 1878 г.

Тем не менее Китай стал фактически полуколонией западных держав ввиду предательского поведения маньчжурского чиновничества и династии Цинов, искавших спасения от собственного народа в прислужничестве империалистам. Последнее официальное сопротивление Западу — война Китая с Францией в 1884-1885 гг. Потерпев в ней поражение, Китай вынужден был отказаться от формального суверенитета над Вьетнамом, ставшим объектом колониальных вожделений Франции. Следующей неудачей Цинов стала Японо-китайская война 1894-1895 гг. Япония, нашедшая после 1868 г. выход из своих внутренних трудностей во внешней экспансии, с 1874 г. пыталась осуществить захваты в Китае и формально подвластной ему Корее. Начав войну, японцы достигли всего, чего хотели: захватили Тайвань и острова Пэнхуледао, наложили на Китай контрибуцию, сделали Корею формально независимой от Китая (т.е. беззащитной перед японской экспансией). Это поражение явилось поводом для нового нажима Запада на Китай: цинское правительство вынуждено было пойти на ряд кабальных займов, на предоставление Англии, Франции, Германии, США, а также России и включившейся в «концерн держав» Японии концессий на строительство железных дорог и «аренду» ряда территорий. Засилье держав, произвол иностранцев и миссионеров, как и последствия понесенных Китаем поражений явились главной причиной восстания 1899-1901 гг., совместно подавленного войсками хозяйничавших в Китае держав, а также примкнувших к ним Австро-Венгрии и Италии. Полуколониальный статус Китая был тем самым окончательно закреплен.

В полуколонию превращен был также и Иран. В XVI в. это было могущественное государство Сефевидов, которое охватывало, помимо Ирана, Азербайджан, Армению, Грузию, часть Афганистана и Средней Азии. За обладание всем Кавказом, Курдистаном и Ираком шла ожесточенная борьба Сефевидов с Османской империей. Однако уже в XVI в. мощь Сефевидов была подорвана как вследствие экономического упадка, так и постоянных восстаний порабощенных народов. Движение восставших афганцев, нараставшее с 1709 г., привело к захвату ими столицы державы — Исфагана. Возглавивший с 1726 г. борьбу против афганцев и вторгшихся в 1723 г. османов хорасанский туркмен Надир, из племени афшар, сумел не только изгнать завоевателей, но и возродить Иран как великую азиатскую империю, включив в него весь Афганистан, часть Индии, Средней Азии и Закавказья. Однако после гибели Надир-шаха в 1747 г. его империя распалась. Неиранские области, в основном, пошли самостоятельным путем развития, а в Иран, охваченный междоусобицами феодалов, с 1763 г. начинают проникать англичане и голландцы, получившие права экстерриториальности, беспошлинной торговли и создания своих вооруженных факторий, а фактически, военных крепостей в ряде пунктов Персидского залива.

Пришедшая к власти в 1794 г. династия Каджаров правила жесточайшими методами, нередко уродуя и ослепляя население целых городов, угоняя в рабство жителей неиранских областей, а также устраивая в них резню и погромы, как это было в 1795-1797 гг. в Грузии, Азербайджане и Армении. В дальнейшем Иран, в основном на территории этих стран, вел две войны с Россией (в 1804-1813 гг. и 1826-1828 гг.), окончившиеся для него неудачно. Одновременно наблюдалось интенсивное проникновение в Иран англичан, которые, подкупая буквально всех, «от шаха до погонщика верблюдов», заключили в 1801 г. с Ираном новый договор, еще больше расширивший и укрепивший их позиции в Иране и позволивший использовать эту страну как орудие давления и на Россию, и на Францию, и на Афганистан (мешавший Англии «осваивать» Индию). А по договору 1814 г. Англия прямо вмешивалась в отношения Ирана с соседями, предоставляя ему 150 тыс. фунтов в случае войны с Россией или Францией и обязывая его воевать с афганцами в случае их нападения на «британскую» Индию.

В дальнейшем, однако, в борьбе России и Англии за влияние на Иран верх стала брать Россия. Тем не менее англичанам удалось сохранить свои позиции и даже навязать Ирану новый неравноправный договор в 1841 г. Восстания бабидов (приверженцев религиозного движения Сейид Али Мухаммеда Баба) в 1844-1852 гг. потрясли Иран и даже породили среди части феодально-буржуазной элиты стремление к реформам, быстро задушенные шахским двором, консервативной аристократией и духовенством. Эти круги в дальнейшем пытались лавировать между Англией и Россией, но вынуждены были, в основном, отступать, предоставляя обеим державам разные концессии, решающие позиции в банковской системе и таможенных доходах, в армии и различных ведомствах. Север Ирана стал сферой влияния России, юг — Англии.

Таким образом, были подчинены Западу такие крупные государства Востока как Китай и Иран, проделавшие в XVI-XIX вв. довольно типичный для всего Востока путь, избежать которого удалось лишь Японии. При этом формально Китай и Иран оставались суверенными государствами.

По иному сложилась судьба других стран Востока, ставших объектами прямой колониальной экспансии и прямого подчинения Западу.

Как осуществлялась экспансия Европы на Восток и каковы были ее этапы. Экспансия Европы на Восток началась с португальских захватов в Африке. Уже в 1415 г. португальцы захватили Сеуту на северном побережье Марокко, превратив ее в первую из своих африканских «фронтейраш» (пограничных крепостей). Далее они заняли порт Эль-Ксар Эс-Сегир (в 1458 г.) и Анфу (в 1468 г.), которую полностью уничтожили, выстроив на ее месте свою крепость Каза Бранка, впоследствии названную по-испански Касабланкой. В 1471 г. ими были взяты Арсила и Танжер, в 1505 г. — Агадир, в 1507 г. — Сафи, в 1514 г. — Мазаган. Практически все побережье Марокко оказалось в руках португальцев, за исключением Рабата и Сале. Однако уже в 1541 г. господство португальцев ослабло после того, как они сдали Агадир, а вскоре также Сафи, Азземмур, Могадор. Дольше всего они продержались в Маза-гане (ныне Эль-Джадида) — вплоть до 1769 г. Но в основном с их влиянием в Марокко было покончено в 1578 г., когда под Эль-Ксар Эль-Кебиром погибла почти вся португальская армия во главе с королем Себастьяном. Однако многие крепости обеспечивали их господство в Африке, Бразилии и Юго-Восточной Азии. Порты Диу, Даман и Гоа в Индии, Макао в Китае оставались владениями Португалии вплоть до второй половины XX в. В XVI в. они имели также немало опорных пунктов в Сиаме и на Молуккских островах. Ими был основан ряд таких крепостей на Цейлоне, в том числе Коломбо, будущая столица острова.

Испанцы, двигавшиеся вслед за португальцами, больше преуспели в Америке, чем в Азии и Африке, где их либо опередили португальцы, либо им пришлось столкнуться с ожесточенным сопротивлением. Единственным значительным владением Испании в Азии стали Филиппины, открытые в 1521 г. Магелланом, но завоеванные в упорной борьбе лишь в 1565-1572 гг. В бассейне Средиземного моря испанцы сначала добились некоторых успехов, захватив в 1497 г. Мелилью на севере Марокко, а в 1509-1511 гг. ряд городов Алжира — Оран, Мостаганем, Тенес, Шершель, Беджайю, а также остров Пеньон перед столицей страны. Король Испании даже был провозглашен королем Алжира. Но все эти позиции, а также влияние среди «мирных», т.е. союзных Испании, племен были утрачены к 1529 г., когда Алжир вошел окончательно в состав Османской империи. Исключение составил Оран, остававшийся в руках испанцев до 1792 г.

Еще более активно испанцы действовали в Тунисе. В1510 г. они захватили Триполи, тогда принадлежавший Тунису, а в 1535 г. — и сам Тунис, которым владели до 1574 г., т.е. почти 40 лет. Однако и отсюда им пришлось отступить. В то время испанцы, особенно в союзе с рыцарями Мальты, Генуей и Венецией, еще могли противостоять османам на море, но гораздо реже на суше. Битва при Лепанто 1571 г., в которой соединенные силы Испании и ее союзников разгромили османский флот, и в то же время неудачи испанской армии во главе с королем Карлом V под Алжиром в 1541 г., а также под Триполи в 1551 г. весьма характерны. Вся Европа была потрясена разгромом венгерско-чешской армии в 1526 г., смертью возглавлявшего ее короля Лайоша II, оккупацией османами земель Венгрии, Чехии и Хорватии, их походами 1529 г. и 1532 г. на Вену. В дальнейшем османская угроза нависала над Веной вплоть до 1683 г., когда османы в последний раз осадили столицу Австрии, а их авангард — крымская конница — даже достиг границ Баварии. Но решающее поражение, нанесенное им войском польского короля Яна Со-бесского, привело тогда не только к перелому в ходе войны, но и к развитию противостояния мусульманского Востока и христианского Запада в целом.

Испания Габсбургов надорвалась, взвалив на себя непосиль* ную роль мирового гегемона и стремясь воевать одновремен*-но и с османами, и с гёзами в Нидерландах, и с французами в Европе, и с индейцами в Америке, и с повстанцами на Филиппинах, а также — с англичанами и протестантами во всем мире. Население страны за самый блестящий, но и самый трудный в испанской истории XVI в. уменьшилось на 1 млн. (т.е. на 1/9) и продолжало терять ежегодно по 40 тыс. эмигрантов, отъезжавших в Америку. К концу века 150 тыс. испанцев (3% активного населения того периода) были бродягами, нищими, инвалидами войны, преступниками и прочими маргиналами. Страну регулярно покидали Мориски (крещенные мавры), игравшие значительную роль в экономике, но одновременно являющиеся объектом ненависти для духовенства и зависти черни. Их полное изгнание в 1609-1614 гг. (с тайной целью обогатиться за их счет) окончательно подорвало материальные возможности королевства, для которого бремя великодержавности становилось неподъемным. Война за «испанское наследство» 1701-1714 гг. практически лишила Испанию статуса великой державы, хотя она и сохранила свои колонии.

Еще до того, как Испания отступила на второй план в качестве колониальной метрополии, на авансцену выдвинулись почти одновременно голландцы, только что сами завоевавшие независимость (в 1581 г. фактически, в 1609 г. — формально), и англичане. Ост-Индская (с 1602 г.) и Вест-Индская (с 1621 г.) компании голландцев развернули интенсивную колониальную экспансию по всему миру. Воспользовавшись ослаблением Португалии, присоединенной в 1580 г. к Испании (до 1640 г.), голландцы начали вытеснять португальцев отовсюду, к 1609 г. изгнав их (вместе с испанцами) с Молуккских островов, а к 1641 г. овладев Малаккой. В 1642 г. они захватили Тайвань, а в 1658 г. отняли у португальцев Цейлон. Начатое голландцами еще в 1596 г. завоевание Явы продолжалось вплоть до XVIII в. В XVII в. были захвачены также Мадура, Маврикий, ряд колоний в Африке и Америке. Разгромив английский флот в 1619 г. в нескольких сражениях в Сиамском заливе и Зондском проливе, голландцы на время избавились от англичан как конкурентов в Юго-Восточной Азии. Однако уже со второй половины XVII в. Голландия теряет свою морскую и торговую гегемонию вследствие успехов Англии в англо-голландских войнах 1652-1654 гг. и 1672-1674 гг., а также больших потерь Голландии в войнах с Францией 1672-1678 гг., 1668-1697 гг., 1702-1713 гг. Франция к тому времени стала мощным торгово-колониальным соперником Голландии, вынужденной перед угрозой французской экспансии блокироваться с Англией. Поэтому Голландия, к тому времени и экономически (особенно в промышленном развитии) уступавшая Англии, стала сдавать ей одну позицию за другой. А после установления в Голландии французского господства в 1795-1813 гг., колонии голландцев в Африке, Америке и на Цейлоне были захвачены англичанами. После восстановления суверенитета Голландия вынуждена была «добровольно» согласиться на потерю этих колоний, а по Лондонскому договору 1824 г. отказаться также в пользу Англии от своих владений в Индии и Малайе. Но она сохранила свою главную колонию в Азии — Индонезию.

Соперничество держав нередко приводило к тому, что колонии, переходя из рук в руки, приобретали нередко сложный этнокультурный облик. Это особенно относится к островам, среди которых, например, Цейлон с 1517 г. был объектом притязаний португальцев, с 1658 г. — колонией Голландии, с 1796 г. — Англии. Примерно то же было с Маврикием, с начала XVI в. принадлежавшим португальцам, с 1598 г. — голландцам, с 1715 г. — французам, с 1810 г. — англичанам.

Англия, начинавшая свою колониальную политику в борьбе против Испании и Португалии, в союзе, а потом также в борьбе с Голландией, в дальнейшем ожесточенно соперничала с Францией. В результате этой постоянной многовековой борьбы с континентальными державами англичане многому научились и многого добились, используя в том числе противоречия между своими конкурентами по колониальному грабежу. Свою экспансию на Восток англичане начали как союзники голландцев в борьбе с португальцами и испанцами. Самостоятельно они выступали в Америке, где ими еще в 1583 г. был захвачен остров Ньюфаундленд, а в 1607 г. основана первая британская колония Виргиния. Но с 1615 г. начинается рост английских факторий (Сурат, Масулинатам, Пуликат, Мадрас) в Индии, где англичанам удалось получить ряд торговых привилегий в империи Великих Моголов. Долгое время они ограничивались экономическим проникновением в колонии своих ослабевших конкурентов — Португалии и Голландии. Некоторые из них, прежде всего в Америке, захватывались в XVIII в. основным соперником Англии Францией, борьба с которой шла одновременно на севере Америки, в Карибском бассейне и в Индии. Почти повсеместно победа досталась Англии, после 20-летней войны, практически ликвидировавшей позиции Франции в Индии к 1761 г. В 1757-1764 гг. англичане захватили Бенгалию, в 1799 г. сокрушили Майсур, в 1818 г. разгромили маратхов. Захватом Пенджаба в 1846 г. было завершено покорение Индии. Еще раньше, в 1786 г., англичане начали экспансию в Малайе, в 1824 г. — первую войну с Бирмой. Тогда же Голландия признала «законность» захвата Англией в 1819 г. Сингапура.

Несмотря на серьезный кризис британского колониализма в последней четверти XVIII в., когда Англия потеряла 13 колоний в Северной Америке, в дальнейшем образовавших США, в XIX в. колониальная империя Великобритании продолжала расти за счет колонизации Австралии и Новой Зеландии, новых завоеваний в Африке, а также — в Азии, где был в 1839 г. захвачен Аден на.юге Йемена, в 1842 г. — Сянган (Гонконг) на юге Китая, ставший одной из баз британской экспансии в Азии. В 1878 г. Англия получила от Османской империи Кипр, а в 1882 г. установила контроль над Египтом, вследствие чего фактически стала хозяйкой Средиземноморья, опираясь на свои базы в Гибралтаре (с 1704 г.), на Мальте (с 1800 г.), Кипре и зоне Суэцкого канала. В 1885 г. было завершено завоевание Бирмы, в 1898 г. под видом «аренды» отобран у Китая порт Вэйхайвэй.

Французский колониализм проявил себя даже раньше голландского и английского: в 1532 г. первые корабли Франции оказались у о. Суматры, а в 1534 г. Жак Картье, по сути дела, открыл Канаду, совершив плаванье по реке св. Лаврентия и объявив ее берега владением Франции. Однако дальнейшим успехам французов помешали религиозные войны во Франции и принадлежность большинства сторонников колониальной экспансии к гугенотам, преследуемым королевской властью. При кардинале Ришелье Франция усилила борьбу с магри-бинским пиратством и захватила ряд островов Карибского бассейна (тогда «Вест-Индии»). Несколько позже были осуществлены первые захваты в Африке (в Сенегале), на Мадагаскаре. Министр Людовика XIV Кольбер содействовал образованию многих колониальных компаний. В 1674 г. с приобретением Пондишери началось освоение французами Индии, особенно успешное при генерал-губернаторе Дюпле (1742-1754 гг.), захватившим в 1746 г. Мадрас — центр британских владений в Индии — и создавшим первые отряды сипаев (сипахи) из индийцев на европейской службе. В войну. 1756-1763 гг. Франция, захватив поначалу Мальту и Менор-ку, проводя широкую колонизацию Канады и Луизианы, в итоге потеряла почти все свои владения, за исключением островов Вест-Индии, Гвианы и отдельных пунктов в Африке и Индии.

В период наполеоновских войн Франция всерьез намеревалась лишить Англию ее колониальной империи. Поход Бонапарта в Египет и Палестину в 1798-1801 гг. имел своей дальней целью подорвать господство Англии в Индии. После его провала Бонапарт пытался договориться с российским императором Павлом I о совместном ударе по англичанам в Индии. Вместе с тем он планировал уже в 1808 г. захват Алжира, что было осуществлено позже, уже при Бурбонах, в 1830 г., но растянулось почти на полстолетия, ибо страну пришлось завоевывать по частям, постепенно, а ее экономическое освоение и колонизация (переселенцами из Франции, а также из Испании, Италии, Швейцарии и другими европейцами) встречали ожесточенное сопротивление населения. Исключительный размах колониальная экспансия Франции приобрела при Наполеоне ПI (1851-1870 гг.), когда удалось в основном подчинить Алжир (объявленный «арабским королевством»), глубоко проникнуть в Тунис, Египет, Сирию и Ливан, подчинив их экономически, а две последние страны — даже временно оккупировать в 1860-1861 гг. В Египте, получив в 1854 г. концессию на строительство (а потом — и владение) Суэцкого канала, французы одновременно установили контроль над финансами и средствами сообщения, многими предприятиями. В Сирии и Ливане они повели тонкую политическую игру, опираясь на местных христиан. Тогда же, в 1856-1867 гг.,

Франция приняла активное участие в войнах Англии с Китаем и в ограблении последнего, в совместных выступлениях западных держав против Японии, одновременно аннексировав южную часть Вьетнама. К 1867 г. был также установлен протекторат Франции над Камбоджей. Захваченный в 1853 г. остров Новая Каледония стал с 1863 г. местом ссылки заключенных из Франции. С 1857 г. быстро расширялись французские завоевания в Африке, а в 1866 г. Франция сделала неудачную попытку захватить Корею.

Поражение во франко-прусской войне 1870 г. несколько ослабило колониальные позиции Франции, вынудив ее в 1875 г. уступить контрольный пакет акций Суэцкого канала (а с ним — контроль над Египтом) Англии, переселить в Алжир более 220 тыс. семейств, покинувших отошедшие к Германии Эльзас и Лотарингию (что вызвало всплеск антиколониального недовольства в Алжире), мириться с соперничеством в Тунисе набиравшего силы молодого колониализма Италии. Тем не менее Франция возобновила с 1879 г. активную экспансию в Африке и странах Индокитая, использовав рост противоречий своего главного противника — Германии — с Англией и Россией, а также заинтересованность самой Германии в отвлечении внимания Франции от Европы на Восток. В 1881 г. Франция навязала свой протекторат Тунису и к 1888 г. почти замкнула цепь своих владений на западе, в центре и на востоке Африки. Полному ее господству здесь помешала Англия в 1898 г., когда французский отряд капитана Маршана столкнулся у Фашоды в верховьях Нила с английскими войсками лорда Китченера. Тем не менее Франция закрепила за собой сплошной массив африканских территорий от Сенегала на западе до Дарфура (Судан) на востоке и от Конго до Средиземного моря, а также — Сомали и Джибути на побережье Красного моря.

Еще раньше, победив в войне 1884-1885 гг. с Китаем, Франция заняла Тонкин и заставила Китай признать ее протекторат над Аннамом (Вьетнамом). В 1893 г. она навязала неравноправный договор Сиаму и заставила его признать свой протекторат над Лаосом. После войны 1894-1896 гг. французы превратили Мадагаскар в свою колонию.

Колониальный раздел Востока происходил в условиях нараставших противоречий между колониальными державами, которые стремились их решить за счет народов стран Азии и Африки. В частности, французские завоевания в Африке сопровождались (или предварялись) соглашениями с Англией, Португалией, Бельгией и Германией. Последние две страны также осуществили в XIX в. колониальные захваты в Африке. Франция пошла на уступки Англии в Египте, за что получила ее тайное согласие на захват Туниса и подготовку осуществленного позже, в 1905-1911 гг., захвата Марокко. В то же время, иногда державы никак не могли придти к соглашению и тогда (обычно — по инициативе Англии) прибегали к делению той или иной страны Востока на «сферы влияния» . Так, Сиам в конце концов был поделен на британскую и французскую, Иран — на британскую и российскую сферы влияния.

Особо сложный узел противоречий держав завязался на Ближнем Востоке, породив многократно обсуждавшийся и постоянно обострявшийся «восточный вопрос». Дело было в постепенном переходе некогда грозной Османской империи, простиравшейся от Балкан до Ирана и от Кавказа до Судана, мировой державы, перед которой трепетала Европа, к статусу зависимой страны. При этом громадные размеры территории, богатые ресурсы, многоэтничный и поликонфессиональный состав населения, многовековые контакты (как и конфликты) с Европой превращали Османскую империю в центр многообразных влияний и нередко полярных тенденций, в объект самых различных притязаний и противоречивых замыслов держав Запада. Эти державы, в основном, обезопасили себя от военной угрозы со стороны османов к началу XVIII в.ис этого времени старались использовать ее при сведении счетов друг с другом. Франция такую политику проводила еще в XVI-XVII вв., играя на османо-испанских противоречиях. Однако с XVIII в. Запад вынужден был учитывать в своих отношениях с Османской империей все возраставшее значение «русского фактора», т.е. переживавшей подъем России. В 1699 г. османы вынуждены были отдать Австрии почти всю Венгрию (находившуюся под их управлением свыше 170 лет), Трансильванию и Славонию, Польше — Подолию и часть Украины, Венеции — Морею (южную Грецию), побережье Далмации и многие острова. Именно тогда Россия, впервые вышедшая на европейскую сцену под руководством Петра I и также принявшая участие в антиосманской коалиции, получила Азов.

К этому времени Османская империя во многом утратила не только военное, но и политическое могущество. Османы, слишком занятые завоевательными походами и против Европы, и против Ирана, просмотрели угрозу, постепенно возникшую с севера. Московское государство, освободившееся в 1480 г. от ордынского господства, находилось в постоянном противостоянии с наследниками Золотой Орды — Казанским ханством (с 1438 г.), Ногайской Ордой (с 1440 г.), Крымским ханством (с 1443 г.), Астраханским ханством (с 1459 г.), Сибирским ханством (с 1495 г.). Управлявшиеся династиями потомков Чингисхана, все они требовали от Москвы покорности, дани и предъявляли претензии на наследование власти Золотой Орды. Время от времени они нападали на Русь, уводя в плен десятки тысяч людей, в основном — для продажи в рабство на рынках Средиземноморья. Османская империя, к концу XV в. установившая контроль почти над всеми этими ханствами, в первую очередь над самым сильным из них — Крымским, поощряла работорговлю, особенно в Крыму и Астрахани.

Стремление Москвы покончить с таким положением (как и наследование царями имперских традиций правителей) привело к завоеванию Казани в 1552 г., Астрахани в 1556 г, и Сибирского ханства в 1595 г., дроблению Ногайской Орды и подчинению ее по частям на протяжении XVI-XVII вв. Борьба с Крымом оказалась более тяжелой и длительной. Крымские ханы при поддержке Стамбула претендовали на русские земли. После падения Казани и Астрахани они пытались не раз «вернуть» их, причем— под свое управление. В 1561 г. армия крымского хана, усиленная турецкими войсками, даже захватила Астрахань, совершив длительный поход через Северный Кавказ, однако вскоре отступила. Второй такой поход в 1569 г. закончился тоже неудачей. В 1571 г. хан Девлет-Гирей со 120-тысячным войском совершил опустошительное нашествие на Русь, разорив и разрушив 36 городов, включая Москву. До 60 тыс. русских погибло, столько же было уведено в плен. В 1572 г. войско Девлет-Гирея потерпело сокрушительное поражение в битве при Молодях, что на два десятилетия остановило набеги крымчаков на Русь. Выстроенные в 1583-1684 гг. четыре линии укреплений от Белгорода до Самары несколько уменьшили масштабы крымских набегов. Однако и в первой половине XVII в. крымцы захватили в плен до 200 тыс. русских. Османы, обычно поддерживавшие своих крымских вассалов, предпочитали воевать с Россией их руками. Но со второй половины XVII в. они уже непосредственно участвовали в этих войнах. Например, в 1676-1681 гг. крымцы были лишь авангардом армии султана, захватившего тогда почти всю Правобережную Украину за исключением Киева. Петр I, потерпев неудачу в войне с османами, вынужден был возвратить им Азов.

Однако в дальнейшем войны с Россией неизменно заканчивались поражением османов. В 1736-1737 гг. русская армия дважды захватывала Крым. Последний набег хана Кы-рым-Гирея на Украину в 1769 г., когда крымцы убили около 10 тыс. человек и «с многочисленным полоном» возвратились к себе, явился единственной удачей османов и их союзников в войне 1768-1774 гг. Русский флот в Средиземном море не только разгромил османов при Чесме, но и оказал помощь восставшим против султана грекам и арабам. Занятый русской армией Крым был отделен от Османской империи, а в 1783 г. — присоединен к России. Русские получили в империи торговые льготы (капитуляции) наряду с давно уже ими обладавшими купцами Запада. Представление об Османской империи как о «больном человеке» (выражение Николая I) возникло уже тогда, ибо Екатериной II именно в то время были выдвинуты проекты создания государства Дакии (из формально еще находившихся под властью османов Бессарабии, Валахии и Молдавии) и «греческой империи» со столицей в Константинополе и внуком Екатерины II Константином на троне.

В дальнейшем османы старались использовать в борьбе против России мусульман Кавказа, в первую очередь — черкесов, горцев Чечни и Дагестана. На Кавказ были направлены сотни османских агентов, многие были завербованы на местах, в том числе — среди суннитского духовенства, суфийских наставников (муршидов) и их последователей (мюридов). Их деятельность, как и интриги щедро финансировавших ее Англии, Франции и Австрии, стремившихся отвлечь Россию от европейских дел, сыграли свою роль в антироссийских движениях имама Мансура (Ушурмы) в 1785-1791 гг. и имама Шамиля в 1834-1859 гг. Эти движения были для России гораздо более трудными противниками, чем регулярная армия османов, которая, начиная с 1735 г., постоянно терпела поражения и в конечном итоге уступила России не только Кубань и юг Украины (Новороссию) с городом Хаджибей, с 1795 г. переименованным в Одессу, но также Крым и Кавказ. Поражение России в Крымской войне 1853-1856 гг., начавшейся также с неудач армии и флота османов, было результатом действий поспешивших османам на помощь Англии, Франции и Сардинского королевства. В сущности, эти же державы и Германия спасли, на этот раз — политически и дипломатически, Османскую империю после ее разгрома Россией в войне 1877-1878 гг., решающим образом подорвавшей османские позиции на Балканах. Вскоре (в 1881-1885 гг.) османы вынуждены были под давлением держав отдать Греции Фессалию и часть Эпира, .а Болгарии — восточную Румелию. В 1897 г. османы точно также принуждены были уступить Греции Крит. Слабая и зависимая Османская империя тем не менее вплоть до Первой мировой войны оставалась серьезным фактором в мировой политике, ибо ни одна из соперничавших великих держав того времени не могла господствовать на просторах османского государства в одиночку. Пользуясь этим, османы маневрировали, сталкивали, где могли и в чем могли, державных конкурентов лбами, играя на противоречиях между ними и стараясь получать военную, финансовую, техническую и иную помощь. На рубеже XIX-XX вв. особенно в этом преуспела Германия: кайзер Вильгельм II дважды -(в 1889 г. и 1898 г.) посещал Стамбул, разыгрывая роль «друга и покровителя ислама», османскую армию с 1883 г. реорганизовывал по прусскому образцу полковник фон-дер-Гольц, немецкий Дойче-банк финансировал с 1888 г. строительство Багдадской железной дороги и других дорог, в руках немцев оказались многие концессии, коммунальное хозяйство ряда городов, агроколонии в Палестине. Страну наводнили германские разведчики под видом советников, инженеров, учителей, картографов, туристов. Экономически Германия стала теснить Англию и Францию, доминировавших в торговле и финансовой системе Османской империи, в морских перевозках, производстве и сбыте табака и т.п.

 

Колониальная система и формы освободительной войны

 

Создание колониальной системы, основы которой были заложены еще в XVI-XVII вв., с одной стороны, связало весь мир воедино, продолжая тем самым тенденцию эпохи великих географических открытий, а с другой — поделило мир на владычицы-метрополии и порабощенные колонии. Механизмы колониальной системы, способствуя более интенсивному торговому и культурному обмену между странами и континентами, перераспределяли основные денежные и товарные потоки, фиксировали и вводили в эксплуатацию источники сырья, формировали рынки сбыта, что создавало более благоприятные, чем раньше, условия для развития промышленности и промышленного предпринимательства в государствах-метрополиях. В результате в этих государствах, сплошь — европейских, наблюдается в XVIII-XIX вв. быстрое развитие капиталистического производства, совершенствование техники, прогресс науки, рост жизненного уровня и военного потенциала. Центры экономической жизни переместились из бассейна Средиземноморья в регион Атлантики, стали расти новые торгово-финансовые и промышленные города, среди которых главную роль играли Антверпен— в XVI в., Амстердам — в XVII в., Лондон— в XVIII в.

Колониальная система видоизменялась по мере развития капитализма и расширения колониальной экспансии. Прямой грабеж и применение рабского труда, более характерные для военно-феодального колониализма Португалии и Испании, постепенно уступали место методам экономического принуждения в колониях Голландии и Англии, что не исключало и там прямого насилия при захвате источников сырья, борьбе за рынки сбыта, контрактации дешевой рабочей силы. Все это было усвоено и взято на вооружение и прочими державами-колонизаторами, такими как Франция, Бельгия, Италия, Германия, а, в дальнейшем, Япония.

Вопрос о том, была ли политика России в завоеванных ею областях колониальной, является дискуссионным и должен быть рассмотрен особо. С одной стороны, колониальные аспекты в политике царских властей, особенно на Кавказе и в Средней Азии, но также в Крыму и ряде регионов Поволжья и Сибири, безусловно просматриваются, особенно — в методах военного подавления, полицейского произвола, игнорирования обычаев и этнонациональной специфики нерусских народов. До XIX в. остро стоял и вопрос религиозной самоидентификации этих народов, необходимости для их представителей принимать православие, дабы стать полноправным подданным Российской империи. Впрочем, христиане нерусского происхождения были изначально равноправны, а к концу, XIX в. полнотой прав (вплоть до получения дворянских званий, высших чинов в армии и на гражданской службе, зачисления в императорскую гвардию) обладала и элита неправославных народов, особенно наиболее многочисленных среди них — мусульман. Сложность положения усугубляется также тем обстоятельством, что именно среди мусульман и других нерусских народов гораздо раньше, еще в XVIII в., начало формироваться предпринимательство капиталистического типа, развиваться просвещение на русском и на национальных языках, а межцивилизационные контакты и взаимодействие русского и нерусских народов, имевшие многовековую историю, стали, именно к концу XIX в., давать плодотворные результаты. Поэтому наряду с сильными тенденциями к национализму среди нерусских народов Российской империи пробивала себе дорогу и другая тенденция — сугубо пророс-сийская, делавшая жизнь этих народов неотъемлемой частью общероссийской жизни. Это обстоятельство открывало перед всеми народами империи перспективу социокультурного, политического и экономического развития в рамках исторически сформировавшегося, как это было признано позже, в 1994 г., «социума общей судьбы» (выражение французского историка Н. Берта).

В общем и целом, всюду на Востоке трагедия его народов состояла в том, что прогрессивный процесс постепенного объединения мирового хозяйства, взаимодействия мировых культур и разрушения всевозможных барьеров между народами осуществлялся путем насилия, часто — с большими потерями для этих народов как в людях, так и в духовном плане. Это не могло не вызвать повсеместно сопротивления западному колониализму, воспринимавшемуся, при всех привносимых им технических, культурных и прочих новшествах, как абсолютное зло.

Антиколониальные восстания, движения и революции трудно объединить и найти в них общие черты, так как все они несут на себе печать неповторимости, самобытности стран, в которых они происходили. Тем не менее общим в них было, прежде всего, неприятие иноземного владычества. Одним из первых в XVI-XIX вв. антиколониальных выступлений было восстание жителей приморских городов Индии, прежде всего Каликута, против португальцев в 1501 г. Их борьба длилась с перерывами до 1509 г. Столь же упорной была борьба молуккского султана Хайруна и его сына Баабуллы в 1565-1574 гг. и борьба бирманцев в 1599-1613 гг. также против португальских колонизаторов. На Филиппинах чтят Лапулапу, разгромившего в 1521 г. испанцев во главе с самим Магелланом. Такими же были выступления против голландцев на Тайване в XVI-XVII вв., переплетавшиеся с борьбой китайцев за изгнание конкурировавших с голландцами португальцев и испанцев, три молуккские войны с голландцами, война малайских султанов Джохор-Риау в 1783-1787 гг. и войны индийцев в 1674-1757 гг. против голландцев, как и восстание китайских торговцев и ремесленников на Яве в 1740 г. против преследований со стороны голландских властей.

Все эти восстания можно считать первой реакцией колонизируемых народов на агрессию и жестокости колонизаторов. Восставшие стремились отразить первые попытки чужеземцев навязать свое господство. В дальнейшем, когда это господство было все же навязано, характер выступлений изменился. Они стали носить все более ярко выраженную социальную направленность. Таковы были, например, народные восстания на Филиппинах, начиная с 1585 г., в основе которых был крестьянский протест против экономической политики испанских властей и церкви. Однако гораздо чаще такого рода движения направлялись феодальной и религиозной элитой. В Сиаме, которому французы навязали в 1687 г. свой контроль, был в 1688 г. свергнут .французский агент Фаль-кон, фактически захвативший власть в стране. Причем, свергнут он был (одновременно с потакавшим ему королем) силами королевской гвардии, поддержанной всем обществом, а это лишь подтверждает, что последовавшее за этим «закрытие» страны для европейцев было не следствием какого-либо закона или декрета «сверху», а результатом сознательного отказа всего населения от торговли с иностранцами.

Впрочем, освободительные движения часто направлялись одновременно и против колонизаторов, и против содействовавших им местных феодалов. Таковы, например, были антиголландские восстания XVII-XVIII вв. на востоке Явы, особенно князя Трунаджайя в 1674-1679 гг., бывшего раба Сурапати (с конца XVII в. до 1719 г.), принцев Мангкубуми и Мангкунегара в 1750-1757 гг. Выходцы из феодальной знати обычно руководили антиколониальным сопротивлением и выступлениями против утвердившихся колониальных режимов и в XIX в. Однако эти выступления, имевшие целью вернуться к прежнему, доколониальному, состоянию, были заранее обречены на неудачу. Тем более, что колонизаторы в конце концов раскалывали местную феодальную верхушку, уничтожая или изгоняя более непримиримую ее часть, остальных — привлекая на свою сторону сохранением за ними прежних привилегий, назначением на посты в колониальной администрации, подкупом и подачками разного рода.

Например, марабуты, т.е. верхушка суфийских братств Магриба, всегда представлявших собой своего рода военно-религиозные ордена и возглавлявших борьбу со всеми вторгавшимися в регион иноверцами с XI в., на первых порах активно противостояли португальцам, испанцам, французам и англичанам. Антифранцузское движение эмира Абд аль-Кадира в Алжире в 1832-1847 гг. базировалось на влиянии братства Кадирийя, восстание Мукрани, поставившее под вопрос власть Франции в Алжире в 1871 г., опиралось на структуры братства Рахманийя. Однако к концу XIX в. основная часть марабутов сумела договориться с колонизаторами и нашла свою нишу в механизме колониального режима. Такие нее явления наблюдались в Тунисе, Марокко, Египте, Сенегале, Судане и т.д.

Постепенно феодально-религиозная элита, особенно — в колониях «со стажем», стала превращаться в часть колониального истеблишмента и одновременно стала терять свое положение лидера антиколониальной борьбы. Впрочем изменение социальной окраски и социальной базы этой борьбы происходило медленно, так как феодальные обычаи, мышление и привычки были во многом органичны для всего восточного общества. Еще более органичным был для него религиозный менталитет. И то, и другое поэтому еще долго бытовало на Востоке, войдя, в частности, в плоть и кровь освободительных движений XX в.

Тем не менее новые тенденции и новые силы вышли на политическую авансцену. Нараставшее с 1840 г. брожение на Филиппинах, в конце концов, вылилось в революцию 1896-1898 гг., в которой, наряду с буржуазией и обуржуазившимися помещиками, важную роль играли и народно-демократические элементы. Однако плодами революции, освободившей Филиппины от испанского владычества, воспользовались США, сокрушившие Испанию в войне 1898 г. и претендовавшие на роль «освободителя» Филиппин. Реально это выразилось в военном подавлении первой независимой Филиппинской республики в 1899-1901 гг. и превращении страны в колонию США. Еще раньше, в 70-90 гг. XIX в., активизировалось западническое, в основе своей буржуазно-реформаторское, движение в Китае, во многом черпавшее свои идеи из Европы. Сходными были и соответствующие движения просветительского характера в Индии в 60-80 гг., позднее — в Иране и Афганистане, где просветители ограничивали свои идеалы моделью «просвещенного абсолютизма».

Буржуазное просветительство нередко заходило достаточно далеко, вплоть до атеизма, в заимствовании европейских идей, навыков, представлений о правах человека, демократических свободах и т.п. Но в странах ислама оно сохраняло в основном религиозную направленность, в рамках которой тем не менее просветители выступали за максимально возможную «европеизацию» местных порядков. Им не удавалось, как правило, сыграть ту политическую роль, какую они хотели. Общим знаменателем для них оставался освободительный, антиколониальный патриотизм, позволивший, в основном, провести своего рода идеологическую подготовку формирования будущих националистических движений, развернувшихся в полной мере уже в XX в. Элементы антиимпериалистического национализма просматриваются в учении мусульманских реформаторов Джамаль ад-Дина аль-Афгани и Мухаммеда Абдо, проповедовавших в странах ислама и в Европе 60-80 гг. XIX в. необходимость возврата к «истинному исламу», который не может находиться в противоречии с наукой и индивидуальными свободами. Просветительство они связывали с панисламизмом, т.е. с единством всех стран ислама и их противопоставлением Западу, от экономической, политической, военной и идеологической агрессии которого так страдает мир ислама. Идея панисламизма была подхвачена и использована правящими кругами Османской империи, для которых это было средством объединить всех мусульман под эгидой султана, носившего с XVI в. титул халифа всех мусульман-суннитов. Панисламизм стал знаменем всех мусульманских традиционалистов, а его пропаганда фактически служила возвеличиванию османского султана.

Однако панисламизм, как и просветительство западнического типа, вовсе не были единственными течениями идейно-политического характера в колониальном мире к исходу XIX в. В Османской империи либералов-«младоосманов» после отмены султаном Абдул-Хамидом II Конституции 1876 г. и военных поражений сменили в 80-е гг. XIX в. младотурки, стоявшие за умеренную модернизацию по европейским образцам, но в национальном вопросе постепенно скатывавшиеся к пантюркизму (объединению всех тюркских народов) и турецкому шовинизму, что было совершенно неприемлемо для проживавших в империи славян и албанцев (в балканских провинциях), греков, армян, курдов и особенно арабов, населявших наиболее значительную по территории часть государства. Тем не менее на первых порах младотурки, вынужденные скрываться в подполье или в эмиграции, воспринимались остальным миром как борцы против султанского деспотизма и за национальную самостоятельность. Это породило целую серию подражаний такого рода движениям и идеологии. Сходные с ними позиции (т.е. в общей форме выступавшие против колониализма и за национальную самобытность) занимали появившиеся на рубеже XIX-XX вв. «младоегиптяне», «младо-тунисцы», «младотатары» Крыма и «джадиды» (обновленцы), действовавшие среди мусульман России. Несколько особняком стояли «Младоалжирцы», выступавшие за получение своими соотечественниками прав французских граждан даже ценой отказа от ислама и арабской культуры.

Однако все эти политико-идеологические группировки, в основном, ограничивались митингами, петициями, резолюциями, агитацией в прессе, участием в выборах, организацией школ и кружков. Только младотурки, имевшие сильное военное крыло, сыграли в дальнейшем решающую роль в революции 1908-1909 гг. и свержений султана Абдул-Хамида П. Более решительно вели себя противники модернистов, особенно панисламисты, организовавшие от Индии до Алжира массовые кампании и шествия, забастовки, саботаж, акции солидарности. В 1896 г. ими был убит шах Ирана Наср Эд-Дин. Весьма заметны они были в Алжире и Египте.

К концу XIX в. Восток был, в основном, поделен между разными колониальными державами. Часть стран Востока при этом сохранила формальную государственную самостоятельность, но гораздо большая часть ее утратила. Хотя споры о сути и объективной роли колониализма идут до сих пор, большой интерес представляют свидетельства главных идеологов колониализма, не считавших нужным скрывать цели колониальных захватов и создания колониальной системы. Вот что говорил в этой связи Сесил Родс, пожалуй, самый известный британский империалист: «Моя заветная идея есть решение социального вопроса, именно: чтобы спасти сорок миллионов жителей Соединенного Королевства от убийственной гражданской войны, мы, колониальные политики, должны завладеть новыми землями для помещения избытка населения, для приобретения новых областей сбыта товаров, производимых на фабриках и в рудниках. Империя, я всегда говорил это, есть вопрос желудка. Если вы не хотите гражданской войны, вы должны стать империалистом».

Слова Родса — ключ не только к колониализму Европы его времени, но и к последующему. Иными словами, колониализм был не только проявлением экономической, политической и торговой экспансии с целью обретения стратегических позиций, рынков сбыта, источников сырья и рабочей силы, гораздо более дешевой, чем в метрополиях. Колониальная система была также использована европейскими державами для решения своих демографических и социальных проблем (путем британской эмиграции в Америку, Австралию, Новую Зеландию, гораздо меньше — в Индию и другие колонии, французской эмиграции — в Алжир, Канаду и страны Африки и т.п.).

Впоследствии европейцы «экспортировали» в колонии и другие свои проблемы — проблемы экологии, отсталых производств, массовой безработицы. Более того, они сумели в значительной мере «экспортировать» туда, но гораздо позже, к середине XX в., проблему классовых противоречий (и сопутствующие ей проблемы экономического и социального неравенства и т.п.), создавая в развитых странах капитализма «полюс богатства», а в странах Востока— «полюс бедности». В этом плане, несмотря на множество происшедших за последние 100-150 лет разительных перемен, эпоха колониализма все еще продолжается, а рожденные ею проблемы во многих случаях не только не решены до сих пор, но и периодически множатся и обостряются.

 

РОЛЬ РЕЛИГИИ В УСЛОВИЯХ КОЛОНИАЛЬНОЙ ЗАВИСИМОСТИ ВОСТОЧНЫХ ОБЩЕСТВ

 

Религиозное отражение социально-экономических преобразований

 

Значение религиозного фактора в синтезе традиционного и современного на Востоке нельзя недооценивать не только вследствие относительно высокой религиозности населения, но также потому, что развитие по капиталистическому пути в той или иной мере сопряжено там с попытками соединения добуржуазных культурных и связанных с ними религиозных традиций с идеями буржуазной модернизации.

В обстановке господства средневековых устоев религия и освящаемые ею традиции определяли и регулировали весь ход государственной, общественной, личной жизни. Религиозная организация непосредственно связана с политико-административной и социальной структурой. Схоластико-метафизичес-кая основа канонической догматики обеспечивает копирование и повторение устоявшихся традиционных стереотипов мировосприятия, быта. Этот процесс контролирует и направляет сословие духовных лиц. Консервативен и психологический настрой верующих масс с его ограничением трудовой де-. ятельности насущными потребностями, необремененностью чрезмерными заботами о будущем, строгой регламентацией социальных ролей, обязанностей и взаимоотношений. Если перемены и происходят, то не столько вследствие осознанной необходимости, сколько из-за невозможности сохранять все по-старому. Восприятие всего нового идет через призму устоявшихся традиционных представлений и нравственных установок.

Но подобный род социально-религиозной активности включает в себя несколько типов. Низший соответствует стадии начальной феодализации общества, обычно сопровождающейся упадком прежних родо-племенных культов и распространением вероучений регионального (зороастризм, индуизм, джайнизм, сикхизм и т. д.) или мирового масштаба (буддизм, христианство, ислам). В этих условиях конфессиональная общность поддерживается культом, в котором оставался мощный пласт религиозных пережитков, сохранившихся от патриархального общества. Приходы отдельных храмов, мечетей, церквей, молелен еще были автономны. Зато сохранялись тесные внут-риприходские связи: личные, семейные, родственные, соседские. Еще была нестабильной складывающаяся прослойка служителей культа. Зато сами эти служители выполняли разнообразные функции: они — авторитеты, в области богословия и религиозного права, духовные и нередко политические лидеры общины, учителя, наставники и судьи. Их статус в обществе определялся, в первую очередь, личными качествами и заслугами.

Следующий тип религиозно-традиционной структуры базировался на зрелом феодализме. Именно тогда окончательно оформилась духовная иерархия, которая в большинстве случаев либо тесно переплеталась, либо полностью сливалась с феодальной. Ее верхи закрепили за собой статус охранителей веры и неоспоримых авторитетов во всех сферах государственной, общественной и личной жизни.

По мере того как формировалась феодально-духовная иерархия, как расслаивалась сама конфессиональная община, выявлялись и усиливались различия между ее верхами и низами. Выполняя социальный заказ первых, официальное богословие освящало и закрепляло складывающуюся систему феодального соподчинения, всеми силами стремилось уничтожить возможности классового протеста со стороны низов, объявляя бедность добродетелью, а предпочтение небесного земному — критерием благочестия.

Широкие народные массы тем не менее отличал утилитарно-прагматический подход к религиозным установлениям. Незнание одних догм, игнорирование других сочетались с преимущественным вниманием к культовой обрядности, которая, в свою очередь, включала в себя отдельные элементы родо-племенных верований. Впрочем, без опоры на некоторые элементы язычества не могли обойтись и феодальные круги. Ведь такого рода иллюзорность зачастую была способна сдерживать нарастание внутриклассовых и межклассовых конфликтов среди единоверцев.

Но в том и заключалась особенность этих конфликтов на Востоке в Новое время (так же как и в предшествующие периоды), что они проявлялись в религиозной форме — в сугубо ортодоксальной или сектантско-еретической. В итоге образовывались новые вероучения и конфессиональные организации. Одни остаются на оппозиционном положении, другие легализуются, получают официальное признание.

Религиозное брожение достигло особого размаха на стадии упадка и кризиса феодализма. Именно тогда развертывались движения, выражающие стихийное недовольство их участников феодальными общественными устоями и неосознанное стремление к серьезным социальным сдвигам. При этом на данном этапе присутствовала утопичность целей и архаичность способов борьбы, авторитарно-харизматический метод организации масс, что делало их слепым орудием лидеров, а само движение — крайне уязвимым в случае гибели, измены, отхода руководителей от первоначальных намерений и т. п.

Качественно новый момент в расшатывании феодальных и религиозных средневековых устоев появляется тогда, когда на авансцену общественной жизни выходят носители идей, объективно служащих задачам буржуазного переустройства как всей социальной структуры, так и базирующейся на ней конфессиональной деятельности.

Среди деятелей религиозного реформаторства на Востоке немало выходцев из аристократии и верхов духовного сословия. Чаще всего их выступления на первых порах обусловлены не столько развитием местного капитализма, сколько пониманием гибельной угрозы, исходящей от косности и отсталости, при экспансии буржуазного Запада.

В своем классическом варианте реформаторство начиналось с такой ревизии религиозно-мировоззренческих основ и культа, которая бросала прямой вызов традиционно-феодальным принципам и построенной на них системе регуляции духовного микроклимата и всей жизни единоверцев. Это и понятно: для того, чтобы возможно было нападать на существующие общественные отношения, нужно было сорвать с них ореол святости.

Однако десакрализация и демифологизация одних религиозно-традиционных установлений шли одновременно с переориентацией других на сугубо земные проблемы, с привнесением в решение последних элементов рационализма.

Именно эти нововведения несли в себе импульс к дальнейшему обновлению религии в духе требований буржуазного развития и тем самым поднимали реформаторство на качественно новую ступень модернизации. Реформаторы утверждали принцип земного предназначения религии. Этот принцип позволял придать обличье «святости» идее долга верующего перед самим собой, обществом и народом. В итоге наносился урон традиционному приоритету конфессиональных уз над всеми остальными и облегчалось восприятие таких неотъемлемых от буржуазного развития понятий, как гражданственность, нация, национальное самосознание и т. п.

Как правило, провозвестников реформаторства окружала стена вражды и непонимания со стороны большинства единоверцев, живущих в мире средневековых традиций. Вступая в борьбу за массы, реформаторы начинали с укрепления и расширения собственных рядов, более или менее решительно и открыто порывая с традицией в вопросах массовой агитации и формы организации верующих. Так, слепому повиновению религиозным авторитетам противопоставляли принцип сознательной идейной убежденности. Соответственно этому авторитарно-харизматические методы мобилизации масс вытеснялись иными, основанными на учете современных политических, общественных, профессиональных, культурных и других запросов. В противовес «старым» реформаторы создают «новые» культовые учреждения. Однако главный упор делается на создание миссионерско-благотво-рительных, учебных и других заведений, ориентированных на нужды буржуазного прогресса.

По времени процессы религиозного реформаторства совпадали (в наиболее развитых странах Востока) с процессами классообразования" последней трети XIX в. При этом появление модернизированных школ, где изучались и религиозные, и общеобразовательные дисциплины, создание миссионерско-благотворительных заведений, которые становились центрами пропаганды реформированной религии, а также познаний в современной агротехнике, медицине, коммерции, издательском деле и т.д. — все это способствовало появлению и расширению прослойки новой интеллигенции. Эта интеллигенция была тесно связана с формирующейся национальной буржуазией и решительно оспаривала привилегии феодальной элиты, вступала с ней в борьбу за руководство.

Тенденция к ослаблению, если не религиозности как таковой, то прежнего значения конфессиональных уз, пробивало себе дорогу в либерально-буржуазной среде, у радикально настроенной интеллигенции и учащейся молодежи. Одних подталкивало к этому приобщение к сферам деятельности, связанным с достижениями науки и техники, и у них появлялось убеждение в несовременности религиозных принципов миропонимания; других интересовал преимущественно прагматический поиск классового и политического союзника из числа сторонников секуляризма.

Так или иначе, но подобное ослабление когда-то всепроникающего религиозного поля делало религиозную общину уже неадекватной тому новому социальному организму, в рамках которого она функционировала. В области идейной борьбы все это приводило к тому, что к старым расхождениям по классово-политическим мотивам добавились новые, связанные с вопросом о способах выживания религии в «секуляризованном мире». Среди буржуазных прагматиков-модернистов утверждалась мысль о необходимости руководствоваться не столько буквой, сколько духом религии, т. е. реформаторски истолкованными морально-ценностными ориентирами. Доктрины таких идеологов порой настолько наполнялись светским содержанием, что лишь религиозная оболочка отделяла их от классово однотипных нерелигиозных учений. Тем не менее акцент неотрадиционалистов на универсальность религии не означал все же отказа от установления связи между прошлым и настоящим. При этом поднималась на щит традиционная символика, в результате чего ранее выработанные реформаторами стереотипы мышления и бытия окостеневали и быстро становились консервативными.

То, в каком направлении и какими темпами осуществлялось реформаторство в целом, зависело в конечном счете от конкретно-исторической ситуации. И здесь многое определялось тем, какие классово-политические силы выражало то или иное вероучение, на каком уровне развития находится данная конфессиональная община, каков ее официальный статус, роль в обществе, в системе, внутрирелигиозных и межрелигиозных мировых связей.

 

Христианство на колониальном Востоке

 

Эпоха Великих географических открытий положила начало принципиально новому периоду в истории христианства. Кризис католицизма в XVI столетии, ослабление церкви, утеря ею былого влияния и могущества в Европе явились отражением упадка феодализма. Однако процесс этот был неоднозначным, ведь именно в этом веке католицизм начал свое распространение по всему миру, превращаясь уже в мировую религию. Масштабы миссионерской деятельности в эту эпоху сравнимы с временами апостольскими. Сильно потесненный в самой Европе протестантизмом, католицизм в то же самое время сразу на трех континентах проник в то, что называли тогда «мир языческий» и вступил в контакт и взаимодействие с азиатскими, африканскими и американскими автохтонными культурами, в результате чего начинали складываться новые культурно-религиозные формы.

Христианизация афро-азиатского мира положила начало взаимодействию религиозной европейской среды с религиозным опытом неевропейских народов. Конкретное взаимодействие религий и культур происходило в бесчисленных формах, но главным образом в рамках двух тенденций: приспособление самого европейского христианства к местным верованиям и влияния автохтонных культур на христианство, когда уже они сами его преобразовали.

На первом этапе своей деятельности католические миссионеры подходили к проблеме спасения язычников с количественным критерием. Чем больше обращенных и быстрее обращение, тем лучше. Проблемы адаптации западного христианства к иной конфессиональной среде для них не существовало. Этому способствовали и особенности мироощущения миссионеров XVI в.: как и многие их современники, они были убеждены в близости конца света.

Для большинства миссионеров XVI в. сознание туземцев представлялось чем-то вроде чистого листа. Не принимая во внимание их традиционные вероучения и культы, они практически требовали от новообращенных полного Отказа от многовековых традиций, что нередко вело или к подрыву местной культуры, если она не обладала достаточной сопротивляемостью, или к провалу миссии, или к синкретизму.

Однако уже на грани XVI-XVII вв. среди миссионеров обозначился принципиально иной подход к проблеме методов евангелизации. В этом отношении заслуживает внимания деятельность соратника иезуита Игнатия Лойолы — Франсуа Ксавье и его последователей в Японии, Китае, Индии и Индокитае. Знакомство Франсуа Ксавье с высокой японской культурой побудило его принципиально изменить характер своей деятельности. Он отказался от прежнего нищенского рубища, приезжал в страну с дорогими подарками и добивался уже не массовых обращений, а прежде всего признания и доверия у местной политической и религиозной элиты.

В подобном же духе действовали иезуиты и в Индокитае, где им пришлось столкнуться с развитыми конфуцианской и буддийской культурами. Во главу угла они ставили основательное изучение страны, фундаментальное знание языка, местных нравов и обычаев. Миссионер должен был провести всю жизнь в одной стране, «натурализоваться» в ней, жить одной жизнью с местным населением и тем самым заслужить его доверие. Александр де Роде, которого считают «отцом» вьетнамской церкви, прибыв в Южный Вьетнам в 1624 г., первым среди миссионеров начал читать проповеди на вьетнамском языке, он же, продолжая работу Франсуа де Пина, окончательно оформил латинизированную вьетнамскую письменность «куок-нгы», составил латинско-вьетнамский словарь, перевел на вьетнамский ряд важнейших богословских произведений. В Сиаме (Таиланде) группа миссионеров во главе с Луи Лано, готовясь к работе среди таи, тщательно изучала тайский язык и священную литературу буддистов.

В то же время иезуиты понимали, что, во-первых, их союзником в Дальневосточном регионе в Юго-Восточной Азии является исторически сложившаяся веротерпимость, возможность целых групп населения исповедовать не одну, а сразу несколько конфессий, а, во-вторых, что все же в глазах местных жителей они мало чем отличаются от представителей других многочисленных там религиозных сект и философских школ. Поэтому они старались сочетать религиозную проповедь с распространением полезных знаний. Каждый миссионер-иезуит должен был в совершенстве знать хотя бы одну точную науку и одно ремесло или искусство, например, астрономию и часовое дело, медицину и архитектуру, математику и артиллерийское дело, кораблевождение и живопись.

Понимание того, что миссионеру в Азии приходится работать в условиях, принципиально отличных от европейских, заметно в миссионерской деятельности М. Риччи в Китае, Р. де Нобили в Индии, Александра де Роде в Индокитае. С учетом опыта этих миссионеров Конгрегация пропаганды веры в 1659 г. разработала специальную инструкцию, в которой, в частности, говорилось: «Ни в коем случае не усердствуйте, пытаясь заставить народы изменить их обряды, обычаи и нравы, если они прямо не противоречат религии и морали. Что может быть абсурднее стремления перенести к китайцам Францию, Италию или иную европейскую страну? Утверждайте среди них не наши страны, а веру».

Однако далеко не все миссионеры прислушивались к указаниям из центра. В этом проявились столкновения и борьба двух методов евангелизации, каждый из которых имел в католической церкви своих сторонников. Борьба эта особенно остро протекала во второй половине XVII — первой половине XVIII в., и, видимо, ею объясняется, на первый взгляд, странное соперничество, доходящее порой до открытой конфронтации как между монахами-миссионерами, так и между самими монашескими орденами. Большинство иезуитов проводили курс на деевропеизацию христианства и требовали признания и принятия в азиатских культурах тех элементов, которые не противоречили духу Евангелия.

В противоположность иезуитам большинство доминиканцев, францисканцев и апостолических викариев из Общества иностранных миссий в своей концепции евангелизации отвергали компромиссы с местными вероучениями и настаивали на массовых обращениях любыми методами. Правда в самой Европе церковь проводила в то время жесткий курс на искоренение «остатков язычества» и суеверий в народе. И вряд ли большинство духовенства могло иначе подойти к проблеме борьбы за чистоту доктрины и адаптации христианства к неевропейским культурам.

Христианизация каждого народа совершалась всегда в виде двух встречных процессов: с одной стороны, само христианство в определенной степени впитывало в себя новую культуру, усваивало некоторые ее черты и формы, ее язык и символику, в то же время трансформируя ее; с другой стороны, традиционная культура, подвергающаяся христианизации, находила в новой религии формы и способы для продолжения своего существования, придавая ей относительное своеобразие.

Христианизация Филиппин и части населения стран Индокитая служит хорошим примером подобного взаимодействия традиционных культур с новой религией. Та переработка, которой подвергся католицизм на Филиппинах, дает даже основания некоторым современным теологам говорить об особом, филиппинском христианстве. Причем эта переработка — скорее бессознательная, нежели сознательная,— затронула не только обрядовую сторону, но отчасти и саму суть учения.

Через полвека после экспедиции Мигеля Лопеса де Легаспи (1564 г.) большая часть населения Филиппин была уже крещена. К моменту прихода испанцев страна не знала единой религии, религиозные представления филиппинцев были в основном анимистическими (т.е. одухотворение сил и явлений природы), лишь кое-где успел утвердиться ислам. Жреческое сословие еще не выделилось, не было и культовых зданий. Тем не менее примитивные религиозные представления и традиционные социальные нормы поведения оказались удивительно живучими в сознании жителей архипелага. И новые религиозные формы не только не уничтожали старых верований, но отчасти даже служили их своеобразной консервации.

На первых порах Бог, проповедуемый миссионерами, просто входит в традиционный филиппинский пантеон богов в качестве еще одного божества, затем он постепенно занял главенствующее положение, прежние же боги и духи сначала отошли на второй план, а потом стали рассматриваться как воплощение сил зла. Однако еще долгое время местные жители наделяли христианского Бога чертами языческого бога Бат-хала, который считался суровым, карающим, требующим не любви, а подчинения божеством. Идея единого Бога постепенно утверждалась в сознании филиппинцев, но на характере поклонения ему очень долгое время сказывались традиционные представления и нормы социального поведения. Просить языческого бога о милости считалось делом опасным, монахи же утверждали, что у Бога просить можно и должно. Поэтому филиппинцы стали обращаться к Богу через посредников, роль которых выполняли святые. В традиционной иерархии сверхъестественных сил святых не было. Освоив эту новую категорию, филиппинцы наделили святых привычными социальными функциями — представительства перед Богом. Верующие наделяли святых особой магической силой, которой, по их мнению, не мог противостоять и сам Бог. Иная психология поклонения Богу сложилась и в отношении искупления, таинства причащения, крещения, исповеди, отпущения грехов, а главное — «чуда».

Католические теологи отмечают, что в сознании жителей Филиппин уживаются и добрый католик, и язычник. В нем как бы сосуществуют две системы религиозных ценностей: одна — заимствованная, но уже укоренившаяся, другая — исконная, отнюдь еще не потерявшая своего влияния. Двум системам ценностей соответствуют и две линии социального поведения, и два авторитета — священник и колдун, который еще далеко не утратил своей социальной значимости в филиппинском обществе.

Рассмотрение проблем взаимодействия христианства с традиционными и полутрадиционными культурами Востока было бы неполным без учета социальных аспектов этого процесса. В традиционном обществе человек, принимающий новую религию, сталкивается, прежде всего, с мучительной проблемой отторжения от своего окружения. Западные миссионеры далеко не сразу осознали серьезность этой проблемы. Примером может служить трагическая судьба голландского протестанта Яна де Вроома — первого европейского миссионера на острове Бали (Индонезия). В 1873 г. единственный крещенный в результате многолетних трудов балиец, после того как местная сельская община изгнала его из своих рядов, в отчаянии убил проповедника. Другой пример: 50% католиков и 80% протестантов Индии оказались в лоне этих конфессий в результате массовых переходов. Как подтверждает практика, в традиционных обществах люди крайне редко переходят в новую религию в одиночку, подавляющее большинство принимает новую веру корпоративно, вместе с семьей и другими членами своей социальной группы. Таким образом, феномен массового перехода обусловлен прежде всего проблемой социального выживания в традиционной среде.

Так, например, английским миссионерам в Индии не уда-, лось добиться существенных результатов в начале их деятельности. Тогда они пытались обращать в христианство молодых людей из высших каст в основном через сети созданных англо-индийских школ. Зато позднее эти миссионеры стали проповедовать в сельской местности, где они вступили в тесный контакт не только с низшими кастами, но и с неприкасаемыми. Работа миссионеров принесла неожиданные для них самих результаты. По данным одного сельского района в Юго-Восточной Индии (близ г. Масулипатам) первые обращения состоялись в 1859 г., в 1882 г. христиан насчитывалось уже 3500, в 1895 г. — 9 тыс., а в 1905 г. — 22 тыс.

Распространению христианства среди неприкасаемых способствовал ряд факторов. Прежде всего их социальный статус в отличие от крещенных индусов высших каст не подрывался. У них появлялась уникальная возможность получить начальное образование, так как миссионерские общества создавали для них сельские школы в районах Масулипатама и Элуру (в местные же индуистские школы могли поступать только дети брахманов). Приняв христианство, они могли достичь более высокого уровня жизни, повысить свой социальный статус. Христианизация до некоторой степени меняла характер социальных связей низших каст, делала для них возможными новые формы социальной интеграции. Через миссионеров новообращенные могли вступать в контакт с теми слоями общества, пути к которым были прежде для них закрыты. Кроме того, многие индийские крестьяне видели в христианстве прежде всего систему защиты от всесилия злых духов.

В Индонезии христианству удалось пустить корни лишь в самом конце Нового времени (в основном, на островах Бали и Сулавеси). Но еще долго индуистское большинство Бали рассматривало христианство как чужеземную религию, а его приверженцев как чужаков. Примечательно, что в данном случае адоптация христианства выразилась в том, что при росписи христианских храмов стали использоваться древние балийские художественные стили. Опираясь на индуистские традиции, балийские христиане стали излагать библейские сюжеты языком танца. Для проповеди евангельских событий использовался также балийский тембанг (опера). Используя традиционную балийскую цветовую символику, церковнослужители сменили темные облачения на светлые. Изменилась и архитектура христианских храмов, при постройке которых стал учитываться традиционный индуистский стиль.

Стремление приспособить христианские обычаи к мусульманской среде ярко отразились в проектах реформ католической литургии в мусульманских частях Индостана (позже в Пакистане). Там, в частности, предусматривалось заменить традиционные церковные одеяния белой туникой; в местах богослужения верующие, следуя мусульманской традиции, должны разуваться и покрывать голову; коленопреклонение предлагалось заменить поклоном; одобрялось использование при богослужении национальной музыки и традиционных музыкальных инструментов; видоизменились некоторые церковные обряды, в частности обряд венчания (например, обмен кольцами заменен на обмен гирляндами).

Естественно, процессы синтеза христианства с традиционными восточными религиями, заложенные в колониальное время, получили дальнейшее развитие на протяжении всего XX в. Частичная «христианизация» восточных культур создала для католической церкви новую проблему, обостряющуюся с каждым поколением. Проблема эта, если придерживаться современной геополитической терминологии, заключается в постепенном, но неуклонном перемещении христианства с «севера» на «юг». В этом перемещении многие современные теологи усматривают тенденцию, которая может приобрести эпохальное значение.

Однако с ростом национализма в колониальных, а затем «развивающихся» странах тенденция к регионализации местных церквей в ряде случаев стала находить свое выражение в возникновении новых синкретических культов, мессианис-тских сект, энтузиастических церквей, спиритических общин и даже в попытках создания новых религий, претендующих на роль универсальной религии всего человечества (например, бехаизм). Центр религиозных движений подобного рода со временем сместился в Африку, но аналогичные процессы наблюдаются и в Азии.

 

Религиозная реформация в странах Востока

 

Религиозные реформаторские движения сыграли большую роль в утверждении буржуазных отношений и модернизации общества. Применительно к Востоку решающее значение имела перестройка систем религиозного воспитания и образования, судопроизводства, массовой информации, коммуникации и организации. Уровень и характер их обновления адекватным образом отражали специфику реформирования отдельных конфессий в условиях воздействия на восточное общество, с одной стороны, колониализма и неоколониализма, с другой — национально-капиталистической модернизации.

 

Христианство

 

Христианство играло в этих процессах далеко не однозначную роль, будучи представленным тремя потоками: автохтонным (восточнохристианским), западномиссионерским и отпочковавшимися от него «национальными церквами».

Впервые посланцы «христианского Запада» появились на Востоке, как известно, еще до европейской реформации христианства, начавшейся в XVI в. Когда же в восточных странах в конце XVI — начале XVII в. стали объявляться миссионеры из реформированных церквей (прежде всего англиканской и голландской реформатской), то их действия в отношении местного населения мало чем отличались от деятельности остальной миссионерской братии. Ведь этапу тогдашней колониально-торговой экспансии больше всего соответствовало использование христианства в его изначальном виде, приспособленном к тому, чтобы быть идеологической формой внеэкономического принуждения.

Миссионерское участие в колонизации прежде всего имело целью духовно сломить силу антиколониального сопротивления путем такой «евангелизации», которая бы уподобила, например, калькуттского бенгальца шотландскому пресвитерианцу, батавского яванца голландскому реформату и т. д. Это уподобление носило внешне формальный характер по отношению ко всему комплексу традиционных устоев, за исключением разве что его чисто обрядовой стороны. При этом христианизация (о чем говорилось в предыдущем разделе), не просто меняла старую веру на новую. Она подключала свою восточную паству к иным культурным ценностям и традициям, к иным, сориентированным на метрополию, религиозно-политическим установкам. Но такой контакт строился на принципе духовного подчинения обращенного населения Востока колонизаторам, на принципе закрепления за первыми статуса отсталой периферийной группы.

Во многом аналогичный эффект давали тогдашние контакты западных церквей с восточнохристианскими (маронитами в Ливане и Сирии, египетскими коптами-монофизитами, иранскими и индийскими несторианами и др.). Однако к середине XIX в. положение начало меняться в тех общинах восточных христиан, где стала формироваться местная национальная буржуазия и где возникли собственные очаги реформаторства. Восточное реформаторство исходило из интересов формирующихся буржуазных группировок, с одной стороны, и пробуждения национального самосознания, чьим выразителем становилась складывающаяся местная интеллигенция,— с другой. Опираясь на давние культурные и торговые контакты своих общин с западными странами, эти реформаторы-христиане с гораздо большим знанием дела, а главное — без религиозной предубежденности (как у реформаторов других исконно восточных религий) противопоставляли европейскую цивилизацию отсталости собственного феодально-традиционного окружения.

Но тотальное западничество отличало представителей разве что компрадорских слоев. Чем далее, тем более выразители национального самосознания делали различия между позитивными итогами буржуазного прогресса на Западе (демократизация, понятия «нация», «гражданский долг») и пагубными для судеб восточных народов последствиями колониально-капиталистической эксплуатации.

Эпоха империализма и одновременного нарастания кризисных явлений в системе колониальной эксплуатации ознаменовалась новыми событиями в «христианском мире» Востока. В той мере, в какой развивались буржуазные отношения и утверждались модернизированные нормы миропонимания и быта среди прихожан «восточных церквей», ширилось и реформаторское наступление на высший клир. Особенно бурным было это наступление во второй половине XIX в. Протестантские миссии способствовали возникновению реформированной несторианской церкви в Индии (1843 г.), в Турции (70 годы XIX в.), а также возникновению коптской евангелической церкви (60 годы XIX в.).

Чем сильнее разгоралось на Востоке национально-освободительное движение, тем больший отклик оно находило в местной миссионерской пастве. Иногда дело ограничивалось тра-диционалистско-сектантской оппозицией западным церквам и колониальному аппарату. Порой антиколониализм находил выражение в наполнении старой формы реформированным в буржуазно-националистическом духе содержанием. Учащались трения между реформированными и переформированными ответвлениями автохтонных вероучений, наконец, произошло полное обособление от западных церквей вновь возникающих «национальных».

В наибольшей мере, как отмечалось выше, церковный раскол затронул католичество. Начало ему положило движение за «филиппинизацию» католической церкви в конце XIX в.— после поражения антиамериканского сопротивления. Протестантским же церквам удалось избежать подобного исхода оппозиционных выступлений со стороны восточной паствы благодаря широкой рекламе проектов предоставления автономии своим филиалам на Востоке и некоторым практическим шагам в этом направлении. Реализация подобных мер носила спорадический характер, обнаруживая прямую зависимость от интенсивности как антиколониального сопротивления, так и его антихристианской окраски в той или иной стране.

Не случайно именно в Японии, где сила такого сопротивления оказалась достаточной, чтобы предотвратить угрозу западной экспансии, раньше, чем где бы то ни было на Востоке, развернулась «японизация» миссий, а в 1886 г. была создана Японская церковь (Ниппон куоккай). В других зависимых странах сходные процессы завершились лишь в XX в.: в 1901 г. была учреждена Протестантская церковь Кореи, в 1905 г. — Национальное миссионерское общество Индии и т.д.

Развал колониальной системы постепенно лишал миссионеров былых привилегий в прежних колониях. Однако их позиции в гораздо меньшей мере ослабевали там, где империализм еще оказывался в состоянии навязывать свой диктат, где церкви согласовывали свою деятельность с иностранными монополиями и местными предпринимателями (особо показателен пример южнокорейского и сайгонского режимов). Отныне с Запада на Восток экспортировались философско-идеалистические правохристианские доктрины, где защита буржуазного строя сочеталась с утонченной апологией религии, освящавшей этот строй.

Таким образом, в различные периоды колонизации стран Востока христианство в целом и его отдельные направления по-разному проявляли себя в процессе трансформации традиционных и становлении буржуазных структур. Неизбежная при этом конфронтация «христианского Запада» и «нехристианского восточного мира» становилась тем острее, чем органичнее наслаивалась на национальный дуализм синтезированной системы «метрополия — колония» (а иногда даже плюрализм, так как во многих странах Востока посреднические функции между колониальным производителем аг-рарно-сырьевой продукции и промышленным производителем метрополии выполнялись представителями местной, но многонациональной торгово-ростовщической и компрадорской буржуазии). Со времени, когда отмирание колониализма стало одним из симптомов общего кризиса капитализма, христианские проекты общественного развития все чаще оказывались под огнем критики со стороны альтернативных нерелигиозных концепций. Христианизированная идея капиталистической модернизации по западному образцу встречала отпор все более широких слоев населения, в чьих рядах находились и восточные христиане, выступавшие с антибуржуазных позиций.

 

Ислам

 

В отличие от христианства ислам получил основной реформаторский импульс от развития буржуазных отношений непосредственно на Востоке. Но не обошлось и без западных влияний, обусловленных спецификой этого процесса в условиях колониального, полуколониального и неоколониалистского воздействия. Вместе с тем особенности исламизации Востока и последующей эволюции мусульманских общин обеспечил^ их реформаторской перестройке такое многообразие форм синтеза современного и традиционного, которого не знает реформация иных вероучений. Это стало возможным потому, что никакая другая конфессиональная общность не является столь многочисленной и столь неоднородной по этническому составу, по внутрирелигиозным отличиям. Ни одна не разбросана по столь разным цивилизационно-культурным ареалам, по различным ступеням общественного развития, по государствам, чье положение в системе империалистической эксплуатации так неодинаково.

Это уже само по себе предопределило множественность очагов мусульманского реформаторства, большие промежутки между временем их возникновения в отдельных странах и регионах, то, что характер взаимоотношений между отдельными центрами (а порой между центрами и периферией) варьировался от мирного сосуществования до острейшей конфронтации. Реформаторское наступление на традиционное наследие носило в исламе особенно затяжной и неравномерный характер, осложняясь внутриконфессиональными трениями и несинхронностью движений, базирующихся на буржуазных отношениях различной степени зрелости и по-разному связанных с мировым капиталистическим хозяйством. Тем самым не просто сдерживался переход реформаторства с элитарного на массовый уровень, а продлевался срок, в течение которого реформаторы были существенно ограничены в своих модернизаторских начинаниях.

Хотя симптомы предреформационного брожения давали о себе знать много раньше: в Индии исламские реформаторы начали заявлять о себе во весь голос примерно со второй четверти XIX в., в Иране— с 40-50 годов, в Сирии— с 50-х, в Турции — с 60-70-х, в Египте — с 80-90-х, в Алжире, Тунисе, Малайе, Индонезии, Сингапуре — с конца XIX — начала XX в. В других мусульманских странах реформаторские течения возникнут позже (например, в Марокко и Афганис-танев 1910-1920 гг., а в Саудовской Аравии и Брунее — лишь в 1960-1970 гг.).

Центры и периферии реформаторских движений обычно формировались на основе конфессиональной однотипности, этнической близости, сходства исторических судеб и культурно-традиционного наследия. Влияние индийских реформаторов, например, ранее всего сказалось на индийцах-мусульманах, проживавших в Бирме, на Цейлоне, в Малайе, Сингапуре, а уже затем, и притом не столь непосредственным образом, на единоверцах из числа коренных жителей этих стран. Для арабского Востока превалирующее значение имело развитие реформаторских движений в Сирии и Египте. Отзвуки реформаторства доходили затем до арабских поселений в Южной, особенно в Юго-Восточной Азии. Иногда колонизаторы также способствовали распространению реформаторства, вынуждая противившихся им мусульманских националистов к вольной или невольной перемене мест.

Порой несколько очагов реформаторского движения появлялось в одном регионе и даже государстве. Так, в Юго-Восточной Азии подобные центры имелись в Сингапуре, Малайе и Индонезии, причем в последнем особо выделялись яванское и западносуматранское направления. Иногда одна страна попадала в зону реформаторских импульсов, различающихся по конфессиональной (нередко и этноконфессиональной) основе, по зрелости ее базиса и структуре надстроечных компонентов. Подобные различия приобретали особенно острый характер, когда начинали отражать также антагонистичность национального капиталистического уклада колониальному характеру синтеза, политическое соперничество и конкуренцию различных, по этническому происхождению, представителей местного уклада в рамках этого или же неоколониалистского синтеза.

Между тем в своем классическом варианте мусульманская реформация, как реформация и других вероучений на Востоке, поначалу отражала интересы тех купцов-компрадоров, которые, будучи связанными с колонизаторами, а нередко и с феодально-помещичьим землевладением, постепенно осваивали европейские методы ведения торговых и банковских дел. Поскольку подобный род занятий в дальнейшем дополнялся промышленной деятельностью, реформаторы начинали выражать идейно-политические запросы и социально-экономические нужды зарождающейся национальной буржуазии. В той мере, в какой рост ее рядов, особенно же мелких и средних предпринимателей, обгонял численность компрадорских группировок, наряду с прозападным вариантом капиталистической модернизации в мусульманском реформаторстве все более распространялся и антизападный ее вариант, апеллировавший к исламской «самобытности» в ее националистической интерпретации.

Во времена колониальной и полуколониальной зависимости наибольший динамизм в наращивании компонентов буржуазной инфраструктуры был свойствен реформаторам из компрадорских кругов. Дело здесь заключалось в том, что они умели извлечь максимальную выгоду не только из близости к колониальным властям и западному капиталу, но также и из отдельных традиционных, в том числе исламских, структур. На такой синтезированной основе и делался затем ускоренный рывок в мир «большого бизнеса». При этом инерция подобного разгона сохранялась и в условиях независимости, разве что на смену колониальному хозяину приходил «партнер» неоколониалистского образца.

Именно компрадорские круги наиболее преуспели в том, чтобы использовать для развития капитализма в колониальные времена где касты, где секты, а где и суфийские братства (тарикаты). Разветвленную по всему мусульманскому Востоку сеть братств широко использовали, в частности, торговцы-арабы. Оседая в неарабских странах, они обращали на пользу своим коммерческим делам и связям с местными единоверцами как высокие посты в тарикате, так и привилегии, которые давались происхождением с родины «отца ислама» Мухаммеда и званием сайидов (нередко скрывавшим за собой ничем не обоснованные претензии на прямое родство с пророком). Торговые касты, генетически связанные с индуизмом, но превращавшиеся по мере исламизации то в ортодоксально-суннитскую (меманы), то в сектантско-исмаилитские общины (бохра и ходжа), явились одним из очагов формирования тор-гово-компрадорской буржуазии Индии в конце XIX в.

Ранее всего (вторая четверть XIX в.) реформаторское движение охватило исмаилитские общины ходжа. Представители торгово-компрадорских слоев выступали с ревизией догмата об абсолютной и божественной власти имама (главы этой общины-секты), за гарантию свободы личности и предпринимательства. Они потребовали, чтобы в их руки были переданы административные функции» прежде всего контроль над внутрикастовым кредитом, общинными фондами и доходами имамата. Борьба завершилась при Ага-хане ПI (1885-1957), который взял сторону реформаторов. Сотрудничая с англичанами, торговый, затем промышленно-финансовый капитал ходжа сумел внедриться в экономику ряда афро-азиатских стран (а в XX в. и западных). Это не мешало, однако, исмаилитской буржуазии время от времени выдавать свои конкурентные столкновения с западными монополиями за вклад в борьбу эксплуатируемого Востока против империализма и расизма. Пробиваясь в ряды монополистов, воротилы исмаи-литского «большого бизнеса» не забывали о кастово-сектант-ском фундаменте своего предпринимательства. Подобный фундамент «цементировался» модернизированной системой жилищно-кооперативного строительства, бесплатного медицинского обслуживания, а также образования и профессионального обучения. Действовали филантропические, спортивно-культурные общества, создавались даже исмаилитские оркестры и исламоведческие центры, наконец, организовывались разнообразные массовые объединения.

В ряде случаев деятельность компрадорских и неокомпрадорских группировок базировалась на вновь создаваемых сектах. Из них особо выделялась бехаитская и ахмадийская. Ах-мадийекая возникла в конце XIX в. в Индии, но впоследствии создала свои ответвления в Индонезии, Малайе, Афганистане, Египте, Сирии, Мавритании, Англии, Франции, ФРГ, США. Бехаиты вначале объявились в Иране, затем нашли приверженцев в Индии, Пакистане, США, ФРГ, Австралии, даже в Панаме и Израиле. Придав своему реформаторству космополитический оттенок и подкрепив его компромиссной в отношении империализма позицией, буржуазное руководство обеих сект, особенно бехаитское, сумело подключиться к эксплуатации Востока монополиями Запада и войти затем в некоторые влиятельные многонациональные корпорации. В ряде восточных стран протест против подобной интеграции в мировое капиталистическое хозяйство, против прозападной и антинациональной по своим последствиям политики нередко принимал форму антиахмадийских и антибехаитских выступлений под лозунгами защиты суннитского или шиитского правоверия.

Разумеется, было бы неправильно связывать сектантство исключительно с выражением компрадорских и неокомпрадорских интересов. Представительство этих интересов имело место и под оболочкой реформации исламской ортодоксии. Но в этом случае оно не пользовалось теми ускоряющими капиталистическую модернизацию возможностями, которые давала секте ее компактность в свете борьбы с феодально-духовными ревнителями средневековых устоев.

Между тем основную тяжесть такой борьбы брали на себя представители нарождающейся национальной буржуазии. И их выступления были тем решительнее, чем более они выражали общедемократические устремления. Повсеместная (и в колониях, и в полуколониях) необходимость одновременной модернизации массового сознания вынуждала самих реформаторов считаться с тем, что любое покушение на «абсолютную божественную истину Корана» традиционно квалифицировалось как вероотступничество. Потому-то для обоснования допустимости изменений в области религиозного учения нужно было «либо снять запрет на нововведения — "бида" (так делали модернисты), либо,1 наоборот, утверждать, что предполагаемая модификация преследует цель "очистить" ислам от "бида"». Первый метод применялся, в основном, сторонниками европеизации, или вестернизации мусульманской общины, второй — теми, кто с возрождением первоначальной «чистоты религии» связывал противопоставление «западной цивилизации» националистически истолкованной «исламской самобытности». Однако уже на заре реформации ислама дало о себе знать желание сохранить традиционную форму или же многие ее компоненты при реальной нацеленности содержания на решение современных задач в рамках различных реформаторских направлений.

Ислам, как и другие восточные вероучения, подвергся вмешательству колонизаторов на этапе колониально-капиталистической эксплуатации. Как и повсюду, главным объектом этого вмешательства стали правовые вопросы. Во-первых, с ними было связано юридическое оформление статуса тех представителей феодально-духовного сословия, которые перешли на службу в колониальную администрацию (в качестве консультантов по шариату при гражданских судах, служащих различных учреждений по исламским делам). Во-вторых, реформа права вызывалась необходимостью перестройки шариатского судопроизводства применительно к действию механизма «метрополия— колония». Колониальные власти настойчиво стремились к тому, чтобы передать гражданским судам решение как уголовных дел (а к ним относилось также участие в антиколониальных выступлениях), так и вопросов, касавшихся собственности мусульман. Практически же эти акции затрагивали тех, кто приходил в соприкосновение с системой «метрополия— колония». У большинства мусульман, живших в мире религиозно-традиционных устоев, «происки христианского Запада» в любом их варианте вызывали болезненно острую и резко негативную реакцию. Ее порой пытались использовать в антиимпериалистических целях те реформаторы-националисты, которых заботила проблема массовой поддержки национально-освободительной борьбы. Но на этом пути их ждали немалые трудности, связанные с преодолением влияния и противодействия хранителей средневекового исламского наследия тем более, что среди последних были духовные лица, поступившие на службу к колонизаторам и пользовавшиеся их поддержкой.

 

Индуизм, сикхизм, джайнизм, зороастризм, буддизм

 

Эти религии подвергались реформаторскому преобразованию в той мере, в какой приверженцы этих вероучений попадали в зону либо непосредственного развития буржуазных отношений, либо тех движений, которые были нацелены на слом феодально-колониальных преград современному прогрессу. С индуизмом, сикхизмом, джайнизмом, зороастризмом, чьи главные очаги реформации находились в Индии, это случилось почти одновременно. Однако не обошлось без немаловажных различий, обусловленных спецификой как социальной базы реформаторского движения в каждом из вероучений, так и разной степенью их доктринальной разработки, разномасштабностью общественно-религиозной деятельности.

 

Индуизм

 

Реформация индуизма происходила в многоукладном обществе с весьма давними и глубоко укоренившимися традиционными устоями, чья живучесть поддерживалась кастовой системой с ее четкой конфессионально-социальной (и даже этносоциальной) стратификацией. Интенсивность колониально-капиталистической эксплуатации Индии в целом и индусского населения в частности обусловила особенно острую реакцию реформаторов индуизма на западные воздействия, будь то христианское миссионерство или же «британизация» индусского права. Кроме того, они гораздо более, чем модернизаторы других восточных вероучений, преуспели в приспособлении традиционных институтов и норм к выполнению новых функций. Инициаторами в этом процессе стали тор-гово-ростовщические индусские касты. Уже в первой половине XIX в. в них складывалась буржуазия современного типа и практиковались новые формы как предпринимательской деятельности, так и социальной организации. Вместе с тем обнаружилась зависимость между высотой ритуального статуса и материальным преуспеванием, с одной стороны, и быстротой вызревания буржуазных отношений в касте — с другой. Обуржуазивание кастовой системы обычно происходило сверху. Учащались, вместе с тем, случаи, когда разбогатевшие верхи «низкорожденных» настаивали на признании своей «респектабельности» и на повышении общественного престижа. Временами делались попытки со стороны отдельных членов «низких каст» вовлечь остальных в организации современного типа (кооперативы и т. п.) с тем, чтобы приоб- , щить их к более производительному труду и обновленным формам жизни.

В индуизме не меньшее значение, чем в исламе, имела деятельность реформаторских обществ и учреждений. Начало реформаторской деятельности совпало со временем перехода Англии к эксплуатации Индии методами промышленного капитализма. Провозвестниками реформации стали выходцы из торгово-ростовщических кругов, вначале занимавшихся компрадорскими операциями, а затем и предпринимательством в сфере промышленности. Считая установление буржуазных отношений явлением прогрессивным, а английское господство в силу личных выгод от сотрудничества с колонизаторами благом, они создавали организации («Атмия сабха» — 1815 г., «Брахмо самадж» — 1828 г. и др.), которые ставили перед собой цели пропаганды реформированных индусских принципов. Постепенно многие из таких объединений, прежде всего «Брахмо самадж», превращались в «общества социально-бытовых реформ». Борьба с кастовыми предрассудками, с такими традиционными установлениями, как запрет вторичного замужества вдов, со второй половины XIX в. сочеталась с развитием благотворительности, с учреждением модернизированных индусских школ. Подобная активизация реформаторской работы стояла в прямой связи с нарастанием дискриминационных мер английского капитала в отношении становящейся на ноги индусской буржуазии, с утратой ею иллюзий относительно прогрессивной роли владычества Англии. Тогда-то и начинали возникать реформаторские объединения (в числе первых — «Арья самадж», 1875 г.), чьи лидеры взяли на вооружение лозунг «возрождения индуизма», наполняя, однако, традиционную форму современным содержанием. Вместе с тем при этих объединениях росла сеть модернизированных школ, миссионерско-филантропических организаций и т. д.

Из других восточных стран в орбиту реформированного индуизма в наибольшей степени был втянут Цейлон, но лишь в конце XIX в.: в 1897 г. миссия Рамакришны учредила там 22 школы. С миссией сотрудничало основанное на рубеже веков Общество Вивекананды, создавшее собственную сеть модернизированных учебных заведений.

 

Сикхизм и джайнизм

 

На индийской почве шла, в основном, и реформация сикхизма и джайнизма. Их генетическая связь с индуизмом отчасти предопределила и важность реформаторской борьбы с сословно-кастовыми преградами на пути формирования буржуазного общества. Вместе с тем сикхскому и джайнскому реформаторству были присущи такие черты, которые отличали их друг от друга, а также от реформированного индуизма. Именно в сикхизме реформация была насыщена особенно острой и почти непрерывной борьбой между консервативными, либеральными и радикальными группировками, между сторонниками обновленной ортодоксальной доктрины и сектантской. По-видимому, не прошло бесследно и то, что сикхизм возник в начале XVI в. в качестве ереси индуизма, которая отразила социальный протест городских слоев против гнета феодалов.

Традиции антифеодальной борьбы сыграли определенную роль в живучести и силе оппозиционного начала в сикхской общине, в том числе и тогда, когда в ней стало развиваться реформаторское движение. Реформаторам пришлось затратить немало сил, чтобы устранить со своего пути главных противников перемен в лице настоятелей храмов, отстаивавших свои традиционные привилегии с помощьюанглийских властей.

Реформаторским организациям, чье создание началось с 70 годов XIX в., предстояло выдержать борьбу и с этими властями добиваясь освобождения от их опеки модернизированных сикхских школ и колледжей. При этом реформаторы пытались опереться на антианглийские настроения крестьян-сикхов.

В то же время для реформации джайнизма было характерно стойкое преобладание в ней консервативно-буржуазного направления. По-видимому, играло роль изначальное преобладание в общине джайнов лиц, связанных с торговлей и ростовщичеством. На фоне остальных индийских вероучений реформированный джайнизм немало преуспел в том, чтобы трансформировать торгово-ростовщические касты в очаги современной буржуазной деятельности уже в первой половине XIX в. Но лишь в последней четверти века возникли реформа-торски-модернизированные объединения, концентрировавшие свои силы на обновлении системы религиозного образования, на развитии филантропии. Позже, в ходе реформаторского движения «ануврат», будут сформулированы его принципы, согласно которым, следует осуществлять комплексный подход к современным проблемам страны: нельзя увлекаться ни древностью, ни чрезмерным подражанием Западу. Нужно избегать и необузданного стяжательства, коррупции, спекулятивных махинаций и филантропии, которая не уничтожает бедности. Главное — это контроль правительства за распределением богатств, за поддержанием классового мира и общего климата морального самоусовершенствования.

 

Зороастризм

 

Зороастризм примечателен тем, что главный очаг реформации этого вероучения возник не на его родине, в Иране, а в Индии, среди парсов — потомков переселившихся туда иранских зороастрийцев. Оказавшись на чужбине, беженцы принесли с собой и свои религиозные традиции. Однако силу их ослабляла необходимость приспосабливаться к новым условиям, да еще в обстановке многонационального и инорелиги-озного окружения. Преуспев на торгово-ростовщическом поприще, верхушка общины парсов заняла затем видное место в прослойке индийской компрадорской буржуазии. А уже ко второй половине XVIII в. она перешла в наступление на позиции местного зороастрийского духовенства. В 20-х годах ХIХ в. началось движение за отмену детских браков, двое-енства, за упрощение культа, реформу права, создание школ современным уровнем преподавания. Парсы более других приобщились к английскому образу жизни, к театру, спорту, наконец, к женскому образованию. Другие реформаторы не использовали в такой мере, как парсийские, данные европейского религиоведения и иранистики для трансформации и «возрождения» своего вероучения.

Еще в колониальные времена крупная парсийская буржуазия увидела выгодный и престижный для себя бизнес в развитии высшего образования и научно-прикладных исследований. Сделанные капиталовложения оправдали себя, способствуя многостороннему освоению достижений научно-технической революции. А это сыграло немалую роль в том, что уже во времена независимости из парсов вышли такие видные индийские монополисты, как Дж. Н. Тата, Д. Наороджи, Б. Малабари.

С середины XIX в. индийские реформаторы-зороастрийцы стали проявлять участие к судьбе своих иранских единоверцев. В этом их поощряли английские власти, надеясь с помощью своих подданных-парсов расширить влияние на Иран. Однако реальных результатов в XIX в. достичь не удалось из-за жесткого противодействия шиитского богословия, контролировавшего к тому же сферу образования. Поэтому зороаст-рийская буржуазия Ирана никогда не могла добиться такого преуспеяния в своих делах, в том числе и на религиозно-общественном поприще, как индийские предприниматели-единоверцы. Действенность же помощи извне ослаблялась противодействием духовенства, опиравшегося на многовековые сакральные традиции и упорно отстаивавшего традиционные привилегии. Негативно сказывалась и давняя отстраненность зороастрийской общины от центров общественно-экономической, а также политической жизни Ирана в целом.

 

Буддизм

 

Но особенно остро проблема консервативной традиции, ее прочной связи со значительными массивами архаических структур, оказавшихся за бортом исторического прогресса, стояла (и во многом еще стоит) перед реформацией буддизма, одной из древнейших мировых религий. Особое значение для его реформаторского обновления имело то, что в предшествующие столетия буддизм пережил кризисные ситуации в местах его распространения. В одних случаях он уступил лидирующее положение другим вероучениям (в Индии — прежде всего индуизму и исламу, в Индонезии — исламу, в Японии — синтоизму и т.д.), в других — синкретически слился с иными учениями и культами (в Китае, Индокитае, Корее — с конфу- ' цианством и даосизмом). И когда в этих странах и районах начали развиваться буржуазные отношения, буддизм имел маргинальное на общерелигиозном фоне значение, а буддийская община пребывала на периферии общественной жизни. Если же ее члены и начинали вовлекаться в русло модернизации, то намного медленнее представителей других конфессий, которые не имели столь мощного орудия консервации и сакрализации традиционного наследия, как церковь и монашество в буддизме. В целом же процесс буддийской реформации получил гораздо больший резонанс на общегосударственном уровне не столько в изначальных центрах буддизма, сколько на его прежних окраинах — на Цейлоне и в Юго-Восточной Азии,

Уже к середине XIX в. против высшего цейлонского духовенства выступила группа монахов, образовавших секту Ра-манния и обличавших коррумпированность, своекорыстие и косность буддийского руководства. Они требовали уничтожения кастового неравенства, «очищения» вероучения и культа. В последней четверти XIX в. на Цейлоне стали возникать культурно-просветительские и общественно-политические объединения как монахов, так и мирян. Их предводители ставили «возрождение буддизма» в прямую зависимость от подъема отечественной культуры, экономики, от духовного противостояния колонизаторам. Особенно большую роль сыграло при этом общество Маха Бодхи (1891 г.), заботившееся не только о развитии сугубо национального по форме, современного по содержанию образования, но и о создании профессиональных школ. В 1898 г. была образована Ассоциация молодых буддистов, многое скопировавшая с деятельности молодежно-христианских организаций, а несколько позже возник Всецейлонский буддийский конгресс, большинство членов которого стали активными участниками национально-освободительного движения.

Пример реформаторов Шри Ланки оказал большое влияние на их бирманских единомышленников и последователей.

Первой буржуазно-реформаторской организацией Бирмы явилось общество «Сасанадара» (1897 г.), открывшее школу западного образца. Вслед за тем была образована буддийская ассоциация Рангунского колледжа, и его выпускники создали всебирманскую Буддийскую ассоциацию молодежи (в XX в. она постепенно становилась политической национальной организацией, объединившей представителей почти всех слоев общества).

В полуколониальном Китае первые решительные реформаторские попытки вывести буддизм из того кризиса, в котором он находился уже многие столетия, пришлись на конец XIX в. Отчасти эти попытки исходили от представителей обуржуазивающегося духовенства, предпринимавшего отчаянные усилия, чтобы предотвратить упадок феодально-монастырского хозяйства путем перевода его на «коммерческую основу». Однако ведущую роль играли представители буддийских предпринимательских слоев. Богословские и этические принципы буддизма реформаторски трансформировались ими не без учета английских и японских буддологических исследований. Одновременно строилась новая социально-религиозная инфраструктура.

Интересный пример реформации буддизма сверху дает Таиланд XIXв., когда в качестве инициатора перемен выступил король Монгкут. В ускоренной модернизации он видел спасение от колониальной угрозы, связывая с буддийскими принципами идеи национального возрождения и формирование национального самосознания.

Таким образом, уже ко времени краха колониальной системы, после Второй мировой войны, страны Востока пришли с неодинаковым уровнем реформаторского обновления местных конфессиональных общин, а также различных направлений социально-религиозной деятельности. Уже тогда давали себя знать последствия изначальных и последующих расхождений в темпах осовременивания таких общин, различий в политической ориентации и в отношении к степени допустимой модернизации религиозной традиции со стороны самих реформаторов. Во всем этом сказывались сугубо конфессиональные особенности отдельных вероучений, специфика предшествующего исторического развития религиозных общин, а также роль и место последних в генезисе капитализма на Востоке, особенно в эволюции колониально-капиталистического уклада, с одной стороны, национально-капиталистического — с другой. Именно в колониальный период благодаря усилиям буржуазных и мелкобуржуазных группировок было начато строительство обновленной социально-религиозной инфраструктуры в виде модернизированных исламских, индусских, сикхских, джайнских, зороастрийских, буддийских и прочих учебных заведений, филантропических и миссионерских учреждений, массовых организаций политического, профессионального и других направлений. Тем самым были заложены основы реформаторского наступления на традиционные устои, на соответствующие им стереотипы мировосприятия. Уже в колониальный период проявились симптомы классовой и религиозной ограниченности реформаторства.

После достижения независимости странами Востока движение за обновление конфессиональных структур и типов мышления перестало носить преимущественно очаговый характер, по мере того как усиливалось развитие капитализма. Однако сохранялась внутренняя неоднородность отдельных реформаторских потоков. Как и ранее, это в значительной мере предопределялось разными классовыми позициями самих реформаторов, несходством их политической ориентации, различным отношением к характеру и формам синтеза современного и традиционного в ходе модернизации религиозных систем.

 

Конфуцианство

 

Менее всего подверженным модернизации и реформаторству оказалось конфуцианство. Замкнутая циклическая система конфуцианской доктрины с ее догматикой, господствовавшая в Новое время, не была готова воспринять идею общественного прогресса по европейскому образцу. Лежащий в ее основе принцип «Небо — Земля», который освящал сословность и иерархичность — подчинение младшего старшему, социальных низов — социальным верхам, не мог благоприятствовать идее народоправства и конституционному движению. Поэтому в обществе, в котором уже сложились силы, самим своим положением и функциями неизбежно побуждаемые добиваться прогресса на пути социально-политического и экономического развития, нужно было пересматривать каноны конфуцианства и приспосабливать их к современности путем; «очищения» и выявления его «подлинного» ядра— соответствующего толкования древнего учения.

Традиционная конфуцианская конструкция государства и власти должна была адаптироваться к идее «общественного договора», и модернизаторы открывали ее для европейской мысли. В результате, нормы, освящавшие императорскую власть, толковались в пользу народовластия и конституционализма, а древний идеал социальной гармонии переносился в достижимое будущее.

Своеобразное толкование конфуцианство получило в Японии в конце XIX в., после реставрации Мэйдзи. Ли — одно из основных понятий неоконфуцианства, которое означает «истина», «разум», толковалось как универсальность. Из этого толкования легко делался вывод, что знания следует черпать из любого источника (а стало быть, и в Европе, и в Америке).

Видный китайский реформатор Кан Ювэй предлагал критически относиться к древним учениям и канонам, сопоставлять их с современными отечественными и зарубежными теориями, чтобы использовать полученные знания для проведения реформ. Еще в 1891 г. он написал сочинение «Исследование о поддельных классических канонах Синьской школы». В нем была предпринята попытка очистить древние учения от подделок в модернистском духе, и в то же время автор сам приписывал Конфуцию теорию о реформе государственного строя.

Считая, что учение Конфуция столь же «безгранично, как само Небо», и «применимо в любую эпоху и в любом месте», Кан Ювэй изображал его сторонником периодических изменений в системе государственного управления. Позже Кан Ювэй аргументировал правомерность смещения монарха-деспота и необходимость установления в стране режима конституционной монархии.

Несколько позже, после Синхайской революции XX в., конфуцианство сошло с политической сцены как идеологическая основа китайской монархии, но оно продолжало оказывать существенное влияние на общество. Для некоторых традиционных слоев китайской интеллигенции конфуцианство оставалось единственным приемлемым теоретическим фундаментом для формулирования новой идейной платформы, разработки проблем человека еще и в первой половине XX столетия, но и оно менялось по необходимости под влиянием быстро меняющейся обстановки.

ГЛАВА 2. СТРАНЫ ДАЛЬНЕГО ВОСТОКА

 

ЯПОНИЯ

 

Япония в период раздробленности и гражданских войн

 

Япония начала Нового времени унаследовала от позднес-редневекового сёгуната Асикага (1467-1568) период раздроб ленности и гражданских войн, получивший название «эпохи воюющих провинций». Он ознаменовался борьбой вассалов сегуна против него и между собой. Сегуны из дома Асикага утратили контроль над столицей Киото, где образовалось сильное городское самоуправление. Лидерство перешло к местным правителям в провинциях — князъям-дай-мио. На территории своих княжеств они стремились к установлению полного контроля над хозяйственной и политической жизнью.

В это время существенно изменилась структура доходов князей. Если, например, доход крупного феодального рода Сандзёниси в период раннего средневековья (XIII в.) от вотчины (сёэна) составлял более 50%, то в начале XVI в. он снизился до 29%. Это обстоятельство определило заинтересованность князей в развитии ремесленного производства, горного дела и торговли на территории княжества и страны в целом. В 1549 г. в городе Исидэра в провинции Оми (современная префектура Сига) при буддийском храме Каннодзи появился первый в стране «свободный рынок», где для привлечения ремесленников и купцов рыночное налогообложение было отменено. Такие же рынки со временем образовывались и в других местах.

В XVI в. возникли три производства мануфактурного типа по изготовлению гончарных изделий и одно — в винокурении. Их продукция не только удовлетворяла местный спрос, но и частично вывозилась в другие районы.

Большую прибыль приносила внешняя торговля с Китаем, хотя и осуществлявшаяся под видом поднесения дани. Между феодалами шла ожесточенная борьба за установление контроля над ней.

Междоусобицы «эпохи воюющих провинций» ухудшили положение крестьян: сократилась площадь обрабатываемых земель, выросли налоги, взимались дополнительные поборы. Это вызвало волну крестьянских восстаний. Еще в XV в., но особенно в XVI в., широкое распространение получили выступления крестьян под религиозными лозунгами. Недовольство крестьянских масс использовали в своих интересах различные буддийские школы, активно участвовавшие в междоусобных феодальных войнах. Восстания под религиозными знаменами, прежде всего буддийской школы «Икко» («учения об Одном»), начались еще в 1488 г. и продолжались около 100 лет. Крупнейшее выступление произошло летом 1532 г., когда повстанцы осадили г. Сакаи и намеревались начать наступление на Киото. Крестьянские восстания были направлены против местной администрации, представители которой обогащались за счет крестьян и превращались в крупных феодальных земельных собственников. В целом, крестьянские восстания, как бы «накладываясь» на феодальные междоусобицы, все более ослабляли Сегунат.

Значительное влияние на последующую политическую и экономическую обстановку в стране оказало появление в 1543 г. у берегов Японии португальцев, а спустя шесть лет — испанцев, достигших берегов Японии из Мексики. Их прибытие положило начало распространению огнестрельного оружия. Огнестрельное оружие, впервые примененное в Японии в 1575 г., совершило переворот в военном деле: если раньше главная роль в бою принадлежала всадникам-самураям, а пехотинцы были оруженосцами, то теперь на первое место вышли пехотинцы (асигару), возникла необходимость в профессиональном солдате, который владеет огнестрельным оружием, а этого можно было достигнуть лишь систематическими, повседневными тренировками. Князья стали формировать свои дружины не только из самураев, но и из крестьян, которых селили при замках, полностью оторвав от сельского хозяйства и предоставляя рисовый паек в качестве жалования. Введение огнестрельного оружия оказало влияние и на технику возведения укреплений, в частности замков, которые окружались крепкими стенами и рвами с водой.

Получает распространение и христианство, принесенное с собой европейцами. Чтобы привлечь иностранных торговцев, вооружиться огнестрельным оружием и получить поддержку европейцев в междоусобной борьбе, князья принимали христианство и заставляли своих вассалов следовать их примеру. Проповедь католичества получила особо широкое распространение на о. Кюсю, где стали открывать христианские церкви и школы.

Появление европейцев способствовало усилению торгового капитала, совершенствованию военного дела, обострило междоусобные войны и привело к возникновению опасности не только раскола Японии, о чем говорилось выше, но и подчинения ее европейцам.

Междоусобные войны, крестьянские восстания создавали реальную угрозу самому существованию феодалов; для нормального функционирования торгового капитала нужно было устранить феодальные преграды; назревала угроза иностранного порабощения Японии. Все это вызывало объективную необходимость объединения страны.

Инициаторами объединения выступили феодалы центральной части о. Хонсю — Ода Нобунага, Тоётоми Хидэёси и Токугава Иэясу.

 

Борьба за объединение Японии

 

Ода Нобунага происходил из провинции Овари (современная префектура Айти). Он был вторым сыном мелкого феодала, и отец поселил его отдельно от семьи, построив небольшой замок в Нагоя. После смерти отца в 1551 г. семнадцатилетний Нобунага проявил немалое коварство, захватывая чужие земли, не щадя ни родственников, ни свойственников, ни соседей. Военным успехам Ода способствовало вооружение его дружины огнестрельным оружием. В 1573 г. он сверг последнего сегуна из дома Асикага, который к тому времени уже полностью утратил политическое влияние. Для обеспечения войск продовольствием он ввел специальный рисовый налог, сохранившийся до конца феодального периода.

Ода подчинил более половины территории и в завоеванных городах упразднил заставы, отменил внутренние таможенные поборы, что, в свою очередь, встретило ожесточенное сопротивление феодалов и придворной аристократии, лишившихся главной статьи своих доходов. Он стимулировал развитие торговли путем ужесточения наказаний за разбой, создал «свободные рынки».

Упразднив частные меры жидких и сыпучих тел, Ода ввел унифицированную киотскую меру, равнявшуюся 1,8 л. Был установлен твердый обменный курс и было запрещено использовать рис в качестве средства обмена. Ода начал выпускать золотые монеты, однако золота и серебра было еще мало для массового производства денег, хотя он и захватил серебряные рудники Икуно.

Правдами и неправдами расширяя свои владения, жесточайшим образом подавляя крестьянские восстания, Ода Нобунага положил начало «сёгунско-княжескому» (бакухан) государству. Однако его возвышение заставило объединиться в борьбе с ним многих враждовавших ранее между собой феодалов, кроме того начались распри в лагере самого Ода. В 1582 г., будучи окружен в одном из киотских храмов войсками противников, Ода покончил жизнь самоубийством.

Дело объединения страны продолжил Тоётоми Хидэёси, происходивший из крестьян и выдвинувшийся на службе У Ода.

Внутренняя политика Хидэёси была аналогична мероприятиям Ода. На завоеванных территориях Хидэёси осуществил обмер земель и отнес их к категории «прямо контролируемых владений», которые давали 2 млн. коку риса (1 коку — около 160 кг). К «прямо контролируемым владениям» были отнесены города Осака, Киото, Нара, Оминато (север о. Хонсю) и связанные с внешней торговлей города Нагасаки и Ха-ката.

Особое внимание Хидэёси уделял аграрной политике, сутью которой было прикрепление крестьян к земле и укрепление феодальной структуры («вторичное закрепощение крестьян»). Хидэёси впервые в масштабах всей страны провел перепись, где крестьяне были подразделены на две группы: податные — «основные» крестьяне, к которым причислили не только зажиточных крестьян, но и менее состоятельных с Целью увеличения численности податного населения, и безземельные крестьяне, находившиеся «вне переписи», не прикрепленные к земле, которым разрешалось передвижение.

В 1568 г. был издан указ о норме подати и прикреплении крестьян к земле, согласно которому крестьянин имел право не более чем на 1/3 урожая, а сеньор — на не менее 2/3. Перепись утвердила упразднение вотчин, укрепление сельской общины и наличие развитых вассальных отношений.

Сам выходец из крестьян, Хидэёси жестоко подавлял крестьянские восстания. Закрепощение крестьян сопровождалось изъятием у них оружия. Согласно указу 1588 г. об «охоте за мечами» крестьянам запрещалось иметь мечи, кинжалы, ружья и другое оружие. Спустя три года новый указ официально закрепил социальные различия. Устанавливалось трехсословное деление общества на самураев (си), крестьян (но) и горожан (симин). Последние состояли из купцов и ремесленников, которые еще не были дифференцированы. В качестве низовой административной единицы в 1597 г. вводились пятидворки и десятидворки, устанавливалась система круговой поруки. Через год с целью увеличения налогообложения крестьян были уменьшены единицы земельной площади: тан с 0,12 га сокращался до 0,1 га, а те с 1,2 га до 1 га при сохранении старых норм обложения, в результате чего налоговый гнет крестьян увеличился примерно на 30%. Хидэёси подтвердил перевод ренты с денежного исчисления на продуктовую основу (рис), что практически осуществил его предшественник.

С самого начала своей деятельности Хидэёси вынашивал мечту о расширении границ. Еще в 1583 г. он требовал уплаты дани от Кореи, а в 1591 г. добивался признания ею вассальных обязательств. Корейские власти оба раза ответили отказом. В мае 1592 г. 137-тысячная армия японцев высадилась в Корее и двинулась на Сеул. Однако корейская кампания закончилась неудачей и ослабила юго-западных феодалов и крупных торговцев, поддерживавших Хидэёси, так как они были связаны с внешним рынком. Усилились позиции князей Северо-Восточной и Центральной Японии, менее пострадавших от тягот войны. Возросла также роль торгового капитала, действовавшего на внутреннем рынке.

Смерть Хидэёси в 1598 г. свела на нет усилия первых объединителей. С новой силой вспыхнула междоусобная борьба между третьим объединителем Токугава Иэясу и его противниками, которые сгруппировались вокруг сына Хидэёси — Хидэёри.

Потерпев поражение в битве при Сэкигахара (на восточном побережье оз. Бива) в 1600 г., Хидэёри и его сторонники обосновались в г. Осака, который на 15 лет стал центром оппозиции. В битве при Сэкигахара Токугава впервые использовал в качестве лазутчиков «невидимок» (ниндзя).

В 1603 г. Иэясу Токугава принял титул сегуна и, основав Сегунат (1603-1867) со столицей в г. Эдо (современный Токио), положил начало военно-феодальной диктатуре наиболее влиятельного дома того времени. Фактически Токугава и его последователи отстранили императорский дом от власти и политической жизни. Однако они продолжали подчеркивать его религиозный авторитет и постоянно утверждали, что получили санкцию на власть от самого императора (микадо).

 

Япония в начале XVII в.

 

При первых сегунах из рода Токугава Япония стала превращаться в единое государство, хотя полного объединения страны так и не было достигнуто. Стабилизация политического положения шла путем подавления оппозиции князей. В начале XVII в. некоторые из них, принявшие христианство (оппозиция Токугава рассчитывала на помощь Запада), были казнены вместе с семьями (Такэда, Минай, Кумачаи). У ряда князей, главным образом юго-западных, земли были конфискованы. Других переселяли на новые земли. Союзникам в знак благодарности увеличивали земельную площадь.

Таким образом, Токугава удалось сконцентрировать свои владения в центре о. Хонсю. Один массив их земель располагался в районе Эдо, а другой — вокруг г. Осака, тогда как земли их сторонников были сконцентрированы вдоль важнейшей стратегической и экономической артерии — дороги Эдо-Осака.

Владетельные князья различались по степени своего богатства, которое исчислялось годовым доходом риса. Общий рисовый доход Японии в начале XVII столетия определялся в 11 млн. коку (1 коку — 180,4 литра). Из этого количества 4 млн. коку принадлежало дому Токугава. Лишь небольшая группа наиболее богатых феодалов (только 16 феодальных князей имели доход свыше ЗОО тысяч коку риса каждый) пользовалась некоторой самостоятельностью, обладала значительным количеством вассалов-самураев и иногда даже чеканила свою

Из учета этих опасностей исходили в своей политике Токугава, строившие ее так, чтобы: во-первых, держать крестьянство и городские низы в узде и не допускать никаких послаблений, способных дать им малейшую возможность организоваться для борьбы; во-вторых, контролировать вза-имоотношения феодальных князей между собой, не допуская усиления кого-либо из них и тем самым сохраняя руководящее положение за кланом Токугава; в-третьих, зорко следить за иностранцами и держать на запоре двери Японии.

Одной из важнейших составляющих внутренней политики Токугава стало «закрытие страны». Причиной послужило широкое проникновение европейцев, распространение христианства и угроза превращения Японии в колонию (что уже произошло по схожему сценарию на Филиппинах). Еще в конце XVI столетия огромное возмущение японцев вызвала практика португальских и испанских миссионеров, вывозивших из Японии людей для продажи их в рабство.

Однако первый сёгун из династии Токугава Иэясу первоначально не предпринимал решительных мер против европейцев. В это время он был заинтересован в поставках огнестрельного оружия и в организации верфей для постройки крупных кораблей. Партнерами здесь выступали прибывшие в 1600 г. в Японию голландцы и англичане. Сёгун предоставил нидерландской Ост-Индской компании право торговать на гораздо более льготных условиях, чем скомпрометировавшим себя испанцам и португальцам.

Но вскоре Сегунат стал выражать недовольство и торговой политикой голландцев, присваивавших себе большую часть доходов от внешней торговли. Вслед за тем вскрылся заговор испанцев и португальцев, направленный не только на изгнание англичан и голландцев, но и на фактическое подчинение режима при помощи принявших христианство князей южной части страны — наиболее непримиримых противников клана Токугава. Следует отметить, что южные князья принимали новую религию почти исключительно из коммерческих и политических сепаратистских соображений. Они стремились воспользоваться выгодами заморской торговли, а затем, опираясь на своих союзников — европейцев, снабжавших их оружием, выступить против сёгуната. Все это подвигло Токугава на проведение карательных экспедиций и обнародование указа (1614 г.) о полном запрещении христианства.

Токугава Иемицу, ставший сегуном в 1623 г., с еще большим рвением, чем его предшественник ополчился против христиан. Апогеем противостояния стали события в Симабара (вблизи Нагасаки). Репрессии и карательные экспедиции правительственных войск вызвали крестьянское восстание, истинной причиной которого были не религиозные преследования, а феодальный гнет: под предлогом искоренения христианского лжеучения сёгунские чиновники творили беззакония в покоренном районе. При подавлении восстания после трехмесячной осады и падения их последнего оплота — крепости в Симабара — было уничтожено 38 тысяч повстанцев-христиан. Это стало одним из крупнейших массовых избиений христиан в истории. Характерно, что голландцы, чтобы нажить политический капитал, оказали мощную военную поддержку сегуну.

С подавлением симабарского восстания Сегунат принял окончательное решение «закрыть» Японию для иностранцев и изолировать страну от всякого внешнего влияния. В 1638 г. Иеми" цу издал указ о высылке за пределы Японии всех португальцев (испанцы были высланы еще в 1634 г.). Всякий иностранный корабль, пристававший к японским берегам, подлежал немедленному уничтожению, его экипаж — смертной казни.

Исключение было сделано лишь для голландцев. Им оставили факторию на небольшом островке Дэсима, где торговля происходила под бдительным надзором правительственных чиновников. Купцы должны были давать специальное обязательство воздерживаться от открытого проявления своих религиозных убеждений и не вступать ни в какие отношения с японцами, кроме чисто деловых, подробно регулируемых правилами о торговле. Что касается японских граждан, то еще в 1636 г. им было запрещено под страхом смертной казни покидать свою родину и строить большие корабли для дальних плаваний. В peзультате этих мер произошло закрытие страны для европейцев.

 

Положение крестьянства

 

Особое внимание власти сёгуната уделяли контролю над крестьянством. С этой целью правительство практиковало широкое вмешательство в быт и хозяйство крестьян, стремясь полностью подчинить их своему административно-политическому контролю.

В основном внутренняя политика властей по отношению к аграрному населению заключалась в следующем: последовательное усиление налогового гнета и широкое вмешательство в хозяйство и быт крестьянской общины с помощью сложной системы административных регламентации. Эти регламентации распространялись на все стороны жизни крестьян. Прежде всего им было запрещено иметь (хранить или прятать) оружие. Крестьянам запрещалось употреблять в пищу рис (их основной пищей в то время было просо), объявленный роскошью. Им запрещалось носить шелковую или полотняную одежду, они могли шить одежду лишь из хлопчатобумажной ткани. Позднейшими сегунами такая регламентация была еще более усилена: закон точно определил покрой и окраску ткани. Был официально определен тип дома для крестьянской семьи и при этом запрещалось употреблять ковры и другие «предметы роскоши» для их украшения. Отменялись традиционные развлечения типа театральных представлений, борьбы и т.п.; не дозволялось даже ходить друг к другу в гости. А всякие церемонии, например свадьбы или похороны, должны были производиться с «соблюдением скромности». В случае неурожая или какого-нибудь стихийного бедствия все эти запреты становились еще более строгими.

Существенной особенностью токугавского режима являлось его стремление повсеместно внедрить систему заложни-чества или круговой поруки для обеспечения бесперебойного поступления налогов и осуществления жесткого контроля властей. Правительственные чиновники назначали сельского старосту и его помощников, ведавших определенной группой дворов (двадцать пять или пятьдесят в зависимости от местных условий), и все повинности накладывались на общину в целом — для коллективной ответственности за их выполнение. Староста и его помощники подбирались обычно из зажиточных крестьян. Многие из них, обходя существовавшие ограничения закона, эксплуатировали малоимущих со-общинников, ссужая их рисом для уплаты оброка, а затем забирали у них урожай и даже землю. Основная масса крестьян обрабатывала участки площадью от 0,36 до 0,45 га, дававших в среднем урожай 640-800 кг риса. Господствующей формой феодальной ренты был натуральный оброк, и, благодаря этому, для богатых крестьян существовала возможность некоторого накопления и закабаления бедноты.

Таким образом, в деревне, задавленной тяжелым феодальным гнетом и обреченной на политическое бесправие, происходили внутренние процессы, подрывавшие принцип неизменности феодальных порядков, положенный в основу феодального режима и всей его политики.

 

Хозяйственный и социальный строй городов

 

Положение других слоев населения, не принадлежащих к господствующему феодальному классу, юридически было не менее бесправно, чем положение крестьянства. Но на деле экономическая сила торговой буржуазии обеспечивала за ней растущее политическое влияние.

Центрами торговой буржуазии были крупные города, в первую очередь, Эдо и Осака. В столице Эдо крупные торговые фирмы в наибольшей степени зависели от правительства. Это было одновременно источником их силы и слабости. Силы, потому что эти торговые фирмы завязали прочные связи со столичной администрацией и стали необходимым для нее поставщиков и кредитором, а слабость заключалась в том, что, зависимая от правительства, эдрская буржуазия не отличалась ни инициативой, ни стремлением к расширению своих политических прав.

Иная картина была в г. Осака, сохранявшем с XVI столетия некоторые традиции вольного города. В Новое время, в течение XVII-XVIII вв. Осака стал оплотом более самостоятельного купечества, готового отстаивать свои права и привилегии. Вскоре Осака стал главным центром коммерческой деятельности в стране. Там находились наиболее мощные купеческие объединения и основные склады товаров. Они принадлежали не только купцам, но и феодальным князьям, свозившим в Осака всю товарную продукцию своих уделов: рис, шелк, лакированные изделия, бумагу и т.д. Хотя в это время основным мерилом ценности оставался рис, деньги тоже получили значительное распространение. Князья, так же как и рядовые самураи, стремились обратить в деньги часть своих доходов. В силу этого особо важное значение приобрели операции осакских скупщиков риса — оптовиков, вручавших дворянам деньги за отобранный ими у крестьян рис. Этим они избавляли благородное самурайство от всяких хлопот, унизительных с точки зрения феодального кодекса чести.

Финансируя клязей в счет будущих рисовых поступлений, осакские оптовики оказывали сильнейшее экономическое давление на местных феодалов. И, хотя, как уже упоминалось, законы Токугава предусматривали борьбу с роскошью и запрещали формально всем горожанам (в том числе и купцам) ношение шелковой одежды, золотых и серебряных украшений, даже постройку домов более 2-х этажей, но на деле было иначе: богатство и предметы роскоши все более сосредотачивались в руках крупных купцов. Правительственные чиновники даже не пытались этому воспрепятствовать.

Важной привилегией купцов, сохранившейся еще от предшествовавшего исторического периода, было право объединяться в гильдии, признанное за ними правительством. Иногда эти гильдии образовывались механически из числа лиц одной профессии, типа цеховой организации ремесленников. Но наибольшим влиянием пользовались купеческие организации, состоящие из купцов, торговавших одинаковыми видами товаров или действовавших в одном районе. И если в отношении ремесленных цехов правительство осуществляло жестокие формы контроля и вмешательства, то по отношению к влиятельным купеческим гильдиям оно допускало ряд льгот и во всяком случае остерегалось вступать в конфликт с организованными купцами, от которых зависело получение кредита.

Положение ремесленников и прочих горожан было несравненно хуже, чем положение купечества. Ремесленники были организованы в особые цехи (дза), построенные на началах монополии производства, наследственности ремесла и внутренней иерархической структуры (мастер — подмастерье — ученик). Правительство строго регламентировало деятельность цехов и облагало ремесленников тяжелыми налогами.

По отношению к ним регламентации действовали полностью, без изъятий. Правительственные чиновники считали себя полными хозяевами над горожанами и позволяли себе любые беззакония. Немудрено поэтому, что городская беднота постоянно выражала свое недовольство режимом Токугава и присоединялась к крестьянским выступлениям против сё-гуната. За один XVII в. произошло 463 восстания, причинами которых стали злоупотребления чиновников и самураев.

К горожанам принадлежала также прослойка лиц интеллигентного труда: учителей, врачей, художников. Главным образом они были выходцами из феодального класса. В это время именно к ним стал применяться старинный термин «ронины». В период Токугава так стали называть самураев, утративших вассальную связь со своими князьями и по сути лишившихся сословной принадлежности. Еще в 1615 г. Иэясу Токугава окончательно подавил сопротивление Хидэёри и его сторонников, заняв г. Осака. При физическом уничтожении противников, конфискации княжеств, казни и перемещении князей на новые земли многие их вассалы лишались средств к существованию и превращались в скитающихся людей (т.е. ронинов). Во время Осакской компании было уничтожено около 100 тысяч ронинов, но по всей стране их оставалось еще около ЗОО тысяч. Эти низшие слои самурайского сословия были готовы принять участие в любом антиправительственном выступлении. Они участвовали в крестьянских и городских восстаниях, становились пиратами, а какая-то часть устремлялась в города и со временем приобретала профессию. Таким образом, росла численность новых групп средних слоев городского общества, предшественников интеллигенции. Ронины, ставшие частью этой городской прослойки, изначально были противниками сёгуната. К тому же их основным заказчиком и клиентом являлась городская буржуазия. Поэтому ронины поддерживали претензии буржуазии на самостоятельную политическую роль в обществе, самоуправление городов и т.д.

При этом Токугава имели и свою феодальную интеллигенцию, являвшуюся проводником правительственной идеологии. Буддийскому духовенству правительство не доверяло. Военная и экономическая мощь буддийских монастырей была подорвана, хотя буддизм продолжал оставаться самой распространенной в стране религией. За основу официальной правительственной идеологии были приняты конфуцианские догмы, внушавшие народу необходимость жестокого самоограничения и фанатичной приверженности традиционным порядкам. Для их распространения требовались соответственно подготовленные люди и Сегунат нуждался в таких кадрах, использовавшихся также для борьбы с буддийским духовенством. Поэтому в Эдо образовался центр конфуцианской учености, объединивший группу философов, литераторов и историков. В их задачи входило идейное обоснование устоев токугавского режима и поэтому они пользовались особым покровительством среди властей.

 

Феодальная структура сёгуната

 

Токугава разделили все дворянство на несколько разрядов. Киотскую знать, т.е. императорскую семью и их ближайших родственников, выделили в особую группу — «кугэ». Кугэ номинально составляли самый высокий ранг среди феодального дворянства. Сегуны недоверчиво относились к кажущемуся послушанию и политическому безразличию императорского окружения. Токугавское законодательство особое место уделяло регламентации взаимоотношений императора и его приближенных со всеми окружающими. Император не должен был «снисходить» до общения со своими подданными, особенно князьями. Всякая попытка князей установить связь с императором каралась смертью и конфискацией земельных владений. Фактически двор и аристократия — кугэ — были изолированны от японского общества.

Все остальные феодальные кланы носили название «букэ» (военные дома). Владетельные князья (даймио), в свою очередь, делились на три категории: первая принадлежала к дому сегуна и называлась синхан; вторая — фудай — включала в себя княжеские фамилии, издавна связанные с домом Токугава, зависимые от него в военном или экономическом отношении и потому, являвшиеся его главной опорой (они занимали посты членов совета, наместников и т.д.); и, наконец, третья категория — тодзама— состояла из владетельных князей не зависимых от дома Токугава и считавших себя равными ему феодальными фамилиями. Тодзама пользовались огромной, почти неограниченной властью в своих владениях, как, например, князья Симадзу в Сацума или князья Мори в Тёсю. Сегунат видел в них своих недоброжелателей, возможных соперников и всяческими способами старался подорвать их мощь и влияние, применяя старую политику «разделяй и властвуй». По отношению к ним также существовали регламентации. Они не могли занимать правительственных должностей. Их владения, расположенные, как правило, вдали от столицы (этим в значительной мере объяснялась их некоторая самостоятельность) окружались сегуном посредством особой системы расселения фудай-даймио. Строились замки во всех важных стратегических пунктах, чтобы парализовать действия тодзама-даймио в случае образования антисёгунс-кой оппозиции.

Исключительной мерой давления на категорию тодзама (как и на всех даймио) являлась система заложничества (сан-кинкодай). Все феодальные князья были обязаны через год бывать в Эдо, при дворе сегуна, и жить там со свитой и семьей, с предписанным церемониалом блеском и пышностью. При этом они «согласно обычаю» должны были регулярно подносить сегуну богатые подарки вместе с золотыми и серебряными монетами, что, по сути, являлось замаскированной формой дани. После года пребывания при дворе сегуна даймио уезжали, но должны были оставлять в Эдо в качестве заложников жену и детей. Таким образом, всякое неповиновение сегуну влекло за собой репрессии, в том числе и в отношении заложников.

Все же, несмотря на деспотический характер власти Токугава, положение князей не было настолько уж стесненным, чтобы они все время и во что бы то ни стало стремились свергнуть сегуна. В пределах своего феодального владения князь был почти неограниченным хозяином. Они не выплачивали сёгунату специальных налогов, не считая так называемых подарков сегунам. Правда, правительство объявляло, что сохраняет за собой (от имени императора) верховный контроль над всеми земельными владениями и поэтому вправе отнимать у всех феодальных князей владения, перераспределять их и награждать новыми. Однако на практике это право верховной власти применялось редко.

Формально к букэ принадлежало и самурайство, являвшееся военным сословием, имевшим монополию на ношение оружия. При Токугава в самурайстве выделился влиятельный слой — хатамото (буквально «под знаменем). Самураи-хатамото были непосредственными и ближайшими вассалами сегуна и составляли главную опору режима Токугава. Они занимали положение служилой знати, осуществляя надзор за крестьянами и другими неполноправными слоями во владениях Токугава, а также ведали сбором налогов.

Вслед за ними шла основная масса самураев, не подвластных сегуну, а являвшихся вассалами удельных князей. Они не имели земли, а получали жалованье рисом, не неся никаких определённых обязанностей, лишь составляя постоянную свиту своих сюзеренов-даймио. Материальное положение рядовых самураев значительно ухудшилось при режиме Токугава. Основным занятием феодального дворянства всегда была война. Кодекс самурайской чести (бусидо) строжайшим образом запрещал самураям заниматься чем-либо иным, кроме военного дела. Но в условиях токугавского режима война перестала быть повседневным явлением. Наоборот, правительство ставило своей целью по возможности избегать внешних войн и прекратить внутренние феодальные междоусобицы. Реальное практическое применение самурайские отряды князей находили лишь при подавлении локальных крестьянских восстаний. Таким образом возникало явное противоречие между традициями, привычками, моралью воинственного самурайства и обстановкой относительного внутреннего мира, установившегося в Японии под властью Токугава. Даймио больше не нуждались в том, чтобы содержать многочисленных самураев. Рисовый паек не удовлетворял их потребностей, его не хватало на обеспеченную жизнь. Поэтому самураи низших рангов, наряду с ронинами различными способами изыскивали себе новые средства существования. С течением времени правительству пришлось уже с тревогой отмечать значительный рост числа бездомных и деклассированных самураев. Будущая опасность заключалась в том, что они увеличивали и без того многочисленные ряды недовольных господствующими порядками.

Чтобы предотвратить открытый взрыв недовольства и подавить возмущение в начальной стадии Сегунат создал исключительно разветвленный и сильный полицейский аппарат, осуществлявший надзор за разными социальными силами: за крестьянами и городскими низами (включая ронинов); за князьями тодзама-даймио; за недовольными самураями. Однако эти меры не могли задержать, тем более предотвратить, кризис феодального хозяйства страны.

 

Экономическое развитие. Крестьянские восстания

 

Токугавский режим сложился окончательно при третьем сегуне Токугава Иемицу (1623-1651), около середины XVII столетия. Несмотря на в основном реакционный характер току-гавских порядков, вплоть до конца XVII — начала XVIII века в стране наблюдался некоторый подъем производительных сил. Это объяснялось тем, что после непрерывных междоусобных войн XVI столетия, катастрофически разорявших крестьянство, Япония вступила в полосу длительного внутреннего мира.

Наблюдалось некоторое усовершенствование техники сельского хозяйства, расширение посевных площадей, рост урожайности, вследствие чего значительно вырос национальный доход Японии (с 11 млн. коку риса в начале XVII столетия до 26 млн. коку в конце его) и увеличилась численность населения.

Развитие производительных сил нашло свое отражение в успехах ремесленного дела, значительном расширении внутренней торговли. Однако все это сопровождалось такими процессами, как развитие товарно-денежных отношений, рост дифференциации крестьянства и укрепление торгово-ростов-щического капитала, а также связанной с ним деревенской верхушки. Это резко усиливало внутренние противоречия феодального хозяйства страны. Основная масса крестьянского населения под влиянием проникновения в деревню товарно-денежных отношений быстро разорялась.

Это сопровождалось следующими явлениями в верхах японского общества. Период кажущегося благоденствия, именуемый в японской истории «эрой генроку» (1688-1703 гг.), был отмечен расцветом феодальной культуры, покровительством со стороны сёгуната музыке, живописи, театру. Князья на перебой соревновались в подражании блеску, роскоши и расточительству двора сегунов.

Дворянство тратило огромные средства на увеселения. Это приводило к обогащению городской буржуазии и росту задолженности самураев и князей, все чаще обращавшихся за ссудами к купцам и ростовщикам. Одновременно усиливалась эксплуатация основной массы и без того обездоленного крестьянства, которое еще вдобавок расплачивалось за расточительность дворян.

И если в XVII и в начале XVIII вв. в Японии наблюдался некоторый рост производительных сил, то в последующий период обнаруживаются явные признаки упадка. Разложение феодального строя в XVIII в. проявилось в замедлении, а затем в прекращении прироста производства риса. Валовой урожай снизился до уровня XVII в. Размер обрабатываемой земельной площади оставался неизменным. Доходность сельского хозяйства падала из-за снижения урожайности. Крестьянское население разорялось под бременем непосильной эксплуатации.

Прекращение прироста крестьянского населения стало второй отличительной особенностью этого времени. Согласно правительственным переписям в 1726 г. население Японии исчислялось в 29 млн. человек, в 1750 — 27 млн., в 1804 — 26 млн. и в 1846 (т.е. за 22 года до падения токугавского режима) — 27 млн. А если принять во внимание некоторый рост городского населения, то налицо бесспорное сокращение сельского населения.

Причина уменьшения населения крылась в огромной смертности от голода и эпидемий. В 1730-1740 годы население в результате голода сократилось на 800 тысяч человек, а в 1780-е годы — на 1 млн., причем от голода не умер ни один самурай.

В этих жесточайших условиях крестьяне широко практиковали детоубийство. Распространение этого страшного обычая доказывается сохранением в языке многочисленных терминов, первоначальное значение которых — это убийство новорожденных (например, «мобики» — «прополка»).

Конец 80 годов XVIII в. был отмечен грозной для феодального режима волной крестьянских восстаний и выступлений городской бедноты, занесенных в официальные хроники под названием «голодных бунтов». Никогда в истории феодальной Японии не было такого количества крестьянских восстаний, как в эпоху Токугава — 1163 только зарегистрированных. Самой распространенной формой крестьянских выступлений было коллективное требование отмены наиболее несправедливых поборов и повинностей. Сохранившиеся описания крестьянских восстаний, сделанные людьми, не принадлежащими к угнетенному классу, рисуют их по большей части как неожиданные и грозные народные возмущения, внезапно обрушивавшиеся на головы феодалов и купцов-откупщиков.

Феодальная раздробленность Японии препятствовала слиянию отдельных крестьянских восстаний в широкую народную войну против самого строя в целом. Но с другой стороны, именно разобщенность княжеств зачастую помогала крестьянам в их выступлениях против того или иного феодала, вынуждая его пойти на временные уступки.

Характерно, что против феодалов и ростовщиков выступало все крестьянство, включая и верхушечный слой богатых крестьян. Последние даже нередко возглавляли выступления, направленные в особенности против купцов-откупщиков, получивших от феодала право сбора налога на определенной территории. Это объяснялось тем, что откупщики не только грабили деревню, но и запрещали торговать, устанавливая собственную торговую монополию. Тем самым они ограничивали и без того скудные возможности экономической инициативы для богатых крестьян.

 

Города и выступления горожан

 

Экономический упадок, начавшийся с середины XVIII в., коснулся в начале, главным образом, деревни. В городах продолжали развиваться мануфактуры, снабжавшие своими то- --варами деревенское население, укреплялись буржуазные элементы. Но в конце XVIII в., наряду с чисто крестьянскими восстаниями и в прямой связи с ними, стали учащаться выступления городской бедноты: ремесленников, мелких торговцев, бежавших из деревни крестьян и т.п. Иногда к таким выступлениям присоединялись и ронины, переполнявшие города.

Городские выступления чаще всего были вызваны недовольством горожан вздутыми ценами на рис и предметы первой необходимости, которые устанавливали купцы монополисты. Поэтому эти выступления в японских источниках именовались «рисовыми бунтами». Восставшие громили дома богатых купцов, нападали на резиденции чиновников или доверенных местного князя, захватывали склады и раздавали запасы риса голодным. Характерно, что во время таких бунтов их участники нередко выставляли широкие политические требования, направленные против феодального строя.

Правительство Токугава было очень обеспокоено крестьянскими и городскими выступлениями. Сегунат понимал, что невозможно ограничиться только репрессиями, но не желал идти на какие-либо, даже умеренные, реформы.

Предпринимались слабые попытки приостановить спекуляцию при помощи так называемого регулирования рисовых цен. Однако это не давало и не могло дать ощутимых результатов. Дело в том, что крупные феодалы были кровно заинтересованы в высоких рисовых ценах, так же как и само правительство, прибегавшее к займам у оптовиков-спекулянтов.

В конце XVIII в., с 1793 г., регентом и фактическим правителем Японии при малолетнем сегуне стал Мацудайра Садонобу. Он предпринял некоторые меры, пытаясь спасти феодальный режим. Был объявлен поход против роскоши и расточительства среди дворянства и торговой буржуазии. Пытались ввести драконовские меры против взяточничества. Для сокращения расходов Мацудайра значительно уменьшил средства, отпускавшиеся на содержание императорского дворца в Киото.

Чтобы поддержать самураев, зашатавшуюся опору японского феодализма, Мацудайра решился на крайнее средство. Им простили все долги шестилетней давности и значительно снизили проценты по всем остальным долгам. Эта мера в какой-то степени и на короткое время удовлетворила дворянство, но зато усилила недовольство торгово-ростбвщической буржуазии. Характерно, что эти буржуазные элементы немедленно объединились в общих нападках на Сегунат с теми дворянскими кругами, по карману которых ударило сокращение доходов императорского двора.

Итак, торговая буржуазия с течением времени все чаще и более резко выражала свое раздражение и недовольство экономической политикой сёгуната, грубым вмешательством чиновников в сферу их торговых интересов и, наконец, своим политическим бесправием.

 

Рост товарно-денежных отношений

 

Японский феодализм и олицетворявший его токугавский режим все больше вступали в непримиримое противоречие с новыми формирующимися реалиями. Социально-экономические процессы, происходившие в Японии, свидетельствовали о крушении всей феодальной экономики, о размывании социальных устоев режима и неуклонном развитии товарно-денежных отношений.

Серьезные изменения происходили в японской деревне. Процесс внутреннего расслоения убыстрялся по мере развития товарно-денежных отношений. Уже в начале XVIII в. большинство налогов в городах стали вносить деньгами. Постепенно оброк принимал смешанную денежно-натуральную форму. Потребность в деньгах увеличивала зависимость крестьян от торгово-ростовщического капитала. Так как кредит обычно предоставлялся под залог земли, то крестьянство все в больших масштабах теряло свои земельные участки, превращаясь в безземельных арендаторов и неоплатных должников. Большое количество голодных крестьян устремлялось в города в поисках средств существования. В те времена их образно называли «крестьяне, пьющие воду».

В то же время в японской деревне рос малочисленный, но экономически сильный слой богатых крестьян, которые наряду с купцами и ростовщиками из города эксплуатировали основную массу крестьянской бедноты и захватывали землю. Это были «гоно» — богатые крестьяне и «госи» — землевладельцы из рядовых самураев, сохранивших в своих руках землю. Однако, основными скупщиками земли были купцы и ростовщики, быстро увеличивавшие свои владения обрабатываемой земли и вынуждавшие крестьян пахать целину.

Таким образом, под оболочкой внешне «незыблемых» феодальных отношений в токугавской деревне возникал новый класс фактических земельных собственников, в основном тор-гово-ростовщического происхождения. При том подобный захват или даже покупка земли являлись незаконными, в феодальной Японии купля-продажа земли была под запретом. Поэтому сделки оформлялись под видом бессрочной аренды, дарения, отвода земли и т.п.

Эти полуфеодальные, полукапиталистические собственники были заинтересованы в скорейшем уничтожении крупного феодального, княжеского землевладения, в уничтожении токугавских «регламентации», стеснявших свободу их предпринимательской деятельности. Несомненно, что этот слой новых землевладельцев был в то же время глубоко враждебен крестьянским массам, прямо способствуя усилению их эксплуатации.

Выше говорилось, что уже в XVIII в. большое распространение получила домашняя промышленность. Купцы-скупщики, выступавшие ее организаторами, снабжали чаще всего женщин-крестьянок сырьем и забирали у них готовую продукцию. Различные районы Японии специализировались на производстве строго определенных видов товаров, которые концентрировались в руках крупных фирм, а затем поступали на рынок.

Важнейшим явлением, обозначившим существенные пере-ены в экономике сёгуната, было возникновение городской ануфактуры. Первые мануфактуры начали возникать в конце XVIII в., сначала в соеваренной и винокуренной промышленности. Следующим шагом в развитии промышленного производства явилось создание на грани XVIII-XIX вв. в Киото первых ткацких мастерских. В них работали тоже по преимуществу женщины, которым купец-предприниматель платил заработную плату. Вскоре появились текстильные мануфактуры — ткацкие и прядильные, затем красильные и гончарные. В большинстве этих мануфактур трудились наемные рабочие. Количество их на таких предприятиях колебалось от 20 до 30 человек.

В связи с бегством крестьян в города, разорением ремесленников, увеличением числа ронинов, в городах скапливалось большое количество людей, готовых продать свою рабочую силу. Таким образом, налицо было весьма важное условие, облегчавшее появление мануфактуры капиталистического типа.

Выше отмечалось, что еще с середины XVIII в. заметно усиливался процесс внутреннего распада господствующего класса — его наиболее многочисленной группы — самураев. Особенно быстро происходило расслоение и, можно сказать, буржуазное перерождение ронинов и рядового самурайства. Спасаясь от долгов, стремясь улучшить свое материальное положение, рядовые самураи, нарушая кодекс чести, брались за торговлю, начинали промышлять различными мелкими ремеслами: выделкой фонарей, игрушек, кистей для письма, зонтов и т.д. Браки самураев с простыми горожанами стали обыденным явлением.

В княжестве Сэндаи самураи в таких масштабах занимались выделкой бумажных фонарей, что в одном только этом районе их продукция составила ЗОО тысяч штук в год. Это ставило самураев в зависимое положение от рынка, кредита и все более ослабляло их связь с князьями. Таким образом заметно возрастали отчужденность между рядовыми самураями, с одной стороны, и крупными феодалами вместе с их привилегированными вассалами — с другой.

Вместе с тем князья, т.е. крупные феодалы, также начинали уделять все больше внимания наиболее выгодным отраслям товарного производства, которые развивались в княжествах под их покровительством. В конце токугавского периода прочно утвердилась специализация княжеств. Так, репутация «лакового» утвердилась за районом Кага; или «бумажного» — за княжеством Тоса; «хлопчатобумажного» —за - княжеством Сацума.

Таким образом, разделение труда между отдельными районами вело к созданию общеяпонского «национального рынка».

Вместе с тем процесс насильственного отделения крестьян и ремесленников от средств производства и превращение этих средств производства в капитал создавали основу первоначального накопления капитала, т.е. генезиса капиталистических отношений. Наемный труд начинал играть заметную роль в позднетокугавской Японии.

 

Рост антитокугавской оппозиции и кризис власти

 

Все перечисленные выше явления вели к росту антитокугавской оппозиции среди угнетенных и бесправных слоев населения. Начало XIX в. было отмечено рядом бурных выступлений против токугавского режима, отражавших острое недовольство различных классовых сил. К 30-40 годам XIX в. крестьянские восстания заметно усилились. Наряду с ними все чаще происходили «рисовые бунты» в городах.

Окрепла в экономическом отношении городская торговля и зарождавшаяся промышленная буржуазия, хотя в этот период промышленная буржуазия еще не отделила себя полностью от торговой. Стремясь избавиться от стеснительной опеки сёгуната, буржуазия искала союза с недовольными токугавским абсолютизмом князьями из среды тодзама-дай-мио — потенциальными противниками Токугава.

Непрерывно ухудшавшееся материальное положение рядового самурайства также делало его весьма ненадежным оплотом токугавского строя. Нередко уже и сами представители самурайского сословия выступали против сегунов.

В 1837 г. в Осака произошло антиправительственное выступление, связанное с именем Осио Хэйхатиро. Осио занимал должность начальника городской стражи, и, следовательно, сам был самураем. Но тяжелое материальное положение самурайства толкало определенную его часть на оппозиционные действия. Когда вокруг Осака свирепствовал голод, а в самом городе крупные оптовые торговцы, пользовавшиеся покровительством сёгуната, взвинтили цены на рис, Осио обратился к своему непосредственному начальнику, наместнику в Осака, с требованием положить конец спекуляции. Тот отказался что-либо предпринять, сославшись на отсутствие указаний из Эдо. Тогда Осио демонстративно распродал свое личное имущество, на вырученные деньги купил рис и раздал его городской бедноте, а затем с группой единомышленников стал готовиться к вооруженному мятежу.

Из воззвания Осио к народу явствовало, что он ставил себе более широкие задачи, чем только раздача нуждающимся рисовых запасов богатых купцов. Оставаясь по существу на феодальных позициях, он тем не менее выражал сочувствие бедствующим народным массам. И это было показательно для настроений низших слоев самурайства. Восстание Осио было подавлено. Сам он и его друзья погибли в схватке, но им удалось совершить ряд крупных поджогов в городе. Любопытно, что были сожжены, в частности, дома Мицуи и Коноикэ — двух мощных торговых фирм, начавших уже тогда заниматься промышленной и банковской деятельностью в необычно широких для феодальной Японии масштабах.

Восстание Осио не было единичным. Выступления против крупной торгово-ростовщической буржуазии, находящейся под непосредственной опекой сёгуната, прокатились по всей стране. Они явились дополнением к крестьянскому движению, направленному непосредственно против феодалов.

В силу этого к концу первой половины XIX в. явственно обозначился политический кризис режима Токугава, его политическое и экономическое банкротство.

Крестьянские восстания бушевали по всей стране, расшатывая токугавский строй. Горели феодальные замки, учащались нападения на оптовые склады рисоторговцев. Волновался городской плебс, бунтовало деклассированное самурайство. В феодальном лагере усиливалась внутренняя борьба. Складывался союз владетельных князей — противников Токугава. Этот союз ставил своей целью свержение сёгуната и замену его какой-либо другой формой феодального господства. Номинальным центром оппозиции являлся императорский двор. Однако, фактически, он играл лишь роль некоего «идеологического» прикрытия. Для княжеской оппозиции было выгодно использовать знамя законности и лигитимности против «узурпатора» императорской власти — сегуна. Поэтому оппозиция выступила под лозунгом борьбы за реставрацию императорской власти.

Изоляция токугавского режима была почти полной. Этому в немалой степени способствовало крушение не только внутренней политики сёгуната, основанной на регламента-циях, но и неудача его внешней политики.

 

Насильственное «открытие» Японии

 

Курс на закрытие страны от внешнего мира к этому времени обнаружил свою несостоятельность. Социально-экономическая и военная отсталость феодальной Японии не позволяла ей воспрепятствовать попыткам капиталистических держав силой открыть двери страны. А эти попытки, принимавшие форму непрошенных визитов европейских и американских военных кораблей в японские порты, становились все более частыми и назойливыми. Постоянные колебания токугавского правительства, свидетельствовавшие о его слабости, препятствовали принятию четких решений по вопросам внешней политики. Правительство сознавало невозможность продолжать политику изоляции Японии от внешнего мира. Но оно в то же время опасалось, что отказ от этой политики нанесет новый удар ослабевшему режиму.

Эту политическую и военную слабость наглядно показала последовавшая в 1850-1860 годы прямая вооруженная интервенция иностранных держав. Первые же попытки насильственного вовлечения Японии в орбиту мирового рынка ускорили сплочение оппозиционных сил. Интервенция заставила все общественные слои Японии четко определить свои политические позиции, и быстро обнаружилось, что Сегунат не имеет достаточно прочной опоры.

Пятнадцатилетний период, предшествовавший революции 1867 г. проходил под знаком все возраставшего нажима на Японию со стороны капиталистических держав. Этот натиск стал ощущаться уже в начале XIX в., а в 1840-х годах приобрел угрожающий характер. Именно эти годы ознаменовались усилением агрессии Англии в Китае. Английский капитализм, как наиболее сильный, прокладывал себе огнем и мечом путь на китайский рынок. Американцы также проявляли повышенный интерес к Дальнему Востоку. Будучи заинтересованными в закабалении Китая, англичане и американцы искали опорные базы на Тихом океане для дальнейшей экспансии в этом регионе. В особенности в этом были заинтересованы США, не имевшие колониальных владений поблизости от Китая и отделенные от него просторами Тихого океана. Япония в глазах американцев и была той идеальной базой, обладание которой помогло бы США укрепить свои позиции в Китае, а также проникнуть на русский Дальний Восток и в Корею.

В 1845 г. американский конгресс дал полномочия президенту США на установление торговых отношений с Японией. В мотивировочной части откровенно указывалось, что Америка нуждается в морской базе на морях, омывающих берега Китая.

После нескольких безуспешных попыток войти в контакт с японскими властями Соединенные Штаты, снарядили в 1852 г. экспедицию в Японию, носившую подчеркнуто военный характер. 8 июля 1853 г. в бухту Урага возле столицы Эдо вошла эскадра коммодора Перри. Корабли Перри были вооружены артиллерией и жерла пушек были угрожающе направлены на берег. Перри привез письмо сегуну от имени президента США и подарки — модели машин, которые производились в Америке; это должно было продемонстрировать техническую мощь Соединенных Штатов.

Эта военная демонстрация ошеломила токугавские верхи. Наиболее непримиримые сторонники политики изоляции настаивали на срочных военных мерах. В храмах начались молебствия об избавлении Японии от грозящей ей опасности. Растерявшееся правительство обратилось за помощью даже к голландцам с просьбой составить проект обороны. Но по мере приближения срока ответа на письмо президента США возобладали более умеренные настроения. Японские правители сознавали, что если бы даже голландцы снабдили их оружием, трудно было бы надеяться на успешность вооруженного отпора. Решено было использовать тактику затягивания и, не давая американцам окончательного ответа, вовлечь их в длительные переговоры.

Но в феврале 1854 г. коммодор Перри прибыл за ответом во главе усиленной эскадры, состоящей из 9 кораблей. На этот раз сёгун и его окружение не рискнули раздражать Перри политикой проволочек. Они сочли за благо уступить, опасаясь, что иначе заговорят американские пушки. Сёгун дал согласие на переговоры. Переговоры продолжались шесть недель, в результате чего 31 марта 1854 г. был подписан первый японо-американский договор, согласно которому для иностранной торговли были открыты порты Симода и Хакодатэ.

Таким образом, американцы силой пробили брешь в той стене, которая из-за политики Токугава в течение двух с половиной столетий искусственно отделяла Японию от внешнего мира. Вслед за договором с США Япония за короткий промежуток времени заключила аналогичные с Англией, Голландией, Россией и рядом других государств.

 

Последствия «открытия» Японии

 

Как только договор был подписан и американский флот покинул Японию, там с невиданной раньше остротой вспыхнула внутренняя борьба. Сёгун, подписавший договор с США, подвергся яростным нападкам. Феодальные соперники току-гавского дома и поддерживающее их самурайство объявили сегуна предателем. Оппозиция использовала факт подписания договора с иностранцами для того, чтобы обвинить сегуна в слабости, трусости и вероломстве.

Интересна позиция японской буржуазии. Будучи экономически влиятельной, но в политическом отношении слабой, к тому же связанной многочисленными узами с феодальным строем, буржуазия раскололась по вопросу о том, как поступить: поддержать ли сегуна с его политикой уступок иностранцам или же стать на сторону феодальной оппозиции, которая старалась изобразить себя «защитницей страны от иностранных варваров».

Часть купцов, которая рассчитывала в недалеком будущем на прямые барыши от иностранной торговли, склонна была поддержать правительство. Но этот слой купечества был в Японии сравнительно невелик. Большая же часть торговых кругов относилась к этому вопросу совсем иначе. Во-первых, крупные фирмы боялись, что их господству на рынке будет нанесен серьезный удар, если в Японию хлынут иностранные товары. Во-вторых, японские банковские фирмы опасались, что в случае развития внешней торговли князья, да и сам Сёгун смогут освободиться от финансовой зависимости от этих фирм. Наконец, в-третьих, еще слабая, пусть только нарождавшаяся промышленная буржуазия все же понимала, что иностранные товары могут убить японскую мануфактуру или, во всяком случае, не дадут ей возможности развиваться.

Что же касается массы рядового самурайства, то оно было в такой степени недовольно своим экономическим положением, что целиком встало на позиции осуждения внешней политики сёгуната. Оппозиция самурайства носила ярко выраженный антииностранный характер.

В 1856 г. в городе Симода прибыл первый генеральный консул СИТА Гаррис. Он потребовал установления привилегий для американских купцов в Японии. Гаррис прямо угрожал японскому правительству, что если оно не подчинится, то Японию ждет участь Китая, который сопротивлялся иностранному вторжению и в результате был поставлен на колени после разорительной и тяжелой для него войны.

Под давлением Гарриса феодальная Япония согласилась пойти на дальнейшее расширение торговых отношений с США, а затем и с другими державами. В 1858 г. были подписаны новые договоры, согласно которым иностранцы приобретали право торговли и экстерриториальности. Кроме двух портов Симода и Хакодатэ, в течение ближайших лет подлежали открытию порты Нагасаки, Канагава (сейчас Иокогама), Хёго (Кобэ) и другие. Иностранцам было обещано право проживать в Эдо и Осака. Кроме того, Япония потеряла права таможенной автономии. Вывоз из Японии облагали 5% пошлиной, ввоз — в зависимости от товара, но максимальное обложение составляло 35%, минимальное — 5% стоимости товара. Таким образом, ЯпоншГбыли навязаны неравноправные договоры, ставившие ее в положение зависимой страны.

В Японию в большом количестве стали проникать иностранные товары. Этот приток нанес болезненный удар по японской крестьянской домашней промышленности, по ремеслу и мануфактуре. Кроме того, на основании неравноправных соглашений иностранные капиталисты получили возможность выкачивать золото из Японии, привозя в страну серебро и выгадывая на разнице в курсе. Это обострило финансовый кризис.

В условиях непрекращающейся крестьянской войны, роста внутренней оппозиции сёгунату и давления иностранных капиталистов правительство Токугава лихорадочно металось в поисках средств спасения феодального строя.

 

Внутренняя борьба в Японии

 

Феодальные князья, используя новые сложившиеся обстоятельства, стали предъявлять все большие требования к расширению своих прав за счет сёгуната.

В 1862 г. один из самых могущественных князей южной Японии, Симадзу из княжества Сацума, двинул свои войска на Киото под тем предлогом, что он желает лично выразить свои верноподданнические чувства императору. Симадзу дал понять, что из Киото он может не уйти и во всяком случае не станет считаться с запретами со стороны сегуна. Из Киото князь Симадзу направился в Эдо и потребовал у сегуна отмены ряда наиболее стеснительных ограничений, которые регулировали взаимоотношения князей и правительства.

Обе стороны были заинтересованы в компромиссе ввиду одинаково пугавшего все враждовавшие правящие группировки роста антифеодальных настроений в народе. Это находило выражение не только в крестьянских восстаниях и городских бунтах, но и в сильном брожении среди рядового самурайства, угрожавшего выйти из повиновения.

Правительство уступило. Была отменена система залож-ничества княжеских семей. Срок обязательной явки князей к сёгунскому двору был значительно удлинен: князьям нужно было впредь являться к сегуну не ежегодно, а раз в три года. Однако политически наиболее важным пунктом соглашения было признание со стороны сегуна права князей участвовать в решении государственных вопросов. Создавалось нечто вроде феодального сейма или съезда князей, которые должны были «помогать сегуну в решении государственных вопросов». Эти уступки ясно показывали,.что авторитет правительства Токугава пал очень низко. Чтобы удовлетворить оппозицию сёгун поехал даже в Киото к императору. С этой же целью сёгун дал обещание при первой возможности призвать своих вассалов к отпору иностранным «варварам».

 

Выступления против иностранцев, и интервенция держав 1862-1864 гг.

 

После заключения соглашения между сегуном и феодальной оппозицией по всей Японии стали возникать отчасти спровоцированные властями, отчасти стихийные выступления против иностранцев. Как и во многих других восточных странах, за западными христианами закрепилось прозвище «варваров». Стихийные проявления враждебности к «варварам» обычно принимали форму отдельных нападений на иностранцев. Участниками таких нападений чаще всего были самураи.

В значительной степени разложившееся и недовольное своим положением самурайство в то же время еще сохраняло свои дворянские амбиции и некоторые боевые качества. Самурайские выступления против иностранцев происходили все чаще и правительству становилось все труднее сохранять видимость дружественных отношений с капиталистическими державами.

В 1862 г. произошло нападение нескольких самураев князя Симадзу на группу англичан. В результате был убит англичанин Ричардсон. В ответ на это Англия предъявила сегуну ультиматум. В 1863 г. английский флот подошел к столице владений князя Симадзу Кагосима. Из Форта Кагосимы открыли огонь по английским кораблям. В ответ на это г. Кагосима подвергся разрушительному обстрелу английскими военными кораблями.

Самураи Симадзу покинули Киото, занятый ими в 1862 г., и поспешили на юг в Сацума, чтобы принять участие в боях с англичанами. Однако в Киото остались самурайские отряды княжества Тёсю, открыто демонстрируя свое недовольство как иностранцами, так и сёгунатом.

В течение нескольких месяцев в Киото фактическая власть находилась в руках, так называемых, низкоранговых самураев Тёсю и примыкавших к ним отрядов ронинов, которые выступали не только против Токугава, но и против всех других князей и вообще против других привилегированных слоев населения. Однако эта самурайская вольница не имела никакой определенной программы действий и не пыталась установить контакт с самостоятельно действовавшей народной стихией.

В этой обстановке Сегунат пытался лавировать: с одной стороны, он выражал готовность дать отпор иностранцам и первоначально отверг ультиматум Англии с требованием выплаты возмещения за смерть Ричардсона, с другой, — начал переговоры с Францией, обратившись с просьбой о посредничестве между Англией и самураями Сацума.

С этого времени Сегунат открыто связал свою судьбу с поддержкой иностранцев, в частности, с Наполеоном III. Токугава рассчитывал при помощи иностранцев раздавить внутреннюю оппозицию, упрочить свой феодальный режим.

В 1864 г. на юге Японии объединенный англо-франко-голландско-американский флот подверг бомбардировке порты и укрепления княжества Тёсю. Это явилось ответом на обстрел иностранных судов в мае 1863 г., предпринятый в соответствии с директивой об «изгнании варваров». После этой разрушительной бомбардировки местный князь Мори, занимавший резко антииностранную позицию, заявил о своей капитуляции.

Тем временем сёгун вынужден был подписать новое соглашение с иностранными державами, по которому таможенный тариф на все ввозимые товары снижался до 5% их стоимости. Кроме того, Сегунат дал согласие на то, чтобы Англия и Франция ввели свои войска на территорию Японии для охраны своих торговых миссий. Прибегая к помощи этих держав, сёгун значительно усиливал зависимость Японии от иностранного капитала. Но само правительство Токугава не сумело получить прочную военную поддержку и реальные политические выгоды. США, занятые гражданской войной, на время остановили свою колониальную экспансию. Франция снабжала войска сегуна оружием и пыталась играть роль арбитра, настаивая на предоставлении себе особых торговых привилегий. Англия, не желавшая усиления французских позиций, стала оказывать покровительство еще совсем недавно ею же разгромленным князьям Мори (Тёсю) и Симадзу (Сацума).

Все это отнюдь не способствовало стабилизации внутренней обстановки в стране. Крестьянство продолжало восставать против феодального гнета. Широкие слои самурайства были возмущены тем, что сёгун расправляется с оппозицией при помощи иностранцев. Японская буржуазия была недовольна тем, что ввозные пошлины снижены до 5%. Это наносило новый жестокий удар по молодой и неокрепшей японской промышленности, подрывая в то же время домашнюю крестьянскую промышленность. Хлынувшие широким потоком иностранные товары заполняли японский рынок. Кроме того, иностранные коммерсанты, по-прежнему пользуясь разницей курса золота и серебра в самой Японии и на внешних рынках (соотношение между ценой золота и серебра в Японии было 1:5, а в Европе и Америке 1:15), наживались на вывозе золота и экспорте чая, шелка, риса. Это привело к резкому повышению цен в стране, особенно на продовольственные товары. Широкие народные массы, и в особенности крестьянство, связывали свое разорение с политикой сёгуна-та, допустившего иностранцев в страну и позволяющего им открыто хозяйничать в Японии.

 

Формирование антитокугавского блока

 

Происходившие в общественной жизни страны дезинтегрирующие процессы способствовали возникновению политического союза части феодалов и буржуазии против сёгуната. В 1850-1860 гг. значительно выросло оппозиционное движение в японских городах, развиваясь под непосредственным влиянием экономических трудностей. В городах особенно наглядно было видно полное расстройство феодальной экономики из-за проникновения в нее иностранного капитала. Произошла дезорганизация денежной системы, приходили в упадок ремесла, нищали и разорялись большие массы горожан. Городской плебс являлся активнейшей силой антитокугавского движения.

Политически наиболее развитой частью японских горожан являлась интеллигенция. Эта была разночинная по своему составу и пестрая по происхождению прослойка. Часть ее — это выходцы из самурайских рядов (ронины), а часть происходила из буржуазных семей. В формирующейся интеллигенции преобладали выходцы из деклассированного самурай-ства тем не менее в известной степени этот новый слой и становится проводником буржуазной идеологии и идей буржуазного переворота. В этом случае интеллигенция выражала политические чаяния и притязания того молодого класса, который еще не имел политического веса и влияния, но который развивался и представлял собой растущее новое в общественной жизни страны.

Большинство из активных деятелей антитокугавской оппозиции были выходцами из южных или юго-западных княжеств Японии. Богатейшие князья Мори из княжества Тёсю, Симад-зу из княжества Сацума и их соседи из тодзама-даймио, благодаря удаленности своих владений, пользовались сравнительно большей самостоятельностью от сегунов. Это обстоятельство повлияло на роль мятежных княжеств в борьбе против сёгуната. Южные княжества выступили в 1863-1864 гг. под антииностранными лозунгами и подверглись военному разгрому. Этот разгром оказал немалое революционизирующее влияние на общественно-политическую жизнь южных княжеств. После интервенции 1863-1864 гг. к руководству в южных княжествах приходят выходцы из рядовых самураев. Этому способствовало также некоторое падение авторитета власти князей, вынужденных капитулировать перед иностранцами. Новое поколение политических деятелей уже не испытывало столь ярой ненависти в отношении Запада, а готово было использовать все новое и полезное, даже принимая это от колонизаторов. Они выступали за отмену внутрисословных перегородок, существовавших среди самурайства (деление на ранги), нередко вольно или невольно служили проводниками буржуазных влияний. Новое поколение политических деятелей юго-западных княжеств, естественно, выдвигалось в качестве наиболее активных участников антитокугавской оппозиции.

Блок оппозиции действовал под лозунгом: «Почтение к императору». В то же время не снимался и старый лозунг: «Долой варваров». Он распространялся главным образом в демагогических целях и истолковывался как призыв покончить с сегуном, навлекшим на Японию позор неравноправных договоров.

Фактическое руководство антитокугавской военной коалиции было в руках не старых князей-даймио, а у представителей рядового самурайства. Во главе выступления стояли политические деятели, прозванные в стране «молодые» — Сайго, Окубо, Гото и др. Правительство Токугава знало, что готовиться удар, но было совершенно бессильно его предотвратить. Карательная экспедиция войск сегуна против княжества Тёсю в 1866 г. закончилась поражением Токугава.

 

Революция 1868 г., социальная база и политика нового правительства

 

В конце 1866 — начале 1867 гг. крестьянские выступления приобрели особенно широкий размах. Некоторые города отказывались повиноваться сёгунской администрации. Крупное купечество все меньше считалось с властью правительственных чиновников и добивалось большей самостоятельности. Только в Эдо, в столице, буржуазия пыталась спасти сегуна, т.к. многие крупные фирмы финансировали правительство и не были заинтересованы в его банкротстве.

После смерти императора Комей в 1867 г. на престол взошел 15-летний Муцухито. Воспользовавшись этим, лидеры антисёгунской коалиции составили меморандум от имени нового императора с требованием к сегуну немедленно вернуть власть императору и отчитаться в своих злодеяниях. Этот меморандум в октябре 1867 г. был вручен сегуну Кайки князем Тоса. Учитывая крупные силы своих противников, сёгун формально согласился с требованиями меморандума, но стал активно готовиться к борьбе.

Оппозиция также готовилась к вооруженной схватке. Военные силы 5 княжеств объединились в сильную армию, но и сегуну удалось собрать войска и двинуть их на Киото. В битвах при Фусиме и Тоба в январе 1868 г. сёгун потерпел поражение и. бежал в Эдо. В мае 1868 г. сёгун без боя сдался правительственным войскам и выехал в свое родовое имение. Однако военные действия против сторонников Токугава продолжались. В октябре потерпели поражение сторонники сегуна на острове Хонсю, весной 1869 г. правительственный флот и войска разбили военные силы, сконцентрировавшиеся на острове Хоккайдо. Сегунат прекратил свое существование. События этих лет остались в японской истории как революция «Мэйдзи». Это название связано с тем, что официальное наименование царствования императора Мацухито было определено как Мэйдзи, что буквально означает «просвещенное правление».

Пришедший на смену Токугава новый политический режим оказался в трудном положении. Во главе императорского правительства стояли два человека, которых можно охарактеризовать как ярких представителей обуржуазившегося дворянства: Окубо Тосимити и Кид о Такамаса. Оба они были по происхождению самураями низшего ранга и по родственным связям близки торговой буржуазии. Основной целью этих первых лидеров нового правительства явилась ликвидация . политической раздробленности Японии, заимствование современной военной техники и административной структуры у Запада, но при этом сохранение привилегий дворянства.

Однако сколько-нибудь быстрое осуществление этой даже весьма ограниченной программы реформ также было связано с большими трудностями. Силы, свергнувшие Сегунат Токугава, отличались разнородностью и представляли собой конгломерат различных и часто противоположных по своим интересам классов. Против Токугава выступали, в основном, три силы: 1) крестьянство, боровшееся против феодального строя; 2) слабая и еще неорганизованная буржуазия, выступавшая почти целиком под «дворянским плащом» рядовых самураев, защищавших их интересы; 3) феодальная знать — политические соперники Токугава. Коалиционные войска представляли собой временный блок второй и третьей из указанных выше антитокугавских сил. Однако победа этих войск была целиком обусловлена наличием самостоятельно действовавшей первой революционной силы — крестьянства. Свергнувший сёгунат коалиционный блок был временным блоком буржуазии и феодальных князей. После победы в этом непрочном объединении началась внутренняя борьба, происходившая на фоне не прекратившихся крестьянских волнений. Крестьяне не ощутили никаких перемен от замены сегуна Кейки на императора Мэйдзи и продолжало бороться против жестокой эксплуатации.

Если в 1866 г. за год до свержения сегуна в Японии было зарегистрировано 17 крупных восстаний со многими десятками тысяч участников, то через год после падения сёгуната, в 1869 г. было отмечено 42 крупных крестьянских восстания. Об их размахе дает представление тот факт, что в ряде случаев отдельные крестьянские отряды объединялись в армии численностью до 200-250 тысяч человек. Только превосходство вооружения (особенно, артиллерии) и общей организации спасало правительственные войска от разгрома.

Крестьянская война и необходимость укрепления власти стала одним из важных стимулов в проведении реформ. Нередко это вызывало разногласия между профеодальными и пробуржуазными группами внутри императорского правительства. Следствием этого стало то, что последующее осуществление буржуазных реформ зачастую принимало незавершенный, ограниченный характер. Поэтому и сама революция в японской и мировой историографии получила название «незавершенной буржуазной революции Мэйдзи».

 

Буржуазные реформы Мэйдзи

 

В 1871 г. было завершено государственное объединение страны. Были ликвидированы феодальные уделы и заменены префектурами, напрямую подчинявшимися центральному правительству, количество сословий было уменьшено до трех: титулованная аристократия, дворянство и простой народ. Однако в действительности эта реформа носила скорее декоративный характер: самурайство отнюдь не потеряло своего привилегированного положения.

В 1872 г. была введена всеобщая воинская повинность, которая формально положила конец самурайской монополии на ношение оружия. На крестьян легли дополнительные тяготы, связанные с военной службой. Офицерские должности по-прежнему оставались в руках самурайства.

Наиболее важным преобразованием правительства явилась аграрная реформа 1872-1873 годов. Обеспокоенное развернувшейся крестьянской борьбой, правительство желало привлечь на свою сторону верхушку крестьянства и тем самым расширить свою социальную базу. Кроме того, правительство должно было укрепить свои позиции в среде достаточно лояльных к нему новых земельных собственников: купцов, ростовщиков, откупщиков, чиновников и т.д., незаконно захватывавших землю во времена сёгуната. С этой целью власти объявили законными собственниками земли всех тех лиц, которые фактически владели этой землей к моменту издания закона. В целом, это был прогрессивный акт: был положен конец феодальной земельной монополии и впервые в Японии устанавливался буржуазный принцип частной собственности на землю.

Однако основная масса крестьянства в результате этой реформы по существу не получила земли. Задолго до революции 1868 г. огромное количество земель, обрабатывавшихся крестьянскими общинами, перешло в руки ростовщиков, купцов и сельской верхушки под всевозможные закладные, дарственные и прочие подобные документы. Реформа 1872-1873 гг. легализировала все эти сделки, и тем самым признала законность происходившего раньше процесса экспроприации земли у крестьянства в пользу новых помещиков. В 1872 г. был официально отменен запрет на куплю-продажу земли. Теперь отягощенные долгами крестьяне быстро теряли свои мелкие наделы. Так как раньше крестьяне, в основном, являлись наследственными арендаторами на княжеских землях, а объявление их собственниками тех же самых мелких клочков земли вовсе не улучшило их положения. За землю нужно было платить немалый выкуп, а у крестьян без того были непосильные долги, и они быстро теряли свои наделы, переходившие в собственность той же помещичье-кулацкой верхушки, превращаясь в арендаторов. Правда, теперь их эксплуатировали не князья, а помещики.

Естественно, такой механизм реформы не мог действенно разрешить аграрный вопрос. Было лишь уничтожено крупное феодальное землевладение. Государство за очень высокую цену (более 200 млн. йен) выкупило у бывших феодальных князей принадлежавшие им владения. Средние и мелкие земельные собственники сохраняли в значительной мере черты помещиков полуфеодального типа. Крестьяне в качестве арендной платы отдавали им не менее половины своего урожая. И все же аграрная реформа стимулировала развитие капиталистических отношений в деревне и дальнейшую дифференциацию ее населения.

На примере аграрной реформы ярко выявился незаконченный характер буржуазной революции в Японии. Остатки феодализма сохранились в Японии как в экономике, так и в политической надстройке. Японская буржуазия, крепко привязанная к монархии, поддержала мероприятия, направленные на сохранение полицейско-бюрократического произвола. Японская буржуазия не боролась за передачу ей всей полноты власти. Опасаясь крестьянской стихии, буржуазия удовлетворилась ограниченными реформами, позволяющими ей получить политические права и участвовать в формировании правительственных структур.

Тем не менее буржуазная революция 1868 г. явилась важнейшим рубежом в истории Японии. Капитализм, хотя и отя-гащенный различными феодальными пережитками, получил стимул к дальнейшему развитию. В рамках единого государства сложилась японская буржуазная нация.

 

Капиталистическое развитие Японии в 1870-1890 годы XIX в.

 

В 1880-х годах Япония вступила в период быстрого промышленного развития. Этот подъем был в значительной степени подготовлен предшествующим периодом, в течение которого императорское правительство активно поощряло частно-предпринимательскую деятельность. За это время, с 1868 по 1880 г., в Японии был организован ряд так называемых «образцовых предприятий», созданных государством с тем, чтобы впоследствии передать их в руки частных владельцев, в погашение займов правительства у торговых и предпринимательских фирм или за небольшой выкуп. Характерно, что, продавая или передавая в аренду «образцовые предприятия», власти отдавали предпочтение нескольким привилегированным фирмам. В числе этих фирм были Мицуи, Мицубиси, Фурукава.

Государство поощряло развитие промышленности, вкладывая значительные средства в строительство новых фабрик и заводов. При этом государственный бюджет формировался в основном за счет аграрного населения. Свыше 80% получаемых государством налогов составлял поземельный налог, который владельцы земли компенсировали, в свою очередь, еще большим повышением арендной платы. Он являлся важнейшим источником капиталистического накопления в начальный период создания японской промышленности. Система протекционистских мероприятий в отношении промышленности имела двоякое значение. Она должна была восполнить недостаточное первоначальное накопление за счет налогбвой эксплуатации трудящихся и вместе с тем уберечь японскую буржуазию от низких таможенных пошлин (результат существования неравноправных договоров с западными державами). Такая система к тому же делала японскую буржуазию зависимой от монархического государства, снижала ее возможности и инициативу.

Разоряющееся крестьянство являлось источником дешевой рабочей силы для городов. Формы эксплуатации формирующегося рабочего класса были исключительно тяжелыми. В частности, при найме вербовщики заключали контракты с родителями об «уступке» фабриканту детей. В массовых масштабах использовался женский труд, рабочий день составлял 15-16 часов, вводились телесные наказания. В целом жестокая эксплуатация японского пролетариата в городах была тесно связана с феодальной формой эксплуатации крестьянства.

В этот период промышленное развитие Японии носило еще односторонний характер. Преобладала легкая, главным образом текстильная, промышленность. Несмотря на быстрые темпы развития, Япония резко отставала от уровня развития крупных капиталистических стран. В Японии до конца 1890 годов почти отсутствовало производство чугуна и стали. В 1888 г. лишь 15,3% предприятий применяли механическую двигательную силу. В стране преобладали мелкие и мельчайшие предприятия полукустарного типа. Промышленный пролетариат был немногочисленным: в 1866 г. насчитывалось всего 112 тысячи промышленных рабочих (0,39% населения), в 1890т. — 346 тыс. человек (0,87% населения).

Узость собственной промышленно-сырьевой базы ставила японское хозяйство в зависимость от внешних рынков сырья. Это положение в значительной степени отражало характер внешней торговли. В вывозе преобладали предметы сельскохозяйственного производства (шелк-сырец составлял около 50% экспорта, чай — 25%). Ввозились преимущественно готовые изделия (ткани, металл, машины). Кроме того, низкий жизненный уровень подавляющего большинства населения ограничивали емкость внутреннего рынка. В силу этого японский капитализм очень рано стал стремиться к преодолению внутренних противоречий за счет захвата внешнего рынка. Такие стремления способствовали укреплению позиций военно-бюрократического государства, отражавшего интересы правящего блока помещиков и буржуазии.

 

Возникновение первых политических партий. Конституция 1889 г.

 

В начале 1880 годов в Японии стали оформляться первые политические партии, социальной базой и опорой которых были помещичье-буржуазные круги. Эти партии были либеральными по своим политическим установкам. Либеральные помещики критиковали модель абсолютизма и деятельность правительства. Основные причины их недовольства вызывали высокий поземельный налог, снижавший их доходы, и всевластие узкой группы полуфеодальной бюрократии, «узурпировавшей правительственные посты». Радикальные лозунги помещичьей оппозиции привлекали на ее сторону часть самурайства, интеллигенции и даже верхушечные слои крестьянства. Деятельность оппозиции вылилась в формирование в 1881 г. политической партии — «дзиюто» (либеральная партия).

В то же время оппозиционные настроения получили широкое распространение среди японской буржуазии как среди тор-гово-финансовой, так и среди быстро набиравшей силу национальной (промышленной). Либеральная буржуазия требовала скорейшего проведения некоторых реформ, которые должны были облегчить буржуазии захват командных высот в экономике, а также путь к власти. Среди выдвигаемых требований важнейшими были следующие: реформа денежной системы, поощрение внешней торговли, скорейший пересмотр неравноправных договоров, а также активной внешней политики, т.е.

колониальных захватов и завоеваний, которые должны были открыть японской буржуазии доступ к внешним рынкам. На такой платформе в 1882 г. была основана партия либеральной буржуазии, получившей название «кайсинто» («партия реформы»).

С ростом удельного веса буржуазии в экономике страны активизировалась и ее политическая деятельность. В 1880 годы обе партии начали движение за конституцию. В это движение включились также широкие демократические круги (часть мелкой буржуазии города и деревни, интеллигенция, отдельные выходцы из пролетарской среды). В силу этого на отдельных этапах оно имело ярко выраженный радикальный характер. Критика императорского правительства превращалась в борьбу против засилья феодальных элементов (например, титулованных землевладельцев) в государственном аппарате. Конституционное движение получило в Японии название «минкен ундо» («движение за народные права»).

Деятельности «минкен ундо» объективно способствовало самостоятельно развивавшееся рабочее движение. Японский рабочий класс рос вместе с развитием японской промышленности. Первое выступление рабочих относится к семидесятым годам. В 1872 г. в шахтах Такасима вспыхнули стихийные бунты горняков против английских концессионеров. После этого выступления японских рабочих стали учащаться. В 1880 годах делаются Первые попытки создания профессиональных союзов. На первых порах многие из этих союзов имели характер объединений ремесленников. Но уже в девяностых годах профсоюзное движение охватывает непосредственно пролетарские слои. Во многом это движение было связано с лидером рабочего (а позже коммунистического движения) Сэном Катаяма (родился в 1859 г. в крестьянской семье). В 1897 г., вернувшись из эмиграции, Катаяма создал «Лигу по организации рабочих профсоюзов», а затем союз металлистов, союз машинистов и союз печатников. В 1898 г. Катаяма создал «Общество по изучению социализма» и стал издавать журнал «Рабочий мир».

Вначале правительство резко подавляло деятельность «минкен ундо». Однако наиболее дальновидные руководители японского абсолютизма понимали необходимость ограниченных реформ и уступок, включая конституцию, ради сохранения равновесия в обществе и строя в целом. Японское

правительство командировало ряд своих виднейших представителей во главе с князем Ито за границу для ознакомления с конституционной практикой ряда европейских стран и США. В результате было принято решение, что наиболее подходящим для Японии прототипом является консервативный прусский парламент Бисмарка. В 1889 г. была провозглашена японская конституция.

Важнейшей особенностью конституции 1889 г. являлось подтверждение власти японской монархии. Конституция провозгласила исключительно широкие права императора: ему принадлежало'утверждение и издание законов; созыв и роспуск парламента; объявление войны и заключение мира; верховное командование вооруженными силами; назначение и увольнение всех гражданских и военных чинов и т.д. Вторая глава конституции оговаривала формально предоставленные буржуазные свободы многочисленными изъятиями и оговорками. Четвертая глава (55 статья) отмечала, что министры в Японии ответственны только перед императором. Шестая глава предоставляла возможность правительству, не считаясь с парламентом, утверждать бюджет и в том случае, если он не получил санкции представительных учреждений. Следует также напомнить, что персона императора продолжала обожествляться.

Японский парламент был образован в составе двух палат. Верхняя палата состояла из принцев крови, высшей титулованной знати, лиц лично назначавшихся императором, представителей крупных налогоплательщиков. Нижняя палата избиралась мужским населением страны из числа лиц достигших 30-летнего возраста. Избирательными правами пользовались лишь те, кто уплачивал не менее 15 йен прямых налогов в год и достигшие 25 лет. Исходя из этого, право участия в выборах было предоставлено лишь одному проценту населения страны. Таким образом, конституция не посягала на права японского абсолютизма, а лишь являлась его фасадом и прикрытием.

Несмотря на то, что японский парламент был сконструирован на весьма узкой базе, первые годы его существования ознаменовались частыми конфликтами между парламентом и правительством. Парламентская буржуазная оппозиция резко критиковала методы правительственной бюрократии и выражала недовольство огромными военными расходами. За первые четыре года своего существования японский парламент был трижды распущен императором (в 1891, 1893 и 1894 гг.).

 

Внешняя политика Японии в 1870-1890 годах

 

Вооружение Японии, в особенности строительство сильного военно-морского флота, шло стремительными темпами и было непосредственно связано с готовящейся захватнической войной против Китая. Ближайшим же объектом агрессии являлась Корея. Уже в 1872 г., при переговорах между Россией и Японией по вопросу о Сахалине, японское правительство изъявило готовность снять свои претензии на южную часть Сахалина в обмен на согласие России соблюдать нейтралитет в японо-корейской войне и пропустить японские войска через русскую территорию в северную Корею. Эти предложения были отвергнуты, поэтому в офицерско-самурайских кругах стали раздаваться призывы к войне не только против Китая и Кореи, но и против России. Однако японские правящие круги пока еще опасались бросать вызов России.

Внешнеполитической активности Японии способствовало также то обстоятельство, что в 1894 г. Японии удалось добиться частичного пересмотра иностранных договоров. Экстерриториальность иностранцев была отменена. Были отменены также наиболее стеснительные для Японии ограничения таможенной независимости (1899 г.). Правда, полного равноправия Япония формально не достигла (оно было получено лишь в 1911 г.). Однако основные требования японской буржуазии об освобождении от неравноправных договоров были выполнены. Во многом это развязало руки японской военной власти для внешних захватов.

В 1876 г. Япония под угрозой военного вмешательства навязала Корее первые неравноправные договоры, а в 1882 — 1884 годах значительно их расширила. В 1885 г. состоялось подписание японо-китайского договора в Тяньцзине, согласно которому в Корею (находившуюся формально под китайским сюзеренитетом) не могли быть введены китайские войска без согласия Японии, как и японские войска без согласия Китая.

В 1893 г. в Корее началось массовое крестьянское движение, известное под названием «восстание Тонхаков». Это движение было направлено против феодального гнета и чужеземных колонизаторов Кореи. Правящая феодальная верхушка в Корее, напуганная этим восстанием, обратилась за помощью к Китаю. Китай направил войска для подавления Тонхаков, и Япония обвинила Китай в нарушении Тяньцзинского договора,

направила свои войска в Корею и под предлогом подавления Тонхаков оккупировала важнейшие стратегические пункты страны. Японцы стали насаждать свою агентуру в корейском государственном аппарате. Образованное японцами правительство провозгласило независимость Кореи от Китая и обратилось за помощью к Японии. 25 июля 1894 г. японский военный корабль потопил пароход, перевозивший китайские войска. 1 августа была объявлена война.

Японо-китайская война 1894—1895 гг. продемонстрировала полное превосходство капиталистической Японии над Китаем. К весне 1895 г. китайские войска понесли ряд тяжелых поражений. Японцами был захвачен Ляодунский полуостров и порт Вейхайвей; под угрозой находилась китайская столица Пекин.

17 апреля 1895т. в японском городе Симоносеки был подписан мирный договор, предусматривающий: 1) независимость Кореи от Китая; 2) уступку японцам острова Тайвань, Пескадорских островов и Ляодунского полуострова; 3) уплату Китаем контрибуции в сумме более ЗОО млн. иен; 4) открытие для торгового судоходства ряда китайских портов; 5) временную оккупацию японцами Вейхайвея; 6) освобождение арестованных китайцами японских агентов.

Захватническая война против Китая чрезвычайно ускорила капиталистическое развитие Японии. Она дала толчок росту ряда отраслей промышленности, способствовала расширению внешней торговли Японии и положила начало японской колониальной империи. Война привела также к усилению японских позиций в Корее. В конце 1895 г. японцы зверски убили корейскую королеву Мин, которая была противницей подчинения страны японской власти. Корейский король бежал от убийц и нашел убежище в русской дипломатической миссии. Определяющие влияние на корейское правительство на некоторое время перешло от Японии к России.

В 1896 г. было подписано русско-китайское соглашение о КВЖД, и в 1897 г. к России отошел Порт-Артур, незадолго до этого оставленный японцами. Японо-китайская война дала толчок к империалистическому разделу Китая на сферы влияния. Англия, США и Германия делали все, чтобы обострить Русско-японские отношения. В конце 1890-х гг. при активной помощи Англии Япония спешно усиливала вооружение армии и флота, готовясь к войне уже с Россией.

 

КОРЕЯ

 

К началу Нового времени в Корее продолжала править династия Ли, пришедшая к власти в 1392 г. Основатель династии Ли Сонге (1392-1398) назвал Корею государством «Чосон» вместо «Коре», как она именовалась при прежней династии. Иероглифы «Чосон» означают «утренняя красота» или «утреннее спокойствие». При Ли,Сонге была проведена реорганизация государственного строя Кореи по китайским образцам эпохи минской династии.

 

Общественный строй Кореи в Новое время

 

В Корее, где земледелие являлось основным занятием населения, землей распоряжался господствующий класс феодалов (или сословие дворян — янбанеи). Вплоть до конца XIX в. сохранилась система земельных отношений, основанная на государственно-феодальной собственности на землю, при которой основной формой эксплуатации была продуктовая рента — налог (рисом и другими злаками). Но, кроме того, население обязано было выполнять различные виды работ (барщину) в пользу дворцового ведомства и правительственных учреждений.

Натуральное крестьянское хозяйство являлось экономической основой общества, а крестьянская община — мельчайшей хозяйственной и социальной единицей.

В Корее (как и в других странах Востока) существовала государственная собственность на землю, в рамках которой выделялись различные категории земельных владений. Согласно земельной системе, установленной еще на рубеже XIV-XVbb., все земли делились на государственные (кондй-он) и помещичьи (садйон), находившиеся в частном пользовании (но не частном владении из-за наличия государственнойсобственности на землю). Но и в том, и в другом случае землей распоряжались крупные землевладельцы — помещики, чиновники и представители царствующего рода, присвоившие себе право сбора общегосударственной ренты — налога.

В категории государственных земель (кондйон) первое место занимали поля, принадлежавшие королевскому дому. Так, например, согласно законам XVIII в. на содержание дворца каждой из четырех главных жен короля выделялось по 1 тысяче кёль[i] земли, наложниц — по 800 кёль, сыновей и дочерей короля — по 850 кёль и т.д. В категории кондйон также значились земли, доходы с которых шли на содержание центральных и провинциальных административных управлений, на жалованье чиновникам, на жертвоприношения, на охрану королевских кладбищ, на содержание казенных конюшен, пристаней и пр. В категории частно-владельческих земель (садйон) первое место занимали так называемые наградные и пожалованные земли помещиков, переходившие по наследству и фактически представлявшие собственность их владельцев. Сюда же входили земли буддийских монастырей и конфуцианских храмов.

Для аграрных отношений в Корее в XVI-XIX вв. характерен прогрессировавший рост помещичьих земель. С этих земель взимался незначительный налог, но обычно помещики уклонялись и от его уплаты. Этот процесс привел к еще большему разорению и обнищанию корейского крестьянства. С одной стороны, обезземеливание крестьян превратило их в закабаленных арендаторов у помещиков, которые полностью распоряжались землей, не ограничиваясь общегосударственной нормой поземельного налога-ренты (в 30 ду[ii] с кёль), а, как правило, забирали половину и больше собранного урожая. С другой стороны, в связи с сокращением поступлений от поземельного налога государство стало увеличивать другие виды налогов и вводить новые. С середины XVII в. был установлен новый поземельный налог рисом (тэндонми), в размере 12-16 ду с кёль, рисовый военный налог, военный налог тканями и целый ряд других налогов — поземельный, ремесленный, соляной и т.д., общим числом до 40-50.

Феодальная эксплуатация усугублялась эксплуатацией торгово-ростовщического капитала. Ростовщические методы эксплуатации использовались и самими помещиками, причем государство выступало в качестве самого крупного откупщика, установив систему выдачи крестьянам весной зерновой ссуды с условием возвращения ее с процентами осенью.

Из-за существовавшей системы эксплуатации, не оставлявшей у непосредственного производителя никакого избытка продукта, было возможным в лучшем случае только простое воспроизводство на базе натурального хозяйства разоряемого крестьянина.

Такому положению сельского хозяйства соответствовала слабо развитая городская экономика: низкий уровень развития промышленности и торговли. Ремесленники, ТЭ.К ЛК6 КЭ.К и крестьяне, были закрепощены и в большинстве своем были заняты работой над правительственными заказами. Такие ремесленники, будучи приписанными к Палате общественных работ или к провинциальным управлениям, находились на положении государственных крепостных, производивших все необходимое для правительства: металлические, деревянные, кожевенные, гончарно-фарфоровые и другие изделия — всего 129 видов.

Исключение составляло ткачество. Ткани вырабатывались в крестьянском хозяйстве и поступали в казну в виде различных налогов. В конце XV в. во всех провинциальных городах насчитывалось 3511 государственных ремесленников, а к середине XIX в. их число увеличилось лишь до 5451. Закрепощение большинства ремесленников, разорительные налоги, установленные для вольных ремесленников, работавших непосредственно на рынок, тормозили развитие товарного производства. И тем не менее оно развивалось.

С конца XVI в. рост общественного разделения труда привел к расширению производства холстов, бумаги, фарфоро-во-фаянсовых и металлических изделий, способствовал формированию местных (сельских и районных) рынков, которые назывались «пятидневными» (оильсичжанг). Хозяевами местных рынков являлись содержатели лавочек, трактиров и постоялых дворов, а также купцы-разносчики, объединявшиеся в особые торговые корпорации. Обмен между различными частями страны был развит слабо. Кроме торговли, лавочники и трактирщики занимались также ростовщичеством. Над массой мелких скупщиков и ростовщиков стояли крупные торговые дома столицы во главе с большой шестеркой фирм (Юкмочжон) на улице Чжонно. Каждая из них пользовалась установленной государством монополией по торговле шелком, хлопчатобумажными тканями, бумагой, рыбными товарами, деревянными изделиями. Тесно связанный с феодалами и охраняемый государством, этот крупный и привилегированный торгово-ростовщический капитал осуществлял эксплуатацию непосредственных производителей.

Классовый состав корейского общества, определяемый экономическими отношениями, был закреплен в сословных различиях. Класс феодальных землевладельцев составлял господствующее сословие «янбан» (два деления), куда первоначально входили военные (собст) и гражданские (тонбан) слуги короля. Ведущая роль принадлежала столичному дворянству — высшей феодальной знати. Принадлежность к сословию янбан не только избавляла от несения повинностей, но наряду с другими привилегиями давала и личную власть над любым «неблагородным» человеком, и средства внеэкономического принуждения. Каждый дворянин мог арестовать любого непривилегированного человека, принудить его работать на своем поле, отобрать его имущество.

Ниже янбан в сословной иерархии находилось среднее сословие«чжунин». В него входили крупные купцы, а также врачи, землемеры, художники и др., занимавшие государственные должности, но не принадлежавшие к дворянскому сословию.

Подавляющее большинство населения принадлежало к двум низшим сословиям: 1) сословию «сянин» (простолюдинов), куда входили крестьяне, мелкие торговцы, ремесленники, и 2) сословию «чёнин» (подлых), куда вместе с рабами причислялись представители ряда профессий, почитавшихся «грязными»: акробаты, тюремщики, гейши, уборщики улиц и прислуга общественных мест, мясники и пр.

В лице короля, верховного собственника земли, была представлена верховная государственная власть. Он являлся вершителем всех государственных дел, имел неограниченную власть над жизнью и имуществом всех своих подданных. Официальная конфуцианская идеология в интересах феодального государства устанавливала весь кодекс морали и законы человеческих отношений: между монархом и подданными, господами и слугами, «высшими» и «низшими», родителями и детьми, мужьями и женами, старшими и младшими. Поскольку конфуцианство не устанавливало особого духовного сословия, все предписанные религиозные церемонии и обряды исполнялись государственными чиновниками, король выступал и как верховный жрец, совмещая в своем лице высшую духовную и светскую власть.

Управляла страной иерархия феодальных чиновников, отбираемых на государственных экзаменах — «кваго», которые реально могли выдержать только представители привилегированного сословия. Все гражданские и военные чиновники различались по степеням и рангам. Административную власть в центре осуществлял Верховный государственный совет«Ычжонбу», возглавляемый тремя чиновниками первой степени, и подчиненные ему отраслевые ведомства: 1) государственных служб (чинов), 2) финансов, 3) церемоний, 4) военных дел, 5) уголовных дел, 6) общественных работ. Кроме ведомств, в столице находились десятки различных канцелярий и учреждений, в которых чиновников было больше, чем во всех городах Кореи вместе взятых.

В административном отношении Корея делилась на восемь провинций (Кйонгидо, Чунчйондо, Канвондо, Чжолладо, Кйонсандо, Хванхэдо, Хамгйондо, Пхйонандо) и 332 округа. Каждой из провинций управлял губернатор (гамса), которому подчинялись все окружные начальники. Окружным начальникам подчинялись правители деревенских волостей. Во главе деревень находились старосты (тхончжан), принадлежащие к наиболее состоятельным жителям деревни. Всех членов деревенской общины (а внутри общины — всех родичей) связывала круговая порука. Все чиновные власти осуществляли мелочный и деспотический надзор над жизнью общины, контролируя уплату налогов и выполнение повинностей и обрядов, при этом наживаясь всеми способами за счет крестьян.

По уровню экономического и социально-политического развития Корея в Новое время отставала от многих стран Азии и Северной Африки. Причины этого следует искать в феодальных смутах XVI в., но еще более — в дальнейшем ухудшении положения крестьянства после японской и маньчжурской интервенции, в жестоких формах угнетения его помещиками и, как следствие, разорении крестьянского хозяйства. В целом, жестокая феодальная эксплуатация крестьян и ремесленников задерживала развитие производительных сил. Периодические неурожаи, массовый голод и эпидемии уносили сотни тысяч жизней. В начале 50-х годов XVII в. (как следствие маньчжурского нашествия) разразился голод, поразивший всю Корею. Наводнения и пожары разоряли население северных провинций — Пхйонандо и Хамгйондо — в 80-х годах XVII в. Из наиболее крупных бедствий XVIII в. следует отметить голод на о. Чжечжюдо в 1722 г. и поразивший всю страну голод 1751 и 1776 гг. Голод сгонял огромное количество народа в столицу, и в таких случаях правительство, опасаясь волнений, оказывало помощь голодающим. Эта помощь, однако, не удовлетворяла и сотой доли нуждающихся. В голодные годы катастрофический характер принимали эпидемии холеры и чумы. В течение одного только 1786 г. от холеры погибло свыше 370 тыс. человек (из населения немногим более 7 млн. человек по налоговой переписи 1767 г.). Безжалостная эксплуатация и притеснения вызывали широкий протест со стороны крестьян. Крестьянская борьба принимала различные формы. Она выражалась в восстаниях, убийствах отдельных феодалов и чиновников, принимала форму отказа платить налоги, массового бегства из районов, где крестьяне значились в податных списках. Как правило, каждый крупный голод сопровождался серьезными антифеодальными выступлениями. К сожалению, многочисленные крестьянские восстания XVII-XVIII вв. изучены пока крайне слабо. Сейчас нам известны лишь беглые упоминания источников об отдельных (может быть и не самых значительных) крестьянских возмущениях. К их числу относится большое восстание в г. Кончжу (провинция Чунчйондо) в 1644 г., восстание 1684 г., возглавленное какой-то религиозной сектой, призывавшей «убить как можно больше знатных», или, наконец, восстание безземельных крестьян в провинции Чжол-ладо в начале XVIII в. Косвенным показателем нараставшего сопротивления народа и обострения социальных противоречий могут служить увеличившиеся в начале XVIII в. репрессии властей против крестьян.

 

Политическое развитие Кореи в XVI в.

 

С конца XV в. стали проявляться кризисные процессы, ослаблявшие централизованное феодальное государство. Непосредственное влияние на ухудшение политической ситуации оказывали изменения экономического характера и, прежде всего, изменения в аграрных отношениях. С ростом землевладения феодальной знати и местных помещиков происходило раздробление государственной земельной собственности, а местное феодальное землевладение принимало черты фактической (хотя и не оформленной юридически) собственности. С усилением феодалов ослабевали позиции центрального правительства.

Источником роста крупного землевладения являлись практиковавшиеся в предыдущий период земельные раздачи в виде чиновных наделов и пожалований представителям чиновной знати и царствующего рода. Земельные владения высшей знати особенно выросли к началу XVI в., когда с каждым новым дворцовым переворотом появлялось множество новых «заслуженных сановников» или других лиц, получавших особые земельные пожалования из лучших угодий страны. Рост влияния крупной землевладельческой знати задевал интересы мелких и средних феодалов в провинциях. На рубеже XV-XVI вв. в политических кругах разгорелась острая борьба между столичной знатью из группировки «заслуженных сановников» и группировкой «провинциальныхученых», отражавших интересы мелкого провинциального дворянства.

Ссылаясь на конфуцианские принципы гуманности и справедливости, заботы об интересах государства, группировка ученных обвиняла старую знать в произволе и беззаконии. Обвинения были справедливы: огромные земельные владения столичной знати находились во всех провинциях, а их люди, поставленные во главе местной администрации, разоряли и угнетали народ поборами и притеснениями. Борьба двух группировок достигла апогея в конце XV — начале XVI столетий. Правитель Кореи король (ван) Енсан, ставленник высшей знати, в 1498 и 1504 гг. санкционировал избиение конфуцианских ученых. Но когда он попытался ограничить могущество знати, то был свергнут с престола.

Власть сконцентрировалась в руках знати, что еще более усилило произвол и насилие в стране. В ответ нарастало народное недовольство. Не была полностью сломлена оппозиция конфуцианских ученых, несмотря на периодически повторявшиеся кровавые репрессии — сахва (убийства ученых, принимавшие в 1519 и 1545 гг. массовый характер).

Во второй половине XVI в. также не прекратилась междоусобица различных феодальных групп в рамках официальной конфуцианской идеологии. В ходе этой борьбы сложились постоянные политические объединения, часто состоящие из кровных родственников. Первые такие объединения возникли в 1575 г., когда раскол среди придворной знати привел к образованию так называемых Западной и Восточной «партий». Западная отражала интересы старой землевладельческой знати и «заслуженных сановников», а Восточная — интересы нового чиновничества, который лишь недавно приобрел влияние в столице. В последствии образовались Южная и Северная «партии».

В XVI в. заметно усилилась феодальная эксплуатация. С быстрым ростом числа крупных земельных магнатов, средних и мелких помещиков основная масса крестьян, составлявших государственное податное сословие, теряла землю. В связи с этим, а также с увеличением общей численности эксплуататоров, резко сократились государственные доходы и власть центрального правительства значительно ослабла. С сокращением доходов двор стал прибегать к установлению все новых налогов и поборов. Общее разорение крестьян привело к росту народного недовольства в стране.

Хотя в XVI в. не было крупных крестьянских восстаний, но участились бегство крестьян, уклонение от несения повинностей, поджоги имений феодалов. Небольшие вооруженные отряды беглых крестьян нападали на административные центры и имения помещиков. Среди них особенно опасным для властей было восстание во главе с Лим Кочко-ном (Заикой Лимом), охватившее в 1560-е гг. западные провинции страны. Его отряды доходили даже до столицы, нападая при этом на правительственные учреждения и дома богачей, освобождая узников из тюрем, перехватывая обозы и т.д.

В целом, вместе с общим углублением кризиса многократно усиливались социальные противоречия и ослабевшая страна представляла собой все более заманчивый объект для внешней агрессии.

 

Японское нашествие 1592-1598 гг.

 

Постепенное ослабление централизованного государства в XVI в. спровоцировала агрессию соседей на северной и южной границах. В 1580-х гг. участились набеги чжурчженей на севере и особенно усилилась угроза на юге со стороны Японии, где Тоётоми Хидэёси, объединивший страну, вынашивал обширные завоевательные планы. Затеяв переговоры с представителями корейского правительства (с 1590 г.), Хидэёси добивался согласия Кореи на пропуск японских войск через свою территорию и участия в совместном походе против Китая. При этом Корее отводилась роль не союзника, а вассала.

В мае 1592 г. японские войска численностью до 200 тыс. высадились в районе Пусана. Здесь они столкнулись с сопротивлением населения и местных войск, защищавших крепости Пусан и Тоннэ. Правительственные войска не успели прийти на помощь осажденным, и крепости пали. Когда из Пусана японские войска двинулись на Сеул, местные управители и военачальники дезертировали при их появлении. Главнокомандующий корейской армией попытался оказать сопротивление в районе Чхунджу, но потерпел поражение и путь на столицу был открыт. Король (ван) и придворная знать бежали на север. Через 20 дней после высадки в Корее японские войска взяли Сеул, а в середине лета заняли Пхеньян, а на северо-востоке вышли к реке Тумаган. Большая часть страны оказалась оккупированной японскими войсками, жестоко расправившимися с населением. Свидетельством этих зверств в Корее является «могила ушей» в японском г. Киото, в которой похоронено 30 тыс. ушей и носов, отрезанных у убитых корейцев.

В стране развернулась народная война. В оккупированных районах создавались народные партизанские отряды «воинов за правое дело». Характерно, что народное сопротивление не встретило поддержки властей. Так, например, когда в провинции Чхунчхон, где сохранились правительственные войска и администрация, собрался отряд в 700 человек под предводительством Чо Хёна, губернатор издал приказ о преследовании семей тех, кто поступит в этот отряд. Чо Хён и его товарищи погибли в неравных боях с японскими войсками.

Действиям народных ополчений благоприятствовали победы корейского флота под командованием Ли Сунсина (1545—1598).

Назначенный до японского вторжения на пост командующего флотом части провинции Чолла, Ли Сунсин дальновидно оценил значение флота для предстоящей борьбы. Он совершенствовал боевые корабли, вооружил их пушками и зажигательными снарядами. Корабли Ли Сунсина столкнулись с японским флотом у побережья провинции Кёнсан, через которую японские войска связывались со своими базами. Летом 1592 г. флот Ли Сунсина разгромил японский. Сражение у острова Хансандо (август 1592 г.) стало переломным в ходе войны. В этом и последовавшем за ним сражении у порта Ан-гольихо (уезд Уичхон) было потоплено 100 вражеских кораблей и более 9 тыс. моряков.

После этого корейский флот стал господствовать в проливе, а японские войска оказались отрезанными, во враждебной стране, где разгоралась народная война. С победой флота корейские регулярные войска и отряды народного ополчения повсюду перешли в наступление и оттеснили японцев от провинции Чолла, где была создана основная база сопротивления захватчикам. В ноябре 1592 г. 30-тысячная японская армия предприняла отчаянную попытку штурма крепости Чинджу, которая из провинции Кёнсан открывала дорогу в провинцию Чолла. Малочисленные (4 тыс.) корейские войска отстояли крепость и город, чему способствовали умелые действия отрядов партизанских ополчений, нападавших на японские войска с тыла.

Прибытие 50-тысячной китайской армии в конце 1592 г. облегчило борьбу с захватчиками. В феврале 1593 г. объединенные силы китайских и корейских войск освободили Пхеньян. Японские войска отступили и из северо-восточной части страны, а в мае 1593 г. оставили Сеул, предав город огню. Японцам удалось удержаться только на крайнем юго-востоке страны в районе Пусана и Ульсана. Правительство Хидэёси предложило начать переговоры о мире.

Однако японские феодалы (в том числе и враги Хидэёси), добивавшиеся территориальных приобретений в Корее, затягивали переговоры, используя их для подготовки к возобновлению военных действий. В начале 1597 г. в Корею прибыли свежие силы японских войск и начали новое наступление. Однако на этот раз Корея оказалась более подготовленной к отражению неприятельских атак. В течение 1597-1598 гг. были одержаны победы на суше и на море, позволившие завершить освободительную борьбу. В начале XVII в. по инициативе японской стороны велись переговоры о мире. С заключением мирного договора через порт Пусан возобновилась торговля между Японией и Кореей, а также обмен посольствами и подарками.

 

Корея в первой половине XVII в. Вторжение маньчжур

 

Японское нашествие привело к страшному опустошению страны, к колоссальным людским и материальным потерям. Во многих районах оставались лишь развалины разрушенных городов и селений. Население корейской столицы за годы войны сократилось вдвое. По данным кадастра в 1611 г. площадь пахотных земель составляла только 541 тыс. кёль по сравнению с 1708 тыс. кёль до войны. Резкое сокращение земельной площади объяснялось не только опустошениями во время войны, но и тем, что феодалы, воспользовавшись бедствиями военного времени, захватили значительные массивы государственной земли и укрывали ее от занесения в кадастр для податного обложения. Лишенные земли прежние держатели надельных участков — податные крестьяне — обрекались на голодную смерть или на то, чтобы стать подневольными крепостными у столичной знати и местных помещиков. Корейский народ после войны подвергался неслыханному дотоле угнетению и ограблению, число крепостных (ноби) резко возрастало за счет людей, утративших во время войны средства к существованию.

С восшествием на престол в 1608 г. принца Кванхэ установилось господство «большой северной клики» («партии»), которая истребила своих противников. Представители этой клики осуществляли беззастенчивый грабеж и намного увеличили государственные поборы и повинности. На восстановление разрушенных дворцов в столицу сгоняли многие тысячи крестьян. Процветали коррупция и должностные преступления.

Всеобщим недовольством политикой «северной клики» воспользовалась «западная клика», которая свергла Кванхэ и возвела на престол короля Инджо (1623—1648). Однако, несмотря на заверения и щедрые авансы, не уменьшилось бремя налогов и феодальных повинностей. Между тем возникла новая внешняя опасность: возвышение маньчжурского (чжурчжэньского) государства.

Ведя войну с Китаем, маньчжуры стремились подчинить и Корею. Зимой 1627 г. 30-тысячная маньчжурская армия вторглась в Корею и, подавив сопротивление корейских войск, захватила и разграбила такие города, как Ыйджу, Квансан, Анджу и др. При дальнейшем продвижении маньчжур корейское правительство постепенно бежало на остров Канхва и оттуда стало вести переговоры с завоевателями.

Маньчжуры согласились на быстрое заключение мира. Корея должна была отказаться от помощи и союзнических отношений с Китаем, а маньчжуры обязались вывести из Кореи свои войска. Этот мир оказался передышкой до нового наступления маньчжур, но корейские феодалы не воспользовались ею для обеспечения безопасности страны.

В 1636 г. уже 140-тысячная маньчжурская армия вторглась в Корею. Маньчжурам удалось занять Сеул, а затем они осадили горную крепость Намхан, где скрывался корейский король. Король и корейская армия капитулировали. По новому договору 1637 г. корейский ван признал себя вассалом цинского императора. Корейское правительство обязалось прекратить всякие отношения с Минской династией и оказывать маньчжурам помощь войсками, снаряжением и кораблями в предстоящих походах против Китая, платить ежегодную дань золотом, серебром, рисом, шелком, тканями и бумагой.

В результате маньчжурского нашествия Корея, не оправившись еще после нашествия японцев, подверглась новым опустошениям. Многие города и селения были разграблены и разрушены, а их жители угнаны в рабство. Большой ущерб претерпели сельское хозяйство и ремесла. Тяжелым бременем на разоренное население легла огромная дань победителям. Все это вызвало разрушение производительных сил и усугубило тяжелое экономическое положение Кореи.

 

Борьба феодальных группировок

 

Даже в обстоятельствах вассальной зависимости внутриполитическую жизнь Кореи характеризовала беспрерывная борьба за власть между феодальными группировками, называвшими себя «партиями». Обострение борьбы внутри феодального класса во второй половине XVII^XVIII вв. было связано с двумя обстоятельствами. С одной стороны, с укреплением крупного помещичьего землевладения, усилившего феодальный сепаратизм, что, в свою очередь, проявилось в распространении частных конфуцианских храмов славы (совон) й школ (хёнчё) как политических центров местных помещичьих кругов. С другой, — с упадком крестьянского хозяйства, что вызвало сокращение общей массы прибавочного продукта и обусловило обострение вражды феодальных групп за его раздел. Причины усиления борьбы за государственные посты в среде дворян становятся особенно очевидны, если учесть, что значительная часть прибавочного продукта присваивалась феодалами, интегрированными в структуры власти.

Дворянское общество разделялось на клики, находившиеся в смертельной вражде друг с другом. При сменах королей, назначении наследников и в других случаях, когда одной дворянской клике представлялась возможность отнять власть у другой, начиналась ожесточенная кровопролитная борьба, в которой применялись все средства: подкуп, обман, вероломство, убийство. Среди дворян существовал обычай наследственной мести за близких родственников, пострадавших во время подобных усобиц. По обычаю кровной мести за смерть мстили смертью, за ссылку — ссылкой и т.д.

Среди боровшихся за власть феодальных клик в конце XVII в. господствующее положение завоевала «западная партия». В дальнейшем она, в свою очередь, раскололась на две соперничающие группы: «стариков» (норон) и «молодых» (сорон). Дело, разумеется, было не в возрасте, а старшинстве дворянских родов. После тридцатилетней кровавой борьбы (1694-1724 гг.) последовал восьмидесятилетний период так называемого примирения между норон и сорон, когда стоявшая у власти клика норон допускала к ней и своих противников из сорон. Затем, с начала XIX в. до 1863 г. власть безраздельно находилась у норон во главе с могущественным родом Ким, из которого брались жены для всех королей этого периода.

Борьба феодальных клик за власть приводила на протяжении XVII-XVIII вв. к бесчисленным дворцовым переворотам, заговорам и феодальным мятежам, но ни одно из этих событий не затрагивало основ существующих общественных отношений, самого способа производства. Вместе с тем распад дворянства на враждующие партии и группы свидетельствовал о растущих противоречиях среди господствующего класса, связанных с углублением кризиса всей феодальной системы.

 

Социально-экономический кризис и реформаторские попытки в стране

 

Проявлением кризиса феодальной системы являлись не только массовые крестьянские движения, но и невозможность для самих феодалов управлять по-старому. Осознание этого и послужило основой для возникновения своеобразной дворянской оппозиции. Оппозиционные настроения и идеи обычно возникали в среде той, оттесненной от власти, части дворянства, которая не имела ни доходных мест, ни достаточного количества земли. Это были, однако, идеи, направленные не на свержение старого порядка, а на приспособление его к новым реалиям путем реформ.

Оппозиция призывала к ревизии конфуцианской схоластики, сформированной столетия назад для «цементирования» старых обычаев и норм. Они призывали к внедрению практических наук (астрономии, математики, агрономии), ратовала за использование научных и технических достижений европейских стран, сведения о которых просачивались из Китая и, наконец, указывала на необходимость некоторых экономических и социальных реформ. Таковы были основные черты, характерные для этого идейного течения среди дворянства, получившего название «движения за реальные науки» (сирхак).

Зачинателем движения сирхак был богатый дворянин из партии южан — Лю Хйон Вон (1622-1673). Последующие реформаторские попытки во многом базировались на его идеях. Во время господства западной партии Лю Хйон Вон (псевдоним Панге) удалился от политической жизни и, поселившись в своем имении, посвятил себя литературным и практическим занятиям. Он обучал рабов и крестьян военному делу и готовил их на случай иностранного вторжения. Он имел собственные корабли и старался установить морские связи с Китаем. В «Панге Сурок» (Записках Панге) он провозглашал необходимость реформ. Наряду с проектами развития культуры и просвещения он выдвинул программу социально-экономических преобразований, которые, по замыслу автора, должны были «устранить злоупотребления и оздоровить страну». Главной он считал земельно-податную реформу, в рамках которой он предполагал широкое наделение крестьян землей (правда, не на правах частной собственности, а в виде потомственной аренды государственных земель), введение общегосударственного поземельного налога в размере 1/15 части урожая и освобождение от прочих налогов и поставок государству. Кроме того, Лю Хйон Вон предлагал содействовать развитию ремесла и торговли путем установления единого умеренного налога для ремесленников, купцов и мореходов; отменить налоги на шелководство, плодоводство, рыбные промыслы и солеварни; установить для короля и чиновников фиксированное содержание от казны. Эти проекты имели прогрессивное значение, поскольку их автор выступал за некоторое ограничение феодального грабежа, за развитие просвещения, промышленности и торговли.

На деле же верхушечные преобразования господствующего класса не устраняли главной причины зла — разорения и упадка крестьянского хозяйства из-за непомерной эксплуатации со стороны помещиков, ростовщиков и феодального государства. Мероприятия правительства норон, проведенные в царствование короля Хйонгжон (1660-1674), как впрочем, и многие последующие реформы такого же рода, показывают, что они были рассчитаны на успокоение народа, на некоторое упорядочение феодальной эксплуатации и на обеспечение тем самым исправного поступления основных государственных налогов. Так, правительством было объявлено об отмене некоторых налогов, вызывавших особенное негодование крестьян (подушная подать с детей, налога на солеварни и рыбные промыслы), о перераспределении лесов, захваченных дворцовым ведомством и помещиками, об организации мест призрения нищих и бездомных.

При короле Йончжон (1725-1776) находившееся у власти правительство норон сделало новые попытки упорядочения феодальной эксплуатации и восстановления пришедшей в упадок ирригационной системы. Ввиду частых засух и массового голода правительство занялось устройством оросительных сооружений: плотин, водохранилищ, организацией специальных зернохранилищ на случай голода, а также вынуждено было запретить гнать спиртные напитки из риса, уменьшить или отменить некоторые из государственных налогов. Тогда же были отменены наиболее тяжелые виды пыток при допросах (выламывание ног). При короле Йончжон даже была издана декларация (оставшаяся, впрочем, на бумаге) об отмене личной зависимости крестьян от помещиков (янбан) и о том, что внук рабыни становится свободным. Эти же, попытки укрепления слабеющего феодального строя нашли свое выражение в составленном в 1785 г. новом уложении под названием «Великий свод законов». В этом уложении было выражено стремление ограничить феодальную эксплуатацию определенными нормами, установленными законом. Так, например, было объявлено об уменьшении размера общегосударственного поземельного налога с 30 до 23 ду с кёль пахотной земли.

Но эти частичные уступки, сделанные с целью укрепления господства помещиков и бюрократии, не могли остановить глубокого кризиса всей феодальной системы страны.

 

Общественное развитие Кореи в конце XVIII — начале XIX в.

 

В конце XVIII в. в общественной жизни и общественной мысли Кореи обозначились новые явления. В конечном счете, они были связаны с теми экономическими сдвигами, которые имели место в стране в течение XVII-XVIII вв. Несмотря на тормозящую роль феодальных отношений, в стране складывались местные рынки, появились прообразы торговых центров общенационального значения, вроде ярмарки в Тэгу. Расширились внешнеторговые связи с Китаем и Японией, увеличилось купеческое сословие в городах. В интересах городского торгово-ремесленного населения развивалась деятельность тех дворянских писателей и ученых, которые порвали с конфуцианством. К концу XVIII — началу XIX в. относится деятельность большинства писателей, составлявших течение «сирхак» (за реальные науки) и его наиболее передовую часть — группу «пукхак» (за учение с Севера, т.е. Китая). К этому течению относились родоначальник новой художественной литературы Пак Чжи Вон, замечательный математик и астроном Хон Дэ Йон, а также ряд других писателей и ученых. Этой группе было свойственно отрицательное отношение к конфуцианской схоластике и стремление к реформам. Они считали, что кичащейся своей цивилизацией Корее необходимо учиться даже у «варварского» маньчжурского Китая, который все же располагал более совершенными орудиями для обработки земли, средствами передвижения (телеги, корабли), жилищами, дорогами, мостами, более высокими научными знаниями. Заимствования достижений Китая, подъем сельского хозяйства, развитие торговли, по мнению сторонников пукхак, были необходимыми условиями для превращения Кореи в процветающую страну.

В записке йонихйонского уездного начальника Пак Чже Га, поданной королю в 1799 г., были наиболее.широко отражены социально-экономические идеи данного течения. Пак Чже Га много внимания уделил вопросу тяжелого и бесправного положения крестьян. Он пришел к следующему выводу: «Если все останется как сейчас... то дальше невозможно будет прожить и единого дня, ибо такое положение существует во всех округах и во всем государстве». Вместе с тем он предлагал широкую программу по выведению страны из кризиса, основным условием которой было смягчение безудержной эксплуатации.

Антифеодальная направленность наиболее ярко проявилась в трудах крупнейшего представителя сирхака Дион Як Иона (род. в 1762 г.), проведшего 18 лет в ссылке. Его сочинения, особенно «Книга о порабощенном народе», содержат суровое осуждение существующего строя.

Таким образом, возникшее в среде оппозиционных слоев дворянства течение сирхак и рукхак не только впервые выступило с критикой существующего строя, но стало предвестником новых общественных веяний. Однако в силу отсталости Кореи и слабости элементов нового общественного строя, эти идеи не могли получить сколько-нибудь широкого распространения. Кроме того, воспринимая передовые научные идеи Европы, даже лучшие представители феодальной интеллигенции подпадали под влияние христианских миссионеров, не видя в их деятельности скрытой подготовки к колонизации страны. С начала XIX в. преследование корейских новообращенных христиан, принимавшее систематический характер, совпадало для правительства с борьбой против оппозиционных элементов внутри страны.

 

Мятеж Хон Гйон Нэ (1811 г.)

 

Жестокая феодальная эксплуатация, сочетавшаяся с притеснениями со стороны чиновников, беспрерывно вызывала народные волнения. С ростом возмущения народных масс увеличивались и трения между различными слоями господствующего класса. Оттесненные от власти дворянские группировки готовились дать бой правящей клике. В 1811 г. произошло наиболее крупное в течение всей первой половины века вооруженное выступление против царствующей династии Ли — мятеж Хон Гйон Нэ, богатого помещика из провинции Пхйо-нандо. Выступление Хон Гйон Нэ встретило поддержку многих землевладельцев из опальных группировок и являлось феодальным мятежом. Но когда главарь мятежников, собрав пятитысячное войско выступил против правительственных сил и бросил призыв к борьбе против сеульских притеснителей за свержение династии Ли, народные массы, крестьяне и ремесленники поддержали его, хотя сам Хон Гйон Нэ не выдвигал никаких требований в защиту их интересов.

Военные силы, собранные Хон Гйон Нэ, первоначально достигли значительных успехов, заняв крупный в Пхйонандо окружной центр Чжонгчжу и ряд более мелких городов. Но впоследствии в боях под Анчжу было разбито основное ядро войска повстанцев, состоявшее из горняков-золотоискателей. А позже, после длительной и трудной осады, был взят г. Чжон-чжгу, над восставшими учинена жестокая расправа, взятый в плен Хон Гйон Нэ был казнен.

Однако подавление мятежа 1811 г. не остановило брожения в стране. Через два года (в 1813 г.) вспыхнуло восстание крестьян и рыбаков на острове Чжечжю. Затем последовал ряд неурожайных лет, сопровождавшихся массовой смертностью от голода и эпидемий. Начиная с 1832 г., девять лет подряд Корея была охвачена голодом и эпидемиями холеры. В 1834 г. разразился ряд голодных бунтов в городах.

 

Корея в 30-60 годах XIX в.

 

Во второй трети XIX в. еще более обострился кризис всех структур корейского общества. Ослабленная нарастающими внутриполитическими противоречиями монархия Ли клонилась к все большему упадку. Между тем над страной нависла грозная опасность со стороны капиталистических держав, стремившихся к «открытию» Кореи и превращению ее в колонию.

Нажим на Корею выразился на первых порах в активизации деятельности европейских миссионеров. В 1831 г. папа Григорий XVI объявил об учреждении Корейского епископства и о назначении туда епископа. В 1832 г. появившееся у берегов Кореи английское судно пыталось от имени Британии навязать Корее торговые отношения, но получило отказ. Между тем посланцы Ватикана тайно проникали в Корею и вели здесь свою деятельность. Это были главным образом французские миссионеры. Они завязывали связи с недовольными дворянами из опальных феодальных кланов, вербовали сторонников среди государственных чиновников и готовили почву для проникновения европейских держав.

В 1837 г. уже насчитывалось 9 тыс. обращенных в христианство корейцев. В 1839 г. корейские власти обрушили новые репрессии на христиан. Были казнены 150 корейцев и три французских миссионера, скрывавшихся под вымышленными именами. Казнь миссионеров стала предлогом для двукратной посылки (в 1846 г. и 1847 г.) в Корею французских военных кораблей. Под угрозой применения военной силы, в компенсацию за казнь миссионеров, французы добивались открытия корейских портов для французской торговли. Но экспедиция (1847 г.) потерпела неудачу — два корабля сели на мель у берегов Кореи.

Отвечая на письмо французского правительства, корейские власти отвергли претензии в связи с казнью миссионеров и, в свою очередь, обратились к французскому правительству с вопросом: «Что бы вы сделали, если бы в вашу страну тайно проникли переодетые иностранцы и занимались тем, что вы считаете преступлением?». В письме также объявлялось о нежелании Кореи иметь какие бы то ни было отношения с иностранными государствами.

Насильственной «открытие» Китая и капитуляция маньчжуров перед западными державами произвели огромное впечатление на господствующий класс Кореи. Сеульское правительство встало на путь еще более строгой и еще более полной изоляции страны от внешнего мира.

К этому времени многим образованным корейцам, осуждавшим существующие порядки, стало ясно, что иностранные миссионеры преследуют корыстные цели и расчищают дорогу колонизаторам. На этой почве возникло новое религиозное учение, носившее корейский национальный оттенок, оппозиционное западному христианству и в то же время в известной мере отражающее антифеодальный протест широких народных масс крестьян и ремесленников. Это учение в 1859 г. стал проповедовать некий Цой Чже У, и оно получило название «тонхак» (восточное учение). В нем сочетались различные догмы конфуцианства, буддизма и даосизма. Это была попытка осуществления религиозной реформации в условиях углубляющегося кризиса корейского феодализма и крушения официальной конфуцианской идеологии. На сторонников этого учения в 1866 г. обрушились репрессии. Цой Чже У был казнен, но тонхак продолжал существовать как одно из сектантских религиозных учений.

Внутреннее положение Кореи в середине XIX в. характеризовалось нарастанием народного возмущения. Один из миссионеров указывал в своем донесении, что «маленькая искорка способна зажечь такой пожар, последствия которого даже невозможно учесть». Неурожаи и голод в начале 60-х годов еще более накалили атмосферу. Уже в 1861 г. в ряде округов крестьяне нападали на помещиков и чиновников. За десять месяцев 1862 г. произошло 21 крестьянское восстание в пяти провинциях Кореи. Вызваны они были злоупотреблениями чиновников-сборщиков податей, притеснением помещиков и ростовщиков. Эти массовые, но разрозненные, плохо связанные между собой, стихийные выступления крестьян были жестоко подавлены правительством.

 

Правление Тэвонгуна

 

После смерти короля Чольчжон, не оставившего наследника, на престол в ноябре 1863 г. был возведен двенадцатилетний Ли Цзэ Хван, а всю власть в государстве захватил его отец Ли Ха Ын, ставший регентом (Тэвонгун).

Далеко зашедший внутренний кризис и внешняя опасность со стороны Запада побудили Тэвонгуна стать на путь укрепления ослабевшей монархии.

Крестьянские восстания начала 60-х годов заставили корейское дворянство на время забыть свои внутренние раздоры и сплотиться вокруг королевской власти для борьбы с крестьянством. Именно это являлось одной из главных задач Тэвонгуна. Кроме того, он стремился укрепить королевскую власть, расширить ее социальную опору, объединить вокруг нее все дворянство. Тэвонгун покончил с засильем дворянской партии норон (стариков), замещавшей своими ставленниками важнейшие правительственные посты, и открыл доступ к государственной службе не только другим дворянским группировкам, но и даже отдельным представителям недворянского сословия (купцам, зажиточным мелким землевладельцам). К этому времени значительной политической и экономической силой в стране стали конфуцианские «храмы славы», посвященные возвеличению наиболее сильных и могущественных дворянских домов. Храмы славы (совок) обладали обширными землями с прикрепленными к ним крестьянами, пользовались налоговым иммунитетом и являлись опорой феодального сепаратизма. Ограничение, а затем и упразднение храмов славы (из более 500 храмов было оставлено лишь 47) несколько ослабило могущественные дворянские дома, пользующиеся решающим влиянием при прежних королях Кореи, но, разумеется, не покончило с политической раздробленностью страны.

Стремясь привлечь симпатии народных масс, Тэвогун объявил об уничтожении различия между дворянами (ятбан) и простолюдинами. Был проведен закон о замене уплачиваемого только простолюдинами военного налога новым подомным налогом, обязательным для всех сословий. Но как оказалось, дворянство фактически было освобождено от обложения, поскольку от нового налога освобождались все лица, находившиеся на государственной службе. В остальном громко объявленное «уравнение» дворян и простолюдинов свелось к упразднению мелочных ограничений для последних, вроде запрета носить черную обувь. Что касается феодальной эксплуатации в целом, то всевозможные поборы и притеснения народа не только не уменьшились при Тэвонгуне, а, наоборот, значительно возросли.

Для поднятия престижа нового царствования в 1865 г. Тэ-вонгун предпринял восстановление дворца Кйонбоккун, сгоревшего во время японского нашествия еще в XVI в. Это потребовало огромных затрат сил и средств в течение трех лет. На принудительных работах по заготовке материалов, их перевозке и на самом строительстве дворца было ежедневно занято по несколько десятков тысяч человек. Чтобы покрыть колоссальные расходы, правительство Тэвонгуна установило обременительный для народа особый поземельный налог и сверх того прибегло к чрезвычайным сборам. Но денег не хватило. Тогда правительство приступило к выпуску в обращение неполноценной монеты и продаже государственных должностей. В целом мероприятия Тэвонгуна не укрепили государственный строй в Корее, но, наоборот, усилили хозяйственную разруху и увеличили недовольство в стране.

Между тем капиталистические державы усиливали давление на Корею. Систематический характер приняли экспедиции военных эскадр, целью которых было «открытие» корейского рынка. В частности, в 1866 г. семь французских военных кораблей высадили десант на острове Канхва. Оттуда они потребовали от корейского правительства заключения неравноправных торговых соглашений. Но на этот раз присланные Тэвонгуном отряды корейских стрелков сумели выбить французов с острова.

В эти же годы началась американская агрессия в Корее. В 1866 г. в район Пхеньяна проникла американская шхуна «Генерал Шерман». Команда грабила древние курганы с богатыми захоронениями, что было воспринято местным населением как святотатство. В конечном итоге команда была перебита, а шхуна сожжена. В 1871 г. правительство США отправило в Корею военную эскадру во главе с американским посланником в Пекине Лоу и адмиралом Роджерсом, чтобы потребовать компенсации за уничтоженную шхуну и заключения договора об «открытии» корейских портов для американской торговли. Однако и в этот раз американцы встретили ожесточенное сопротивление (в устье реки Ханган) и, понеся большие потери, вынуждены были отступить.

Эти успехи только подтвердили правильность курса правительства Тэвонгуна на «закрытие» страны. Для этого были усилены военные приготовления. Тысячи людей сгонялись на постройку укреплений. Производство вооружения (особенно пушек) требовало новых расходов, а следовательно, и новых налогов от населения.

Поборы центрального правительства, а также притеснения местных чиновников и помещиков, вызвали при Тэвонгуне ряд новых народных выступлений. Наиболее крупным были восстание крестьян округа Пхунченбу в 1864 г., восстание в провинции Чжолландо весной 1869 г. и волнения в провинции Кйонсандо весной 1871 г. Кроме того, происходил массовый уход крестьян за границу в соседнюю Маньчжурию и русское Приамурье.

Растущим возмущением народа воспользовалась феодальная оппозиция, давно высказывавшая недовольство политикой регента, в частности, уничтожением «храмов славы». В 1874 г. король, достигший совершеннолетия, отстранил Тэ-вонгуна от управления. Однако фактически власть перешла не к королю, а к его жене королеве Мин и ее родственникам, захватившим в свои руки все важнейшие должности в государственном аппарате.

 

Неравноправные договоры

 

Решающий удар по вековой закрытости Кореи нанесла Япония. Послав свои военные корабли в территориальные воды Кореи, японцы спровоцировали столкновение с береговой охраной и разрушили два корейских форта (1875г.). Вначале 1876 г. с требованием «удовлетворения» за инцидент, вызванный самими же японцами, в Корею прибыло японская посольство во главе с Курода в качестве представителя императора. По сути это было не посольство, а настоящая военно-морская экспедиция. Курода сопровождали два военных корабля и три транспорта с солдатами. Угрожая пушками, японцы предлагали заключить договор «о дружбе». Правящая в Сеуле клика Мин приняла требования Курода.

26 февраля 1876 г. на острове Канхва был подписан первый в серии неравноправных договоров Кореи. Он содержал ряд односторонних обязательств Кореи по отношению к Японии. Для японской торговли.открывался Пусанский порт и давалось обязательство в течение 20 месяцев открыть еще два порта. В открытых портах японцы получили свободу торгово-промышленной деятельности, не подвергаясь «ни ограничениям, ни запрещению». Там же располагались японские консулы и устанавливалась экстерриториальность. Вместе с гарантиями свободного плавания в корейских водах японцы получили право обследовать и картографировать корейское побережье. Торговое соглашение, подписанное в августе 1876 г. освобождало японские товары от ввозных пошлин, а японские деньги были допущены к свободному обращению на корейском рынке. Канхваский договор, открывший страну для широкой экономической и политической экспансии Японии, знаменовал начало превращения Кореи в полуколонию. Что же касается формального признания в договоре независимости Кореи, то этим Япония хотела лишь устранить влияние Китая, считавшегося сюзереном Кореи.

Богатства Кореи, особенно ее недра, прельщали и других колонизаторов, особенно американцев. В 1880 г. правительство США вновь обратилось с требованием об открытии корейских портов. Затем последовали аналогичные требования Англии, Франции, России и Италии.

Действовавшие вместе с японцами США, силой навязали Коре второй неравноправный договор. Согласно этому договору (от 22 мая 1882 г.) в открытых портах Пусан, Вонсан, Ингон американцам предоставлялось право беспрепятственной торговли, право приобретать землю и другую собственность, основывать промышленные предприятия. Им также предоставлялась экстерриториальность, неподсудность корейскому правительству. Аналогичные договоры с Кореей в 1883-1884 гг. подписали Англия, Германия, Италия и Россия, а впоследствии Франция и другие капиталистические страны.

Таким образом, в течение 1882-1884 гг. под угрозой инос- . транных пушек Корея полностью покончила со своей изоляцией от внешнего мира. Но именно с этих пор Корея стала превращаться в полуколонию иностранных капиталистических стран.

 

Сеульское восстание 1882 г.

 

Восстание началось в обстановке крайнего возбуждения, вызванного, с одной стороны, заключением кабального договора с США, а с другой — наступившей засухой. Рисовые поля погибали от палящего зноя; голод в стране казался неминуе- . мым. Сторонники опального Тэвонгуна распускали слухи, что в несчастье виноваты те, кто открыл страну для иноземцев и тем вызвал гнев духов — покровителей страны. Первыми 23 июля 1882 г. выступили солдаты королевского войска, чье положение сильно ухудшилось после так называемой реорганизации армии в условиях полуколониального закабаления страны. В течение целого года они не получали жалованья. Выданный им, наконец, в качестве месячного оклада рис оказался гнилым, перемешанным с песком и глиной. Возмущенные солдаты убили интендантского чиновника. Восстание возглавил солдат Сон Сун Гиль. К солдатам присоединилась сеульская беднота. Солдатский бунт перерос в Крупное народное восстание против правительства и японцев. Восставшие освободили заключенных, разгромили дома богатейших сановников, а их имущество сожгли, убили попадавшихся им японцев и правительственных чиновников. Здание японской миссии было сожжено, а персонал бежал. Восставшие проникли во дворец. Король был вынужден выдать им нескольких министров, и их растерзала толпа. Плодами народного выступления воспользовался Тэвонгун, заключивший союз с руководством восставших и вернувший свою власть. Но власть эта не была прочной.

Сеульские события дали Японии повод для новых домогательств. 16 августа 1882 г. в Корею вернулся японский министр-резидент Ханабуза в сопровождении военных кораблей. Угрожая войной, он предъявил ультиматум, который был полностью принят Тэвонгуном. По подписанному в Чемульпо договору правительство Тэвонгуна обязалось арестовать и наказать виновников выступления 23 июля, с почестями похоронить убитых японцев, уплатить возмещение их семьям и 500 тыс. йен контрибуции японскому правительству, восстановить за свой счет здание японской миссии, а главное — разрешить пребывание в Сеуле японских войск и взять на себя расходы по их содержанию. В столице был размещен отряд в 700 японских солдат. Десять руководителей восстания во главе с Сон Сун Гилем были казнены.

Между тем оправившаяся от удара королева и ее родственники (Мин Тэ Хо, Мин Йон Ик и др.), снова повели борьбу против Тэвонгуна. В конечном итоге он был выслан в Китай, а к власти вернулась группировка Мин.

Стихийное и неорганизованное восстание 1882 г. не выдвинуло никаких самостоятельных требований. Но в то же время оно показало всю непрочность положения господствующего класса, который уже не мог удержать власть без помощи внешних сил.

 

Заговор «партии реформ» (1884 г.) и Тяньцзинский договор (1885 г.)

 

Борьба дворянских группировок в 80-е годы XIX в. стала направляться и ориентироваться иностранными государствами, подчинявшими Корею своему влиянию.

С возвращением к власти родственников королевы Мин заметно усилилось китайское влияние. В 1883 г. был подписан «договор о морской торговле» между Китаем и Кореей, который не только подтверждал вассальное положение Кореи, но и предоставлял китайским купцам особые права и льготы. Маньчжурская династия добилась передачи китайским инструкторам дела реорганизации корейских войск.

Китайское влияние, проводившееся через правящее окружение Мин, мешало агрессивным планам Японии. Японцы, в свою очередь, обзавелись собственной агентурой из среды корейского дворянства. Они поддерживали так называемую «партию реформ», которая возникла в Корее в начале 80-х годов. Она объединяла группу молодых дворян (Ким Ок Кюн, Со Гван Бом, Пак Йон Хе, Хон Йок Сик и др.) из опальных, но знатных семей, утративших влияние при новом царствовании и стремившихся вернуть его.

На словах эти люди выступали за независимость Кореи, понимая под этим упразднение вассальных отношений Кореи по отношению к Китаю. На деле же, будучи связанными с японским капиталом, они в завязавшейся борьбе за власть лишь прикрывались программой «прогрессивных реформ». Даже в своих прокламациях «партия» Ким Ок Кюна не шла дальше призывов к верхушечным реформам, которые были необходимы иностранному капиталу и связанной с ним части корейских помещиков.

Японцы щедро субсидировали партию реформ. В конце 1884 г. группа Ким Ок Кюна вместе с японским министром-резидентом подготовила государственный переворот. 4 декабря они при участии отряда японских солдат заняли дворец и захватили короля. На следующий день по «королевскому приказу» были вызваны во дворец 12 сановников из группы Мин и здесь убиты, затем было создано новое правительство, в которое вошли Ким Ок Кюн и его люди. Это правительство просуществовало всего 48 часов. Судьбу его решило восстание сеульского населения и выступление китайских войск (к которым примкнули корейские). В завязавшихся боях было перебито свыше 70 японцев, остальные бежали вместе с лидерами «партии реформ» в Японию.

На этом этапе конфликт между Китаем и Японией из-за Кореи был улажен Тяньцзинским договором от 18 апреля 1885 г., по которому оба государства обязались вывести из Корей свои войска и не посылать своих офицеров в качестве инструкторов корейской армии. В будущем, при необходимости отправить войска в Корею каждая из сторон должна была бы письменно предупредить другую. Японии, как видно, пришлось временно отказаться от попыток прямого захвата Кореи, но Тяньцзинский договор ненадолго отсрочил японо-китайское столкновение из-за Кореи. К тому же, договор обозначил дипломатическую победу Японии, поскольку Китай признал за Японией одинаковые с собой права в Корее.

 

Корея во второй половине 1880 — первой половине 1890 гг.

 

Экономическое и политическое развитие Кореи после Тяньцзинского договора все более приобретало колониальный характер. Если в 1886 г. в Корею было ввезено иностранных товаров на 2474 тыс. долларов, то в 1891 г. — на 5256 тыс. долларов. 55% ввозимых товаров составляли хлопчатобумажные ткани. Быстро возрастал также ввоз керосина, мешковины, веревок, спичек, анилиновых красок, металлических изделий. В корейском экспорте преобладали сельскохозяйственные продукты: рис, бобы и др.

Особое место занимал вывоз золота. В 1886 — 1893 гг. только учтенное в таможнях золото в среднем составляло 27,3% общегодового экспорта Кореи, но огромное количество золота выкачивалось иностранцами помимо таможен. Данные по пяти округам провинции Хамчйондо свидетельствовали, что лишь из этого района золота вывозилось вдвое больше, чем было показано в Вонсонской таможне. Внешнеполитическое положение Кореи уже, в основном, определялось борьбой колониальных держав за экономическое преобладание в стране. Среди них первое место занимала Япония, которая после Тянцзинского договора стала укреплять свои позиции в Корее. С 1886 по 1894 г. она вдвое увеличила свой торговый оборот в Корее и захватила судоходство в ее водах. Японские банки захватывали в Корее земли и приобретали различные концессии.

Серьезным препятствием для японских колониальных планов оставалась непримиримая враждебность корейского народа и его определенные симпатии к Китаю, вместе с которым им не раз приходилось в прошлом сражаться против японцев. Но и Китаю уже не удавалось использовать благоприятную ситуацию в Корее из-за его все возрастающей зависимости от западных стран. При этом англичане поощряли маньчжурскую династию как орудие своей политики в Кореи, а американцы поощряли японскую агрессию, рассчитывая использовать Японию в своих целях против Англии, Китая и России. Вместе с тем США приступили к непосредственному захвату экономических и политических позиций в Корее. Еще в начале 80-х годов XIX в. американцы получили концессию на организацию каботажного судоходства, на рубку леса, на ловлю жемчужных раковин, на проведение электричества в столице. В 1887 г. оказывали нажим на корейское правительство для получения концессии на золотой рудник, а в 1888 г. пытались захватить острова Комун-до (Гамильтон). Последние попытки были не реализованы американцами из-за боязни осложнений с другими державами. Тем не менее по-прежнему основная линия американской политики определялась поддержкой японской агрессии. США рассчитывали на приобретение части тех выгод, которые приобретали японцы, исходя из своего «принципа наибольшего благоприятствования» в Корее и своих старых неравноправных соглашений с Японией.

Внутреннее положение Кореи характеризовалось в начале 90-х годов глубоким социальным кризисом. «Открытие» Кореи повлекло за собой хронический дефицит и без того скудной корейской казны. Иностранные советники и реорганизация войска, контрибуция японцам и административные реформы, расточительство двора и т.д. — все это вызвало небывалые расходы у корейского правительства, которые приходилось покрывать новыми налогами и широкой продажей должностей. В конечном счете, за все расплачивался корейский крестьянин. Произвол помещиков, беззакония и поборы чиновников, эксплуатация со стороны местных и иностранных ростовщиков и скупщиков сделали жизнь крестьян невыносимой. За восстанием крестьян в Йочжю и Вончжю в 1885 г. последовало восстание 1889 г. в Пукчхйоне и Сувоне. Восстания крестьян в провинции Хамчйондо и на о. Чжечжю в 1890 г. имели ярко выраженный антияпонский характер. После голода 1892-1893 гг. началось массовое восстание крестьян, ремесленников и рабов против своих феодалов и иностранных колонизаторов — крестьянская война 1894 г., известная также как восстание Тонхаков.

 

Восстание Тонхаков и Японо-китайская война 1894 г.

 

Уже в 1893 г. волнения крестьян охватили шесть провинций Кореи. В ночь на 3 января 1894 г. несколько сот крестьян, пробравшихся из своих деревень в г, Кобу, напали на правительственный арсенал, захватили оружие, освободили заключенных и сожгли городское управление вместе со всеми документами. На следующий день вооруженные крестьяне разгромили в Пэксане казенный продовольственный склад и раздали населению 4 тыс. мешков риса. К восставшим присоединились тысячи крестьян окрестных деревень.

Во главе восстания стали члены религиозной секты «Тонхак» («Восточное учение»), главным образом представители мелких слоев чиновничества, сословно непривилегированные и эксплуатируемые не менее крестьян или ремесленников. Выходцем из этого слоя был и военный руководитель восстания Чжон Бон Дюн — сын мелкого чиновника, казненного за неповиновение властям.   -

Религиозное учение «Тонхак» непосредственно не призывало к ниспровержению феодальных порядков, но идея равенства (на небесах) для всякого человека, воспринималась угнетенными массами как призыв к установлению равенства на земле. По-своему понятное и истолкованное крестьянством «восточное учение» стало идеологической формой крестьянской войны, охватившей Корею в 1894 г.

К тому же в ходе восстания, по мере втягивания в него народных масс, само учение принимало все более конкретную антифеодальную и антиколониальную направленность, о чем свидетельствуют прокламации, выпущенные за подписью Чжон Бон Дюна, Ким Гэ Нама и других вождей Тонхаков. Так, например, в воззвании, изданном вскоре после начала восстания, говорилось: «Нашим единственным побуждением является спасение народа от нависших страшных бед и безопасность государства. Мы только желаем отрубить головы жадным и жестоким чиновникам и изгнать из страны банды иноземных притеснителей, наших смертельных врагов. Наши гневные чувства разделяет и народ, страдающий от янбаней и богачей. Так вставайте сейчас же без промедления — упустив момент, вы не поможете себе сожалением».

Местные правители и феодалы не смогли разгромить повстанцев. Восстание охватило провинции Чжолладо, Чунчйондо,

Кйонгидо, Канваондо, Хванхэдо. Карательные армии, отправленные из Сеула, потерпели поражение. Правительство пошло на переговоры, предлагая ряд уступок повстанцам при условии прекращения ими борьбы. Руководители восстания подписали перемирие на следующих условиях: правительство обязалось наказать ряд чиновников и помещиков, уничтожить документы о рабах, изменить положение гйонин (отверженных), карать за связь с японцами, упразднить часть налогов и списать старые долги (как государству, так и частным лицам), равномерно распределить землю. После подписания данных обязательств вожди восставших вывели свою армию из Чжончжю. Естественно правительство не собиралось соблюдать соглашения. Более того, король тайно обратился к маньчжурам с просьбой о присылке войска для подавления крестьянской войны.

На все последующие события в стране повлияли обстоятельства внешнеполитического характера. 9 июня 1894 г. в южнокорейском порту Асан высадились 1,5 тыс. китайских солдат, присланных по просьбе корейского правительства для борьбы с тонхаками. Это дало предлог для вмешательства Японии, которая, в свою очередь, отправила в Корею войска, намного превосходящие по численности китайские. Только до 15 июня прибыло свыше 10 тыс. японских войск, которые заняли столицу и важнейшие стратегические пункты страны. 23 июля японские войска в Сеуле атаковали королевский дворец. Свергнув правительство, они передали власть Тэвон-гуну и вернувшимся из эмиграции лидерам «партии реформ» во главе с Пак Йон Хе, возглавившего реформаторов после гибели в Шанхае весной 1894 г. Ким Ок Кюна. Новое правительство тут же подписало с Японией ряд кабальных договоров, в том числе о наступательном союзе в войне с Китаем, объявленной 1 aвгуста. В этой войне китайские войска потерпели ряд поражений и к концу сентября отступили из Кореи. Но японские войска встретили ожесточенное сопротивление корейского народа и, прежде всего Тонхаков, вновь взявшихся за оружие. Восставшие крестьяне овладели большей частью Чжолладо, Чунчйондо, Кйонсандо, Кйонгидо и Хванхэдо, а всего — около трех пятых территории страны. Число восставших только в двух провинциях Чжолладо и Чунчйондо превышало 200 тыс. человек. Сначала успех сопутствовал восставшим во главе с Чжон Бон Дюном. Первые карательные отряды правительственных войск были разбиты. Наиболее ожесточенные бои развернулись за город Кончжу: ежедневно каждая из сторон теряла по несколько тысяч человек. В конечном итоге переломили ситуацию японские войска, широко использовавшие артиллерию. Крестьяне отступили в Нон-сан, где уже были окончательно разгромлены. 9 декабря 1894 г. был схвачен руководитель восстания Чжон Бон Дюн и позже казнен в Сеуле.

Поражение этого массового восстания против своих феодалов и иностранных захватчиков поставило Корею перед глубоким национальным кризисом. Страна находилась под угрозой полной потери государственной самостоятельности и превращения в японскую колонию.

Подавив основные очаги крестьянской войны и создав кабинет министров из своих марионеток, японцы продиктовали Корее требования о «реформах», осуществление которых должно было полностью обеспечить экономическое и политическое господство японцев в Корее. Во время войны японцы успели захватить корейскую почту и телеграф, взять в свои руки обучение новых войск (хульйонде), опутать займами корейское правительство. Нанеся поражение Китаю, Япония полностью покончила с китайским влиянием в Корее. По Симоносекскому договору, подписанному 17 апреля 1895 г., Китай признал независимость Кореи и прекращение всех церемоний, связанных с вассальным положением Кореи. Теперь Япония получила полную свободу действий. Лишь непрекращающаяся борьба корейского народа и противоречия в лагере империалистических держав мешали японцам открыто утвердить свое господство и официально превратить Корею в свою колонию.

 

Корея и империалистические державы в конце XIX в.

 

С конца XIX века империалистические государства начали усиленную борьбу на Тихом океане за Дальний Восток и, в первую очередь, за Китай. Корея, богатая природными ресурсами, также стала одним из важнейших объектов борьбы колониальных держав. Резко обострились русско-японские противоречия. Россия, имевшая свои колониальные планы в регионе, препятствовала японской агрессии в Корее и Китае.

Выступление России, Франции и Германии с требованием вернуть Китаю Порт-Артур, захваченный японцами по Си-моносекскому договору, серьезно ослабило политическое влияние Японии в Корее. Здесь против японского засилья активно выступила группировка королевы Мин. Королева и ее окружение ориентировались на Россию и рассчитывали с ее помощью сохранить независимость своей страны. В июле-августе 1895 г. они удалили из корейского правительства ставленников Японии. Их заменили деятели русофильской партии, которая стала играть ведущую роль в правительстве. В ответ под руководством японского посланника Миуры возник новый заговор, и на рассвете 8 октября 1895 г. японцы ворвались во дворец и учинили зверское побоище. Королева и ее приближенные (включая фрейлин) были заколоты штыками. Потом ее труп был облит керосином и сожжен, а король превратился в пленника нового прояпонского кабинета, который был немедленно организован Миурой. Возмущение в Корее и за ее пределами было огромным. После убийства королевы в Корее усилилась антияпонская вооруженная борьба партизан Ы-бйон («Армия справедливости»); реформы, проводимые прояпонским правительством, бойкотировались населением; в стране зрело общее восстание против японцев и их корейских сторонников. В этой напряженной обстановке 11 февраля 1896 г. русофильская партия организовала бегство короля из дворца, где он фактически был в заключении. Король получил убежище в здании русской дипломатической миссии, где оставался в течение целого года. Оттуда король обратился к населению и войскам с воззванием об отстранении прояпонского кабинета и создании нового правительства. Король призывал покарать предателей. Министры Ким Хон Чжиб, Чжон Бйон Хо и Э Юн Чжун были разорваны в клочья восставшим народом и солдатами, но остальным удалось бежать в Японию. В результате этих событий политическое влияние Японии в Корее вновь оказалось подорванным. Японии пришлось лавировать и, в частности, искать соглашения с русским правительством. В мае и июне 1896 г. правительства России и Японии подписали два соглашения (Сеульский меморандум и Московский протокол), по которым обе взаимно признавали право каждой на оказание «помощи» корейскому правительству и на посылку в Корею определенных контингентов военных сил. Обе стороны, таким образом, признали друг за другом равные «права» на экспансию в Корее, что, естественно, еще более усилило соперничество между японскими и российскими колонизаторами.

В Корею активно проникали и другие империалистические государства. В конце XIX и начале XX в. разгорелась борьба за концессии, которые вырывались угрозами, хитростью и подкупом у корейского правительства. Вслед за концессией на разработку крупнейшего месторождения золота в провинции Пхйонгандо, полученной в 1895 г., американцы в следующем году приобрели право на постройку железной дороги между Сеулом и Чемульпо (позже, в 1898 г. эта концессия была пере-. продана японцам), а затем на проведение в Сеуле канализации, водопровода и электрического освещения. Английские колониальные власти получили концессию на золотой рудник, и их представитель Броун был назначен на пост директора таможен и финансового советника корейского правительства. Англичане таким образом рассчитывали подчинить себе финансы и внешнюю торговлю Кореи. Французский синдикат добился концессии на постройку железной дороги от Сеула до Ычжу (на север), а немецкая фирма — концессию на разработку золота. Русские промышленники получили право на разработку железных руд в Хамчйондо и лесов по рекам Амнок (Ялу) и Туман, на проведение телеграфных линий в северной Корее и др. Но больше всего концессий было захвачено японцами. Им принадлежали телеграфные линии в южной Корее, концессии на важнейшие железнодорожные линии Сеул — Пусан, Сеул — Чемульпо (перекупленная у американцев), на золотые разработки, на железные рудники, на рыбную ловлю по всему побережью. Японцы занимали господствующие позиции в области судоходства и торговли.

К концу XIX в. правительство все еще феодальной Кореи (с 1897 г. она стала называться империей Дэхан) превратилось в настоящее предприятие по распродаже естественных богатств страны. Шло постоянное соперничество дворянских клик, каждая из которых представляла интересы определенных иностранных политических кругов. Основными из них были: прояпонская (Пак Йон Хё, Ким Га Чжин, Ю Гиль Чжун и др.), проамериканская (Со Цзэ Пхиль, Юн Чи Хо, Ли Сан Цзэ и др.). Борьба между ними, как в фокусе, отражала позиции соперничающих в Корее колониальных сил. После бегства короля и последовавшего переворота престиж и приоритетные позиции японцев оказались значительно поколебленными. Но чтобы противодействовать усилившемуся российскому влиянию, американцы и англичане стали еще больше поддерживать японскую агрессию в Корее. Несколько позже (1902 г.) американский президент Т.Рузвельт таким образом оценил ситуацию: «Япония должна завладеть Кореей, чтобы составить противовес русскому распространению в Маньчжурии».

Между тем Росийская империя, установившая свое преобладающее положение в Маньчжурии (концессии КВЖД и аренда Порт-Артура), пошла на некоторые уступки Японии в Корее, отозвав, в частности, своих финансовых советников и военных инструкторов. В апреле 1898 г. было заключено новое русско-японское соглашение, по которому признавалось преобладание, экономических интересов Японии. Вплоть до начала русско-японской войны власть в стране продолжала оставаться в руках русофильской партии, но это объяснялось скорее общей ненавистью корейцев к японцам. Но в целом на грани XIX и XX столетий отсталая феодальная Корея уже ни при каких условиях была не в состоянии отстоять свою независимость, что и доказали события последующих лет.

КИТАЙ

 

Китай под властью династии Мин

 

К началу XVI в. Китай представлял собой централизованное государство с монархической формой правления, преобладанием докапиталистических отношений в экономике и довольно разветвленной социальной структурой, в общих чертах сформировавшейся еще в древности и в раннем средневековье.

В области внешней политики Китай ориентировался на захват земель соседних государств, прежде всего в Центральной Азии. Каких-либо постоянных контактов и связей с европейскими державами и с Россией пока не было установлено.

Государственное устройство Минской империи (китайская династия Мин пришла к власти в стране после свержения во второй половине XIV в. монгольской династии Юань) представляло из себя типичную восточную деспотию. Никаких институтов сословно-представительной монархии в стране не существовало, поэтому шла постоянная борьба различных группировок при императорском дворе прежде всего за влияние на правителя, за которым оставалось право решающего голоса при принятии любых сколько-нибудь значительных решений, хотя сам он непосредственно не вникал в государственные дела, полагаясь на компетентность своих чиновников.

Значительное место в тот период в Китае занимал институт евнухов, которыми могли быть только этнические китайцы. Он формировался за счет детей бедняков, родители которых были не в силах их прокормить и поэтому продавали императорскому двору. Услугами евнухов могли пользоваться лишь члены императорской семьи. У самого императора в отдельные годы насчитывалось до трех тысяч евнухов, у князей — до тридцати, а у детей императора — до двадцати человек. В период правления Минов при дворе находилось не менее 10 тысяч, евнухов (а их общее число, по некоторым данным, достигало 100 тысяч), а один из них, при последнем минском императоре, фактически от его имени управлял государством. Некоторые евнухи занимали большие должности в провинциях, являясь там губернаторами, военачальниками, руководителями городских администраций и т.д. Но не все они имели такой статус. Большинство из евнухов вело более чем скромный образ жизни, постоянно подвергаясь унижениям и оскорблениям со стороны своих хозяев. Главными соперниками евнухов в борьбе за влияние на императора выступали члены Дворцового секретариата, отдельные представители которого иногда оттесняли их от реальных рычагов управления государством.

В роли своеобразной оппозиции в то время выступали чиновники из специальной палаты инспекторов, пользовавшихся поддержкой крупных китайских ученых, объединенных в организацию Ханьминь (некое подобие Академии наук). В своих докладах императору они зачастую обличали царивший в стране произвол должностных лиц различного уровня как в столице, так и на местах, выступали за модернизацию экономики, военную реформу и т.д. Очень часто за такого рода мысли они подвергались преследованиям, пользуясь при этом сочувствием и поддержкой части городского населения.

В экономике Китая преобладающим оставался аграрный сектор, достигший к началу XVI в. довольно значительного уровня развития. Крестьяне собирали высокие урожаи риса — основного продукта питания китайцев, хотя орудия труда оставались довольно примитивными. Некоторые крестьяне научились конструировать специальные водоподъемные машины, использовали для повышения урожайности удобрения, применяли новые технологии выращивания риса, например, гнездовой способ его посадки, яровизацию семян и т.д. Кроме рисоводства, китайские крестьяне достигли больших успехов в выращивании хлопка, позволявшего удовлетворить потребности населения в различных тканях.

В Китае в то время существовало два основных вида земельной собственности — государственная и частная (которую скорее можно было назвать условно-частной, так как формально она также находилась в верховной собственности императора). Причем доля последней на протяжении всего XVI в. уменьшалась. Земли крестьян постепенно переходили в руки крупных землевладельцев, ростовщиков, а также чиновников. Значительная часть земель становилась непосредственной собственностью императорского двора.

В минском Китае сложилась своеобразная система налогов и повинностей, основанная как на натуральных, так и на денежных сборах, производившаяся дважды в год. На государственных землях налоги были выше, чем на условно-частных. Стремление государства увеличить налоги зачастую приводило к острым противоречиям между налогоплательщиками и чиновниками, ответственными за их сбор. Налоги исчислялись в рисе, взимание налогов в серебре укоренилось лишь в конце XVI в. Наряду с серебряными слитками, измерявшимися в ля-нах, с начала XVI в. в оборот были введены медные монеты вэни, имевшие отверстия в середине и различный номинал.

Что касается городов, то число их жителей было во много раз меньше, чем в сельской местности. Основными занятиями горожан являлись ремесло и торговля. При производстве тканей городскими ремесленниками использовались достаточно совершенные для того времени станки, в том числе и с водяным приводом. При строительстве зданий применялись приспособления, подобные подъемному крану. Сохранившиеся постройки того времени и сегодня приводят в восхищение своим совершенством и красотой. Технических успехов достигли и китайские корабельщики, умевшие строить крупные и прочные суда.

В сфере торговли существовало большое количество купеческих компаний, связывавших страну в единое экономическое пространство. В Китае в начале XVI в. действовало более 30 крупных ярмарок, работало несколько торговых портов, из которых самым известным был в Нанкине. Китайские мануфактурные изделия, а также золото и серебро, продавались в другие страны, а в Китай, в свою очередь, поставлялись пряности, слоновая кость, лекарства и ряд других товаров.

Китай в эпоху Великих географических открытий стал объектом колониальных устремлений европейских держав. «Первооткрывателями» стали португальцы, которые уже в 1516 г. прислали сюда свои корабли. Посланнику португальского короля удалось даже проникнуть во внутренние районы Китая, однако после ряда стычек португальских судов с китайскими, его и сопровождавших лиц выдворили за пределы страны.

В 1531 г. произошло морское сражение между китайскими и португальскими судами, завершившееся поражением последних. Китай после этого закрыл свои порты для иностранных кораблей. Тем не менее Португалии удалось основать на китайской территории свою колонию Макао (Аомэнь), а ее католическим миссионерам-иезуитам была предоставлена возможность проповедовать в Китае.

В середине XVI в. на китайскую территорию вторглись войска соседней Японии, которых удалось победить лишь в результате длительной кровопролитной борьбы к 1597 г.

 

Китай в первой половине XVII в.

 

В конце XVI — начале XVII вв. в одном из важных торговых и культурных центров южного Китая г. Уси, на базе академии Дунлинь сложилась организация, члены которой требовали дальнейших реформ всех сторон жизни минского Китая. Их программа во многом напоминала требования реформаторов XVI в. и была составлена чиновниками, высланными сюда из Пекина за оппозиционные правительству взгляды. Во главе организации стоял сановник Гу Сянчэц, опиравшийся в своей деятельности на поддержку богатых жителей Уси и некоторых шэныни. Значительное место в их требованиях занимали вопросы реформирования государственного аппарата, усиление роли императора в непосредственном управлении страной, а также экономические преобразования — передача в руки частных владельцев государственных мануфактур и мастерских для повышения их производительности и качества выпускаемых товаров, прекращение политики захвата крестьянских земель крупными собственниками, упорядочение системы налогообложения и т.д.

В период 1620-1624 гг. реформаторам удалось прийти к власти в Пекине и попытаться осуществить на практике свои программные требования. Однако прежняя дворцовая элита сумела консолидировать вокруг себя противников реформ и устранить от власти своих конкурентов, многие из которых затем были подвергнуты репрессиям. Продолжилась практика расхищения средств из государственной казны, захват крестьянских земель, увеличение налогов и личных повинностей. Положение усугублялось еще и систематически происходившими стихийными бедствиями и все более ухудшавшимся международным положением Китая. Однако особенно опасным и для минских властей стали крестьянские восстания, постепенно переросшие в крупномасштабную войну против правящего режима.

В первой половине XVII в. продолжилась европейская экспансия в Китае. Так, Испания, после захвата Филиппин, уничтожила на о. Лусон более 20 тысяч китайских подданных, занимавшихся там торговлей. Подобная акция повторилась еще раз в 1639 г. В 20 гг. XVII в. у берегов Китая появились голландские корабли, напавшие на о-ва Пэнхуледао и захватившие часть о. Тайвань (Формоза). Однако укрепиться на материковом Китае им так и не удалось. Параллельно голландцам экспансионистские устремления проявляла в этом районе и Великобритания. Англичане проникли в район Гуанчжоу и добились от китайского правительства права вести здесь свою транзитную торговлю. Из Китая европейцы в первую очередь стали вывозить шелк и фарфор, а ввозить табак и огнестрельное оружие.

Иностранцам китайские власти по-прежнему запрещали въезд в страну. Исключение составляли лишь католические миссионеры португальского, немецкого и итальянского происхождения. Их роль в тот период трудно оценить однозначно. С одной стороны, они создавали идеологическую почву для дальнейшего колониального закабаления Китая, а с другой, знакомили население с достижениями западной цивилизации, помогали внедрять их в повседневную жизнь.

В начале XVII в. наблюдаются первые официальные межгосударственные контакты Китая и России. В 1618 г. первое русское посольство достигло Пекина, доставившее затем в Россию грамоту китайского императора, в которой выражалось желание установить двусторонние дипломатические и торговые отношения. Однако вплоть до маньчжурского завоевания Китая полноценные евязи между нашими двумя странами так и не были установлены.

 

Крестьянская война 20-40-х гг. XVII в.

 

Повстанческие выступления крестьян против правящего в Китае режима начались в 1622 г. в провинции Шаньдун под руководством тайного общества «Белый лотос» и вскоре распространились на достаточно большую территорию.

Правительственным войскам, направленным сюда для подавления восстания, вначале удалось одержать над восставшими несколько побед, но вскоре они вновь активизировали свои действия теперь уже в провинции Шэньси и Ганьсу. Там возникли партизанские отряды, состоявшие из крестьян, беглых солдат минской армии и городской бедноты. Повстанцы с особой жестокостью расправлялись с помещиками и ростовщиками, в которых видели главную причину всех своих бед. Из среды восставших выдвинулись талантливые руководители Ли Цзычэн и Чжан Сяньчжун. Правительственные войска были уже не в силах справиться с ними и власти пошли на некоторые уступки, в надежде выиграть время для перегруппировки сил. Повстанцы, понимая это, тоже проводили передислокацию своих отрядов и к лету 1631 г. сумели объединить под общим руководством 36 партизанских отрядов. Весной 1632 г. они форсировали р. Хуанхэ и начали готовиться к походу на столицу.

Местное население охотно помогало восставшим, и их ряды быстро пополнялись за счет новых сторонников. Остановить повстанцев удалось лишь на подступах к Пекину, где правительственные войска смогли нанести им поражение и отбросить к р. Хуанхэ, откуда они ушли на юг Китая. Затем крестьянские отряды стали действовать на территориях провинций Хэнань, Хубэй и Сычуань, где также встретили поддержку местного населения. Однако затем повстанцы вновь разделились на отдельные отряды и воевали самостоятельно. Только в 1635 г., по инициативе Ли Цзычэна командиры нескольких отрядов вновь объединили свои усилия и приняли решение о плане общего наступления и захвате г. Гуйдэ. Однако, захватив этот город, восставшие вновь разделились — одни из них двинулись в провинцию Хунань, а другие — в провинцию Шэньси, где в свое время это движение и зародилось. Один из руководителей восстания — Чжан Сяньчжун — направил своих сторонников в провинцию Цзянси.

Для правительства сложилась очень неблагоприятная обстановка, так как восстание уже охватило большую часть Китая. Стремясь вновь перехватить инициативу, оно сняло часть войск с маньчжурского направления, где в это время продолжались вооруженные столкновения, и объявило в 1636 г. амнистию участникам восстания в случае их добро-ольного возвращения к местам постоянного проживания и прекращения вооруженной борьбы. Вождям восставших было обещано полное прощение и зачисление в императорскую армию на офицерские должности. Специальным императорским эдиктом объявлялось о снижении налогов с населения.

Проведенные акции вскоре привели к первым положительным для правительства результатам. Многие крестьяне возвратились домой и приступили к мирному труду. Оставшиеся начали терпеть повсеместно поражения. Некоторые из лидеров восставших, в том числе и Чжан Сяньчжун, перешли на сторону Минов, другие, как, например, Ли Цзычэн, отряд которого в 1638 г. был разгромлен, ушли в труднодоступную горную местность на границе провинций Хэнань и Шэньси.

Казалось, что крестьянская война окончательно завершилась поражением восставших, однако это была лишь иллюзия. Уже в 1639 г. восстания крестьян вновь охватили многие районы Китая, и к ним даже стали присоединяться некоторые представители господствующих слоев, недовольные Минами. Вновь во главе движения встали Чжан Сяньчжун и Ли Цзычэн. Были предприняты походы в провинции Хэнань и Шэньси, в ходе которых повстанцы сумели создать достаточно боеспособную армию. Ли Цзычэн укрепился в столице Шэньси г. Сиань, а Чжан Сяньчжун — в г. Чэнду, являвшимся центром провинции Сычуань.

В начале 1644 г. Ли Цзычэн принял решение о походе на Пекин. Двумя колоннами его войска двинулись из Сиани, пользуясь поддержкой самых широких слоев населения. В апреле того же года, фактически не встретив никакого сопротивления, повстанцы вошли в столицу. Император Чунь Чжэнь, не в силах выдержать такого позора, покончил жизнь самоубийством, повесившись в беседке парка близ своей резиденции, предварительно собственноручно лишив жизни дочь и нескольких наложниц. Вместе с ним, в знак преданности, покончили жизнь самоубийством около 80 тысяч человек.

Взяв власть в свои руки, сторонники Ли Цзычэна обратились с. воззванием к народу, призвали к спокойствию и продолжению нормальной жизни. Были казнены несколько военачальников, сражавшихся против повстанцев, а также и некоторые высшие чиновники, особенно ненавистные народу. На состоятельных людей были наложены большие денежные выплаты. Лишь опальные чиновники, подвергавшиеся при Минах гонениям, были возвращены на государственную службу с предписанием «управлять справедливо и не притеснять народ».

Ли Цзычэн был провозглашен новым императором, а его ближайшее окружение получило высшие должности в государстве. Китаем стал управлять специально созданный совет повстанческих вождей, в котором, помимо нового императора, ведущую роль играли бывший кузнец Лю Цзуминь и поэт Ли Синь, выходец из состоятельной китайской семьи.

Новый государственный аппарат строился по традиционным для Китая образцам восточной деспотии и опирался в своей деятельности на реорганизованную армию, в которую проводилась мобилизация и где царила строгая дисциплина. Земля в районах, контролировавшихся восставшими, переходила в руки крестьян, с них снимались многие налоги и подати. Все это на первых порах вызывало большой энтузиазм среди крестьян и городских ремесленников.

Однако минское правительственное войско, которым командовал У Саньгуй, находившееся в период падения Пекина на маньчжурском фронте, не признало новую власть. Выбирая между повстанцами и прежней китайской элитой, требовавшей от него обратиться за помощью к маньчжурам как к «меньшему из зол», он принял решение признать себя маньчжурским вассалом и открыл ворота в Великой китайской стене для их доступа на территорию Китая. Маньчжуры не сразу поверили в серьезность намерений китайского военачальника. Восемь раз он обращался к ним за помощью, посылая в расположение противника своих послов, затем он поехал в ставку маньчжуров лично, признал себя их вассалом и в знак покорности обрил у себя полголовы. Лишь после этого объединенные войска маньчжур и У Саньгуя без труда преодолели сопротивление войск Ли Цзычэна и в июне 1644 г. Пекин перешел под их контроль.

 

Маньчжурия до 1644 г.

 

В начале XVI в. на территории, ныне составляющей Северо-Восточный Китай, проживали племена маньчжуров, являвшихся потомками чжурчжэней, еще в начале XII в. создавших свою государственность в виде Империи Цзинь, павшей вскоре под ударами монгольских войск. Именно вхождение этой территории, почти на столетие, в орбиту китайской цивилизации позволило маньчжурам частично усвоить элементы чуждой для них ранее культуры.

Их основным занятием являлось кочевое скотоводство и набеги на соседние, в цивилизационном плане более развитые территории минского Китая, от которых их отделяла Великая китайская стена. Однако в конечном итоге они, как и многие другие соседние народы, вынуждены были признать вассальную зависимость от китайского императора.

В конце XVI в. к югу от Амура и западнее Уссури возник племенной союз во главе с талантливым военачальником и политическим деятелем Нурхаци (1559-1626), которому вначале не все маньчжурские племена захотели подчиняться. Главной задачей маньчжур стала подготовка к завоеванию земель, лежавших к югу от их владений, для чего им было необходимо создать сильное и хорошо подготовленное войско. Для увеличения его численности использовались мужчины из захваченных и разоренных районов Приморья.

Военная организация маньчжуров сложилась в 1601 г. и в своей основе имела традицию сезонной охоты, в которой принимали участие взрослые мужчины какого-либо из родов. Нурхаци разделил своих воинов на четыре отряда (знамени), во главе которых были поставлены командиры-эчжэни. В свою очередь, каждое знамя делилось на более мелкие подразделения — нюро, которых было тридцать. В каждом нюро состояло ЗОО воинов (позднее их численность уменьшилась до 200, а после завоевания Китая — до 100). Затем, когда военная организация стала расширяться, знамен стало восемь. Таким образом возникло знаменитое «восьмизнаменное» войско, которому суждено было сыграть заметную роль в последующих событиях.

С 1609 г. маньчжуры перестали платить дань минскому императору. Итогом этих процессов стало образование в 1616 г., на съезде 16 маньчжурских племен, государства Хоу-Цзинь (Поздняя Империя Цзинь). Тем самым была подчеркнута преемственность с прежним государством Цзинь. Подданных нового государства стали назвать маньчжурами.

Нурхаци вскоре начал вооруженную борьбу против династии Мин, сумев отвоевать у нее в 1618 г. контроль над Ляодунским полуостровом и некоторыми прилегающими к нему территориями. После этого на сторону маньчжур перешли часть китайских и монгольских войск, которые также были разделены на восемь знамен. Каждое знамя делилось на внутреннюю и внешнюю части. Внешнюю составляли непосредственно воины, а внутреннюю — лично зависимые люди, следовавшие за знаменем во время походов и выполнявшие различные повинности. С целью пополнения восьмизнамен-ных войск, каждые три года в маньчжурских землях проводилась перепись мужского населения, уклонявшиеся от которой строго наказывались.

Параллельно, стремясь укрепить тылы, Нурхаци начал поход против Южной Монголии. Первое крупное сражение произошло в 1619 г. и закончилось поражением монголов. Однако, понимая, что всю Монголию ему сразу не завоевать, маньчжурский правитель решил провести ее подчинение путем раздробления и завоевания по частям, постепенно.

В 1626 г. Нурхаци умер и на престол взошел его сын Аба-хай, продолживший дело отца. Вначале было подчинено Хор-чинское (Цицикарское) княжество, затем в 1635 г. Чахарс-кое во главе со всемонгольским Лигден-ханом. Маньчжуры насильственным путем угоняли с завоеванных территорий работоспособное население и включали его в свое восьмизна-менное войско. Поражение Лигден-хана позволило Абахаю в 1636 г. добиться провозглашения себя всемонгольским ханом. В том же году он переименовал свое государство в Цин (т.е «Чистое»).

Южная Монголия стала «внешним» вассалом хана Абахая. На ее территории были запрещены свобода передвижения населения, торговля с Китаем, другими монгольскими землями, остававшимися самостоятельными, строго регламентировалась покупка оружия, запрещались браки между южными монголами, халхассцами и ойратами, устанавливался контроль за ламаистским духовенством.

Неоднократно, начиная с 1618 г., маньчжуры вторгались на территорию Кореи. В конце 1636 г. их армия, насчитывавшая до 140 тысяч человек, захватила и разграбила Сеул и вскоре правитель Кореи признал себя их вассалом, отправив в заложники к маньчжурам наследника престола. Однако добиться участия корейских войск в войне против Китая им так и не удалось. Пришлось ограничиться получением большой дани.

В 1643 г. Абахай скончался и богдыханом стал его малолетний сын Шуньчжи. Это событие стало прологом к новому этапу в истории Маньчжурии — превращению сравнительно небольшого по территории и численности населения государства в самую привилегированную часть китайской империи, а его правителя — в первого императора-маньчжура на китайском престоле. Это произошло после того, как войска У Саньгуя в 1644 г. продолжили преследование сторонников Ли Цзычэна, а маньчжуры остались в Пекине. Наиболее влиятельный из маньчжурских князей, Дургань (Доргонь, Жуй ван), стал инициатором провозглашения Шуньчжи китайским императором, став при нем регентом. С этого момента и вплоть до 1911 г. в Китае установилась власть иноземной маньчжурской династии Цин.

 

Общественная мысль и культура Китая в XVI — середине XVII вв.

 

В Китае в период правления монгольской династии Юань (XIII в.) сложилась синкретическая религия, впитавшая в себя различные философско-этические и религиозные учения, прежде всего буддизм, конфуцианство и даосизм. Особое место продолжало занимать конфуцианство, которое и при Минах являлось для многих китайских мыслителей идейной основой для собственных философских поисков.

Одним из наиболее ярких мыслителей минской эпохи являлся Ван Янмин (1472-1529). Не отказываясь от конфуцианства как основы мировоззрения китайцев, он по-новому стал его трактовать, в соответствии с изменившимися историческими реалиями. Центральным в мировоззрении Ван Янмина являлось учение о лянчжи (врожденном знании), которым, по его мнению, обладает любой человек вне зависимости от социального происхождения, и он может достичь состояния мудрости. Таким образом, мудрость это не удел избранных, а общее достояние.

Продолжателем идей Ван Янмина стал философ Ли Чжи (1527-1602), также выступавший против конфуцианских догматиков, в том числе позволяя себе критику отдельных мест из сочинений самого Конфуция, а также работ, приписываемых Лао Цзы и Будде Гаутаме. Он был сторонником идеи относительности истины, ее развития, поэтому любые авторитеты для него не были высшей инстанцией в познании окружающего мира.

Такого рода идеи не могли не вызывать негативной реакции у догматиков-конфуцианцев, которые от идейной борьбы переходили к прямому моральному и физическому террору в отношении его родственников. В конце концов, не выдержав издевательств, Ли Чжи покончил жизнь самоубийством.

Еще одной яркой фигурой общественной мысли Китая минского периода являлся Линь Чжаоань (1517-1598), ставший последовательным пропагандистом идей синкретизма. Он вложил новый смысл в понятия «дао» (путь), «сюань» (мистика) и «кун» (пустота), доказывая, что все они вместе составляют единое целое и должны лечь в основу единой идеологии китайского государства.

Если говорить о влиянии китайских мыслителей и политических теорий на минские власти, то следует отметить, что монархическая власть старалась находиться над идейными спорами буддистов, конфуцианцев и даосистов, сама решая, какому из названных учений на том или ином историческом этапе отдавать предпочтение. Для высшей элиты религия или какое-либо другое философское учение всегда были в первую очередь инструментами власти, одним из способов теоретического обоснования существующих порядков. Однако это не значило, что у конкретных императоров не было своих субъективных пристрастий. Так, например, в 1565 г. император Ши-Цзун приказал построить в пределах своей резиденции даосский храм, в котором совершались официальные жертвоприношения. Естественно, что в тот момент сторонники даосского учения пользовались при дворе большим влиянием, чем представители других учений,

В минский период китайская культура переживала пору своего расцвета. Впитав в себя лучшие достижения предшествовавших эпох, она смогла подняться на новый уровень развития.

Большого расцвета достигла литература. Писатель У Чэнь-энь (1500-1582) на основе древних легенд сочинил роман «Путешествие на Запад», в котором описывается паломничество в Индию за священными буддистскими книгами монаха Сю-ань-цзана в сопровождении фантастических животных, главным из которых являлась золотая обезьяна Сунь Укун. Этот роман пользовался большим успехом у многих поколений читателей.

В начале XVII в. был составлен сборник повестей «Удивительные истории нашего времени и древности», сюжеты которого были навеяны народным эпосом и большим количеством афоризмов и поговорок, ставших затем крылатыми.

Культурная китайская традиция различала «высокие» и «низкие» виды искусства. К первому виду относилась ритуальные музыка и танцы как часть государственного церемониала. Музыка считалась средством воспитания человека в духе традиций. Из ритуальных музыки и танцев вырос и традиционный китайский театр. Однако затем, когда он стал самостоятельным видом искусства, театр обрел уже собственное звучание.

Формирование светского театрального искусства привело к его ориентации, как на высшие, так и на низшие слои общества того времени. Источником театральных сюжетов являлись литературная проза и поэзия. Таким образом, театр занял промежуточное место между «высшими» и «низшими» видами искусства.

В XVI^XVII вв. наиболее известным жанром театрального искусства становится куньцюй, постепенно превратившись в общенациональный театр. Именно из него в конце XVIII в. выросла знаменитая на весь мир пекинская опера.

В начале нового времени в Китае активно развивались «простонародные» жанры литературы, прежде всего драматические пьесы. Наиболее известным драматургом того периода являлся Тан Сянцзу (1550-1616), разделявший взгляды Ван Янмина и сформировавший т.н. «тайчжоусскую школу». Ее яркими представителями являлись Хэ Синьинь, Ло Жуфан, Хуан Цзунси и др. Театральные деятели, связанные с этим направлением, пошли в своем творчестве дальше традиционалистских методов в драматическом искусстве, театр для них в значительной степени оставался народным искусством. В творчестве Тан Цзянсу, в частности, отразились социальные идеалы эпохи, те процессы, которые способствовали появлению нового типа личности, отрицательно относившейся к существовавшим общественным порядкам. Некоторые театральные постановки того времени напрямую их высмеивали.

В Минский период окончательно складывается архитектура китайских городов, сохранившаяся до конца XIX в. После возвращения в 1421 г. столицы в Пекин, там производится реконструкция. Старая, северная его часть («Внутренний город») была отделена стеной от южной, строительство которой было завершено к 1564 г., и названа «Внешний город ». В центре «Внутреннего города» был построен «Императорский город», а внутри него — «Запретный город», главным зданием в котором стал «Тайхэдянь» («Павильон высшей гармонии»), использовавшийся для проведения главных государственных церемоний.

Во «Внешнем городе», в свою очередь, к 1530 г. завершилось строительство «Храма Неба» — комплекса, состоявшего из нескольких великолепных сооружений, посвященных Небу как главному божеству китайцев и молению об урожае.

В окрестностях Пекина в течение XV — начала XVII вв. был построен мемориал императорских погребений, включавший, помимо могил, храмы, башни, подземные сокровищницы и т.д.

Сохранились традиции старых мастеров живописи. При Минах возродилась Академия живописи, объединявшая в своих рядах сторонников прежних художественных школ. Жанровая живопись очень часто выполнялась в форме иллюстраций к тем или иным литературным произведениям. Расцвет переживало искусство пейзажа. Наиболее известными пейзажистами того времени были Дай Цзинь, Ван Чжао и Линь Лян.

Больших успехов китайские мастера достигли в изготовлении изделий из фарфора, тканей, лаковых миниатюр, пользовавшихся большим спросом не только в Китае, но и у ценителей в странах Западной Европы.

 

Маньчжурское завоевание Китая

 

После захвата Пекина 6 июня 1644 г. и объявления города новой столицей государства Цин вместо Мукдена, Дургань отправил одну часть своих войск на помощь У Саньгую, а другую — на захват провинции Шаньдун. 30 октября Шуньчжи повторно был провозглашен императором государства Цин.

Около года крестьянские отряды сопротивлялись маньчжурам в районах Сиани и Тунгуаня, но все же вынуждены были уйти на юг, переправившись через р. Янцзы. В провинции Хубэй был убит Ли Цзычэн и многие его соратники. Крестьянская война закончилась поражением восставших.

Во время захвата Пекина некоторые из уцелевших членов минской императорской семьи приветствовали маньчжур, а другие, надеясь еще вернуть утерянное влияние, отправились в долину Янцзы, где в старой столице, Нанкине, при поддержке местной элиты, один из ее представителей, Фу ван (Чжу Юсун), был провозглашен новым китайским императором. Таким образом, эта часть Минов пыталась оказать сопротивление маньчжурам, объединив вокруг фигуры нового императора патриотически настроенные силы. Однако этот шаг не был поддержан всеми представителями минской династии, оказавшимися в Нанкине, и они выдвинули альтернативную кандидатуру на императорский престол. В результате антиманьчжурские силы погрязли во внутренних дрязгах и единый фронт отпора чужеземцам создать так и не удалось.

Маньчжуры вначале захватили Янчжоу, уничтожив при его штурме до 800 тысяч человек, а затем двинулись к Нанкину. Провозглашенный там император вместе со свитой бежал (позднее он был захвачен в плен, отправлен в Пекин и там умервщлен), а часть местной элиты решила перейти в подчинение Цинам.

Второй очаг сопротивления маньчжурам сложился в районах южного Китая, которые не были охвачены крестьянскими волнениями и в экономическом отношении относительно развитые и благополучные. Здесь под руководством военачальника Ши Кэфа, племянника Ли Цзычэна Ли Го, а также Ли Динго, сформировались вооруженные отряды крестьян и горожан, воевавших против установления маньчжурского господства. К ним в отдельных местах, как, например, в юго-восточных приморских провинциях, присоединялись некоторые китайские помещики и богатые купцы. В 1645 г., захватив крепость Гуйдэ (провинция Хэнань), маньчжуры сумели соединить две своих армии воедино и бросить их к р.Ху-ай. К этому времени под их контролем уже находилось около половины территории империи Мин.

На завоеванных территориях маньчжуры занимались переделом земельной собственности, разделяя их на императорские, княжеские, «восьмизнаменные» и просто государственные поместья. Они обрабатывались лично зависимыми крестьянами и рабами, которые принадлежали не только знати, но и простым маньчжурским солдатам. Мужское китайское население в знак покорности заставляли обривать половину головы и из оставшихся волос заплетать длинную косичку. В Северном Китае, стремясь завоевать симпатии населения, маньчжуры отменили дополнительные налоги, введенные Минами в последний период своего правления.

В течение 1648-1652 гг. на уже покоренных маньчжурами территориях вспыхнуло несколько восстаний, самые крупные из которых проходили в Наньчане, Чжэцзяни, Фуцзяни, Хунани, Сычувни и ряде других мест. На Севере Китая волнения охватили провинции Ганьсу, Шэньси и Шаньси и были поддержаны некоторыми монгольскими ханами.

Порой восставшим удавалось отвоевывать у маньчжур достаточно крупные города. Так, ими был взят г. Цзянлин, расположенный южнее Янцзы, в ходе восьмидесятидневной обороны которого маньчжуры уничтожили до 75 тысяч человек и около 100 тысяч, не желая сдаваться, покончили там жизнь самоубийством. Был сожжен дотла город Ганьчжоу и там погибло до 100 тысяч человек. В 1646 г. упорно сопротивлялись жители Сычуани и лишь в начале 1647 г. маньчжурам удалось их усмирить.

Понимая, что без поддержки китайской элиты ситуацию под контролем не удержать, маньчжуры пошли им на некоторые уступки, привлекли на свою сторону монгольские конные отряды, перевооружили с помощью европейцев свои войска и продолжили покорение Китая. Захватив долину р. Янцзы, маньчжуры двинулись на захват Южного Китая.

В конце 1673 г., недовольный Цинами У Саньгуй, ставший при них князем, поднял восстание на подконтрольных землях, отказавшись подчиняться центральным властям в Пекине и заявив о восстановлении там минских традиций. Он призвал китайцев подняться на борьбу с маньчжурами под его руководством. Однако репутация предателя, прочно закрепившаяся за ним в общественном сознании, не позволила У Саньгую стать консолидирующей фигурой в освободительном антиманьчжурском движении. Тогда он принимает решение создать собственное государство на территории Юго-Западного Китая. В этом начинании его поддержали еще два княжества, поэтому начавшаяся война в историографии еще называется «войной трех князей-данников». На первых порах им сопутствовал успех и под контролем нового образования оказалось 6 из 15 китайских провинций. В марте 1678 г. У Саньгуй был провозглашен императором под именем Чжоу Ди, но вскоре скончался. Ему наследовал внук — У Шифань, оказавшийся менее удачливым в противостоянии  с маньчжурами, чем его дед. В 1681 г. Цины сумели ликвидировать империю Чжоу. Таким образом, единственной китайской территорией, находившейся вне их контроля, оставалось государство Чжэнов на Тайване, которое было захвачено лишь в 1683 г.

 

Государственный строй Китая в середине XVII в.

 

Придя к власти, маньчжуры в общих чертах сохранили прежние принципы государственного устройства Китая, сложившиеся ранее. Изменения коснулись, в основном, социальной структуры общества. Сословная система теперь состояла из пяти основных групп — трех господствующих и двух угнетаемых, подчиненных.

Император, формально обладая неограниченными полномочиями, сам непосредственно страной не управлял. Высшим органом, решавшим наиболее важные дела, был Верховный императорский совет, куда входили родственники императора и высшие сановники. За ним следовали исполнительные структуры — Императорский секретариат, ведомства иностранных дел, налогов, церемоний, военных дел, уголовное, общественных работ, цензоров и т.д. Евнухи, пользовавшиеся огромной властью при прежней династии, до конца XIX в. практически отошли на вторые роли и не могли уже влиять на процесс принятия государственных решений.

Маньчжуры стали на территории Китая господствующей народностью, из состава которой формировалась высшая элита как гражданская, так и военная. Маньчжуры считали для себя унизительным заниматься производительным трудом и торговлей. Поэтому главной сферой их деятельности стала государственная и военная служба. По достижении совершеннолетия сыновья военнослужащих-маньчжур, получали государственное жалование. За одно и тоже преступление маньчжурам и китайцам устанавливались различные виды наказания. Поскольку к 1644 г. маньчжур было всего ЗОО тысяч, а китайцев — ЗОО миллионов, то, опасаясь быстрой ассимиляции и поглощения, маньчжурам и китайцам было запрещено вступать в смешанные браки.

Китай был разделен на наместничества, внутри которых создавалась собственная финансовая система и вооруженные формирования. Это делалось, прежде всего, для раздробления и разделения населения.

Для укрепления своей власти в глазах исповедовавших конфуцианство, маньчжуры, до этого в своем большинстве исповедовавшие шаманизм, сохранили в качестве официальной государственной идеологии это учение, а маньчжурский богдыхан стал выполнять те же ритуальные функции, что и его китайские предшественники. Одним из первых шагов в этом направлении стало присвоение Конфуцию титула «Кун Цзы, древний Учитель, великий и славный, совершеннейший мудрец». При вступлении нового императора на престол, он повелевал своим подданным делать жертвоприношения на фамильных усыпальницах и на могиле Конфуция, давал обязательство почитать своего предшественника и поклоняться его духу.

Более того, стремясь показать преемственность института монархической власти, маньчжурская династия поклонялась духу последнего минского императора Чунь Чжэня. Даже ствол дерева, на котором он повесился, был сохранен как священная реликвия. Маньчжуры приняли китайский язык, хотя формально маньчжурский весь период их правления оставался языком императоров. Девиз правления каждого из них обозначался специальными иероглифами. Именно чаще всего по девизу правления, а не по личному имени, входил тот или иной китайский император в историю.

В Цинский период правили императоры: Шуньчжи (Благоприятное правление), личное имя Фу-минь; Канси (Процветающее и Лучезарное), личное имя Сюань-е; Юнчжэн (Гармоничное и Справедливое), личное имя Юань-чжэн; Цяньлун (Непоколебимое и Славное), личное имя Хун-ли; Цзяцин (Прекрасное и Радостное), личное имя Юн-янь; Даогуан (Целенаправленное и Блестящее), личное имя Мянь-нин; Сянь-фэн (Всеобщее изобилие), личное имя И Чжу; Тунчжи (Совместное правление), личное имя Цзай Чунь; Гуансюй (Блестящее наследие), личное имя Цзай Тянь и Сюаньтун (Всеобщее единение), личное имя Пу И.

Счет лет в китайском календаре велся от года восшествия на престол очередного императора и вплоть до окончания его правления. Престолонаследие шло только по мужской линии, наследник трона заранее не объявлялся, и он не обязательно должен был быть старшим сыном императора. Женщина имела лишь право быть регентшей при императоре, не достигшем совершеннолетия.

Император имел, кроме главной (старшей) жены, двух младших (второстепенных), а также большое количество наложниц (в отдельные годы их число доходило до двухсот восьмидесяти). Они составляли императорский гарем, за которым, как и в минский период, продолжали следить евнухи. При маньчжурах, вплоть до второй половины XIX в. их влияние сильно ослабло и главной их функцией стало наблюдение за гаремом.

При представлении императору его подданных, те должны были совершать специальный церемониал «сай гуй цзю коу» — три раза стать перед ним на колени, каждый раз при этом трижды бить челом об пол. Все иностранные послы, прибывавшие в Пекин, считались там данниками. Для них также была разработана специальная, унижающая их достоинство процедура — по команде распорядителя церемониала при аудиенции с «сыном Неба», считавшимся повелителем не только Китая, но и всего остального мира, они должны были стать на колени и три раза исполнить земной поклон, и так в период аудиенции должно было происходить трижды. Лишь во второй половине XIX в. эта церемония была заменена на более упрощенный — три низких поклона без коленопреклонения.

Князья императорского дома делились на прямых потомков основателя династии, носивших в качестве знака отличия желтый пояс и потомков боковых ветвей, имевших пояс красного цвета. К концу XIX в. их общее число доходило до шести тысяч. Другие родственники императора, в зависимости от степени родства, делились на 12 категорий, а чиновники, не являвшиеся родственниками императора — на 9 и также имели особые внешние знаки отличия.

Вторым по важности социальным слоем в Цинском Китае являлись китайские аристократы, однако даже самые влиятельные из них не могли сравняться по юридическому статусу с маньчжурской знатью. Монопольное право занятия должностей чиновников имели ученые шэныыи (шэнь цзинь). Они не подчинялись юрисдикции местных начальников, имели право откупа от телесных наказаний за совершенные правонарушения, частично освобождались от уплаты налогов. Их статус не являлся наследственным. Шэньши мог стать любой, кроме представителя сословия «низких». Привилегии шэныпи распространялись на всех их родственников не только по прямой, но и по боковым линиям.

Помимо получения должности в государственном аппарате путем сдачи специальных экзаменов, ее можно было попросту купить. Маньчжуры посчитали возможным сохранить эту систему, получившую название кунцъзюй, как положительно зарекомендовавшую себя на протяжении длительного периода китайской истории, хотя на самом деле ее практическая значимость в выявлении талантливых администраторов была ничтожна.

Сословие «простолюдинов» (лян минь) объединяло основную массу жителей Китая. Оно состояло из земледельцев, ремесленников и торговцев. К земледельцам относились все не принадлежавшие к знати землевладельцы.

Внизу социальной лестницы находились «низшие», занимавшиеся «непрестижными» профессиями — актеры, странствующие музыканты, монахи, слуги и рабы. В имущественном отношении сюда входили люди с самым разным уровнем доходов — от богачей до неимущих бедняков.

Представители других этнических групп, проживавших на территории Китая в то время, фактически не имели никаких прав и были обязаны выполнять те повинности, которые на них налагали представители господствующих слоев.

Наиболее угнетаемыми являлись рабы, среди которых было много женщин. Они, в свою очередь, делились на государственных и частных. Рабство являлось вечным, лишь иногда, по Указу императора, они могли освобождаться. Дети рабов и рабынь также наследовали их статус.

Каждая низшая социальная группа также имела свои внешние отличия, как в одежде, так и в манере поведения.

 

Экономическое положение Китая во второй половине XVII в.

 

Приход к власти маньчжур не мог не привести к определенным изменениям в экономической сфере жизни китайского общества. Не имея реальной возможности взять все земельные угодья Китая в собственность, маньчжурская элита оставила большую их часть за китайскими владельцами. Себе маньчжуры отвели земли в столичной провинции Чжили, а также и в ряде других районов с компактным проживанием китайского населения. Территория собственно Маньчжурии (в границах до 1644 г.) стала своеобразной заповедной зоной, доменом, где земли находились в собственности богдыхана, а этническим китайцам было запрещено там находиться.

В государственной собственности находились также леса, необрабатываемые земли, а также территории, на которых находились учебные заведения и места отправления религиозных культов.

Основная часть земельного фонда находилась в условном частном владении, за пользование которым владельцы выплачивали налоги. Для удобства их сбора в стране вводился жесткий контроль над населением. В сельской местности крестьянские дома объединялись в десятки и сотни, выплачивая государству поземельный, подушный и другие виды налогов. Кроме того, за ними сохранялись и личные повинности. Исчислялись налоги в серебре, но выплачивались, в основном, в натуральной форме.

Государство осуществляло монополию на добычу соли, вводило дополнительные налоги на чай, крепкие спиртные напитки, на имущественные сделки и т.д. Большую часть собранного урожая крестьянин был вынужден отдавать собственнику земли и выполнять для него различные личные поручения.

Тем не менее для укрепления своей власти маньчжуры пошли на снижение и частичную отмену существовавших при Минах налогов, передали в пользование крестьянам часть государственных целинных земель. Все это привело к концу XVII в. к некоторой стабилизации экономики и социальных отношений в обществе, следствием которой стало увеличение численности населения, расширение пахотных земель, улучшение положения в ремесленном производстве.

Некоторые историки считают, что в результате некоторой стабилизации в Китае начинает зарождаться капиталистический уклад, хотя все эти положительные изменения носили достаточно поверхностный и противоречивый характер. Другие же исследователи отмечают, что китайское общество до начала XIX в. оставалось еще вполне традиционным и никаких подвижек в сторону капиталистического развития там еще не наблюдалось. Укрепив же свое положение в Китае, маньчжуры постепенно вернулись к прежней системе налогов и повинностей.

В этих условиях значительную роль стал играть ростовщический капитал, так как без его помощи многим крестьянам почти невозможно было справиться с выплатой налогов и ведением личного хозяйства. Многие крестьяне, разорившись, уходили в города, где вели нищенское существование.

В Китае со времен Сунской династии существовала система круговой поруки баоцзя, которой связывались не только родственники, но и все жители той или иной местности. Каждая семья, входившая в пятидворку или дёсятидворку, должна была вести слежку за другими. Если члены баоцзя не сообщали вовремя властям о готовившемся преступлении, то они подвергались потом такому же наказанию, что и преступник. Видя для себя практическую пользу от таких порядков, маньчжуры в период своего правления их сохранили.

В городах, в свою очередь, также существовали серьезные проблемы для развития, связанные с введением на их территориях жесткого контроля над населением, ограничением предпринимательской инициативы купцов и ремесленников. Купцам запрещали строить большие корабли, вывозить свои товары за сухопутные границы Китая. Торговлю с другими странами имели право вести лишь специально созданные торговые компании, также находившиеся под жестким контролем цинского двора.

 

Внешняя политика Цинов в середине XVII — конце XVIII вв.

 

Внешнеполитическая деятельность Цинского двора отличалась двумя противоречивыми тенденциями. С одной стороны, ярко выраженным было желание «самоизолироваться», по примеру Японии, от остального мира, а с другой, — обозначилось стремление к захвату территорий соседних государств.

Вначале в вассальную зависимость от цинского Китая попадает Корея, затем Западная и Северная Монголия и Вьетнам. Что касается связей с европейскими державами, то сначала Цины к ним относились достаточно позитивно, видя в иностранцах союзников в борьбе за установление своего полного контроля над Китаем. Это выразилось прежде всего в предоставлении католическим миссионерам права проводить свою пропаганду среди китайского населения, а европейским торговым судам заходить в порты для продажи там своих товаров и покупки продукции китайских производителей.

В 70-е гг. XVIII в. предпринимались попытки установить взаимовыгодные отношения с Китаем и со стороны России. Однако противоречия из-за влияния на Дальнем Востоке и в Центральной Азии в тот период не позволили это сделать. Затем между двумя странами начались военные столкновения, в результате которых цинские войска осадили г. Алба-зин на р. Амур и в 1689 г. был подписан русско-китайский договор, поучивший название Нерчинский. По этому договору между Россией и Китаем устанавливались торговые связи, но Россия вынуждена была уступить Китаю левобережную часть по р. Амур, а г. Албазин подлежал разрушению.

В 1727-1728 гг. было подписано еще два соглашения — Буринский трактат и Кяхтинский договор, вновь приведшие к территориальным уступкам со стороны России, дальнейшему расширению русско-китайских торговых связей и разрешению русской духовной миссии постоянно находиться в Пекине. Ее члены изучали там китайский язык, культурные традиции, одновременно выполняя и некоторые дипломатические функции.

Попытки западноевропейских государств открыть свои v миссии в Китае в тот период так и не увенчались успехом. Более того, в середине XVIII в. китайские власти запретили иностранцам торговлю на своей территории, за исключением порта Кантон (Гуанчжоу).

Большим внешнеполитическим успехом цинского Китая стала военная победа над Джунгарией и Кашгарией, а также включение в состав Китая Тибета. В конце 60-х гг. XVIII в. свою вассальную зависимость от Китая признала и Бирма.

В конце XVIII в. наибольшую активность в Китае проявляла Великобритания, прежде всего, в лице своей Ост-Индской компании. В 1793 г. Китай посетило посольство, возглавлявшееся лордом Макартнеем. Его целями было установление между двумя странами дипломатических связей, стремление расширить английскую торговлю, ликвидация монополии на внешнеэкономические связи компании «Гунхан», а также разрешение свободы действий английских подданных на территории Китая. Однако император Цзянлун, находившийся в тот период на китайском престоле, отверг эти притязания, передав через английского посланника английскому монарху Георгу ПI свой ответ, заканчивающегося словами — «Трепеща, повинуйтесь и не высказывайте небрежения».

Кроме англичан, попытки проникнуть на территорию Китая предпринимали и американцы, корабли которых, начиная с 1784 г., неоднократно подплывали к его берегам.

Иностранцы тогда еще не вполне осознавали тот факт, что любые их попытки установить с Китаем отношения рассматривались его правителями как желание «варваров» быть «преобразованными» китайской цивилизацией, а также признание ими себя «фань» (вассалом) Срединной империи. Это уже, в принципе, исключало возможность установления равноправных отношений Китая с другими государствами. Тоже самое касалось и подношения подарков. Обычные в дипломатическом церемониале других стран подарки в том случае, если они подносились китайскому императору, рассматривались им не столько как знак вежливости, а как подношение дани вассалами. В свою очередь, император, в качестве ответного шага, также щедро одаривал своих подлинных или мнимых вассалов.

 

Китай в первой трети XIX в.

 

К началу XIX в. все отчетливее стали проявляться черты кризиса цинского Китая. Это проявлялось как во внутренней политике, так и в экономике. Падал авторитет центральной власти. Большая часть чиновничества погрязла в коррупции. Организация войск в масштабах отдельных провинций явно уступала в боевой выучке и вооружении армиям европейских стран.

Недовольство проводимой Цинами политики вылилось в начале XIX в. в ряд народных волнений, организованных тайными обществами, такими как «Белый лотос». Главным лозунгом недовольных стало восстановление у власти в стране китайской династии. Самым крупным стало восстание 1796-1804 гг., охватившее ряд районов провинций Ганьсу, Хубэй, Хунань, Сычуань и Шэньси. Во главе повстанцев стоял Лю Чжисе, призывавший конфисковывать имущество богачей и делить его между бедными людьми. В 1801 г. его удалось схватить, но еще в течение трех лет правительственные войска не могли сломить очаги сопротивления.

В 1813 г. восстание в провинции Хубэй подняла секта «Тяньминьцзяо» («Небесный разум»), глава которой Ли Цин сумел даже создать собственные органы управления. Ее члены предприняли неудачную попытку овладеть зданием императорского дворца в Пекине. Затем волнения охватили провинции Хэнань, Шаньдун и Чжили. Тем не менее, хотя и с большим трудом, Цинам удалось ликвидировать и этот очаг недовольства своей политикой.

Глубокий кризис охватил и экономику. В стране продолжался процесс обезземеливания крестьян, собственность многих из них постепенно-переходила в руки ростовщиков, купцов и помещиков. Значительная часть земельного фонда находилась в руках арендаторов, которым не хватало средств на жизнь из-за выплаты больших процентов собственникам земли и различных налогов. И крестьяне вновь были вынуждены обращаться за ссудами к ростовщикам, попадая в еще большую зависимость от них. Ситуация усугублялась частыми неурожаями, наводнениями и другими стихийными бедствиями.

В городах также в тяжелом материальном положении находились многие категории населения. Даже владельцы частных мануфактур не могли себя спокойно чувствовать, так как в большей степени зависели от крупных монопольных торговых компаний.

В начале XIX в. Цины продолжают проводить политику самоизоляции от остального мира. Однако такое положение уже не могло устраивать многие европейские державы, к этому времени находившиеся в стадии бурного экономического роста и нуждавшиеся в новых рынках сбыта своих товаров, в дешевых источниках сырья и рабочей силы.

Особую активность проявляли представители английской Ост-Индской компании, видевшие в Китае вторую Индию. Даже неудачный исход миссии лорда Макартнея их не мог остановить. До 1834 г. эта компания пользовалась правом монопольной торговли с Китаем. В 1802, а затем в 1808 и 1814 гг., Англия пыталась отобрать у португальцев Макао, но все эти шаги вызывали негативную реакцию китайских властей, которые в знак протеста на некоторое время даже прекращали торговые отношения с англичанами.

В 1816 и 1834 гг. в Китай были направлены еще две английских миссии все с той же задачей — «открыть» Китай. Главным успехом англичан стало увеличение ввоза в Китай из соседней Индии опиума. С 1800 по 1838 гг. его количество на китайском рынке увеличилось с 2 тысяч до 40 тысяч ящиков, что приносило его продавцам баснословные прибыли.

Китайское правительство неоднократно пыталось воспрепятствовать опиумной торговле. Так, в 1800 г. было принято решение о запрещении его ввоза в переделы Китая. В 1836 г. китайские власти вновь приняли такое же решение. Однако иностранцы попросту игнорировали запреты в угоду собственным коммерческим интересам. Опиум составлял более половины стоимости всех ввозимых в Китай английских товаров. США ввозили в Китай опиум из Турции, но объем этих операций более чем в 10 раз был меньше английских, поэтому конкурировать с англичанами им было очень сложно.

В самом Китае в правящих кругах обсуждался вопрос о легализации опиумной торговли. Некоторые сановники предлагали запретить его курение лишь этническим маньчжурам, военным и гражданским чиновникам. Однако богдыхан их не поддержал и прислушался к мнению противников опиумной торговли.

 

Первая «опиумная» война (1839-1842 гг.)

 

Стремясь воспрепятствовать ввозу опиума в Китай, в 1839 г. Цины назначили губернатором Кантона патриотически настроенного чиновника Линь Цзэсюя, сыгравшего выдающуюся роль не только в качестве администратора, но и как представитель прогрессивно мыслящей части китайской элиты.

Линь Цзэсюй (1785-1850) родился в провинции Фуцзянь, происходил из обедневшего старинного аристократического рода, из которого вышло несколько китайских высших сановников. Получив хорошее домашнее воспитание, он учился в академии Ханьминь, где получил конфуцианское образование. Преподавал в частной школе, потом работал в пограничной охране. С 1820 г. являлся императорским особоуполномоченным в провинции Гуандун, потом главным судьей в провинции Цзянсу, главным директором по укреплению и содержанию восточной части р. Хуанхэ и Императорского канала. Еще в 1833 г. подал на имя императора доклад с предложением запрета торговли опиумом. В нем он подробно обосновал необходимость этого шага, составил подробный план мероприятий, направленных на искоренение этого зла, предложил строго карать изготовителей и продавцов опиума, а также содержателей притонов для его курения. Причем, в целях устрашения, он предлагал карать не только самих виновных, но и их родственников. Программа Линь Цзэсюя больше других аналогичных проектов понравилась императору Даогуану, который в 1838 г. назначил Линь Цзэсюя на пост Высочайше уполномоченного эмиссара по борьбе с опиумной контрабандой в провинции Гуандун для расследования и принятия мер по «опиумному» вопросу.

Свою деятельность в Гуандуне Линь Цзэсюй проводил в двух основных направлениях — боролся с изготовителями, поставщиками и продавцами опиума внутри страны и добивался прекращения его поставок из-за рубежа. 23 марта 1839 г. он приказал всему китайскому персоналу покинуть порт, прекратить поставки воды и продуктов питания находившимся там иностранным подданным до тех пор, пока они не сдадут властям весь уже завезенный опиум. Спустя пять дней английский представитель, видя серьезность намерений Линь Цзэсюя, заявил о готовности сдать 20 283 ящика опиума, после чего блокада порта была снята. 3 июня началось уничтожение этой партии наркотика, которая была смешана с известью и затоплена в море.

Значительно сложнее было получить гарантии от англичан не ввозить больше опиум в страну. Летом 1839 г. в Пекине были выработаны новые запретительные правила, предусматривавшие суровые наказания как для китайских, так и для иностранных опиумоторговцев. Для того, чтобы добиться от англичан письменных гарантий выполнения его приказов, Линь Цзэсюй повелел им вместе с семьями уехать на территорию Аомэня (Махао).

Это событие стало предлогом к началу войны с Великобританией, получившей в историографии название «опиумная». 4 сентября 1939 г. англичане обстреляли со своих кораблей у полуострова Цзянлун китайские военные суда. В ноябре того же года они начали боевые действия у берегов Китая, ожидая подкрепления. Линь Цзэсюй, в свою очередь, запретил прибытие английских судов в Гуанчжоу. 5 января 1840 г. указом императора он был назначен наместником Лянгуана с широкими полномочиями, и на него персонально была возложена ответственность за дальнейший ход событий.

В феврале 1840 г. Англия отправила, без официального объявления войны, экспедиционный корпус в составе 4 тыс. человек в Китай. В июне 1840 г., в нарушение установленного Линь Цзэсюем запрета, англичане прибыли к берегам южного Китая, блокировали Кантон, Амой, Нинбо, а также устья рек Миньззян, Янцзы и Байхэ. В июле того же года они захватили и подвергли разграблению г. Динхай на Чжоушань-ских островах. После этого Китаю были предъявлены требования, среди которых фигурировали передача о. Гонконг (Сянган) под власть британской короны, денежная компенсация за уничтоженную в Кантоне партию опиума и возобновление двусторонней торговли. 11 августа корабли англичан прибыли к фортам Дагу близ Пекина.

Такое развитие событий привело к полной растерянности в лагере Цинов. Китайские власти отстранили от должности Линь Цзэсюя, заменив его на Ци Шаня, который начал переговоры с англичнами, приняв, предварительно, все их условия. Такой капитулянтский шаг вызвал волну недовольства в среде китайской элиты, в тот период еще питавшей иллюзии относительно истинного места их страны в окружающем мире. В результате богдыхан не утвердил это соглашение,-а Ци Шаня арестовали как изменника.

После этих событий английское правительство направило в Китай дополнительные подкрепления и в августе 1841 г. туда прибыло еще 36 военных судов, с помощью которых были захвачены окрестности Кантона, порты Амой и Нинбо. Весной 1842 г. пала крепость Усун близ Шанхая, ав середине июня был захвачен и сам город. Затем английские военные корабли двинулись по р. Янцзы для захвата Нанкина. По пути произошло сражение у г.Чжэцзян, который был захвачен 21 июля. Таким образом, англичане получили возможность контроля над одним из наиболее стратегически важных районов Китая.

Военные действия показали военную и экономическую слабость Китая, его неспособность противостоять натиску европейских держав.

29 августа 1842 г. был подписан первый неравноправный договор между Великобританией и Китаем, получившим название по месту его подписания — Нанкинский. Китайские власти обязывались открыть для английских торговцев порты Кантон, Амой, Фучжоу, Нинбо и Шанхай. Китай должен был выплатить 21 млн. л ян серебра в качестве контрибуции, ликвидировать монопольную торговую компанию Кохконг (Гуханг). Английские товары облагались лишь пятипроцентной пошлиной (от их стоимости), о. Гонконг переходил под контроль Великобритании.

Таким образом, этот договор означал вступление Китая в новую полосу своего развития, характеризовавшуюся полуколониальной зависимостью от западных держав.

 

Общественная мысль и культура Китая конца второй половины XVII — первой трети XIX вв.

 

В общественной мысли Китая после завоевания страны маньчжурами по прежнему преобладал традиционализм, чему в немалой степени способствовала проводимая ими внутренняя и внешняя политика.

Можно выделить две основных тенденции в общественной 'мысли этого времени. Одни мыслители пытались обосновать закономерность и необходимость установления в Китае Цин-ской династии, а другие, наоборот, доказывали ее губительную и реакционную роль для Китая.

Касаясь первой тенденции, следует отметить, что Цины взяли на вооружение конфуцианство сунского периода в интерпретации Чжу Си. Император Канси (1662-1723) опубликовал «Шэн Юй» («Священный эдикт»), который представлял из себя свод доктрин, определявший официальную государственную идеологию на конфуцианской основе.

Из наиболее известных противников официальной идеологии в XVII в. можно назвать Хуан Цзуси, который выступил против главного тезиса сунской идеологии — обоснования абсолютной власти правителя. Он заявлял, что отношения народа и императора условны и определяются интересами первого.

Основополагающим тезисом для многих мыслителей того времени стала идея о том, что всякая философская система должна вытекать из жизненной практики. Наиболее убедительно об этом писал Гу Яньу, находившийся под сильным влиянием идей Ван Янмина и его учения о «прирожденном знании».

Сферой идейной борьбы стала филология, где наибольшим авторитетом пользовались Хуэй Дун и Дай Чжэнь. Первый из них отвергал подлинность древних письменных памятников до времен Ханьской империи, считая, что не сунские, а ханьс-кие мыслители являются носителями истинных китайских традиций. Второй же заявлял, что содержание всех древних памятников является определенным учением, доведенным до людей с помощью слов, состоящих из письменных знаков. Поэтому, считал он, необходимо изучать в первую очередь саму письменность. Отсюда в цинский период в Китае получают развитие палеография, историческая география и хронология, без которых, как считали его сторонники, невозможно понять истинное содержание древних памятников.

При маньчжурах в XVII в. была создана специальная группа для написания истории династии Мин, в которой доказывалась неизбежность ее падения и замены на Цинскую. Несогласные с такой трактовкой ученые создавали свои, альтернативные официальной, «истории Минов». Многие из несогласных были казнены, другие заключены в тюрьмы и отправлены в ссылки. Неугодные властям книги изымались. Только в правление одного императора Цяньлуна с 1774 по 1782 гг. такого рода изъятия были проведены 34 раза, а попавшие под него книги вносились в специальный запретный список.

В 1772 г. Цяньлун приказал собрать все когда-либо издававшиеся в Китае книги, и за последующие два десятилетия их собрали более 10 тысяч названий, составивших 170 тысяч томов. Все они были разделены на 4 категории и получившаяся новая библиотека была названа «Сы ку цюань-шу» («Полное собрание книг четырех хранилищ»). Многие из переизданных затем книг были исправлены в соответствии с интересами Цинов.

Усиление попыток иностранных держав проникновения на китайские рынки и провал попыток остановить приток в Китай опиума и ограничить вывоз серебра, заставил наиболее трезвомыслящих представителей китайской элиты усомниться в представлениях о Китае как о центре мироздания. Из их уст все чаще начинала звучать критика конфуцианской идеологии. Наиболее четко она была выражена на рубеже XVIII-XIX вв. в работах представителей т.н. «Школы современных текстов», выступавших за обновление некоторых положений конфуцианства применительно к тогдашним нуждам Китая. Они настаивали на переводах западных книг, внедрении лучших достижений Запада, заявляли, что правитель должен прислушиваться к советам ученых, выбирая лучший из вариантов своих действий. Благодаря их усилиям, в начале XIX в. большую популярность в Китае получила доктрина «усвоения варварских (заморских) дел», основоположником которой считается Вэнь Юань (1794-1856). В его главной работе «Хайго тучжи» («Описание заморских дел с картами»), сформулирована основная задача для Китая того времени — с помощью «варваров» наносить поражения «варварам», чтобы, используя знания о них, жить с ними в согласии, а, изучив их достижения, подчинить их своей власти. Считается, что большую помощь при написании этой работы ему оказал Линь Цзэсюй, который и сам оставил заметный след в истории общественной мысли Китая. Среди его произведений следует, в первую очередь, отметить «Цзифу шуйли» («Соображения по поводу водного хозяйства земель, прилегающих к столице»), в которой он сумел обосновать идею увеличения производства риса за счет его разведения в Восточном Китае, а не только в Южном, до этого являвшегося основной рисовой житницей. Кроме этой работы, Линь Цзэсюй издал такие сочинения, как «Иностранцы о Китае», «Важнейшие сведения о Российском государстве», «Описание четырех материков» и др.

Культура Китая в рассматриваемый период оставалась в русле прежних традиций. Литература в наименьшей степени подвергалась контролю со стороны властей. Ее условно можно разделить на два вида — литературу для элиты и для народа, прежде всего горожан. В литературе для высших слоев общества выделяется «высокая» поэзия и бессюжетная проза в форме эссе, сложившиеся еще в сунский период. Ее консервацию поддерживала система традиционных китайских экзаменов, предписывавших написание сочинения с использованием цитат из танских и сунских классиков, в которых ход мысли автора сочинения определялся особой схемой багу («восьмичленная композиция»).

Литература для горожан состояла из театральных пьес, повестей и романов. Наибольшую известность получил роман Цао Сюэциня «Сон в красном тереме», в котором рассказывается о жизни богатой маньчжурской семьи. Другим выдающимся литературным произведением является сатирическое произведение У Цзинцзи «Неофициальная история конфуцианства», направленное против бюрократов и системы отбора чиновников на основе конфуцианской системы экзаменов.

В архитектуре также наблюдается приверженность к традициям. Это, прежде всего, грандиозность размеров и обилие декоративных элементов вновь возводимых зданий в стиле китайского барокко.

Потребность во внутреннем убранстве такого рода сооружений способствовала и усилению интереса к изделиям прикладного искусства, особенно к художественному литью бронзовых львов, черепах, драконов, фениксов и т.д. Это были, как правило, копии аналогичных древнекитайских изделий, но многие иностранцы зачастую принимали их за подлинники и отправляли их в музеи в своих странах. Китайские мастера прославились и резьбой по камню, прежде всего по нефриту, белой яшме и слоновой кости, а также своими лаковыми миниатюрами и вышивкой. Особого искусства достигли мастера китайского фарфора. Появились заводы по его производству, принадлежавшие как государству, так и частным лицам. Фарфор пользовался огромным спросом в Европе и соседних государствах Азии, где им украшались, в том числе, и королевские дворцы.

Мастера китайской живописи в своих произведениях также сохраняли преемственность искусства прежних эпох. Основными живописными жанрами являлись декоративный («цветов и птиц»), пейзаж («гор и воды») и портретный. Китайские живописцы были объединены в Академию живописи («Сад живописи»). Некоторое влияние на китайское изобразительное искусство оказали европейские художники, находившиеся среди миссионеров. В результате появилась оригинальная манера, в которой сочетались европейские и китайские живописные техники.

 

Начало превращения Китая в полуколонию западных держав

 

Нанкинский договор не мог полностью удовлетворить англичан. Видя слабость пинского режима, они вскоре навязали ему новое неравноправное соглашение. В октябре 1843 г. между двумя странами был подписан Хумыньский договор из 17 пунктов, согласно которому для иностранцев в Китае устанавливался режим экстерриториальности, в «открытых» портах определялись специальные жилые кварталы — сеттльменты, в которых управление и поддержание общественного порядка осуществлялось самими иностранцами по своим законам. Англичане получали в Китае режим наибольшего благоприятствования.

Следующей западной державой, попытавшейся получить в Китае особые права, стали США. Еще в ходе первой опиумной войны американские военные корабли находились в китайских территориальных водах, а после ее окончания Цины вынуждены были им выплатить 100 тыс. лян в качестве «возмещения убытков». В начале июля 1844г. между Китаем и США был подписан договор, по которому американцы получали возможность беспошлинно осуществлять каботажные перевозки. В том же 1844 г. неравноправный договор Китаю навязала Франция. Помимо привилегий, уже имевшихся у Великобритании и США, французы получили право ведения в Китае миссионерской деятельности католической церкви.

Указанные договоры в значительной степени ущемляли суверенитет и экономическое положение Китая. Теперь, помимо ввоза в страну опиума, сюда стали поступать в больших количествах английские и американские хлопчатобумажные ткани, что приводило к разорению местных товаропроизводителей, не выдерживавших с ними конкуренции ни по цене, ни по качеству. Из Китая еще в больших объемах пошел отток серебра, также осложнявшего экономическую ситуацию. Если в 1830 г. 1 лян китайского серебра составлял 1 тыс. медных монет, то в 1848 г. он равнялся 2 тыс. монет, ав1951г. — уже 4700 медных монет. Цины вводили новые налоги, приходило в упадок сельское хозяйство.

 

Тайпинское движение. Предпосылки зарождения движения тайпинов

 

Поражение Китая в первой опиумной войне вызвало волну недовольства среди широких слоев китайского населения. Оно выражалось как в прямых действиях и выступлениях против иностранцев, так и против маньчжурских властей. Тяжелое положение крестьянства постепенно приводило к складыванию предпосылок новой войны против правящего режима. В 40-е гг. XIX в. по всему Китаю вспыхнуло более 100 крестьянских восстаний. Широкую известность получило начавшееся в то время на Юге страны патриотическое антизападное движение, объединившее представителей самых разных сословий китайского общества, протестовавших против открытия для англичан порта Гуанчжоу.

В 1844 г. в провинции Гуандун сельским учителем, принявшим христианство, Хун Сюцюанем было создано «Общество небесного отца» («Бай Шанди хуэй»), в основе идеологии которого лежала идея всеобщего братства и равенства людей, выраженная в форме создания на территории Китая Небесного государства великого благоденствия (Тайпин Тяньго).

К Хун Сюцюаню примкнули другие крестьянские лидеры — Ян Сюцин, действовавший со своими сторонниками в провинции Гуанси, Сяо Чаогуй и др. Затем о своем желании вступить в организацию заявили и некоторые недовольные политикой Цинов представители более состоятельных слоев общества — Вэй Чанхуэй, Ши Дакай и др.

К июню 1850 г. тайпины (так стали называть участников движения) уже представляли достаточно организованную силу, готовившуюся к выступлению против господства Цинов и установлению в Китае «общества справедливости».

 

Начальный этап тайнинского движения (1850-1856)

 

С конца 1850 г. начинаются первые выступления тайпинов против властей в провинции Гуанси, а уже в январе следующего года в деревне Цзинтянь было провозглашено создание государства Тайпин Тяньго, лидеры которого объявили о походе на Север с целью захвата столицы цинского Китая — Пекина.

После захвата г. Юньань (на севере провинции Гуанси) Хун Сюцюаня провозглашают Тянь ваном (небесным князем). Его ближайшие сподвижники были удостоены титулов ванов. Хун Сюцюань, в духе китайских традиций, номинально стал считаться повелителем не только Китая, но и всех других государств и народов, а его ваны — руководителями отдельных частей света — Севера, Юга, Востока и Запада. Европейцев тайпины считали братьями по христианской вере, охотно шли с ними на дружественные контакты. И на первых порах иностранцы относились к тайпинам достаточно позитивно, надеясь разыграть эту карту в своих отношениях с Цинами.

Вскоре цинские войска осадили Юнъань и вплоть до апреля 1852 г. продолжалась его оборона. Но затем тайпины вынуждены были оставить этот город и начать партизанские действия. В ходе неудачных попыток тайпинов захватить главный город провинции Хунань Чанша, погибли Сяо Чаогуй и Фэн Юнынань, однако повстанцам удалось выйти в конце 1852 г. к р.Янцзы и в январе 1853 г. захватить г. Учан, затем г. Айцин и к началу весны того же года овладеть крупнейшим центром на р. Янцзы — г. Нанкин. Этот город был провозглашен тайпинской Небесной столицей. Армия повстанцев в этот период численно росла и пользовалась большой поддержкой местного населения.

Затем тайпины продолжили свой поход на север. В начале 1854 г. они сумели вплотную подойти к Тяньцзиню (порт на севере), что вызвало настоящую панику в Пекине. Однако захватить его им так и не удалось.

К этому времени стала проявляться одна из значительных военных ошибок тайпинов. Они практически не закрепляли за собой завоеванные ранее территории, что позволяло цинс-кими войскам их вскоре вновь брать под свой контроль, а тай-пинам, в свою очередь, вновь отвоевывать.

Осенью 1853 г. у тайпинов появился серьезный военный противник в лице армии под руководством китайского сановника Цзэн Гофаня, состоявшей из крестьян и помещиков, недовольных политикой тайпинов. Уже в следующем году им удалось овладеть трехградьем Ухань, но в 1855 г. тайпинам удалось все же нанести армии Цзэн Гофаня поражение и вернуть его под свой контроль.

Помимо тайпинов, в это время в различных районах Китая действовали и другие антиманьчжурские организации. Одна из них — общество «Малых мечей», сумела в сентябре 1853 г. поднять восстание в Шанхае, захватить город и продержаться в нем до февраля 1855 г., пока повстанцев на выбили оттуда цинские войска при поддержке французов, находившихся в городе. Попытки членов общества «Малых мечей» координировать свои действия с тайпинами, установив с ними непосредственный контакт, успеха не имели.

К 1856 г. наблюдался кризис движения тайпинов, выразившийся, прежде всего, в разногласиях между его лидерами. Самым серьезным был конфликт Ян Сюцина с Вэй Чан-хуэем, в результате которого первый был убит. Следующей жертвой Вэй Чанхуэя должен был стать Ши Дакай, но ему удалось бежать из Нанкина в Аньцин, где он стал готовиться к походу на Нанкин. Напуганный таким развитием событий, Хун Сюцюань приказал казнить Вэнь Чаньхуэя, но при этом не наделил дополнительными полномочиями Ши Дакая. Тань ван окружил в это время себя лояльными родственниками и уже мало интересовался истинным положением дел. Тогда Ши Дакай принимает решение порвать отношения с Хун Сю-цюанем и вести самостоятельные действия на западе Китая.

 

Мероприятия тайпинов на первом этапе движения

 

Главным документом, на основе которого тайнинские вожди пытались проводить преобразования на контролируемых территориях, стало «Земельное уложение Небесной династии». В нем предусматривалось, в духе утопических идей китайского «крестьянского коммунизма», уравнительное перераспределение земельных владений. Тайпины хотели отменить товарно-денежные отношения и уравнять потребности людей. Однако понимая, что без торговли, хотя бы с иностранцами, пока не обойтись, в своем государстве они учредили специальную должность государственного уполномоченного по торговым делам— «Небесного компрадора». Трудовая повинность объявлялась обязательной для всех жителей. Они нетерпимо относились к традиционным китайским религиям, подвергали уничтожению буддистские и даосские книги. Для претворения этих идей в жизнь физически истреблялись представители прежних господствующих слоев, была распущена старая армия, отменена система сословий и рабский уклад. Еще будучи на территории Гуанси, тайпины срезали свои косы, отпустили волосы и поклялись, вплоть до полной своей победы, не иметь отношений с женщинами. Поэтому в их государстве женщины служили в армии и работали отдельно от мужчин, которым было запрещено с ними общаться.

Были определены принципы нового государственного устройства. Основной административной и одновременно военной единицей на местном уровне становилась община-взвод, в которой состояло 25 семей. Высшей организационной структурой являлась армия, в которую входило 13156 семей. Каждая семья была обязана выделить одного человека в армию. Солдаты три четверти времени года должны были проводить на полевых работах, а четверть— заниматься военным делом. Командир военной единицы одновременно исполнял функции гражданской власти в том районе, где располагалось его формирование.

Несмотря на ярко выраженный военизированный характер этой системы, в ней имелись демократические начала, например, все командиры взводов и выше избирались на основе народного волеизъявления. Женщины были уравнены в правах с мужчинами, в том числе и на военной службе. Запрещался древний обычай бинтования ног у девочек и строго каралась продажа девочек в наложницы. Была запрещена система детских браков. Детям, достигшим шестнадцатилетнего возраста, выделялся надел, составлявший половину земельного надела взрослого. Тайпины запретили на контролируемых территориях курение опиума, табака, употребление спиртных напитков и азартные игры. Были отменены пытки в процессе дознания и введен гласный суд. Однако в отношении преступников предусматривались суровые меры наказания.

В городах все ремесленные мастерские, торговые предприятия, а также запасы риса были объявлены собственностью государства. В школах воспитание носило религиозный характер на основе тайпинской идеологии.

Многие из провозглашенных тайпинами в своих программных документах преобразований так и остались декларативными в силу саботажа на местах или из-за весьма непродолжительного контроля над теми или иными отвоеванными у Цинов территориями. Так, например, на их территориях во многих местах сохранялась помещичья собственность, помещики и шэныпи находились даже в местных органах власти, осуществляя там лишь те меры, которые были им на тот момент выгодны.

 

Вторая «опиумная война» (1856-1860)

 

В первый период движения тайпинов западные державы неоднократно делали заявления относительно своего нейтралитета, но после шанхайских событий 1853 г. стало ясно, что они все больше склоняются в сторону поддержки Цинов. Тем не менее в своем стремлении проводить политику «разделяй и властвуй», англичане не исключали возможности раздела Китая на два государства и даже направили к Хун Сюцюаню в Нанкин официальную полномочную делегацию с целью получения права на судоходство по р. Янцзы и торговых привилегий на землях, контролировавшихся тайпинами. Руководители тайпинов дали на это свое согласие, но в качестве ответного шага со стороны англичан потребовали запрета торговли опиумом и уважения законов Тайпин Тяньго.

В 1856 г. ситуация коренным образом изменяется. Начинается кризис в тайпинском лагере, приведший к его ослаблению. Цины также находились в весьма сложном положении. Великобритания и Франция решили воспользоваться предоставившимся благоприятным моментом и начать военные действия на территории Китая с целью усиления его зависимости от них.

Поводом к началу войны послужили события, связанные с торговым судном «Эрроу», находившимся в Гуанчжоу. В конце октября 1856 г. английская эскадра начала обстрел города. Китайское население организовало отпор значительно более сильный, чем в период 1839-1842 гг. Тогда к англичанам присоединилась Франция, воспользовавшись, в качестве повода, казнью одного из своих миссионеров, призывавшего местное население к сопротивлению властям.

В декабре 1857 г. Великобритания предъявила Китаю требования пересмотра прежних договоров, которые были тут же отвергнуты. Тогда объединенные англо-французские войска заняли Гуанчжоу, взяв в плен местного губернатора. В начале 1858 г. военные действия развернулись в устье р. Вэйхэ на севере Китая. В мае того же года были захвачены форты Дагу и подступы к Тяньцзиню. Под угрозой оказался Пекин.

Понимая, что одновременно вести борьбу на два фронта — с тайпинами и иностранными войсками — не удастся, Пины капитулировали перед последними, подписав в июне 1858 г. договоры с Англией и Францией, по которым эти две державы получали право открытия своих дипломатических миссий в Пекине, свободу передвижения по территории Китая для своих подданных, всех христианских миссионеров, а также свободу судоходства по р.Янцзы. Было открыто еще пять китайских портов для торговли с иностранцами, в том числе и опиумом.

Сложившейся ситуацией воспользовались также США и Россия, заключившие в тот период неравноправные договоры с Китаем. США добились расширения своих прав в стране, в частности, они получили уступки в таможенных вопросах, американские корабли теперь могли плавать по внутренним рекам Китая, а их граждане получили свободу передвижения.

Россия в 1858 г. заключила с Китаем два договора — Айгунский, по которому к ней отходили левобережье Амура от р. Аргуни до устья, Уссурийский край оставался в общей собственности до момента определения между двумя странами государственных границ. Второй договор получил название Тяньцзиньский, был подписан в середине июня 1858 г. и по нему Россия имела право ведения торговли в открытых портах, право консульской юрисдикции и т.д.

 

Продолжение военных действий в 1860 г.

 

Англия и Франция не желали довольствоваться достигнутым в ходе боевых действий 1856-1858 гг. и ждали только повода к возобновлению наступления на Китай. Такой повод появился после обстрела кораблей, на которых английские и французские представители направлялись в Пекин для ратификации Тяньцзинских договоров

В июне 1860 г. объединенные англо-французские войска начали боевые действия на территории Ляодунского полуострова и Северного Китая. 25 августа ими был захвачен Тяньцзинь. В конце сентября пал Пекин, император и его окружение были вынуждены бежать в провинцию Жэхэ. Оставшийся в столице князь Гун подписал новый договор с Англией и Францией, по которому Китай обязывался выплатить восьмимиллионную контрибуцию, открывал для иностранной торговли Тяньцзинь, к англичанам отходила южная часть Коу-лунского полуострова близ Гонконга и др.

Через некоторое время, в ноябре 1860 г., с Китаем новый договор, получивший название Пекинский, подписала Россия. По нему закреплялись права России на Уссурийский край.

 

Второй этап тайпинского движения

 

В период второй «опиумной войны» и после ее окончания продолжался кризис в лагере тайпинов. С июня 1857 г. полностью порвал отношения с Хун Сюцюанем Ши Дакай, ставший самостоятельной фигурой в тайпинском движении, ока-завашимся теперь расколотым. Все более увеличивался разрыв в интересах верхушки движения, превратившейся в новый господствующий класс на подвластных территориях, и его рядовыми участниками.

В 1859 г. один из родственников Тянь вана, Хун Жэнган, представил программу развития Тайпин Тяньго «Новое сочинение об управлении страной», согласно которой в жизнь тайпинов должны были войти западные ценности, преобразования проходить постепенно, без революционных потрясений. Однако в ней фактически не нашел отражение самый главный вопрос для большинства крестьян — аграрный.

В конце 50-х гг. XIX в. из среды тайпинов выдвинулся еще один выдающийся руководитель —- Ли Сючэн, войска которого нанесли ряд поражений Цинам. Другим видным лидером стал тайпинский полководец Чэнь Юйчэн, под руководством которого тайпинам удалось нанести ряд поражений правительственным войскам. Однако, начиная с 1860 г., эти два руководителя не координировали своих действий, что не могло отрицательно не сказаться на всем движении.

Весной 1860 г. Ли Сючэн со своими войсками вплотную подошел к Шанхаю, но на помощь Цинам пришли американцы и этот крупнейший китайский город им удалось отстоять. В сентябре 1861 г. правительственным войскам удалось отвоевать г. Айцин и вплотную подступить к Нанкину. В следующем году против тайпинов уже открыто выступили английские и французские войска, в результате чего Нанкин оказался в блокаде.

Несмотря на упорное сопротивление войск Ли Сючэна, в начале 1864 г. был захвачен г. Ханьчжоу. Ли Сючэн предложил Хун Сюцюаню оставить Нанкин и отправиться на запад Китая для продолжения борьбы, однако тот отверг это предложение. К этому моменту уже не было в живых Ши Дакая, в последние месяцы перед гибелью находившегося со своими сторонниками в провинции Сычуань.

Весной 1864 г. началась осада Нанкина, и 30 июня, оказавшись в безвыходном положении, Хун Сюцюань покончил жизнь самоубийством. Его преемником стал сын, шестнадцатилетний Хун Фу, а Ли Сючэн возглавил оборону тайпинской столицы. 19 июля войскам Цинов удалось ворваться в город. Ли Сючэну и Хун Фу удалось оттуда вырваться, но вскоре они были схвачены и убиты.

Однако падение Нанкина еще не привело к полному прекращению борьбы в других районах Китая. Лишь в 1866 г. правительственным войскам удалось подавить последние крупные очаги сопротивления тайпинов.

 

Народные восстания в Китае во второй половине XIX в.

 

В период тайпинского восстания возникали и другие оппозиционные Цинам движения, из которых наиболее значительными было движение няньцзюней (армии факельщиков), начавшееся в 1853 г. в провинции Аньхуэй под руководством Чжан Лосина. У восставших, большинство из которых были крестьянами, не было четкой программы действий, их выступления носили стихийный характер. Тем не менее правительственным войскам с ними было трудно справиться из-за большой поддержки их со стороны местного населения. После поражения тайпинов, часть участников этого движения присоединилась к няньцзюням, значительно увеличив их численность. Восстание охватило восемь провинций Китая. В 1866 г. няньцзюни разделились на два отряда, попытавшись пробиться к столичной провинции Чжили, но к 1868 г. они были полностью разбиты.

В это же время восстали и некоторые малые народности Китая. В 1860 г. под руководством мусульманина из народности дунган Ду Вэньсюна территории провинции Юньнань было создано отдельное государственное образование с центром в г. Даме. Ду Вэньсюань был провозглашен его правителем под именем султана Сулеймана. Лишь в начале 70 гг. XIX в. цинские войска смогли его ликвидировать.

Дунгане также поднимали восстания под религиозными лозунгами в 1862-1877 гг. в провинциях Шэньси, Ганьсу и Синьцзяне.

 

Политика «самоусиления» (1861-1895 гг.)

 

После поражения во второй «опиумной войне», в правящих кругах Китая возникла потребность еще раз попытаться найти выход из создавшейся неблагоприятной ситуации, грозившей превратить это крупнейшее государство Востока в жалкий придаток западных держав. В результате была выработана новая линия развития, получившая в историографии название «политика самоусиления» («цзы цян»).

Выделяются три основных этапа в ее проведении. 1861-1870 гг., когда главное внимание правящих кругов было сосредоточено на подавлении сопротивления китайских крестьян и национальных меньшинств. 1870-1885 гг. характеризуются образованием в правящем лагере двух основных группировок, боровшихся за свое влияние на проведение внутренних преобразований. 1885-1895 гг. — победа группировки Ли Хунчжана и последующее отстранение ее лидера от власти после поражения Китая в войне с Японией.

Идея заимствовать у иностранцев и внедрить у себя лучшие достижения в области науки и техники, стала основной в период проведения некоторых половинчатых реформ в 60 гг. XIX в. Своими идейными корнями она уходила в теорию «усвоения заморских дел».

В январе 1861 г. в Пекине была создана «Канцелярия по общественному управлению делами различных стран» (Цзун-лияньминь), в задачи которой входило исполнение роли своеобразного высшего консультативного совета китайской империи.

В августе 1861 г. скончался император И Чжу и на престол взошел его малолетний сын Цзай Шунь. Мать нового правителя, Ехэнара (Налаши), более известная как Цыси, сумела договориться со сводными братьями покойного императора князьями Гуном и Чунем и его вдовой Сяо Чжэн о совместном регентстве.

Одновременно был ликвидирован прежний регентский совет во главе с Су Чжэнем, обвиненным в нежелании в годы второй «опиумной войны» идти на компромисс с иностранцами и тем самым способствовавшим разрушению Пекина.

В течение последующих десяти лет, вплоть до смерти Цзай Шуня, страной фактически правила группировка Цыси. Главные ее усилия были направлены на реформирование армии с целью добиться решающего перелома в действиях против «внутреннего мятежа». После подавления восстания тайпи-нов упор стал делаться на строительство современных машин и судов, предприятий военного назначения. Особенное рвение в этом отношении проявляли Ли Хунчжан и Цзо Цзунь-тан, организовавшие первые в Китае военные арсеналы и судостроительные верфи. В Пекине была открыта Школа иностранных языков, в которой готовились кадры дипломатических работников. Вскоре такие школы были открыты в Шанхае и Гуанчжоу.

В начале 1875 г. скончался император Цзай Шунь, и на престол взошел трехлетний племянник Цыси Цзай Тянь, девизом правления которого стал Гуансюй. Это обстоятельство еще больше укрепило позиции Цыси в качестве главной фигуры в реальном управлении Китаем.

Официально были провозглашены шесть главных составляющих в проведении политики «самоусиления»: подготовка солдат, строительство судов, производство машин, изыскание средств на содержание вооруженных сил, привлечение к управлению способных людей и решимость к долгосрочному проведению указанных выше мероприятий. Эта линия проводилась фактически в неизменном виде вплоть до 1895 г.

В первой половине 70-х гг. XIX в. 120 китайских юношей были направлены на учебу в США. Тем не менее уже в начале 80-х гг., из-за опасения, что они слишком сильно проникнуться «западной идеологией», их отозвали на родину.

В конце 70 — начале 80 гг., по инициативе Ли Хунчжана в Тяньцзине были открыты минно-торпедная и телеграфная школы, а также два военных училища. В 1880 г. в Гуанчжоу была открыта Школа западных наук. В этих учебных заведениях, наряду с традиционной для Китая конфуцианской теорией, преподавались и западные науки. Именно из выпускников такого рода учебных заведений к концу XIX в. в Китае образовалась научно-техническая интеллигенция, идейно тяготевшая к западной системе ценностей.

В этот период усиливаются позиции Ли Хунчжана, ставшего наместником столичной провинции Чжили и разместившего там верные ему войска. Чтобы не допустить слишком сильной концентрации его влияния, цинский двор стал поощрять его политического соперника Цзо Цзунтана, назначенного в 1882 г. наместником провинции Лянцзин.

После поражения Китая в войне с Францией начинается заключительный этап в проведении политики «самоусиления» , на котором вновь определяющую роль сыграли Ли Хун-чжан и его сторонники.

В середине октября 1885 г. был издан указ о создании Канцелярии по военно-морским делам во главе с князем Чунем, заместителями которого стали князь Цин и сам Ли Хунчжан. Однако спустя всего три года ассигнованные ранее средства на закупку современных военных судов пошли на строительство очередной загородной резиденции для Цыси, а в 1893 г. эта Канцелярия и вовсе была упразднена. Флот Китая так и остался в ослабленном состоянии, не имея даже общего командования.

 

Внешняя политика Китая в последней трети XIX в.

 

В 60-е гг. XIX в. Китай подписал неравноправные договоры с Пруссией (1861), Данией и Нидерландами (1863), Испанией (1864), Бельгией (1865), Италией (1866) и Австро-Венгрией (1869).

В 70-е гг. XIX в. западные державы сумели добиться от Китая новых уступок. Так, в 1876 г. власти Китая подписали конвенцию в Чифу, содержавшую значительное число уступок Великобритании — открытие четырех новых портов на р. Янцзы, учреждение английского консульства в Дали, а также предоставление благоприятного режима в провинции Юньнань и отправку английской экспедиции в Тибет.

В начале 80-х гг. осложнились франко-китайские отношения в связи с проведением режимом Третьей республики колониальной политики в странах Индокитая, так как территория Аннама находилась в тот момент в вассальной зависимости от Китая.

Ли Хунчжан в мае 1884 г. согласился на ликвидацию вассальной зависимости Аннама, но в Пекине этот шаг не получил поддержки. Тогда французский флот напал на китайскую флотилию у берегов провинции Фучжоу. Столкновения также происходили на море и на суше, и в самом Индокитае, близ Тонкина.

Французским войскам удалось овладеть укреплениями в Фучжоу и занять острова Пэкту. Однако в сухопутных сражениях китайцы оказались более удачливыми, сумев одержать в 1885 г. победу в горах Ляншань (Северный Аннам). Свой успех они развить не смогли, так как цинские власти пошли на подписание в июне того же года мирного договора, согласно которому Аннам отходил под протекторат Франции. Кроме того, французы получили право свободной торговли в провинции Юньнань.

Помимо западных держав, в начале 70 гг. XIX в. борьбу за влияние на Китай начинает Япония. В 1872-1879 гг. она включается в противоборство за единоличный контроль над островами Рюкю, до того времени находившимися под двойным японо-китайским контролем.

В 1874 г. Япония, совместно с США, попыталась захватить о. Тайвань, но после вмешательства Великобритании, имевшей здесь свои интересы, на время от этого плана им пришлось отказаться.

Следующей территорией, ставшей объектом противостояния Японии и Китая, стала Корея. В 1894 г., после начала там крестьянского восстания, корейское правительство обратилось к Китаю за помощью в его подавлении. Воспользовавшись предоставленным моментом, Япония по собственной инициативе также посылает свои войска на территорию Кореи. Возник конфликт, приведший в конце июля 1894 г. к потоплению японцами китайского военного судна. 1 августа того же года Япония объявила войну Китаю.

В правящих кругах Китая не сложилось единого мнения относительно дальнейшего плана действий. Гуансюй и ряд его советников надеялись, что в ходе предстоящей войны китайские войска сумеют одержать победу над японскими. Цыси и Ли Хунчжан, наоборот, выступали против войны, небезосновательно опасаясь поражения. Тем не менее именно Ли Хунчжану было поручено командовать китайскими войсками на территории Кореи.

16 сентября 1894 г. в сражении близ Пхеньяна китайские войска потерпели поражение и отступили к р. Ялу. Вскоре туда подошли японцы, одновременно высадившиеся и на территории Ляодунского полуострова, захватив там порт Дальнии и Порт-Артур. Японцы одержали также и победу над китайским флотом, остатки которого вынуждены были отойти в бухту Вэйхайвэй.

В январе 1895 г. в Японию была направлена китайская делегация для ведения переговоров и мире, но они завершились безрезультатно. В феврале японские войска блокировали Вэйхайвэй, а затем его захватили. Лишь после этого в японском городе Симоносеки Ли Хунчжан смог начать мирные переговоры, по итогам которых 17 апреля был подписан Симонесекский договор, предусматривавший отказ Китая от сюзеренитета над Кореей, уступку японцам о. Тайвань, Ляодунского полуострова и островов Пэнху, выплату двухсот миллионов лян контрибуции, согласие на открытие для торговли четырех новых портов. Кроме того, Япония получила право на строительство в Китае своих промышленных предприятий.

Россия и Франция, опасавшиеся усиления влияния Японии на Дальнем Востоке, выступили против ряда статей этого договора, прежде всего в отношении аннексии Ляодунского полуострова. Это вынудило Японию от него отказаться и вернуть под юрисдикцию Китая.

Вскоре после подписания Симоносекского договора, западные державы потребовали от китайского правительства компенсации за оказанную ими поддержку по вопросу о статусе Ляодунского полуострова, а также выразили желание предоставить Китаю займы для уплаты контрибуции Японии.

В 1896 г. в России находилась китайская делегация во главе с Ли Хунчжаном, которая принимала участие в торжествах по случаю коронации императора Николая II. В ходе этого визита между двумя странами был подписан секретный договор о военном союзе в случае нападения на Россию, Китай или Корею со стороны Японии. Кроме того, Китай давал согласие на строительство железной дороги близ Владивостока через территорию Маньчжурии с правом перевозки по ней, в случае необходимости, российских войск, а также использования ими китайских портов.

Активность в Китае в тот период стала проявлять и Германия, захватившая в середине ноября 1897 г. бухту Цзяочжоу и затем добившаяся ее аренды сроком на 99 лет и создания военно-морской базы в порте Циндао. Кроме того, по договору от 6 марта 1898 г. Германия получила право на строительство железных дорог в провинции Шаньдун, а немецкие предприниматели — преимущество в создании там своих концессий. Великобритания, в свою очередь, добилась от китайского правительства подтверждения своих преимущественных прав в долине р. Янцзы.

Под контролем западных держав оказались и китайские морские таможни, что лишало страну права распоряжаться в полной мере полученными от их деятельности доходами. В конце мая 1898 г. под контроль Великобритании отошел порт Вэйхайвэй, а в начале июня того же года было подписано соглашение о расширении территории Гонконга за счет Ко-улунского полуострова на условиях его 99-летней аренды у Китая. Свои интересы в Китае продолжала иметь Франция. В апреле 1898 г. она получила право постройки железной дороги от Тонкина до Юньнаньфу, а также в аренду на 99 лет залива Гуанчжоувань. Япония, в свою очередь, добилась от Цинов гарантий того, что без ее ведома никакая из частей провинции Фуцзянь не будет отчуждена.

Таким образом, к концу XIX в. Китай почти полностью превратился в полуколонию иностранных держав, разделивших его территорию на сферы собственного влияния.

 

«Сто дней» реформ

 

После поражения в войне с Японией в китайском обществе все сильнее стали проявляться идеи более радикального реформирования, чем в годы «самоусиления». Главной их целью по-прежнему оставалось превращение Китая в мощную самостоятельную страну, не зависящую ни во внутренней, ни во внешней политике от иностранных держав. В этом объективно была заинтересована китайская национальная буржуазия, видевшая в засилии иностранного капитала главный тормоз своего дальнейшего развития.

Наибольшую известность в конце XIX в. приобрели идеи и практическая деятельность реформатора Кан Ювэя, который еще в 1885 г. направлял на имя императора свой первый доклад, в котором призывал произвести изменения в существовавшем законодательстве и провести буржуазные реформы. Однако спустя лишь 13 лет, после того, как Кан Ювэй направил свой уже пятый по счету доклад, он сумел добиться аудиенции у императора Гуансюя. В этом меморандуме, датируемым декабрем 1897 г., Кан Ювэй отмечал, что, несмотря на формально независимый, с юридической точки зрения, статус Китая как государства, в экономическом отношении он находится в полной зависимости от «вражеских» стран, которые могут его превратить во второй Вьетнам или Бирму, если император вовремя не проведет реформы.

В апреле 1898 г. в Пекине появилась новая политическая организация реформаторов — «Союз охраны государства» («Баого хуэй»), и с начала лета того же года начинается практическое воплощение идей реформаторов, проходившее в течение 102 дней (с 11 июня по 21 сентября 1898 г.). Ближайшие сподвижники Кан Ювэя Тань Сытун, Лян Цичао и др. стали крупными чиновниками. Сам он не занял какого-либо ответственного поста, осуществляя лишь общее идейное руководство реформами. За это время молодой император Гуансюй издал около 60 своих Указов, конкретизировавших различные идеи реформаторов.

11 июня 1898 г. был опубликован первый указ, положивший начало периоду т.н. «ста дней» реформ. В нем объявлялось об учреждении в Пекине университета и учебных заведений в столицах провинций. Кроме того, создавалась система начальных школ по всей стране. В тот же день был издан Указ о чистке в армии и новом порядке проведения военных экзаменов. Все это не могло не беспокоить консерваторов, увидевших в Цыси своего защитника. Та, в свою очередь, решила занять позицию выжидания, обезопасив себя назначением на пост наместника столичной провинции, своего сторонника Жун Лу.

23 июня была отменена казавшаяся незыблемой экзаменационная система в стиле «багу», замененная на список конкретных вопросов по современным проблемам, на которые необходимо было ответить в письменной форме.

В Китае было увеличено число периодических изданий, на которые возлагалась надежда на просвещение людей. Провинциальным руководителям вменялось в обязанности строительство новых железных дорог, промышленных предприятий, внедрение машин в сельскохозяйственное производство и т.д.

Однако вскоре стало ясно, что проводить в жизнь большинство из названных мероприятий не представляется возможным из-за сопротивления со стороны консервативно настроенных чиновников в столице и на местах.

Реформаторы, не имея никакого опыта в дворцовых интригах, решили сломить это сопротивление радикальным путем, взяв к себе в союзники генарал-инспектора бэйянской армии Юань Шикая, которому они поручили физически устранить Жун Лу и некоторых других консервативных сановников. Однако тот не выполнил этого распоряжения, что сыграло на руку Цыси. 21 сентября, по ее приказу, император оказался под домашним арестом. Тань Сытун был схвачен и казнен, а Кан Ювэй и Лян Цичао удалось с помощью англичан и японцев бежать из страны.

 

Начало политической деятельности Сунь Ятсена

 

Параллельно с буржуазно-реформаторским, в Китае в конце XIX в. возникает и более радикальное революционное направление, ярким представителем которого стал Сунь Ятсен (1864-1925). Выходец из крестьянской семьи южнокитайской провинции Гуандун, он в 1881 г. окончил миссионерскую школу на Гавайских островах, куда ранее эмигрировал в поисках работы его брат. Спустя два года Сунь Ятсен возвратился в Китай, учился в миссионерской школе и колледже в Гонконге, а затем в гуанчжоусской медицинской школе. В 1892 г. он закончил медицинский институт в Гонконге и уже тогда начал заниматься политической деятельностю. Идеалом для него в то время являлся его земляк, вождь тайпинов Хун Сюцюань, но по своим взглядам он был близок к реформаторам.

В 1894 г. на Гавайских островах, куда он возвратился из Китая, Сунь Ятсеном был создан Союз возрождения Китая (Синьчжинхуэй), куда, помимо него, вошли его брат, глава местного отделения «Триады» Дэн Иньнань и ряд других радикально настроенных китайцев. Через год в составе организации насчитывалось уже около 200 человек, строилась она на конспиративной основе и действовала нелегально.

В начале 1895 г., возвратившись в Китай, Сунь Ятсен учредил в Гонконге, под видом торговой фирмы, отделение Союза возрождения Китая. Он установил контакты с другими тайными антиманьчжурскими организациями на юге Китая и стал готовить своих сторонников к восстанию. Оно должно было начаться в г. Гуанчжоу (Кантон), где также имелось отделение Союза. Социальный состав участников движения определялся наличием в нем представителей национальной буржуазии, интеллигенции, помещиков и Шэньши, заинтересованных в расчищении пути для дальнейшего развития капитализма в Китае. Главным требованием для его членов была борьба за изгнание маньчжуров, восстановление престижа Китая в мире и учреждение в стране демократического правительства. Восстание было намечено на конец октября 1895 г., но сорвалось из-за обнаружения властями запасов оружия, приготовленного для повстанцев. Сунь Ятсен со своими сторонниками вынужден был уехать в Гонконг, однако вскоре они были оттуда выдворены и в ноябре того же года выехали в Японию. Там Сунь Ятсен остриг свою косу и переоделся в европейское платье. Вскоре Сунь Ятсен вновь уезжает на Гаваи, ряд его сторонников остается в Японии, а другие тайно возвращаются в Китай.

В сентябре 1896 г. Сунь Ятсен приехал в Лондон, о чем стало известно в Пекине. Китайские власти потребовали от англичан выдать «государственного преступника», но получили отказ. После этого, 11 октября, он был похищен китайскими агентами, хотевшими вывезти Сунь Ятсена в Китай. Однако общественное мнение Англии выступило на стороне Сунь Ятсена и тогдашний премьер-министр Солсбери потребовал его освобождения. 23 октября Сунь Ятсен вышел на свободу и вскоре описал свои злоключения в книге «Похищен в Лондоне», опубликованной в 1897 г. В статье «Настоящее и будущее

Китая», опубликованной в том же году, Сунь Ятсен критиковал англичан, находившихся на территории Китая, во враждебном отношении к его народу и симпатиям к прогнившему режиму Цинов, в том числе и к недавнему своему кумиру Ли Хунчжану.

Сунь Ятсен обрел широкую европейскую известность, много путешествовал по Европе, где впервые познакомился с произведениями К. Маркса и американского экономиста Г. Джорджа. Он пришел к выводу, что западная демократия не есть на практике идеальная система и также нуждается в серьезных изменениях. Эта мысль положила начало его ключевой идее об одновременном решении в Китае национального, политического и экономического вопросов.

По возвращении из Европы в Японию, он сумел там установить контакты с рядом тамошних политических деятелей, обещавших оказать ему поддержку. Сунь Ятсен начал восстанавливать структуры Союза возрождения Китая, с осени 1899 г. издавать в Гонконге его печатный орган «Чжунго жибао» («Китайская газета») и готовить новое восстание против Цинов.

 

Первый этап движения Ихэтуаней (1898-1899)

 

Антииностранные настроения к китайском обществе нарастали не только в среде элиты, но и в широких слоях населения, прежде всего крестьянства. Уже весной 1898 г. начались выступления против христианских миссионеров в провинциях Хубэй и Юн