Book: Три пятнадцать



Три пятнадцать

Джослин Джексон

Три пятнадцать

Посвящается Анджеле и Дженни, живущим на краю света

Joshilyn Jackson

A Grown-up Kind of Pretty


Это издание осуществлено с согласия Grand Central Publishing, New York, USA и при любезном содействии Литературного агентства Эндрю Нюрнберга.


Перевод с английского А. Ахмеровой


© Joshilyn Jackson, A Grown-up Kind of Pretty, 2012

© Алла Ахмерова, перевод, 2012

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2012

Пролог

Босс

Моя дочь Лиза спрятала свое бедное сердце в серебряный ларец и закопала на заднем дворе под ивой. Вернее, рядом с ней. Корни у ивы длинные, разветвленные, поэтому пришлось копать чуть в стороне, там, где они уходили вглубь. Корни змеились взад-вперед, переплетались, помогая Лизе замести следы.

Глупость несусветная! В Миссисипи под землей ничего не спрячешь. Почва здесь влажная, плодородная: зимой похоронишь – по весне проклюнется. Пролетели годы, и Лизино сердечко, разбитое и холодное, проросло клубком тайн, которые испортили бы нам жизнь и отняли бы Мози, Лизину дочку. Однако упрекнуть Лизу язык не поворачивается: она была молода, обижена и хотела как лучше.

В конце концов, выкопала-то сердце я, идиотка чертова!

Головой надо было думать: мне исполнялось сорок пять, значит, на дворе лихой год. Каждые пятнадцать лет Господь небрежно поддевает нас перстом, и мы беспомощными пылинками улетаем во мрак. Едва на смену декабрю пришел январь, я поняла: мою семью снова будут терзать десять казней египетских.

Вообще-то я стараюсь не быть слишком суеверной – черных кошек люблю, за годным пирогом пройду под любой лестницей, – но семейное проклятие в виде числа пятнадцать никак не объяснишь.

В пятнадцать я родила Лизу, пятнадцать лет спустя у Лизы родилась дочь. Такое не проморгаешь. Мы с Лизой – правда, каждая по-своему – готовились к этому году с тех пор, как четырехлетняя Мози стала играть в парке с одним и тем же пухленьким белобрысым мальчишкой. Я не жалела денег на органическое молоко – слыхала, что в обычном есть гормоны, от которых девочки зреют как на дрожжах. Мол, ранние месячные именно от них. Лиза работала в ночную смену, я в дневную, и мы всегда знали, где и с кем Мози. Лиза ревностно следила, чтобы Мози не ступила на скользкую дорожку. Как это случается, ей известно не понаслышке. В исследовании скользких дорожек юная Лиза была Магелланом. А уж какая упрямица – не своротишь ее на путь истинный.

Помню, взяла двухлетнюю Лизу на пляж. Она, конечно, не помнила, что годом раньше уже видела океан, и смотрела на него как впервые. Лиза сидела у моего полотенца – от памперсов пухлая попка казалась еще пухлее, – лепила куличики и завороженно глазела на голубовато-зеленую воду. Никогда такого не бывало, чтоб Лиза так долго сидела спокойно. Через пару часов я собрала вещи и сказала, что нам пора. Лиза тут же сделала упрямое лицо и, поднявшись, широко расставила толстые ножки, мол, к битве готова.

– Хочу! – заявила она.

– Что хочешь, Кроха? – спросила я, и она показала пальчиком на волны.

Что ты будешь делать? Я рассмеялась. В ответ Лиза вкопалась ногами в песок, а лицо ее предрекало мне ожесточенные препирательства и адские вопли. Крыть мне было нечем.

– У нас же скоро полдник, да, Кроха? – прокурлыкала я, пытаясь ее отвлечь. – Дома ждут крекеры, рыбки со вкусом пиццы!

Лиза на это не купилась.

– Хочу!

Она требовала, чтобы я сложила в сумку океан, песок, голубое небо и полсотни чаек с пеликанами и отнесла все к ней в комнату. Зубы стиснула – сама непреклонность. Я поглядела на нее и заранее устала от предстоящей стычки. Лиза готова была стоять до победного, до любого победного, а я нет.

Я сказала ей – бери, дескать, твое. Я подарила ребенку Мексиканский залив, ни много ни мало, взяла ее на руки, и мы стали смотреть на ее океан. Через минуту я повернулась к нему спиной, но Лиза заерзала: ей хотелось видеть воду. Дочка прижалась щекой к моей груди, и я качала ее в такт набегающим на берег волнам, пока она не заснула. Вода заметно прибыла, словно сам океан хотел угодить Лизе и залезть в мою пляжную сумку.

Некоторые считают, Лиза дикая и своенравная, потому что папы у нее нет вообще, а мама ее родила, когда сама еще была малолетняя идиотка. Может, они и правы. Лиза действительно вила из меня веревки, но сейчас я взрослая женщина, и никто не скажет, что я плохо воспитала внучку. Мози вообще была душкой, пока не грянул лихой год.

С первой минуты января и до июня я не сводила глаз с горизонта, высматривая надвигающуюся беду, и все равно оказалась не готова. Поди ж ты: не туда смотрела. Глянуть под ноги я не догадалась, не подозревала, что мы столько лет жили на ползучей трещине в земле.

Летом у Лизы случился инсульт, и я решила: вот она, беда. Если потерять почти все, что было моей дочерью, самому Господу хватит на прокорм и чтоб заткнуться. Чего ж ему недостало-то?

Я стала копать глубже. То, что выкопала, бросило Лизу на растерзание демонам прошлого, утащило Мози в такие дебри, что мне б вовек ее не найти, а меня привело сюда, под стеклянную стену переговорной-аквариума, забитого юристами и их книгами. Ни один из них не был на моей стороне. Всего-то и было у меня – я сама, одноразовый стаканчик да моя правда. Правда юристам была до лампочки, так что оставались только я и стаканчик.

Слово «надзор» никогда мне не казалось мерзким. Оно означало, что полиция приглядывает за хулиганами, чтоб на улицах был порядок, а в темных закоулках покой. А теперь меня этим словом травят, вдруг оно обернулось безобразием. Теперь оно означает, что эта хладнокровная банда пришла за Мози.

Я и сама могла бы обзавестись адвокатом, подав объявление в газету: «Срочно требуется адвокат. Основные требования – любовь к долгим пешим прогулкам, бесплатному труду и проигранным делам». Думается, таких пруд пруди; у них контора между Русальей Бухтой и Лесом Единорогов.

Я очень жалела, что не взяла с собой Лоренса. Он, как говорят копы, родился с жетоном в кармане, и наверняка способен приструнить любого юриста. Будь он рядом, не я бы помалкивала, а они. Будь он рядом, он держал бы меня за руку. Будь он рядом… Я знаю, что сказал бы Лоренс, будь он рядом. Что я должна выменять, уступить, пожертвовать чем угодно, но Мози не отдавать.

Я лучше всех на свете знаю, чем он поступался ради своих мальчишек, – например, мной. Лоренс понизил бы свой рокочущий голос до шепота и велел бы бороться за Мози, потому что он-то знал, как я сражалась за Лизу. Но мне виднее. Его рядом не было, когда я залетела. Я тогда никому ни гугу. Перепугалась тогда настолько, что и родителям-то сказала уже на пятом месяце. Однажды за ужином мама глянула на меня искоса и велела отказаться от десерта. Мол, в последнее время я ем за троих, а такой живот девушку не красит. Тогда я и выложила свою тайну.

На следующий же день меня повезли в другой город к странному доктору. Родители выбрали акушера с еврейской фамилией, полагая, что тот – за аборты. Когда он осматривал меня, в кабинете сидела лишь мама, а папа вошел потом. Родителей интересовал «самый разумный вариант», и все прекрасно понимали, о чем речь. Я сидела в одной сорочке, крепко обнимала нерожденную Лизу. Разглядывала свои босые ноги и молчала. Пусть мама с папой вопросы задают.

Как же родители просчитались с доктором! Строгим, возмущенным голосом он спросил, известно ли им, на каком я месяце. Показал фотографию пятимесячного плода, а тот уже пинается, глазки зажмурены, а вокруг все водянисто-черное. «Сейчас речь уже не об отторжении бластулы, – мрачно, как скорбящий Христос, проговорил доктор. – Если она решит прервать беременность, везите ее в Луизиану. В Новом Орлеане с таким дела имеют». Судя по тону, доктор считал Новый Орлеан логовом нечестивых детоубийц. В общем, он хорошенько накрутил хвосты моим баптистам родителям.

Бороться не пришлось: меня отвезли домой. Месяцем раньше все закончилось бы абортом вне зависимости от моего желания. Но позади была уже половина беременности, и я без памяти влюбилась в Лизу.

Лиза вовсю шевелилась – точнее не скажешь. Сновала внутри меня креветкой. Такой я ее себе и представляла. Но не как настоящую, таких я себе заказала как-то, они просто белесые, крапчатые рачки – не больше точки, такие малюсенькие. Один из моих рачков вымахал до размера булавочной головки, сожрал своих братьев-сестер, и такой он был раздутый и гадкий, что я его, упыря старого, смыла в унитаз. Лизу я представляла мультяшной креветкой из рекламных роликов, улыбчивой и в короне. Знай я тогда ее характер, представляла бы креветку с пылающим мечом.

Однако сегодня моя Лиза ни с кем сражаться не может. Сегодня у нее другие заботы – заново научиться говорить и ходить по комнате без ходунков. В общем, рассчитывать я могу лишь на себя.

Хладноглазая женщина, сидевшая в центре переговорной, глянула на меня сквозь стеклянную стену.

Она была вся в белом, и с каждого боку у нее сидело по мужику, оба в темных костюмах с иголочки. Троица смахивала на зловредное мороженое в вафлях, трупно-ледяное, которое только и ждет, чтоб я вошла и заговорила. Неподалеку от них на столе стоял графин из граненого хрусталя и три одинаковых, запотевших ото льда стакана, каждый на аккуратнейшей подставке, чтобы полировку темно-вишневого стола не испортить. Мой одноразовый стаканчик, сухой, как спичка, лежал в сумке.

На жакете той женщины не было ни пятнышка. Я белое носить не умею – постоянно тут же кофе на грудь проливаю. Она была старше меня, но выглядела ровесницей, если не моложе. Я себя тоже в порядке держу: седые пряди закрашиваю, кожу увлажняю усердно и по-прежнему влезаю в любимые «ливайсы». Но эту женщину явно подновили – и неплохо. Ничего вопиющего, не как у актрис, у которых губы смахивают на воспаленные кошачьи кишки, а только подбородка лишнего как не бывало, а глаза распахнулись, как бывает после подтяжки. Пара-другая смешливых морщинок, да и те такие мелкие, что и говорить не о чем, – их, похоже, собирали редко. Коллеги по обе стороны от нее сурово хмурили лбы, а ее лоб походил на яйцо. В пятьдесят без ботокса такого не добиться, особенно если лихо запрягаешь и погоняешь закон, как своего собственного норовистого пони.

Сегодня я пришла сюда умолять, упрашивать, чтобы не забирали Мози. Пятнадцать – возраст очень непростой, а ее отправят туда, где никто не знает, что в грозу она до сих пор просыпается от страха и теребит нижнюю губу, когда врет; что расспросами от нее многого не добьешься, а вот если уйти на кухню и изобразить бурную деятельность, она устроится за разделочным столом и, болтая ногами, выложит все без утайки; что под подушкой у нее лежит одноглазый плюшевый кролик и что спит она, прижимая его к животу.

Если Мози заберут, я даже не узнаю, куда ее отправят. Наихудший расклад – совсем гнилое яблоко: где ни укуси, всюду рыхлое месиво с червями. Чистый яд. Хотелось попросить, чтобы оставили Мози в покое ради ее блага, а не ради моего, но, поочередно глядя в три пары холодных глаз, – сейчас они дружно сверлили меня сквозь прозрачную стену – я чувствовала: затея пустая, а Мози для этих людей не человек, а пешка.

Вопрос заключался в том, отдам ли я внучку без боя или стану биться с этими ледяными мерзавцами не на жизнь, а на смерть. Но если в победу я не верю, стоит ли рыпаться? Хотите океан? Забирайте! Хотите внучку, которую я помогала Лизе растить? Да что там, это я ее вырастила: Лизу не изменишь. Это я учила Мози читать, миллион раз завязывала ей шнурки, была вожатой в ее скаутском отряде. Это я в прошлом году каждый день вставала пораньше, чтобы разобрать с ней алгебру. Тот учебный год оказался самым трудным для Мози, но, когда она принесла табель с тройкой с плюсом по алгебре, мы танцевали, взявшись за руки, и вопили от радости на всю кухню.

Там, у стеклянной стены, я, кажется, пришла к жуткому концу всего на свете. Жуткий конец всего на свете для моей семьи – знакомое место. Лиза видела его на гавайской вечеринке, которую школа Кэлвери устроила в честь завершения учебного года, а Мози – в день, когда я попросила Тайлера Бейнса срубить иву у нас на заднем дворе.

А я его видела? Да, у той стеклянной стены. Я пыталась набить рот беспомощными мольбами, но слова застряли в горле. Я увидела Мози в ее лучшем платье, в тысячу мелких цветочков. Она стоит на крыльце с Лизиной сумкой на плече, а в сумке – все ее вещи. Вот Мози обвила мои плечи тонкими обезьяньими ручками и шепнула: «Прощай, Босс!»

Тогда я и поняла: здесь и сейчас пишется мое послание для Мози. Оно очень важно, даже если я проиграю, даже если блестящий государственный автомобиль увезет Мози из единственного места, которое она считает домом. Осиротевшая, перепуганная, она должна знать: за нее я сражалась до последнего. И я всегда буду рядом. Она должна знать: едва блестящая машина тронется, я сяду в свой «шевроле-малибу», покачу следом и стану ждать. По закону или нет, но Мози – моя.

Я сделала глубокий вдох, робкий и болезненный, как первый вдох младенца, расправила плечи и сглотнула, хотя во рту было суше некуда. Вытащив из сумки одноразовый стаканчик, я распахнула дверь и влетела в комнату. Хлопнула стаканчиком по столу перед теми тремя. Вот вам разделительный барьер! Хлипкий стаканчик зашуршал по столу – для первого выстрела, конечно, слабовато, но ничего лучше у меня в запасе не было.

Я бросилась в бой.



Глава первая

Мози

Я никогда не узнала бы о другой Мози Слоукэм, не притащи болван Тайлер Бейнс цепную пилу, чтобы убить любимую мамину иву. И чужой доллар не поставила бы на то, что невероятное открытие сделает Тайлер. Козлиная бородка, татушки, вонючий пикап – тот еще первооткрыватель! Он жить не может без «Редмена»[1], а бурую слюну сплевывает, как верблюд, направо и налево. В прошлом году мама прозвала его Голожопым, потому что он плюется, как белый голодранец, и делает все через жопу.

«Он реально носит женские джинсы!» – хмыкнула Лиза, и я потянулась за ручкой. По английскому задали написать три примера иронии, а тут босая Лиза в секонд-хендных «келвинах кляйнах» с такой низкой посадкой, что видно серебряное колечко в пупке, стебется над женскими джинсами Тайлера Бейнса, который стрижет наш газон. Нет, нельзя – я даже листок не взяла. Меня изгнали в баптистскую школу уже шесть с лишним месяцев как, и я успела уяснить, что пример со стрингами миссис Рикетт не понравится.

Мама в жизни бы не позволила волосатым ручищам Тайлера Бейнса прикоснуться к своей драгоценной иве. До Лизиного инсульта Тайлер при разговоре смотрел ей не в лицо, а на грудь, словно между грудей у нее были микрофоны и, если прицелиться получше, можно заказать обед с чили-догом.

Первые две недели после инсульта мама почти не разговаривала. Сейчас, если при Тайлере выдавливает из себя неразборчивое, из одних гласных, слово, он хлопает круглыми глазами, смотрит поверх ее здорового плеча и спрашивает меня или Босса: «А че щас сказала Лиза?»

Утро, когда он убил иву, начиналось как любой глупый вторник. Я завтракала тостом и параграфом из учебника по обществоведению. Босс жарила яичницу и мешала ее с овсянкой, чтобы накормить маму. Лиза сидела за старым разделочным столом, рассматривала выцветшие гранаты на обоях и витала где-то далеко-далеко. Так далеко, что сама никак не могла туда добраться.

Тогда я любила сиживать в продавленном кресле Босса, чтобы видеть Лизу с той стороны, с которой она на себя была похожа, хоть и сидела слишком неподвижно. Стыдно мне было пристраиваться со здоровой стороны: кажется, джинн из волшебной лампы прознал про мою мечту о более мамской маме, расколол Лизу надвое, и вот что мне досталось. Но даже стыд лучше, чем сидеть справа: правую руку Лиза поджимает, как раненая птица – крыло, с правой стороны губа чуть отвисает и иногда текут слюни.

Босс поставила миску с кашей и яичницей на стол и вложила ложку в здоровую мамину руку.

– Лиза! Кроха Лиза, завтрак. Видишь? – спросила Босс и подождала, покуда Лиза сморгнет, опустит взгляд и промычит нечто, что означало у нее «да».

Босс наложила кашу с яичницей себе и села за стол. Фланелевая старушечья пижама парусила вокруг ее тщедушного тельца. Если верить часам, то ей следовало заглотить тост, переодеться на бегу в твидовую юбку и форменную, цвета просроченной горчицы, блузку с понурым бантом.

– Ты что, не идешь на работу? – спросила я.

– Взяла отгул на полдня. – Босс прятала глаза, и в животе у меня проснулась ледяная змейка страха.

– Опять из-за бассейна?

На прошлой неделе Босс вызывала специалиста, и тот заявил: если хотим бассейн на заднем дворе, нужно срубить Лизину иву. Жирный крест на затее следовало поставить прямо тогда: та ива – дерево священное, в него воткнуты значки, которые маме ежегодно присылали из «Нарконона»[2]. И каждый год мама по такому случаю украшала иву фонариками. Те значки как вырезанное на коре пухлое сердце с нацарапанным «Лиза+Воздержанность» внутри. Боссу стоило бы обсмеять такое предложение, но она поджала губы и шикнула на меня, глянув коротко на Лизу.

– Босс, нельзя же…

– Тост, быстро! – перебила она. – Займи им себе рот, пожалуйста.

Босс помогла маме съесть еще одну ложку каши с яичницей и укатила ее на коляске в гостиную. Это напугало меня еще сильнее, ведь после завтрака Босс всегда ставит Лизу в ходунки. Босс включила телевизор в гостиной и вернулась на кухню за лекарством. Она поочередно открывала пузырьки и клала таблетки в кофейную чашку.

– Маме твоей лучше не делалось, пока с ней в воде не начали заниматься, – тихо сказала она. – Тогда она осилила «да» и «нет», а сейчас я аж восемь слов могу разобрать. И ни единого слова больше, кроме «Мози-детка», с тех пор как она домой вернулась.

В математике я не сильна, но даже мне ясно, что Босс плюс бассейн плюс медицинская информационная сеть не равно терапевтам, которые работали с Лизой в реабилитационном заведении.

– Но ведь осень на носу. Она и поплавать не успеет.

Босс уже направилась к двери, но остановилась прихватить Лизину чашку для сока.

– Сейчас бассейн установят со скидкой, в августе желающих мало, а у нас до холодов еще целых две недели. Не волнуйся, наркононовские значки я собрала в шкатулку.

Босс ушла к Лизе. За ней еще дверь не закрылась, а я уже вытащила сотовый из заднего кармана и настучала эсэмэску Роджеру.

«SOS! Бассейн vs ива. Босс за бассейн».

В гостиной диктор с девчачьей шевелюрой вещал о погоде. Каждое слово звучало ясно, как день, который он обещал. Босс выкрутила громкость раза в два мощнее обычного. Мобильник завибрировал буквально через секунду.

«Скажи Боссу ива=Бог», – написал Роджер. Я задумалась. Чушь, конечно, но вдруг эта чушь поможет? У Босса пунктик насчет уважения чужой религии, она даже к баптистам хорошо относится. Наверное, это позволяет ей самой ни во что не верить.

Я бедром прижала сотовый к креслу и дождалась Босса. Она поставила чашку в раковину, повернулась ко мне, но я не дала ей и рта раскрыть.

– Иву рубить нельзя, это мамина религия!

Босс по-птичьи наклонила голову и смерила меня блестящим черным взглядом.

– Ива не религия. Это предмет.

– Лиза – друидка, – не уступала я.

Босс фыркнула, но получилось не презрительно, а натужно.

– Ага, Лиза Лоракс[3], заступница леса. Уж конечно. Она друидка, только чтоб напускать на себя таинственный вид и носить белое.

Босс не на шутку растревожилась и говорила так, словно Лиза была цела. Та Лиза знала: белое добавляет ее черным глазам света, а бледной коже – золотого сияния. Меня аж передернуло: той мамы больше нет. А Босс тяжело сглотнула, будто у нее болело горло.

– Ты, Мози, удачно заделалась друидкой с утра пораньше.

Я покраснела – уела она меня. В детстве я не раз видела, как Лиза вся в белом убегает в лес, захватив матрас и пса-приемыша. Я всегда просилась с ней, но она не брала. Я-то наивно верила, что она там, вся такая одухотворенная, справляет обряды, приносит соснам в жертву кучи яблок и винограда. Однажды я тайком увязалась за ней – мне тоже хотелось одухотворенности. Я тогда узнала о друидизме такое, чего Боссу докладывать не стоило. Я никому не рассказывала, даже Роджеру, чего я тогда навидалась. А сегодня тем более не собиралась, раз я иву спасаю.

– Ладно, друидизм – хрень, но ты же не позволишь безбожным язычникам шлепать свинину с горчицей на просфоры. – На «безбожных язычниках» Босс вскинула бровь, ну так она сама и разрешила маме сослать меня в Кэлвери, чтобы спасти от уготованного мне в старших классах блядства. Пусть теперь не удивляется, что я нахваталась тамошних выражансов.

– Мози, не говори слово «хрень». Некрасиво, – только и сказала Босс.

– Босс, ну ты же знаешь, как ей то дерево помогло в свое время!

От правды Босс отмахнуться не могла. Из Лизы получилась чистая просохшая друидка – с моих малых лет. Прежде она была атеисткой на спидах, которая сбежала из дома, прихватив двухнедельную меня, завернутую в одеялко. Она моталась по стране автостопом, пробавлялась гаданием по руке и мытьем посуды, а я китайчонком сидела у нее на закорках. А до этого она была хипушкой-анашницей и залетела в четырнадцать.

Все это мне выложила сама Лиза. Отвертеться от разговора я не смогла: она считала, что мне следует учиться на их с Боссом ошибках. В день моего четырнадцатилетия она вообще такое отмочила…

Едва я задула свечи, Лиза скрестила руки на груди и оглядела меня с головы до ног.

– Футболка тебе мала. Слишком обтягивает. Не надо тебе красы этой недетской.

Я хмыкнула. Да, футболка на мне была старая, но «обтягивала» она трикотажный бюстик с тонким поролоном в чашечках, который из солидарности порекомендовала тощая продавщица бельевого отдела «Сирса».

Лиза перегнулась через стол, заговорила мне в лицо:

– Учти, секс в четырнадцать не приятнее сильного запора. Дальше первой базы пацанов в этом году не допускай.

– Господи, да не занимаюсь я сексом! – простонала я. Аж захотелось, чтобы это было написано на этой вот тесной футболке. Хоть носи ее каждый день, может, тогда Босс, учителя, соседи и одноклассники перестанут ждать, что я в одночасье превращусь в порнозвезду с титьками на разрыв лифона и фонтаном пергидрольных локонов на черепе, ни дать ни взять блядская версия Халка.

Босс взялась за нож и стала резать торт, приговаривая:

– Брось, Лиза. У нее же день рождения!

– Ага, а меня, месяца не прошло с четырнадцатого дня рождения, лишили невинности, на школьном стадионе Перл-ривер, – объявила Лиза, вручая мне первый кусок. – Я лежала в яме для прыжков с идиотом Картером Мэком. У него был презерватив со смазкой, и в песочнице я такое никому не советую. Ему песком облепило…

– Кому мороженого? – перебила Босс, выкрутив ручку громкости до девятки.

Я принялась за торт, потому что знала: Лизу посреди басни с моралью просто так не уймешь. Небось поэтому она назвала меня Мози[4], чтоб я ноги почем зря не раздвигала: Мози Медли, чтоб не спешила туда, откуда не вернешься. Хотя иногда казалось, что мораль ее историй в том, что она была дико круче, куда, типа, мне до нее.

– Я потом целый месяц думала, что пенисы отделаны наждаком, – не унималась Лиза, – и ей, Босс, все это надо знать. Ты меня родила тоже в пятнадцать, так что вряд ли ты на четырнадцатом году сидела за пяльцами, размышляя о Христе.

– Да господи ты боже мой, не занимаюсь я сексом! – завопила я, едва не подавившись тортом.

– Так держать, – кивнула Лиза.

– Мози, открывай подарки! – встряла Босс.

В общем, зашибись день рождения получился, но куда лучше пятнадцатого. Пятнадцать мне стукнуло почти три месяца назад, вскоре после того, как Лиза вернулась из реабилитационного центра. Босс подкатила ее кресло поближе к кухонному столу, песенку про день рождения спела одна и мимо нот. Торт Лиза мусолила во рту, будто беззубая. Бурые слюнявые крошки падали изо рта на пижамную куртку, и я очень пожалела, что заказала шоколадный торт.

Если Босс впрямь верила, что бассейн сделает маму целенькой, она бы за это убила не только дерево.

– Мози, «Медикэйд» больше за физиотерапию не заплатит, – тихо объявила Босс, склонившись ко мне.

– Попроси еще, – проговорила я. Под бедром ожил сотовый: пришла эсэмэска.

– Да я провисела на телефоне две недели обеденных перерывов, только чтоб мне еще раз отказали. Я заполнила все бланки, какие у них только нашлись. Не заплатят они.

До инсульта мама работала в баре «Ворона», а барменам медицинская страховка не полагается. Босс уже заложила наш дом, чтобы покрыть больничные счета и заплатить миссис Линч, которая с начала учебного года сидела с Лизой по будням – я-то опять училась.

Зато у обнищания есть плюсы: Кэлвери нам теперь не по карману. В десятый класс я ездила на автобусе, в Перл-ривер, к прежним одноклассникам. Из дома я по-прежнему выходила в юбке до колен и в джинсы переодевалась в школьном туалете. Босс беспокоилась, что маме хватит оставшегося соображения, чтоб скумекать. В Кэлвери школу Перл-ривер называют гнездом порока. По-моему, это один из немногих случаев, когда Лиза и Босс полностью согласились с баптистами. Лиза считала, что если я останусь в Перл-ривер, то к началу первого урока буду под кайфом, а к концу второго залечу, – у нее вышло именно так. Домашнее обучение исключалось: Босс работала в дневную смену, а Лиза, по ее собственным словам, могла научить меня лишь смешивать хороший мартини. Едва Босс объявила, что после Кэлвери проще поступить в колледж, мама недолго думая оплатила первый год обучения.

Под бедром снова завибрировал сотовый: Роджер, единственный друг, единственное светлое пятно безрадостного года в Кэлвери, строчил эсэмэски как из пулемета.

– Может, возьмем бассейн напрокат? Пожалуйста, не губи нашу иву! – взмолилась я.

Босс расправила плечи, выпрямилась во весь свой рост, то есть во все пять футов три дюйма, видно было, что сошлись на спине лопатки.

– Тайлер займется ивой сегодня же. Дерево не вернет твоей маме здоровья, даже если она ему молится.

Я подумала, что из-за ивы маму взбаламутит так, что мозг у нее опять взорвется, и мы потеряем то, что от него осталось. Подумала, но промолчала: без толку суетиться, коли у Босса лопатки свело.

– Делай что хочешь, но губить иву неправильно. Дрянски. Неправильно.

Босс не смягчилась. Я отпихнула тарелку с завтраком, сгребла сотовый и прогромыхала в свою комнату за рюкзаком. Как только дверь за мной закрылась, я отщелкнула крышку на телефоне. Первая эсэмэска спрашивала: «Ива > Бассейн?» – а вторая: «Ты жива?»

Я быстро набрала ответ: «Прости. Кипешь. Я мимо. Бассейн > Ива».

«Жду в скворечнике».

«Школа, балда».

«Забей», – коротко ответил Роджер.

Я уставилась на это слово. Соблазнительно, но «забивать» было по Лизиной части. Я не по Лизиной части. Если поймают, Босс и половина учителей решат, что я уже скатилась, курю таблетки для похудения и за трейлерной стоянкой обслуживаю по десять старшеклассников за раз.

«Черта с 2», – настучала я.

Ответ прилетел так быстро, словно Роджер написал его заранее.

«Тебя не поймают, отвечаю».

Роджеру меня не понять, для него забить – проще некуда. Он выглядел младше своего, потому что мелковат был, голова большущая и глаза, как у галаго. Взрослым отвечал «Нет, сэр» и «Да, мэм», придерживал дверь старушкам, а когда в парке выступали активисты Группы молодых баптистов, раздавал брошюрки «Как спасти душу?». К тому же он из Нотвудов, его мать проводила ярмарки домашней выпечки в пользу школы Кэлвери, а у отца был свой автоцентр в Пэскагуле. В общем, учителя не пасли его слишком уж пристально, и проделки ему сходили с рук.

Я захлопнула сотовый, не удостоив Роджера ответом, схватила тяжелый рюкзак, закинула на плечо и направилась в гостиную. Лиза, ссутулившись, сидела в кресле-каталке лицом к орущему телевизору. Босс устроилась в центре древнего дивана. У продавленных подушек ее бараний вес вызывал улыбку. Высокие окна за ее спиной – вроде глаз, и будто вся гостиная мерзко ухмылялась, глядя, как я уползала, поджав хвост, и бросала иву Боссу на растерзание.

Босс обуться еще не успела, зато уже натянула эту свою синтетическую унылую униформу. Ясно, Тайлер спилит дерево, и она как ни в чем не бывало отправится на службу.

Я попробовала еще разок, сделав самые жалостные глазенки:

– Не надо!

– Вот пропустишь автобус, опоздаешь и получишь штрафную карточку, – пригрозила Босс. Уж это-то придаст мне ускорения, она не сомневалась. Я никогда не опаздывала. И не таскала ее пиво, не убегала без спросу на свидания и не задерживала домашку. Ни-ког-да.

– Ага. Вот прям штраф мне, и все, блин, Земля налетит на небесную ось! – зло сощурившись, процедила я.

– Что за выражения! – возмутилась Босс, а я уже вымелась из гостиной, но на крыльце замешкалась. – Не смей хлопать… – Договорить она не успела: я с удовольствием шваркнула дверью.

Класс! От хлопка еще звенело в ушах, а ноги не желали идти на автобусную остановку. Вместо этого я обежала дом и, шмыгнув за ворота, попала на задний двор. Я понеслась пулей, при каждом шаге тяжелый рюкзак бил по спине, но я быстро добралась до здоровенного дуба в дальнем углу.

С противоположной от дома стороны к дубу прибили лестницу, я вскарабкалась по ней и заглянула в «скворечник». Роджер уже сидел там и лыбился, потому что слышал, как я поднимаюсь. Он вытащил старые диванные валики из ящика с игрушками и устроил себе гнездо. Когда прогуливал, он частенько прятался в «скворечнике», читал Айн Рэнд и посылал мне ехидные эсэмэски, что ему на физру наряжаться не нужно.

– Я думал, сдрейфишь, – заявил он, когда я влезла внутрь и стряхнула рюкзак.

Сердце колотилось так, что его стук отдавался в ушах. Вот-вот прямо стошнит.

– Фигня! – фыркнула я, старательно изображая крутую. – Хотела написать тебе, чтобы принес чипсы. – Я церемонно натянула баптистскую юбку на колени.

Роджер порылся среди подушек и вытащил большую пачку «Читос».

– Ну, кто у нас папочка-лапочка? Давай, скажи, скажи! – дурачился он, пока я не закатила глаза и не проговорила пресной скороговоркой:

– Роджер – мой папочка, чипсовая лапочка, да-да, эхма…

Лишь тогда я получила заветную пачку, вскрыла, но не смогла проглотить ни кусочка: горло словно на замок защелкнулось.

– Боже милостивый, что я делаю?! – пробормотала я.

– Правильно все делаешь, – заверил Роджер. – Когда твоя мама увидит, что иву спилили, ты ей понадобишься.



Дуб стоял в заднем левом углу двора. Он такой большой, что Лиза волновалась, как бы его корни не повредили забор, ведь тогда разбежались бы псы-приемыши. В большое окно «скворечника» отлично просматривалась ива, которая росла аккурат посредине двора.

Другое окно выходило на наш дом. С высоты дуба видно было приличный участок дороги и пару соседских домов. Дубовые листья уже покраснели и пожелтели, но еще не опадали, поэтому снаружи нас никто разглядеть не мог. Только руки у меня все равно тряслись, а ладони взмокли от пота.

– Меня поймают, – бормотала я, – потом меня вырвет, а потом меня вообще не станет, потому что Босс убьет.

– Не думай об этом, – беззаботно отмахнулся Роджер и вытащил из моего рюкзака учебник по обществоведению: – На, занимайся, пока ждем.

Я раскрыла учебник и попыталась сосредоточиться. Люблю раскладывать новую информацию по полочкам, чтобы во время теста достать нужное, а через день-два получить пять, в крайнем случае пять с минусом, возможно, с припиской вроде «Молодец, Мози!». В отличницах-то я ходила давно, но в восклицательных знаках все еще чуяла учительское недоумение.

Загудела машина, я бросила учебник и выглянула в окно: вдруг Голожопый катит?

– Ну ты и занимаешься! – подначил Роджер. – Лучше прожевывай страницы и глотай вместе с чипсами. Так материал лучше усвоится.

Нет, это был лишь легковой универсал Уитона с жуткими дубовыми панелями по бокам. Если побежать через лес, перехвачу школьный автобус на Марлин-стрит, там следующая остановка. Вдруг Тайлер явится через несколько часов или вообще не сегодня? Босс вызывает его, потому что он берет недорого, возит с собой инструменты и умеет делать все, чем в большинстве семей занимаются отцы и мужья. Тайлер прочистил наш засорившийся унитаз, собрал этот «скворечник» из блоков, купленных в «Домашнем депо», залил гудроном крышу нашего дома, заменил аккумулятор в древнем «шевроле» Босса, но приезжал когда вздумается.

– Не дрейфь, тебя не поймают! – заверил Роджер. – Придешь ты или нет, я не знал, но отмазку на крайняк приготовил. Вот, держи!

Он вытащил из заднего кармана аккуратно сложенный листок. «Уважаемая Джин! Сегодня утром Мози была на приеме у доктора. Пожалуйста, извините ее за опоздание и не выписывайте штрафную карточку», – прочла я. Чуть ниже стояла подпись: «Вирджиния Слоукэм». Роджер здорово подделал почерк Босса, но самое главное – выразился точь-в-точь как она.

– Твои бы способности да в мирных целях – ты человечество от всех бед спас бы!

– Эх, облом человечеству! – горестно вздохнул Роджер.

Я едва сдержала улыбку. Если бы не Роджер, я бы спасовала и рванула за школьным автобусом. В Кэлвери Роджер был моим единственным другом и, хотя я вернулась в Перл-ривер, другом остался. Из-за годичной ссылки в баптистскую школу я теперь словно чумная. Брайони Хатчинс, моя лучшая подруга с детсадовских времен, после лета в Неваде похудела на двадцать фунтов, хотя титьки не исчезли. Еще она выпрямила кудри, чтобы все желающие любовались ее убийственно прекрасными скулами. На уроках она в этом году усаживалась между Келли Гаттон и Барби Маклауд, и обе поворачивались к ней, будто она – шикарная книжка с картинками, и давай шептаться о том, кто из них ловчее челкой умеет трясти и о том, что в подруги я им больше не гожусь.

– Занимайся, занимайся, я покараулю, – успокоил меня Роджер.

Я покачала головой, положила учебник с фальшивой запиской в рюкзак и застыла в нерешительности. В легкие словно набили песка, и кислорода мне доставалось все меньше и меньше. Я сдалась, порылась в рюкзаке и вытащила из-под розового скоросшивателя коробочку из однодолларовой лавки с двумя тестами на беременность.

– Мне надо пописать! – сказала я Роджеру, помахав коробочкой.

– Поди ж ты, – хмыкнул он. – Что, опять?

– Представь себе, да! – огрызнулась я, и Роджер закатил глаза. (Ему прекрасно известно, что весь мой сексуальный опыт на сегодняшний день – французский поцелуй с Дуги Бреком. Дело было в шестом классе, и целовались мы на спор.) – Увидишь пикап Тайлера, свистни, ладно?

– Вот дура, – сказал Роджер. Значит, свистнет.

Я достала тест из коробочки и сунула в лифчик. Бог свидетель, о содержимом моего лифчика и говорить-то нечего, так что пусть хоть какую-то пользу приносит. Я глянула сквозь листву, соседей на улице не было, а Босс с Лизой, видимо, все еще сидели в гостиной, окна которой выходили на дорогу. Я спустилась на землю, быстрее молнии перемахнула через забор и бегом в лес. Когда я училась в начальной школе, Босс водила меня на сборы девочек-скаутов, поэтому, когда сошла с тропы, я глядела, чтоб не влезть в сумах или в плющ. Нашла годное место в кустах, вытащила тест и быстро поблагодарила небеса за то, что не попала в «скворечник» первой и не переоделась в джинсы. В юбке-то мне сейчас куда проще.

Я присела на корточки и, еще не начав писать на тест, задышала свободнее, словно мое завязанное в узел нутро начало расслабляться, хоть я и знала наперед, что тест будет отрицательный. Это дело принципа. Вот мое железное, вернее, пластиковое алиби, что я – не как Лиза и сердце Боссу не разобью. Натянув трусы, я устроилась на поваленном дереве и положила тест рядом. Целую минуту, две, три я завороженно наблюдала, как темнеет отчетливая розовая полоска. Значит, тест пригодный. При беременности в окошке считывания результата тоже появляется розовая полоска, но у меня оно всегда оставалось белым. Земля, трава, деревья – все отступило на второй план. Я глядела только в это чистое белое оконце.

Как долго я глазела на тест, а утренний воздух был на вкус чист и сладок, сказать не могу. Но вот раздался свист, и чары развеялись, а сердце скакнуло и попыталось забить мне глотку. Роджер свистнул снова, но мне потребовалось еще секунд тридцать на то, чтобы вырыть ямку, бросить в нее тест и засыпать землей. Босс в лесу почти не бывает, но чем черт не шутит, засечет меня с тестом на беременность, изойдет говном и убьет, даже трусы не переодев.

Я быстро перемахнула через забор и влезла на дерево.

– Вон он, – коротко сказал Роджер.

Я выглянула в окно. И впрямь, грязный пикап Тайлера уже стоял за нашими задними воротами.

– Блин, блин, блин! – забормотала я.

Тайлер приехал в своих позорных женских джинсах и зеленой футболке, рукава которой закатал, чтобы продемонстрировать пятьдесят миллионов татуировок. Едва волоча ноги – не от усталости, у него манера такая! – он обошел пикап и вытащил цепную пилу из кузова.

– Может, хоть попробуем его остановить? – шепотом спросила я.

Роджер покачал головой:

– Судя по виду, этот тип даже своих детишек сожрет.

Тайлер прошел мимо дуба, дернул шнур стартера, и пила с ревом проснулась.

Надо было слететь вниз и приковать себя наручниками к иве. Надо было отправить Роджера поджечь Тайлеру пикап, отвлечь его. Ни то ни другое не пришло мне в голову. Я онемело и неподвижно сидела и глазела, как Тайлер замахивается пилой. Она злобно и грубо вгрызлась в ствол, а я смотрела и не верила глазам своим. От дикого воя пилы даже зубы заныли. Нужно было делать хоть что-нибудь, но я лишь посматривала на дверь черного хода. В глубине души я надеялась, что Лиза встанет с кресла и вылетит ураганом из дома, живая и пылкая, чудесным образом исцелившись ради спасения ивы. Увы, дверь не открывалась. Телик в гостиной орал так громко, что Лиза могла бы еще несколько дней не замечать, что ее ивы нет больше, если она вообще способна что-то замечать. А я прогуливала контрольную по обществоведению.

Пила Тайлера въедалась в иву то с одной стороны, то с другой и визжала так, что у меня чуть глаза не повылезали. Настоящая Лиза придумала бы, как остановить Голожопого, но я не Лиза, я сидела и попустительствовала. Вот ива медленно накренилась, с треском упала, и пила умолкла.

Стало так тихо, словно весь мир затаил дыхание. Я хлопала ресницами и мотала головой – «нет», но так мелко, будто меня била дрожь. Тайлер разрубил иву на части и в несколько заходов увез обрубки на тележке. Работал он быстро и деловито, но часа два потратил. Мы с Роджером сидели и смотрели, а Лиза так и не вышла. Наконец Тайлер открыл ворота и загнал пикап во двор, чтобы выкорчевать пень.

Тайлер приладил цепи, газанул и выдернул из земли сердце Лизиной ивы. Старые корни драло наружу с таким треском, будто рвали фольгу. Мы с Роджером даже уши заткнули. Пень на цепях волочился за пикапом, оборванные корни болтались, как кишки.

Тайлер вылез из кабины и подошел к яме. Пень лежал на траве дохлым морским чудищем, которое выбросило приливом на берег. Тайлер уже отвернулся, но почесал затылок и снова уставился на облепленную землей паутину корней. Потом подошел ближе и сел на корточки, как пещерный человек перед огнем. С высоты «скворечника» я заметила у самого дна ямы что-то блестящее. Тайлер спустился в яму и стал выкапывать серебристое нечто. Возился, пока не добыл.

Вот она, грязная серебряная шкатулка, похожая на сундучок с сокровищами. Пока Тайлер выбирался из ямы, с сундучка облетела земля, и я увидела розовые металлические петли-маргаритки.

Роджер поднял брови и ткнул в меня пальцем, безмолвно спрашивая, мой ли сундучок. Я покачала головой, тогда он вытащил свой айфон и послал мне эсэмэску: «Сокровища пиратов?»

«М.б. Странно», – ответила я.

Мы оба подались вперед и посмотрели вниз, надеясь, что Тайлер откроет сундучок. Тайлер положил находку на землю, снова присел на корточки и подцепил крышку. Увы, ее либо заело, либо она была закрыта на защелку. Когда крышка наконец поднялась, Тайлер вытащил полусгнившую плюшевую утку. Маленькая, сплющенная, прежде она была желтой, но от времени покрылась бурыми пятнами.

Тайлер встряхнул игрушку, и даже в «скворечнике» мы услышали звон. Старый колокольчик звенел не мелодично, а грустно, совсем как в кино, когда вот-вот случится что-то ужасное.

– Детский сундучок, – шепнул Роджер, разочарованно хмыкнув, мол, вот скукота!

Мне скучно не было. Внутри у меня все взвинтилось и насторожилось, как будто у меня отросла еще пара навостренных ушей. Я вдруг крепко схватила Роджера за руку. Роджер наградил меня недоуменным взглядом. У нас с ним негласное правило: не плюхаться в одно кресло, не тискаться, никаких телячьих нежностей, которыми баловались мы с Брайони. Никаких сближений – если я всерьез ничего такого не чувствовала к нему.

Впрочем, увидев мое лицо, Роджер не стал вырывать руку. «Ты чего?» – шепнул он. Словно взявшая след собака, я вся подалась вперед, и Роджер, снова заинтригованный, выглянул в окно.

Тайлер отложил утку и достал из сундучка что-то маленькое, изогнутое, бежеватое под налипшей грязью. Он вертел это нечто в руках и так и эдак, словно енот, полощущий добычу в воде, и грязь постепенно слетала. Тайлер вынул из сундучка еще одну такую же штучку. Я не понимала, что это, пока он не приложил одну часть к другой и я не увидела, как они припали друг к другу, – и тут я охнула. И Роджер тоже. И судорожно стиснул мою ладонь. Мы переглянулись, и глаза у Роджера округлились, как лесные яблоки.

Тайлер стоял у ямы, разинув рот так широко, что на подбородок текла слюна. Мы с Роджером догадались, что у него в руках. Маленькая, малюсенькая, не от взрослого человека, но мы с Боссом просмотрели пятьдесят миллионов серий «Места преступления» и «Костей». В руках у Тайлера была крошечная челюсть.

– Человечья? – выдохнул Роджер.

Тайлер вытащил из сундучка клок линялой розовой ткани, облепленный бурой слизью, но я поняла, что это детское платьице с оборками, и тут-то мы услышали жуткий стенающий вой. Тайлер выронил платье, а нас с Роджером аж подбросило. Казалось, под Лизиной ивой дремал кто-то маленький и проклятый, а Тайлер выпустил его призрак на яркое солнце. Я вскрикнула, будто тявкнула, и вцепилась в Роджерову ладонь так, что у того пальцы хрустнули.

Но вопль был не призрачный. Кричали из нашего дома. Распахнулась дверь черного хода, и мама, подвывая и спотыкаясь, заковыляла в ходунках по двору. Босс шла следом и шептала ей что-то успокаивающее. Мама издала стон, и в нем была вся ее какая ни на есть преисподняя, и я стискивала руку Роджера все крепче и крепче. Мама судорожно втянула воздух и опять взвыла. Я думала, все дело в иве, но Лиза на нее даже не смотрела.

Плач превратился в слова, состоящие почти из одних гласных. Мама вопила на Тайлера. Тот застыл и таращился, с жуткой челюстью в руке. Мама снова и снова повторяла что-то, понятное лишь нам с Боссом, потому что мы слушали Лизу уже почти два месяца со дня удара. Вроде бы сущая тарабарщина, но с четвертого раза я разобрала, что кричит мама. Разобрала, но не поняла.

Лиза бросила ходунки, будто хотела подбежать к Тайлеру, но негодная нога подвела ее, и она упала, продолжая выкрикивать все те же безумные слова.

– Чего-чего? – спросил Роджер.

– Она говорит, это ее ребенок. Те кости – ее ребенок. – Я, кажется, стиснула Роджеру ладонь так, что пальцы у него склеились, а он сжимал в ответ мои, потому что невозможно все это.

Мама рыла землю здоровой ногой, будто пыталась доплыть к Тайлеру и отнять у него кости. Босс побелела как мел, зарыдала и упала перед ней на колени. Лиза билась, тянулась к Тайлеру за костью и платьицем, требовала своего ребенка, опять и опять, но это все бессмыслица какая-то, бессмыслица, потому что у моей мамы был лишь один ребенок, и этот ребенок – я.

Глава вторая

Босс

Первый Лизин крик, громкий и неистовый, я расслышала даже сквозь наушники. Чтобы возвестить о своем появлении на свет, она перекричала бодрую партию ударных из «Солнечной стороны». К тому времени мой вокмен перемотал пленку раз сто: я нажимала то «назад», то «воспроизведение» – пусть «Катрина и “Волны”»[5] скрасят шестичасовые искусственные роды. Катрина пела, а я тужилась, выталкивая из себя ребенка, который, по заверению докторов, давно умер внутри, может, уж несколько дней как. Я слилась с песней, отселилась от тела, занятого чем-то странным и болезненным. «Разве это не здорово?» – снова и снова спрашивала меня Катрина, а я после очередного повтора уже не разбирала слов.

Я ушла за Катриной, чтобы не думать о словах остроносого козла-доктора из неотложки: тот сказал, что проще загнать в меня цанги и вытащить плод по частям. Он разговаривал с медсестрой, но его голос, весь такой начальственный и утомленный, не захочешь – услышишь. Потом медсестра подошла ко мне и передала то же самое, но слова подбирала помягче. Они оба называли Лизу «плод», потому что плод резать на части куда сподручнее.

«Нет, Господи, нет! – шептала я, потому что в ту пору еще молилась. – Хочу увидеть своего ребенка, хочу взять его на руки, пусть даже только раз!» Я называла Лизу «ребенком», потому что не знала ее пол. Я знала одно: мертвый или живой, это мой ребенок, а не чей-то там «плод».

Потом я надела наушники, нажала «воспроизведение», выкрутила громкость на всю катушку, и меня повезли из неотложки куда-то на верхние этажи. Другая медсестра выбрила мне причинные места и поставила капельницу, чтобы вызвать роды. Много часов спустя раздался первый Лизин крик, чудесно-остервенелый, такой громкий и яростный, что я услышала даже сквозь наушники. Другой доктор поднял ее, глаза над маской сияли радостью. Лизино пухлое личико свело в кучку-злючку, круглая головенка – в липучей кровище. Она сучила лягушачьими ножками-пружинками, восхитительно живая и праведно взбешенная. Но мне же сказали, что мой ребенок умер, значит, это не мой ребенок. Но от ее живота в меня тянулась скользкая пуповина. Мы были связаны.

Я недоверчиво смотрела на малышку, а Катрина радостно заливалась о любви и солнечном свете. Я разглядывала Лизу, вопящую, крошечную, краснолицую, бешеную, упрямую. Первой моей мыслью было: «Красивая!» А второй: «Моя!»

Какие роды – такой ребенок, и Лиза была сущим наказанием. Больше половины первого года ее жизни я провела, меряя шагами коридор в доме моих родителей. Живот у Лизы болел постоянно, я укачивала ее, а она орала так, что папа с мамой вылезали из своей спальни в коридор и недовольно смотрели на меня красными от недосыпания глазами, и серое разочарование сочилось у них из всех пор – с того самого дня, когда за ужином я отложила вилку и объявила, что я, как выразился папа, залетела. По-моему, грамматически точнее было бы сказать, что это Лэнс Уэстон в меня залетел, но у моих родителей была иная точка зрения. Она у всех была иная: Лэнсу Уэстону незачем было бросать школу.

Как-то ночью мы с Лизой гуляли по коридору больше четырех часов. Каждая минута приближала меня к утренней смене в «Блинном замке». Из спальни вышла мама и стала смотреть, как я расхаживаю взад-вперед и трясу этот комок унылого младенчества. Лизин плач, бесконечный, тоненький, напоминал свист несчастного чайника. Через девяносто минут мне предстояло выкатываться на велосипеде на работу. Следующие шесть часов я проведу на ногах, отпуская кофе и говяжье рагу, и буду надеяться, что не расплещу грудное молоко, не испорчу очередной комплект формы и не проведу за стиркой те пару часов, пока Лиза спит после обеда, – другого времени на подготовку к экзаменам на аттестат зрелости у меня не было.

Мама взглянула на меня с такой жалостью, что я, не выдержав, спросила:

– Ну что, мама? Что?

Не знаю, какого ответа ждала. Я всегда была девочкой-припевочкой, хорошо училась, да еще на флейте в оркестре играла. Было чем хоть немного гордиться. Кончилось все на первой в моей жизни вечеринке, когда Лэнс Уэстон, старшеклассник, сын богатых родителей и сокапитан бейсбольной команды, обратил на меня внимание. Обалдев от радости, я глотнула зомби-пунша, который взяла чисто из вежливости. Глоток, другой – я осушила первый бокал. Внутри что-то зажглось, защекотало, погнало меня за вторым бокалом, потом за третьим, потом за четвертым.

Я и не заметила, как мы с Лэнсом втихаря сбежали с вечеринки вместе. Я свято верила, что у нас любовь, а он свято верил, что четырнадцатилетние девчонки, перебрав зомби-пунша, дают направо и налево. К сожалению, прав оказался лишь один из нас.

Короче, в среду, ровно в четыре утра, я прогуливалась с Лизой по коридору, а мама смотрела на меня такими грустными глазами, что мне в них почудилась жалость. Я слишком устала, чтобы гордо от нее отказываться. Капля сострадания – о большем я и не мечтала. Лиза без умолку стенала у меня на плече, и я спросила еще раз:

– Что, мам?

Мама пожала плечами, сморгнула и вздохнула тяжко. Она обхватила себя руками, и я догадалась: мама устала не меньше моего.

– Нам придется брать с тебя за жилье, – наконец проговорила она, остановив взгляд на моей ревущей малышке, потом ушла в спальню и закрыла за собой дверь.

Тогда-то я и поняла: мама никогда не простит, что по моей милости дамы из Клуба Марии и Марты при Первой баптистской церкви «Вера» стали косо на нее смотреть и цокать языком. Тех женщин я знала с детства, а они не поздравили меня с новорожденной и не принесли ни одного подарка, слово нежеланным малышам не нужны грызунки и теплые одеяла. Пастор сместил моего отца с должности диакона – мол, тот, кто не уследил за своей дочерью, за паствой и подавно не уследит. Я взглянула на Лизу, такую красивую, складную, и снова в голову пришло то самое слово: «Моя». Тогда я не любила бузить, но Лиза бузы заслуживала. Помогать мне никто не собирался – ни семья, ни церковь, ни Бог.

Тем утром я поехала не на работу, а к адвокатессе, недавно переселившейся в наш город, у которой почти не было клиентов. Папа говорил, это потому, что у нее «стрижка, как у лесбиянки». Оказалось, у адвокатессы есть подружка, на вид тоже как лесбиянка. Адвокатесса взялась помогать мне бесплатно, и целых шесть месяцев, освобожденные, мы с Лизой жили у нее в комнате для гостей. Еще через три недели адвокатесса разлила шипучий сидр по пластиковым стаканчикам и мы выпили за Уэстонов. Потом я обналичила чек на кругленькую сумму, полученный в обмен на обязательство не требовать тест на отцовство, заткнуться в тряпочку и убраться как минимум за сотню миль от родного города.

Я бы и дальше сбежала, да границы штата Миссисипи не позволили. В итоге большая часть уэстоновских наличных ушла на покупку дома в Иммите, в пяти милях от Мексиканского залива, остаток – на обучение в пэскагульском Центре профподготовки Клейтона: я решила стать банковским кассиром. Мы зажили с Лизой вдвоем, и ни на секунду, ни на полстолечко Лиза не делала нашу жизнь проще. Весь ее дошкольный возраст я провела в предынфарктном состоянии: малышка обожала облизывать электроприборы и выбегать навстречу машинам. В начальной школе она могла подраться с любым мальчишкой, который лез на рожон. И дня не проходило, чтобы я в минуту отчаяния не подумывала продать ее цыганам.

В самые мрачные дни, когда от усталости мне хотелось лечь на проезжую часть и молиться о ниспослании потока машин поплотнее, я забывала, что этот упрямый ребенок – мой. В самом дальнем, темном углу моего сердца, рядом с детскими страхами и боязнью змей и бабая под кроватью, я временами чувствовала еле заметное шевеление подозрений, что остроносый козел-доктор не соврал, заявив, что пульс плода не прослушивается. Мой милый разумный ребенок умер. Вдруг эльфы выкрали Маленького Покойничка прямо у меня из чрева и взамен подкинули кого-то заклятого, окаянного? Кого-то красивого, но ущербного: недаром Лизин мозг раскололся пополам, едва ей исполнилось тридцать. Подкидыш с малым сроком годности, моя Кроха Лиза, – вот с кем я борюсь две трети своей жизни.

Сегодня я боролась с Лизой по-настоящему – каталась по лужайке так, что юбка задралась, а она брыкалась и стряхивала меня, как бешеный пони.

«Лиза, Лиза, Лиза!» – пела я, чтобы успокоить ее и заставить меня слушать. Бесполезно. «Не привыкать», – думала я, а внутри ликовала: эта дикая сущность, брыкливая, упрямая, сильная, начисто, вглухую исчезла со дня инсульта, и сейчас по лужайке каталась моя настоящая Лиза, наполовину девочка, наполовину ураган. Так, может, она по-прежнему с нами!

Надежда расправила крылья и заглушила обжигающее чувство вины: иву я убила ради бассейна для Лизы. Да хоть подавись я этой виной – истреблю еще тысячу ив, причем каждую дважды, за один лишь след надежды, что Лиза все еще жива в сломанном своем теле.

– Лиза! – позвала я, но слишком громко, так ее не успокоить. – Лиза, нужно дышать!

Она извивалась, как клубок змей, пиналась, ползком тащила себя одной рукой через двор, дюйм за дюймом, и выла как сирена.

– Успокойся! – велела я строгим командным голосом. На прежнюю Лизу он не действовал, не подействовал и сейчас. Надо мягче, намного мягче. – Тише, детка!

Но она кричала без умолку, хрипло, отчаянно. Я схватила Лизу за руку и нащупала пульс. Казалось, он эхом отдается в каждой клеточке ее тела. Я представила, как кровь мощным потоком несется к ее больному мозгу, и испугалась. Я успокаивала Лизу, дрожа от страха, слушала пулеметную очередь ее пульса, но тут она прокричала нечто похожее на слова, такие исковерканные, что не разобрать.

Это было уже слишком даже для прежней Лизы, даже с учетом спиленной ивы, – не вспышка гнева, не нахальная выходка, а дикое отчаяние, попахивающее самоубийством. Она билась и кричала, словно не видя меня, ее здоровый глаз смотрел на Тайлера Бейнса. Она ползла к нему, как к финишной черте. Я встала на колени и схватила ее за талию.

Тайлер держал в руках что-то вроде изогнутых обломков старой слоновой кости. Лиза снова дернулась в его сторону и, повторяя словоподобные звуки, потащила меня за собой. Когда я рухнула ей на спину, солнце вспыхнуло на серебряном сундучке у ног Тайлера. Сундучок был грязный, явно из-под выкорчеванного дерева, но эту выпуклую крышку с ярко-розовыми пятнами я уже где-то видела. Лиза выползала из-под меня, и я, уставившись на Тайлера, ее выпустила.

У ног Тайлера Бейнса валялась тряпка – в оттенке розового было что-то знакомое. На ум пришло французское слово – так говорят, когда просыпаешься в чужом доме, но знаешь, где лежат фильтры для кофеварки. Розовое пятно вспыхнуло раскаленным голубым, превратившись в яркую жуть, которая разъест глаза, если смотреть на нее в упор. Я с трудом отвела взгляд и в глубине двора заметила Мози – она выбиралась из «скворечника». Строгая родительница во мне тут же отметила, что мисс Мози прогуливает школу.

Я чуть ли не обрадовалась. Прогуливать школу нормально. Страшно хотелось взять Мози за локоть, увести в дом и прочесть псевдоучительскую нравственную проповедь на тему ответственности.

Хотелось послать эту кошмарную сцену во дворе к черту, никогда больше не слышать адский Лизин крик, не видеть ни серебряный сундучок, ни розовую тряпку у ног Тайлера. Глаза и рот Лизы превратились в большие буквы О, и тут до меня дошло, что она повторяет, рывками подбираясь к Тайлеру.

«Ой о-нок. Ой о-нок! – рыдала Лиза. – А-ай!» Мой ребенок! Мой ребенок! Отдай!

Я снова взглянула на сундучок, лежащий на развороченной земле, и, разумеется, узнала его. Это же Лизин! Розовые пятна – петли в виде маргариток. Стоя на коленях, я уперлась ладонями в траву, словно проверяла, что земля по-прежнему крутится. Когда Лизе было пятнадцать, она взяла грудную Мози и исчезла с ней на два года четыре месяца и одиннадцать, черт бы их драл, мучительно бесконечных дней. Я думала, что она прихватила сундучок с собой.

«Мой ребенок! Мой ребенок! Отдай!» – снова закричала Лиза. Ее слова гремели у меня в ушах, а под дубом стояла наша Мози, потрясенная, бледная. Она заламывала руки, выкручивала себе пальцы, и я тут же выбросила из головы все вопросы о том, как сундучок оказался под Лизиной ивой. Нужно действовать! На четвереньках я подобралась к Лизе, крепко обняла и, зажав ей рот рукой, зашептала на ухо: «Лиза! Кроха Лиза, здесь Мози. Заткнись, мать твою!»

Лиза орала сквозь мою руку, оскалилась, и ее передние зубы уперлись мне в ладонь. У меня руки слабели и дрожали и не могли сдержать ее слов.

Я посмотрела на Мози: вся обратившись в слух, она шагнула к нам через газон.

– Джинни! Джинни! – звал Тайлер, и я поняла, что изогнутые обломки у него в руках вовсе не старая слоновая кость. Он приладил один к другому, и по нервным окончаниям его ладони, от пальца к пальцу запрыгала догадка. Тайлер удивленно взглянул на обломки, потом вниз, на открытый сундучок. Я тоже взглянула.

В складках полуистлевшего, некогда желтого детского одеяльца застряли бежевые кости, одни напоминали палочки, другие – кубики. От черепа остались гнутые кусочки, похожие на детскую посудку. «Она была совсем маленькая, черепные кости не успели срастись», – подсказал холодный рассудок. У ног Тайлера лежали мучительно знакомая розовая тряпка и сгнившие останки утки-погремушки.

По рукам Тайлера догадка подползла к позвоночнику и стала подниматься, медленно, как пузырек воздуха в гелевом шампуне, пока Бейнса не осенило, пока он не осознал то, что я уже поняла. Он держал в руках останки грудного ребенка. Пальцы Тайлера разжались, хрупкие косточки полетели на землю. Слава богу, я обнимала бьющуюся Лизу, не то запросто подошла бы к нему и разорвала бы пополам.

– Подними их, Тайлер! – велела я мертвым голосом. – Аккуратно.

Тайлер сморгнул, покачал головой и приложил освободившиеся руки к ушам. Из-за Лизиных воплей он плохо меня слышал.

– Босс! – позвала белая как полотно Мози. Она приблизилась еще на шаг, и я поняла, что она расшифровала Лизины слова. Мози уже отрыла рот, чтобы задать вопрос, какой не надо было мне задавать, потому что, к моему ужасу, я, кажется, знала ответ.

Не в силах сдержаться, я смотрела то на сундучок с костями, то на Мози, в очередной раз подмечая черты, которые, как мне раньше казалось, она унаследовала от своего таинственного отца. Мози рослая, худая как жердь, а мы с Лизой – фигуристые коротышки с изгибами прихотливее той знаменитой улицы[6] в Сан-Франциско. Рты у нас округлые, пухлые, как сливы, а у Мози широкая улыбка. Лиза даже дразнила ее Большеротой Хулиганкой[7]. И вот этот рот произносил слова, спрашивал о том, что я не могла и не хотела слышать при Лизе, и у меня вдруг прибавилось сил.

Я заставила себя взглянуть на Лизу, взялась за ее здоровый бок и толкнула. Инсультные нога и рука согнулись, и Лиза перекатилась на спину, став беспомощной, как черепаха. Я уселась на нее верхом, одним коленом прижала к траве ее здоровую руку, другим – инсультную и приложила ладони к ее вискам.

– Лиза! Лиза! – наклонившись к ней, позвала я, но глаза Лизу не слушались и смотрели в никуда.

«Ой о-нок! – повторяла Лиза. – «Ой о-нок!» «Мой ребенок» – это два новых слова. Сразу после инсульта Лиза мало что говорила, кроме «да» и «нет», причем чаще – «нет», а теперь «Босс», «Мози-детка» и еще кое-что, например, «горшок», «дай», «поесть» и «помоги». Много ли прежней Лизы осталось в телесной оболочке, не могли сказать ни доктора, ни сама Лиза. И вот на тебе, «мой ребенок». Впервые за все время после инсульта мне очень не хотелось, чтобы у Лизы получались новые слова.

Я выпрямила спину и, схватив Лизу за подбородок, повернула ее голову к Мози. Та бежала к нам во всю прыть, а я, подлая, заставляла Лизу смотреть на нашу длинноногую девочку, растерявшую вдруг всю свою грацию. Обычно Мози скачет как газель, а сегодня чуть в ногах не путалась.

– Вот твой ребенок. Вот Мози, посмотри на нее! – зашипела я Лизе на ухо и сама уставилась на девочку, невольно подмечая тысячу отличий между ней и нами. Ноги у Мози длинные, худые, пальцы на них как прутики, а у нас с Лизой маленькие, как горошины; ее большие глаза цвета молочного шоколада совершенно не похожи на наши с Лизой – миндалевидные и такие темные, что зрачок сливается с радужкой.

Лиза наконец сосредоточила внимание на Мози, и ее вопли оборвались буквально на полузвуке. Инсультный глаз почти закрылся, здоровый заморгал. Из обоих глаз текли слезы, из носа – сопли.

Так мне удалось утихомирить Лизу. Серебряный сундучок я видела лишь краем глаза. От жуткого «здесь» не скрыться и не убежать никуда, кроме следующей секунды жуткого-жуткого «сейчас». Серебряный сундучок – настоящий ящик Пандоры, полный живого мрака. Не стану я его разглядывать, гораздо важнее позаботиться о Мози. Позаботиться о Мози и заткнуть рот Лизе – на большее мне пока не замахнуться.

– Поможешь увести маму в дом? – спросила я Мози и с гордостью отметила: в моем голосе ни тени паники.

– Что с ней? – испуганно пролепетала Мози.

– Что за черт, Джинни? – низким эхом повторил Тайлер, стоявший у меня за спиной.

– Следи за речью, – осадила его я.

– Что мне делать? – спросил он.

– Ничего, едрить твою, ничего! – не сдержалась я. Мы словно играли в ругательный покер: Тайлер сделал ход, а я подняла ставку, выругавшись еще грязнее.

Глаза Мози округлились: от меня таких слов она не ждала. Я заставила себя вдохнуть поглубже и успокоиться. Сердце колотилось так, что стучало в глазах. Взгляд упал на розовую тряпку у ног Тайлера, и я не без труда отвернулась.

Мы с Мози хотели поднять Лизу на ноги, но она стала вялой и неповоротливой. Помог Тайлер – схватил мою дочь, превратившуюся в мертвый груз, за плечо и рывком поставил вертикально.

– Принеси ходунки! – велела я Мози. Ходунки валялись во дворе.

– Это потому что я спилил ее иву? – спросил Тайлер, когда мы тащили Лизу к дому, а Мози брела следом – тащила ходунки и грызла нижнюю губу, да так сильно, что того и гляди откусит.

Я ответила Тайлеру фальшиво-жизнерадостно, ни дать ни взять чучело Джун Кливер[8].

– Лиза у нас умеет истерики закатывать, а ту иву любила, как родного ребенка.

При слове «ребенок» Мози вздрогнула: она-то разобрала, что там Лиза вопила. А вот Тайлер хлопал пустыми, как у теленка, глазами: он ни слова не понял.

Мы медленно вели Лизу через бетонную террасу. Теперь стало проще – она снова поблекла до без-Лизого существа, какой стала после удара. Потерянный взгляд, перебирает ногами, двигаясь, куда поведут.

– Босс! – шепотом позвала Мози, когда я распахнула дверь черного хода, позволив Тайлеру втащить Лизу в дом. – Босс, это же кости!

– Да, да! – громко и взволнованно поддакнул Тайлер.

– Может, и так. – Мой голос по-прежнему звучал пугающе. Мы вели Лизу через гостиную, потом по коридору, и у меня рот заболел, устав улыбаться джокерской улыбкой.

– В сундучке детские вещи, – начал Тайлер. – Думаешь, кто-то убил…

Я перебила его громким «тьфу», Лиза отозвалась сонным булькающим эхом. Пинок – я распахнула дверь ее комнаты.

– Может, этим костям не одна сотня лет. Может, весь район построен на старом кладбище.

– Ага, как в фильме «Полтергейст»! – взволнованно добавил Тайлер. Его отвлечь легче легкого, а вот у Мози лицо было серьезное и задумчивое.

Мы посадили Лизу на кровать. Судя по виду, она смертельно устала, вся одежда у нее была в грязи и в зеленых травяных пятнах.

– Тайлер, не выйдешь на минутку? Нужно переодеть Лизу. Мози, помоги разуть маму! В носках у нее полным-полно песка.

Дверь захлопнулась на защелку – Тайлера как ветром сдуло. Вот еще одна перемена: до Лизиного инсульта он бы вывернулся наизнанку и выпрыгнул из трусов, только бы увидеть ее голой.

Мози опустилась на колени, чтобы снять с мамы кроссовки, а я взялась за Лизину кисть, которая со здоровой стороны, глянула на часы. Лиза ссутулилась и смотрела в никуда, а вот если верить пульсу, неслась, как горячая лава по склону.

– Лиза, Лиза, это ты? – позвала я, наклонившись к ее лицу. Она и бровью не повела.

– Пульс высокий? – спросила Мози.

Я повернулась к ней и растянула губы в улыбке:

– Не беспокойся! Он уже снижается. Минуты через три измерю снова. Не упадет – отвезем ее в больницу, а порядок позже наведем.

– Слушай, вряд ли этим костям не одна сотня лет. Если, конечно, первые поселенцы не шили плюшевых уточек-погремушек.

– Шить люди умеют с незапамятных времен, – резко ответила я, но, если честно, обрадовалась, что Мози хватило пороху съязвить и закатить глаза: проснись, мол, Босс!

Я достала из комода чистые треники, мягкую футболку, и мы с Мози вместе стянули с Лизы заляпанную зелеными пятнами одежду. На инсультную левую ногу даже смотреть не хотелось: она куда тоньше здоровой правой. С левой стороны даже бедра кожа да кости.

Вялая и безвольная, как тряпичная кукла, Лиза позволяла себя переодевать. Пока мы натягивали ей чистые носки и вычесывали грязь из волос, пульс пришел в норму. Она повесила голову – прежняя своенравная Лиза, боровшаяся со мной на лужайке, исчезла. Когда мы с Мози укладывали пассивное стофунтовое тело поудобнее, я уже сомневалась, что мимолетное возвращение прежней Лизы мне не пригрезилось.

– Спи, Кроха! – проговорила я, накрыла ее одеялом и поправила подушку. – Мози, позвони миссис Линч! Попроси прийти не после обеда, а прямо сейчас.

– Ладно.

Вид у Мози был чересчур задумчивый, и я добавила:

– Твоя мама вышла из берегов, но то, что ты прогуливаешь школу, я заметила. Об этом мы еще поговорим!

Так у Мози возникли проблемы поважнее Лизиных слов, и звонить она чуть ли не побежала. Подростки вообще такие. Любая старшеклассница забудет даже о ядерном апокалипсисе, если пристально взглянуть ей на подбородок и спросить, не прыщ ли там зреет.

Я вышла в коридор и отправилась на поиски Тайлера. В гостиной его не оказалось. Толкнув распашную дверь на кухню, я увидела, что дверь черного хода раскрыта, а Тайлер стоит на заднем дворе с сотовым в руке.

– Кому ты звонил? – прокурорским голосом спросила я.

– Рику Уорфилду, – ответил Тайлер.

В тот момент я с удовольствием застрелила бы его и бросила труп в яму от выкорчеванной ивы. Рику Уорфилду археолого-полтергейстскую байку не скормишь. У того горшок куда шустрее, скороварка прямо.

Будто со стороны, я услышала свой голос, на полной громкости:

– С каких пор «Ничего, едрить твою!» означает «Пожалуйста, позвони шерифу»?

– Да елки-палки, Джинни, надо же было кому-то позвонить, – покачал головой Тайлер. – Он сейчас приедет. Давай огородим дом лентой!

– Господи, мы еще не знаем, совершено ли здесь преступление! Или ты желтую коповскую ленту вместе с пилой возишь?

– У меня изолента есть, – чуть ли не с надеждой проговорил Тайлер.

– Здесь не «Место преступления Майами», лейтенант Кейн! – рявкнула я. Тайлер заметно сник, а я злорадно подумала: «Получил?»

Протиснувшись мимо Тайлера на бетонную плиту, гордо называвшуюся террасой, я посмотрела на открытый серебряный сундучок в глубине двора. Сейчас приедет шериф Уорфилд и начнет хватать своими ручищами косточки в складках желтого одеяла. Мне его не остановить. Взгляд скользнул к истлевшей линялой тряпке.

Ноги принесли меня к сундучку, будто осененные собственной догадкой, которую решили проверить, не заручившись одобрением мозга. Я нагнулась и взяла тряпку обеими руками. Детское платьице! Я вертела его, пока не нашла ворот, а с ним и бирку. «Кидворкс». Я стиснула платье так, что пальцы свело, а выпустить не могла.

Я знала это платьице, отлично знала. Я сама купила его для Мози, Лизиной девочки, вместе с одеялами, пушистыми носочками и пижамой. Дело было пятнадцать лет назад, а сейчас платье поблекло, покрылось грязью и серо-зеленой осклизлой плесенью. Предаваться воспоминаниям не хотелось, но оборки на подоле я не забыла. Как их забыть? В этом платьице я в последний раз видела свою внучку, прежде чем они с Лизой исчезли.

Помню, я надевала это платье на девочку, когда ей и месяца не было. Лысая как яйцо, она по-лягушачьи поднимала к животу пухлые, в складочках, ножки. Изнуренная Лиза, ссутулившись, сидела на диване. Девочка капризничала, только ее фасоны капризов мне были чисто цветочки. Я вытерпела детский вопль-фестиваль Лизы Слоукэм и ни разу не сбросила ее с железнодорожного моста и не съела, как хомячиха свое потомство. С таким гундежем я уж как-нибудь справлюсь. По мне, ребенок был паинька. Милая, но не слабенькая – так я о ней думала.

– Лиза-кроха, я повожусь с ребенком, – сказала я. – Можешь выйти во вторую смену.

– Босс, у тебя завтра работа.

– У тебя тоже. Будешь весь день нянчить ребенка, соберешься с мыслями и наконец придумаешь имя. А то зовем ее деткой, будто никто до этого не рожал детей. Если в ближайшее время не определишься, нареку ее Гретхен, чисто назло тебе.

Когда детка заснула, я перенесла колыбель в Лизину комнату. Переодевать ребенка не стала: розовое трикотажное платьице было мягче мягкого. Лиза спала крепче своей детки – на спине, разметав руки по подушке. Она сама была детка: кожа упругая, нежная, даже под глазами.

Через несколько часов я проснулась: Лиза с шумом возилась в своей комнате. Девочку я не слышала, впрочем, громко она никогда не плакала, и я не забеспокоилась, просто перевернулась на другой бок и уснула.

Наутро в доме было тихо, а у Лизы закрыто. Я решила, что дочь и внучка спят, ведь малыши нередко день с ночью путают. Я почти бесшумно оделась и проглотила овсянку с бананом.

Вечером, когда я вернулась из банка, дом показался пустым, а воздух мертвым. Я заглянула к Лизе: шкаф раскрыт настежь, на перекладине свободные плечики, обе пары любимых Лизиных джинсов и большой красный рюкзак, который она хотела приспособить под сумку для пеленок, исчезли. Я выдвинула ящики. Не хватало белья, носков, футболок; в колыбели – желтого одеяла и плюшевой утки с колокольчиком в животе, которая спала в ногах у девочки.

Я упала на колени перед квадратным ковриком, на котором прежде стоял Лизин серебряный сундучок. Она вытащила все свои сокровища и свалила в большую кучу – записки от школьных приятелей, засушенные цветы, свидетельство о рождении Девочки Слоукэм, где в графе «мать» стояло «Лиза Слоукэм», а в графе «отец» – ничего. Лиза твердила, что отец ребенка – высокий симпатичный парень. Он, мол, управлял чертовым колесом на воскресной ярмарке, где она побывала с так называемой подругой Мелиссой Ричардсон. Имени парня Лиза якобы не помнила, а мне было легче думать, что она просто не хочет его называть.

Имя Девочки Слоукэм я узнала лишь через два с лишним года, когда Лиза вернулась. Золотистокаштановые волосы висели грязными патлами, в кошачьих глазах поселилась усталость. На руках она несла худую девочку с надутым животом и большими серьезными глазками. Детка цеплялась за Лизу печальной обезьянкой. Судя по внешнему виду, Лиза давно загнала себя в угол – рот облепили метамфетаминовые язвы, острые скулы торчали так, что, казалось, кожа вот-вот треснет и обнажит ее усталый череп. Впрочем, девочка, уже двухлетняя, грязной и истощенной не была. Малышка цеплялась за Лизины волосы и, похоже, удобно устроилась.

– Босс, я хочу домой, можно?

Я ответила не сразу. В сердце боролись боль и надежда, а обозленный рассудок кричал: прежде чем они переступят порог моего дома, нужно договориться. Если Лиза возвращается, то живет по моим правилам: проходит реабилитацию и передает мне права на ребенка. Коли реабилитация не поможет и Лиза опять съедет с катушек, девочку я потерять не желаю. В скорбно опущенных уголках некогда сочного рта и сухой, как пергамент, коже я видела два года бродяжничества, наркотиков, мужиков и страшно подумать, чего еще.

– Я даже имени ее не знаю. Свидетельство о рождении ты оставила, но там написано «Девочка Слоукэм».

– Ее зовут Мози Ива Джейн Грейс Слоукэм. Босс, я так устала. Мы обе устали. Пожалуйста, мама, пожалуйста, можно мне домой?

Мози Ива Джейн Грейс Слоукэм сунула большой пальчик в рот и сонно захлопала глазками. Нерастраченная любовь накрыла меня с головой – я видела только малышку, все остальное померкло и отошло на второй план. Правила и договоренности подождут. Я широко распахнула перед ними дверь. А что мне еще оставалось?

Теперь я смотрела на сундучок с костями. На детское платье. На плюшевую уточку. Я опустилась на колени и накинула на кости розовое платье, словно они мерзли, поэтому и накрылись одеяльцем. От догадок не спрячешься. Я попробовала встать, только ноги сильно дрожали. Я присела на пятки.

– Джинни, ты как, ничего? – спросил Тайлер.

Я обернулась: он стоял позади меня, а с ним весь наличный состав здешних копов – Рик Уорфилд и Джоэл, его помощник. Значит, Рик серьезно отнесся к звонку Тайлера, а я и не помню уж, как давно застыла на коленях у ямы из-под выкорчеванной ивы. Уорфилд опустился на корточки рядом со мной и задумчиво захмыкал.

– Да, Тайлер, ничего, – ответила я, наблюдая за руками Рика Уорфилда. Ногти у него короткие, без затей, как у мужчины. А руки, как я очень надеялась, добрые: Рик тянулся к розовому платью. Когда он взял его, я резко встала и отвернулась: не хочу смотреть, как Рик Уорфилд касается костей.

– Та-ак! – протянул Рик за моей спиной. – Бирку видел? Детский магазин «Кидворкс» открылся в Мосс-Пойнте менее двадцати лет назад, а платье до сих пор в приличном состоянии. Значит, Тайлер, это не старое кладбище.

Я это уже успела понять. Это останки Детки Слоукэм, которую заботливо укрыли желтым одеяльцем и похоронили вместе с любимой погремушкой. Да, скорее всего, так.

Это знали и я, и Лиза. «Мой ребенок!» – снова и снова повторяла она, когда на животе ползла по задней лужайке. Конечно, Лиза знала, ведь это она похоронила там девочку. Я отпрянула от ямы. Не сдержалась и отпрянула.

Джоэл с Риком о чем-то разговаривали, только их слова казались полной бессмыслицей. Я продолжала пятиться.

– Джинни! – позвал Рик. Представляю, какое у меня было лицо, раз в его голосе звучало искреннее беспокойство. По рукам побежали мурашки: вдруг он лишь изображает беспокойство, чтобы спрятать подозрения?

– Да не волнуйся ты за меня, просто все это так странно и грустно!

Я представила, как по моему лицу катится холодный валун – разглаживает морщины вокруг рта и глаз, стирая горестную гримасу. Отвернувшись, я старательно расправила плечи и прошагала к бетонной плите, которую мы зовем террасой. Земля подо мной бешено кружилась и ходила ходуном. Я рухнула в полосатое пластиковое кресло.

Тут на ум пришло слово, почти сказочное, из Братьев Гримм, типа «волчары» или «ведьмы». На взрослых такие слова не действуют. Для взрослой женщины волчара – это мужик, который, чуть что, руки распускает. Ведьма – самое невинное обозначение истерички, которая требует разменять две сотни пятерками. Такая тетка глазки закатывает да каблучком постукивает, мешая считать, потом заявляет, что нужны не пятерки, а двадцатки; за ней нервно гудит очередь: на дворе пятница, обеденный перерыв, и всем нужно обналичить зарплатные чеки. Ребенок, подброшенный эльфами вместо похищенного, подменыш – это слово, хрупкое, цвета слоновой кости, выкопали у меня на заднем дворе.

Я балансировала на краю призрачного обрыва: одно слово или движение – и потеряю равновесие. Неподвижно, совершенно неподвижно я сидела в своем кресле, когда Джоэл вызвал эксперта из колледжа. Я чуть дышала и даже не подумала предложить им кофе. Первый эксперт позвонил кому-то покомпетентнее. Тайлер сплюнул на мою лужайку коричневым, и Рик отогнал его от ямы и сундучка. Все происходящее казалось глупым, далеким, со мной никак не связанным. Только бы равновесие удержать, только бы не упасть! Я бы до ночи так балансировала, если бы Мози не столкнула меня с обрыва.

– Босс! – позвала она, подошла и присела у моего кресла, обхватив себя руками, будто хотела утешить, но не могла. Я смотрела на нее, прищурившись. Подменыш! – С мамой сейчас миссис Линч.

Босс, как ты? – спросила она, и я упала с обрыва, скользнула вниз, навстречу тому, что ждало меня в выстланном тьмой сундучке.

Лизиного ребенка не вернули, в отличие от моего. «Разве это не здорово?» – снова и снова спрашивали меня Катрина и «Волны». Здорово, еще как здорово было держать на руках прекрасного, здорового ребенка. Я даже шестичасовые роды почти забыла.

Лизин ребенок на самом деле умер, как и от чего, я не знала, пока даже думать об этом не могла. Я понимала одно: Мози – украденное дитя, а Лиза – воровка-эльф, подменившая свое горе маленьким живым чудом. Она нашла Мози в страшную пору двухгодичного бродяжничества, почти потеряв рассудок от боли и всех наркотиков, которые удавалось раздобыть.

Сначала я подумала, что Мози не должна узнать правду. Правда искалечит ее, столкнет с рельсов, да еще в такое время. Как-никак лихой год на дворе. Страшная правда кинет ее в объятия первого встречного мальчишки. Потом я взглянула на все это шире и поняла: правду не должен узнать никто. Мози не наша, и, если это разнюхает Рик Уорфилд, ее заберут под опеку штата. Похитителям детей не оставляют, сколько бы лет ни прошло, так что Мози у нас отнимут.

Тут в сознании вспыхнули два слова, вытеснившие все остальные мысли. Я взглянула на мокрые ресницы Мози и подумала: «Красивая!» Это было первое слово. Губы скорбно поджаты, значит, она недавно плакала. Вторым словом было «моя».

Она красивая и моя – только это мне и важно.

Глава третья

Лиза

За правду Лиза цепляется даже сейчас, во мраке, где нет ни света, ни звуков, ни воздуха, ни ее самой. Вот что она знала наверняка: ребенок под землей, ребенок в безопасности, ребенок в безопасности под землей.

Но все меняется. Босс зовет ее обратно, зовет бороться и исправлять ошибки.

«Лиза, Лиза, это ты?» В голосе Босса отчаяние.

Течение раскачивает Лизу взад-вперед, несет куда угодно, только не в настоящее. Она кружится в водовороте, настолько запутавшись в прошлом, что не понимает, откуда голос Босса. Здесь нет песчаного дна, чтобы понять, где низ. Свет на такую глубину не проникает. Верха тоже нет. Нет ничего, кроме мрака и течения, которое ее крутит и вертит. Порой во сне Лиза видит бледных белесых рыб: гладкие, мускулистые, они проплывают мимо. Они светятся в темноте, а во рту у них полно зубов-иголок, а вместо глаз – шишаки. Рыб Лиза не боится – с чего бы? Она такая же; здесь, во мраке, ей самое место. Она это заслужила.

Лиза чувствует, как рука Босса гладит ее по голове. Хочется отправить послание в бутылке, которая вынесет его на поверхность. Лиза представляет, как пишет записку желтой штуковиной с острым черным кончиком с одной стороны и упругим розовым с другой. Название штуковины она не помнит. Лиза не помнит, как называется бутылка, записка, верх и низ, океан и рыбы. Суть вещей и что вещи ей нужны, она знает и без названий. Лучше всего она знает, что ребенок сейчас в опасности и что нужно отправить послание.

«…Первые поселенцы не шили плюшевых уточек-погремушек», – где-то в дальней дали говорит Мози. Лизе хочется спросить, какой хренью ей набивают голову в баптистской школе, только слов-названий она не помнит, а голос Мози стихает. Мози – вот ее новая правда. Лиза тянется к Мози, но, всплыв на поверхность, видит только лицо Босса.

«Спи, Кроха!» – велит Босс, упирается в Лизины плечи и снова погружает ее в воду. Океан накрывает Лизу с головой, течение уносит в прошлое, в сети ее собственных воспоминаний. На поверхность тянут руки. Это руки преподобного Джона из церкви Кэлвери. Лиза помнит эти руки, помнит, где и когда их видела. Значит, ей тринадцать. Сегодня якобы спасут ее душу.

Лиза поднимается, отплевываясь, она по пояс в голубой, пахнущей хлоркой воде. Пастор Джон поворачивает ее в нужную сторону, кладет руки ей на плечи и, улыбаясь, смотрит вниз на церковь. Лиза трет глаза. Большинство скамей пусты, но в средних рядах много детей из Группы молодых баптистов при церкви Кэлвери. Дети восторженно галдят, все ей хлопают.

Лиза широко улыбается Мелиссиной маме – она единственная сидит с хмурым лицом, лишь ее руки спокойно лежат на коленях. Лизе жаль, что миссис Ричардсон не рада. В конце концов, этот спектакль для нее: миссис Ричардсон запретила Мелиссе общаться с Лизой. В Писании есть какая-то заповедь о том, что баптисту нельзя якшаться с не-баптистом, поэтому Лиза и ныряет в купель. Теперь Мелисса точно наберет очков. Лиза молится только о том, чтоб Босс не узнала. Лизе неведомо, что бы взбесило Босса больше – что Лиза стала настоящей баптисткой или что Лиза бессовестно закосила под баптистку.

Мелисса стоит рядом с матерью. Веки так густо намазаны голубым вырви-глаз карандашом, что вспыхивают, когда Мелисса подмигивает. Лиза смотрит, не просвечивает ли сквозь белую блузку красный лифчик, который ей одолжила Мелисса. Еще как просвечивает! Кажется, два мультяшных оленя Рудольфа прижали носы к мокрому хлопку. Это лифчик Мелиссиной мамы. У самой Мелиссы красного нет, а даже если бы был, чашечки размера А+ Лизе малы. Интересно, миссис Ричардсон узнает свой лифчик по форме чашечек или по малиновому сиянию сквозь белый хлопок?

Лиза поджимает губы и старательно делает постное лицо. На Мелиссу смотреть нельзя: они обе захохочут, и спектаклю копец.

Преподобный Джон лифчик не заметил. Он стоит к Лизе боком и заливает детям о том, как радуются ангелы, что одна заблудшая овечка нашла дорогу домой, к Отцу Небесному. Пастор не знает, что, когда он повернулся боком к собравшимся и стал опускать Лизу в купель, она незаметно подняла руку и спрятала у него за спиной. Лизина голова погрузилась в воду, а кончики пальцев остались над поверхностью. Мелисса говорила, что если не окунуться целиком, то крещение не считается, а Лизе именно этого и надо.

Чистой и безгрешной ей быть совсем не хочется: после обеда у них с Мелиссой свиданка. В шалаше на дереве будут ждать Дэнни Дирфилд и Картер Мэк. Дэнни принесет теплое пиво, яблочную водку и перепихнется с Лизой. Картер не принесет ничего и перепихнется с Мелиссой, хотя, даже лапая Мелиссину грудь, будет коситься на Лизу. Если с нее смоют все грехи и отскребут дочиста, она станет прежней обыкновенной девчонкой из средней школы. Та святоша не позволяла себе ничего такого, чем Лиза собиралась заняться после обеда. Еще в восьмом классе парни вроде Дэнни и Картера плевали с высокой вышки на нее, а она – на них. Еще год назад она была ребенком, не знающим, что такое любовь.

А сейчас? Сейчас она влюблена так, что дышать больно! Она даже от Мелиссы скрывает, потому что эта любовь принадлежит только ей. Однажды он уже целовал ее – после четвертого урока затащил в вентиляционную шахту, но это было несерьезно. Он слишком классный, чтобы возиться с неловкими девственницами, вот она и учится на идиотах вроде Дэнни и Картера Мэка. Она хочет знать все, поэтому и держит два пальца за спиной пастора, согнув их, чтобы не потерять нажитые таким трудом грехи.

Пастор Джон нудит о покаянии, а Лиза знает, что случится дальше. Она это уже пережила, и пусть тело ее не слушается, настоящее ускользает, а слова стерлись из памяти, но воспоминания до сих пор при ней. Стоит погрузиться в них, и она оживет. Дальше она переоденется и спустится вниз для первого причастия. Вместе со всеми она дождется своей очереди, и тогда преподобный Джон позволит ей отломить кусочек от большого плоского крекера, а Мелиссина мама протянет пластиковую рюмку с кислым виноградным соком.

Только Лиза не может шевельнуться. Она застряла среди воспоминаний, и бетонное дно купели под ногами постепенно размягчается. Она тонет, снова падает в черные глубины своего сна.

Нужно выйти из купели, любой ценой попасть в следующую часть воспоминаний, туда, где хлеб и вино, но рука священника превратилась в тяжкую железную балку.

Лиза тонет, недовольное лицо миссис Ричардсон колышется, улыбающиеся рты молодых баптистов неправдоподобно разъезжаются, открываются, как крокодильи пасти, в них сверкают бесконечные ряды зубов. Вид у молодых баптистов кровожадный. Похоже, они, как древесные лягушки с липкими лапами, хотят вскарабкаться по стенке купели, нырнуть к ней и, может, откусить кусочек. Лиза тонет, опускается на глубину, исчезает.

Лиза с усилием цепляется за это мгновение. Пытается задержаться на этом отрезке прошлого. Ей пора натянуть джинсы, встать в очередь и ждать, когда позволят отломить кусок сухого пресного крекера. Пора взять пластиковую рюмку из рук Мелиссиной мамы и выпить сок. В этом эпизоде послание, которое нужно отправить Боссу.

Только под ногами нет дна, Лиза уходит в темнеющую воду, запах хлора сменяется соленым. На глубине она понимает то, что Мелисса знала с самого начала, – если не окунуться целиком, крещение не считается.

Исчезла Мелисса, исчезла ее мать, исчезли дети из Группы молодых баптистов. Исчезли руки священника. Осталась только спящая Лиза. Она дрейфует во мраке, на недоступной свету глубине, и не видать берегов.

Глава четвертая

Мози

Я целую вечность просидела рядом с Лизой, дожидаясь миссис Линч. То и дело скрипела входная дверь, кто-то топал через дом к черному ходу. Я сидела как пришитая, шепотом звала: «Лиза! Лиза!» – но мама лежала тряпичной куклой. Она свернулась калачиком на металлической больничной койке, которая словно из космоса прилетела. Не вязалась она с мшисто-зеленой стеной и индейскими ловушками сна. «Мама!» – в отчаянии позвала я, хотя никогда не зову ее мамой, а только по имени, Лизой. Бесполезно, никакой реакции. «Лиза, скажи, как те кости во дворе могут быть твоим ребенком?»

Наконец в коридоре послышался голос миссис Линч. Слов я не разобрала, только ее гусиное гагаканье ни с чем не спутаешь. Как будто по собственной инициативе мой кулак пополз к Лизе. Она лежала на инсультном боку, но мой кулак тянулся к здоровому, где работали все нервные окончания. Кулак дополз до ребер, разжался, и пальцы как следует ущипнули Лизину кожу.

Лиза не шевельнулась, не вскрикнула, не вздрогнула. Я от души покрутила ее кожу. Точно так Лиза крутила мое ухо, когда я слишком выпендривалась. Спокойно, типа, Мози, остынь. Опять никакой реакции. Тяжело дыша, я разжала пальцы. Лиза не просто спит, она где-то далеко – не достучишься, не дозовешься.

Захотелось схватить ее за руки, заставить сесть, посмотреть на меня и сказать что-то осмысленное, но за дверью стояла миссис Линч. Теперь я хорошо все разобрала.

«…Подростки часто прячут убитых младенцев. Помнишь девочку из Новой Англии, которая смыла ребенка в унитаз прямо на выпускном? Она же прямо из туалета на танцпол вернулась!»

Неожиданно для себя я вскочила и бросилась к двери, а миссис Линч продолжала: «Да, я тоже так подумала. Яблоко от яблони далеко не падает, но Мози – окунь тощий, как ей беременность спрятать? В ухе только если? В школьном рюкзаке-то ребеночка не выносить! А если она…»

Я распахнула дверь, дыша, как после марафона. Миссис Линч подскочила и, обернувшись, прижала к груди сложенные чашей руки, будто прятала от меня маленького крольчонка. Только я знала, что там сотовый.

– Мози! – воскликнула миссис Линч. Глаза у нее так и бегали. – Я думала, ты во дворе с остальными.

– Это не мертвый младенец! – рявкнула я – пожалуй, слишком громко и истерично. – Это старые кости, очень старые, может, даже старше меня, так что заткнитесь, блин.

Затравленного вида как не бывало. Миссис Линч подобралась и закачала головой – кудряшки цвета перец с солью вокруг лица мелко задрожали.

– Выбирайте выражения, юная леди.

Я буравила миссис Линч испепеляющим взглядом. Странно, что ее подлое лицо не таяло и не капало на пол, как злючий воск. Миссис Линч строго поджала губы.

– Слышишь меня? Я могу развернуться и уехать домой, так что лучше извинись.

Я хлопнула глазами раз, другой – тысячи гнусных слов всплыли внутри и застряли в горле, аж запершило. Но я запихнула их все обратно и каждое проглотила. Миссис Линч берет с Босса три доллара в час за то, чтобы сидеть с Лизой и смотреть сериалы, а настоящие медсестры просят больше, чем Босс зарабатывает. Да и что можно было понять из тех нескольких слов, которые мама толком и не произнесла?

– Извините! – выжала из себя я, протиснулась мимо миссис Линч, влетела в нашу крохотную ванную и хлопнула дверью, насколько хватило пороху. Сдернула дурацкую юбку, бросила на пол и потоптала, чтобы хоть немного отвести душу. Из корзины с грязным бельем я вытащила свои любимые джинсы, а под ними нашла Лизину футболку с прошлогоднего Хэллоуина. На футболке похотливо улыбался скелет, а под ним шла надпись: «В “Вороне” до смерти задолбали». Футболка была женская, с вытачками спереди, и я ее надела, хоть грудь у меня и не росла, вдохнула аромат фиговых листьев – это мамин лосьон для тела – и почему-то разревелась. Ревела я секунд тридцать – четыре громких всхлипа, а горячие слезы пролились так споро, будто у меня оба глаза вытекли. Хватанула ртом воздуха, и бац – истерика кончилась.

Я решила разыскать Босса. Она сидела в кресле на террасе, понурив голову. Я распахнула дверь черного хода, а она даже не шевельнулась. Двор казался до жути неправильным: раньше все загораживала ива, а сейчас же я видела забор, а вместо раскидистой кроны – небо. Задние ворота так и не закрыли, пикап Тайлера стоял наполовину у нас во дворе, наполовину – на улице. Цепи до сих пор тянулись от кузова к ивовому пню с паутиной корней. Тайлер устроился в кузове: оперся спиной на крышу кабины, скрестил ноги. Рик Уорфилд, местный шериф, застыл у ямы и недобро глядел на двух незнакомых мне типов – старого в потерявших форму камуфляжных брюках и молодого со всклоченной бородкой и круглыми темными очками, как у Санты из молла в Мосс-Пойнте. Второй коп, Джоэл, тоже был здесь. Раз в год, с моего второго класса, он проходил по школам с беседой на тему «Наркотики – зло», поэтому видеть Джоэла у нас на дворе было странно.

Сотовый я, оказывается, оставила на пластиковом столике у Босса за спиной. Раскрыв его, я увидела пятьдесят миллионов эсэмэсок от Роджера. «Ее ребенок, в смысле?» – спрашивал он в первой.

Я быстро просмотрела остальные. Роджер либо интересовался, жива ли я, либо спрашивал, как моя мама ухитрилась так родить ребенка, чтоб никто не сунул нос в чужой вопрос в самом нососовательном городе Миссисипи.

Я понятия не имела. Лиза тысячу раз говорила, что девственности ее лишил Картер Мэк в яме для прыжков. Полгода спустя на ярмарке она встретила безымянного донора спермы в мою пользу, значит, ее первый ребенок – я. Через пару недель после моего появления на свет она отправилась бродяжничать. Ребенок, рожденный в Техасе или Арканзасе, во двор Босса попасть не мог, а залети Лиза после нашего возвращения, соседи мигом заметили бы. «Сонце мае, – набрала я в ответ. – Я ок, а те кости не маминого ребенка. Дохлый номер».

Через тридцать секунд пришел ответ: «Сонце мае, дохлый номер: я застрял на дереве кругом копы. О_о».

«Ты еще тут?» – молниеносно написала я.

«А то, интрсно же. Застрял ага. ХА!» – еще через тридцать секунд ответил Роджер.

Мало мне детских костей во дворе. Теперь Босс узнает, что я не просто прогуливала школу, а пряталась с мальчиком в «скворечнике». Я могла хоть весь день ей объяснять, что я про Роджера такое не думаю, но, строго говоря, конец у него был. Боссу не нравилось оставлять меня с таким один на один. Ее послушать, я залечу, если просто встану с подветренной стороны от него.

Нужно было убрать всех со двора, чтобы Роджер спустился и сбежал. А вот Босс, судя по виду, не собиралась не только со двора уходить, но и вставать с кресла. Ее ноги больше всего напоминали макаронины.

– Босс! – позвала я.

Она подняла голову и медленно-медленно повернулась ко мне. Что сказать, как отвлечь ее от «скворечника»? В голову пришло лишь: «Сыграем в прятки? Закрой глаза и сосчитай до ста». Будь я пятилетней, все получилось бы, ну или будь Босс клинической дурой.

– С Лизой сейчас миссис Линч, – только и сказала я. – Босс, как ты?

Она не ответила, даже бровью не повела. Казалось, я говорю не с ней, а с инсультницей-мамой. Рот Босса безвольно открылся, а глаза такие, будто у нее не все дома, и я испугалась сильнее, чем за весь сегодняшний день.

– Босс! Босс! – громко зашептала я, сев на корточки рядом с ее креслом. – Слышала, как Лиза говорила, что…

Она хоть и сидела развалившись, но на меня шикнула. Почему-то я услышала не шелестящее «ш-ш-ш», а змеиное «тш-ш-ш»! Босс смотрела на меня так, словно только увидела. Ее взгляд метался взад-вперед, как у блондинок из телесериала «Дни нашей жизни», когда они сама искренность или не знают, что делать.

– Лиза говорила: «Отдай…» – снова начала я, понизив голос.

Босс выпрямила спину так быстро, словно Господь Бог неожиданно вернул ей позвоночник. Ее ладонь метнулась к моим губам, а средним пальцем она мне чуть в ноздрю не въехала.

– Тише, потом поговорим об этом! – шепнула она своим обычным голосом, встала и посмотрела во двор. Наморщила лоб, сощурилась – не Босс, а само внимание. Джоэл не сводил глаз с серебряного сундучка, утирая губы. Незнакомые типы переговаривались, склонившись друг к другу, а шериф Уорфилд по-прежнему таращился на них, осипший и возмущенный.

Я встала и вслед за Боссом подошла к краю террасы. Нервы были на пределе.

– Кто эти двое? Шериф Уорфилд их, похоже, на дух не переносит.

– Как же! – зло улыбнулась Босс. – Который в очках – читает лекции про динозавров в бартском колледже. Наверное, Джоэл вызвал его установить, сколько лет костям, а он не может. Зато, думаю, точно определил, что это не кости динозавра. Прям гора с плеч, а, Мози? Я и сама бы сказала, что у бронтозавров в плезиолите плюшевых уток не было, но я почем знаю? Я ж в колледже не училась.

Испуганная тоном Босса, я решила не говорить, что она скрестила плейстоцен с палеолитом и поселила там динозавров, чтоб те подъели пещерного человека, зато кое-что прояснилось. Шериф Уорфилд – диакон церкви Кэлвери, где верить в динозавров грешно, а его помощник Джоэл – методист. Это хорошо, а то ведь Боссу не по себе, если, как она выражается, «вокруг больше баптистов, чем людей».

– Спец по динозаврам вызвал вон того старика, который, по-моему, преподает анатомию, – чуть мягче добавила Босс. – Скоро к нам во двор съедутся лучшие преподаватели штата Миссисипи, ведь надо установить, что небо голубое, вода мокрая, а те кости – не останки тираннозавра рекса.

Уорфилд зашагал к нам через лужайку, и Босс машинально сжала кулаки. Шериф не видел, что над нашим высоким забором возникли две головы – это Джим Плейс и его сынок-баскетболист Ирвин. Они явно срезали через задний двор Бэкстера, а потом шли лесом.

– Из-за забора Плейсы подглядывают! – голосом ябеды-плаксы пожаловалась я шерифу Уорфилду. В детстве таким голосом я жаловалась на других детей, а Босс смешила меня и поворачивала попой к себе. Мол, у ябед растут длинные-предлинные хвосты, дай на твой посмотреть.

Шериф обернулся и увидел Плейсов.

– Идите отсюда! – велел он, но без особой строгости, и, даже не проверив, послушались они или нет, зашагал дальше. Разумеется, Плейсы и не шевельнулись.

– Олив говорит, здесь труп! – заорал мистер Плейс вслед шерифу.

Шериф Уорфилд наградил обоих раздраженным взглядом через плечо.

– Вот и идите отсюда, – вместо ответа процедил он, но Плейсы не отреагировали.

– Олив? – спросила меня Босс. – Дочка миссис Линч? Разве она тоже здесь?

– По-моему, нет, – пожала плечами я.

Босс решительно двинулась к шерифу, но у того ожил сотовый и разразился дурацкой мелодией. Уорфилд поднял указательный палец.

– Жена, – объяснил он и ответил на звонок.

Босс промолчала, но в ее взгляде читалось недвусмысленное «Какого хрена?». Уорфилд отвернулся от нас и почему-то втянул голову в плечи. Пылающий взгляд Босса метнулся к Плейсам.

– Эй, вы! – заорала она. – Если не уберете свои чертовы задницы с моей земли, заряжу обрез солью и глазищи вам повыстреливаю!

У Джима и Ирвина челюсти с петель послетали, но все же Плейсы попятились и исчезли.

– Вот как это делается! – буркнула Босс, обращаясь к спине шерифа Уорфилда.

– Скоро полиция уедет? – спросила я.

– Они судмедэксперта ждут, – пожала плечами Босс.

– Почему он так долго не едет?

– Не знаю, может, задержался там, где совершено настоящее преступление, а не ерунда вроде этой.

Я поняла: шериф Уорфилд, его помощник Джоэл и два препода из колледжа не просто так торчат здесь, шепчутся и переглядываются. Они уверены: кости означают преступление. Босс боится, что они правы – преступление действительно совершено. Похоже, даже она считает преступницей маму, поэтому и шикнула на меня. Босс не хочет, чтобы люди знали о Лизиных криках про ребенка, и нервничает так сильно, что угрожала прострелить глаза соседям. Это совершенно не в ее духе, даже не верится, что я от нее такое слышала. Лицо у Босса не просто побледнело, а помялось, будто она проспала много часов, уткнувшись лицом в накрахмаленную простыню, и видела во сне кошмары.

Шериф договорил по телефону, и Босс подкатила к нему на жестких, негнущихся ногах.

Я знала, что у Роджера из «скворечника» прекрасный обзор, поэтому раскрыла сотовый и набрала эсэмэску: «Плейсы ещо в лесу?»

«Неа, – ответил Роджер, – на улице, где все».

«Все?» – удивленно переспросила я.

«Тю, у вас на дворе спереди 1/2 Иммиты».

Шериф разговаривал с Боссом, тыча пальцем то в ивовый пень, то в пикап, то в сундучок. Я шмыгнула в дом, с кухни пробежала в гостиную и забралась на продавленный диван Босса. Подушки засосали мои ноги чуть ли не до колен.

Приподняв пластинку жалюзи, я незаметно выглянула во двор и чуть не обмерла. На нашей траве группами по трое-четверо стояло человек двадцать. Люди шептались, следя за парадной дверью, словно из-за нее в любую секунду могла выпорхнуть Опра и рассказать очередную душераздирающую историю.

В основном пришли соседи – Перкинсы, Плейсы, Бэкстеры, Дотри всем семейством и даже Эмили Бомон с грудным младенцем в коляске. Они наверняка увидели перед нашим домом машины обоих местных копов и примчались поглазеть. Но я заметила и Марджи Бичам, которая раньше работала с Боссом, а Бичамы нам не соседи, они же у пятьдесят девятого шоссе живут. Ничего себе! Как же новости донеслись в такую даль?

Тогда я и увидела тощую красотку Олив, дочку миссис Линч, в микроскопической джинсовой юбке. Наверное, если она сядет, все прочитают надпись «четверг» на ее трусах-недельках. Олив моталась от группы к группе вместе с другой анорексичной девушкой Бонда и злорадно лыбилась. Ясен день, делится жуткими подробностями, которые услышала по телефону от матери, – как я скрывала беременность, убила младенца и спрятала кости. Почему бы и нет? Я же дочь Лизы, а Лиза – дочь Босса. Мне судьбой предначертано родить в пятнадцать! Даже показалось, что живот сводит судорога, что он нагревается, набрякает, съеживается и деревенеет, как детская глина в духовке.

Я с трудом отлепила взгляд от Олив и увидела, что к нам даже Утинги пожаловали – парочка молодых тощих Утингов (говорят, у них одна рубашка на двоих) и старая ведьма Утинг, которая волчицей смотрела из-за длинных лохм. Утинги целой стаей жили за Иммитой на большом участке, утыканном трейлерами, участок звался Утятником, и все они друг другу приходились кумовьями-деверями не по разу и не по два, так что не разобрать, кто кому дядя. В начальной школе со мной училось сразу шесть Утингов, а сейчас, в десятом классе, одна осталась. Прочие либо уже в средней школе ходили в хронических отстающих, либо просто бросили учиться.

«ОМГ! Вижу Утингов! 11111одинадинцать!!» – настучала я.

«Фигассе. Откуда они узнали?»

Я понятия не имела. Наверное, Утинги били в рынду или еще каким осмосом передавали, потому как у них и телефоны, и электричество вечно отключены за неуплату. Да и так они на своем клане зациклены, что ни у кого из моих знакомых телефона Дакинсов нет и не было.

«Вдруг они нашу кровь в воде почуяли?» – написала я.

«Все, теперь жди йети», – молниеносно ответил Роджер.

Но куда там йети. Подъехал белый «мерседес» кабриолет. Крышу опустили, и я увидела пышные белокурые волосы, перехваченные шелковым шарфом. Клэр Ричардсон! Впрочем, ее «мерс» я узнала бы и с поднятой крышей, в Иммите таких тачек больше нет. Роджер зовет их семью Доллардсонами, хотя всем известно, что шикуют они на деньги родителей Клэр. Ее муж-тряпка тренировал футбольную команду школы Перл-ривер, его жалованья Клэр на туфли не хватит. У них трое сыновей, двое учились в Перл-ривер и играли за отцовскую команду. Перед мужем Клэр у нас в школе бегают на полусогнутых, потому что мы постоянно выигрываем, хотя команда во второй лиге, а футбол – самая дурацкая игра на свете.

Сын номер три получился умником и астматиком, поэтому учился в Кэлвери на два класса старше меня. Миссис Ричардсон в школе так и мелькала – организовывала олимпиады и благотворительные ярмарки. При виде меня она каждый раз кривила тонкие бледные губы, словно я пахла дерьмом, а поздороваться подходила не из вежливости, а чтобы проверить мои зрачки и свежесть дыхания. Лиза говорила, что Мелисса, старшая дочь миссис Ричардсон, была ее школьной подругой. Клэр до сих пор считает, что моя мама пристрастила Мелиссу к наркотикам и испортила ей жизнь.

Белый «мерс» пополз с черепашьей скоростью, и у меня мелькнула кощунственная мысль: неужели Клэр остановится, выйдет из салона и холеными ножками с розовым педикюром ступит на землю Слоукэмов? Тут из-за угла показалась машина дорожного патруля штата и пристроилась за «мерсом». Миссис Ричардсон дала газу и понеслась прочь. Наверное, две коповские тачки для нее терпимо, а три – перебор.

Я оставила жалюзи в покое и села на спинку дивана. О том, кто еще явится на нас поглазеть, даже думать не хотелось. Сотовый снова завибрировал: Роджер прислал эсэмэску: «С голодухи умираю! Пжлста, заведи здесь холодильник. И туалет».

Спокойно пописать хотелось не одному ему. В рюкзаке остался еще один тест, и я, честное слово, убила бы за три минуты в сортире любой заправки, чтобы без свидетелей полюбоваться белыми окошечками. Они не розовеют, значит, со мной все в порядке.

«Ну тебя! Возьми бутылку из-под колы. Мальчики могут где угодно».

Тут из кухни послышался голос шерифа Уорфилда. Босс что-то ответила. Что именно, я не разобрала, но оба явно приближались. Босс дерьмом изойдется, увидев, что я стою на диване («Мози, это мебель, а не батут!»), только спешить ни к чему. При мне они разговаривать не будут – отошлют прочь, а мне надоело щипать бесчувственную Лизу и закрывать рот, когда Босс велит. Я сунула сотовый в задний карман, перелезла через спинку дивана и забилась в узкий зазор у стены. Я там вполне помещаюсь, если лежать на боку, носом в пыли и плющить попу о стенку.

Открылась распашная дверь.

– Давно здесь живете? Лет тридцать?

– Чуть меньше. Лизе было около года, когда мы переехали, – ответила Босс шерифу.

– По прикидкам того спеца по костям, сундучок пролежал в земле больше десяти и меньше двадцати пяти лет. Как раз в это время вы здесь жили.

Возникла пауза. Она продолжалась, продолжалась и правильно делала, что продолжалась. Мои губы растянулись в гордой улыбке. Недаром мы с Боссом не пропускаем ни одной серии «Закона и порядка» и «Ищейки». Она понимает, что шериф выуживает информацию, и, пока не задал вопрос, отвечать не станет. И он задал:

– Вы знаете, кто закопал тот сундук в вашем дворе?

– Нет, – ответила Босс. Ее голос звучал совсем близко.

– Нет? – тотчас переспросил шериф. – Это же ваш двор, вы ведь наверняка об этом думали!

Босс опустилась на диван прямо перед моим носом. Диван скрипнул.

– Дом я купила без забора вокруг заднего двора и без террасы. Тут был густой лес, бродить в нем мог кто угодно.

Я дышала ртом, изо всех сил стараясь сидеть тише тихого.

– Когда вы поставили забор?

– Вскоре после возвращения Лизы и Мози. Получается, лет десять-двенадцать назад.

Босс говорила лишь то, о чем спрашивали, и ни слова больше.

– Зачем? – поинтересовался Уорфилд.

И тут балбес Роджер прислал эсэмэску. Моя попа упиралась в стену, телефон зажужжал вибратором. Я втянула живот и подалась бедрами вперед. Повисла тишина, а потом Босс тщательно откашлялась тем особым манером, который обычно означал, что сейчас меня сцапают.

– Лиза стала помогать собачьему приюту и подбирала приблудных псов, на передержку, – только и сказала она. – Нужно было огородить двор.

– Значит, про останки ничего не знаете? – не унимался Уорфилд.

– Я уже сказала, что нет, – спокойно и уверенно ответила Босс.

Вот это да! Конечно, я не думала, что Босс передаст шерифу мамины слова о ребенке, но даже не подозревала, что она первоклассная врушка.

– Ладно, – вздохнул Уорфилд. – Мне бы с Мози поговорить.

Сердце у меня екнуло. Когда пытаюсь соврать, глаза у меня чуть из орбит не выкатываются, рот кривится – Босс на раз-два вычисляет! Но врать придется, и желательно не хуже, чем Босс. Сейчас моей маме не защититься, если шериф Уорфилд вобьет себе в голову, что она тайком забеременела и как-то навредила малышу. Да ей элементарно согласных не хватит. Дохлый номер. Я знала это наверняка, еще до того, как головой поняла: полиция и даже Босс могут думать иначе. Моя мама на такое не способна, и точка.

Только шериф Уорфилд не знает Лизу так, как я. Для него она просто бывшая наркоманка, барменша с вычурной религией. Он не видел, как она медленно, порой месяцами приручала несчастных, не верящих людям псов. Некоторые из них были такими дикими и невоспитанными, что любой другой недолго думая усыпил бы. Он не знал, что, если бы кто взялся обидеть Лизиного малыша, его кости тоже нашли бы под ивой, но по большей части переломанными.

Впрочем, Босс была настроена решительно.

– Оставьте девочку в покое. Мози приболела, сегодня даже школу пропустила. Бедняжка с гриппом борется, и стресс ей совершенно ни к чему. – Босс прекрасно понимала: я прогуливаю не по болезни, но наврала уже столько, что наверняка думала: чуть больше, чуть меньше – все равно в аду гореть! – Да и что она может сказать? Если сундучку минимум десять лет, значит, когда его закопали, Мози в детсад ходила.

– Понял. С Мози повременим. Пойду лучше с Лизой побеседую.

– Удачи вам! – фыркнула Босс.

– Тайлер говорит, что она почти все понимает.

– Понимать, наверное, понимает, но на ответ не надейтесь. Лиза может сказать «да» или «нет», если спросите, включить ли ей телевизор. Предложите два разных сока – ткнет пальцем в любимый.

– И тем не менее, – уперся Уорфилд.

– Хорошо, только в другой день. Лиза очень расстроилась из-за ивы, а сил у нее и так мало. Сейчас она спит.

– Ладно, значит, когда? – спросил Уорфилд, поднявшись, судя по звуку, с дивана.

Повисла тишина. Босс задумалась. По-моему, она не представляла, как его отговорить.

– Вечерами я почти всегда свободна, – ответила она. – Но сперва позвоните.

– Впустите судмедэксперта, когда приедет, – сказал шериф. Его голос удалялся – Уорфилд шел обратно на кухню.

Ш – ш-ш! – распашная дверь открылась и закрылась. Едва она перестала раскачиваться, Босс позвала: «Мози!» Она даже голос не повысила, потому что знала: я где-то здесь. Я выглянула из-за спинки дивана. Босс подскочила и обернулась.

– Я думала, ты в передней. – Передней Босс называла крошечный коридорчик. Он изгибался так, что стоящим у входной двери не было видно гостиную.

– Послушай, – нарочито спокойно начала я, чтобы она снова не заткнула мне рот, – когда Лиза родила того ребенка?

– Чего-чего? – Изумление в глазах Босса наигранным не казалось.

Я перелезла через спинку дивана и уселась в ближайшее к Боссу кресло. В эту самую секунду завибрировал сотовый: Роджер слал очередную эсэмэску. На сей раз беззвучно: моя попа прижимала телефон не к стене, а к нагретому копом сиденью.

– Сама же слышала: Лиза сказала, что те кости – ее ребенок.

Босс покачала головой. Брови сошлись у переносицы.

– Мози, милая, она действительно что-то сказала, только, боюсь, ты неверно ее поняла.

– Нет, я все поняла правильно, и ты тоже.

– Ладно, – кивнула Босс, – только учти: родись у Лизы второй ребенок, я бы непременно об этом узнала. Второго ребенка не было. Ты же понимаешь, Лизин мозг сильно поврежден инсультом. Мне вот кажется, что этот ребенок застрял в ее воспоминаниях и Лизе известно, чей он. Она же неравнодушна ко всем бездомным и приблудшим. Думаю, в свое время она помогала одинокой девушке, чей ребенок погиб.

Босс говорила так спокойно и уверенно, что я тотчас представила, как мама помогает отчаявшейся беглянке. К бездомным она впрямь неравнодушна и наверняка не оставила в беде несчастную мать умершего ребенка. Мне почудилось, что разжались ледяные клешни, словно отпала добрая половина жутких крабов, терзавших мне позвоночник.

– Ты в курсе, что у нас на переднем дворе полно зевак? Там не только соседи, но и Олив, и те, кто живет на другом конце города.

– Боже милостивый, откуда… Ох, это миссис Линч! – Я кивнула, и Босс повернулась к Лизиной комнате. Миссис Линч якобы следила за моей мамой, а сама транжирила деньги, без умолку болтая по сотовому. – Ладно, сейчас я вежливо объясню миссис Линч, в чем дело. Пусть хоть правдивые сплетни распускает! Отправлю домой ее, потом Олив и остальных идиотов с нашей лужайки. Ты только не волнуйся!

Босс ушла к миссис Линч. Я тоже встала и побрела на кухню, на месте не сиделось. По пути я вытащила сотовый и увидела две новые эсэмэски от Роджера.

«Время бритвы Оккама», – говорилось в первой.

Распашная дверь колыхалась, как крыло, и мое сердце понеслось бешеным галопом. Я села за кухонный стол и уперлась в него локтями. Оккам – идол Роджера. Не представляю, кто еще выбрал бы в идолы монаха-францисканца. Бритва Оккама – принцип, суть которого в том, что нужно искать простейшее объяснение, потому что оно почти всегда правильное.

Следующее послание гласило: «Если это ребенок твоей мамки, а она была беременна раз, какое тут простейшее объяснение?» Роджер никогда не стал бы расспрашивать меня в стиле Оккама, если бы уже не применил его принцип и не получил то, что считает ответом. Бритву он использует по-своему: объявляет свое объяснение простейшим и настаивает, что Оккам доказывает его правоту.

Я задумчиво пожевала губу и, когда наконец допетрила, набрала ответ: «Во блин!»

«Я не прв? – написал Роджер. – Кто ж ты, а?»

«Близнец? Меня Л. оставила, а другого закопала».

Ответ пришел через минуту: «Дура, тайный мертвый близнец не простое». А я вполне представляла себе такой вариант: мой близнец умер, Лиза в приступе родильной горячки закопала его во дворе, схватила меня и отправилась бродяжничать, чтобы забыть о маленьком мертвеце. Однако Роджер ничего не слал, а мой вариант был больше в духе сериала «Дни нашей жизни», чем простым. Да еще на каминной полке стоит распечатка моей сонограммы, и в Лизином пузыре я плаваю в гордом одиночестве.

Надо растормошить Роджера! «ОК, я не близнец. Тогда чо?»

На следующую эсэмэску Роджеру понадобилось больше минуты.

«Хочу кое-чо проверить. Отвлеки людей на задн. дворе».

«Как?»

«Пусть смотрят на тебя 1 сек».

«Не могу».

«Сможешь. Давай. Я спускаюсь».

Правда ведь спустится! Это же Роджер, неуловимый Роджер. Я вскочила, распахнула дверь черного хода, вытолкнула себя на задний двор и заорала:

– Эй, вы! Смотрите, смотрите сюда! На меня смотрите!

Наверное, я здорово изобразила истерику, потому что все впрямь на меня уставились – и шериф Уорфилд, и его помощник Джоэл, и Тайлер, и оба спеца по костям, динозаврьим и человечьим. Что сказать, я понятия не имела, а шериф Уорфилд, как назло, стоял в глубине двора и увидел бы, как Роджер спускается по лестнице. Пришлось орать дальше.

– Скорее на террасу! Ну!

– Мози, что-то с Лизой? – спросил Тайлер, выбравшись из кузова.

Все двинулись за мной, и из люка в полу «скворечника» тотчас свесились ноги Роджера.

– Мама в порядке, а вот я – нет! Со мной все не так! – еще громче завопила я.

А ведь это святая правда! Роджер тоже говорит, что простейшее объяснение всегда самое правильное. Перед моим мысленным взором возник одетый в коричневую рясу Оккам с кольцом волос вокруг бритой макушки. Босой и строгий, он спросил меня: «Если те кости – ребенок твоей матери, а она рожала всего раз, то кто ты, черт подери?»

– Мози, а что с тобой не так? – Тайлер шагал ко мне, встревоженно наморщив лоб.

Я вдруг поняла, что знаю Тайлера с рождения, он всегда рядом – то чистит водосточные желоба, то меняет фильтры в печи. Раз так волнуется, значит, я ему не безразлична. Наверное, когда знаешь человека годами, поневоле к нему привязываешься, даже если он тебе чужой. Это показалось мне очень важным, хотя почему, я не понимала.

Все остальные бросились ко мне, а за их спинами Роджер спрыгнул с лестницы, споткнулся, быстро вскочил, перемахнул через забор, словно большеголовая обезьяна, и был таков.

Тут спектакль следовало закончить, все, типа, нормально, не берите в голову, но я продолжала орать:

– Что со мной не так?! Хочу, чтобы вы все убрались! Прочь с моего двора! Уходите, уходите, пожалуйста! – Голос мне не подчинялся, он звучал все громче и громче, хотя Роджер уже смылся. – Вы мне надоели, поэтому убирайтесь! – вопил мой голос. – Убирайтесь отсюда, вы, козлы! Все, все, все козлы!

Пока я орала, дверь черного хода распахнулась и ко мне подлетела Босс. Щеки густо покраснели, глаза опухли, челюсть отвисла от изумления. Она ошарашенно смотрела на меня и даже не возмутилась: «Мози! Что за выражения!» Значит, видок у меня был еще тот. Я разревелась, а Босс повернулась к взрослым, которые наблюдали за мной – кто с тревогой, кто с удивлением.

– Вам действительно пора, – заявила она.

– Но судмед… – начал шериф Уорфилд.

– Пожалуйста, Рик! Ваши люди довели мою внучку до истерики.

– Я не могу уехать, – уперся Уорфилд. – Судмед…

– Чудесно! – перебила Босс, почти сорвавшись на крик. – Вы оставайтесь, но это стадо млекопитающих никому не сдалось.

Казалось, сейчас она, так же, как я, впадет в истерику, и шериф Уорфилд засуетился:

– Слышали, что сказала леди? Пойдемте отсюда, ну же, давайте! Нет, Джоэл, не через дом, задние ворота для чего? Тайлер, выведи пикап со двора!

Пока шериф Уорфилд всех выпроваживал, Босс положила мне руку на плечо, повернула лицом к двери, подтолкнула к кухне и с шумом захлопнула дверь. Я все ревела и не могла успокоиться, потому что уже поняла, какое объяснение Оккам с Роджером считали простейшим.

Мама сказала, те кости во дворе – ее ребенок. Кто же тогда я? Девочка-Маугли из Невады или Калифорнии? Лиза нашла меня и принесла домой? Или украла? Или меня бросили, а она подобрала и пригрела, как тех собак? Я не Лизин ребенок, значит, и Боссу никто, а она об этом не знает. Внучка Босса лежала в сундучке под ивой. От таких мыслей голова задергалась, в животе забурлило.

Спокойно, с бесконечным терпением Босс собрала дрожащую меня в комочек и прижала к себе, будто мое тело состояло из пятидесяти убитых горем утят. Едва дрожь утихла, я заревела в голос. Ревела я долго, но под конец уже не могла себя слушать и замолчала, только шмыгала носом, уткнувшись в плечо Боссу. От моих соплей, слюней и слез оно намокло, но я не отстранялась. Босс прижимала меня к себе целую вечность, потом, убедившись, что я не плачу и не дрожу, усадила за кухонный стол.

– По-моему, сейчас нам надо горячего шоколада.

Я сидела как чумная, а Босс достала кастрюлю, сахарницу, молоко и какао-порошок, сварила мне шоколад – так же, как в день, когда я поняла, что Брайони Хатчинс меня бросила, или когда схватила двойку на экзамене по алгебре, хотя занималась день и ночь. Но ведь у Босса нет приятеля вроде Роджера, и про принцип Оккама она не слыхала. Выложить бы все, только зачем Боссу знать, что я ей не родная? Вместо этого я достала сотовый и отправила эсэмэску Роджеру.

«В сундучке была Мози Слоукэм».

Пусть напишет, что я свихнулась. Пусть напишет хоть что-нибудь!

«Оккам, это ты?» – наконец ответил Роджер.

«М.б. М.б. я Оккам. М.б. кто угодно, т. к. настоящая Мози – кости».

– Кто это тебе эсэмэски шлет? – спросила Босс. – Я думала, в школе нельзя пользоваться сотовыми.

– Наверное, Роджер в зале для самостоятельных занятий. Оттуда разрешают отправлять эсэмэски.

– Угу, – с сомнением хмыкнула Босс, помешивая шоколад.

Я сидела, уставившись на экран сотового, и ждала эсэмэску. Ждала ответа Роджера. Получилось так странно: решив ничего не говорить Боссу, я почувствовала себя прозрачной и легкой. Казалось, прямо под кожей появились пузырьки, как на стакане, в который налили «спрайт» и оставили на столе.

Эсэмэска пришла, и я прочла шесть слов: «Ага, ты м.б. кем угодно». Я кивнула, словно Роджер сидел рядом, и почувствовала, как несколько пузырьков отлепились от меня и взлетели.

На свете была другая Мози Слоукэм. Если бы она выжила, то боялась бы шевельнуться, ведь каждый шаг приближал бы ее к предрешенной, всем известной участи. Мози Слоукэм пришлось бы всегда быть идеальной, не то упадет и поднимется беременной, либо сядет на наркотики и начнет, как дура, поклоняться деревьям, либо станет банковским кассиром в уродливой форме – в такой никто не заметит, что она еще хорошенькая, – и посвятит жизнь ребенку, детям своего ребенка, а потом, вероятно, их детям, и никаких тебе свиданий! Только я не та девочка.

Я украдена неизвестно откуда, из такого далека, что его будто придумали. Мисс Некто из Невады. Мисс Безымянная из Аризоны. Сотовый завибрировал, но я его проигнорировала. Внешне я оставалась спокойной, женщина, которая меня вырастила, мешала какао, планета Земля вращалась. Только пузырьки поднимались и поднимались, и, наконец, сама я будто поднялась вместе с ними.

Я – это не я. Я не Мози Слоукэм. Значит, нет ни рамок, ни тормозов. Значит, я могу быть кем угодно и делать что угодно. Все, что мне вздумается.

Глава пятая

Босс

Лизу мы потеряли почти четыре месяца назад на гавайской вечеринке, которую школа Кэлвери устроила в честь окончания учебного года. Лиза тогда как-то слишком обрадовалась той вечеринке, которая мне казалась не веселее визита к стоматологу. Слишком обрадовалась и слишком вырядилась. Вышла павой из дома к машине: глаза подвела черным карандашом, а пухлые губы выкрасила в сливово-лиловый, правда, джинсы надела самые обычные – обтягивающие «ливайсы», которые называла «чаевымогателями», – но с парадной блузкой белого шелка. Блузка была застегнута на все пуговицы, только просвечивала так, что мне во всей красе виден был черный бюстгальтер.

– Чур, я впереди сижу! – бросила она через плечо: за ее спиной Мози выбиралась на крыльцо через парадную дверь.

Я уже устроилась за рулем, завела мотор. Когда Лиза залезала в салон, я подозрительно прищурилась, а она в ответ сделала, наоборот, большие глаза. Сама невинность, котенок, минуту назад лизавший сметану на кухне.

– Слишком ты нарядная для школьной вечеринки, – заметила я, но она лишь повела плечиком и поудобнее устроилась на пассажирском сиденье. – А ты бы выпустила Мози из дома в такой блузке? Зачем дурной пример подавать, зачем гусей дразнить?

– Хорошо, что мы гусей не держим. – Лиза дернула свое сиденье вперед, чтобы освободить место для Мози, которая скользнула в салон и тяжко, мученически вздохнула.

– Хватит, Мози! – сказала я. – Всем неохота туда ехать.

– Мне охота. – Лиза захлопнула дверцу. – Люблю гавайские вечеринки.

– Даже если их баптисты устраивают? С каких пор? – удивилась я.

Лиза смотрела в окно с самодовольно-масляной улыбкой. Тут мне следовало отправить Мози в дом и выбить из Лизы, ради кого она так разоделась. На вечеринке будут сплошные женатики, учителя или благочестивые отцы одноклассников Мози. Для меня это «красный свет – дороги нет» трех разных оттенков, а вот Лиза, когда дело касается мужчин, не слишком различала цвета.

Было почти шесть, а в семь вечеринка уже заканчивалась. Я дала задний ход и, выехав с подъездной аллеи, погнала машину к школе Кэлвери. Я решила не спускать с Лизы глаз, а потом объяснить, что нельзя гадить там, где Мози будет есть. Тогда я не сомневалась: до «потом» рукой подать.

Когда проехали наш район, я прибавила скорость и сказала Лизе:

– Никуда не убегай! Там будет новый учитель естествознания, нужно с ним поговорить. Увидим собственными глазами, кто на следующий год будет пудрить Мози мозги.

– Господи! – охнула Мози на заднем сиденье, не обращаясь ни к кому конкретно.

– Босс, Мози уже не пять, – напомнила Лиза, вытягивая руки, словно в танце хула, сперва к окну, потом в мою сторону.

– А как еще определить, хватит ли Мози пяти часов канала «Дискавери» в неделю или придется нанимать атеистов-радикалов, чтобы раскодировали ей мозги?

– Не надо меня позорить, пожалуйста! – взмолилась Мози.

Лиза, еще танцевавшая сидячую хулу, искоса взглянула на меня и ухмыльнулась.

– Мози-детка, подростком быть хреново. Босс опозорит тебя, даже если просто на людях покажется!

– Вообще-то я имела в виду не Босса, – многозначительно проговорила Мози.

В ответ Лиза расхохоталась:

– Я единственная хочу на эту вечеринку, а ты надеешься, что я буду скромно сидеть в углу? И не мечтай!

Лиза постепенно привыкала к тому, что Мози теперь держится с ней иначе. Пару месяцев назад Лиза с приятелями-друидами отправилась в поход с ночевкой, а по возвращении вместо милой Крохи Мози обнаружила девушку-подростка, которая в ответ на любое слово матери закатывает глаза, дергается и тяжело вздыхает.

– Еще как будешь! – прошипела я. – Если Мози не уходит из Кэлвери, на этой неделе нужно внести пятидесятипроцентный аванс за следующий год. Миссис Доутс четыре сообщения мне оставила, жалуется, что ты не отвечаешь на ее звонки. – Мне совершенно не улыбалось выкладывать треть своего годичного жалованья за то, чтобы на обществоведении Мози объясняли, кто попадет в ад (демократы, распущенные девицы и большинство врачей), а кто нет (благочестивые баптисты). – Сегодня чек выпишешь? – не унималась я. За первый год обучения Лиза внесла стопроцентную предоплату из своих сбережений. А я-то считала ее безбожницей, которая пропустит отплытие ковчега, заигравшись в карты с Пегасом!

– Скажи ей, что я все уладила, – беззаботно отмахнулась Лиза, и по спине у меня пополз холодный червячок подозрения. «Я все уладила» разительно отличается от «У меня есть деньги».

Я свернула на стоянку Кэлвери и затормозила.

– Угу, – неопределенно хмыкнула я. – Как выпишешь чек, вместе с Мози обойдите стенды и выберите факультатив на следующий год.

– Господи! – одновременно и с одинаковым раздражением воскликнули Мози и Лиза.

– Извини, Лиза, но если девочка останется в Кэлвери, то ей нужны друзья помимо Мерзкого Зародыша.

Мать и дочь снова ответили хором.

– В Кэлвери она останется непременно, – твердо сказала Лиза.

– Зародыша зовут Роджер, – сказала Мози.

– Его зовут Реймонд, – уточнила я, и Мози села как можно прямее, чтобы я увидела в зеркале заднего обзора, как она закатывает глаза.

Лиза уже выскользнула из машины и, оторвавшись от нас с Мози, неслась по стоянке, навстречу проблемам с мужчинами, или с деньгами, или с теми и другими. Я опустила спинку водительского сиденья, чтобы Мози выбралась из салона, и она поплелась к школе, путаясь у меня под ногами. Лиза уже исчезла за дверью, а мы с копушей Мози еще до середины стоянки не доползли.

Школьный спортзал больше всего напоминал рекламный проспект «Бросовый отдых». С потолка свисали надувные зелено-розовые пальмы, а задник сцены обтянули длинным листом пергамента, на котором нарисовали бурный океан. Над океаном кружило слишком много чаек (или это были прописные «М»?). В общем, не океан, а театральный задник для школьного мюзикла по мотивам хичкоковского фильма. Приехавшие вовремя стояли группами, болтали, грызли магазинное печенье и запивали пенистой белой слякотью.

Мы с Мози взяли по печенью, я поздоровалась с парой ее учителей, а сама то и дело оглядывала огромный спортзал: где же Лиза, с кем она так жаждала встретиться? Она стояла на сцене и высматривала кого-то среди собравшихся, а рядом с ней оказалась не кто иная, как Клэр Ричардсон. Обе держали по бумажному стаканчику с белесым пойлом. Клэр тоже смотрела на собравшихся, явно не желая тратить драгоценные, пахнущие ментолом слова на светскую болтовню с моей дочерью. Лиза потягивала напиток через соломинку и, ответно, в упор не видела Клэр.

Сквозь толпу у стола с закусками к нам пробиралась миссис Доутс, поэтому я схватила Мози за руку и повела в другую сторону. Мы попали к украшенным складным столам, где дети записывались на хор, футбол, легкую атлетику и шахматы.

– Выбери что-нибудь, – велела я Мози, махнув рукой на столы, – и покажи мне мистера Ламберта.

Мози кивнула на коренастого бородача и, просветлев, воскликнула:

– Вон Роджер!

Бросившись прочь, она мелкой рыбешкой растворилась в толпе. Я пошла знакомиться с новым учителем. Через десять минут я убедилась, что он умеет пользоваться микроскопом и что он не педофил. Мистер Ламберт рассказал, как десятиклассники будут готовить препараты для микроскопического исследования растительных клеток, искоса поглядывая на мою довольно аппетитную для сорока пяти лет грудь. Он был очень мил и даже упомянул покойную жену, но я в жизни не стала бы встречаться с учителем Мози.

Оставив мистера Ламберта, я снова отправилась искать Лизу. У сцены кто-то тронул меня за руку, и я обернулась. Передо мной стояла девочка из танцевальной группы поддержки с целым подносом белых пенистых коктейлей.

– Попробуйте вёрджин коладу! – предложила она.

– Деточка, что это на тебе? – опешила я.

– Я танцовщица хула, – гордо заявила девочка. – Костюмы нам придумала миссис Ричардсон.

На девочке было бежевое трико, а поверх – юбка из травы и лифчик из кокосов. В трико ее тело казалось голым, но каким-то складчатым, как у тощего розоватого слона.

С другой стороны подошла Шарла Дартнер, тоже участница группы поддержки, и вручила мне большую плетеную сумку с распечатками, фруктовыми мини-десертами и гигиенической салфеткой.

– Ваш подарочный набор! – объявила она.

Шарлу Клэр Ричардсон тоже одела в бежевое балетное трико, будто одень девочку в ее природный цвет, и тут-то все и догадаются, что она темнокожая.

Я поблагодарила Шарлу и, повернувшись к сцене, наткнулась на миссис Доутс. Та решительно перегородила мне путь к побегу, и на уровне моих глаз оказался ее тонкий, как бритва, нос.

– Мисс Слоукэм, – начала она, тряхнув искусственной гривой, – я проверила свой журнал, вы ведь еще не внесли аванс за учебу Мози?

Я сунула свой клатч в плетеную сумку, чтобы освободить одну руку.

– Миссис Доутс, я уже объясняла, вопрос не ко мне, а к матери Мози.

– Боюсь, ей сейчас немного не до этого, – чопорно проговорила миссис Доутс и многозначительно повела глазами.

Я проследила за ее взглядом. Лиза стояла у стены и разговаривала со Стивом Мейсоном, широкогрудым здоровяком с шапкой каштановых волос и двумя детьми, учениками школы Кэлвери. Деньги на учебу Мози (и еще двух-трех человек) у Стива точно были, равно как и жена. Лиза подалась к нему, и их лица оказались совсем близко. Слишком близко. Вот ее рука легла Стиву на грудь, темно-сливовый рот приоткрылся. В другой руке Лиза по-прежнему держала стаканчик с остатками пенной колады, но явно забыла о его существовании, все плотнее прижимаясь к Стиву и едва не проливая несчастный коктейль. Она словно хотела лизнуть Мейсону шею и попробовать ее на вкус. Стив отклонил голову назад и беспомощно оглядывал зал, будто призывая кого-нибудь на выручку.

Что-то было не так. Лиза, читающая мужчин как газету, не чувствовала, что Мейсону очень не по себе. Не сказав ни слова, я бросила миссис Доутс и устремилась к дочери.

Стив отступил на шаг, Лиза следом. Она выронила бумажный стаканчик, и остатки коктейля обрызгали чьи-то серебристые сандалии и лодыжки. Громко охнув, та женщина обернулась, а за ней и все стоящие рядом: надо же узнать, в чем дело. Лиза хохотнула, как пьяная гиена, и прижала вторую руку к широкой груди Стива. Слева от себя я заметила миссис Мейсон. Ее брови взлетели чуть ли не к прическе. Секундой позже она сквозь толпу двинулась к мужу. Я метнулась с ней наперегонки к своей дочери и, бормоча извинения, стала расталкивать детей и родителей.

Клэр Ричардсон протянула обрызганной даме бумажные салфетки, губы поджала кошачьей жопкой, аж помада свернулась. Взяв еще пару салфеток, она хотела поднять оброненный стаканчик, но я оказалась проворнее, схватила его первой и понюхала. Неужели Лиза принесла из дома флягу и превратила детскую коладу в нечто совсем недетское? От стаканчика не пахло ничем, кроме масла для загара. К тому же Лиза не пила, в январе она приколола к стволу ивы тринадцатый наркононовский значок. Когда я шагнула к ней, Лиза откинула густые кудри на спину. «Господи, у нее руки дрожат! – с ужасом подумала я. – Это хуже, чем алкоголь. Это опять наркотики. Она под кайфом!»

Лиза дрожала всем телом, совсем как тринадцать лет назад, когда вернулась домой с метамфетаминовыми язвами вокруг рта и бедняжкой Мози на костлявом боку. Я тоже задрожала, но от ярости. Как она посмела так обосраться, да еще здесь, в школе Мози? Как она могла? Как?

Я схватила Лизу за руку и развернула лицом к себе. Она снова захохотала, как-то странно, неестественно, и не осеклась, даже поняв, кто перед ней. На глазах у всех я оторвала Лизу от Стива, прекрасно зная, что увижу, если подниму ее лицо к свету, – тонкое колечко радужки вокруг огромных зрачков.

Я заставила ее запрокинуть голову и в ярком свете ламп увидела совсем другое: один зрачок расширяется, как бутон розы, раскрытие которого засняли покадрово и показали в ускоренном режиме, а другой зрачок постепенно сжимается в точку. Лиза недовольно посмотрела на меня, и уголок ее рта опустился, будто кто-то зашивал ей нижнюю губу и натянул нитку.

Я стиснула ее плечи – злость испарилась, теперь меня захлестнул страх. Дело было не в наркотиках. Судя по зрачкам, с ней творилось что-то ужасное.

– Лиза! Лиза! – позвала я.

– Голова раскалывается от этих барабанов! – пожаловалась она.

А потом произошло самое страшное: настоящая Лиза исчезла. Доля секунды – и перекошенное лицо стало пустым. Половина рта поползла вниз, Лиза дернулась, как марионетка на перерезанных лесках, и рухнула на пол. Не покачнулась, не вскрикнула в знак предупреждения, не устроила мелодраматическую сцену, а просто упала.

– Помогите! Помогите! – заорала я, бухнулась на колени и прижала ее к себе.

Вокруг воцарилась тишина, нарушаемая лишь гавайской музыкой из бумбокса, чересчур маленького для огромного спортзала. Я перевернула Лизу на спину – ее голова безвольно запрокинулась. Теперь огромными были оба зрачка. Лиза задрожала, на «ливайсах-чаевымогателях» расплылось темное пятно – это опорожнился мочевой пузырь.

– Нужно ложку ей в рот засунуть, – посоветовал какой-то мужчина.

– Звоните 911, вызывайте неотложку! – заорала я на Клэр Ричардсон.

Та разинула рот – все, конец кошачьей заднице! – и раскачивалась на высоченных каблуках дорогих туфель, как глупая жирафа с поползшей помадой. «Господи, Господи, помоги ей!» – вопила я, но Клэр тупо смотрела на нас с Лизой и морщила нос, явно учуяв резкий запах мочи. К счастью, Стив Мейсон уже достал телефон и набирал номер.

– Босс! Босс!

Где-то рядом плакала перепуганная Мози. Только мне было не до нее, я повернула Лизино лицо к себе и звала ее. Лизино тело обмякло, глаза опустели. Я закричала. Сильные мужские руки оторвали меня от дочери и толкнули к Мози.

Над Лизой склонилась школьная медсестра.

– Уберите ложку! – скомандовала она. – Отойдите, ей же дышать нечем!

Я обняла Мози, и мы испуганно жались друг к другу, пока вдали не завыли сирены. Лиза так и лежала с запрокинутой головой и полузакрытыми глазами. Только это была не Лиза, а бездушное тело, вдыхающее кислород и выпускающее углекислый газ к надувным пальмам.

До сегодняшнего дня прежняя Лиза не возвращалась. Я не видела свою дочь даже мельком, пока Тайлер Бейнс не выкопал сундучок и Лиза не бросилась к нему как бешеная. На заднем дворе со мной боролась настоящая Лиза. По крайней мере, я на это надеялась.

Наступил вечер. Я вспомнила, что мы не обедали, и позвала Мози. Она пришла из своей комнаты с таким видом, словно отбывала повинность. Мози смотрела не на меня, а на стену, ее глаза блестели, щеки пылали. «Только бы мне не померещилось, что настоящая Лиза возвращается! – подумала я, взглянув на Мози. – Одна я не справлюсь».

Я подошла к Мози и положила ладонь ей на лоб. Кожа была холодной и чуть влажной. Мози сжалась в комок, словно кошка, которая любит хозяйку, но ласкаться не собирается. Я убрала руку.

О еде даже думать не хотелось, но я открыла банку с томатным супом и решила приготовить горячие бутерброды с сыром. Облокотившись на разделочный стол у плиты, я ждала, когда согреется суп.

– Все ушли? – спросила Мози.

– Да, все, кроме шерифа Уорфилда, – осторожно ответила я. – Ему нужно поговорить с судмедэкспертом.

– В смысле, Олив и эти все, со двора.

Я быстро перевернула бутерброды, которые еще рано было переворачивать: хотелось спрятать густой румянец, заливший щеки. Ишь, размечталась! Когда я вышла прогнать зевак-ротозеев, на переднем дворе не осталось ни души. Странно, Мози говорила, что там полгорода. Потом я увидела патрульную машину и сразу подумала: Лоренс. Казалось, сердце взлетело к самому горлу. Оно бестолково стучало, а взгляд метался по сторонам: где же он, где?

Лоренс стоял на улице спиной ко мне, но я все равно его узнала. Он провожал восвояси соседей из дома напротив.

Лоренс живет за Мосс-Пойнтом, но патрулирует территорию от окраин Иммиты до Пэскагулы, а радио настраивает на ту же частоту, что и местные копы. Он наверняка слышал и как Рик Уорфилд передает Джоэлу мой домашний адрес, и про человеческие останки на моем дворе.

Он приехал! Тут же приехал, чтобы тайком мне помочь. Мы не виделись двенадцать лет, но, глядя на его прямую спину и широкие, обтянутые формой плечи, я могла поклясться, что дело было вчера, нет, даже сегодня утром. Я чуть за порог не выбежала: к Лоренсу меня тянуло как магнитом.

Остановиться я смогла, лишь спросив себя, признается ли Лоренс жене, что сегодня был у моего дома?

Я перевернула бутерброды на неподрумяненную сторону. Буквально через секунду после того, как я увидела Лоренса, на заднем дворе закричала Мози. Она хотела, чтобы убрались все – копы, спецы из колледжа и даже Тайлер Бейнс. Козлами их называла. Я закрыла парадную дверь и бросилась к ней, а Лоренс, скорее всего, уехал домой к Сэнди и мальчикам. Он даже не постучался ко мне.

– Полиция отправила их по домам, – сказала я Мози и с гордостью отметила, что голос почти не дрожит.

Лоренс, наверное, подумал, что и после двенадцатилетней разлуки встречаться со мной небезопасно для его чувств, поэтому решил не рисковать. Даже сейчас горячая волна растеклась от лица к груди и спускалась все ниже и ниже. Так, может, Лоренс поступил правильно? Приехал и сделал максимум, не устраивая сцен, – очень в его духе. Разливая суп по тарелкам, я смаргивала слезы и приказывала щекам остыть.

– Спасибо. Бабушка, – проговорила Мози, когда я поставила перед ней ужин. Последнее слово она сделала отдельным предложением и склонила голову набок. В ее голосе звучало любопытство, но не живое, а сдержанное, как у ученого с канала «Дискавери», который ждет окончания опыта: что за реакция произойдет в пробирке?

– На здоровье. Хочешь молока? – спросила я, вздрогнув от удивления.

– Нет, спасибо, – ответила она и снова добавила: – Бабушка.

Мози вроде уставилась на еду, а на деле украдкой следила за мной. Я замерла, не зная, какой реакции она ждет. Я же всю жизнь была для нее Боссом!

– Почему ты зовешь меня бабушкой? – поинтересовалась я, стараясь не выдать волнения.

– Разве не странно, что я зову тебя Боссом? – пожала плечами Мози. – И суперстранно называть маму Лизой.

Отвернувшись к разделочному столу, я стала собирать Лизин ужин на поднос.

– Когда вы с ней ко мне вернулись, ты уже звала ее Лизой. – Взгляд Мози, испытующий, пронзительный, я чувствовала затылком.

– А ты не хотела, чтобы я звала тебя бабушкой? Ну, или, не знаю… бабулей?

Вопрос опасный, как заряженный пистолет.

– Лиза зовет меня Боссом с тех пор, как я зову ее моей Крохой. Когда вы поселились здесь, ты переняла это у нее. Наверное, я считала себя чересчур молодой для бабули.

– А сейчас?

Я поджала губы. Если честно, мне казалось, что и сорок пять лет – слишком мало для бабули. Бабули носят не джинсы в облипку, а теплые свитера с трехмерными аппликациями из блесток в виде оленей с колокольцами на упряжи. Они вяжут на спицах, так и не выучились танцевать танго, не съездили во Францию, и секса им не видать до конца дней.

До такого я, к счастью, еще не докатилась, только об этом ли спрашивает Мози?

– Я твоя бабушка, балда, так что называй меня как хочешь. Давай я отнесу ужин маме, пока совсем не остыл.

Пылающий взгляд Мози проводил меня до двери. Едва распашная дверь перестала болтаться, у меня мурашки пошли по коже. Господи, ну какая я бабуля?! Лоренс, здесь был Лоренс!

К Лизе я чуть ли не бежала, ну, насколько это получилось с тарелкой горячего супа на подносе. Раз Лоренс приезжал, значит, он все помнит. Может, как я, слишком отчетливо; может содрогаясь от чувства вины, но помнит. Грудь заболела от чего-то, поразительно напоминающего счастье, но я подавила глупое чувство в зародыше и ногой толкнула дверь в Лизину комнату. О Лоренсе подумаю потом. Если я твердо решила сохранить Лизин секрет, нужно кое-что выяснить. И без Лизы мне тут не справиться. Разумеется, при условии, что во дворе я видела настоящую Лизу. При условии, что Лиза по-прежнему есть, пусть и где-то в глубинах тела.

Я вошла в тихую комнату. Лиза лежала так, как я ее положила, – на здоровом боку, лицом к стене, поджав под себя инсультную руку. Последние лучи догорающего солнца просачивались сквозь тюль и ласкали ее волосы. Я поставила поднос на комод из ивовой лозы, который Лиза разрисовала цветами, через изножье заползла в узкую брешь между больничной койкой и стеной и прислонилась к холодной зеленой штукатурке.

Солнце почти село, свет я не зажгла, но увидела, что Лиза не спит. Ее черные глаза сияли в полумраке комнаты, переливаясь тысячей оттенков, как нефтяное пятно. Взгляд был жесткий, пронзительный, но мое сердце радостно встрепенулось. Это Лиза. Она здесь, со мной.

– Мне нужна помощь, понимаешь, Кроха? Ты играешь на грани фола, впрочем, как всегда, но сейчас ради Мози постарайся мне кое-что объяснить.

Лиза так и буравила меня взглядом. Вопреки моим ожиданиям, она издала свой «да»-звук. Получилось тихо, но не слабо, как убежденное «да» шепотом.

– Кроха, пожалуйста, расскажи мне, как все случилось. Я спрашиваю только для того, чтобы тебя защитить. Лиза, ты что-то сделала? Если да, считай, я тебя уже простила. Ты ж была совсем молодой. Я должна узнать правду про Девочку Слоукэм, твою бедную дочь. Ты сделала ей что-нибудь? Хоть что-нибудь плохое?

Лизин здоровый глаз вспыхнул, а меня что-то кольнуло или обожгло. Боль была резкой и сильной, словно под простынями сидела пчела и вдруг ужалила меня в грудь. Вздрогнув, я прихлопнула обидчицу, только это была не пчела, а Лизина рука. Значит, она незаметно дотянулась до меня и ущипнула, излив всю свою злость.

У меня слезы на глаза навернулись.

– Ну конечно, нет! Я знала, знала, что ты на такое не способна!

Лиза спокойно встретила мой взгляд, ожидая единственный вопрос, который я могла задать дальше. Я должна была выяснить, а смерть в колыбели казалась единственным разумным объяснением.

– В ту ночь… Значит, девочка уже умерла, когда ты проснулась?

Лиза снова издала «да»-звук. Тихий и несчастный, он эхом разнесся по полутемной комнате.

Я кивнула, отчаянно желая на этом остановиться. Хотелось прилечь рядом с ней и беззвучно оплакать бедную малышку. Хотелось обнять Лизу. Сколько лет она несла тот серебряный сундучок, маленький, но такой тяжелый! В одиночку несла… Только я не могла остановиться. Сейчас на карте стояло еще нечто важное, и я должна была задать все нелегкие вопросы. Казалось, грудь сводит судорога. Лизиному сердцу я верила, а вот ее здравому смыслу – нет: дочь не давала мне ни малейшего повода.

– Мози было плохо там, откуда ты ее забрала?

Лиза не спрятала глаза и даже не моргнула. Она прошипела долгое серьезное «да».

– Очень плохо?

Это «да» получилось спокойнее.

– Может, стоит разыскать ее родных и сказать, что с Мози все хорошо?

C Лизиных губ слетел резкий, неузнаваемый звук, она буквально вытолкнула его из себя и протянула здоровую руку, чтобы меня ущипнуть. На сей раз я все видела, накрыла ее руку ладонью и крепко сжала. Я знала свою дочь. Она дикая, неуправляемая, но жестокости я в ней не чувствовала. А как Лиза похоронила свою умершую девочку – завернула в теплое одеяло вместе с плюшевой уткой и положила в любимый серебряный сундучок. Раз она украла Мози, значит, ее следовало украсть, – это мне сейчас объясняла дочь.

– Не пойми меня неправильно, – шепнула я. – Возвращать ее я не намерена. Мози наша, тут даже вопросов нет.

После паузы Лиза издала еще один звук, тихий и вибрирующий, как блеянье ягненка. Я озадаченно покачала головой, и Лиза повторила непонятную абракадабру из Н и Б с гласными.

Я лишь качала головой, раздосадованная не меньше, чем Лиза. Все мысли были о потерянной внучке и наполовину потерянной дочери, слабой и сломленной, а потому неспособной рассказать полиции, что той ночью ее малышка перестала дышать. Лиза не могла ни объясниться, ни защитить себя. Если копы вообразят невообразимое – решат, что Лиза убила своего ребенка, об истечении срока давности не будет и речи. Но если тут она невиновна, то вот похищение Мози – уголовка, по полной программе. До сегодняшнего дня это было только Лизино преступление, а теперь и мое. Соучастница после совершения преступления, укрывательница – так бы меня назвали в «Законе и порядке». Мози по-прежнему с нами, то есть мы сознательно укрывали ее почти тринадцать лет. Я понимала: куда ни кинь – всюду клин, но где тогда не клин в таком случае, понятия не имела. Закон не оставляет похищенного ребенка похитителям, сколько бы лет ни прошло и как бы ребенок ни обожал своих похитителей.

Я поняла, что решать тут нечего. Мози – моя, а я – ее. Лиза не имела законного права нас сводить, только что сделано, то сделано. Изменить это я способна не больше, чем остановить свое сердце.

Напрашивался вывод: никто не должен узнать, что те кости во дворе – Лизин ребенок. Никто, ни при каких обстоятельствах. Мне следовало выяснить, что на уме у Рика Уорфилда и не докапывается ли он до правды.

Так мои мысли вернулись к Лоренсу. Формально он представитель полиции штата, но Иммита – часть его территории. Он на короткой ноге с местными копами – на короткой покерной ноге. Он будет знать все подробности расследования.

Лоренс уже был дома с женой, но, едва мне понадобилась помощь, примчался белым рыцарем на черно-зеленой патрульной машине. Примчался и выгнал зевак с моей лужайки. Где-то в душе Лоренс тоже закопал тайный сундучок, там, где по-прежнему у него ко мне что-то было. Если захочу к нему обратиться, это будет очень кстати. Только захочу ли я? Перед моим мысленным взором встал Рик Уорфилд, тянущийся к беззащитным костям Лизиной девочки. Потом представилось, как чьи-то грубые ручищи тянутся к Мози, словно она так же бессловесна, как бедные косточки.

Я поняла, что хочу обратиться к Лоренсу, еще как хочу.

– По-моему, лучше помалкивать, – проговорила я. – По крайней мере, до совершеннолетия Мози.

«Да»-звук Лиза издала трижды и очень убежденно.

Я поползла было обратно, но Лизина здоровая рука схватила меня и отпускать явно не собиралась.

С ее губ слетел новый звук, похожий на воронье карканье. Лиза снова каркнула, черные глаза блеснули в последних лучах заката. С тех пор как случился инсульт, я пыталась понять, что происходило в голове у дочери. В неотложке ее стабилизировали, но больше ничем не помогли. Во время короткой реабилитации доктор сказал мне, что у Лизы в мозгу врожденный изъян. Дескать, увлечение наркотиками, особенно амфетамином, все ухудшило, но удар мог догнать ее в любой момент. Врач сказал, что ей речевой центр повредило, но не исключено, что она мыслит нормально и со временем начнет разговаривать. Мозг нередко находит другой способ, тем более Лиза молодая и сильная.

Сейчас Лиза явно что-то задумала. Наверное, искала тот другой способ, отчаянно желая что-то мне рассказать.

– Не понимаю.

С Лизиных губ слетел шелест, означающий «Мози-детка», потом еще раз, с такой безысходностью, что у меня сердце чуть на части не разорвалось.

– Я тебя вытащу! – тихо, но решительно пообещала я. – Спущусь туда, где ты спряталась, найду, откопаю, и ты мне все расскажешь.

После долгого раздосадованного выдоха Лиза издала свой «да»-звук. Мы лежали в лучах умирающего солнца и смотрели друг на друга. Раздался скрип двери, гул голосов – Рик Уорфилд и судмедэксперт желали Мози доброго вечера. Едва по полу прогрохотали их тяжелые шаги, моя рука нырнула под одеяло навстречу Лизиной. Мы лежали на белой простыне, отчаянно цепляясь друг за друга, и слушали, как по нашему дому медленно, тяжело, неумолимо движутся мужчины.

Уорфилд и судмедэксперт уносили кости Лизиной дочки, и скорбные их шаги – хоть какая-то траурная процессия нашей девочке, другой уж не будет. «Упокой, упокой, упокой…» – вдруг зашептала я, не зная, кому шепчу – нам с Лизой или Богу, впервые за тридцать лет обращаясь к нему не с упреком, а с поминальной молитвой. Как бы то ни было, вскоре шаги стихли – и нет больше нашей девочки. Теперь слышно было лишь возню Мози, которая рылась в моей шоколадной заначке. Я попросила дочь:

– Лиза, пожалуйста, вернись. Нельзя, чтобы у нас и ее забрали.

Я смотрела на Лизу и задыхалась от ужаса. Я стиснула ее здоровую руку и в блестящих, как нефть, глазах прочла ответ, такой четкий и однозначный, что можно было не озвучивать.

«Война».

Глава шестая

Лиза

Когда Босс уходит и Лиза остается одна, глаз она не закрывает, она высматривает во мраке нужное слово, чтобы передать Боссу. Больничная койка качается, ходит ходуном, норовит затянуть в темную глубину прошлого, только Лиза здоровой рукой цепляется за простыню. Тяжело, конечно, но Лиза не поддается.

В сознании ярко сияет слово, которое Лиза хочет сказать. Слово чистое, пустое, блестящее. Вот Мози берет его из буфета и ставит на стол. Вот Босс наливает в него воду из-под крана. Лиза хорошо помнит, что когда подносишь его к губам, чтобы попить, то края кажутся холодными. Помнит, а назвать не может: никак не нащупать языком форму этого слова, которое эта штука. Она им давится, этим словом.

Кровь колотится внутри, сердитая, раскаленная, голова болит – Лиза вспоминает вкус того слова и непринужденность, с которой оно и все остальные выплескивались наружу.

Голова раскалывается, хотя так трудно быть не должно. Раньше получалось. Каждый человек учится и язык поворачивать, и правильно рот открывать – осваивает слово за словом, начиная с «ма-ма», «при-вет» и «по-ка». Но время, когда Лиза впервые училась говорить, сейчас под черной водой, слишком глубоко, чтобы туда возвращаться.

Впрочем, есть другой способ слепить то слово. Лиза вспоминает, как училась писать. Значит, первый класс, начальная школа Лоблолли…

Лиза закрывает глаза, разжимает пальцы, перестает сопротивляться. Койка качается, опасно кренится, как плот в потоке воспоминаний. Лиза скатывается с него и уходит на глубину. На сей раз пытается двигаться за течением, а неспокойный мрак прорезает прицельно, и ее несет сквозь всех Лиз, которыми она была. Вот Лиза под ивой, вонзает в кору девятый наркононовский значок, подношение и обещание ушедшему во мрак ребенку. Вот Лиза в середине метамфетаминового года. Кровь ревет, пенится и бурлит, как штормовые воды, а Лиза седлает очередного безымянного мужчину, а за стенкой в шкафу спит Мози. Вот Лиза обнимает Мелиссу за плечи, подносит к ее губам косячок, держит, чтобы та затянулась, а потом выбирает парня, которого присвоит этой ночью.

Лиза ныряет глубже, к толстым карандашам и тетрадям для упражнений. К миссис Мэки и черепахе в террариуме. К премудростям алфавита, яркими красками нарисованного на стенах.

Течение подносит Лизу близко, совсем близко. Сейчас конец лета, неделя двух летних школ. Настоящая школа, первый класс и миссис Мэки начнутся в понедельник.

Каждое утро Лиза отправляется в Хипповскую библейскую школу – именно так называет ее Босс. Там мисс Джун, у нее акустическая гитара и белый кролик Ангел в клетке. В этой школе дети почти не рукодельничают. Они играют на свежем воздухе, поют, а мисс Джун рассказывает им истории. Поют чаще всего об Иисусе, но каждый день начинают с песни, которая у Босса есть на пластинке. Во вторник Лиза спросила мисс Джун, почему в библейской школе они поют обычную песню. Мисс Джун достала свою Библию и показала ту песню, спрятанную в Книге Екклезиаста[9].

«Всему свое время, и время всякой вещи под небом. – Мисс Джун тыкала пальцем в каждое слово, которое читала вслух. Только для Лизы слова – черные закорючки, смысла в них не больше, чем в паучьих лапках, рассыпанных по странице. – Время молчать и время говорить. Время любить и время ненавидеть. Время войне и время миру»[10]. Лиза внимательно следит за пальцем мисс Джун, так внимательно, что сама удивляется, как плюр не задымился и не выгорел до пепла, но все без толку. Одно Лиза знает наверняка: Босс разозлится, когда узнает, что «Бердс» протащили в ее дом баптистскую песню. В полдень Хипповская библейская школа заканчивается. Во время обеденного перерыва Босс забирает Лизу и везет в Богатую библейскую школу при церкви Кэлвери. Эта школа начинается в час дня. Лиза сидит рядом с Мелиссой и приклеивает макаронные перышки к цветному картону. Мелисса – новая лучшая подружка, но через неделю Лиза пойдет в муниципальную школу, а Мелисса останется здесь, в баптистской школе Кэлвери. К счастью, среднюю школу при церкви пока не открыли, так что в шестом классе они с Мелиссой будут учиться вместе.

Чего только нет в Богатой библейской школе! Магазинный полдник, наборы для разных поделок, тридцать шесть коробок цветных карандашей (каждому выдают новенькую и назад не забирают) и целая корзина блестящих ножниц с тупыми концами. Ножниц с розовыми ручками всего две пары, и они всегда достаются Мелиссе и Лизе. Мелисса следит, чтобы они с Лизой получали самые большие порции кекса и первыми качались на качелях.

Здесь все не так, как в Хипповской библейской школе, – учительниц нельзя называть мисс и по имени. Например, Мелиссина мама для Лизы – миссис Ричардсон. Даже Библию они учат не так, как в Хипповской библейской школе. Там только мисс Джун и книжка с картинками, а в Кэлвери есть большой войлочный набор – поле и много-много фигурок-людей в библейских костюмах, которыми можно изобразить любую сцену. Марионетки тоже есть, а по пятницам молодежная группа устраивает спектакли на библейские темы.

Здешние истории Лизе нравятся, они как сказки Братьев Гримм, – Босс называет их «слишком кровавыми», а Лиза обожает. Про Золушку, ради которой голубки выклевали глаза ее мачехе и сестрам, в Библии не говорится. Зато там есть царь Соломон, который приказывает охране разрезать младенца пополам; человек по имени Самсон, который убивает тысячу человек ослиной челюстью; Бог, который всех топит, и фараон, который истребляет младенцев, поэтому одна несчастная мама кладет своего сына в лодку и отправляет вниз по Нилу. Из книги «Все рептилии мира» Лиза знает: в Ниле живут крокодилы, самые большие и злые – около Египта.

Мелисса и другие дети из Кэлвери слушают эти истории еженедельно с тех пор еще, как и не понимали ничего толком. Они зевают, возятся со шнурками и безостановочно шепчутся, одна Лиза помалкивает, вытаращив глаза, – эти истории бесконечно ей увлекательны. В конце представления она одна подается вперед, глаза горят, зовет марионеток вернуться и показать, что там еще есть дальше ужасного.

Сегодня пятница, последний день с Мелиссой. Ее мама сидит во главе стола, придерживает огромный живот и болтает с двумя тетями, вместе с которыми дети мастерят поделки.

– Мы с Лизой хотим завтра поиграть, – говорит Мелисса матери. – Можно ей ко мне приехать?

– Боюсь, что нет, Мелисса, – отвечает миссис Ричардсон, с удивлением взглянув на Лизу. – Она слишком далеко живет.

– Ну и что? – ноет Мелисса. – Она моя лучшая подруга.

– Посмотрим, – качает головой Мелиссина мама.

Лиза в отчаянии смотрит на подругу. Когда так говорит Босс, это значит «да», а когда миссис Ричардсон – это значит «нет». Мелиссина мама не отрывает глаз от Лизы, только рот почему-то скривила и нос сморщила. Обе ее руки придерживают живот.

– Мелисса сказала, у нее скоро родится сестричка, – говорит Лиза.

Миссис Ричардсон вздрагивает, словно забыв, что до сих пор смотрит на Лизу. Примерно так смотрят на дохлого таракана, которого пришлось убрать салфеткой. Отвечает она приторно-сладким голосом, словно Лиза совсем маленькая.

– Правда? Может, да, а может, получит еще одного братишку.

Мелисса изображает рвоту, но так, чтобы слышала только Лиза, и шепчет ей на ухо:

– У братишек пиписьки!

– Я хочу сестричку, – громко заявляет Лиза.

– Думаю, долго ждать не придется, – говорит тетя, сидящая рядом с миссис Ричардсон.

Тетя в середине смеется, но как-то нехорошо.

– Удивительно, что у тебя до сих пор нет пары-тройки сестричек, – говорит тетя с нехорошим смехом, и даже Мелиссина мама кисло улыбается.

– Тш-ш-ш! – шикает она. – Маленькие ушки на макушке.

Что тут смешного, Босс объяснять не желает.

– Знаешь, сколько стоит неделя в детском саду? В понедельник ты пойдешь в настоящую школу.

Лиза понимает одно: летним библейским школам конец. Она льнет к Мелиссе, а та скалится, как злая собака, когда Босс тянет Лизу за руку.

– Девочки так подружились, – говорит Босс Мелиссиной маме. – Может, нам стоит…

Лиза упирается, цепляется за блестящую Мелиссину футболку, но именно тогда впервые чувствует, что ее Босс не похожа на других мам. Она похожа на мисс Джун и на девушек, которые приезжают показывать библейские спектакли. Мелиссиной маме наконец удается отлепить дочь от Лизы.

– Давайте-ка без истерик, – говорит она строгим голосом.

Миссис Ричардсон крепко держит девочек за плечи, еще чуть-чуть – станет больно. Лиза не может сопротивляться ее взрослой строгости и сильным рукам. Миссис Ричардсон запихивает ее на заднее сиденье машины Босса, и та тотчас дает газу.

– Мы всегда будем лучшими подругами! – кричит им вслед Мелисса.

Босс молчит, как в рот воды набрала. По дороге домой Лиза буквально заходится в рыданиях, а ее жестокая мать даже не оборачивается. Когда они подъезжают к дому, плакать Лизе надоедает, а Босс наконец открывает рот и говорит как ни в чем не бывало:

– Если успокоишься, получишь сюрприз.

– Какой еще сюрприз? – хлюпает носом Лиза.

– Неделя двух библейских школ вместо детского сада, вот какой, – загадочно отвечает Босс.

На Лизиной кровати ждет новый ярко-розовый ранец с малышами маппетами, чемоданчик для ланча тоже с малышами маппетами и целая стопка яркой одежды с неоторванными ценниками. Еще есть кроссовки, такие белые, что Лиза понимает: их купили в «Джей-Си Пенни», а не в секонд-хенде. Ранец набит школьными принадлежностями, здесь и толстые блестящие карандаши, и розовые ластики, и тетради.

Лиза открывает тетрадку, но странички в ней чистые – слова, которое она ищет, здесь нет. Здесь вообще нет слов, поэтому Лиза поворачивается и уплывает прочь, оставив себя маленькую примерять парадную школьную форму.

Лиза до сих пор ищет слово, которое нужно передать Боссу, и едва не пропускает послание самой себе. Она плывет по морю своих воспоминаний, быстро минует эпизоды без Мелиссы, а там, где Мелисса есть, задерживается.

На губах привкус соли. Тот последний день. Мелисса на пляже.

– Это ты, – говорит Лиза. – Все дело в тебе.

Мелисса кивает и самодовольно улыбается.

Сучка всегда любила быть в центре внимания!

Глава седьмая

Мози

Наутро, когда Босс постучалась ко мне и позвала: «Мози, ты встала?» – я уже полностью собралась, оделась и обулась.

– Ага, встала! – ответила я, очень надеясь, что голос звучит сонно, а сама через дверь внушала: «Даже не думай сюда заглядывать!» Когда ее шаги удалились, я прильнула ухом к двери. Босс поставила маму в ходунки и повела по коридору. Едва ожила навесная дверь на кухню, я шмыгнула в Лизину комнату.

Начала я с комода, точнее, с двух верхних ящиков, где хранилось белье. Увы, тайного дневника среди лифчиков не попалось. Я выдвинула нижний ящик и порылась среди чистых футболок – Босс сворачивала их втрое и укладывала стопочками. Ничего интересного не нашлось и там.

Большинство Лизиных книг были на стеллаже в коридоре, но одна раскрытой лежала на тумбочке корешком кверху, словно Лиза в любой день могла за нее взяться, вспомнив, что умеет читать. Я взяла книгу и как следует встряхнула. Никаких писем от старых друзей с посланиями вроде: «Поздравляем с удачной кражей ребенка такого-то числа в таком-то городе» не вылетело. Вообще-то я не слишком хотела их обнаружить. Я искала правду не о себе и своей настоящей семье, а о Лизе. Какая она, похитительница, столько лет хранившая тайну?

В шкафу Лизина одежда висела так, как повесила Босс, – аккуратнейшими рядами, сперва джинсы и легинсы, потом топы, потом несколько платьев на выход, точнее, для поездок к налоговому консультанту и на родительские собрания, когда Босс заставляла. Красивые туфли прежде валялись внизу, а сейчас выстроились носами к спальне, словно намеревались сбежать. Теперь Лиза носит кроссовки и тенниски. На самой верхней полке были только стопки чистого постельного белья и полотенец. В углу сидела моя старая плюшевая медведица и укоризненно смотрела на меня уцелевшим глазом-пуговицей.

– Хватит, Полина, заткнись! – шепнула я. – Сама бы так же поступила!

Вообще-то Лиза даже при желании не смогла бы мне ничего рассказать, только вряд ли такое желание у нее было. Наверное, из-за этого я должна была возненавидеть ее, по крайней мере разозлиться, а у меня получилось наоборот. Я прощупывала носки туфель, разыскивая какой-нибудь секрет, а внутри все бурлило и клокотало от счастья.

– Мози, ты точно встала? – заорала с кухни Босс.

Я замерла. Босс готовила мне завтрак и считала, что я могу звать ее бабушкой, если захочу. Но мы с Лизой знали правду. Лиза со своими инсультными мозгами не догадывалась, что я раскрыла ее секрет, только почему-то она мне теперь стала ближе. Босс единственная не подозревала, что я ей не родная, и это ее обращение со мной – как ни в чем не бывало – выводило меня из себя.

– Да! Сказала же, что да! – Я искренне надеялась, что Босс не определит, из какой комнаты мой крик. Собственный голос показался мне слабым, дрожащим.

Пластиковые фотоконтейнеры мама держала под койкой. Я вытащила все три и открыла первый – в нем скрывалось целое море ее странных фотографий, никак не рассортированных. Я от души пошарила в контейнере, перебрала снимки, но ничего интересного не выкопала. В следующем контейнере был цифровой фотоаппарат, купленный на блошином рынке, снова фотографии и пакет зиплок со старыми картами памяти: компьютера у нас не было, хранить файлы больше негде.

Из по-настоящему личных вещей попалась лишь фотография Зайки, пса, которого мама брала на передержку. Фотография лежала отдельно, в белом конверте. У Лизы даже шрам на руке остался в память о ночи, когда она украла того бедного пса, – чтобы отвязать его от дерева, пришлось лезть через колючую проволоку. Зайки был лысым от чесотки и таким худым, что я запросто пересчитала бы ему ребра, если бы не побоялась прикоснуться, но слишком мерзкими казались коросты.

Зайки жил у нас почти тринадцать месяцев, дольше остальных псов-приемышей. Босс до сих пор называет то время Годом Шепота: Зайки попал к нам замученным и, стоило повысить голос, пугался и делал огромные лужи. Он был из мелких терьеров, но мочевой пузырь, похоже, занимал девять десятых его тела.

Мама в жизни не снимала меня, Босса или собак-приемышей. Ей нравилось снимать не свою жизнь, а чайные сервизы, садовых ящериц, чужих малышей в шляпах, интересные трещины на асфальте. На этой фотке Зайки был шелковистым шариком медового цвета со смеющейся мордой и на траве стоял уверенно. Наверняка мама сфотографировала его аккурат перед тем, как отдать. Я сунула снимок в задний карман.

За последний фотоконтейнер я взялась, раздосадованная тем, что пока нашла лишь снимок пса, которого Лиза сбыла с рук три года назад. Если бы детектив из телесериала порылся в моей комнате, он наверняка узнал бы мой возраст, имя моего лучшего друга, что я ненавижу математику, но люблю естествознание и что у меня зависимость от клубничной жвачки, которая, как уверяет Босс, испортит мне зубы. Очень хороший детектив нашел бы под отлетевшей половицей стратегический запас тестов на беременность и сделал бы кучу интересных выводов о моей несуществующей половой жизни. В Лизиной комнате не было ничего интимнее трусиков, по которым я догадалась, что моя мама предпочитает танга.

В последнем контейнере лежали только фотоальбомы, которые Босс купила на распродаже в «Доллар Дженерал». Лиза называла альбомы Старыми Девами, во-первых, из-за вычурных обложек с цветочками (словно для весенней свадьбы!), а еще потому, что «никто не засунет ни единой фотографии между их девственно-белыми страницами».

Я стояла на коленях, озираясь по сторонам. Искать больше негде. Презрительно фыркнув, я по одной вытащила Старых Дев из контейнера, чисто для самоуспокоения.

Из третьей выпал бархатный мешочек, темно-фиолетовый, по длине и ширине почти такой же, как Старая Дева. Открыв альбом, я увидела, что Лиза вырвала кучу пустых страниц и на их место положила мешочек. Цветом бархат напоминал мешочки, в которых продают виски «Краун Роял», только ведь моя мама не пьет. К тому же мешочек растянулся так, словно в нем лежало нечто прямоугольное, а не бутылка.

– Завтрак! – заорала с кухни Босс в самый неподходящий за всю историю момент.

– Секунду!

Я потянула за шнурочек, открыла мешок, наклонила, и из него выскользнула деревянная коробка. Впереди на ней была золотая защелка, к счастью, без замка. Я поглубже вдохнула, чтобы успокоиться, нажала на защелку и подняла крышку.

Что это, я сообразила не сразу. Внутри коробку обтянули тем же фиолетовым бархатом и разложили по углублениям странный набор: две розовые трубки, большую и поменьше, гладкие каменные шарики, каждый размером с резиновый мячик-попрыгун, и что-то маленькое, кривое, цвета слоновой кости. Я взяла ту трубку, что побольше. С одного конца она была тупой, с другого конусообразной, на ощупь прохладной и слишком тяжелой для пластика. Я встряхнула трубку – внутри что-то загремело. С плоского конца на трубке нащупывалась неровность. «Крышка», – с бешено бьющимся сердцем подумала я, но, едва сдвинула ее, трубка ожила и завибрировала. Я выронила трубку и взвизгнула от страха.

– Яичница стынет! – крикнула Босс.

– Ради бога, оставь меня в покое хоть на секунду! – заорала в ответ я. Прозвучало по-настоящему зло, Босс не ответила, и я вдруг испугалась. А если Босс оскорбится, решит задать мне перца и застукает в Лизиной комнате среди жутких интимных игрушек?

Брошенную трубку я подняла, словно дохлую мышь – кончиками пальцев, но потом сообразила, что ее нужно отключить, иначе будет гудеть в своей коробке, пока Босс по звуку не разыщет. Я схватила трубку за основание, с негромким «Фу-фу-фу!» повернула крышку, сунула трубку в коробку, коробку в мешочек, мешочек в альбом, альбом в фотоконтейнер, который задвинула подальше под койку. Поднявшись, я попятилась к двери и выглянула в коридор. Никого.

Я бросилась в ванную и вымыла руки такой горячей водой, что кожа покраснела. Жаль, «Клорокса» под рукой не оказалось. Интересно, Лиза брала эту коробку в лес на «друидство»? От таких мыслей снова захотелось вымыть руки.

– Хорош в детство играть! – зашипела я на Мози в зеркале.

На моей памяти мама ни разу не приводила домой бойфрендов, хотя мужчины звонили, спрашивали ее, а сообщений не оставляли. Порой я слышала, как она возвращается домой часа через три после закрытия «Вороны». Разве я не в курсе, что Лиза любит мужчин, а те отвечают взаимностью? К тому же теперь я знаю ее самый главный секрет. Он связал нас в тысячу раз сильнее, чем коробка с мерзкими гуделками, сильнее, чем ее религия, в которой не почитается ни один из известных мне богов.

Когда я пришла на кухню, Босс мыла посуду у раковины.

– Привет, солнышко, завтрак на столе! – как ни в чем не бывало проговорила она.

Я пронзила затылок Босса испепеляющим взглядом, но она ничего не почувствовала. Моя тарелка стояла на обычном месте – перед стулом у здорового Лизиного бока. Сегодня на то место садиться не хотелось. Я устроилась напротив Лизы, спиной к Боссу, и придвинула к себе тарелку.

– Привет, Лиза!

Мама заглянула мне прямо в глаза, издала звук, означающий «Мози-детка», и меня снова захлестнуло счастье, такое, что захотелось перегнуться через стол и поцеловать ее в инсультную щеку. Но я лишь сидела, болтала ногами и смотрела на нее до тех пор, пока Босс не поторопила:

– Ну, ешь свой завтрак!

– Не хочется.

– Тебе нужен белок.

Я закатила глаза, и здоровая часть Лизиного рта дернулась вверх, словно мама тоже смеялась над глупостями правильного питания. Словно мы обе понимали: Босс не имеет никакого права заставлять меня есть.

– Не хочешь остаться дома? Если что, я выходной возьму.

Как представила целый день с Боссом, по-бабушкиному доброй, рассудительной и безотказной, ледяные мурашки побежали по спине табунами. Знай Босс, что я горластый кукушонок, которого Лиза притащила в ее гнездо, стала бы обо мне заботиться и пичкать остывающей яичницей? Жареные яйца смотрели на меня золотыми глазищами желтков. Недобро так смотрели.

– А контрольная по обществоведению? Я выметаюсь. – Заговорщицки улыбнувшись маме, я схватила тост, оттолкнула стул и чуть ли не рысью бросилась к входной двери, потом на улицу, подальше от проницательных глаз Босса.

К автобусу я пришла заранее, а когда тащила рюкзак на свое обычное место в хвосте, Красавец Джек Оуэнс поднял голову и убрал со лба длинную белокурую прядь.

– Привет, Мози! – сказал он.

– Привет! – пролепетала я, застыв на месте.

Наверное, я так и стояла бы разинув рот, пока не потекла бы слюна, но автобус дернулся, и меня швырнуло в хвост салона. Я плюхнулась на свое место, но тут КДО обернулся и одарил меня улыбкой. От этой кривоватой улыбочки через плечо у тысячи девиц из группы поддержки трусы попадали бы, раз-раз-раз, одни за другими.

Я быстро пригнулась и включила телефон. Большие пальцы набирали «ОМГ КДжекО знает мое имя», когда я заметила, что Роджер уже прислал пару сообщений. Первое, «#пропавших детей=0», пришло еще вчера.

Я закатила глаза. Роджер решил кровь из носу выяснить, где два года бродила моя мама и откуда взялась я. Вчера вечером он прислал пятьсот миллионов эсэмэсок, изложив свой безумный план в таких сокращениях, что мне показалось, будто я переписываюсь с местным клубом компьютерных гиков. Сотовый я отключила, когда Роджер написал, что шерстит архив новостей, дабы выяснить, сколько малышей таинственным образом исчезло за неделю, когда Лиза сбежала из дома. В расчет принималась только территория между Иммитой и Пэскагулой. Видимо, он не нарыл ровным счетом ничего, что совершенно неудивительно. Сама идея по гугловским картам восстановить маршрут, по которому пятнадцать лет назад скиталась хронически торчащая Лиза, – дохлый номер.

Во сне он явно не поумнел, потому что в первом утреннем сообщении спрашивал: «Где Л. стала работать в бегах?»

«Слу, твои конкуренты не дремлют! – настучала я. – КДжекО улыбнул всеми зубами. Я ж Мисс Могильник. Вот она, слава!»

«Слава=твоя судьба. Представь, чо было бы в Кэл. У нас Мози=Мисс Гавайский Инсульт. Ну».

«Утешил», – написала я и захихикала так громко, что пучеглазая девятиклассница в соседнем ряду буквально впилась в меня взглядом, хотя и до этого уже пялилась.

«Покажешь ее маршрут на карте. Встречаемся на крыше СС».

СС значит СуперСвинарник, а СуперСвинарником Роджер называет «Супербарбекю Чарли», дерьмовую забегаловку за моей школой. На крыше забегаловки десятифутовый рекламный щит со злобным человекообразным свином, типа, жирным, из комбеза телеса вываливаются. Раньше Роджер хотел спреем дорисовать кружок со словами «Загляни пожрать родни», но потом придумал, как по мусорному контейнеру забраться на крышу забегаловки, и там ему очень понравилось сидеть в тени огромного щита, поэтому внимания к нему решил не привлекать.

«Нет. Харе. Прррррекращай. Правда харе», – ответила я и, перестав хихикать, отключила сотовый. Надоели его игры в шизанутую ищейку, он ведь даже не спросил, нужны ли мне эти поиски.

Сплетня о внезапном интересе, который проявил ко мне Красавец Джек Оуэнс, разнеслась по школе с ураганной скоростью. С классного часа я пошла на биологию, потом в лабораторию, и везде качки и наркоши, красотки из группы поддержки и ботаны махали мне, улыбались, кричали «привет!». Только я не дура и отлично понимала, что не проснулась супердивой, охмурившей Джека, или оторвой, покорившей хулиганов, или моего среднего балла в 3,5 вдруг хватило, чтобы впечатлить умников-отличников. Примерно так же получилось с десятиклассницей из средней школы Мосс-Пойнта. Когда бедняжку задавил пьяный водитель, у всех, кто хоть раз с ней общался (и у тех, кто не общался ни разу, тоже!), вдруг появились «теплые воспоминания». Все сбивались в кружок и проникновенными голосами рассказывали, как «однажды угощали ее колой», словно та девочка их жутко интересовала. Сегодня всех интересовала я.

По дороге в класс для самостоятельных занятий я резко затормозила: из класса тренера Ричардсона выскочила Брайони Хатчинс, моя экс-подруга. Меня она даже не заметила, хоть и застыла буквально в паре шагов, поправляя блузку, – зачем скрывать шикарный фюзеляж, пусть все любуются.

– Встретимся на пятом уроке, – пропела Брайони. Тренер Ричардсон, кобель жуткий, ставил Брайони пятерки по ОБЖ просто за то, что та давала ему пушить свой третий номер. Увидев, что чуть не сшибла меня, Брайони прервала свое «зачетное блядство», расплылась в улыбке: – Мози, привет! Как дела?

Я пожала плечами и посмотрела сквозь нее.

– Ну, сбросишь мессагу, – прочирикала Брайони и отвернулась.

Страшно захотелось поделиться новостью с Роджером, хоть это и подразумевало новые бредни о его поисковой Миссии, которая ни фига Невыполнима. Увы, мой чертов мобильник ловит только у пожарной двери, такие толстые здесь стены. Окон мало, поэтому все вокруг покрасили в блеклорозовый. Роджер называет этот оттенок «рассвет над психушкой», потому что он якобы поднимает настроение.

Не сделав и двух шагов, я увидела Роджера, да-да, Роджера собственной персоной. Он стоял футах в десяти, у библиотеки. Его не пропустишь, спасибо белоснежной форменной рубашке с эмблемой школы Кэлвери. Роджер озирался по сторонам, высматривая в толпе меня.

Я уже подняла руку, чтобы помахать, когда Роджера заметил девятиклассник по имени Чарли, который ходит в церковь Кэлвери. «Гей-Рей Гейвуд – весь тут!» – проорал он, запрокинув голову. Кличку, наверное, услышали даже в космосе, а Роджер в конце коридора и подавно – весь залился краской, до корней волос.

По-настоящему Роджера зовут Реймонд Нотвуд. Невысокий, бледный, он знает кучу заумных слов, а на физкультуре мучается, поэтому в Кэлвери его прозвали Геем-Реем, что хрень полная, потому что последний настоящий гей в Кэлвери был звездой бейсбола, а по выходным охотился на оленей. Скандал разразился жуткий, и сейчас звезда бейсбола учится в Пэскагуле. Разумеется, правильным парням из Кэлвери не нравится, что звездный бейсболист оказался геем: уж слишком он на них похож. Инициалы Гея-Рея Гейвуда – ГРГ, только беднягу дразнят совершенно напрасно, поэтому я в знак протеста произношу инициалы наоборот, РГР, почти Роджер.

Роджер насупился и шагнул к Чарли, явно думая о драке, но тот лизнул кончики пальцев и влепил ему смачный фофан. Получилось звучно – я через весь коридор услышала.

Роджер разозлился бы, узнав, что я видела тот фофан, словно от этого стало бы еще больнее. Поэтому я спряталась, шмыгнув в класс тренера Ричардсона, и зажала глаза руками.

– Мози? – услышала я и обернулась. Тренер Ричардсон смотрел на меня с другого конца класса, смотрел не как на пустое место. Вряд ли он прежде называл мое имя, разве что во время переклички, и не удостаивал даже пренебрежительным взглядом, которым потчевал плоскогрудых. А сейчас он – о чудо! – улыбался и сверкал белоснежными зубами.

– Я… э-э-э… у меня сейчас не безопасная жизнедеятельность, – неизвестно зачем пролепетала я, ведь тренер Ричардсон прекрасно знал, кто ходит на его предмет. Мимо меня в класс уже проталкивались другие ученики.

– Я хотел спросить, как дела у твоей мамы.

Интересно. Прежде вопросы он мне не задавал, по крайней мере личные, стопроцентно не задавал. Он ведь муж Клэр Ричардсон, для него Слоукэмы не существуют.

Я промолчала, и он добавил:

– Мы все очень переживаем за нее с тех пор, как узнали про инсульт.

Я подошла к его столу, потому что орать через весь класс о Лизином здоровье совершенно не хотелось, особенно при других учениках, которые рассаживались по местам.

– Все хорошо, спасибо, – проговорила я.

Тренер Ричардсон одобрительно кивнул, словно мы о чем-то беседовали и он рассчитывал на продолжение. Суперстранно. Он ведь и Лизу учил ОБЖ. В ту пору это были уроки вождения плюс домоводство минус лекции о безопасном сексе. Лизу учили многие мои учителя, поскольку все они работали в школе Перл-ривер лет по сто и доказывали гипотезу Роджера о том, что из Иммиты можно выбраться лишь на тот свет. Во время первой в этом учебном году переклички я поймала уйму косых взглядов. Тренер Ричардсон, прочитав мое имя, сделал паузу, впился в меня холодными, как у ящерицы, глазами и больше такой чести не удостаивал. Теперь фамилию Слоукэм он произносит скороговоркой и, не дождавшись моего «Здесь», переходит к следующей.

Что же, у него дел невпроворот: нужно просканировать уйму блузок, нужно каждый день придумывать новый повод потискаться с танцовщицами из группы поддержки. А сколько времени уходит на игру в Мистера Суперкруть и шуточки со школьными спортсменами (они пусть с уродками развлекаются)! Школьницей моя мама дружила с его дочерью, разумеется, до того, как забеременела и все полетело к черту. В ту пору Лиза наверняка купалась во внимании тренера Ричардсона. Думаю, она нравилась ему не меньше Брайони.

Класс заполнился, почти все ученики расселись по местам. Джейни Пестри с подругой Деб устроились в хвосте первого ряда. Краем глаза я видела, что они на меня пялятся.

– Привет, Мози! – поздоровалась Деб, поддев Джейни локтем. Можно подумать, мы каждый день разговариваем.

Я снисходительно кивнула.

Деб снова поддела Джейни локтем, словно на что-то подбивая. Джейни приторно улыбнулась, обнажив острые зубки:

– Мы слышали про кости на твоем дворе. Что говорят копы? Это убийство?

– Девочки, перестаньте! – осадил их тренер Ричардсон, а сам подался вперед, и в его глазах мелькнул самый настоящий голод. Мелькнул и исчез, но я заметила. Интересовала его вовсе не Лиза, а новости из первых рук.

Тем временем все расселись по местам, и, оглядевшись, я поняла, что голоден не только тренер Ричардсон. Новостей ждал абсолютно каждый, каждый смотрел на меня, как на пирог, и претендовал на кусочек.

Мой взгляд упал на стол Тренера, утопающий в хламе. Рядом со стопкой буклетов о здоровом образе жизни стояли скоросшиватели и коллекция фигурок-башкотрясов в футбольных шлемах, в самом центре стола красовалась фоторамка-книжка. Пятьсот миллионов лет назад будущий тренер Ричардсон поймал невероятный пас, который принес победу команде его колледжа. Теперь газетная статья с фотографией украшала его стол. На фотке Ричардсон, совсем мальчик, напоминал Зефирного человечка – пузо так и выпирало из «ливайсов», – но хорохорился. По-моему, получилось жалко. Это все равно что мне лет в сорок прикрепить побуревший листок с тестом по алгебре к холодильнику и ежедневно любоваться пятеркой с плюсом.

Я смотрела на фотографию, ученики и Тренер – на меня. Неожиданно возникло странное ощущение дежа-вю, словно пятнадцать лет назад, когда рамка-книжка еще не была пыльной, на этом самом месте стояла моя мама, играла вьющейся прядкой и хлопала ресницами, выпрашивая у Тренера машину с работающим кондиционером, чтобы практиковаться в вождении. Чувствовалось, что в этом классе юная Лиза была королевой, а теперь, оказавшись на ее месте, королевой стала я. Почетный титул словно достался мне по наследству.

Я сделала непроницаемо-таинственное лицо, вспомнила лейтенанта Кейна из «Места преступления Майами» и ответила в его стиле:

– Информация о расследовании огласке не подлежит. – Я эффектно перебросила волосы через плечо. Тут бы темные очки с глаз сорвать, впрочем, для этих зрителей сгодилось и так. В классе уже зашептались, все гадали, что мне известно, но я не собиралась делать никому, особенно Тренеру, ни единого намека.

Тренер чуть подался ко мне. Теперь он был близко, слишком близко, я чувствовала мятный запах его дыхания. Понизив голос до слышного лишь мне шепота, он задал новый вопрос.

Только что я знала наверняка? Да если бы и знала что-то, с какой стати мне откровенничать? Что хорошего мне сделал тренер Ричардсон?

– Тренер, – очень громко и с вызовом начала я, – у меня по расписанию час самостоятельных занятий. Пожалуйста, выпишите мне пропуск в читальный зал. Хотелось бы подготовить доклад-рецензию по «Алой букве», его по литературе задали.

На самом деле задали двухстраничный отзыв, с которым справится любой, у кого есть две извилины и «Википедия». Книги, в том числе «Алую букву», читать совершенно не обязательно. Как всегда, отзыв я уже написала – он спокойно дожидался дня сдачи в розовой папке со скоросшивателем.

Только примерной девочкой я уже не была. Я превратилась в оторву, которая перебивает Тренера на полуслове, врет, чтобы получить ненужный пропуск, и вживается в образ Лизы.

– Да, сейчас, только бланки найду, – куда равнодушнее сказал тренер Ричардсон, и голодного огонька в его глазах как не бывало. Для него я снова стала прежней Мози Слоукэм, невзрачной дурнушкой, к которой даже приставать не хочется. Он повернулся ко мне спиной, чтобы открыть потертый портфель, стоящий на табурете.

Ученики вовсю болтали, даже с сидящими в соседних рядах перешептывались. Одна Деб по-прежнему смотрела на меня во все глаза, явно считая новостью века то, что Мози Слоукэм получает пропуск для самостоятельных занятий. Вчера я ненавидела Олив и козлов, что топтали нашу траву, но вчера я еще была настоящей собой. Сейчас я стала лишь Мисс Кости во Дворе, чему даже радовалась. Вдруг захотелось продемонстрировать Деб, как сильно я изменилась. Пусть кто-нибудь увидит, как я совершаю поступок, на который Мози Слоу-кэм в жизни не решилась бы.

Я подошла к столу так близко, что едва не уперлась животом в рамку с газетной вырезкой. Подмигнув Деб, я накрыла рамку рукой. Деб вскинула брови, словно спрашивая: «Да ну?» Я захлопнула рамку, подтянула к краю стола и засунула в джинсы. Холодный как лед металлический корпус рамки прижался к моему животу, и я чуть не взвизгнула. Пришлось срочно маскировать звук под кашель.

Случилось все очень быстро. Деб смотрела на меня разинув рот, а я была шокирована, пожалуй, не меньше нее. «Рамка еще не украдена, она до сих пор в классе, а в джинсы мне упала случайно». Я прижала палец к губам, тш-ш-ш, мол, тише. Давясь смехом, Деб захлопнула рот и выдала мне большой палец.

Тренер разыскал пропуск, черкнул на нем, вручил мне, едва удостоив взглядом, и напомнил, что звонок через минуту. Пропуск я взяла, но теперь стало ясно: на место рамку не вернуть. Так Ричардсону и надо!

В коридор я выбралась, прижимая к животу чужой футбольный сувенир. Все, рамка украдена с такой легкостью, словно во мне вдруг заиграли Лизины гены. Черт подери, она-то целого ребенка украла! Подумав об этом, я увидела свою детскую кражу в истинном свете, поняла, что скорее раззадорена, чем испугана, и страшно хочу показать трофей Роджеру.

Он по-прежнему высматривал меня у библиотеки. Я зашагала по коридору, глядя прямо перед собой, а Роджера якобы не видела. Так он смог заметить меня, собрать в кучу свою крутизну и первым сказать: «Йоу!»

Я подняла глаза, вся такая удивленная, и улыбнулась:

– Какими судьбами?

На лбу Роджера краснело пятно от фофана, но чужую слюну он вытер.

– Простыми. – Роджер пожал плечами. – Я сказал мистеру Лексу, что хочу поработать в библиотеке, к уроку-диспуту подготовиться. Он выписал мне пропуск за территорию школы, а секретарю я наврал, что в виду имеется ваша библиотека, а не городская.

– Суперкласс! – похвалила я. – Пошли, хочу кое-что тебе показать.

Глаза Роджера вспыхнули за стеклами очков, и мы юркнули в библиотеку. Я оставила пропуск на регистрационной стойке и вслед за Роджером шмыгнула в темную комнату за отделом биографий. В центре комнаты стоял круглый столик, а у стены примостился тысячелетний проекционный аппарат, похожий на безголового Эр-Два[11].

– Ну, что ты откопала? – Голос Роджера звучал по-библиотечному тихо, но очень взволнованно.

На глазах у изумленного Роджера я вытащила рамку из джинсов и разложила на столике.

– Вот что я украла!

Роджер наклонил голову и стал с интересом читать газетную статью.

– Здесь про твою маму?

– Нет, про футбол. Зачем читаешь? Роджер, слышь: Я. Это. Украла.

– Для чего? – удивился он, глядя на фотографию Тренера.

– Не знаю. Но ведь совсем на меня не похоже, а?

– Ну да. У кого ты украла? У своей мамы или…

– Слушай, тебя что, заклинило на моей маме? – раздраженно спросила я. – Забудь о ней! Эта рамка – сокровище тренера Ричардсона, а я засунула ее себе в штаны!

– Ну тебя! – отмахнулся Роджер. – В следующий раз засунь себе в штаны что-нибудь полезное, пиццу например. Мози, сосредоточься! – Он поднял два пальца, словно в знак мира, и показал сперва на мои глаза, потом на свои. – Нужно восстановить маршрут твоей мамы, это единственный способ выяснить, кто ты и откуда.

– Дохлый номер, Роджер!

Голос у меня был тот еще, резкий. Я забрала у него рамку и спрятала в рюкзак.

– Лиза же два с половиной года, блин, где-то моталась! – добавила я.

Роджер покачал головой:

– Это верно, но тебя она забрала вскоре после побега, когда ты была совсем крохой. Ведь к возвращению домой вы стали не разлей вода.

Я пожала плечами, но как-то по-идиотски: плечи дернуло вверх и тут же отпустило. Я только перестала быть собой и даже дух не перевела, а Роджеру уже неймется превратить меня в кого-то еще.

– Дело было пятнадцать лет назад. Е-мейл в ту пору только-только изобрели. Вряд ли Лиза вела блог, пользовалась джи-пи-эс и каждые пятнадцать минут скидывала с айфона в Твиттер свои точные координаты. Она же круги нарезала автостопом, доблестно упоротая наркотиками пятидесяти фасонов. Если бы мы искали по-настоящему, надо было бы проехать по ее маршруту. Думаешь, твоей маме такое понравится? Мы с тобой умчались бы из города на «вольво», ты – Шерлок, я – вау-Ватсон. Ночевали бы у дороги, запивали бы чипсы колой из банок с логотипом заправочных станций и в итоге разыскали бы мою настоящую мать, типа, в Айове, где она печет печенье и день-деньской рыдает по мне.

Роджер густо покраснел, отвел взгляд и буркнул:

– Можно было бы наврать про выездную школьную экскурсию или…

Тут он осекся, а я вдруг почувствовала себя змеей подколодной. С самого первого дня Роджер старательно держал дистанцию: я, дескать, мальчик, ты девочка, никаких обнимашек, никаких тисканий. Сейчас я будто влезла к нему в голову и поняла тайные мотивы. Игру в сыщиков он затеял не из желания выяснить, кто я и откуда, а чтобы мы оказались наедине, например, в дороге, и смогли поделиться всеми секретами – и спальным мешком. А я… я только что все испохабила.

– Нет, оно вообще-то здорово, – жалко пролепетала я.

– Забей на это! – Роджер попытался выжать крутизну, но той и след простыл.

В тот жуткий непонятный момент мне чудилось, что я что-то поломала как следует. Роджер прятал глаза, и я почувствовала себя так же, как в маминой комнате, когда напоролась на вибратор. Нет, в миллион раз хуже.

У меня дыхание перехватило, а тут еще Роджер начал подниматься. Я знала: если отпущу его, мы останемся друзьями, но маленькая команда «мы вдвоем против целого мира» исчезнет. Такого я бы не вынесла, поэтому схватила Роджера за руку. Бедняга замер, как обычно при моем прикосновении.

– Я обыскала Лизину комнату, – негромко, но быстро начала я, отдернув руку. – Я вредничаю и выставляю тебя Детективом Дебилом, но это я, Роджер, я дебильная. Ну, то есть, я вот призываю тебя все это бросить, долдоню, что знать ничего не желаю, а сама сегодня утром проникла к Лизе в комнату и прошерстила ее вещи.

Роджер, снова вжившись в привычную для себя роль коммандера Спока, запустил руки в карманы, наклонился ко мне и спросил:

– Что ты нашла?

– Ничего, – чересчур поспешно проговорила я и покачала головой, чувствуя, как заливаюсь краской. Ведь нашла я что-то совершенно не в тему – мешок с извращенскими игрушками. Возможно, однажды я поделюсь этим с Роджером, но только не сейчас. Не сейчас, когда его тайна яркими пятнами горит на щеках.

– Не-а, ты что-то нашла.

Я вытащила из заднего кармана фотографию Зайки:

– Вот. Самая интимная вещь Лизиной комнаты. По-твоему, это не странно?

– М-м-м, – глубокомысленно промычал Роджер.

– В той комнате Лиза живет почти с рождения, а мне не попалось ни одной памятки, ни одного сувенира, даже из детства. По-моему, я знаю о ней все. Молчуньей Лизу не назовешь, но ее истории – голимые нравоучения. «Наркотики – смерть», «Придерживай штаны», «Прогуливание вызывает рак» и так далее. Ничего… ну, личного.

Роджер вскинул брови и хитро улыбнулся.

– Пошли! – Он поднялся и быстро зашагал прочь, оставив свои вещи в темной комнатке.

Роджер чуть не бежал мимо стеллажей, я следом. В отделе нехудожественной литературы он затормозил и уселся на пол между двумя высокими полками.

Роджер водил пальцем по корешкам книг одного размера, но разных цветов. Довольно тонкие, они стояли длинным рядом. Роджер вытащил две соседние и показал мне. Это же альбомы выпускников пятнадцати– и шестнадцатилетней давности! В те годы моя мама еще училась здесь, в школе Перл-ривер.

– Я вот что думаю, – начал Роджер, – у твоей мамы наверняка были школьные друзья-подруги. Эсэмэс тогда еще не придумали, так, может, она с дороги посылала им письма или, скажем, открытки. Может, какой-нибудь местной девчонке все про тебя рассказывала.

Я во все глаза смотрела на Роджера. Оно, конечно, порядком притянуто за уши, но мне не хотелось его расстраивать, он ведь искренне верил, что мы команда, вместе разгадываем трудную загадку, а неприятного эпизода в комнате для диафильмов просто-напросто не было.

Пальцы нащупали фотографию Зайки. Мама в жизни ничего не хранила, даже не держала на тумбочке наши со Боссом портреты. Никаких сувениров о двух с половиной годах бродяжничества. Никаких «официальных» знакомств бойфрендов с семьей. Собак-приемышей она выхаживала и тут же отдавала.

Единственной, кого она сохранила и оставила, была я.

Не верилось, что план Роджера, то есть копание в школьных годах моей матери, поможет выяснить, кто я такая. Вряд ли, хоть целый триллион лет копайся. Только меня интересовало не это, а совсем другое – что за человек Лиза.

Я шлепнулась на попу рядом с Роджером.

– Значит, по этому ежегоднику мы найдем ее школьных друзей и поговорим с ними.

– Ага! – радостно улыбнулся Роджер. – И обыщем их дома!

Последнюю фразу я проигнорировала и схватила альбом за год, когда Лиза была десятиклассницей. Роджер взял другой.

– Она в каких-нибудь клубах состояла?

Я хмыкнула:

– Только в тех, где принимают поддельные удостоверения личности. Представляешь мою маму членом школьного актива? – спросила я, просматривая страницы альбома.

– Честно говоря, нет. С другой стороны, прости, конечно, но ведь она была кипяток.

– Фи, не в тему!

– Еще как в тему. Если в том году альбом готовил парень, значит, фоток твоей мамы должно быть немерено. Не знаешь, с кем она дружила?

– Знаю только одну, и то потому, что она главная героиня Лизиных историй на тему «Сразу говори “нет”». Я пролистнула несколько страниц до подборки «Друзья навеки» – там были фотографии девушек парами. На первой же фотке попалась Лиза с безумными длинными-предлинными кудрями. Она обнимала за плечи мерзотно пригранжеванную блондинку с лисьим лицом, всю размалеванную голубой подводкой. Я показала фотку Роджеру:

– Узнаешь блондинку?

Роджер покачал головой.

– Мелисса Ричардсон. – До Роджера, похоже, еще не дошло. – Старшая дочь Клэр Ричардсон и нашего Тренера Ползучего.

– Ни фига себе! – Глаза Роджера чуть не вылезли из орбит. – Та, которая пережрала экстази и перепутала сестру с котлетой? Я слышал, она поджарила малышку! – Роджер сделал вид, что дрожит от ужаса.

– А я слышала, что Мелисса пережрала ЛСД, а сестренку утопила.

– Так или иначе, твоя мать дружила с Иммитской Бестией. Круто, а?

– А толку-то. Лиза рассказывала, что Мелисса бросила ее в десятом классе. Мол, кому нужна беременная подруга, которая больше не ходит по вечеринкам? Лиза решила, что подружкам наркошам доверять не стоит, но, по-моему, эта Мелисса – просто типичная Ричардсон.

– Это же как спор о яйце и курице, – нахмурился Роджер. – То есть Мелисса Ричардсон поджарила сестренку, потому что ее родители – моральные уроды, или они стали уродами, потому что она поджарила их ребенка?

– Ребенка она утопила. Как бы то ни было, даже если Лиза посылала Мелиссе открытки, когда бродяжничала, то явно не на адрес Ричардсонов.

– Не-е, сестренку она поджарила, – стоял на своем Роджер, разглядывая фотку. – Кажется, эти подружки не разлей вода. Вдруг они помирились?

– Сомневаюсь, но правду нам не узнать. Когда Мелисса утопила сестренку, ее обвинили в пятистах миллионах преступлений. Клэр Ричардсон и Ползучий внесли за нее залог и увезли домой, но на суд Мелисса так и не явилась. Либо сбежала, либо родители отправили ее в швейцарский реабилитационный центр, потому как Ричардсоны нищебродские места – типа тюрем – не любят. Сейчас все делают вид, что у Клэр и Тренера только сыновья, а дочерей вообще не было.

– Зуб даю, Мелиссин хлам заботливые предки до сих пор на чердаке прячут, – задумчиво проговорил Роджер.

– Решил вломиться к Ричардсонам? – фыркнула я. – Дурачина, в два счета же из школы выкинут!

Роджер листал альбом за Лизин выпускной год.

– Так с кем общалась твоя мать после того, как Мелисса ее бросила?

– Откуда мне знать? А с кем твоя мама общалась в десятом классе? Если ее подружки не стали известными детоутопительницами, ты однозначно ни одной не назовешь!

– Это точно, – кивнул Роджер, а потом вдруг замер и негромко присвистнул.

– В чем дело? – спросила я.

Роджер смотрел на страницу чуть ли не полминуты. Наконец он развернул альбом, чтобы показать фотографии мне. Подборка с Осеннего бала. Я быстро подсчитала, что мама к этому моменту уже была беременна, но не сильно. Она стояла спиной к спине с пышноволосой девушкой, сутулой, жилистой, но довольно симпатичной.

– Черт меня дери, неужели это… Утинг?

Роджер ткнул в конец страницы, где перечислили имена всех сфотографированных, палец заскользил по строчке, остановился, и Роджер прочел:

– Лиза Слоукэм, Новин Утинг.

– Буэ! На какой планете можно вообще дружить с Утингами? – изумилась я. – Они же все шизанутые полудикари.

В глазах Роджера загорелся странный, до подозрительного странный огонек.

– Смотри внимательно, Мози, очень-очень внимательно! – Он обвел пальцем силуэт Новин Утинг. Девушка была худой, если не сказать тощей, но, проследив за пальцем Роджера, я заметила: из-под скрещенных на груди рук выпирает живот.

– Залетела? – выдохнула я. – Моя мама связалась с этой Утинг, потому что обе залетели?

– Ага, – кивнул Роджер. – Если у Утингов пропадет младенец, еще не факт, что они сообщат в полицию…

Тут я поняла, к чему он клонит.

– Думаешь, я Утинг! Обожемой, и до какой же именно степени я кажусь тебе выродком?

– Вдруг Новин согрешила с физиком и его гены тебя выправили?

– Ну уж нет, я не Утинг! – возмутилась я. – Просто сняли под таким углом, вот и все. Может, ее просто пучит, как в странах третьего мира.

– Это нужно проверить, – заявил Роджер.

– Ага, поехали! Нарвемся на пулю полуголого старого жирдяя со всклоченной бородой, у которого только комбинезон из секонд-хенда, зато сиськи больше моих! – мрачно сказала я.

– И самое страшное, он еще и окажется твоим дядюшкой!

– Фу!

Я треснула Роджера по руке. Я и на сотую долю секунды не верила, что я – Утинг, ведь даже Утинги, вероятно, просекли бы, что пропал ребенок. Впрочем, судя по позе, заговорщицким взглядам через плечо и улыбочкам, у мамы и Новин был общий секрет. Если Новин Утинг еще жива, мне страсть как хотелось с ней потолковать.

– Короче, я еду.

– Завтра после школы жди меня у Свинарника! – с ухмылкой проговорил Роджер. – Вломимся в Утятник!

Глава восьмая

Босс

Лоренса я встретила во второй день рождения своей внучки, за пару недель до второй годовщины побега Лизы с малышкой. Я гнала машину по десятому шоссе и рыдала в три ручья, представляя, как где-то на необъятных просторах Америки моя внучка уже научилась ходить и теперь ковыляет на негнущихся ногах, как все малолетки. Она наверняка уже говорит не только отдельные слова, но и целые предложения, познает этот опасный мир, и некому, кроме моей дующей траву ветреной доченьки-бродяжки, ее уберечь от крутых обрывов, злых собак и оживленных трасс.

Прошло почти два года. Я решила, что научилась жить, не имея малейшего, самого малейшего понятия о том, где моя дочь, где дочь моей дочери, живы ли они, здоровы ли, сыты ли. Но тем утром, когда мне следовало печь торт с розовой глазурью и надувать воздушные шары, страх встал на дыбы, вцепился мне в глаза и в живот. На работе я держалась из рук вон плохо. Перед закрытием Дорис, заведующая нашим филиалом, велела завтра прийти белой и пушистой или не приходить вообще. Потом она, всучив мне три скоросшивателя с документами по кредитам, распорядилась отвезти их в Пэскагулу и передать управляющему региональным филиалом. Вроде как наказывала – так и впрямь наказывала же.

По дороге в Пэскагулу я бормотала всякие гадости себе под нос, но, когда передала документы и села в машину, разрыдалась. Глотая слезы и сопли, я поехала домой. Я подумала, что хуже просто не бывает, и в тот самый миг сзади замаячила мигалка машины Лоренса. Взглянув на спидометр, я убедилась, что превышаю скорость ровно на пятнадцать миль в час, – проклятое число снова меня настигло! – и заплакала еще горше.

Я притормозила, уткнулась лицом в руль и, чувствуя, как вздымается грудь, велела себе успокоиться прежде, чем патрульный постучит в окно. Глянув в зеркало заднего обзора, я увидела заплывшие поросячьи глазки, распухший нос и усеянные красными пятнами щеки с потеками коричневой туши. Даже волосы лежали куда хуже обычного.

Все еще обливаясь слезами, я кое-как опустила стекло и молча сунула ему права и страховку. Патрульный оказался примерно моего возраста. Лицо угловатое, губы сжаты в обычную коповскую полоску, зато глубоко посаженные глаза карие, как у овчарки, и добрые. Увидев меня, он чуть заметно поднял брови.

– Хотела обольстить вас, чтобы штраф не выписывали, но, видите, возникла проблема, – пошутила я, когда он взял документы, и показала на свое зареванное лицо.

Губы патрульного растянулись в удивленной улыбке, и он наклонил голову, чтобы ее спрятать. Мои права он изучал целую вечность.

– Это вы? – спросил он, наконец повернувшись ко мне.

– Да, но снимок неудачный, на самом деле я в тысячу раз красивее, – заявила я и вытерла нос рукавом.

– Неужели? – Патрульный снова взглянул на права. – Тогда очень жаль. Обольщение сработало бы.

Я едва не улыбнулась, зажала опухшие глаза ладонями и шумно втянула воздух. Истерика заканчивалась.

– Я реву не из-за того, что вы меня остановили, между прочим. Из-за штрафов слезы не лью. Просто день паршивый.

Почему-то патрульный не шел к машине выписывать штраф.

– Вы хотели применить другую тактику, раз с обольщением не вышло? – спросил он, потоптавшись у окна.

С моих губ слетело «Ха!», которое могло перерасти в смех, и через секунду я уже улыбалась.

– Нет, я боюсь искушать судьбу и плести байки про смертельно больную маму или срочную операцию по спасению китов. Домой я неслась чисто из желания скорее снять тесные туфли и приготовить себе огромную порцию «Джека и Джинджер»[12].

Патрульный изучал меня не меньше двадцати секунд, а потом сказал:

– Делаю официальное предупреждение: не садитесь за руль в таком состоянии. Это небезопасно. – Он протянул мне права и страховку.

– Отпускаете меня? Правда? – Я растерянно посмотрела на свои документы и забрала их.

Патрульный развел руками, словно сам удивился, что позволил мне сорваться с крючка.

– У меня тоже ботинки жмут. Езжайте домой.

Он отдал мне честь, и этот простой жест выбил меня из колеи. Такой доброты от патрульного я совершенно не ожидала. В общем, истерика началась с новой силой.

Патрульный отступил на полшага, и в его глазах мелькнула безысходность, как у всех порядочных мужчин при виде рыдающей женщины.

– Не надо, пожалуйста, не надо! Будете плакать – снова не уследите за скоростью и я снова вас остановлю.

Патрульный наклонился и протянул мне носовой платок, мягкий от частой стирки, но чистый. Я проглотила слезы – все, хватит реветь! – и вытерла лицо, испачкав белый платок косметикой и кое-чем похуже. Сложив платок грязной стороной внутрь, я хотела вернуть его хозяину, но тот не взял, а смерил меня серьезным взглядом, наклонился к моему окну и быстро, почти смущенно проговорил:

– Совершенно не по делу, но я заканчиваю в восемь и собираюсь поужинать в «Саду панды». Это очень хороший китайский ресторан у съезда с девятнадцатого шоссе. Будет желание – загляните, и не потому, что я не выписал вам штраф. Не ради штрафа, а ради хорошего му-шу и, надеюсь, хорошей компании. – Я уже отрыла рот, но он поднял руку: – Ни о чем не волнуйтесь. Будет желание – приезжайте, не будет – не надо.

– Господи, зачем я вам? – Я еще раз глянула в зеркало: там все было по-прежнему плохо.

– Когда дама на грани нервного срыва, ее сразу хочется накормить му-шу. Типично коповский пунктик. – Патрульный замялся, а потом добавил: – К тому же, если та фотография неудачная, хочу увидеть вас в удачном ракурсе. – Он выпрямился и зашагал к своей машине.

Получилось так мило и трогательно, что я подумала: «Неужели клинья под меня подбивает?» Если так, у него неплохо получилось. Весьма неплохо. Он же как молодой Ленни Бриско из «Закона и порядка» – лицо угловатое, но по-своему привлекательное… Увы, настроение у меня было не то.

До дома я доехала, превышая скорость не больше чем на четыре мили. В «Сад панды» не собиралась. Едва закрыв входную дверь, я скинула туфли, налила себе выпить и плюхнулась на диван. Минут десять я сидела и смотрела, как в стакане тает лед: опухшее горло глотать не позволяло. Казалось, воздух раздулся от тишины, которую должны были нарушать голоса Лизы и малышки. И все же… Я забралась под душ, потом разыскала в шкафу золотисто-коричневое платье с запахом, цвет которого подчеркивал красноватый отлив моих волос. «Других планов все равно нет», – сказала себе я и помчалась по шоссе на встречу с Лоренсом.

Сейчас я ехала той же дорогой к дому Лоренса. На пассажирском месте сидела Лиза, крепко пристегнутая ремнем безопасности. Она повернула голову к окну, но, как мне казалось, все утро смотрела внутрь себя. Лизу даже не заинтересовало, что под платье я надела ей купальник, а в свою единственную пляжную сумку сложила все отягощения и надувные штуковины для водной гимнастики. Женщина с воинственно горящими глазами исчезла. Я искренне надеялась, что ненадолго.

– Хочешь снова заниматься в бассейне? – спросила я.

Лиза не ответила и даже не взглянула на меня, но доктор, проводивший реабилитационный курс, советовал с ней разговаривать, чтобы ее мозг находил новые способы реагировать. Словно со стороны услышав свой неестественно бодрый голос, я поняла, что будь Лиза в порядке, то вопрос о бассейне она проигнорировала бы, да еще фыркнула в знак презрения: ответ-то очевиден.

Вспомнив последние несколько месяцев, я вдруг осознала, что то и дело спрашиваю дочь, как ей приготовить яйца, какие кроссовки ей обуть – белые или голубые, как будто инсульт случился у нее в двухлетнем возрасте. Такие вопросы Лизу не интересуют. Такие вопросы не заставят ее искать новые способы реагировать. Лизе интересна Мози и наша погибшая девочка. Вчера именно они пробудили ее к жизни. Что еще волнует настоящую, то есть прежнюю, Лизу? Мужчины. Мужчины и разные пакости. Вот я и ехала навстречу тому и другому, а все ради Лизы.

– Знаешь, к кому мы едем? Этот парень коп. (Лизина голова дернулась: дочь знала, что на копов у меня глаз косой.) Когда-то он был моим и, надеюсь, еще не охладел ко мне окончательно. Сейчас мы попросимся к нему в бассейн, но, по правде, я хочу выудить из него информацию, что на уме у Рика Уорфилда и у всех прочих и в какую сторону движется расследование. Хочу выяснить, стоит ли волноваться.

Если честно, бездействовать я не могла: на автоответчике уже было сообщение от Рика Уорфилда. Шериф просил назначить день для разговора с Лизой и Мози.

Теперь Лиза хоть ко мне повернулась. Я не знала, о чем она думает и думает ли вообще. Это было тяжелее всего. Лицо дочери такое знакомое, когда-то я понимала каждый изгиб ее бровей и губ. Теперь одна половина лица окаменела, другая стала вялой, и я сомневалась, доходят ли мои слова до Лизы. По крайней мере, сейчас в ней чудилось какое-то усилие, будто она к чему-то прислушивалась.

– Сегодня утром я позвонила Дорис, чтобы попросить выходной, а в итоге рассказала, как Тайлер срубил иву и нашел кости. Чувствую себя дешевкой: выдала самое сокровенное ради дурацкого выходного. Надеюсь, ты не подумаешь обо мне плохо. Ради бассейна я не унижалась бы, в конце концов, скоро у нас будет свой, если, конечно, Рик снимет чертову желтую ленту. Дело в Лоренсе, так зовут моего копа, он наверняка знает, как нам обезопасить Мози.

Почувствовав Лизин интерес, я продолжила:

– Дорис сказала, в моем дворе теперь настоящий эпизод «Детектива Раша». Ей не терпелось скорее закончить разговор, чтобы посплетничать с подругами. А меня так и подмывало приехать в банк и треснуть ей степлером по голове. Зато выходной мне Дорис дала, причем по болезни, а не за свой счет, так что зарплату не подрежут.

Мы подъезжали к дому Лоренса. Иммита осталась позади, а здесь, на ближнем к Пэскагуле конце Мосс-Пойнта, мало кто слышал обо мне, моем прошлом или моей семье. Я не знала ни местные районы, ни даже какие супермаркеты и рестораны прячутся за съездами с шоссе. Меня будто освободили от тяжкого груза: местным все равно, куда я направляюсь и что задумала. Они не станут созваниваться и мыть мне кости.

С каждой минутой я углублялась в территорию Лоренса. Чисто автоматически я поддала газу, словно, превысив скорость, могла вызвать Лоренса к себе. Впрочем, мой «шевроле-малибу» Лоренс не знает, я же его только шесть лет назад купила. Вдруг он остановит меня, а я открою окно и скажу: «Привет, Лоренс! Как тебе нынче ботинки?»

Скорость я сбавила. Лоренс – типичная «сова» и всегда берет вечерние смены. Сейчас его жена открывает свой хлам-тикварный магазин, а он еще бродит по дому в халате, пьет самый черный кофе на свете и жалеет, что бросил курить.

Я свернула с шоссе и почтовым голубем полетела прямо в район Лоренса.

– Знаешь, что странно? Я не была здесь больше десяти лет, а дорогу нашла без проблем. Каждый поворот помню. – Рассказывать Лизе о Лоренсе, чтобы разбудить ее мозг, оказалось куда проще, чем Дорис – об иве, чтобы выпросить выходной. Я искоса глянула на дочь – черные глаза так и сверлили меня. – Да, – кивнула я, словно Лиза задала вопрос вслух, – он женат. Видишь, мисс Кроха, у меня тоже есть секреты.

У Лоренса одноэтажный дом в конце дороги, длинный, с четырьмя спальнями. Я подрулила прямо к нему, хотя все дома района казались братьями-близнецами.

На подъездной аллее я притормозила, но мотор глушить не стала. Запертая дверь и окна со ставнями наводили на мысль, что изнутри дом застегнут на все пуговицы. Мне здесь никогда не нравилось, а дурацкий тюль раздражал. Как правило, мы встречались на моей территории – наша радостная возня разбавляла жуткую тишину осиротевшего дома. У Лоренса тоже было пусто, но совсем по-другому. Сбежавшая жена оставляет совершенно особую тишину, которую другой женщине не разбавить. В моем доме Лоренс чужое место не занимал.

Во дворе ржавели старые качели. Лиза подняла здоровую руку и показала на них.

– Ага, два мальчика, – ответила я, угадав вопрос. – Не суди его строго, Лоренс сразу сказал, что женат.

Это была третья фраза Лоренса в ресторане «Сад панды» после удивленного «Привет» и «Пожалуйста, садись!».

Я скользнула в кабинку, устроилась напротив Лоренса, и добрых пять секунд мы буравили друг друга взглядами. Потом он и объявил:

– Я пока женат.

Даже окажись Лоренс благочестивым баптистом (а он оказался), я вряд ли испугалась бы больше. Захотелось сбежать, немедленно, без оглядки. Остановило лишь короткое слово «пока», хотя в голове заработал секундомер: на объяснения я давала Лоренсу две минуты, а потом бесследно исчезла бы.

Жена бросила его три месяца назад. Лоренс вернулся со смены и не застал дома ни души. Прихватив сыновей, жена сбежала в Висконсин к идиоту, с которым познакомилась, играя в бридж в Интернете. Онлайн-сражения и чат переросли в долгие телефонные переговоры и обмен фотографиями, а потом идиот прикатил в Джорджию и с удовольствием помог жене Лоренса нарушить брачную клятву на вибрирующей кровати «Холидей Инн Экспресс». Сейчас этот идиот стал любовью всей ее жизни.

Жена подала на развод, но Лоренс добивался, чтобы она вернула детей в Миссисипи.

– Проблемы с Сэнди и адвокаты отнимают у меня время, деньги и желание жить. Хочу одного: чтобы мальчики вернулись домой. О чем я только думал, пригласив тебя на ужин? На фотографии ты просто красавица, а когда я тебя остановил… В общем, ты снаружи выглядела так, как я – изнутри, и знаешь что? Эта моя тирада самая длинная за последние пять лет. Кстати, вчера вечером я позвонил тому хлыщу в Висконсин. Трубку взяла Сэнди, и я попросил позвать Гарри или Макса, а она в ответ: типичная, мол, история. Дескать, если бы я почаще с ней разговаривал, она, возможно, не похитила бы моих детей и не сбежала бы в Висконсин трахаться с продавцом из обувного. Ну, выразилась Сэнди немного иначе, только суть в другом – мне здесь делать нечего, я зря трачу твое время. Смотри, официант! Интересно, давно он слушает мое нытье? Ною, как школьница, и понятия не имею, сбежишь ты или выпивку закажешь, ведь, да, я еще женат.

– Официант здесь довольно давно. – Я посмотрела на терпеливого молодого человека и попросила: – «Май Тай», пожалуйста, самую большую порцию!

Лоренс покорил меня, сказав, что хочет лишь вернуть своих мальчиков. Я хотела вернуть своих девочек, Лизу и малышку, имени которой не знала. Судьба неожиданно свела меня с человеком с точно такой же зияющей раной в сердце, как у меня.

– Мы можем стать друзьями, – сказала я Лоренсу. – Лично мне друг не помешает.

Лоренс кивнул, а я выпила «Май Тай», потом съела вкуснейшее му-шу и шербет из зеленого чая с замороженным бананом. На следующий день мы снова вместе поужинали, потом еще раз, и еще раз. Я стала называть Лоренса Мистером Другом, чтобы не забывать: он мне не принадлежит.

Как ни называй Лоренса, я млела, когда взгляд его глубоко посаженных глаз бродил по мне, не останавливаясь ни на секунду, будто Лоренс не мог решить, какая часть моего тела ему больше всего нравится. После первого же приготовленного для Лоренса ужина я оказалась между его крепким, сильным телом и стеной у двери моей спальни. Джинсы болтались на одной лодыжке, ноги обвили бедра Лоренса, нас разделяло лишь тонкое кружево моих новеньких голубых трусиков. Трусики я купила накануне, а еще побрила ноги, надеясь, что дойдет до секса. Похоже, Мистер Друг думал о том же, потому что в бумажнике у него оказались три новеньких презерватива.

– Мы друзья, самые настоящие друзья! – прохрипела я на ухо Лоренсу.

Одной рукой он стиснул мне ягодицы, пригвоздив к стене, другой стал исследовать мое тело, и я лишилась дара речи. Мы скользнули на пол и слились воедино буквально в шаге от спальни.

И вот я сижу на подъездной аллее у дома Лоренса, будто все еще имею право здесь находиться… Вдруг здоровая Лизина рука ткнула меня в бок. Я знала, что хочет дочь.

– Ничего не вышло. С женатыми всегда так, впрочем, ты, наверное, и без меня знаешь. – Я оттолкнула Лизину руку, но, если честно, обрадовалась. После шести безнадежных недель Лиза все-таки вернулась. Она здесь, со мной, в машине. Целых шесть недель мы с Мози звали ее не так, как надо!

Интересно, если по подъездной аллее дойти до крыльца, Лоренс нас увидит? Лиза оживала с каждым шаркающим шагом. В доме работало радио.

– Подожди здесь, Кроха! – велела я, откинув волосы на спину, поднялась на три ступеньки и позвонила в дверь.

В прихожей послышались шаги. Прежде чем я сообразила, что они слишком быстрые и легкие, дверь распахнулась.

На пороге стоял не Лоренс, а Сэнди. Что выражало мое лицо, сказать не могу – таким сильным был шок, а вот на лице Сэнди промелькнуло целое слайд-шоу. «Чем могу вам помочь?» – вежливо спросили вскинутые брови. Потом в глазах отразилось удивленное «Мы где-то встречались?», через полсекунды в них вспыхнуло узнавание, брови опустились, а на скривившихся губах заиграло возмущение: «Тварь, как ты смеешь поганить это крыльцо своим присутствием?!»

Я собралась заговорить, но Сэнди подняла руку:

– Нет! Я знаю, кто вы. Не смейте начинать с «Привет! Как дела?», будто зашли на кофе после церковной службы.

Прежде голос Сэнди я не слышала. Он оказался куда тоньше, чем я представляла, или она заверещала от расстройства.

Я неожиданно обрадовалась, что уложила волосы и выщипала брови. Сэнди была в трико, без макияжа, а волосы убрала в тощий хвост. В руках она держала темно-красную кофейную кружку. Насколько я помнила, с другой стороны на той кружке красовалась свинья в футбольном шлеме.

– Вы знаете, кто я?

– О да. Много лет назад я специально ездила в ваш банк, чтобы на вас посмотреть. – Глаза Сэнди прожигали меня насквозь. – Вы та женщина, Джинджер или что-то в этом роде.

– Почти верно. Меня зовут Джинни, Джинни Слоукэм. А это моя дочь Лиза.

Сэнди так старательно испепеляла меня взглядом, что Лизу заметила только сейчас. Она чуть не подавилась воздухом, когда увидела ходунки и наполовину красивое лицо моей дочери – правая, инсультная сторона совсем безжизненная, левый, здоровый уголок рта поднят в ущербном подобии дерзкой улыбки. Лиза явно была в отличном настроении, а вот у Сэнди стервозности резко поубавилось.

Секунд двадцать жена Лоренса рассматривала мою дочь, потом бессильно опустила руки.

– Даже не знаю, с чего начать. Пытаюсь представить, зачем вы здесь и зачем дочь привезли, но не представляю. Так вы приехали злорадствовать, пугать меня или продавать скаутское печенье? – Взгляд Сэнди остановился на моей пляжной сумке, из которой торчала надувная «лапша». – Вы приехали плавать?

Я заранее проиграла множество вариантов «Сцены на крыльце», но что вместо Лоренса встречу Сэнди, не предвидела. Я пожала плечами. В тот момент хотелось одного – поскорее оттуда уехать.

– Лизе полезны водные упражнения, а среди моих знакомых бассейн есть только у Лоренса.

Возникла неловкая пауза, а потом Сэнди расхохоталась. Она хохотала и хохотала, пока, обессилев, не прижалась к дверному косяку.

– Понятно, – прохрипела Сэнди, когда к ней вернулся дар речи. – Почему бы и нет, черт подери? Заходите!

Несмотря на приглашение, Сэнди не шевельнулась. Загородив дверной проем, она утирала глаза, будто знала наверняка: войти я не решусь. Сэнди усмехалась и смотрела на меня сверху вниз, рассчитывая, что сейчас я подожму хвост и сбегу. Я послушно поджала хвост и спустилась на ступеньку, но в ту самую секунду за спиной заскрипели Лизины ходунки: она поднималась на крыльцо, а сбегать и не думала.

Скорее, нужно помочь ей, пока она не упала! Мне оставалось лишь страховать дочь, ведь Лиза, сверкая здоровым глазом, бесстрашно встретила взгляд Сэнди и неудержимо поднималась по ступенькам. Стащить ее вниз я не сумела бы при всем желании. У Сэнди аж челюсть отвисла. Едва мы оказались на последней ступеньке, она ушла в дом, оставив дверь открытой, точно в знак вызова.

У нас получилось. Мы с Лизой переступили порог, и я закрыла дверь.

Из передней мы попали в гостиную. Сэнди там не было, но я замерла, судорожно втянув воздух. Гостиная не изменилась. Вот на том синем диване с дикими утками на подушках мы с Лоренсом занимались любовью. С каминной полки смотрели деревянные утки-манки. Боже, эта женщина явно любила все водоплавающее. Из новых вещей я заметила лишь «Макинтош» и подставку под ноутбук на журнальном столике. Ну и ну. Когда Сэнди вернулась из Висконсина, Лоренс первым делом пресек любые способы выхода в Интернет.

Каждый дюйм гостиной напоминал о романе с Лоренсом, поэтому я поспешила прочь, насколько это получалось с Лизой. На задний двор мы шли через кухню. Сэнди сидела на диванчике и потягивала кофе. Заметив ее, я замерла, но она лишь подняла кружку в эдаком саркастическом приветствии.

Лизу я оставила посреди кухни, а сама пошла открывать дверь черного хода. Сэнди повернулась, чтобы не терять меня из виду. Замок заедало, а раньше такого не было. Под пристальным взглядом Сэнди мне с ним не справиться.

– Мы точно вам не мешаем? – обернувшись, спросила я, чтобы прервать напряженное молчание.

– Конечно, мешаете, э-э-э, Джинджер, только какая разница? – отозвалась Сэнди, мягкий голос которой абсолютно не соответствовал словам. – Кстати, Лоренс разрешил вам пользоваться бассейном?

– Я его не спрашивала, – честно ответила я, справившись с замком и широко распахнув дверь, чтобы ходунки не застряли.

Глаза Сэнди сузились:

– Откуда вы знали, что я дома и смогу вас впустить?

– По-вашему, я на это рассчитывала? – фыркнула я. – Вообще-то я надеялась, что вы на работе, а нас впустит Лоренс.

Сэнди наклонила голову, и я почувствовала, как шестеренки в ее голове сцепляются и начинают крутиться. И тут справа от нас упало что-то тяжелое и разбилось вдребезги. Мы обе так и подскочили. Лиза стояла у раковины, прислонив ходунки к разделочному столику. В инсультной руке она сжала стакан для воды и подняла его, как победительница – кубок. На полу валялась сушилка для посуды: Лиза опрокинула ее, чтобы добраться до стакана, и кухню засыпало осколками.

– Ох, блин! – вскрикнула Сэнди, вскочив на ноги.

Я уже хрустела по стеклу к Лизе, чтобы отобрать у нее стакан, но она вцепилась в него и не кричала, а гоготала, словно керамический гусенок, целую стаю которых Сэнди расставила по всем полкам и шкафчиками. Наконец я отняла у дочери стакан и вернула его в раковину.

– Извините! – пролепетала я, обращаясь к Сэнди.

Та засмеялась, но особой радости в смехе не слышалось.

– Это лишь битая посуда, по крайней мере, на этот раз, – произнесла она. – Принесу веник.

С губ Лизы слетел злой гортанный звук. Я подтолкнула ходунки, заставив ее обернуться, и сама издала такой же злой звук – якобы огрызнулась.

– Я заплачу, – пообещала я.

Сэнди не ответила. Она молча смотрела, как мы с Лизой перебираемся через море осколков и выходим на задний двор. Я закрыла дверь, подвела Лизу к бортику бассейна и прошипела:

– Какого черта?

Оглянувшись на дом, я увидела, что Сэнди раздвинула тюль и наблюдает за нами. Я повернулась спиной к дому и встала перед Лизой, заслонив ее от Сэнди. На дочь я злилась, но не желала, чтобы Сэнди глазела на исхудавшие Лизины ноги, пока я снимаю с нее кеды и платье. На Лизе был скромный сплошной купальник, который я купила в «Таргете».

Я стянула платье и скинула сандалии, отчаянно жалея, что сама надела не скромный купальник, а глупое танкини с маргаритками. Тут и плавки с высоким вырезом, и косточки, приподнимающие грудь. Хотелось показать Лоренсу, что и сейчас, двенадцать лет спустя, я не перестала бороться с клятой силой тяжести.

В купальнике мне было неуютно. Я чувствовала взгляд Сэнди и, к своему вящему раздражению, втянула живот. Так, нужно застегнуть на Лизе широкий матерчатый ремень. В реабилитационном центре доктора использовали нечто подобное, чтобы контролировать Лизу в воде и, если она потеряет равновесие, не хватать за пораженные части тела.

Мы спустились в бассейн и хором пискнули: вода холодная! Потом Лиза задрожала, и я не сразу сообразила, что она смеется.

– Не смешно! За чертову посуду придется расплачиваться. Тарелки-то в основном были хорошие, с итальянскими цыплятками. – Строгой тирады не вышло: я тоже прыснула. Мы стояли на неглубокой стороне бассейна, где вода едва доходила до купальников, и хихикали, как девчонки-проказницы, которые, заночевав вместе, откололи мерзкую шутку. Ладно хоть мы обе стояли спиной к окну! – Посуда, конечно, уродская, но ты молодец, оживилась, лишь когда мы начали громить кухню жены моего экс-любовника. Что на тебя накатило?

Услышав вопрос, Лиза тотчас перестала смеяться. Ее рот открывался и закрывался, открывался и закрывался, но с губ не слетало ни звука. Она попробовала снова – рот открылся, губы зашевелились, будто слово застряло в горле и Лиза старалась его вытолкнуть.

– Трава! – наконец выговорила она. По крайней мере, я так разобрала. Мы удивленно уставились друг на друга. Лиза замотала головой: нет, не то, а потом выдавила: – Утром трава.

Совсем не эти слова ей хотелось сказать. В испуганных карих глазах я прочла, что Лиза себя слышала и что она собой недовольна: получается совсем не то. Лизины плечи напряглись, она замотала головой: моя дочь впадала в панику.

– Спокойно! – велела я. – Ничего страшного! Ты разговариваешь, и это главное. Ты слова произносишь, пусть даже не те, что хочешь. – Лиза все качала головой, нет, мол, нет, нет. Я решительно хлопнула по воде и сказала: – Со временем все получится, а водная гимнастика нам поможет. Пошли!

Я легонько ткнула дочь надувной лапшой и, крепко держа за ремень, повела на глубину. Я приказала себе забыть Сэнди и сосредоточиться на упражнениях, которые Лиза делала с физиотерапевтом. Сперва мы размялись, прогуливаясь туда-сюда поперек бассейна. Немного челночной ходьбы, и мы зашли чуть глубже. Лиза поставила ноги пошире, чтобы плечи оказались под водой, и резко подняла руки, будто делала разножку без самого прыжка. Я держала ее за ремень, и Лиза еще раз подняла руки. Мы уже начали приседания, когда открылась дверь черного хода и к бассейну вышла Сэнди.

Она тоже надела купальник, слитный, от «Лэндс Энд», с тонкими бретелями. Купальник сидел так плотно, что казалось, на Сэнди корсет. Я прищурилась. Если Мози все-таки начнет звать меня бабулей, придется тоже такой купить. Впрочем, у Сэнди фигура что надо. Почти уверена, купальник она выбрала так, чтобы не оставалось сомнений, кто из нас жена, а кто любовница.

Сэнди села на бортик бассейна и опустила ноги в воду. Лиза тотчас выпрямилась в полный рост, здоровый уголок ее рта пополз вверх. Что же, почему бы и нет? Сэнди здесь, у бассейна, значит, Лиза снова в центре прерванной драки за отсутствующего мужчину. Для Лизы это практически родная стихия, вотчина. Не знаю, в курсе моя дочь или нет, только в драке за Лоренса она уже участвовала.

Мы с Лоренсом встречались почти шесть месяцев, когда на пороге моего дома появилась измученная наркотиками Лиза с Мози на руках. Я позвонила Лоренсу и попросила небольшой тайм-аут. Дел, конечно, прибавилось, но проблема заключалась не только в этом. Лоренс – коп, а Лиза твердила, что с метом покончено, но микстуру от кашля хлебала, как лимонад, – запивала ею разноцветные таблетки, которых у нее был полный карман. Не хотелось ставить Лоренса перед выбором – либо арестовать мою дочь, либо закрыть глаза на употребление запрещенных лекарств. Я подыскивала реабилитационный центр, но, прежде чем отправить Лизу на лечение, ждала, когда мне передадут опекунские права на Мози. Те несколько недель съели мой отпуск и больничный – я должна была наладить отношения с внучкой, чтобы она легче перенесла разлуку с матерью.

В разгар этих событий домой вернулась Сэнди с Гарри и Максом на буксире. Думаю, едва умопомрачительный секс приелся, она поняла, что продавец из обувного куда старее и толще, чем казался в Сети.

– Сэнди хочет все исправить, – сказал по телефону Лоренс.

– А что хочешь ты?

– Тебя, – ответил Лоренс, но таким тихим, извиняющимся голосом, что я невольно затаила дыхание. – Мальчики… липнут ко мне, как перепуганные мартышки. Потом отлипают и корчат из себя полных говнюков, чтобы увидеть, как я отреагирую. Они страшно рады, что их привезли домой, но нам с Сэнди больше не верят. По крайней мере, не так, как раньше. Я хочу, чтобы у меня с ними все наладилось. Хочу, чтобы им было хорошо.

– С женой тоже хочешь все наладить? – спросила я, хотя и так знала ответ.

– Мы нужны мальчикам. Не я, а мы, – ответил он, словно все было настолько просто.

Ко мне вернулись Лиза и Мози, так что я прекрасно его поняла, но все же спросила:

– Как ты можешь ей доверять?

– Я не доверяю, – вздохнул Лоренс. – Но, Джинни, я ведь ей тоже изменял. От этого как-то легче. Получается, мы с Сэнди квиты.

Я не сразу осознала, что «измена» – наш с ним роман. Возникла пауза. Сердце болело, меня накрыло бешенством, только я понимала: если бы пришлось выбирать между Лоренсом и Лизой с Мози, вопрос бы так не стоял. Когда они вернулись, я тотчас отдалилась от Лоренса, отдалилась настолько, что даже пропустила возвращение его безмозглой потаскухи-жены.

– Пока, Лоренс, – только и сказала я, аккуратно положила трубку на базу и пошла читать «Баю-баюшки, Луну» в девятнадцатый раз за тот день, пытаясь не чувствовать ничего, кроме того, как магически тяжелеет на руках Мози, когда засыпает. Я даже заплакала, когда она теплым, доверчивым комочком заснула у меня на груди, прямо возле сердца.

Теперь та самая потаскуха-жена спустилась к нам в бассейн со словами:

– Думаю, от помощи вы не откажетесь.

– Спасибо! – натянуто поблагодарила я. – Лиза, попробуй походить задом наперед, ладно?

– Даррр!

Лизино «да» получилось долгим и по-пиратски раскатистым. Я кивнула, переводя его для Сэнди. Она встала по другую сторону от Лизы и пошла в одном темпе с нами. К моей дочери Сэнди не прикасалась, и, наверное, не зря, хотя ее помощь меня радовала. Настоящие физиотерапевты всегда работали в воде парами, поставив Лизу посредине.

Мы медленно брели к бортику, и Сэнди спросила:

– Что с вашей дочерью?

– Инсульт. Кстати, Лиза прекрасно вас понимает, не делайте вид, что она собака или француженка.

А вот и бортик! Лизина оживленность в присутствии Сэнди грела душу, но говорить с дочерью при ней не хотелось и заставлять отвечать – тоже. Не хотелось, чтобы Лиза произносила «трава», подразумевая «сука». Зачем полностью обнажаться и открываться, мы и так были в одних купальниках.

– Что теперь? – спросила Сэнди.

– Теперь пойдем боком, – объявила я.

Мы повернулись лицом к глубине, встали в ряд – я первая, за мной Лиза, у самого бортика Сэнди – и поползли поперек бассейна к противоположному бортику: шаг вместе, еще один, еще один. Лиза двигалась инсультным боком вперед, на суше бы так не получилось. К концу второго перехода Лиза устала: мы занимались уже больше получаса.

– Давайте на этом закончим, – предложила я.

Едва мы выбрались из бассейна, Сэнди оставила нас с Лизой вдвоем. Я сложила вещи, натянула платье поверх мокрого купальника и одела Лизу. Сборы заняли довольно много времени. Когда мы вернулись в дом, Сэнди, уже в джинсах и футболке, сидела в гостиной. Она причесалась, подкрасила губы и выглядела куда жестче и решительнее, чем в купальнике.

Водные упражнения утомили Лизу, и, похоже, Сэнди это чувствовала. Впервые с момента приезда я словно осталась с ней наедине.

– Спасибо! – сказала я, и Сэнди кивнула. Да, она меня слышала, но отвечать не желает. – Не ругайте Лоренса. Он не бегает ко мне втихую, он вообще не тихушник, а о моем приезде даже не подозревает.

– Я в курсе. – В улыбке Сэнди сквозило мрачное торжество. – В курсе, что Лоренс вам не звонил. Удивительно, но от этого вы мне симпатичнее. Наверное, утешает, что последние десять лет он не страдал и не тяготился моим присутствием.

– Послушайте, я не хочу вмешиваться в ваши отношения, мне нужен был только бассейн. – Лиза устало поникла, и я стала разворачивать ее ходунки, жалея, что не захватила коляску.

– Макс, наш младший сын, поступил в Джорджтаунский университет еще прошлым летом, до основного приема, – бросила мне вслед Сэнди. – Лоренс потерпел еще год, но мы оба понимали: конец близок. В начале июля он переехал.

Я так и застыла на месте.

– Лоренс вас бросил?

– Угу. Я думала, он вернулся к вам. Своего мужа я знаю и была готова держать на это пари, если бы нашла с кем. – Невеселый смех Сэнди напоминал лай. – Понадобится бассейн – приезжайте. Я совершенно не против, особенно сейчас, понимая, что вы пользуетесь лишь моим бассейном, а не моим мужем.

В глазах Сэнди снова вспыхнуло мрачное торжество. Рядом со мной заворчала Лиза, так тихо, что слышала лишь я. Усталости вопреки она все понимала.

– Спасибо! – поблагодарила я, заставляя себя говорить спокойно. – Но у нас скоро будет свой.

– Чудесно! – кивнула Сэнди. – Свой всегда лучше.

Хотелось поскорее уйти из этого дома, только Лизу так просто с места не сдвинешь: она явно что-то задумала. Сэнди повезло, что мою девочку сдерживали ходунки, – прежняя, настоящая Лиза точно выбила бы ей глаз. Со дна моей души поднялось непонятное жуткое нечто, но я подавила его и быстро вывела дочь на крыльцо.

Лишь по дороге домой я сообразила, что чувствую. Ярость. Лоренс был свободен, но ни разу мне не позвонил. Как и Сэнди, я поставила бы деньги на то, что он сразу же со мной свяжется.

– Ну ты и ублюдок! – вслух подумала я, в ответ услышала ропот Лизы и добавила: – Хорошо, что ты бросила ту сушилку. Надо было еще больше посуды разбить!

Стоило упомянуть посуду, Лиза на миг застыла, потом начала озираться по сторонам, будто я вдруг перестала существовать. Только я, сгорая от гнева, едва это заметила. Машину я гнала во весь опор: пусть хоть один клоун в форме нас остановит! Мы с Лизой живо глаза ему выцарапаем.

По крайней мере, я выцарапаю. От происходящего вокруг Лиза не отрешилась, она лишь перестала воспринимать меня. Она рылась в салоне, что-то разыскивая, – один за другим ощупала подстаканники и переключилась на центральную консоль.

Я вцепилась в руль, как в тощую шею Сэнди. Мне и в голову не приходило, что Лоренс, получив свободу, не примчится ко мне. Даже мыслей таких не было! В глубине души – так глубоко здравому смыслу не достать – я верила, что он по-прежнему мой. Это казалось само собой разумеющимся, но, очевидно, только мне. Сколько порядочных мужчин я пропустила или не удостоила вниманием, потому что решила: с Лоренсом (как выяснилось, воображаемым) они не сравнятся.

Я вихрем слетела с шоссе и неохотно сбавила скорость, чтобы не задавить местных ребятишек. Лиза по-прежнему ерзала и копалась в салоне. Она подалась вперед и, сложившись почти пополам, шарила по полу.

– В чем дело? – раздраженно спросила я.

Уткнувшись лицом в колени, Лиза перебирала хлам, скопившийся в моей машине, – рекламные буклеты, мятые обертки из «Тако Белл», три или четыре триллера в мягкой обложке, носки Мози.

Когда я свернула на нашу подъездную аллею, Лиза наконец выпрямилась, издав по-петушиному торжествующий крик. В здоровой руке она сжимала стакан из «Старбакса», давно опустевший, но еще с крышкой. Лиза протянула его мне.

Я хотела взять стакан, но Лиза не отпускала. Она перехватила мой взгляд. Несмотря на усталость от тренировки, ее здоровый глаз пылал жизненной силой, а губы шевелились так же, как на кухне Сэнди, когда она подняла стакан для воды. В бассейне, едва я заговорила о разбитой посуде, Лиза ответила про траву утром. Сейчас она протягивает стакан из «Старбакса». Моя долго молчавшая девочка пыталась что-то сказать. Впервые со дня возвращения из клиники она сама начинала разговор.

– Лиза, в чем дело? Что-то про стакан?

Здоровая половина Лизиного лица просияла.

– Стакан? – переспросила я, и радостный Лизин вопль едва не сбил ей дыхание. – Стакан, стакан, стакан… Что со стаканом? Это как-то связано с женой Лоренса? С больницей? С Мози?

Стоило упомянуть Мози, Лиза трижды издала свой «да»-звук, так громко и отрывисто, что прозвучало похоже на лай – «да, да, да!».

Я смотрела то на Лизу, то на стакан. Гнев сменился облегчением и надеждой: раз Лиза так старается говорить, значит, ей есть что сказать. Значит, инсульт не стер ее воспоминания. Лиза не просто слушает и понимает, а реагирует, соотносит услышанное со своим прошлым, обращается к прежней, настоящей Лизе. Я потянулась, но не к стакану, а к ее запястью, и крепко его сжала.

Моя девочка обращалась ко мне единственным доступным ей способом, с такой настойчивостью, что речь, очевидно, шла о чем-то важном.

– Я во всем разберусь, – пообещала я.

Наконец я взяла у нее стакан и стиснула в пальцах. Это же письмо, самое настоящее письмо, которое прежняя Лиза прислала из дальней дали. Только вот написала она его на непонятном мне языке.

Глава девятая

Лиза

Лиза так устала, что «сейчас» превращается в огромное серое болото. «Сейчас» – это Лиза в ходунках наедине с клятой инсультной ногой и ополовиненным лицом. Лиза в своей комнате, она вылавливает картинки из бескрайнего моря памяти, которое плещется внутри нее. Такое ощущение, что инсульт пощадил лишь память. Вот девушки из рождественской телепрограммы. Вот танцовщицы из «Радио-сити», они выстроились в ряд и машут длинными мускулистыми ножками, как ножницами щелкают. Вот Чарли Браун[13] из мультиков на День благодарения; он изо всех сил бьет по мячу, который Люси уже отвела в сторону. Вот Малыш-каратист[14]; он болтает сломанной ногой, потом вытягивается в струнку – совсем как большая птица! – и другой ногой выбивает врагу зубы.

Нужно затолкнуть эти картинки в инсультную ногу: сила, смелость и грация явно не помешают.

Правая нога ползет вперед, мелко дрожа, а левая точно дразнит ее – скользит легко и непринужденно. Лиза устала и измучена тренировкой в бассейне, но сдаваться не желает. Она снова воскрешает в памяти танцовщиц из шоу-группы «Рокеттс», вскидывающих ножки в канкане, упорного Чарли Брауна, непобедимого Малыша-каратиста и мощным движением вталкивает в свое слабое тело. Но их сила тает на глазах: поток превращается в ручей, ручей – в струйку, и инсультную ногу они заряжают лишь до болезненного стариковского шарканья.

Лиза признает поражение. Делает вдох. Пробует снова – шаг, еще шаг.

Босс смыла с нее хлорку, и теперь тяжелые влажные волосы мочат пижаму. Последний шаг привел к кровати, Лизе страшно хочется лечь и отдохнуть. Она же показала стакан, прямо Боссу в руки сунула, разве нельзя хоть немного отдышаться? Ответ отрицательный, Лиза чувствует его в соленом запахе пота на своем уставшем теле. Соленый воздух. Пляж. Ребенок. Мелисса. В памяти воскресает день второй из списка самых ужасных в ее личной истории. Прошлое ожило и явилось, чтобы сожрать Мози.

Одного стакана не хватит. Босс не догадается. Лиза начинает все с начала: нужно осторожно развернуть ходунки и снова пересечь комнату. Танцовщицы из «Рокеттс». Чарли Браун. Малыш-каратист. Лиза ползет вперед, растворившись в своем прошлом. Рядом с ней малыши. Все, которых она не украла.

Первый малыш попадается в продуктовом Алабамы через два дня после того, как «смерть в колыбели» отняла дочку, а Лиза закопала памятный свой сундучок рядом с ивой. Она хочет украсть фрукты или крекеры, а не ребенка, но в соседнем отделе кричит малыш. Из Лизиной груди тут же начинает бить молоко. Ребенок кричит и кричит, мамаше пора его успокоить. Лиза успокоила бы, но ведь малыш не ее. Нужно взять его, поднести к ноющей груди, убаюкать и скрыться с ним во мраке ночи.

Лиза убегает из продуктового, из города, в который она попала, из штата. Можно же спрятаться от ивы, можно же найти уединенное место, не такое, как дом. Ей нужно туда, где сухой воздух быстро высосет молоко, вытрет слезы, высушит липкий пот. Она отправляется на запад, надеясь, что невадское солнце превратит ее в сухой лист, летящий по дороге.

Лиза прибивается к бродячей цирковой труппе. Там курят отличную травку. Днем Лиза спит без сновидений, а по ночам врет, глядя в хрустальный шар. Лиза чудо как хороша в цыганской одежде, особенно когда предсказывает будущее, которого не видит.

К труппе прибивается бородатая. У нее малыш с толстыми ножками и копной темных волос. К концу первой ночи после отъезда из парка развлечений шпагоглотатель заваливает бородатую. Ребенок спит в гостиной трейлера, его уложили в пустой комод. Лиза смотрит на него в окошко. «О-о-о!» – сквозь бороду стонет бородатая. Она не услышит скрип двери, если Лиза скользнет в гостиную и утащит посапывающий сверток.

Бородатая кончает, а Лиза отворачивается и идет пешком до въезда на главную дорогу. Она влезает в первую же фуру, которая перед ней останавливается.

Дальнобойщики Лизе нравятся. У кого-то есть травка, у каждого – мет. Днем Лиза спит, а ночами плетет байки и отгоняет дальнобойщикам сон. Фары ярко освещают темное шоссе, и, если наглотаться двойных экстази, кажется, что взлетаешь к потолку кабины. Дальнобойщики – парни простые, вернее, не извращенцы. С нее секс и байки, с них дурь и быстрая езда, такой обмен – единственный вид любви, который выносит Лиза.

Времена года сменяют друг друга, Лиза колесит по стране. Все очень просто: на стоянки грузовиков малышей не приносят, поэтому она никого не крадет.

Потом Лиза встречает Бака. Возрастом он ближе к пятидесяти, чем к сорока, и Лиза зовет его Папиком. Бак очень милый, любит держать ее за руку и дважды возит ее через всю страну – из Калифорнии в Вермонт, из Вермонта в Калифорнию. Лиза живет с ним шесть месяцев. Все гладко, пока Бак не вбивает себе с голову, что влюбился. Прямо посреди страны он решает угостить Лизу жирным бифштексом в беконе, и они оказываются в придорожном кафе. За соседним столиком большая семья – мама, папа, Сюзи, Томми и малыш. Лизу так и подмывает вонзить нож в мамашино горло и схватить малыша – ужасно хочется взять его на руки.

Лиза улыбается, говорит, что ей нужно в туалет, а сама, едва убедившись, что Бак не видит, выскальзывает из кафе. Ее красный рюкзак в кабине грузовика, кабина закрыта, и Лиза сбегает без него.

Она несется к шоссе и поднимает вверх большой палец. У Лизы топ с бретелькой через шею, длинные золотисто-каштановые кудри (правда, давно не мытые), а багажа нет – почему бы не остановить и не подвезти ее? Второй же грузовик останавливается. Водитель – лысый белый тип под сорок с усталыми добрыми глазами. Усталый, добрый, но отца из себя не корчит.

– Привет! – улыбается Лиза. – Есть какое добро? Ну, чтобы не уснуть? Кстати, со мной не заскучаешь!

Добро у лысого есть, и грузовик вместе с Лизой растворяется в ночном мраке.

Через два месяца Лиза возвращается в Алабаму – самое близкое к дому место за черт знает сколько месяцев бродяжничества. В одном грязном сарафане она сидит в прачечной, остальные вещи стираются. Входит дерганая мамашка в трико и толстовке. На плече слинг, в нем громко плачет малыш в кофточке и ползунках. Грязного белья у нее целая корзина, под глазами темные круги. Загружая белье в машину, девчонка хлюпает носом и чешется. Малыш хнычет, вот-вот заревет снова, но девчонка не замечает. Может, она его и не любит.

Юную маму зовут Джанелль, она чуть старше Лизы. Пока белье стирается, девушки болтают. Обе любят Бьорк, мотоциклы «Мустанг» и леденцы «Пикси стикс».

– Слушай, не посмотришь за ребенком буквально минутку? Ну и чтобы белье не стащили… У меня срочное дело.

Наконец-то у Лизы на руках ребенок, девочка! Лиза смотрит на малышку, малышка серьезно смотрит на Лизу. Кроха пахнет сигаретами и несвежим молоком, но за этими запахами есть другой – настоящий, детский.

– Хочешь со мной? – спрашивает Лиза. Малышка не возражает. Только Лиза с места не срывается. На ней даже трусов нет, все в стирке. Разве матери сидят в прачечной в одном грязном сарафане? Будь трусы сухими, Лиза давно сбежала бы с малышкой.

Лиза смотрит на ребенка, ребенок смотрит на нее.

– Спасибо! – благодарит вернувшаяся Джанелль. Она больше не дергается: наверняка дорожку занюхала. Чертова наркоша! Лиза жалеет, что не сбежала с ребенком.

Лиза перекладывает белье в сушилку, идет в уборную, склоняется над раковиной и запрещает себе реветь. Вернуть малышку оказалось не легче, чем вырвать себе легкое и отдать. Кому отдать – безмозглой наркоше, которая любит Бьорк, мотоциклы «Мустанг» и леденцы «Пикси стикс».

Нужно вернуться в зал, когда трусы высохнут, снова предложить Джанелль помощь и на этот раз украсть малыша. Лиза смотрит в глаза своему отражению. У нее нет колыбели, пеленок, пинеток из «Кидворкс». Лиза вдруг понимает, что есть препятствия серьезнее отсутствия трусов – из зеркала на нее смотрит другая безмозглая наркоша, которая любит Бьорк, мотоциклы «Мустанг» и леденцы «Пикси стикс».

Любому ребенку нужна Босс, а Лиза – та самая Кроха, новорожденная дочь которой среди ночи перестала дышать, беззвучно посинела и умерла, по двум причинам: чертова карма и чертова Мелисса. Из-за того, что Лиза это заслужила.

Тогда в прачечной Джанелль угостила ее парой «Джолли ранчерс». Лизе досталась вишневая, самая любимая и у нее, и у Джанелль.

– Лиза! – испуганно восклицает Босс. – Разве так можно?! Надо отдыхать!

Лиза смаргивает. Танцовщицы из «Рокеттс». Нога ползет вперед.

Босс делает то, что должно Боссу. Она делает то, что нужно детям. Она укладывает Лизу в постель.

Глава десятая

Мози

Дождь лил как из ведра, а Роджер, когда заехал за мной в Супер-Свинарник, остановился на обычном месте, нет чтобы к самому входу подкатить. У него черный легковой универсал, которому в обед десять лет. Его мама целую неделю проторчала в Гугле, пока не выяснила, что за всю мировую историю за рулем «вольво» – именно в сборке того года – не погиб ни один человек. Ясен день, безопасность превыше всего, только в салоне не было даже порта для айпода, и Роджеру пришлось скинуть свой плейлист на сидишку. Я издалека услышала, как надрываются «Кейдж зе элефант»[15]. Роджер сидел с обалдевшим видом и не замечал, что я бегу через всю стоянку и мокну. Наконец я распахнула дверцу, но на пассажирском сиденье было столько хлама, что для меня места почти не осталось.

Я швырнула на заднее сиденье гору пледов и садовые перчатки миссис Нотвуд. Под всем этим лежали здоровенные кусачки для проволоки с лезвиями, наподобие клюва Тукана Сэма[16], как если бы тот заделался серийным убийцей.

Я захлопнула дверцу, отряхнулась прямо на Роджера и, буравя его свирепым взглядом, подняла кусачки, на которые едва не села, – вконец, типа, обалдел?!

Роджер ни черта не понял.

– Это на случай, если полезем через забор с колючей проволокой, – объяснил он. Игра «Шпионы против Утингов» напрочь вынесла ему мозги – когда отъезжали от Свинарника, Роджер буквально трясся от возбуждения.

Я сунула кусачки под сиденье и закатила глаза. Да, вокруг Утятника забор из рабицы, кое-где мне по грудь, а местами с колючей проволокой наверху, только не будем же мы ползать в траве, разрезая рабицу кусачками! Не ночь как-никак, а три часа дня.

– Мы не ниндзя, – мрачно напомнила я.

– Ей-богу, Моз, от твоего занудства молоко скисает! – засмеялся Роджер.

– По-любому играть в ниндзя не будем. У меня есть план. – Порывшись в рюкзаке, я вытащила учебник, обложенный пакетом из супермаркета. – Зри! Учебник для дополнительных занятий по математике. Патти Утинг забыла его в школе, а мы любезно вернем.

– Надо же, как удачно. Для нас. – Роджер искоса на меня посмотрел и ухмыльнулся: – А где Патти учебник забыла? В твоих джинсах?

– Ага, почти, – усмехнулась я.

Весь сегодняшний день я ходила за Патти по пятам, дожидаясь, когда она отвернется от своего армейского вещмешка. Наконец перед ланчем Патти бросила мешок у свободного столика и побежала в сортир. Стоило расстегнуть молнию вещмешка, по ноздрям ударил спертый запах: кажется, в этом мешке жил медведь. Тот медведь явно любил острый плавленый сыр с перцем. Я схватила первый попавшийся учебник. Сердце стучало, будто его напичкали хлопушками, но я не боялась. Нечто подобное я чувствовала в детстве, когда убегала куда глаза глядят только потому, что обожала бегать.

– Патти ведь автобусом ездит? Можно заскочить за мороженым, – предложил Роджер. – Раньше чем через полчаса она до дома не доберется.

– Не-а, я понятия не имею, в какой части Утятника живет Патти. Давай сразу туда поедем и проследим, куда она пойдет от автобуса.

– Если приедем раньше, придется расспрашивать других Утингов, где ее искать. Кстати, Утингов или Утингей? Как будет во множественном числе?

– Один Утинг, двое Утингов, тыща Утингов. – отозвалась я. – По-моему, так.

Роджер кивнул и сверкнул глазами.

– Можно стучаться во все двери и заодно расспрашивать про Новин.

– Ты точно свихнулся! Говорят, в прошлом году кто-то из Утингов всадил патрон двадцать второго калибра в задницу Свидетеля Иеговы.

Роджера это явно развеселило.

– Да ладно тебе, Моз, реакция вполне естественная! Хотите свежий номер «Сторожевой башни»?[17] Ба-бах! Пулька в заднице!

Тут запели «Сноу патрол»[18], и Роджер прибавил звука.

– Очень скрытно, как раз в духе ниндзя! – проорала я, и Роджер сделал еще громче.

Минут через десять мы были за Иммитой, Роджер от души поддал газу и стал во все горло подпевать диску. Голос у него хороший, низкий, даже не верится, что такой достался щупленькому Роджеру. Мы оба приоткрыли окна, и вскоре я тоже запела. Как злиться, если громко и с удовольствием поешь, по машине гуляет свежий ветер, а от него волосы сбиваются в сырую кучу? Подумаешь. Мы ехали искать Новин Утинг, а не на выпускной бал. Для Утятника мой вид – самое то, а Новин знала мою мать примерно в моем нынешнем возрасте.

В то время другая Мози Слоукэм была малюсенькой креветкой, которую Лиза тайком от подруг и учителей таскала на математику и английский. Странно, что та креветка не я. Иначе сейчас я бы сидела на всемирной истории у миссис Блоуд во второй раз, а такое даже врагу не пожелаешь.

Мы свернули на двурядку Никерджек, такую старую, что даже под проливным дождем асфальт был пепельно-серым. Пару миль Никерджек тянулся сквозь лес. Его наверняка облюбовали бы любители пивных вечеринок, если бы не незаконные ловушки и реальный шанс нарваться на пулю даже не в сезон охоты. Утингам эта земля целиком никогда не принадлежала, но они явно на ней охотились, наплевав на сезоны и лицензии. В школе болтали, что они едят даже сбитых машинами животных.

Через пару миль лес с моей стороны сменился огороженным участком, усеянным неопрятными проплешинами. В ближнем ко мне углу ржавел «додж-дарт» без окон, дверей и колес. Он лежал на пузе, причем в самом буквальном смысле. В его салоне прятались от дождя три промокшие козы. Рядом стоял пикап тоже без колес, из водительского окна высовывался тощий козленок и глотал дождевые капли. Чуть дальше начинался целый автопарк ржавых седанов, старых, разномастных, выпотрошенных до остовов, зато битком набитых овцами. Утятник как он есть. Озираясь по сторонам, Роджер убавил скорость и громкость до минимума.

С его стороны лес тоже кончился, сменившись поляной, на которой расположились штук десять трейлеров. Вдали на луг наступали кусты, ладанные сосны и старые раскидистые дубы. Неподалеку от нас стоял многоместный трейлер, вокруг него – машины. Эти еще не раздели и не выпотрошили, хотя у одного «бьюика» задняя дверь держалась на изоленте. Как только «бьюик» сдохнет, Утинги сдерут дверь и поселят в салон цыплят.

Мы остановились через дорогу от первого многоместника.

– Нужно с чего-то начать, – вымолвил Роджер.

Дальше вдоль дороги стояли длинные одноэтажные дома, тоже битком набитые Утингами, а свернув еще дважды, мы увидели бы такие же утыканные трейлерами поляны между лугами и лесочками. Утингов здесь пруд пруди.

Эту поляну тоже обнесли забором, словно Утин-ги выходят на дорогу и попадают под машины не реже их старых тощих коз. Роджер заглушил мотор, музыка оборвалась, и в открытые окна мы услышали бибиканье. Вряд ли этот звук издавала машина, слишком хриплым и надрывным он казался. Скорее так пятящийся грузовик изобразила бы старая больная обезьяна. Бибиканье было громким – мы оба расслышали его сквозь стук дождя по металлической крыше «вольво».

– Что это? – спросила я. – Кто-то плачет?

Роджер, удивленный не меньше моего, лишь плечами пожал:

– Пойдем узнаем.

– Ливень жуткий! – пожаловалась я, схватила плед с заднего сиденья и, накинув его на голову, стала похожа на первоклассницу, играющую Деву Марию на рождественском утреннике. Роджер натянул капюшон толстовки, и мы вылезли из салона.

Похоже, странное бибиканье доносилось из многоместника, но ворота были в середине забора, футах в пятидесяти дальше по дороге.

Когда мы перебежали через дорогу, заунывное бибиканье стало громче, а когда добрались до ворот – тише. В широкие ворота спокойно вписалась бы машина. Их закрыли, набросив проволочное кольцо на столбик. Роджер промок насквозь, у меня под пледом было посуше, поэтому я прикрыла уголком и его. Роджер дотянулся до кольца, открыл ворота, и мы шмыгнули во владения Утингов.

Вблизи многоместный прицеп оказался белой коробкой, обшитой дешевым сайдингом, и стоял на шестах примерно в футе над землей. К двери вела самодельная деревянная лестница. Крыльца не было, но три продавленные, наполовину сгнившие ступеньки укрывал навес. Мы с Роджером забежали под него, еле уместившись на средней ступеньке.

Бибиканье сводило с ума. Оно раздавалось каждые пять секунд. По разные стороны от лестницы, где нормальные люди сажают цветы, из земли торчали ветроуказатели и вертушки на палочках. Промокшие ветроуказатели понуро висели тряпками, зато почти все вертушки бешено крутились, разбрызгивая дождевые капли.

– Что за черт? Это человек? Внутри дома? Или это ветряки?

Я нервно переступала с ноги на ногу. Сойдя с проселочной дороги, мы оказались на земле Утингов, в их жутких немытых руках.

– Не знаю. – Глаза Роджера блестели из-под капюшона. Можно подумать, он сумасшедший джава, для которого нет участи лучше, чем быть сожранным Утингами. – Говорить буду я, ладно? Враль из меня в тыщу раз лучше.

Я кивнула, хоть и не слишком уверенно. Пожалуй, неделю назад Роджер был бы прав, а сейчас? Я перестала делать тесты на беременность, вовсю дерзила Боссу, преследовала Патти Утинг, шифровалась, крылась, никого не боялась, воровала направо и налево. Вероятно, и врать скоро научусь быстрее, чем Босс проверяет чеки в супермаркетах.

Роджер трижды ударил кулаком в дверь. Дожидаясь, пока нам откроют, я смотрела по сторонам в надежде выяснить, откуда бибиканье. Казалось, бибикают совсем рядом, прямо у меня под ногами, определить точнее мешал дождь, барабанивший по пластиковому навесу. Когда я наконец догадалась глянуть в щель между гнилыми досками ступеней, то увидела глаза. Взвизгнув от ужаса, я соскочила с лестницы прямо под дождь.

– Ты что?! – заорал Роджер и повернулся спиной к двери.

Мне было не до ливня – я заглянула под лестницу.

– Там пес, – объявила я. Бедняга промок насквозь. Шерсть облепила тело, и я видела, какой он тощий.

– Что за порода?

Я пожала плечами – разве тут определишь породу? Голова несчастного пса казалась чересчур большой для его тела, рыжеватую шерсть усеивали белые и черные пятна. Я бы сказала, что это терьер, которого сверху помазали биглем. Бедняга приоткрыл пасть, и я поняла, что заунывный звук издает он. Тощий, ободранный, он смотрел на меня, но будто не видел, и бибикал самому себе. После Зайки я не встречала собак в таком ужасном состоянии.

– Ой, бедняга! – сквозь шум дождя закричал Роджер, глядя в щель под ногами.

Едва я подняла голову, открылась дверь. В дверном проеме стояла женщина Утинг и буравила нас свирепым взглядом. Сколько ей лет, как и всегда с Утингами, было совершенно непонятно, уж слишком потрепала и побила ее жизнь. Волосы патлами болтались вокруг лица, обвисшая грудь чуть не вываливалась из дышащего на ладан топа без бретелей.

– Че надо? – завопила она Роджеру в лицо.

Дождь полил еще сильнее: из-за распахнутой двери слышалось, как он стучит по плоской крыше трейлера. Я выпрямилась и встала на нижнюю ступеньку за Роджером. Мой взгляд метался вверх-вниз, от женщины Утинг к псу, который смотрел на нас из-под лестницы. Теперь его бибиканье напоминало смех кукушки Роуд Раннера из мультика «Песенки с приветом». Точнее, Роуд Раннер смеялся бы так, если бы сидел на антидепрессантах.

– Че надо?

Когда она открыла рот, я заметила, что два передних зуба у нее сломаны или сколоты так, что напоминают равнобедренные треугольники. Или клыки.

Роджер ответил, но что именно – я не разобрала: он стоял ко мне спиной, дождь стучал, а бедный пес плакал.

– Она живет чуть дальше по Никерджеку, в зеленом доме, – прокричала леди Утинг. – Раз нужна Патти, зачем вы, говнюки-малолетки, ко мне ломитесь?!

Роджер проорал что-то про учебник.

Я поднялась на вторую ступеньку, вплотную к Роджеру, и спросила:

– Это ваш пес?

Леди Утинг дыхнула прямо на меня. Он жуткого запаха перегара я снова спустилась на нижнюю ступеньку.

– Чей же еще, если под моим крыльцом сидит, а, умница хренова?

– Он весь мокрый, – сказала я. Утинг угрожающе шагнула ко мне. Старые растянутые джинсы едва не сваливались с бесформенных бедер, ноги босые, и длиннющие ногти как у тролля, и под каждым – полумесяц отборной черной грязюки, вроде французского педикюра, бомж-версия.

– Патти тута нет. А ну дуйте с моей лестницы и оставьте моего пса в покое! Ему там нравится.

Пес печально бибикнул, словно уличая хозяйку во лжи.

Роджер раздраженно взглянул на меня через плечо и заорал так громко, что даже я услышала:

– В каком именно зеленом доме живет Патти? Рядом с Новин Утинг?

Едва услышав это имя, женщина отлепила колючий взгляд от меня и вонзила его в Рождера. Ее глаза превратились в щелки, в горле зажурчало, и изо рта вылетел плевок, такой густой и желтый, что я разглядела, как он летит сквозь дождь мимо уха Роджера.

– Дуйте с моей лестницы, говнюки малолетние! – Леди Утинг захлопнула дверь.

– О как, – прошептал Роджер, повернувшись ко мне, он схватил меня за руку и поволок через поляну к воротам.

Бедный пес бибикал нам вслед. Пока мы бежали к воротам, его жалобный голос чуть притих, а когда оказались у машины, то есть, фактически, напротив трейлера, снова зазвучал громче. Мы юркнули в салон и упали на кожаные сиденья, заливая их дождевой водой.

– Нельзя бросать здесь бедного пса! – сказала я.

Роджер уже заводил машину.

– Собаку себе в джинсы не посадишь, – заметил он. – А главное, у той женщины обрез. Я углядел его в прихожей, у нее за спиной. Заметила ее гримасу, когда я сказал про Новин?

– Бедный пес! – вздохнула я. – Не пойдем к другим Утингам, ладно? Давай сразу к Патти, а то меня вырвет!

– А меня, думаешь, нет? – По лицу Роджера не казалось, что его сейчас вырвет. Казалось, он только что покатался на американских горках и очень хочет еще. – Давай проедем до конца Никерджека, вдруг увидим дом Патти. Который зеленый, да? Если Новин у Утингов – нон грата, Патти должна знать почему.

За окнами промелькнул ряд кирпичных домишек, еще одна поляна с домашними животными в машинах, потом длинный одноэтажный дом. Он смотрел на дорогу, лупящаяся краска на стенах еще позволяла опознать его цвет как зеленый. Мы притормозили напротив и стали ждать, когда покажется чертов автобус и высадит Патти.

Судя по всему, школьный автобус в такую даль не ездил – Патти шла пешком. Дождь по-прежнему лил как из ведра, а Патти брела, низко опустив голову, и мокла. Линялая синяя футболка прилипла к костлявому телу, цветастая юбка обвисла так, что подол едва не волочился по земле. В отличие от девиц из Кэлвери, которые не носят брюки, юбку Патти надела не из религиозных соображений. Впрочем, в Кэлвери даже у участниц группы поддержки наряды лишь на четыре дюйма выше колена. Нет, Патти я видела и в комбинезоне, и в драных штанах, и в джинсовой юбочке, такой короткой, что попа торчала. Как и другие Утинги, Патти носила то, что продают в секонд-хенде на вес, лишь бы по размеру более-менее подходило.

Мы с Роджером чуть не на пол сползли, а Патти прошагала мимо, даже не взглянув в нашу сторону, и скрылась за дверью зеленого дома.

– Только глянь на нее. У меня с ней ничего общего! – сказала я с таким пылом, словно читала молитву.

Роджер меня не слушал.

– Пошли, спросим ее про Новин! – Он до сих пор не угомонился.

Вымокшие, от дождя мы больше не прятались – перебежали через дорогу и взлетели на крыльцо. Чтобы хоть как-то защитить учебник Патти, я прижимала его к груди. Роджер надавил на кнопку звонка, но трели мы не услышали. Минуту спустя Роджер постучал в дверь.

Открыла увядшая седая женщина с мешками под глазами. В зубах она сжимала сигарету и щурилась от дыма. Увидев нас на крыльце, она не удивилась, вообще никак не отреагировала, лишь буравила нас бессмысленным, как у ящерицы, взглядом.

– Че?

Я затравленно посмотрела на Роджера, и он ободряюще кивнул на учебник, прижатый к моей груди.

– Я учусь на одном потоке с вашей… С девушкой, которая здесь живет, – начала я, повыше подняв учебник.

– Вы пришли к Плюше-Патти? – удивленно спросила женщина.

– Да, мэм. Она забыла в школе свой учебник.

Женщина впилась в меня недоуменным взглядом и спросила:

– И че, вы назад ей учебник принесли? – Я кивнула, и она широко распахнула дверь: – Заходите!

Женщина с силой захлопнула за нами дверь, которая заскрипела жутко и обреченно. Роджер с беззастенчивым любопытством озирался по сторонам. Видимо, попали мы в гостиную. Там не было ни дивана, ни телевизора – только кресла, составленные полукругом. У дальней стены стояло кресло с откидной спинкой. В него кучей свалили пледы, и лишь когда куча прошамкала: «Кого еще черти принесли?» – я сообразила, что в пледы запеленали лысого полубеззубого старика. Сверху торчала голова, но хохолок на макушке очень напоминал мятую тряпку.

– Тш-ш-ш, папа! – прошипела женщина. – Это друзья Патти, из школы.

Оба смотрели на нас как на гуманоидов, словно Патти в жизни не приводила домой школьных приятелей. Наверное, впрямь не приводила.

– Патти дома? – спросил Роджер.

Женщина пыхнула в него сизым дымом, словно до сих пор не верила в наше существование, потом, не отворачиваясь от нас, крикнула:

– Патти!

Лишь через минуту из коридора показалась Патти и застыла в дверях, враждебно и недоверчиво нас оглядывая. Она переоделась в сухое – в застиранную рубашку и полосатые брюки от мужской пижамы.

– Что вам надо? – спросила меня она.

– Привет, я Мо…

– Я знаю, кто ты. Что надо?

– Хорош сучку включать! – с неожиданной мягкостью укорила ее женщина. – Твои друзья прикатили в такую даль, книжку тебе привезли. Предложи им выпивку. – Она так и сказала, «выпивку», как будто имела в виду горячительное.

Я держала книгу перед собой, как щит, сжимая ее обеими руками.

– Вот, ты в школе забыла, – сказала я.

– Не-а, не забыла. – Глаза Патти превратились в щелки, как у той женщины в топе без бретелей. У меня так не получится, сколько ни щурься. Патти шагнула ко мне, вглядываясь в книгу сквозь дымный полумрак гостиной, выпятила нижнюю губу и сдвинула брови. Приблизившись еще на шаг, она вырвала учебник у меня из рук. – Где ты его взяла?

Я заморгала, не зная, что ответить. Спасла меня мама Патти, или кем там ей приходилась курящая женщина.

– Кончай ерепениться, Патти! – велела она и спросила меня: – Лимонад будете?

– С удовольствием, – ответил супервежливый Роджер. Примерный мальчик из школы Кэлвери не мог успокоиться – оглядывался по сторонам и чуть ли не пританцовывал на месте – ни дать ни взять антрополог, перебравший «Ред Булла». Он с любопытством смотрел на кучу мусора в одном углу и стопку белья, похоже, грязного, в другом. Для него это были скорее декорации к мелодраматическому фильму о бедных, чем реальность.

Я считала иначе, хотя, сколько себя помню, всю жизнь жила в чистом, аккуратном доме Босса. От Лизы я слышала, что нас с ней заносило в самые разные места. Если бы она не вернулась в Иммиту, мы и сейчас прозябали бы в дыре вроде этой. У Роджера в комнате собственный телефон, мать купила ему самый безопасный «вольво» в истории человечества. Такие дома он действительно видел только в кино.

– Угадай, что мы нашли! – воскликнул Роджер, демонстративно не замечая, что Патти злится.

– Мой учебник, – мрачно отозвалась Патти.

– Нет! То есть да, но еще мы нашли старые альбомы выпускников Перл-ривер. На одной фотке твоя родственница в обнимку с мамой Мози. Там так и написано: «Новин Утинг». Значит, они дружили. Здорово, правда?

Вроде-мама Патти собралась за лимонадом, но, услышав имя Новин, встала как вкопанная. Из кресла с откидной спинкой послышалось журчание – куча пледов со стариком внутри издала тот же звук, что женщина Утинг в топе, только плевка не последовало.

– Новин сюда больше ни ногой, – сказала вроде-мама и вышла из комнаты, оставив нас играть в гляделки со злющей Патти. Я гадала, принесет она лимонад или, упомянув Новин, мы автоматически попали в черный список.

Пледы зашелестели, словно от грязи покрылись коростой, и старик спросил:

– Ты дочь Лизы? Лизы Слоукэм?

Патти раздраженно на него посмотрела. Ее взгляд почти выжег нас из гостиной, а он зачем-то с нами заговорил. Только старик и бровью не повел.

– Ты вроде белая. У тебя и папка белый?

– Да, наверное, – промямлила я, и старик захихикал, почти как Босс, когда читала мне про Бабу-ягу.

– Не уверена, э? Верняк ты Лизы Слоукэм чадо, если так.

Взбешенная, я шагнула к нему, но Роджер крепко сжал мою ладонь. В его глазах горел живейший интерес: надо же, этот ископаемый Утинг с нами разговаривает!

– Так Лиза и Новин были близкими подругами? – спросил Роджер.

– Ага, водой не разольешь! Каждые выходные Новин хвать спальный мешок и бегом к Лизе. Они, дескать, в шалаше на деревьях ночуют. Вдвоем. Конечно, вдвоем, черта с два, и не ночевали они, а ложились под каждого первого.

– Шли бы вы, – вымолвила Патти. – Не то он совсем из берегов выйдет.

Куча пледов неожиданно выпрямилась.

– Закрой варежку, малявка! Нос не дорос старшим указывать. Учись на ошибках Новин. Эта потаскуха для меня – отрезанный ломоть!

Вырваться из этой семейки казалось мне верхом мечтаний, но Патти помрачнела и уставилась на свои босые ноги. Старик явно разнервничался – в уголках рта появилась пена, глаза вылезали из орбит.

– Ну вот, вы его расстроили, – сказала Патти своим ступням. Они были очень чистые, а ногти, к моему удивлению, аккуратно покрыты розовым лаком.

Только старик ее не слушал. Кипя от ярости, он буравил меня горящим взглядом.

– Я-то думал, Лиза ниггера родит, раз Новин заграбастала единственного узкопленочного в штате Миссисипи!

Тут вернулась вроде-мама с пластмассовым кувшином и бумажными стаканчиками, но, глянув на старика, поспешно поставила их на пол.

– Успокойся, папа! – одернула она его и повернулась к нам: – Вам, это… лучше прийти в другой раз.

– Или никогда, – добавила Патти.

Мы с Роджером поспешили к двери.

– Почему ты не полуниггер?! – кричал мне вслед старик. – Твоя мамаша была еще блядовее Новин!

Вроде-мама пошла за нами. Она опасливо глянула на старика, вывела нас на крыльцо и плотно закрыла дверь. На улице так и не прояснилось, зато ливень стих до слабой мороси.

– Простите нас, пожалуйста, – сказала я.

– Не, все нормально. По мне, так Новин жаловаться не на что. Она вышла за парня, который ее обрюхатил, укатила в Билокси и устроилась в стоматкабинет.

– А что стало с ребенком? – вкрадчиво спросил Роджер.

– С ним все путем. Парень ваш ровесник. Слава богу, глаза у него материнские, а вот кожа желтовата.

– Так у Новин родился мальчик! – разочарованно воскликнул Роджер, а я вздохнула с облегчением, хоть ни секунды не верила, что моя мать – Новин.

– Полукитайский мальчик, – уточнила я.

– Папа не против цветных, если они держатся особняком и не лезут к белым девушкам, – заявила вроде-мама рассудительно. – Я-то на Новин зла не держу. Забудь то, что он говорил про твою маму, – поспешно добавила она. – Лиза была Новин хорошей подругой, а твой папка стопроцентно белый: на ниггера ты не похожа.

– Как хорошо, что вы так думаете! – проговорил Роджер тоном вожака бойскаутов, который объясняет учителям свои опоздания. – Да, он, судя по всему, белый. Мы очень надеемся.

Вроде-мама просияла, и я улыбнулась ей, незаметно, но от души наступив Роджеру на ногу.

Дверь распахнулась, и на крыльцо выскользнула Патти. За доли секунды я услышала, как старик проклинает негров, повторяя это очень плохое слово.

– Ему нужен тайленол и глоток «Джека Дэниэлса», – сказала она.

– Говнюки малолетние! – сказала вроде-мама по-прежнему довольно мягко и ушла в дом.

– Так Новин до сих пор живет…

– Ты кто? – оборвала Роджера Патти. – Ты вообще не из моей школы, поэтому заткнись. Только что звонила моя двоюродная сестра и сказала, что вы стучались в дом ее матери, прикинулись моими друзьями, а сами вынюхивали про Новин.

Я надулась, изображая негодование, но получилось не очень. Патти прижала нас к стенке.

– В следующий раз, когда посеешь учебник, я в эту дыру не потащусь!

– Благодетельница сраная! – прошипела Патти. – Ты специально стащила учебник, чтобы припереться сюда и поиздеваться над нами. Подмасливались, про Новин расспрашивали, дедулю до ручки довели… – Я хотела ответить, но Патти меня опередила: – Убирайся, пока я задницу тебе не надрала, воровка хренова!

– Пошли, Мози, – позвал Роджер.

Я не шевельнулась. Впервые в жизни мне страшно захотелось кого-то ударить. Я живо представила, как бью Патти по ее поганому рту. Раз умею врать и воровать, значит, и драться могу… Роджер схватил меня за локоть и оттащил от Патти.

– Да, дуй отсюда подобру-поздорову! – крикнула Патти, пока Роджер волок меня вниз по ступенькам. – Слава богу, моя мать не шлюха!

Я рванула обратно на крыльцо, чему удивилась сама. Вообще-то Лизу и похлеще оскорбляли, но прежде меня это так не бесило. Патти решительно шагнула ко мне, будто драться собралась. Роджер крепко прижал меня к себе и оттащил на растрескавшуюся дорожку.

– Вконец спятила? – прошипел он.

Я быстро взяла себя в руки. Роджер был прав. В шестом классе какая-то девчонка Утинг содрала с одноклассницы сережки-обручи, порвав ей мочки. Судя по перекошенному лицу, Патти была готова выцарапать мне глаза. Кто бы подумал, что Утингам хватит мозгов вывести нас на чистую воду?

Я отвернулась от крыльца, и под моросящим дождем мы с Роджером помчались к машине. Патти ни на секунду не сводила с нас испепеляющего взгляда.

– Господи, как мне хреново! – простонал Роджер, захлопнул дверцу и закрыл свое окно. – Патти подумала, что мы приехали посмеяться над ее бедностью.

– Патти пусть в аду горит! – процедила я.

Эта стерва оскорбляла Лизу, обзывала чернокожих ниггерами и с презрением говорила о ребенке Новин, потому что у него отец – китаец. Роджеру, может, оно и смешно: никто ж не считает Нотвудов с их автоцентром и ежегодными круизами на диснеевских лайнерах белыми голодранцами. У моей семьи убогий дом, денег в обрез, отцов и мужей вообще нет, а уроды типа Ричардсонов смотрят на нас свысока, в полной уверенности, что малообеспеченные матери-одиночки и их внебрачные дети – обозленные на весь мир расисты. Подкрепляют эту уверенность такие, как Утинги: они соответствуют всем существующим стереотипам, да еще создают собственные, похлеще.

– Мози, она и так в аду. – Роджер завел «вольво», погнал по Никерджеку в сторону дома и по очереди свернул на трех поворотах. – Может, в школе извинишься перед ней и объяснишь, что мы вовсе не шпионили?

– Во-первых, мне не стыдно, во-вторых, мы очень даже шпионили, – заявила я.

– Но мы же не поиздеваться хотели, а убедиться, что ты не ребенок Новин.

– Угу, якобы, – буркнула я и отвернулась к боковому окну.

Мы приближались к самой первой поляне, где тетушка, сдавшая нас Патти, прозябала в своем трейлере с подлыми алкашами под стать ей самой.

– Останови машину! – потребовала я.

– Ни за что.

– Останови! – не унималась я.

– Хочешь вернуться и по шее получить?

– Роджер, не валяй дурака и, пожалуйста, останови свою хренову машину!

Роджер пожал плечами и затормозил у обочины. Трейлер мы уже проскочили и остановились неподалеку от леса. Я отстегнула ремень и подняла с пола те здоровенные кусачки. Едва распахнула дверцу, послышалось бибиканье несчастного пса. Роджер собрался заглушить мотор.

– Останься в машине.

– Черта с два!

– Я серьезно, мне нужно, чтобы мотор работал.

– Эта затея хуже некуда, – покачал головой Роджер, но мотор не заглушил.

– Дай мне пять минут! – попросила я и выскользнула из машины.

К трейлеру я подобралась с тыла – через лесок, тянувшийся до забора из рабицы. Сердце колотилось где-то в горле так бешено, будто хотело проверить мой рвотный рефлекс, только безутешное бип! бип! бип! тянуло меня вперед. Скрытая деревьями, я вытащила кусачки и принялась кромсать рабицу, точно это она называла мою мать шлюхой. Раздирать сетку было трудно, но чертовски приятно. Едва я приспособилась к тяжелым кусачкам, стало легче. Пока прорезала дыру, сквозь которую смогла бы пролезть, я успела пропотеть в сырой одежде и запыхаться.

Я рванула к задней стене трейлера, чтобы меня не увидели из окон: у Утингов ни штор, ни даже дешевых жалюзи. Я нагнулась и заглянула под трейлер. Пес отполз от крыльца и сидел где-то посредине. Он бы, конечно, вылез узнать, что я делаю, если бы не был привязан к лестнице. Пес затих и, наклонив голову, смотрел на меня с любопытством.

– Привет, дружок! – ласково позвала я, и бедняга завилял хвостом. Очень похоже, что люди относились к нему исключительно по-скотски, а он все равно вилял хвостом.

Я легла на живот и полезла за псом. Он мог бы мне пол-лица откусить, но вместо этого просто смотрел, метя хвостом по земле. Я перерезала кусачками веревку, привязанную к ошейнику, и завернула пса в плед. Он не сопротивлялся. С таким ростом он должен был весить фунтов тридцать, только кормить его явно забывали. Я поползла обратно. Пса, обернутого пледом, пришлось волочь, и, когда я силой заставила его лечь на землю, он испуганно гавкнул.

– Пого, заткнись, мать твою! – заорала из дома женщина Утинг.

Пес снова гавкнул – будто в ответ.

В панике я накинула плед на голову Пого, как в мешок бедного пса сунула, но он залаял во все горло: испугался, или разозлился, или и то и другое.

Я вскочила на ноги, закинула плед с извивающимся псом на плечо – без пяти минут Санта-Клаус, только в мешке не игрушки, а несчастный Пого – и побежала к забору. «Замолчи, я же тебя спасаю!» – шепнула я, но Пого явно не знал английский – продолжал лаять, толкать и пинать меня в спину. Вот и забор! Пролезая сквозь дыру в сетке-рабице с кусачками и перепуганным псом в мешке, я как следует исцарапала себе руку.

Заскрипела передняя дверь трейлера, и женщина Утинг позвала:

– Пого! Где ты, мать твою? – Я понеслась через лес под аккомпанемент ее криков: – Пого! Эй, Пого! – женщина Утинг наверняка услышала его затихающий вдали лай.

– Молчи! Молчи! Молчи! – повторяла я и, добежав до «вольво», юркнула в салон. – Езжай, скорее, скорее! – крикнула я Роджеру.

– Только не это! – простонал Роджер, но переключился с нейтралки на первую скорость и дал газу.

Я опустила извивающийся сверток на пол и рылась в его складках, пока Пого не высунул голову.

– Я не могла его бросить. Лиза бы ни за что не бросила.

Едва высвободив голову, Пого замолчал, он дважды чихнул и неопрятной кучкой улегся на пол, даже из пледа до конца не выполз. Похоже, его не интересовало, что случится дальше. Я погладила его тонкую шерсть. Блох у него было немерено, целые стада, почти как живое покрывало!

– Ой, фу!

– Зашибись, – процедил Роджер, перехватив мой взгляд. – Секунд через тридцать эта гадость расползется по моей машине. Куда ехать, в собачий приют?

– Нет, давай лучше к ветеринару. Кстати, его зовут Пого. Я беру его себе.

– Да ну? – фыркнул Роджер. – Открой окно пошире. Твой Пого воняет так, словно его съели, а потом высрали.

– Или выблевали, – добавила я, крутя ручку.

Мы приближались к Иммите, и Роджер сбавил скорость.

– Босс тебя убьет.

– Она мне не указ. Мы с ней, как выяснилось, даже не родственники.

Роджер покачал головой. Он следил за дорогой, но то и дело искоса поглядывал на меня.

– Блин, Мози, кто же ты?

Я засмеялась, высунула руку из окна, толкнула ладонью ветер и почувствовала, как ветер толкает ладонь.

– Не Утинг!

Роджер улыбнулся, и я еще шире улыбнулась в ответ. Кто я такая, знала только Лиза, и, наверное, так будет всегда.

Глава одиннадцатая

Босс

Через год после возвращения Лизы и Мози я увидела Лоренса в супермаркете «Сэмс клаб» в Галф-порте. Он катил тележку, полную коробок с соком и больших пачек замороженной лазаньи. Я буквально приросла к месту, но при этом всем существом рванула вперед, полетела к нему, словно вольный ветер. И тут заметила Сэнди. Она шла впереди, а их мальчики пробовали шербет, выставленный для дегустации в конце отдела замороженных продуктов. Сэнди казалась усталой, но я возненавидела ее потому, что, даже усталая, она была очень миловидной.

Я попятилась к Лизе и чуть не вывихнула шею бедной крошке Мози, рванув с тележкой обратно в бакалейный отдел – там меня Лоренс не увидит.

– Босс, какого хрена?! – возмутилась Лиза, когда я пронеслась мимо нее с тележкой.

Я даже не упрекнула ее за то, что ругается при ребенке, затаилась между полками и стала загружать тележку пачками «Чириос» с медом и миндалем.

– Хочу! – пролепетала Мози, потянувшись к коробке. Хоть и слышно было в этом Лизу, когда та затребовала когда-то Мексиканский залив, но тут Мози улыбнулась своей лучезарной улыбкой и добавила: – Пожа-а-алуйста! – Маленькие ладошки сжимались и разжимались, как морские звезды. На задней стороне пачки был лабиринт с заданием «Помоги пчелке добраться до медовых колечек». Я протянула пачку Мози.

Лиза стояла у входа в отдел, оглядываясь по сторонам, на губах играла тень хулиганской улыбки, как в старые школьные времена. Сколько я заплатила стоматологу, даже вспоминать не хотелось, но Лизина улыбка того стоила. Дочь вот-вот должна была получить первый наркононовский значок и в целом почти оправилась от двухлетнего бродяжничества. Кожа снова сияла бледным золотом, погустевшие волосы отливали медью. Покачивая бедрами, Лиза подошла ко мне.

Мози водила пальчиком по лабиринту, прокладывая маршрут для пчелки, и Лиза, подавшись ко мне, шепнула:

– М-м-м, то, что надо, одобряю! Кто он?

– Видела, сколько стоят «Чириос»? – чересчур громко спросила я.

– Ну-у, – ухмыльнувшись, загундосила Лиза, – разговоры о мальчиках помогают не думать о мете.

Мои щеки пылали так, что цветом наверняка напоминали клюквенный морс. Я смерила Лизу строгим материнским взглядом и положила в тележку еще две пачки «Чириос».

– Тебе многое помогает – мои выходные туфли, пульт от телевизора, разрешение не мыть посуду.

– Ага, – смеясь, кивнула Лиза. – Это его жена, а тебе правда нужно столько хлопьев с пчелкой?

– Да, – буркнула я и покатила тележку прочь.

– «Да» про жену или про пчелку?

– «Да» про пчелку! – закричала Мози, с торжествующим видом воздев пачку.

Лиза угомонилась, – по крайней мере, до тех пор, пока мы не вернулись домой. Мози играла в куклы на полу гостиной, я стояла на кухне, гадая, куда положить четырнадцать коробок «Чириос», когда вошла Лиза, прислонилась к столу и скрестила ноги.

Начала она с места в карьер, словно вспомнив нашу прошлую задушевную беседу. Только мы с ней в жизни по душам не беседовали.

– Недели две назад я кое-чем занималась с Дэнни Уилкерсоном.

Я бросила коробки и повернулась к ней. Дэнни Уилкелсону хорошо за тридцать, к тому же он женат.

– Что значит – кое-чем занимались? Чем именно?

– Ну, не всем, но многим. Я сама захотела, понимаешь? Мне и так столько всего не дозволено.

– В том числе и Дэнни Уилкерсон! – сурово уточнила я.

– Вот именно, он из запретного списка, но не его лидер.

Лиза смотрела мне прямо в глаза и говорила откровенно, но без тени раскаяния. Она казалась совсем юной, и меня так и подмывало схватить ее за плечи, еще довольно хрупкие, и трясти, пока не уяснит, что к чему. Лизина честность – ловушка на мать: хотелось, чтобы она мне доверяла, но, ей-богу, не настолько, чтоб слушать, как она забирается на Дэнни Уилкерсона и там ищет, чем бы заткнуть брешь внутри себя. Я сосчитала до десяти, напоминая себе, что та брешь образовалась моими стараниями. Лиза выросла без отца, бабушек, дедушек, тетушек, двоюродных братьев и сестер; без верных, придурковатых друзей семьи, которых главные герои фильмов и телепередач заводят чуть ли не моментально. В церковь я ее не водила, а какой круг общения может быть в крохотном городке штата Миссисипи? У Лизы была лишь я, молодая, глупая, не способная на строгость. Где искать поддержку, я не знала и не пыталась выяснить. Я так хотела доказать родителям свою самостоятельность, что не заметила: им совершенно все равно.

– Свидания не запрещены, особенно если нужно и хочется, – проговорила я, взяв себя в руки. – Просто позвони мне или одитору.

Судя по раздраженному взгляду Лизы, я выдала полную чушь.

– Я имела в виду, что в жизни не стану осуждать тебя за то, что у вас было с тем мистером «Сэмс клаб». Мы можем об этом поговорить. Я пойму.

Откуда ни возьмись накатила мигрень.

– Хочешь впечатлениями обменяться? Ты мне про Дэнни, а я тебе… Лиза, тот мужчина из «Сэмс клаб»… Все не так, как ты подумала.

– То есть мы видели не миссис «Сэмс клаб» с детенышами? – подначила Лиза.

– Тут дело непростое и, поверь мне, вовсе не то же самое, что ваши с Дэнни Уилкерсоном шуры-муры.

Лиза отпрянула от стола, стиснула зубы.

– Ну конечно, у тебя-то всегда все иначе. Хватит уже за ребенка меня держать. У меня так, возня в песочнице, а у тебя – возня затейливая, по-взрослому, куда уж мне понять! – Лизины слова казались до страшного убедительными, но голос звучал точь-в-точь как у обиженного ребенка.

– Когда вырастешь, тогда и перестану держать тебя за ребенка, Кроха, – как можно мягче сказала я.

– Боже! – скривилась Лиза. – Можешь ты хоть на денек отвлечься от своих Боссовых замашек? От мамашества? Просто женщиной побыть не пробовала?

– Нет, милая, и тебе не попробовать. Хочешь, чтобы подросшая Мози бегала по твоим ровесникам и занималась с ними «кое-чем»? Хочешь, чтобы отца себе искала? Лиза, если до этого дойдет, нам конец, потому что отца у девочки нет. Есть только я и ты. Мы должны воспитать ее лучше, чем я – тебя. – Лиза бросилась вон из кухни, и я крикнула ей вслед: – Кроха, это означает никаких кувырканий в машине Дэнни Уилкерсона.

Лиза встала как вкопанная.

– Будь спок. Я собираюсь день-деньской шуршать по хозяйству, так что трахаться с потенциальными отцами будет некогда, – заявила она и исчезла в коридоре.

Дурацкие колечки пришлось есть целый месяц, но тот в целом неважный день принес хорошие плоды. К моим словам Лиза явно прислушалась. Не знаю, многое ли она позволяла мужчинам, но подозреваю, что многое. Но теперь она держала свои любовные дела в тайне, особенно от Мози. Сегодня тот день вспомнился снова, и я поняла, что должна взять Лизу с собой к Лоренсу.

Поехать я решила в субботу. Воскресенья Лоренс посвящал церкви, а в понедельник нужно было перезвонить Рику Уорфилду и договориться, когда он придет допрашивать Лизу. Рик оставил еще одно сообщение – говорил вполне дружелюбно и снисходительно, однако давал понять: если не свяжусь с ним в ближайшее время, он решит, что я намеренно его избегаю. Разумеется, именно так оно и было. С Лоренсом следовало поговорить до прихода Рика и выяснить, что на уме у нашего шерифа. Единственная проблема заключалась в том, что в субботу Мози пригласила в гости своего приятеля Реймонда Нотвуда.

Вообще-то в отсутствие Лизы или меня Мози не разрешалось приводить домой мальчиков, но в тот день и конкретно для того мальчика я сделала исключение. Нет, за последний год Реймонд очень вырос – теперь его макушка стала почти вровень с переносицей Мози, – но, бледный и нескладный, он казался мне чуть соблазнительнее Спока в подростковом возрасте. Того Спока, которого Леонард Нимой играл, а не сексапила, которого сняли в римейке.

Утром я взглянула на себя в зеркало и поняла, что все идет как надо. С таким тщанием я не наряжалась лет десять, а волновалась, как перед свиданием или рождественским вечером, или как перед свиданием в рождественский вечер. Глаза сияли, и, посмотрев на разрумянившуюся женщину в зеркале, я шепнула ей: «Ты идиотка!» Я собиралась использовать Лоренса, а не дать попользоваться ему, к моему удовольствию. Я твердила себе, что Лизу беру с собой потому, что вечерняя тренировка в бассейне Сэнди заставила ее скованный инсультом мозг работать с новой силой. Раз так, значит, утренняя встреча с моим экс-любовником принесет еще больше пользы. Это была правда, но не вся. Другая правда была в том, что сегодня я нуждалась в дуэнье куда больше, чем Мози.

Я заглянула в гостиную. Мози смотрела «Разрушителей легенд»[19].

– Мози, можешь вести Реймонда на кухню или в гостиную, но только не в свою комнату, договорились?

Мози закатила глаза: такой дурости даже от самых дурных дур сроду не слышала. Она скользнула по мне обиженным взглядом и даже не заметила, что я накрасила глаза и уложила волосы якобы для поездки за продуктами. Мы с Лизой выбрались на крыльцо.

С каждым днем Лиза передвигалась в ходунках все быстрее и быстрее. К машине она ковыляла явно в хорошем настроении. Пристегнув ее ремнем безопасности, я открыла свой старый телефон-раскладушку. Со звонком тянуть было больше нельзя: становиться главной героиней сиквела «Кошмар на улице Сэнди» очень не хотелось. Не дай бог притащусь к Лоренсу, а там никого или, еще хуже, он не один. Я живо представила, как из-за двери выглянет сонная красотка чуть за тридцать в футболке Лоренса, скажет, что он в душе, но я могу оставить ему сообщение.

Вчера на работе я разыскала в базе новый адрес Лоренса и забила в сотовый его телефон. Трубку он снял после четвертого гудка. Его низкий грудной голос напоминал дрожащий рокот. Похоже, я его разбудила. У меня в животе что-то подскочило, будто вдруг решили отключить гравитацию.

– Ты один? – спросила я. По-моему, получилось слишком томно.

Лоренс судорожно вдохнул, – наверное, в постели сел. Через полсекунды сонливости в его голосе как не бывало: Лоренс завелся с полуоборота.

– Джинни?

– Я спросила, ты один дома?

– Да, а в чем…

– Никуда не уезжай, – перебила я. – Буду у тебя через двадцать минут.

Я захлопнула сотовый, не дав Лоренсу ответить. Сколько времени прошло… Почти двенадцать лет мы не говорили друг другу ни слова, а у меня руки дрожат. После Лоренса я встречалась несколько раз, с разными, но ни один не смог вытеснить его из моей головы, и всерьез я никого из них не приняла. Если его голос на меня так действует, значит, взяв Лизу, я приняла гениальное решение.

Я села в машину и задним ходом повела ее по подъездной аллее. Тут у обочины притормозил старомодный «универсал» Реймонда Нотвуда. Я помахала ему рукой, а он растянул губы в своей фирменной улыбке.

– Сдается мне, этот мальчишка – негодник, – сказала я Лизе.

В ответ она буркнула что-то очень похожее на «гладиолус».

– Что? – переспросила я. Что бы это ни значило, во-первых, это был ответ, во-вторых, новое слово. – Что ты сказала?

Лиза махнула здоровой рукой в сторону шоссе – поехали, дескать, скорее. Если честно, мне этого и хотелось. Я сочла «гладиолус» добрым знаком и погнала машину по дороге.

Лоренс по-прежнему жил в Мосс-Пойнте, но теперь ближе к нам, чем к Пэскагуле, так что ехать было недалеко. Он поселился в большом комплексе, на мой взгляд, весьма унылом – прямоугольные строения одинакового цвета, желто-коричневого, как у горохового супа, фальшивые ставни по бокам окон. Его квартира оказалась в глубине комплекса, на первом этаже, прямо у мусорных баков.

Дверь распахнулась, еще когда мы шли по дорожке. Лоренс явно ждал меня, а сразу после нашего разговора встал под душ – влажные волосы были зачесаны назад. С тех пор как мы не виделись, линия роста его волос поднялась примерно на дюйм, вокруг глаз появились новые морщинки, а у рта – нет, словно он почти не улыбался. Живот чуть округлился, зато плечи казались такими же широкими, без намека на сутулость.

Интересно, Лоренс заметил, как я принарядилась? В недрах шкафа я разыскала старое золотисто-коричневое платье с запахом. Лоренсу оно нравилось, и я была очень рада, что оно мне по-прежнему впору.

– Привет, Джинни! – проговорил Лоренс, шагнув нам навстречу.

– И тебе привет! – отозвалась я.

– А вы, должно быть, Лиза. – Лоренс смотрел прямо в полукрасивое лицо моей дочери. Буквально на секунду он накрыл ее ладонь своей – получилось вполне естественно, будто именно так пожимают руки тем, кто ходит в ходунках.

Лоренс всегда был невозмутим, но сейчас держался чересчур спокойно, словно уже знал про инсульт. Мосс-Пойнт и Иммита – практически два разных мира. Мы с Лоренсом вращаемся в разных кругах. Если он в курсе, значит, издали следил за мной и целенаправленно наводил справки.

Лиза пожирала его глазами, потом чуть подалась к нему и ответила: «Да». Не прежним «да»-звуком, а чуть неразборчивым, смазанным вариантом настоящего слова. «Да» и что-то вроде «гладиолус», два шажка вперед, казались мне макушкой самого настоящего чуда.

– Заходите! – Лоренс широко раскрыл перед нами дверь.

Гостиная оказалась большой, зато кухня размером с тамбур. Разделяла их барная стойка, на которой стоял маленький телевизор. Лоренс включил Си-эн-эн и снизил громкость до минимума. Чистобелые оштукатуренные стены он ничем не украсил. Напротив нас были две двери: одна закрытая, за другой, приоткрытой, виднелась половина ванны. Мебели он поставил совсем чуть-чуть – диван, журнальный столик и барные табуретки, все явно дешевое, такое в каталогах «Икеа» предлагают для студенческих общежитий. Из старых вещей я не заметила ничего, за исключением книг на сосновых полках. Лоренсу нравилось то же, что и мне, – детективы, чтобы были и копы, и адвокаты, и частные сыщики.

– Хотите кофе? Я как раз пью. – Лоренс прошагал мимо нас и взял со стойки кружку, простую, белую, вероятно, тоже из «Икеа».

– Ты ничего не забрал из… – Я запнулась, не зная, как выразиться. В комнате было столько мин замедленного действия, что от одного неосторожного слова все взлетело бы на воздух. – Из дома Сэнди, – наконец решилась я.

– Не забрал, – эхом повторил Лоренс. – Так проще. Ты в курсе, что мы разбежались?

– Ага, – кивнула я и показала на белую кружку: – Ты даже кружки со свиньями не взял.

– С арканзасскими свиньями-футболистами, – машинально уточнил он.

Разговор был почти как раньше, когда по утрам мы голыми лежали в постели и пили кофе, отходя от ночного бурления по простыням. Я вспыхнула всем телом.

Лоренс судорожно сглотнул: он тоже вспомнил.

– Сэнди ведь не любит футбол! – проговорила я звенящим от гнева голосом.

Если он все помнит, почему ко мне не вернулся? Если знает про Лизин инсульт, то явно в курсе, что я до сих пор не замужем. Лоренс должен был появиться у меня на пороге через тридцать секунд после расставания с женой.

Лоренс пожал плечами, в буравящих меня глазах появилась настороженность.

– Захотелось чего-то свежего. Порвать с прошлым и начать с чистого листа.

– Ясно, – отозвалась я и, не удержавшись, спросила: – И как зовут Мисс Свежесть?

Лоренс поднял брови.

– Я сказал – чего-то свежего, а не кого-то, и имел в виду квартиру. Слушай, прекрати!

– Я ничего и не начинаю, – соврала я.

Конечно же, я начинала, причем что-то гадкое.

В тот момент я видела только Лоренса: если он уже не принадлежит Сэнди, почему же моим не стал?! Я напоминала себе сжатую пружину. Хотелось ударить его, швырнуть в него чем-нибудь или разозлить так, чтобы забыл обо всем и сам на меня набросился.

Нельзя, ни в коем случае нельзя! Нужно действовать хитрее и выпытать, в чем Рик Уорфилд подозревает Лизу и узнал ли он тайну Мози.

Я поглубже вдохнула и отвернулась от Лоренса. Лиза стояла в своих ходунках и беззвучно наблюдала за нами.

– Тебе что-нибудь нужно? – спросила я, накрыв ее ладони своими.

Лиза заглянула мне в глаза и улыбнулась, подбадривая меня. Славная получилась улыбка: даже правый, инсультный уголок рта немного поднимался, а не просто кривился вслед за левым. Но тут я заметила, как сияет ее здоровый глаз – в предвкушении выходки, совсем как у настоящей Лизы. Той, которая что-то-замышляет.

Я строго подняла брови: не смей, мол, хотя что именно «не смей», понятия не имела.

– Я собирался тебе позвонить, – за моей спиной сказал Лоренс. Вывернулся. Будто и впрямь собирался.

– Ага, когда руки дойдут, – съязвила я. О деле заговорить никак не получалось. Хотелось врезать ему, как следует врезать и уйти. – Наверное, зря мы здесь.

Я повернулась к Лизе объявить, что мы уходим, а она… Она закатила глаза и медленно сползала с ходунков.

– Лиза! – крикнула я и бросилась к ней, чтобы поддержать. В следующий миг Лоренс стоял рядом. Вместе мы усадили ее на диван с сосновыми подлокотниками. – Малыш, ты как, ничего? – спросила я, злясь на себя и Лизу за то, что перегибаем палку, и на Лоренса – за все, даже за то, что дышит. Самым отвратительным казалось то, что Лиза чуть не потеряла сознание, а я чуть не умерла от страха, но даже в такой момент не подавила крамольную мысль: вот бы придвинуться к Лоренсу немного ближе (он как раз Лизу на диван укладывал) и вдохнуть его запах!

– Сейчас воды принесу, – пообещал Лоренс и скрылся на кухне.

Я нащупала у Лизы пульс и, почувствовав ровные мерные удары, немного успокоилась. А когда подняла глаза, моя дочь улыбалась, здоровый глаз озорно блестел. Едва по полу заскрипели шаги Лоренса, она закатила глаза и улыбка исчезла.

Я пожала ей здоровую руку, но Лиза хмыкнула и улеглась поудобнее. У меня аж челюсть отвисла: она прикидывалась.

– Как она? – спросил Лоренс. Он держал в руках стакан воды.

– Просто… устала, – ответила я.

Что задумала Лиза, я толком не представляла. Она понимает, зачем мы сюда приехали и что цель еще не достигнута? Или просто упивается напряжением, бурлящим в воздухе, и драмой, которая развертывается у нее на глазах?

Лоренс поставил стакан на журнальный столик, взял плед со спинки дивана и стал укрывать им Лизу. Я переступала с ноги на ногу, мечтая сбежать, а он подложил ей под голову диванную подушку. Еще немного – и убегу за барную стойку. Лоренс приподнял Лизе ноги, словно делал это всю жизнь, устроил ее поудобнее и подоткнул одеяло. И минуты не прошло, а Лизу заботливо укутали. Казалось, она сладко спит, только я-то знала, в чем дело, и даже видела, как она улыбается – слабо, но ямочка на здоровой щеке проявилась.

– Дурацкая мысль! – пробормотала я, не до конца уверенная, чью мысль имею в виду – свою приехать сюда или непонятно-дьявольскую Лизину.

Лоренс выпрямился и повернулся ко мне. В его карих, как у овчарки, глазах читалась грусть. Я смотрела на него и не знала, что сказать. Я злилась, Лиза ломала комедию, но ни то ни другое не помешало заметить, как бережно он обращался с моей больной дочерью. С самого первого дня решение Лоренса-отца я одобряла целиком и полностью, но не понимала решение, которое он принял сейчас, когда сыновья выросли и уехали в колледж, а его брак распался. Теперь я поняла, что вклинивать вопросы «по существу» в обычный разговор не получится, потому как не получится обычного разговора. Я не могла просто болтать с Лоренсом, не могла спросить, как его мама, как мальчишки. Абсолютно любая тема вызывала желание шарахнуть Лоренса по голове белой кружкой из «Икеа», а его доброта по отношению к Лизе тоже к пустой болтовне не располагала.

Мы так и стояли, глядя друг на друга, будто сами себя загнали в тупик. Как из него выбраться, я не знала, поэтому спросила в лоб:

– Что Рик Уорфилд думает о костях с моего двора?

– Ты ради этого ко мне приехала? – спросил Лоренс, вперив в меня непроницаемый взгляд.

– Да, – ответила я, пытаясь быть сильной, но нижняя губа предательски дрожала. Взгляд Лоренса скользнул к моему рту – он все видел. – Только ради этого, – излишне громко и резко добавила я.

Лиза раздраженно заворчала, словно мои вопли мешали ей спать. Лоренс не спускал с нее глаз, пока она не успокоилась, а потом миролюбиво предложил:

– Пойдем в другую комнату, там и поговорим.

Лоренс направился к закрытой двери, я следом.

Лоренс аккуратно закрыл дверь гостиной и зашагал по коридору к двум спальням. Где-то негромко пело радио.

– О текущем расследовании особо распространяться нельзя, – предупредил Лоренс. – Джинни, ты лучше сама вопросы задавай. На какие смогу, отвечу.

– Боюсь, Уорфилд в чем-то подозревает Лизу только потому, что кости нашлись у нас во дворе. Разумеется, она ни при чем, но рассказать не может.

Лоренс открыл дверь в конце коридора, и, когда мы вошли, сказал:

– Я бы из-за этого не переживал. Следствие движется в другом направлении, совершенно в другом.

Лоренс сказал именно то, на что я надеялась, но я будто онемела. Он привел меня в спальню, такую маленькую, что, переступив порог, мы автоматически оказались у кровати. И здесь стены были белые, неукрашенные, шкаф и тумбочка – та же хлипкая дешевка из «Икеа», а вот кровать… Я сразу ее узнала, это старая двуспальная кровать Лоренса из вишневого дерева! И постельное белье я узнала – сливочно-желтое с клюквенно-красными полосками, от частой стирки тонкое и мягкое. Кровать была незаправлена, простыни сбились в комок и источали слабый аромат, который я слишком хорошо помнила, – запах стирального порошка и теплый древесный аромат чистого спящего Лоренса.

Лоренс был немногословен, но сумел меня успокоить. Мы так и стояли у кровати, на которой полсотни раз занимались любовью. Я даже сглотнуть не могла. Он был по-прежнему он, я это знала – и знала эту кровать.

Все, что я считала гневом, вспыхнуло внутри меня сильно и жарко, как гневу не дано. Чуть ли не машинально я поднялась на цыпочки и прильнула губами к еще говорящему рту Лоренса. Руки обвили его шею, скользнув по жесткому ежику волос и теплой коже на затылке. Все такое же, точно такое – мое тело прекрасно помнило Лоренса и растворялось в нем.

Его тело тоже меня помнило. Его рот приоткрылся, подарив моим губам вкус Лоренса и зубной пасты. Его руки легли туда, где им самое место, – накрыли мой зад с обеих сторон, подтянули меня ближе, почти от земли оторвали и припечатали бедрами к его бедрам.

«Черт подери!» – шепнул он мне на ухо, но получилась скорее молитва, чем ругательство. Мы задышали в унисон. Сколько дней прошло, сколько раз солнце вставало и садилось, а Лоренс меня не касался! Все эти дни, когда солнце вставало и заходило, а он все не прикасался и не прикасался ко мне, были неправильными, неисправными; лишь сейчас, когда его руки ласкали меня, все встало на свои места. Моя ладонь скользнула между нами и сжала его, вновь почувствовав упругую тяжесть мужского желания. Лоренс согнул ногу в колене, притянул меня к себе, и мы, плавясь, вместе упали в расплесканное по матрасу солнце. Так все и случилось.

Вот они мы, я и мой «мистер Друг». Я приехала выпытать информацию, да не одна, но при этом надела свои лучшие трусики, кружевные и оптимистично-розовые. Трусикам для свиданий было уже несколько лет, но я так редко их надевала, что они казались новыми. Умелые пальцы Лоренса творили со мной чудеса, а я льнула к ним, изгибалась и на время отрешилась от проблем. Лоренс заслонил все: печаль немощной дочери, страх потерять Мози, скорбь по умершей малышке. Я все это отдала – так же, как без остатка отдала себя, раскрываясь навстречу ему в ласковых лучах солнца. Я словно домой вернулась.

Потом мы лежали обнявшись. Мои трусики для свиданий веселым розовым флажком висели на безликом икейском торшере. Я укрыла нас обоих смятой простыней, прижалась ухом к груди Лоренса, слушала, как бьется его громадное сердце, и напоминала себе, что приехала не за этим. Но как же мне было хорошо!

– Вот тебе и «на этот раз никаких глупостей»! – тихо сказал Лоренс.

– Не волнуйся, ты все сделал правильно! – засмеялась я, подняла голову и уперлась подбородком ему в грудь. – Это твоя старая кровать.

– Ага, – отозвался Лоренс.

Я удивленно подняла брови, и он пояснил:

– Вернувшись ко мне, Сэнди захотела новую кровать. Эту, говорит, она своей больше не чувствует, и не ошиблась. Мы купили кровать-сани, а эту спрятали на чердак. Когда переезжал, я забрал из дома только ее.

Я кивнула, прижимаясь к груди Лоренса, а он жмурился, разомлев. Да, помнится, он впадал в эту медлительность, валялся, словно сонный тигр в зоопарке, а я, наоборот, всегда готова была вскочить и печь хлеб, работать в саду или бежать на танцы.

Если не считать трусиков, всего этого у меня в планах не было. Только мое тело решило иначе, и все вышло так, как вышло. Душевное смятение – это одно, но я, в конце концов, здесь не просто так.

Мне по-прежнему хотелось использовать и Лоренса, и прогретое солнцем умиротворение, и то и другое вместе.

– Ну и куда движется следствие? – поинтересовалась я невинно, а сама пальчиком чертила узоры на его волосатой груди.

– Джинни, я же говорил, что подробности разглашать не могу, – с улыбкой напомнил Лоренс. – Сколько заповедей я должен ради тебя нарушить?

Я поняла, что рисую на его груди сердечко, снова и снова, как девчонка-подросток в тетрадке. Разом перестав рисовать, я выпрямилась.

– Слушай, я ведь не на родительском собрании посплетничать хочу, а за дочь боюсь.

Улыбка Лоренса чуть потускнела, и он оперся на локоть.

– Если бы знал, что Лиза в опасности, сам сразу бы тебе рассказал.

Внезапно голой мне стало неуютно. Я сорвала с торшера бравурный розовый флажок и отвернулась от Лоренса.

– Неужели, – проговорила я, но не как вопрос, а словно констатируя факт, потом встала и натянула платье. – Мне пора домой. Мози пригласила приятеля, и я не хочу надолго оставлять их наедине.

В глазах Лоренса снова появилась настороженность.

– Помочь тебе усадить Лизу в машину?

– Думаю, Лиза уже отдохнула и чувствует себя лучше.

Мой голос прозвучал резко и холодно. Я взглянула в зеркало и невольно поморщилась: тщательно уложенные волосы превратились в дикую копну каштановых кудрей.

– Джинни! – позвал Лоренс, когда я шагнула к двери. – Я серьезно! Я давно бы к тебе постучал, если бы знал, что Рик Уорфилд брешет под твоим деревом.

Я застыла у двери. Вообще-то в день, когда Тайлер срубил иву, Лоренс приехал и прогнал зевак с нашего двора, но в дверь не позвонил.

– Не хочу заводить старую песню, но от жены ты ушел несколько месяцев назад. Были у меня проблемы или нет, тебя я на своем крыльце не припомню.

– Я хотел, – искренне ответил мне Лоренс. Он сел, простыня соскользнула с груди на колени. – Собирался позвонить тебе пятнадцатого ноября.

Я прищурилась: белизна голых стен действовала на нервы. Слова Лоренса казались правдой, но разве в пустой комнате точно определишь? Спальня была слишком простой, даже примитивной, без уголков-тайников-закоулков, где можно спрятать секрет, здесь любая ложь сошла бы за правду.

– А что такого примечательного случится пятнадцатого ноября?

– Суд объявит меня разведенным.

На это известие я отреагировала совсем не так, как ожидал Лоренс. Шагнула к нему, и от избытка чувств слова слились в змеиное шипение:

– Ты ждал официальный документ? Бумажку?!

– Не бумажку, а свободу, – раздраженно поправил Лоренс.

– Неужели? – презрительно, в стиле Мози, подначила я. – В прошлый раз бумажка из суда тебе не требовалась.

– Ага, и чем все закончилось? – Теперь Лоренс чуть ли не кричал.

– Если бы ты захотел… – Тут я все поняла, и даже зная, что от Лизы отделяют лишь дверь и несколько шагов коридорчика, с каждым словом орала все громче и пронзительнее: – Мать твою, так причина в Боге! Это бы еще куда ни шло, только нет, причина даже не в Боге. Ты боялся, что подумают вонючие сплетники-баптисты из твоей церкви, если…

Лоренс свесил ноги на пол и заговорил вместе со мной:

– Нет-нет, подожди…

Ждать я и не думала.

– …Если бы ты спутался с другой женщиной сразу после расставания с женой. Только я той другой не была никогда. – Лоренсу тоже стало неуютно нагишом, и, пока он разыскивал боксеры, я продолжила в том же гарпийном тоне: – Сэнди задолго до нашей встречи нарушала клятвы направо и налево, а когда вернулась, то ты выбрал семью, даже не поцеловав меня на прощанье.

Лоренс поднял руки и толкнул воздух в мою сторону, надеясь меня утихомирить. Едва я умолкла, он заговорил тихо, но убежденно и зло:

– Я знаю, когда ты забеременела, твои родители и их церковь от тебя отвернулись, но не смей судить по ним мою церковь и моих друзей. Гарри и Максу сейчас очень непросто. Развод родителей – испытание не из приятных, сколько бы лет тебе ни было. От моей церкви и я, и мальчишки, и Сэнди не видели ничего кроме добра. – Лоренс натянул брюки. – Да, я хотел дождаться развода. Хотел на этот раз сделать все правильно. Я заслуживаю, чтобы все было по всем правилам, и ты тоже. Хочешь верь, хочешь нет, но быть баптистом иногда значит относиться к людям правильно, по крайней мере, стараться. Быть баптистом еще не значит поиметь Джинни Слоукэм.

– Может, и так, – холодно согласилась я, – но оно тебе все удалось.

– Особо стараться не пришлось, – огрызнулся Лоренс.

Я бросилась вон из спальни и влетела в гостиную. Лиза сидела на диване и сквозь ропот Си-эн-эн пыталась расслышать наши крики. Она казалась довольнее дюжины обожравшихся сметаной кошек.

– Ты в своем репертуаре. Мало я тебя, видимо, лупила! – тихо, но раздраженно проговорила я. – Поехали отсюда. Одно радует: Уорфилд под нас не копает.

Я поднесла ходунки к дивану, и Лиза практически самостоятельно в них встала. «Миссия выполнена», – говорили ее счастливые глаза, только чья миссия, моя или ее, я не знала.

Мы продвигались к двери, когда вошел Лоренс. Он успел обуть мягкие мокасины и натянуть рубашку, только пуговицы застегнул как попало.

– Помощь не нужна! – сказала я Лоренсу, и мы медленно, до неприятного медленно двинулись дальше.

– Джинни, я тебе позвоню, – твердо и почти спокойно пообещал Лоренс, хотя злился явно не меньше моего. – Пятнадцатого ноября.

– Флаг тебе в руки, звони! – рявкнула я через плечо. – По-моему, в тот день я занята – встречаюсь со всеми холостяками, которые приглашали на свидание за последнее чертово десятилетие.

– Джинни… – начал Лоренс.

– Что Джинни? Ну что Джинни? Тоже мне Мистер Праведность! С тобой же не роман, а сплошные правила! Во-первых, ждем пятнадцатого ноября. Во-вторых, проявляем ангельское терпение. В-третьих, секс у нас будет, а разговоры – нет, потому что о текущем расследовании особо распространяться нельзя! – пробасила я, ловко копируя официальный тон Лоренса.

Тот беспомощно развел руками и выговорил:

– Ладно, ладно, Джинни, на это есть веская причина.

– Угу, – раздраженно хмыкнула я.

– Да, и не одна. Происходят странные вещи. У Рика нет средств на анализы, которые нужны для расследования дела такой давности, тем более он даже не уверен, что здесь преступление, а не просто ненадлежащее погребение. Однако частная лаборатория с отличной репутацией проводит анализ ДНК, извлеченной из тех костей. (Я аж содрогнулась.) Я спросил Рика, откуда деньги на такую роскошь, а он… Джинни, анализ оплачивает кто-то со стороны. С точки зрения профессиональной этики это довольно спорно. Рик дал добро лишь потому, что «спонсоры», семейная пара, явились к нему и попросили разрешения на анализ. Дескать, это кости их пропавшего ребенка. Пожалуйста, никому об этом… Что с ней?

Лиза стояла в ходунках спиной к Лоренсу, потому он не видел, что ее рот безвольно открылся. Она давилась воздухом, как выброшенная на берег рыба. Зато Лоренс услышал ее судорожный вдох и заметил, как она качнулась. Он бросился к ней, готовый подстраховать, но не успел. Во второй раз за день Лиза сползала на пол, но на сей раз по-настоящему.

Впрочем, в обморок Лиза не упала. На моих глазах она собрала волю в кулак, поборов слабость, схватилась за перекладину ходунков и стала толкать их в надежде добраться до входной двери.

– Нужно отвезти ее домой, – сказала я Лоренсу.

Он понимающе кивнул и посетовал:

– Зря я так орал…

Только я не верила, что Лизу расстроила наша ссора. Скорее развлекла – уж я-то знаю свою дочь. Из колеи Лизу выбили новости о расследовании. Но почему ее не подбодрило то, что Рик Уорфилд тычет пальцем в небо?

– Давай я помогу, – сказал Лоренс Лизе.

Моя дочь отпустила перекладину, и Лоренс легко поднял ее на руки. Я взяла ходунки и следом за ними пошла к машине. Лоренс усадил Лизу на пассажирское сиденье, а дальше я справилась сама – пристегнула ее и измерила пульс. Он был ровный и не такой высокий, чтобы волноваться. Только Лиза казалась вялой и ко всему безучастной.

Я захлопнула пассажирскую дверь и двинулась к водительской. Лоренс шагнул в сторону, пропуская меня.

– Спасибо, что помог… – Я кивнула на Лизу. Фраза получилась сухой и формальной, будто я и впрямь была бабулей и благодарила бойскаута, что перевел меня через дорогу.

– Пятнадцатое ноября, – тихо повторил Лоренс.

Его серьезный ровный взгляд снова вывел меня из себя. Меня будто вдруг вывихнуло: все внутри светилось после секса, которого так давно не случалось, – и заливало злостью на него и страхом за моего ребенка. Чувства перепутались так, что порядок не навести, поэтому я села в машину и, даже не кивнув Лоренсу, поехала прочь.

– Лиза! – позвала я. – Лиза!

Никакой реакции, она апатично смотрела в окно. Женщина, которая мастерски разыграла обморок и фактически заманила меня в спальню Лоренса, бесследно исчезла. За продуктами я решила не заезжать. Хотелось скорее привезти дочь домой, чтобы отдохнула, и попытаться понять, из-за чего она расстроилась. Она растворилась в непроглядной своей глубине.

Когда мы наконец свернули на нашу подъездную аллею, у дома еще стояла машина Реймонда Нотвуда.

– Черт бы драл, – сказала я Лизе, которая невидящими глазами смотрела в окно.

Я вытащила из багажника коляску – в ходунки Лизу решила не ставить, с нее хватит на сегодня. Даже растормошить ее и пересадить в коляску удалось с трудом. Я докатила Лизу до крыльца и завезла в дом. Мози в гостиной не было. При мысли, что они в «скворечнике», навалилась усталость: ради душевного спокойствия надо тащиться через двор и выкуривать большеголового таракана. Но, едва вкатив Лизу в гостиную, я услышала странный звук.

Плеск! В ванной плескались под душем.

Лизе до происходящего никакого дела не было, а у меня во рту пересохло.

Я со всех ног бросилась в коридор, а толку-то: я знала наперед, что там увижу. Мальчик и девочка могут вместе торчать в ванной лишь по одной причине. Ну и дурища же я. Оставила ее тут одну, безмозглая, а Лоренс-то напомнил мне, какова она, власть секса. По мне, может, Реймонд Нотвуд – никак не предмет обожания, но, факт, по Мози этот пацан полыхал синим пламенем – поразительно, что прическу себе еще не подпалил.

Я неслась по коридору, хорошо понимая, что опоздала. Сердце лопалось по швам: Мози еще маленькая для такого, малюсенькая, как она только не понимает чертовых последствий? Она же сама и есть последствие. Она живет вследствие. А каков этот глазастик-головастик, образ невинности, дрянной мальчишка! Когда добежала до ванной, то была готова свернуть Реймонду Нотвуду его тощую шею.

Я распахнула дверь, и Мози вскрикнула. Окаменев от шока, я застыла на пороге. Мози была полностью одета, Реймонд Нотвуд – тоже. Оба стояли на коленях перед ванной, плечом к плечу, и вместе держали кого-то намыленного и запредельно уродливого. Один удар сердца или даже быстрее – и я разглядела сморщенную кожу и редкие пучки пятнистой шерсти. Больше всего уродец походил на гигантскую прокаженную крысу.

От неожиданности Мози с приятелем выпустили уродца, и тот перемахнул через бортик ванны, бешено вращая черными глазищами. Пена летела во все стороны, грязная вода текла ручьем – уродец бросился прямо на меня. Я отскочила, вскрикнув еще громче Мози. Уродец пронесся мимо, вереща, словно мокрый бесенок.

– Господи, Босс! – закричала Мози и рванула за ним, даже не вытерев руки, до локтей покрытые пеной.

Реймонд так и стоял на коленях и таращился на меня; мокрое, выскочившее из ванны нечто обрызгало его с головы до ног. Мельком взглянув на него, я побежала за Мози и нагнала ее в гостиной. Там неведомая зверушка отрясала грязную воду на мой диван и испуганно повизгивая.

– Тише, Пого, тише! – Мози одновременно переводила дух и успокаивала это чудище.

– Что это? – спросила я. Уродец по-прежнему напоминал мне жуткую мокрую крысу, почти облысевшую, с бледной кожей, изъеденной огромными красными язвами.

– Пес, кто же еще? Я его спасла.

– Спасла? – недоверчиво переспросила я. – Откуда? Из собачьего ада?

– Да, – громко и совершенно серьезно ответила Мози. – Мы с Роджером спасли его из собачьего ада и свозили к ветеринару. У Пого были клещи, надо было сделать прививки и все такое. После твоего отъезда мы забрали его из клиники и хотели вымыть, пока ты не вернулась. Ну, чтобы он тебе понравился.

Я вытаращилась: для этого понадобится больше, чем мытье. Куда больше – несколько пластических операций и чудо.

– Ты его спасла, – повторила я и закачала головой, а комната заиграла бликами Лизы. – Ну уж нет, Мози. Нет, нет и нет. Только собаки нам сейчас не хватало.

Якобы-пес носился по дивану, в панике и с бешеными глазами. Я ожидала, что он вот-вот начнет метать пенные слюни. Я с детства собачница, но этот уродец больше напоминал робота-чудовища из фильма ужасов. Такие живут в сточных трубах и вылезают, чтобы пожрать приличных собачек.

В дверях гостиной возник Реймонд Нотвуд.

– Мози, – позвал он, – может, лучше…

– Назад мы его не повезем! – перебила Мози.

Пес почувствовал ее настроение, и испуганный скулеж сменился пронзительным заливистым лаем.

– Тогда я повезу! – заорала я, чтобы перекричать их всех. – Потому что сейчас нам не до пса, проблем и так… – Я орала во все горло, но даже сквозь ор чудом расслышала Лизин голос.

– Зайки.

Я осеклась, словно мои голосовые связки аккуратно перерезали пополам. Слово было неправильное: она назвала одну собаку стадом зайцев, но я все равно заткнулась. Лиза ожила, она сидела в коляске, подняв голову, и явно следила за происходящим. «Ки» смазалось, но я понимала, ценой каких усилий она слепила коротенькое слово.

Мози слово тоже услышала и смотрела на мать с удивлением и надеждой.

– Зайки, – громко повторила Лиза, заглушив собачий лай.

Тут я поняла, что слово правильное, абсолютно правильное. Пса по кличке Зайки Лиза в свое время брала на передержку. Пожалуй, лишь тот пес мог тягаться в уродстве с этим.

Здоровой рукой Лиза оперлась на подлокотник кресла, спустила ноги на пол и не упала, а именно соскользнула с коляски. Глаза горели, и здоровый, и инсультный.

Пес перестал метаться по дивану, и в гостиной воцарилась тишина. Здоровая Лизина рука постучала по ковру, а я смотрела, разинув рот. Глаза заволокло слезами: господи, какая же я дура, и какой умницей оказалась Мози. Чтобы достучаться до Лизы, я решила использовать ее главные слабости и гордилась своей находчивостью, а Мози обратилась к ее главной добродетели. Мои ухищрения привели к тому, что Лиза заперлась в себе, а Мози зажгла свет у ее двери.

– Его зовут Пого, – чуть слышно шепнула Мози, и пес, услышав кличку, навострил уши.

– Зайки, ко мне! – снова позвала Лиза. Вышло немного невнятно, но это же чудо, целое осмысленное предложение. – Зайки, ко мне! – повторила Лиза и снова постучала здоровой рукой по ковру.

Хлоп, хлоп, хлоп – мягко, ритмично, и эта жуткая измученная собачонка, сломленная, как сама Лиза, сделала то, что на моих глазах делали все несчастные псы. Она двинулась к моей дочери на полусогнутых, низко опустив хвост. Со страхом и надеждой пес подошел к Лизе и положил уродливую голову ей на ладонь.

Глава двенадцатая

Лиза

Лиза шагает. Приподнимает ходунки и толкает их вперед, потом включает здоровую ногу, потом собирает волю в кулак и подтягивает инсультную ногу. Танцовщицы из «Рокеттс».

Дорогу Лиза знает. Она тысячу раз ходила по ней в бурном, как штормовое море, прошлом. Прошлое окружает ее, сейчас оно важнее и реальнее настоящего. Дорога ведет к дому Мелиссы Ричардсон.

Лоренс, возлюбленный Босса, пытался объяснить, но Босс не послушала или не поняла.

Виновата тут Лиза: Босс не поняла, потому что пока знает лишь про стакан. Существительное. Подлежащее. У Босса есть стакан, Лиза должна дать ей глагол. Этот глагол в Мелиссином доме, дорога Лизе известна. Нужно отвести туда Босса.

Слова постепенно возвращаются. Лиза уже пробовала поговорить с Боссом, но то, что нужно сказать, вихрем кружится в голове, а стоит открыть рот, разбивается на пары: предмет и действие. Зайки подходит. Лиза шагает.

Босс должна пройти этой дорогой, пройти вместе с Лизой и понять, что делает стакан. Зайки подходит. Лиза шагает. Босс должна догадаться, что делает стакан.

Лиза приподнимает ходунки и толкает их вперед. Ветер дует в лицо, течение относит назад, хотя ей нужно вперед. Ее сильные молодые ноги крутят педали. Она – та-Лиза, из прошлого, едущая на велосипеде к своей лучшей подруге, и эта-Лиза, ползущая туда же в ходунках, одна нога за другой. Бурное море воспоминаний перемещает ее во времени.

Та-Лиза – быстрее. Велосипед пролетает шесть миль и пятнадцать лет, отделяющие от Мелиссиного дома. Лиза уже на пятом месяце и, встав на педали, чтобы скатиться с последнего холма, чувствует, как ребенок тихонько шевелится в ее чреве. О ребенке не знает никто, кроме Мелиссы, которая была что надо. Мелисса делала и говорила точно то и так, что и как нужно, когда твоя лучшая подруга беременна. Вплоть до сегодняшнего дня. Сегодня после обеда Мелисса перестала ее замечать. После пятого урока Лиза растворилась в воздухе – Мелисса пронеслась мимо, не видя ее и не слыша. Лиза перестала существовать. Нужно выяснить, станет ли Мелисса разговаривать с ней сейчас.

Эта-Лиза проползает еще три дюйма вперед, она менее чем в квартале от своего дома. Она знает: когда та-Лиза приедет к Ричардсонам, Мелисса будет разговаривать. Это первая из их трех последних встреч, которых лучше бы не было, они-то и изменят навсегда непростую Лизину жизнь.

Эта-Лиза налегает на ходунки, стараясь догнать, но та-Лиза уже катит по белой подъездной аллее, бетонной, а не гравийной. Сам дом тоже белый, с колоннами, изогнутым крыльцом и уймой недоступных Лизе вещей – кроватью с балдахином, кабельным телевидением, кашемировыми свитерами. У Мелиссы есть собственный компьютер, с которого они троллят форумы, где, как иногда кажется, они – единственные девчонки. У Мелиссы даже есть доступ к Лизиной электронной почте по адресу [email protected] Мелисса вертит тремя братьями и стервой-матерью как хочет. Да, миссис Ричардсон – стерва, зато правильного возраста и одевается по-взрослому стильно. В отличие от Босса, которая носит джинсы той же марки, что Лиза, а узнав о Лизиной беременности, обнимет дочку, положит голову ей на плечо и расплачется. Мелиссина мать сперва убила бы дочь, а потом всплакнула бы в гордом одиночестве.

Богатый дом, правильная мать, целая орава братьев – о таком Лиза и не мечтает, но ее пускают сюда на правах Мелиссиного любимца: входи без стука. Мелисса владеет и папулей своим – до некоторой степени. Мелиссин папа умеет разделывать цыпленка и сидит во главе стола. У Мелиссиного папы грудь колесом, целая грива белокурых волос и смех такой раскатистый, что Лизе кажется, от него пол ходуном ходит.

Лиза залетает в переднюю, миссис Ричардсон оделяет ее традиционной улыбкой типа «что-то завоняло», но Лиза спешит вверх по лестнице в Мелиссину комнату. Лиза без труда перескакивает по две ступеньки, но чувствует шевеление в своем чреве. «В следующий раз так легко не поднимусь», – думает она, не подозревая, что следующего раза не будет. Лиза больше никогда не переступит порог этого дома.

Мелисса лежит на животе поперек кровати, читает, согнув ноги в коленях, и болтает голыми ступнями. Она отрывает взгляд от книги и смотрит на подругу. Лиза впервые осознает, как сильно Мелисса похожа на миссис Ричардсон: те же холодные голубые глаза, тот же надменный кивок, та же кривоватая нехорошая улыбка.

– Что случилось? – спрашивает Лиза. – Что я не так сделала?

Мелисса улыбается, только улыбка у нее недобрая.

– Я все знаю. Я слышала ваш разговор.

Лизу тянет уточнить, что именно знает Мелисса, но слова застревают в горле. Она чувствует: Мелисса впрямь знает. Знает, кто отец ребенка. На один головокружительный миг планета останавливается, потом снова начинает вращаться.

– А если я скажу, что люблю его, тебе станет легче? Я очень-очень его люблю.

Мелисса невесело смеется.

– Я тоже его люблю, – просто и искренне говорит она.

– Ну, значит, ничего нового!

Лиза пытается рассмешить Мелиссу, хотя это правда. Они и раньше любили одних и тех же мальчиков, но остались лучшими подругами. Они по очереди развлекались с Картером Мэком, передавали друг другу всех трех братьев Дэвидсонов, а с парнем по имени Пит устроили трио: обалдев от счастья, Пит тискал то одну, то другую и не роптал, что обе девочки наотрез отказались раздеваться. Это было бы слишком. Только на этот раз все иначе.

– Он мой папа, – говорит Мелисса.

Лиза понимает, хотя у нее папы никогда не было. Она владеет Мелиссиным папой единственным недоступным Мелиссе способом. Наверное, это Мелиссу и расстроило – в кои-то веки она с пустыми руками и не у дел.

– Тебе придется с этим смириться. Ну, со временем, когда мы всем расскажем. – Лиза наклоняется к кровати, чтобы Мелисса видела: она говорит серьезно и искренне.

Вот теперь Мелисса хохочет.

– Господи, какая же ты дура! Думаешь, папа кому-нибудь расскажет? Ты же моя ровесница, малолетка, это ж уголовка!

– Ты просто не понимаешь, – говорит Лиза.

Да, она молода, и его это тоже беспокоило. Он ведь не развлекается со школьницами. «Ты не такая, как они», – сказал он в самый первый раз.

Случилось все в четверг вечером, когда дома никого не было. Он привел Лизу в свой кабинет. «Ты красивая – и совсем не по-детски».

– Ты хоть представляешь, сколько денег у моей матери? – Мелисса смотрит на книжную страницу, показывая, что разговор окончен, только ее взгляд не бегает туда-сюда, как бывает при чтении. – Едрить, как же я тебя ненавижу, – будничным тоном говорит она странице.

– Деньги тут ни при чем.

– Еще как при чем! – молниеносно парирует Мелисса. – Папа нас не оставит, а тебя, если откроешь рот, убьет. Если только откроешь рот… А не убьет он – убью я. – Мелисса говорит сухо, как о решенном деле, только Лиза чувствует, как дрожит ее голос.

– Он меня любит! – Лиза гордо вскидывает голову. – У нас любовь, настоящая!

– Скажи это моей бывшей училке по фортепиано. Или нашей бывшей служанке. Или второй жене нашего соседа, той дуре с надутыми титьками.

Лиза не сразу понимает, о чем речь. А потом – понимает.

– Я тебе не верю… – наконец говорит она. – С тех пор как у нас все началось, он ни с кем, кроме меня, не был. Ни с кем.

Мелисса перестает притворяться, что читает, и садится на кровати, подвернув под себя ноги. Она по-прежнему смеется, громко и отвратительно. А потом хохочет так, что из глаз текут слезы.

– Да ты полная идиотка! Дура клиническая! Думаешь, моя мама толстеет? Ты когда-нибудь видела ее толстой? Она снова беременна, а родить должна на месяц раньше тебя. Он и теперь из ее спальни не вылезает. Ты потаскуха, тупая как пробка потаскуха!

На это Лизе возразить нечего. Лиза – женщина и достаточно взрослая, чтобы наблюдать за соперницей и сравнивать ее фигуру со своей. Разумеется, она все заметила, но решила, что Клэр наконец толстеет. Но ведь она так давно любит Тренера, а он – чудо из чудес! – все-таки ответил ей взаимностью. Лиза уже представляла, как они живут в этом доме, как от его раскатистого смеха дрожит пол, как он разделывает цыпленка, а она сидит рядом и смотрит.

Тренер на первом этаже. Лиза разворачивается, чтобы побежать к нему: пусть успокоит. Мелисса вдруг вскакивает и хватает ее за руку. Лизе кажется, ее руку сжали в тисках.

– Не смей! – шипит Мелисса. – В этом доме ты ни слова при моей матери не скажешь!

– У меня нет выхода! – Лиза вырывается из тисков и пулей несется к двери.

Мелисса вопит громко и надрывно, словно сирена воздушной тревоги, и Лиза краем глаза замечает что-то белое. Оно проносится мимо и врезается в дверь, которую она хотела открыть. Это же лампа с кружевным абажуром с Мелиссиной тумбочки! Мелисса верищит не умолкая и швыряет в дверь что под руку подвернется.

В комнату влетает миссис Ричардсон, следом Тренер, следом младший брат Мелиссы, на беду оказавшийся дома.

Миссис Ричардсон проносится мимо Лизы, обнимает бьющуюся в истерике дочь и сюсюкающим голосом спрашивает:

– Что случилось, ангел мой? Что она натворила?

Мелиссины вопли превращаются в членораздельные слова.

– Она увела моего бойфренда! Она увела моего бойфренда! – снова и снова повторяет Мелисса. Лицо у нее багровое, голос истеричный, зато в глазах холодный расчет.

– Вышвырни ее отсюда! – велит Клэр мужу.

Тренер проталкивает Лизу мимо Мелиссиного брата. Дэвис – так зовут мальчишку – разинул рот, глаза у него круглые, как плошки. Тренер ведет Лизу вниз по лестнице, грубо толкает перед собой, а ей кажется – тащит. Ее ноги едва касаются земли.

К рукам Тренера Лиза привыкла, только грубыми они прежде не были. Никогда. Эти самые руки тысячу раз ерошили ей волосы, с тех пор как в шестом классе Мелисса стала чуть ли не ежедневно приводить ее домой. В этом году эти руки впервые обследовали каждую клеточку Лизиного тела, показав, чем секс с мальчиком отличается от секса с мужчиной. Сейчас они холодные и толкают ее вниз по лестнице, словно мешок с мусором, который нужно вынести.

Лиза плачет, а когда они спускаются в переднюю, выдавливает сквозь слезы:

– Дело не в бойфренде! Мелисса говорила о тебе. В тебе все дело!

– Черт подери, ты сказала моей дочери? – шипит Тренер и, вместо того чтобы вышвырнуть Лизу из дома, заталкивает в свой кабинет.

Через шесть минут Тренер выйдет из кабинета и поднимется по лестнице утешать дочь и приглаживать перышки нахохлившейся от подозрения жене.

Лиза уйдет на две минуты позднее, и за это время очень многое изменится.

В кабинет она войдет заплаканная, а выйдет без единой слезинки.

Она войдет с пустыми руками, а выйдет с наволочкой от думки. Наволочку Лиза набьет вещами из кабинета, которые, во-первых, принадлежат Тренеру, а во-вторых можно сдать в ломбард.

Когда она закроет дверь кабинета, от любви к Тренеру не останется и следа.

Обратно Лиза поедет с двойной ношей – с ребенком внутри и наволочкой снаружи. Она заберется в свой шалаш на дереве, свалит украденное в сундучок, который раньше называла ларцом надежды, а теперь переименует в ларец мести.

– Мы не пропадем, – пообещает Лиза малышу и впервые почувствует его ответ. Бабочки хлопают крыльями о стенки ее чрева. Лиза сочтет это знаком.

Лиза в последний раз покидает Мелиссин дом. Она снова перемещается во времени, пролетает сквозь эту-Лизу и несется дальше, домой. Эта-Лиза упорно ползет вперед, надеясь подвести Босса к действию, которое совершает стакан.

Лиза даже за пределы района не выбирается: ее нагоняет перепуганная Босс. Она не желает слушать, не задает нужные вопросы – только орет, плачет и заталкивает Лизу в машину. Лиза вдруг понимает, как мало добилась. Менее чем за минуту Босс возвращает ее домой, то есть к самому началу. Пятьдесят секунд, никаких усилий – и Лизины старания летят коту под хвост.

Должен быть другой способ, но лишь через неделю и шесть пресеченных походов к Ричардсонам Лиза понимает, что все нужное есть у нее в комнате. Все нужное под кроватью, в фотоконтейнерах вместе с фотографией Зайки.

Глава тринадцатая

Мози

Вся следующая неделя пролетела под знаком чумовой охоты. Роджер, как авторитетный эксперт, по уши зарылся в стародавние дела Лизы и Мелиссы Ричардсон. Даже на мои эсэмэски почти не реагировал. Во вторник он обещал помочь с алгеброй, но ко мне домой так и не приехал. Я скинула ему сообщение, и он написал, что еще в Кэлвери, ждет, когда кончится заседание школьного совета, чтобы застать Клэр Ричардсон врасплох.

По-телячьи хлопая огромными глазищами, Роджер заявил, что пишет статью по генеалогии для школьной газеты. Клэр моментально проглотила наживку и пригласила Роджера к себе. В пятницу он поедет к Ричардсонам и поохает над родословной Клэр, которая восходит к Адаму или как минимум к первым белым шишкарям. В среду Роджер снова меня бросил, чтобы подмазаться к редакции школьной газеты и выбить заказ на дурацкую статью. Контрольную по алгебре я благополучно завалила, но какие претензии к Роджеру, а? Ему было не до меня – он копался в прошлом моей матери, как в контейнерах на гаражной распродаже.

По четвергам в столовой Кэлвери День серого рагу, и после уроков мы с Роджером всегда встречаемся в Свинарнике, чтобы нормально поесть. Он не явился. Я скинула четыре эсэмэски. Он не ответил, тогда я сдалась и позвонила.

– Мы не договаривались встретиться! – отмазывался Роджер. Чушь собачья! Договариваться о встрече в Свинарнике на четверг – все равно что условиться завтра дышать воздухом. Я оскорбленно молчала, и Роджер не выдержал: – Да ладно тебе, Моз! Посвинарничаем завтра перед интервью с Ричардсонами. Кстати, захвати Лизин циф-ровик. Представим тебя фотокорреспондентом.

– Ты вообще где? – вместо ответа спросила я.

– Еду в пэскагульскую библиотеку, там есть старые городские газеты на микрофишах. Их до сих пор не отсканировали, представляешь, как обломно! Можно подумать, «Вестник Мосс-Пойнта» или «Новости Иммиты» Интернет завалят и места для порнухи не останется.

– «Новости»? Хорош меня дурить! – сказала я.

«Вестник» хоть настоящая газета, а «Новости Иммиты» – сущий флаер, еженедельный четырехстраничный флаер. Передовицы посвящают школьному футболу и благотворительным базарам. «Новости» вообще не брали бы, но иногда попадались купоны на скидку в «Молочной королеве».

– Хочу побольше узнать о Мелиссе Ричардсон – прочесть все истории о том, как она поджарила сестренку и куда слиняла из города, – ответил он, помолчав.

– Не поджарила, а утопила, – раздраженно поправила я. – Да и какая разница, куда она слиняла!

– От школьных подруг твоей матери проще всего узнать, откуда взялась ты. Вдруг в газетах намекали, куда делась Мелисса?

– Точнее, куда Ричардсоны ее запрятали! – фыркнула я.

На это Роджер не отреагировал и заговорил приторным голоском:

– Хочешь, чтобы у меня было время на Свинарник? Присоединяйся к охоте! Мне бы сразу легче стало.

– Вот еще.

Всю неделю Роджер едва отвечал на эсэмэски, зато уговаривал, чтобы я подлизалась к Ползучему Гадсону. Пусть лучше меня утопят или поджарят заживо.

– Ничего особенного не нужно, – возразил Роджер. – Просто задержись после урока, скажи, что у тебя вопросы по ОБЖ.

– Вопросы по ОБЖ даже дебилы не задают, – парировала я.

На уроках мы в основном учим правила дорожного движения и смотрим фильмы семидесятых годов о лихачах-подростках в идиотских штанах, которые погибли в жутких авариях, – «Кровь на шоссе», «Поезд непредсказуем» и так далее. В самом начале года был цикл занятий «Личное здоровье», но расспрашивать Тренера об этом я в жизни не стала бы. На каждом уроке Ричардсон мерил класс шагами, будто засиделся на скамейке запасных, громко вещая о «разумном воздержании» и «последствиях подростковой беременности». Разумеется, все ученики глазели на меня, а Тренер глазел на чудо-буфера Брайони Хатчинс – видимо хотел побеседовать с ней о подростковой беременности, желательно наедине и без лишней одежды. Он с явным удовольствием показал нам документальные слайды о венерических заболеваниях, которые мы всенепременно подхватим, если хоть разок займемся сексом. На последнем уроке Тренер учил нас надевать презерватив на банан. Ну, мало ли что.

– Тогда про футбол спроси, у него тут же язык развяжется, – вкрадчиво предложил Роджер и смущенно добавил: – Ты же симпатяшка.

Тут меня понесло.

– Ты со Свинарником меня кинул, а теперь заставляешь участвовать в конкурсе «Покажи сиськи, очаруй педофила», соперничая с Брайони Хатчинс, которая даст мне сто очков форы. Не понимаешь, как это унизительно, особенно если вспомнить, что я ее ненавижу? Мало того, ты хочешь, чтобы я заигрывала со старпером, чтобы самому искать на чердаке Ричардсонов письма, которые моя мама никогда не писала их доченьке, психопатке и детоубийце. Мелисса бросила Лизу так же, как Брайони – меня. Роджер, у тебя крыша течет? Серьезно течет?

– Мози, я для тебя стараюсь, – самоуверенно заявил Роджер.

– А кто тебя просил?! – заорала я и отсоединилась.

Роджер не перезвонил. Я сидела одна в нашей любимой кабинке, чувствуя, как бедра липнут к виниловому диванчику. Через минуту раздался звуковой сигнал – упала эсэмэска.

«Я правда стараюсь», – написал Роджер. Тоже мне извинение! Я отключила сотовый.

В довершение всего я умирала с голоду, а денег почти не было. Пришлось рыться в рюкзаке и наскребать мелочь на уже заказанную колу. Да еще школьный автобус пропустила, рассчитывая, что Роджер подвезет. Теперь потащусь пешком, домой приползу вся потная, а там полмильона градусов жары, потому что в сентябре Босс вырубает кондиционер, хоть пекло, хоть дубак, хоть то и другое. Мы включаем вентиляторы, открываем окна, иначе говоря, экономим деньги.

Охотничьих проблем мне и дома хватает. Когда Босс готовила Лизе ужин, она усаживала меня за кухонный стол и расспрашивала, как у меня прошел день, во всех деталях. Она всю неделю меня доставала, ходила за мной по пятам, набивалась на разговоры. Босс превратилась в жуткую Старую Клушу, ежесекундно загоняющую меня под крыло. Только меня выворачивало от всей этой лажи. Босс ведь понятия не имеет, что я ей чужая.

Я вообще свихнулась бы, если бы не Заго – именно так мы с Лизой теперь зовем пса. Новая кличка стала моей авторской программой защиты свидетелей: пес-то похищен. «Заго» вполне похоже на «Пого», и пес понимает, что зовут его; ну а «за» добавлено в память о Зайки, что очень обрадовало Лизу. Босс поморщилась и буркнула, мол, никто сроду не купит такую псину, если только вторую не предложат в подарок. Я тут же заявила, что я бы купила, вытащила Заго и Лизу на задний двор, захватив книжку по собаководству. Как советовали в книге, я прижимала тощий зад Заго к земле, а Лиза одобрительно цокала языком. Я не представляла, как, научив команде «сидеть», я отобью у Заго охоту гадить в доме, прятаться и грызть Боссовы туфли, но надо же было с чего-то начать. К тому же Лиза разговаривала с Заго – четко произносила его кличку и целые команды: «Заго, стоять!» и «Заго, сидеть!»

В школе охотников-преследователей тоже хватало. Многим еще хотелось выпытать у Мисс Могильник шокирующие подробности. В довершение всего, оборачиваясь, я то и дело ловила прищуренный взгляд Патти Утинг: она следила за мной то из-за шкафчика, то из-за угла. Наверное, Патти услышала, что я украла пса, и замыслила вендетту по-утинговски, с применением к моему лицу ножа-выкидушки.

К середине пятницы меня довели до паранойи. До столовой я добралась перебежками, крадучись вдоль стеночки, как канализационная крыса. Джейни Пестри с подругой Деб жестами зазывали меня за свой столик, но развлекать их, напуская таинственность, совершенно не хотелось. Брайони тоже смотрела в мою сторону, но не успела она помахать, я отвела взгляд и села за свободный столик.

Как всегда в последнее время, ланч я принесла с собой. Босс твердит, что дело в здоровом питании, только я не дура и понимаю: домашние ланчи дешевле школьных. Босс закупает продукты по субботам, и, если что-то кончается, мы ждем выходных. Сегодня она собрала мне ланч из остатков: бутерброд с колбасой, но без сыра, йогурт и пакет маленьких увядших морковок. В древний, еще с начальной школы, термос с черепашками-ниндзя она, вероятно, слила опивки сока.

Я апатично смотрела на свой дурацкий пятничный ланч, когда напротив меня уселась Патти Утинг. Я подскочила и взвизгнула от страха. Получилось жалко, совсем по-девчоночьи. Патти хихикнула и уставилась на меня из-под растрепанной челки.

– Заго теперь наш! – тем же девчоночьим голосом выпалила я.

Патти секунду смотрела на меня в замешательстве, а потом лишь плечами пожала, типа не понимала, о чем я вообще, либо ей не было никакого дела. Она все буравила меня странным хитроподозрительным взглядом. Можно подумать, это я без приглашения уселась за ее столик, а не наоборот. Наконец я собралась с духом и сама вызывающе на нее посмотрела: чего тебе?

– Я думала, ты сядешь с подружками. – Патти жестом показала на Брайони Хатчинс и Барби Маклауд, которые следили за нами и шептались в кулачок.

– Брайони Хатчинс мне вовсе не подруга! – фыркнула я.

– Тогда с теми, – Патти кивнула на столик Джейни Пестри, – или еще с кем. Я всю неделю за тобой следила и ждала, что ты начнешь хихикать, тыкать в меня пальцем и рассказывать безмозглым идиоткам про мой дом и моего дедулю.

– Я же говорила, что приезжала не шпионить.

– Может, это и правда. – Патти не уходила. Если дело не в Заго, то что ей надо?

– До звонка двенадцать минут, – напомнила я. – Иди поешь.

Детям Утингов выдают талоны на бесплатный ланч, так что Патти при желании может даже корн-догом полакомиться, но она лишь покачала головой и залилась краской. Наверное, она талон дома оставила или вообще продала, а сказать стесняется. Мне хотелось есть, но жевать при голодной Патти казалось хамством. Я протянула ей половину бутерброда с аккуратно обрезанными уголками – Босс всегда так делает.

– Хочешь? Мне одной много.

Патти хмуро смотрела то на бутерброд, то на меня и кривила рот, словно гадая, унижаю я ее или хочу отравить. Я оставила половинку на столе, и Патти не брала ее, но и не отталкивала.

– Я звонила двоюродной сестре. Новин. Ну, той, которая за китайца вышла. О тебе ее расспрашивала. – Наверное, лицо у меня было удивленное, потому что Патти скривилась еще сильнее. – Что такого? Я часто езжу в гости к Новин. Думаешь, если у моего дедули предрассудки, то и я безнадежно от жизни отстала?

– Господи, какая же ты обидчивая! – воскликнула я. – Ты подсела ко мне корчить неизвестно кого и орать на меня за то, что я якобы думаю?

Чувствовалось, что полстоловой глазеет на нас, как на зверей в зоопарке. Сейчас мы подеремся или начнем кидаться какашками. Патти же их не замечала – она видела только меня или попросту привыкла к любопытным взглядам.

– Я не невежда. И не расистка, – заявила она.

– Да ладно, ладно.

– Вовсе нет! – не унималась Патти, словно я с ней спорила. Она подняла подбородок, чтобы взглянуть на меня из-под полуопущенных ресниц, и лукаво добавила: – Я разок отсосала темнокожему парню, и хрен его на вкус точно такой же, как у белых. – Выражение моего лица рассмешило Патти до слез. – А ты ни разу, что ли? Даже своему бойфренду?

Я не сразу поняла, о ком она.

– Роджеру? Он мне не бойфренд.

– И почему же?

– Потому что он Роджер! – ответила я.

Судя по задумчивому взгляду, Патти определяла, насколько свободен Роджер. Вот мерзавка! Она его совсем не знает, но раз у парня все зубы целы, значит, по утинговским стандартам, он добыча что надо.

– Тебе он тоже бойфрендом не будет! – с неожиданным для себя самой пылом заявила я Патти.

Она пожала плечами, мол, мне до лампочки, и сменила тему:

– Новин говорит, что не знала девчонки прикольнее твоей мамы. А еще, что дочка Лизы Слоукэм не приехала бы к нам, лишь бы только постебаться.

Я почувствовала, что заливаюсь краской, и не от стыда, а от гордости.

– Да, я дочка Лизы Слоукэм.

– Твоя мать и щас прикольная?

Что тут ответишь?

– Мама… очень больна, – буркнула я. – Она заболела. Мама… серьезно заболела.

– Я не в курсе. Жаль, очень жаль. Новин, это… классные истории про Лизу рассказывала. Она, дескать, безбашенная была, но прикольная. А ты че, такая же?

– Ага, кой в чем такая же. – Простецкий выговор Патти оказался жутко прилипчивым.

– Но не такая безбашенная, – отметила Патти. – Ты вздрогнула, услышав, что я отсосала у чернокожего. Это, конечно, шутка, но опа! – ты снова вздрогнула.

Я не знала, где шутка, где нет, и твердо сказала:

– Все равно, я очень похожа на Лизу.

Патти кивнула, взяла половину бутерброда и стала быстро-быстро от него откусывать, сразу видно – ужас какая голодная.

– Так чем ты занимаешься с парнем, который тебе даже не бойфренд? – спросила она с набитым ртом.

Неожиданно для себя я расправила плечи. Патти ухмыльнулась и успокоила меня:

– И мне он тоже не бойфренд.

– Я – его лучший друг, – сказала я, про себя добавив: «По крайней мере, так было раньше». На этой неделе Роджер считал меня, скорее, заданием для олимпиады.

Патти серьезно кивнула.

– Но учится-то в другой школе, – проговорила она, словно что-то мне предлагая.

В чем дело, я догадалась не сразу. Наконец-то кто-то из школы Перл-ривер предложил мне дружбу, и этот кто-то Патти Утинг. Сюр, полнейший сюр, хотя если Лиза дружила с Новин Утинг, значит, не такой и сюр. Патти сделала первый шаг, и я вдруг почувствовала, что зря украла ее учебник, вместо того чтобы все по-честному.

– Да, здесь у меня друзей нету, – сказала я.

Патти буравила меня взглядом, не озвучивая очевидное, но я все равно ее услышала и толкнула пакет с морковкой на середину стола, чтобы мы обе могли дотянуться. Мы взяли по несколько штук и молча сгрызли.

– Как насчет кино в эту субботу? – наконец спросила я.

Вообще-то мы договорились с Роджером, но его стоило проучить. Может, поймет, что я чувствовала вчера в Свинарнике. Патти молчала, и я снова залилась краской. Неужели меня даже Утинги отшивают? Вот Роджер бы захохотал!

– Нет так нет, – обиженно проговорила я. – Наверное, после межрасового сравнения членов это очень скучно.

Судя по улыбке, шутку Патти поняла (я удивилась) и огрызаться не думала (я удивилась еще больше).

– Новин сказала, они с твоей мамой целыми днями болтались в шалаше на дереве, слушали музыку и смотрели грязные журнальчики.

– Ага, здорово! – отозвалась я.

А вдруг… вдруг Патти замялась потому, что у нее нет денег на кино? После этой догадки свой убогий ланч я увидела совершенно в ином свете. Я думала, из-за Лизиного лечения и бассейна, который нам даже не установили, мы вконец обнищали, но теперь поняла, что бывает и другая нищета, с нашей не сравнимая.

– Ну круто. Хочешь – приходи ко мне в субботу после ланча, – предложила я.

Патти кивнула и чуть застенчиво улыбнулась.

– У меня физра, – сказала она, и тут прозвенел звонок.

Патти ушла, волоча ноги, а я стала гадать, как отреагирует Босс. Возможно, обрадуется, что я общаюсь с человеком, который физически не способен меня обрюхатить. Нет, она, пожалуй, дерьмом изойдет, ведь Лиза дружила с Новин Утинг, и обе в тот же год родили по ребенку. В общем, тут я поделать ничего не могла и лишь надеялась, что в субботу Патти придет к нам в одежде, которую в секонд-хенд отдала праведная пятидесятница, а не расщедрившаяся шлюха.

После уроков через дорогу от школы я увидела «вольво» Роджера и словно приросла к месту. Может, на автобус рвануть? Черт, Роджер меня уже заметил. Он помахал, а я ответила свирепым взглядом. Какая разница, заметил он меня или нет! Может, все-таки побежать на автобус? Пока я определялась, Роджер высунул в окно руку с промасленным бумажным пакетом и потряс им. Он уже заезжал в Свинарник, а ланч у меня сегодня был отстойный. В итоге я решила, что прощение – высшая добродетель, особенно если Роджер вымаливает его при помощи бутербродов с карнитас.

Через дорогу я брела, шаркая в фасоне Патти Утинг. Пусть Роджер знает, что обидел меня и еще не вернул мою благосклонность окончательно.

Я забралась в салон и, пока Роджер выезжал со стоянки, заглянула в пакет и увидела ложковилку и тушеную фасоль. С фасоли я и начала.

– Ты всю неделю ведешь себя как полный говнюк, – заявила я, не успев прожевать. – Скажи спасибо Патти Утинг, которая съела пол моего ланча. Если бы не она, я бы с тобой вообще не разговаривала. – Я старалась, чтобы голос звучал понебрежнее, а сама краем глаза следила за реакцией Роджера.

Реакции не последовало. Похоже, Роджер даже не услышал, что я угостила ланчем Патти Утинг. Его глаза лихорадочно блестели, на щеках проступили розовые пятна.

– Сможешь одновременно есть и читать? – спросил Роджер. Он протянул мне папку из плотной бумаги. – Я все понял, из старых газет узнал.

Я игнорировала папку до тех пор, пока Роджер не положил ее между сиденьями. Откусила большой кусок бутерброда и, чуть не подавившись, сказала стервозным голосом:

– Бла-бла-бла! Ты полный говнюк, а Патти Утинг, между прочим, в подруги ко мне набивается! Эй, куда мы едем?

Роджер свернул не к моему дому, а в противоположную сторону.

– Давай, догоняй, Тормозина Тормозинг! Мы едем к Ричардсонам брать интервью у Клэр. Ты отвлечешь ее, фотосессию устроишь, а я тем временем проскользну в бывшую Мелиссину комнату. Кстати, где Лизин цифровик? Неужели забыла?

– Не забыла, а просто не принесла.

– Да блин, Мози! Ладно, будешь снимать моим айфоном. В Мелиссину комнату попасть необходимо. Позарез, типа. И ты сама бы уже дотумкала, если б глянула в хренову папку.

Я не ответила и на папку даже не посмотрела, тогда Роджер в бешенстве надавил на педаль газа.

– Я хочу как лучше, а от тебя помощи фиг дождешься! Мози, я знаю, где Лиза тебя украла. Я знаю, кто ты.

Я перестала жевать. Глаза Роджера блестели, щеки пылали – он не врал. Кусок бутерброда у меня во рту превратился в размокший картон. Покосившись на меня, Роджер включил поворотник и свернул на первую же попавшуюся заправку. Я выплюнула бутерброд в салфетку, а Роджер перешел на нейтралку, вытащил из папки ксерокопии статей из старых номеров «Вестника Мосс-Пойнта» и разложил на приборной панели. Некоторые абзацы он заранее обвел, некоторые выделил маркером.

– Смотри, ты была права почти во всем. Мелисса впрямь повезла сестренку на пляж, там заторчала, а ребенка вместе с детским сиденьем унесло приливной волной. Нестыковка в том, что Мелисса не глотала ЛСД. Так, травку курила, баловалась. Ничего такого, а? Думаю, она частенько за сестренкой смотрела обдолбанная. Только на сей раз травку приправили «ангельской пылью», она же фенилциклидин. Это, знаешь, жуткая дрянь. Удивительно, что Мелисса не выцарапала себе глаза или свою машину с обрыва не столкнула.

– Кто будет глотать «ангельскую пыль», если сидит с ребенком? – спросила я, решительно не понимая, к чему клонит Роджер.

– Никто, – кивнул он. – То есть нарочно никто. Я почти уверен, Мелисса не знала, что курит не просто травку. Как раз тут и начинается интересное. – Роджер протянул мне распечатку: – Вот, гляди, интервью с последними, кто видел малышку. Супруги Грант гуляли по пляжу. В Заливе целый день штормило, и кроме них на пляже была только Мелисса. Она стояла в воде босиком, закатав джинсы, и держала на руках ребенка. Мелисса улыбнулась Грантам, уложила спящую девочку в автолюльку и устроилась у самой воды в шезлонге под зонтиком. Где-то через час Гранты пошли обратно к машине, потому что шторм начинался снова. Теперь зонтик уже качался на волнах, а шезлонг исчез. На приличном расстоянии от берега миссис Грант заметила ярко-розовый горб и тут же вспомнила, что автолюлька была розовой. Формой горб до ужаса напоминал ту люльку. Волны отнесли его от берега и трепали будь здоров. В статье прямо не написано, но между строк я прочел, что Гранты до усрачки испугались. Мистер Грант хотел поплыть за люлькой, но в тот день купаться строго запретили из-за опасного глубинного течения. Даже серфингисты в воду не совались. Миссис Грант зарыдала: не пущу никуда. Она подумала, что ребенок уже наверняка погиб: люлька плавала перевернутой и довольно далеко от берега. Или, как искренне надеялась миссис Грант, Мелисса с сестренкой ушла гулять по пляжу, а волны унесли только вещи. Поплыви ее муж за люлькой, он мог погибнуть напрасно. Миссис пересралась от страха и рванула к шоссе, подогнать машину.

– Так где была Мелисса? Кто забрал малышку? – спросила я.

– Малышка исчезла. В этом вся суть, понимаешь? Мелиссу копы разыскали в дюнах. Она торчала от «ангельской пыли», плакала, дрожала, несла полный бред. Мелиссу увезли в больницу, береговая охрана выловила автолюльку, только девочки в ней не было. Ремни оказались расстегнуты.

– Подожди, – пролепетала я. Теперь я слушала Роджера во все уши. – Ты говоришь, что тело ребенка так и не нашли? То есть вообще-вообще не нашли?

– Вообще-вообще не нашли. В тот день на пляже Гранты видели одну Мелиссу, поэтому все думают, что волны смыли автолюльку с берега, подводное течение засосало ребенка и выбросило, не знаю, на Кубе. Или его рыбы сожрали. Но ты всего на пару месяцев младше той девочки. Ее тело не обнаружили, а ты вот она, пожалуйста!

Я потрясенно смотрела на честное лицо Роджера, потому что головой понимала, что он имеет в виду. Головой понимала, а душой и сердцем – нет. Это было как рассказ о фильме, который он видел давным-давно. Мне не нравились ни актеры, ни сюжет. Я на такой фильм вообще не пошла бы. Свой голос я услышала откуда-то издалека:

– Ясно, если я не похищенный выродок Утингов, то наверняка пропавшая принцесса королевской семьи Ричардсон!

По-моему, шутка не удалась, но Роджер расхохотался и якобы торжественно произнес:

– О да, Анастасия! Вот было бы клево! Ты уломала бы Клэр купить тебе машину.

Я покачала головой: думать, что я Ричардсон, – бред, полный, бредовый бред!

– Не клеится, Роджер. Как же тогда я к Лизе попала?

Роджер нервно заерзал.

– Моя версия тебе не понравится.

Он сделал не большие, а огромные глаза – белки стали как в яичнице – и зачастил вполголоса:

– Нам уже известно, что после того, как Лиза залетела, они с Мелиссой поссорились. Готов спорить, наркоту Лиза в ту пору мешала мастерски. Вдруг она подкинула Мелиссе травку с сюрпризом, взяла ре…

– Фигня! – перебила я. В салоне «вольво» мой голос гремел как гром. – Лиза не злодейка. Да и зачем ей Мелиссина сестра?

– Я не говорю, что она злодейка, но все сходится: тело ребенка так и не обнаружили, а ты вот она, пожалуйста.

Я изо всех сил двинула ему кулаком по руке.

– Ай! – взвизгнул Роджер. – Ты как, закончила? – Нет, я не закончила и двинула ему снова, по тому же месту. – Ай! Ладно, ладно, я понял, тебе мой вариант не нравится. Только разве не стоит его проверить? Разве ты не хочешь знать наверняка?

Роджер ждал моей реакции, но бить его я не стала. Я долго смотрела на него, а потом чуть заметно кивнула. Он тотчас переключился на первую скорость и погнал «вольво» к дому Ричардсонов. Мне показалось, что воздух в салоне превратился в холодное стеклянное крошево. Не может быть. Лиза бы так не поступила. Такой правде не бывать.

– Вот почему ты всю неделю меня избегал. – Я говорила глухо, как из подземелья. – Ты откапывал эту мерзость и думал, что я сяду на измену.

– Ага, – кивнул Роджер, глядя на дорогу, – и ты села.

– Я не села, просто все это чушь собачья. Моя мама не такая, – заявила я, но голос дрожал, и я сама себе не верила.

Я закрыла глаза, а когда открыла, мы подъехали к дому Ричардсонов. Квадратный, белый, с колоннами в стиле Тары из «Унесенных ветром», мне он казался уродцем, но был самым большим в Иммите и стоял практически в центре, на короткой, обсаженной ивами улочке.

Роджер заглушил мотор, вытащил из бардачка айфон и протянул мне:

– Пока фоткаешь Клэр, я отлучусь якобы в тубзик, а сам попробую разыскать бывшую Мелиссину комнату.

– Боже милостивый! – выдохнула я, но Роджер уже вылезал из салона.

На улицу я едва выползла: ноги превратились в свинцовые гири. Несмотря на свинцовость, они двигались – мы поднялись на крыльцо, и Роджер позвонил в дверь.

Звонок откликнулся длинной мелодичной трелью, на манер часов на Биг-Бене. Через мгновение Клэр Ричардсон распахнула дверь, заранее растянув губы в гостеприимной улыбке. Улыбалась она Роджеру, а едва заметила меня, улыбка потускнела и едва не погасла.

Одна бровь Клэр изогнулась, ноздри затрепетали.

– Разве статья не для «Вестей Кэлвери»? – удивилась она, глядя на меня, а обращаясь исключительно к Роджеру.

– Да, мэм. Мози только пару снимков сделает.

Роджер подтолкнул меня, я показала Клэр айфон, но не смогла вымолвить ни слова. Из головы не шла книжка, которую мне давным-давно читала Босс. Там птенец падает из гнезда, а потом спрашивает всех: «Ты моя мама?» Он спрашивает пса, корову и даже самосвал. Я стояла на крыльце Клэр Ричардсон, видела ее ледяные глаза и раздутые ноздри и впервые почувствовала глубинный смысл той книжки. Подъехал бы сейчас самосвал, я спросила бы: «Ты моя мама?» – а кивни он, разрыдалась бы и вздохнула с облегчением.

Роджер шагнул к Клэр, рассчитывая, что она отступит в переднюю и мы войдем. Миссис Ричардсон не шевельнулась.

– Не думаешь, что снимать должен ученик Кэлвери. – По смыслу это был вопрос, но прозвучал он как утверждение. – Те, у кого журналистика факультативом, за фотосъемку дополнительный балл получают.

– Как-то в голову не пришло… – ответил Роджер, само простодушие, и сделал еще шаг вперед. – Но раз уж Мози здесь…

Сделав еще полшага, он встал бы Клэр на ноги, – она не подвинулась. Ни на дюйм.

– Зачем тратить ее время? Пришлешь фотографа в другой день.

Суть ее слов не вызывала сомнений – сброду по фамилии Слоукэм в доме Ричардсонов не место. «Теплый» прием должен был мгновенно расколотить безумную мысль Роджера на тысячи кусочков. Будь Клэр Ричардсон моей матерью, разве она не догадалась бы? Разве чешуйчатым гадючьим сердцем не почувствовала бы правду и не перестала бы относиться ко мне по-сучьи?

Губы Клэр дергались: еще немного – и оскалится. Ни тени сомнения или надежды в ее взгляде не чувствовалось. Для нее я была только дочерью Лизы, которую она винила в Мелиссином пристрастии к наркотикам. Наркотики убили ее младшую дочь, а Мелиссу заставили сбежать из города. «Легче винить Лизу, чем родную дочь», – думала я, помахивая айфоном. Будто хотела, чтобы Клэр сказала мне: «Чиииз!»

– Ладно. Но я за рулем, и Мози иначе домой не попадет…

Клэр Ричардсон наконец перевела взгляд на Роджера и зацокала языком:

– Какая досада! Может, тогда перенесем интервью на другой день?

Она собралась закрыть двери, и тут я услышала свой голос:

– Роджер, все в порядке, занимайся интервью. – Роджер незаметно пнул меня по ноге: как от Клэр отвязаться, если он пойдет к Ричардсонам один? Ничего не поделаешь, бывает. – Мне нужно учить уроки, а до дома я с удовольствием прогуляюсь.

– Вот и славно! – мгновенно оживилась Клэр, как будто все разом уладила.

Она распахнула дверь, и Роджер, смерив меня свирепым взглядом, переступил порог. Бедняга, проведет три следующих тысячелетия, слушая заливистый щебет Клэр о ее безупречных генах и достойнейших пращурах. Миссис Ричардсон шагнула следом и с силой толкнула дверь, похоже мечтая шарахнуть мне по лицу.

Дверь летела на меня, и моя рука поднялась, как чужая, словно рука Чака Норриса, рассекающая воздух в замедленном движении. Дверь вошла в раму, и в ту же секунду ее огромная хрустальная ручка бейсбольным мячом врезалась мне в ладонь. «Мяч» я ловко поймала. Дверь почти захлопнулась, но замок не щелкнул. Я чувствовала тяжесть ее рамы; локоть и плечо стонали от удара.

Оказывается, все это время я и дышать забывала. До чего же Клэр меня ненавидит! «Сука!» – прозвучало в моем судорожном выдохе. Я искренне так считала, даже если бы Клэр оказалась моей матерью. Биологической. Потому что изнутри я вся была Лизина. Боссу меня подсунули обманом, но Лиза украла намеренно, значит, при любом раскладе я ее дочь. Сейчас я поступила стопроцентно по-Лизиному – поймала едва не закрывшуюся дверь. Для меня это слишком круто, а для Лизы наверняка самое то. Я дала Клэр две минуты – пусть уведет Роджера из передней – и открыла дверь.

Если бы я вламывалась в дом Босса, петли тотчас выдали бы меня скрипом и скрежетом. Супернавороченная дверь Клэр впустила меня, вся из себя вежливая и молчаливая. Да, подчас богатым не позавидуешь. Я вошла, осторожно закрыла дверь и зажмурилась. Сердце стучало как молоток. Чудо, что Клэр не влетела в переднюю проверить, кто забивает гвозди в ее сияющий паркет.

Под потолком висела дорогущая люстра, на полу лежали тошнотные пестрые коврики с бахромой. Кондиционер работал на полную мощь. При такой температуре мороженое можно есть не спеша, без страха, что оно растает и потечет из рожка.

У Ричардсонов я никогда прежде не была. Голос Клэр доносился слева, и я свернула вправо, то есть в коридор. Какие у них стены! Казалось, настоящие листья один за другим пригладили утюгом к бледнозолотой краске и покрыли блестящим лаком. На цыпочках, давясь слюной, я шла мимо закрытой двери. Горло судорожно сжалось, я даже сглотнуть не могла. Тренер наверняка уже дома. Я представляла его за той самой дверью: он вытаскивает из тайника стопку «Космо», листает и дрочит.

За первой открытой дверью был насквозь фальшивый домашний кабинет. На столе ни счетов, ни документов; все книги в кожаных переплетах одной высоты, с отливающими золотом названиями. Эти книги покупали для красоты, а не для чтения. Потом я увидела дамскую комнату, всю из себя фальшивофранцузскую. Розовый запах валил с ног.

«Клэр, похоже, ароматизирует помещение собственным дерьмом», – подумала я и вся гордо разулыбалась. Мысль была очень в духе Лизы и пришла во время взлома с проникновением, когда меня мутило от страха. Если вырвет, то сразу всем – сперва едой из Свинарника, потом остальным, вплоть до пиццы, которую я ела неделю назад. Под занавес выблюю собственные кишки.

Каждый шаг я делала через силу, зато в конце коридора глянула за полуоткрытую дверь и едва не закричала «бинго!». Это же хозяйская спальня, сюда мне и надо! Я не Роджер и не охочусь за мифическими письмами на имя Мелиссы в попытке разгадать тайну Лизиного прошлого. Я это я, меня интересует женщина, с которой я, возможно, связана пугающе крепкими узами. Свет в спальне не горел, из-за бледно-голубых штор сочилось солнце. К счастью, комната была пуста. Я шмыгнула внутрь и беззвучно закрыла дверь.

Как и кабинет, спальня больше напоминала красивую фотографию, чем жилую комнату. Все в ней было холодных пастельных тонов, за исключением круглых думок на кровати, алевших кровавыми пятнами. Кровать притягивала меня не хуже магнита – такая большая, а белье хрустящее, белоснежное, как в отеле. Хотелось поваляться на ней, стряхнуть школьную пыль, поплевать на простыни, вытереть ноги о подушки.

Я решила, что Тренер спит на дальней от меня стороне, потому что там на ночном столике лежали два пульта. Лиза говорила, что никогда не выйдет замуж, потому что мужики первым делом хватаются за пульт. Еще на столике Тренера стоял будильник. Я на носочках подошла к столику Клэр. Он был из светлой, холодного оттенка древесины, которую искусственно состарили. У нас вся мебель в царапинах и вмятинах, ведь она либо из магазина подержанной мебели, либо старая, но этот столик состарили намеренно. На нем была лишь подставка для чашки, лампа и пара книг – «Прислуга» Кэтрин Стокетт и «Воды слонам» Сары Груэн. Эти книги читают в литературном клубе мамаш Кэлвери, но, судя по корешкам, Клэр их даже не открывала.

В столике было три ящика – плоский верхний и два поглубже. В первом я нашла маску для сна и потрепанную книгу в мягкой обложке, на которой изображалась грудастая леди, вырывающаяся из объятий мускулистого, по пояс голого увальня в килте. Книжку зачитали практически до дыр. Рядом с ней устроилась мягкая бутылочка лубриканта. Я спешно закрыла ящик и озвучила тихое «буэ».

В следующем ящике хранили маленький швейный набор, коробку с дорогими на вид пуговицами, ароматические свечки и лавандовый спрей для подушек – ничего интересного.

В третьем ящике лежал лишь большой бархатный мешок. У меня аж челюсть отвисла. У Клэр мешок синий, у Лизы фиолетовый. Что в них, я уже знала, но для пущей уверенности пощупала. Так и есть, жесткие края деревянного ящичка. Ага, у Новин Утинг наверняка есть точно такой, но зеленый. Глупое хихиканье я сдержала с трудом: надо же, у всех моих потенциальных мамочек одинаковые изврат-наборы.

Я собралась закрыть ящик, но передумала. Накатило уже знакомое чувство, подбившее меня стянуть рамку прямо со стола Тренера и спрятать в джинсы, а потом шпионить за Патти Утинг и выкрасть ее учебник. Впрочем, нет, сейчас это было кое-что большее: я не просто хотела совершить поступок не в стиле Мози Слоукэм и даже не думала, как Лиза, а страстно желала насолить сучке Клэр Ричардсон.

Коробка в бархатном мешке уже была у меня в руках – она словно сама туда прыгнула. Бесшумная, как тень, я уже неслась к входной двери. Может, маркером написать на коробке имя владелицы, а Роджер подбросит ее в бюро находок Кэлвери? Клэр это заслужила.

В коридоре с золотисто-лиственными стенами слышался монотонный стрекот Клэр. Роджер небось уже на стенку лезет! Я на цыпочках помчалась к выходу, злорадно ухмыляясь, вылетела на улицу и побежала к машине – дождусь Роджера там. Коробку я опустила на пол, вытащила из папки Роджера все ксерокопии и внахлест уложила на коробку, полностью ее закрыв. Это на случай, если Клэр проводит гостя до машины.

Температура в салоне черного «вольво» была как минимум тысяча градусов, поэтому я раскрыла все окна, но даже на слабом сквознячке потела, точно в сауне. Заскучав, я взяла свой рюкзак и как примерная девочка готовила уроки, пока, лет через четыреста, не вернулся Роджер.

Недовольный, явно с пустыми руками, он открыл дверь и рухнул на водительское сиденье.

– Господи, горазда же Клэр о своей семье трепаться! Кстати, ты не Ричардсон, я ошибся.

Он завел машину. Заработал его преподобие кондиционер, в салон полился белесый ледяной воздух. Хотелось лечь на кондер грудью, но я не сводила глаз с Роджера.

– Точно? – с надеждой спросила я.

– Еще как, блин! После рассказа о родословной Клэр вытащила семейные фотки. Их у нее миллиардов семьдесят, от снимков ее детей до древних фотокарточек, на которых все с постными лицами. В те времена на выдержку уходило несколько часов, вот никто и не улыбался. На фотках исключительно предки Клэр, она намекнула, что родня Тренера внимания не заслуживает. Но я все равно порылся в свежих альбомах, когда она к телефону отошла. Там есть фотки утонувшей девочки. И ты – верняк не она.

– Она совсем на меня не похожа? – спросила я.

– Больше всего малышка похожа на картофелину, но картофелину белокурую и голубоглазую. Причем глаза не такие вот, знаешь, грязно-сероголубые, как у младенцев, которые потом могут стать карими, как у тебя. А прям льдисто-голубые, и сама она с головы до пят белокожая. Ты и вполовину не такая бледная, даже зимой. Так-то.

– Так я не Ричардсон! – Мне тут же полегчало и теперь было даже как-то почти неловко, что я стащила вибраторы, но только почти, потому что Клэр по-прежнему оставалась жуткой сукой. – Какая жалость! Только хотела попросить на день рождения красную «коронадо» и немного прозака.

Роджер едва улыбнулся. Он свернул к моему дому и покачал головой.

– Сколько времени коту под хвост – и в Утятнике, и в библиотеке, и у Ричардсонов. Мы не выяснили ровным счетом ничего. О Мелиссе и твоей маме Клэр едва заикнулась, хотя я дал двадцать поводов.

– Удивительно, что она вообще их упомянула.

Роджер презрительно фыркнул:

– Сказала полтора слова после того, как захлопнула дверь перед твоим носом. Нет, Клэр не извинилась за то, что оставила тебя во дворе, как собаку, но до объяснений снизошла. Пока вела меня в архивную – прикинь, у нее специальная комната для альбомов, фотографий и прочего сувенирного хлама! – она вскользь упомянула темное прошлое твоей матери. Ну, как Лиза впутала Мелиссу в торговлю наркотиками из шалаша на дереве. Едва мы добрались до архивной, Клэр полностью переключилась на Гражданскую войну. Ты в курсе, что ее славные предки были и среди храбрецов-южан, и среди героев-северян? Плантатор-конфедерат и шишкарь-юнионист из Бостона, оба жуткие зануды, по-моему, больше их ничего не объединяло…

Роджер еще бухтел, только я не слушала. Три его слова вспыхнули, как салют, и гремели у меня в ушах. Шалаш на дереве! Лиза торговала наркотиками из шалаша на дереве. В шалаше на дереве она зависала с Мелиссой. Старик Утинг из-под кучи одеял и Патти рассказывали, что Лиза с Новин водили в шалаш на дереве мальчиков.

Может, мы и не зря потратили время. Я могла бы не догадаться, если бы снова и снова не слышала про шалаш от разных людей.

Мой «скворечник» Тайлер Бейнс построил на заднем дворе, когда я была маленькая. Точнее, купил в «Домашнем депо» готовые блоки и собрал. Во времена Лизиного детства «скворечник» во дворе просто не существовал. Если там и было что-то, Лиза точно не торговала наркотиками и не устраивала оргии в тридцати футах от окна комнаты Босса.

Сердце пустилось галопом. У Лизы был секретный шалаш на дереве. Тут же ожили другие воспоминания – сколько раз Лиза убегала в лес с матрасом и собакой-приемышем. Без палатки. Я думала, что она спит в крапиве, но однажды тайком увязалась за ней и увидела верхом на друиде. После этого я приложила кучу усилий, чтобы вообще не думать о ее ночных походах.

Но раз палатки нет, значит, существует шалаш на дереве. И Лиза пользовалась им вплоть до инсульта. Если она хранила журналы, старые письма и другие секретные вещи, то не в доме Босса и не у школьных друзей, как подумал Роджер, а в тайном месте, принадлежащем ей одной.

Я впервые обрадовалась, что год назад все глаза проглядела, выслеживая Лизу в лесах, потому что теперь знала, где искать.

Резко вдохнув, я открыла было рот, чтобы поделиться с Роджером, но секундой позже не закрыла, а захлопнула так, что зубы клацнули. Это касается только Лизы и меня.

Внимательный Роджер услышал мой судорожный вдох.

– Что такое? – спросил он. Я покачала головой – ничего, только Роджер слишком хорошо меня знает. – Мози, в чем дело?

Так появилась еще одна причина радоваться краже коробки. Роджер обалдеет, а раз коробка не Лизина, ее, наверное, можно показывать не смущаясь.

– Вся в печалях от знания, что я не пропавшая наследница двух орденоносных зануд Гражданской войны и пачки засранцев-современников, я напрочь забыла показать тебе одну вещицу. Притормози где-нибудь!

Мы были в центре Иммиты, поэтому Роджер притормозил на стоянке «Дейри куин» и выжидающе на меня посмотрел.

– Пока ты общался с Клэр, я взяла и влезла к ней в дом, – объявила я, нащупывая среди распечаток бархатный мешок.

– Фигассе! Не может быть, – воскликнул Роджер.

– Да, блин, может! Вот, случайно сувенирчик прихватила. – Я подняла деревянную коробку с пола.

Кажется, неладное я почувствовала, когда вручала коробку Роджеру, – но однозначно прежде, чем он ее открыл. В спальне Клэр меня бил мандраж, однако сейчас, отдавая коробку, я поняла, что она слишком тяжелая. Куда тяжелее Лизиной.

Роджер уже стягивал бархатный мешок.

– Мози, ты теперь мой идол. Пороху у тебя, оказывается, хоть отбавляй. Не знаю, где у вас, девчонок, пороховницы…

Он раскрыл коробку, мы оба заглянули в нее и дар речи потеряли.

В коробке лежало нечто длинное, тускло-черное, ужасное. У меня внутри все перевернулось, как в кино, когда мальчик-красавчик наконец целует девочку, за которую ты переживала.

Роджер опасливо, с благоговейным трепетом провел пальцем по курку.

– По-моему, это «Зиг-Зауэр», – произнес он.

Удивляться не следовало: парни в пистолетах рубят. Я знала одно: пистолет украла я. Значит, он – мой.

Глава четырнадцатая

Босс

Я забеременела, не успев завести настоящего бойфренда, и в парнях более-менее разобралась уже после переезда в Иммиту. Один парень оказался женатым, второй геем, третий, очень симпатичный, – выпускником колледжа. Вот только с дипломом по английской литературе работу не найдешь. Он наизусть читал прекрасные стихи, но день-деньской сидел на диване, курил гашиш через кальян и смотрел английские телеканалы.

Когда Лизе исполнилось девять, мы встретили в парке Дэйви. Он выгуливал золотистую лохматую собачку с маникюром и розовым бантиком. Мы с Дэйви болтали на скамейке, а Лиза бросала палочку Присс, собаке его сестры. На первый взгляд Дэйви казался безупречным – хорошая работа, хорошие волосы, хорошее чувство юмора, хорошо целовался. Он водил меня в интересные места и не тащил в постель. В общем, вел себя по-джентльменски, что очень мне нравилось. Еще больше мне понравилось, когда он заявил, что хочет познакомиться с Лизой поближе и занять постоянное место в ее жизни. В выходные мы решили поехать на пляж втроем.

Я собирала на кухне корзину для пикника, Дэй-ви стоял рядом, когда вошла Лиза. Буквально на долю секунды взгляд Дэйви скользнул от меня к моей красавице-дочке с золотисто-каштановыми кудряшками и по-детски аккуратными коленками. В розовом бикини она была чудо как хороша! Я почувствовала слабейший разряд какого-то темного электричества и резкий, нездоровый запах озона.

Р-раз – и все прошло, но я задумалась: мы встретили Дэйви в детском парке, он выгуливал чью-то собаку, всю расфуфыренную, чтобы заинтересовать маленьких девочек. Дэйви представился Лизе, и та доверчиво протянула руку. Моя лишенная отцовской любви девочка улыбалась, желая понравиться дяде.

Внезапно джентльменская неторопливость его ухаживания показалась подозрительной. Беременность в пятнадцать делает осторожнее, но девушки любят, когда их добиваются. Возможно, Дэйви не тот, кого я в нем интуитивно почувствовала, но рисковать своим ребенком я не собиралась ни на секунду. Я отправила Лизу за полотенцами и маслом для загара, а сама тут же выгнала Дэйви. На пляж мы поехали вдвоем.

Я периодически встречалась с мужчинами, но до Лизиного побега так и не влюбилась. Потом появился Лоренс, потом Лиза вернулась ко мне, а он – к Сэнди, но еще долгое время был эталоном, с которым я сравнивала всех своих последующих пассий. Господи, ни один из них Лоренсу в подметки не годился! На неудачных свиданиях я вспоминала, как Лоренс меня смешил, как легко нам было вместе, каким надежным он мне казался.

Секс я не вспоминала.

Когда вернулась Лиза, я положила секс в коробку, засунула далеко-далеко, а сверху навалила тысячу других коробок, чтобы крышка ненароком не поднялась. Я стала исключительно Боссом, то есть мамской мамой, как говорит Мози. А сейчас? Мы с Лоренсом проделали всякое на его озаренной солнцем кровати, секс прорвался сквозь закрытую крышку, сквозь коробки и учинил мне внутри шикарный бардак. Теперь я не могла не вспоминать.

Шел мой лихой год; как по часам, каждые пятнадцать лет Господь заявлялся ко мне. На этот раз оказалось хуже всего. Только секса, вырвавшегося на волю, великого, живого, буйного, мне не хватало. И это не сорняк – дернул и вырвал с корнем. Это толстенная оболочка желания, вокруг каждой моей кости.

Я проходила мимо цветка в горшке на своей кухне и вспоминала запах цветка на кухне Лоренса: ароматом листьев я наслаждалась, когда он уложил меня на стол и прильнул к моим губам. В банк пришел мужчина обналичить чек, подаренный на день рождения его ребенка, так я трижды пересчитывала деньги, потому что его крупные руки, грубые пальцы и аккуратные ногти были точь-в-точь как у Лоренса. Я вспоминала, как те руки сжимали мои, когда Лоренс двигался глубоко во мне, когда мы лежали на его кровати и пожирали друг друга глазами. Стоило услышать куплет песни, под которую мы занимались любовью, или похожей на нее, я замирала и чуть подавалась вперед, как от удара в живот, оглушенная внезапным, диким желанием.

А этот ублюдок мне даже не позвонил.

В ответ на вопрос «Что нового в школе?» Мози все чаще смотрела на меня так, будто застукала меня за пожиранием котят. Теперь у нас постоянно толклись Реймонд Нотвуд и ее новая подружка, которую она представила как Патти. Фамилию Мози не назвала, но я не первый день живу в Иммите и Утингов узнаю сразу. Увидев бледную, худую Патти, я сразу подумала: «Господи, у этой девочки глисты!» Впрочем, Патти мне понравилась: она очень мило улыбалась, а стоило потрепать ее по голове, млела, как стосковавшаяся по ласке сирота. Одному богу известно, что творится у нее дома, но я напомнила себе: Новин Утинг была Лизе куда лучшей подругой, чем Мелисса Ричардсон, которая росла в самой богатой семье Иммиты.

В четверг Рик Уорфилд приезжал допрашивать Лизу. Она смотрела в пустоту, ни на что не реагировала и хорошо хоть слюни не пускала. Уорфилд ничего не добился, но видеть его в своей гостиной и слушать, как он донимает Лизу вопросами о костях, было нестерпимо. Потом он попросил разрешения поговорить с Мози, и отказать ему я не смогла.

Мози пришла мрачная, плюхнулась в кресло напротив Уорфилда, нахохлилась и помрачнела еще сильнее.

– Из окна твоего шалаша отличный вид на лес, а? – начал Уорфилд. – У вашего дома никто не околачивался?

Неужели Уорфилд думал, что закопавший кости тайком их навещал?

– В смысле, шизик какой? – переспросила Мози, корча из себя дурочку.

– Кто угодно.

– Однажды я видела, как Джек Ольсен и Ларри Дарт курят у леса марихуану.

Уорфилд вздрогнул. Ларри Дарт – его племянник, и по вызывающему наклону Мозиной головы я поняла, что она в курсе. Шериф спешно закончил разговор и ушел расстроенный. Думаю, он направился к своей сестре. У меня засосало под ложечкой: про марихуану Мози, скорее всего, сочинила, но точно я определить не смогла. В первый раз не смогла. Обычно Мози врет, как трехлетка – делает огромные глаза, ковыряет землю носком, жует нижнюю губу, словно жвачку. Неужели научилась врать без запинки? У меня аж мурашки по спине побежали. Чему еще научит ее лихой год?

Один за другим пролетали дни, но все было по-прежнему: безучастная Лиза, непроницаемая Мози, неустановленный бассейн, терзающие глухое дело копы и растерянная я.

Однажды, отработав самый длинный в истории человечества вторник, я вернулась домой и заглянула к Лизе. Боже милостивый! Казалось, из туч, собравшихся под потолком ее комнаты, на землю пролился дождь глянцевых фотографий. Лиза вытащила фотоконтейнеры из-под кровати, вывалила снимки и расшвыряла по комнате. Теперь она сидела посреди фотоморя, опустевшие контейнеры валялись на боку и вверх ногами, словно опрокинутые штормом лодки. Снимки лежали целыми кучами, большей частью изображением вверх. Наповал сраженная бардаком, я беспомощно их разглядывала. Вот кокон цикады на сочной траве, вот башенка из красных шашек, вот яркий резиновый сапог в луже.

Глаза болели: я же целый день пересчитывала засаленные купюры. Сил не было даже форму снять. Хотелось разогреть замороженную лазанью в микроволновке и выпить огромный бокал вина, чтобы оглушить нутро. Теперь же мне предстояло добрых два часа ползать на коленках, чтобы сложить все фотографии стопками, иначе в контейнеры точно не войдут. Лиза довольно улыбалась – какое там, чуть ли не сияла. Из-за ее спины выглядывал Заго. Маленький уродец буквально источал чувство вины, а на встревоженной морде было огромными буквами написано, что он припрятал какашку-другую среди этого бардака.

– Босс, ко мне! – Лиза позвала меня, как собаку, и поманила здоровой рукой.

Я подняла палец – подожди секунду, – повернулась к коридору и заорала:

– Мози Ива Джейн Грейс Слоукэм!

Месяц назад, услышав такой вопль, Мози рысью примчалась бы. Сегодня они с Реймондом Нотвудом и Патти сидели в гостиной и играли в техасский покер на «Скитлс», поэтому ответа не последовало.

Я позвала ее снова – орала так гневно, что посреди длинного имени сорвался голос. Через минуту в коридоре раздались неторопливые шаги.

– Босс, у меня тут гости! – напомнила Мози громким мелодраматическим шепотом.

– Ты хоть раз к маме заглядывала?

Мози приблизилась, увидела бардак, и глаза у нее на лоб полезли.

– Ух ты! Вот это да! – пробормотала она.

– Вот-вот. Заботься о Лизе сама, раз миссис Линч домой отсылаешь.

– Лиза спокойно лежала, – обиженно заныла Мози. Обиженно ныть она научилась, как доросла до подростка. Когда-то в таком тоне она общалась только с Лизой. Теперь Мози вкрадчиво шепчет маме на ушко, а нытье достается мне.

– За Лизой мы должны следить вместе, – заявила я. – Если не успеваешь ухаживать за мамой и развлекать друзей, по-твоему, что придется вычеркнуть?

Мози надулась, как обозленная жаба.

– Вообще-то не я проморгала, как Лиза сбежала и поперлась на дорогу.

Я глянула через плечо на Лизу, нетерпеливо ерзавшую в фотосупе. Она снова махнула мне здоровой рукой и повторила:

– Босс, ко мне!

– Погоди, Кроха. – Я шагнула к порогу и поволокла за собой Мози. – Еще одно слово – и запру тебя в твоей комнате. Я не проморгала Лизу…

– Я имела в виду миссис Линч. – Мози закатила глаза. – Господи!

Я тут же прикусила язык.

– Стоп. Лиза опять убегала из дома?

– Ага, сегодня. Мы наткнулись на нее по дороге из школы. Она была на полпути к Вудленд-стрит.

Я насторожилась еще сильнее: в том же направлении Лиза брела и когда при мне из дома выбралась.

– Что же ты молчала?

– Ты же только с работы вернулась. Знаешь, Босс, по-моему, это не впервые. – Мози чуть подалась ко мне, и я почувствовала, что мы с ней снова одна команда. Наконец-то! Черная кошка пробежала между нами в день, когда я велела Тайлеру Бейнсу срубить иву. Теперь я страшно жалела, что не послушала Мози. Надо было обнести забором передний двор и поставить бассейн туда. – Когда мы привезли маму домой, миссис Линч спала перед телевизором. Проснулась и давай ворчать: что поделать, Лиза такая хитрая, только отвернешься или пописать отойдешь, она сразу сбегает. Я поняла, что Лиза сбегала уже не раз, но миссис Линч нам не говорила.

– Что за… – Я чуть не выругалась. Да, за три доллара в час нормальные сиделки не работают.

– Угу, без мата про нее не скажешь, – вздохнула Мози.

– Завтра с утра потолкую с ней. – Я замялась, желая продлить момент.

Увы, продлить момент хотелось только мне. Мози потупилась, словно ей претило соглашаться со мной даже в этом.

– Это все? У нас партия в самом разгаре.

Мози не дождалась моего кивка – развернулась и убежала к друзьям. Так развалилась наша команда.

Я вернулась в Лизину комнату, и, едва переступила порог, Заго испуганно тявкнул и спрятался за Лизу.

– Прекрати, а? – взмолилась я, но очень мягким голосом.

Если не ворковать и не сюсюкать, глупый пес начинает дрожать, зато с Лизой у них взаимная любовь. Глядя, как Заго жмется к Лизе и как старательно Лиза гладит его инсультной рукой, я поневоле проникалась к этому крысоиду. Когда он только появился у нас, Лиза инсультной рукой почти не шевелила.

В комнате царил хаос, но я решила, что уборка подождет. Хотелось расслабиться и вином приглушить мысли о несуществующем, черт его дери, сексе с Лоренсом, хотелось поговорить с Мози наедине, наконец пробить лед отчужденности, который вот-вот превратится в стену, но все это тоже подождет. Лиза явно что-то задумала, так же как в доме Сэнди и в квартире Лоренса. Побегами к Вудленд-стрит и морем фотографий Лиза пыталась достучаться до меня и что-то сказать.

– К чему ты хочешь меня подвести? – спросила я, сев возле дочери на корточки.

Вместо ответа Лиза здоровой рукой протянула мне несколько фотографий. Я расчистила место рядом с ней, опустилась на пол и просмотрела снимки. Вот чайная чашка. Вот рюмка на оранжевом табурете (это явно сняли в «Вороне»). Вот фужер, до краев полный молока. Вот кофейная кружка…

– Понятно, емкость, стакан, – проговорила я, отложив фотографии.

– Ста-кан! – с радостным облегчением повторила Лиза. – Ста-кан! Ста-кан!

Я накрыла Лизину ладонь своей, чтобы немного успокоить.

– Так, речь о стакане. Что именно ты хочешь сказать про стакан?

Из-под здоровой ноги Лиза вытащила еще несколько фотографий. Я просмотрела и их. Яркая древесная лягушка; кожа, сброшенная змеей на дюне; повязка на глаз с черепом и костями – это от старого костюма Мози на Хэллоуин; букет блеклых цветов и, наконец, Лизина рука с аккуратным маникюром. Последний снимок меня удивил. Стопы Лиза всегда шлифовала пемзой, красила ногти на ногах в летние цвета, а вот маникюр никогда не делала. На фотографии Лиза повернула кисть к объективу, словно хвастаясь кольцом, хотя оно было сломано – синий камень сидел криво и наполовину вылез из оправы.

– Снимки обозначают слово? – растерялась я.

Лиза раздраженно шлепнула по фотографиям в моей руке.

– Ста-кан! – повторила она.

Я снова просмотрела снимки. Стакан с лягушкой. Стакан с цветами. Стакан с пиратской повязкой. Без толку.

В дверях возникла Мози:

– Босс, можно Патти с нами поужинает?

– Не знаю, – рассеянно ответила я. – Сейчас рано темнеет.

Разумеется, это не было категоричным «нет». Реймонда Нотвуда я без проблем отсылала домой: пусть его мать ужином потчует, но одетая в обноски Патти вдыхала запах картофельного супа и мясного рулета, словно аромат французских духов, и во мне просыпалось чуть ли не животное желание ее накормить. Только как она потом на своем раздолбанном велосипеде вернется в Утятник? Солнце-то впрямь уже сядет.

Судя по вкрадчивому голосу, Мози очень хотела, чтобы Патти осталась.

– А если и Роджер с нами поест, он ее отвезет…

– Не видишь, я занята!

– Явно не уборкой, – отметила Мози. – Пожалуйста, позволь им остаться! – взмолилась она и чуть тише добавила: – По-моему, Патти очень голодная…

Меня проняло.

– У нас только замороженная лазанья и салат.

Мози ухмыльнулась, понимая, что это значит «да». Я решила воспользоваться ее временной благосклонностью.

– Раз ты здесь, включи свет и на секунду посмотри сюда. – Я вынесла Лизины фотографии в коридор и разложила на полу. – Вот, по-твоему, какая связь между этими снимками?

– В смысле? Эти фотки Лиза выбрала?

Я кивнула, и заинтригованная Мози опустилась рядом со мной на колени.

– Зачем она их выбрала?

Байку я сочинила мгновенно.

– Это новый вид лечения для тех, у кого после инсульта нарушилась речь.

Мози подозрительно нахмурилась.

– Теперь ведь неизвестно, когда нам поставят бассейн. Сегодня я весь обеденный перерыв искала в «Гугле» другие варианты. Этот на «Ю-тьюбе» увидела.

– Не «Ю-тьюб», а «Ютуб», хотя неважно. Порядок картинок имеет значение? – Мози ткнула пальцем в древесную лягушку: – Лягушка… может, это подлежащее? Ну, как в схеме предложения. Роджер! – закричала она так неожиданно, что я чуть не подскочила, а Заго, подползший к двери посмотреть, чем мы заняты, сбежал обратно к Лизе. – Роджер, иди сюда!

Крик Мози прозвучал совсем как Лизино «Босс, ко мне!». Я невольно улыбнулась: она наша девочка, пусть даже ее гены утверждают обратное.

– В любых шарадах и головоломках Роджер – просто гений, – куда тише пояснила Мози.

Реймонд Нотвуд явился вместе с Патти, которая мялась и жалась, словно не знала, ждут ли ее здесь.

– Глянь, – пригласила Мози. – Босс думает, эти фотки что-то обозначают. Их Лиза выбрала.

Я заглянула к Лизе. Она тихо сидела на полу и здоровой рукой гладила крысобаку.

– Здрасьте, Босс. – Патти называла меня так же, как Лиза и Мози.

– Опа, это что, зашифрованное послание? – Реймонд Нотвуд плюхнулся на колени, его огромные глазищи от любопытства казались еще больше.

Патти протиснулась по стеночке мимо него и встала рядом со мной.

– Нет! – чересчур громко выпалила я, но тут же выдавила улыбку и понизила голос: – Лизина задача – выбрать из множества фотографий связанные между собой. Это помогает ее мозгу восстановиться. Но какая связь между этими фотографиями, я не понимаю.

– Все равно класс! – восхитился Реймонд. Он разложил снимки на полу, как карты для пасьянса. – Ой, это кольцо Макиавелли! – Он показал на фотографию Лизиной руки.

– Какое кольцо? – переспросила я.

– На руках мама ногти не красит, – вставила Мози, пододвигаясь ближе.

– Это и меня удивило, – сказала я, – но что за кольцо Макиавелли?

– Видите, как камень выступает из оправы? Под ним секретное отделение, полость для ядов, типа того, – пояснил Реймонд Нотвуд. – Ну, в эпоху Ренессанса Медичи и другие любители убивать прятали яд под камень, потом незаметно открывали отделение и бросали яд в чужое вино. В смысле, при дворе.

– Секретное отделение… На других фотографиях ничего, обозначающего секретное место, я не вижу.

Я снова глянула на Лизу: она так и сидела на полу, устроив Заго на коленях. Лиза никак не отреагировала или она просто меня не слышала?

Щеки Мози чуть порозовели.

– С какой радости маме показывать тебе фотографии секретного места? У нее такого нет!

– Я и не говорю, что есть, – примирительно сказала я. Зачем только я обратилась к ней за помощью? Вдруг расшифруем Лизино послание, а я не смогу подогнать его под новый вид лечения?

Реймонд стоял с задумчивым видом и, наклонив голову, смотрел на Мози. Увидев, что я за ним наблюдаю, он густо покраснел и снова сосредоточился на фотографиях: дважды их перекладывал, менял порядок. А потом легонько постучал по снимку с кольцом и удовлетворенно хмыкнул.

– Понял! – Он гордо улыбнулся Мози, кичась соображалкой, как павлин – хвостом. – На фотке с кольцом смысл не в лаке и не в секретном отделении. Видите лягушку? Яркую окраску имеют только ядовитые, чтобы птицы понимали: их есть нельзя. Я про это на канале «Дискавери» смотрел. Змеиная кожа обозначает змеиный яд, тут все очевидно. А здесь… – он махнул снимком с повязкой на глаз, – дело совсем не в пиратах, а в черепе и костях. Такие значки ставят на моющих средствах, чтобы неграмотные люди щелочи не наглотались. – Реймонд чуть не дрожал от гордости, и Мози наградила его улыбкой обожания. Он поднял фотографию с бледными цветочками: – Не знаю, что это за цветы, но готов поспорить, они смертельно ядовиты.

– Нет, – тихо сказала Патти.

– Ты знаешь это растение? – удивился Реймонд. – Оно точно не смертельно? Потому что на других фотках все смертоносное.

Глаза Патти сияли из-под растрепанной челки: она радовалась, что смогла быть полезной, и это здорово. Я ободряюще похлопала ее по икре, Патти вспыхнула и с торжеством проговорила:

– Не, от этих цветочков не помрешь, но от них лучше держаться подальше. Они… это ядовитый плющ.

– Бинго! – воскликнул Реймонд Нотвуд, отступил на шаг, и Патти дала ему пять. – Яд. На всех этих картинках яд!

Реймонд говорил громко, и Лиза застучала кулаком по полу, крича: «Да, да, да!» Заго лаял в такт стуку.

– Я же говорила, что он гений! – Мози восторженно улыбалась Реймонду, будто сама его и изобрела.

– Отлично. – Я тоже улыбнулась, стараясь не показывать, что хочу поскорее от них отделаться. – Пожалуй, я еще поработаю с Лизой, нужно ковать железо, пока горячо. Мози, веди гостей на кухню. Грейте лазанью и ужинайте.

– Ага, – кивнула Мози и двинулась на кухню, Реймонд Нотвуд – следом, на ходу предложив мне:

– Появятся непонятки, сразу зовите меня.

Патти чуть замешкалась.

– Ты умница! – улыбнулась я девочке. – Если честно, никогда даже не подозревала, что ядовитый плющ цветет.

Патти вспыхнула и побежала за друзьями. Я покачала головой. Заго оказался не единственным беспризорником, которого Мози привела к нам в семью.

Едва избавившись от детей, я подползла на коленях к Лизе.

– Ядовитый стакан? Яд в стакане? Или отрава? В стакане отрава?

– В ста-кане от-рава, – чуть неразборчиво, но очень твердо выговорила Лиза. Ее здоровый глаз ликующе засиял.

– Это связано с Мози? – спросила я, понизив голос до чуть слышного шепота. – Ты кого-то отравила, чтобы украсть Мози?

Лизины губы беззвучно шевелились, я знала: у нее в голове тысяча разных мыслей, но она смогла лишь повторить:

– В ста-кане от-рава!

Я непонимающе покачала головой, и Лиза резко, с раздраженным кулдыканьем выдохнула из себя воздух.

– Нет, нет, я попробую сообразить. Когда убегала из дома, ты куда-то меня вела, так? В место, связанное с отравой и стаканом…

– В ста-кане от-рава, – по-прежнему чуть невнятно повторила Лиза. Теперь у нее были нужные слова, и она хотела объясниться.

– Кого отравили? – чуть иначе спросила я. – Кого отравили из того стакана?

Лизины глаза наполнились слезами, здоровый чуть быстрее. Это слезы радости или отчаяния? Я наконец задала правильный вопрос или, наборот, совсем неправильный? Лиза оторвала здоровую руку от головы Заго, прижала ладонь к своей груди и трижды постучала. Слезы ручейками потекли по ее щекам, одна упала на Заго – он взглянул на Лизу и тоненько, жалобно завыл.

– Тебя? – удивилась я. – Тебя отравили?

Лиза стучала не переставая.

Сразу появилась тысяча новых вопросов. Где, когда, как, при чем здесь Мози, но тут в голове что-то щелкнуло, и кое-что я поняла сама. Стакан, отрава, побеги к Вудленд-стрит. К Вудленд-стрит Мози поворачивала сразу за нашей улицей, когда ходила в школу Кэлвери.

– На проклятой гавайской вечеринке в честь окончания учебного года… Когда у тебя инсульт случился… В Кэлвери… – Моя рука потянулась к инсультной Лизиной и скользнула вверх к пораженной части ее красивого лица. – Хочешь сказать… Неужели тебя там отравили? Намеренно?

По Лизиным щекам струились слезы. Она плачет от радости. Значит, я права.

– В ста-кане от-рава! – сквозь слезы ликовала она. Сейчас эти два слова принадлежали Лизе, вне зависимости от того, отпечатаются они в ее сознании или снова сбегут.

– Кто это сделал? Кто?

Сжав Лизины плечи, я смотрела, как она погружается в глубины своего сознания, разыскивая имя. Моя голова работала в турборежиме, сердце тоже неслось бешеным галопом. Интуиция не обманула меня в тот вечер: на школьном празднике Лиза должна была с кем-то встретиться. Она принарядилась, накрасилась, не сказала, что у нее есть деньги на учебу Мози, а намекнула, что их получит. С мужчинами Лиза всегда играла на грани фола, в основном потому, что играла не с теми. Секс стал для нее средством для достижения цели, и я давно беспокоилась, что она разводит какого-то женатика на деньги.

Вдруг Лиза не просто разводила женатика? Раз они встречались тайком, она могла запросто попросить любовника оплатить учебу Мози. Получается, Лиза скорее шантажировала, чем разводила.

Я читаю триллеры, детективы про настоящие преступления тоже читаю и могу сказать, что именно такой шантаж толкает спокойных, внешне безобидных мужчин на убийство. Женатый человек, столп общества, запросто пожертвовал бы Лизиной жизнью ради собственного спокойствия и благополучия.

– Это Стив Мейсон? – спросила я, поскольку буквально за минуту до инсульта Лиза обвивала его, как свое персональное дерево.

Лиза удивленно на меня посмотрела, издала «нет»-звук и закрыла глаза – то ли подбирала нужное имя, то ли просто устала.

В моей памяти отпечаталась каждая секунда того ужасного вечера. Я помнила, как Лиза уронила стакан, как остатки вёрджин колады обрызгали лодыжки женщины в серебристых сандалиях. Сейчас пенистый коктейль казался куда страшнее и опаснее. Тогда я протиснулась сквозь толпу, подняла стакан и понюхала, решив, что Лиза пила алкоголь. Уловила я лишь кокосово-ананасовый запах, совсем как у масла для загара. Вдруг дикое количество сахара маскировало что-то горькое и небезопасное? Куда потом делся стакан? Я бросила его на землю? Оставила там?

Все, что случилось после Лизиного падения, шок и ужас превратили в расплывчатое пятно. Карета скорой помощи. Больница. Я вышвырнула тот стакан? Бросила на землю?

Я помнила девочек из танцевальной группы поддержки в топах из кокосов поверх бежевого балетного трико. Видимо, Клэр Ричардсон решила, что им лучше казаться калечными, чем шлюхами. Девочки разносили коктейли и печенье с макада-мией, раздавали гостям большие плетеные сумки с распечатками, фруктовыми мини-десертами и купонами на десятипроцентную скидку в «Таргет корпорейшн», ну, чтобы купить рюкзак на следующий год. Я пришла с парадным клатчем, который сунула в ту плетеную сумку. Пока ехали в больницу, я бездумно прижимала ее к груди. А потом? Неужели выбросила сумку, полную купонов и бесплатных десертов? На меня это не похоже.

– Жди меня здесь! – велела я Лизе, что, конечно, бред. Можно подумать, она воспользуется моментом и удерет на танцы.

Мози и ее друзья громко смеялись на кухне, а я пронеслась по коридору, влетела в свою комнату и распахнула дверцу шкафа. В шкафу у меня катастрофический бардак. Парадный клатч мирно пылился на верхней полке, дожидаясь, когда я найду повод его выгулять. Внизу скопились целые горы хлама. Я швыряла на пол коробки из-под обуви и белье, пока моя комната не стала один в один как Лизина.

Дешевая плетеная сумка с гавайской вечеринки лежала в дальнем углу и смялась настолько, что прутья с одной стороны даже разъехались.

Из меня залпом вылетел воздух. Я надеялась, надеялась так сильно, что едва не унизила себя до молитвы, и наконец заглянула в сумку. Стакан я увидела сразу. Вот он помятый, между фруктовым мини-рулетом и брошюрой о программе «Скакалка для здорового сердца».

Как любительница детективов я знала, что стакан трогать нельзя. В сумке валялся карандаш с рекламой автоцентра Нотвуда, им я и подцепила мятый край стакана.

Выудив стакан из сумки, я подняла его повыше и на самом дне, прямо по внутреннему шву, разглядела колечко белого порошка. Колени задрожали, и я опустилась на кровать.

Надежда и клокочущий гнев разрывали меня на части. Надежда – потому что последствия отравления проще вылечить; гнев – потому что какой-то ублюдок хотел убить мою девочку. В самой глубине души таилась непонятная радость. Я всегда считала, что инсульт – запоздалое наказание за Лизину страсть к наркотикам, а в появлении этой страсти винила себя. Будь я строже, настойчивее, взрослее… Но вдруг в этом бумажном стаканчике доказательство того, что Лиза пострадала не из-за моей материнской никчемности?

Я сидела на кровати и дрожала, убеждая себя, что чувствую лишь надежду, гнев и радость.

Только было еще одно неуправляемое чувство – прямо под кожей горело желание. Оно сжималось и разжималось вместе со всем телом. Стакан и засохшее колечко вёрджин колады – самый настоящий вещдок. Вещдоками занимаются копы, а тайком и неофициально мне согласится помочь лишь один. Кровь разогналась, заклокотала внутри, а сердце стучало в такт собственному дурацкому имени.

Стакан я временно оставила на тумбочке. Нужно было спрятать его в пакет с застежкой, но такие у меня на кухне, и сначала я заглянула к Лизе, чтобы поднять ее с пола. Она сидела в той же самой позе, а вот Заго убежал на кухню, соблазнившись ароматом лазаньи.

На мое возвращение Лиза не отреагировала, и усаживать ее в коляску пришлось собственными силами. Я пыталась завладеть ее вниманием.

– Лиза, мне нужно узнать, кто это сделал. Мне нужно имя.

Но большие глаза смотрели не на меня, а вдаль, то ли за стену комнаты, то ли за наш дом, то ли на другой конец света.

В шелесте Лизиного дыхания послышалось что-то осмысленное, и я склонилась к ее к губам.

– Детка, пожалуйста, скажи его. Скажи имя.

Лиза глубоко вдохнула, и вместе с выдохом прозвучало имя. Имя из далекого прошлого. Его услышать я совершенно не рассчитывала.

– Мелисса.

Я чуть не подавилась воздухом и схватила Лизу за плечи:

– Лиза, когда ты видела Мелиссу Ричардсон? Лиза!

Она не ответила.

Я легонько ее встряхнула и спросила снова:

– Кто тебя отравил?

Лизины глаза закрылись, но здоровая рука стиснула мое запястье.

– Мелис-са, – громче и четче повторила она.

Значит, ошибки тут нет.

Глава пятнадцатая

Лиза

Лизина комната – море фотографий, они вздымаются и опускаются вокруг нее, колышутся, когда она, покачиваясь, уходит на глубину. Лизина память – океан, но в нем лишь одно течение, один берег, одна пристань. Лизу снова несет к белому песчаному пляжу. Пасмурным, ветреным днем, слишком холодным для сентября в Миссисипи, там ждет Мелисса Ричардсон.

Новин ведет машину. Они обе так сильно беременны, что едва дышат. Саму Лизу ребенок превратил в тонкую оболочку, в скорлупу. Мальчики всегда смотрели на нее одну, а теперь их взгляды, полные насмешки или страха, скользят мимо. Ей нельзя пить пиво, ни кружки, ни банки, нельзя курить и жрать кислоту, потому что ее самой слишком мало, она шелуха, что попадет в ее нутро – проникнет в нежную сердцевину. Интересно, а после родов она снова станет Лизой или превратится в только-маму, как Босс?

Новин с Лизой ездят кругами: через город, к Утятнику, обратно в город, а сейчас к пляжу. Обеим нравится просто ехать из одного места в другое, не направляясь никуда конкретно. По крайней мере, до тех пор, пока на песчаной обочине Лиза не замечает красный Мелиссин «эклипс».

– Останови! – велит Лиза, показав на Мелиссину тачку, и Новин останавливается. Рядом со сверкающим бампером «эклипса» покрытый грунтовкой «шеви» похож на то, что мог бы высрать приличный автомобиль. – Я на секунду.

Новин пожимает плечами. Она умеет приспосабливаться к обстоятельствам, это ее лучшее качество. Впрочем, мотор она не глушит. Неуклюжее тело не слушается, Лиза тяжело встает, выползает из машины и идет, переваливаясь, по тропинке между дюн.

Наедине они с Мелиссой не оставались с того ужасного дня в доме Ричардсонов, с тех пор как умерла Лизина любовь. Мелиссу постоянно окружает целая свита поклонников, которые раньше крутились и вокруг Лизы. Сейчас они шепчутся, тычут в нее пальцем, хмуро оглядывают. Ясно, что в любой байке, которую скормила им Мелисса, Лиза – полная тварь. Наверное, так справедливо.

Океан темно-зеленый, как солдатская форма, солнце, которое наполнило бы его красками, скрыто за тучами, с горизонта наплывают тяжелые облака. Будь градусов на десять теплее, на пляже ступить было бы негде, а сейчас только Лиза, Мелисса и Мелиссина сестренка в автолюльке. Мелисса сидит в шезлонге у самой воды. Это второй из трех последних разговоров бывших подруг.

Шторм совсем близко – сильный ветер насквозь продувает Лизину футболку, но ведь она лишь оболочка, тонкая замерзшая оболочка вокруг печи, и холод ей не страшен. Ей ничего не страшно.

Мелисса наблюдает за прибоем, а когда подходит Лиза, едва на нее смотрит и поднимает два пальца в ленивом приветствии, совсем как в старые времена. Без свидетелей Мелисса подпускает Лизу к себе, словно это нормально или, по крайней мере, неизбежно. Они вместе наблюдают за волнами, Мелиссина сестренка спит в люльке, Лизина дочка не ворочается и тоже спит, точно обе малышки стараются держаться незаметно, чтобы Лиза с Мелиссой побыли наедине.

Лиза вспоминает прежнюю себя. Вспоминает дружбу Мелисса + Лиза.

Со стороны казалось, что Мелисса дружит с ней из милости. У Мелиссы – и красивые вещи, и большой дом, и билеты на концерты, и хорошие наркотики. Но обе понимают: это дружба в складчину. У Лизы фигура, лицо, уверенность, лучшие кадрежные приемы. Лиза приводила мальчиков. Все было почти поровну.

– Я по тебе скучаю, – говорит Лиза.

– Тогда какого хрена ты все испоганила, – молниеносно парирует Мелисса. На публику играть не нужно, и она говорит спокойно. Это даже не вопрос, а лишь озвученная претензия, напоминание, что пострадавшая здесь она.

Лиза садится на корточки рядом с бывшей подругой и водит пальцами по затвердевшему песку. Обычно он мягкий, как пыльца, но от дождя уплотнился.

– Босс думает, что отец ребенка – тот парень с воскресной ярмарки.

– Мой парень с ярмарки? Малыш был бы хорошенький. – После небольшой паузы Мелисса хитро смотрит на Лизу и заявляет: – В школе я всем рассказала, что в пассаже ты познакомилась со старым извращенцем и легла под него за пять сотен.

Лиза кивает с неподдельным восхищением. Классная история! В самом деле, придумано отлично.

– Спасибо, хоть не дешевкой меня выставила.

Мелисса пристально смотрит на Лизу:

– Если сию секунду не выцарапываю тебе глаза, это еще не значит, что я перестала тебя ненавидеть.

– Если я забеременела от твоего отца, это еще не значит, что я перестала тебя любить, – говорит Лиза, обдумав услышанное.

Вот так – очень по-взрослому. Лиза собой довольна. До беременности ничего подобного ей в голову не приходило. Получилось почти извинение, а Босс говорит, что взрослые извиняются, когда всерьез напортачили. Просят прощения и стараются больше не наступать на те же грабли. Впрочем, Лиза может только извиниться. У Мелиссы-то нет другого отца, с которым Лиза принципиально не стала бы трахаться.

Мелисса морщится, словно борясь с непрошеными слезами. Лиза тоже чуть не плачет, только в чем дело, не понимает сама. В последнее время она рыдает даже от рекламы «Американской телефоннотелеграфной компании». Мелисса берет себя в руки, и девушки сидят молча. Волны накатывают на берег. Лизе пора, не то Новин рассердится.

Мелисса достает косячок из-за уха, там у нее любимый тайник. В школу она почти всегда приносит заначку, спрятав под длинными волосами.

– Вот, – Мелисса показывает косячок, – парень на концерте «Фиш»[20] подарил. Сказал: «Красотке на Рождество». – Мелисса улыбается одними губами: раньше красоткой считалась Лиза. Удар попадает в цель, Лиза вздрагивает и касается своего надутого живота. Мелисса чуть оттаивает. – Ладно, неважно. – Она протягивает нераскуренный косячок.

В Мелиссиных руках не просто толченая трава в бумажной обертке. Это приглашение вернуть Мелиссу + Лизу, снова стать прежней Лизой. Если они его выкурят, то снова начнут болтать. Начнут смеяться. Старые нити потянутся друг к другу и переплетутся.

Волны завораживают, ребенок в Лизином животе спокойно спит. Тренера Лиза больше не любит, он об этом позаботился. От жизни, о которой она мечтала, остался лишь ребенок, а Мелисса приоткрыла дверь, за которой ждет прежняя беззаботная Лиза. За чем дело стало? Ребенок себя уже почти собрал. Разве один косячок ему повредит?

Тут просыпается Мелиссина сестренка и начинает хныкать.

Лиза подходит к люльке и качает ее. У малышки глазки открыты, они льдисто-голубые, как у Мелиссы. Как у Тренера. У ее ребенка, возможно, будут такие же.

Лизу вдруг осеняет, что малышка в автолюльке и ее неродившаяся крошка – сводные сестры. Они в один год пойдут в школу, наверное, будут похожи и даже подружатся. Мелиссина сестренка зажмуривается и ревет. Лиза расстегивает ремни автолюльки, берет девочку на руки и, чтобы успокоить, прижимает к себе. Лизина дочь просыпается, словно услышав голос сестры. Лизе кажется, что движения девочек согласованы, что малышку у нее на руках и малышку в ее чреве соединяет невидимая гитарная струна.

Тут Лиза понимает, что Босс права. Пришло время – слишком рано, только кто виноват, что так получилось? – бросить детские игры.

– Тебе нельзя курить эту дрянь, – говорит Лиза и отмахивается от косяка. – Тебе за сестрой надо смотреть.

Лиза укачивает малышку снаружи, а малышка внутри в ответ пинается и ворочается.

– Исусе, Лиза, сколько раз мы обкуренными сидели с детьми?

Много раз, только сейчас Лизе ясно, что не стоило бы. Сейчас внутри у нее настоящий живой человек, который стучит наружу. Мелиссина сестренка – тоже настоящий живой человек, она стучит внутрь, так что Лиза превратилась в переговорный барабан.

– Мелисса, я серьезно, тебе же ребенка домой везти.

Мелисса вертит косячок в руке, подносит к носу, принюхивается и блаженно закатывает глаза. Дверь в прошлое захлопывается.

– Я не дура, подожду, пока не отпустит. Шла бы ты, Лиза. И без тебя есть чем заняться.

Лиза знает, что нужно делать. Нужно взять люльку и уйти. Можно же снять ремни с «эклипса» и пристегнуть их в «шевроле». Речь о сестре ее ребенка, разве можно ее тут бросить? Нужно вернуть ее домой к сучке-матери и сказать: «Ваша старшая дочь курит травку на пляже, я не могла позволить ей везти ребенка». Получится прикольно и, главное, очень в духе Босса. Очень по-матерински. А Лиза уже почти мать.

– Не заставляй меня звонить Клэр, – говорит Лиза.

Мелиссины губы кривит усмешка, но голос звучит мягко:

– Что-то ты слишком святая для девицы, которая трахалась с моим отцом. Думаешь, мать будет с тобой разговаривать? Греби отсюда, Лиза. Знаешь, что я сделаю при нашей следующей встрече? Ну, когда ты уже родишь? Надеру твою жирную послеродовую задницу!

Лиза мешкает. Она знает: малышку нужно забрать, но вместо этого кладет ее в розовую автолюльку, заворачивает пухлые ножки в одеяло.

И уходит.

Летом, когда маленькая Лиза познакомилась с Мелиссой в Богатой библейской школе, Клэр Ричардсон с помощью фигурок на войлочной доске рассказывала про мудрого царя Соломона, двух матерей и ребенка, который умер ночью. Выжившего ребенка царь Соломон предложил разрезать пополам, тогда одна из матерей сказала: «Нет, нет, пусть он достанется ей, только не убивайте!» Той женщине царь и отдал ребенка. Мудрый царь Соломон отдал выжившего ребенка той, которая ради его спасения была готова на любые жертвы.

Вот как поступают настоящие матери – спасают детей.

Лиза готова пожертвовать дружбой с Мелиссой: она ей уже опостылела. Готова пожертвовать остатками детства: зачем за него цепляться? Она не готова отдать лишь тонкую оболочку самой себя – Лизы-нематери, Лизы-красотки, которую обожают и хотят; Лизы-оторвы, которой все сходит с рук. Эту оболочку Лиза хочет сохранить.

Всплывая у этого пляжа, Лиза каждый раз смотрит себе вслед. Каждый раз она осознает, что, бросив того ребенка, потеряла право на своего.

Руки Босса хватают ее и тянут из моря фотографий, тянут с того пляжа домой, в инвалидную коляску. Губы Босса шевелятся – она что-то спрашивает, но Лиза слышит только шелест накатывающих на берег волн. За плечом Босса она видит Мелиссу, которая подносит косячок ко рту. Лиза не знает, что рождественский подарок для красотки приправлен «ангельской пылью».

– Мелисса! – кричит она, желая остановить бывшую подругу.

Юная Лиза уже в машине Новин, они уезжают. Мелисса закуривает косячок, который на несколько часов вышибет ей мозги и отправит бродить по дюнам. В таком состоянии не до приливов и младенцев.

– Мелисса! – снова зовет Лиза, только Новин включает радио, а Босс тянет ее за плечи, возвращая к настоящему.

С Мелиссой они встретятся лишь через несколько лет, тогда и состоится их последний разговор.

Мелисса глубоко затягивается и задерживает дым во рту.

Одного ребенка забирает океан, другого – Бог. Мелиссе с Лизой делить нечего.

Глава шестнадцатая

Мози

Я не сомневалась, что найду Лизин шалаш даже во сне, потому что уже практически нашла его. Почти каждую ночь мне снилось, как год назад я кралась вслед за мамой по извилистой тропке. Просыпалась я с тошнотой, будто ночью кровать швыряла меня туда-сюда.

Наяву я не ходила в лес даже мысленно: еще наморщу лоб, и Роджер прочтет на нем слова: «Секретный шалаш на дереве». Он ведь запросто! При Патти антенны Роджера немного теряли чувствительность. В надежде сохранить Лизин секрет Патти я звала к себе чуть ли не ежедневно. Она всегда соглашалась и никогда не звонила домой спросить разрешения. Я знала, что денег у нее почти нет, поэтому мы отправлялись либо ко мне, либо к Роджеру. В четверг вместо обжорства в Свинарнике я попросила Роджера привезти еду из «Тако Белл» мне домой. Мы пораньше отпустили миссис Линч и втроем смотрели судебные ток-шоу, ели мекси-мелтс[21], запивая гадкой газировкой, которую купила Босс. На двухлитровой бутыли даже этикетки не было, и Роджер назвал газировку диет-пойлом.

Патти понимала наш с Роджером странноватый юмор, а смеялась звонко и заливисто – мне очень нравилось. Она прекрасно вписалась в нашу компанию, но куда увереннее чувствовала себя наедине со мной. На ОБЖ она мне вообще все ухо отболтала. На этих уроках мы буквально не закрывали рот, ведь Тренера не было ни в пятницу, ни всю следующую неделю. Заменявший Тренера практикант ставил учебные фильмы, а сам готовился к вступительным экзаменам в медицинский колледж и, если мы не слишком орали, не обращал на нас внимания.

Патти замолчала лишь один разок, когда в класс влетела зареванная Брайони Хатчинс и объявила, что Тренер вообще не вернется.

– Миссис Ричардсон заставляет его уйти на пенсию прямо сейчас! Оба ее сына-футболиста уже выпустились, вот она и решила сгубить нашу команду. А сезон только начался. В группе поддержки теперь будет тоска зеленая.

При Роджере Патти держалась куда скромнее, особенно в его доме.

Ну, это понятно. В доме Роджера диванные подушки из того же материала, что обивка кресел. Отец Роджера – родной отец, не отчим! – живет с ними. Еще у них живет кот с белыми лапками по кличке Гольф. Когда мы с Патти приходили в гости, мать Роджера ежеминутно заглядывала к нам, приносила разные вкусности и спрашивала: «Чем занимаетесь, ребята?» Можно подумать, если нас не контролировать, мы с Патти бросимся на Роджера, изнасилуем или накачаем наркотиками. В общем, жизнь среди диванных подушек в тон креслам и церберов-родителей пугала Патти до колик.

В выходные Роджера увезли в Билокси: его двоюродная сестра-булимичка наконец выходила замуж. Мы с Патти на велосипедах отправились в парикмахерскую «Грейт клипс». Пока Патти отвлекала администратора, я с профессиональной сноровкой (еще бы, после такой практики!) стырила целую пачку старых глянцевых журналов. Потом мы укрылись в «скворечнике» и смотрели фотки тех, кого три года назад считали звездами. Каждые пятнадцать минут Роджер скидывал эсэмэски со свадебными новостями: как невеста жевала праздничную еду и тайком сплевывала в салфетку, как уже к двум часам старики напились до поросячьего визга, как он танцевал самый позорный танец в истории человечества под «Луи Луи» Ричарда Берри.

Я читала эсэмэски вслух, а Патти рассказала про последнюю свадьбу, на которой была сама. Гулянка проходила, разумеется, в Утятнике – после того, как ее дядя сводил свою гражданскую жену к мировому судье. Понять, что к чему, оказалось непросто, поскольку все Утинги друг другу родственники. Если вкратце, троюродный брат Патти, диабетик, страшно набрался и потерял сознание во дворе. Дядя украл его протез, поехал в закусочную на автомагистрали и до полусмерти избил протезом экс-бойфренда невесты. Потом коварный дядя вернулся на праздник, надел протез бесчувственному диабетику и решил его подставить. Байка не прокатила: умница Рик Уорфилд не купился на то, что диабетик, который ходит на протезе, отстегнул его, проскакал через стоянку закусочной, а потом чуть не проломил кому-то голову. Кроме того, дядя изгваздал протез отпечатками окровавленных пальцев.

Эту историю Патти рассказывала совершенно будничным голосом. Она лежала на животе, болтала ногами и листала потрепанный «Пипл мэгэзин». Ей такая свадьба казалась в порядке вещей. Никогда в жизни у меня не было подружки, которая в конкурсе «Чья семья ненормальнее» заткнула бы меня за пояс.

Наверное, поэтому я и рассказала ей, что кости, которые откопали на нашем дворе, принадлежат другой Мози Слоукэм. Лиха беда начало! Остановиться я не смогла и выложила Патти и про то, как Лиза бродяжничала, и как она украла меня, взамен умершей девочки, и как Роджер добрался до сути с помощью бритвы Оккама, и как он превратился в неутомимую суперищейку. Когда дошла до поездки в Утятник, то есть к ней домой, Патти закрыла журнал и стала слушать еще внимательнее, но, в отличие от Брайони Хатчинс, без придурочных ахов-вздохов. Я даже призналась, что украла Заго у ее родственницы, на что Патти спокойно сказала:

– Я сразу его узнала. Нормально. А бывшая хозяйка Заго – злобная сука, по-любому.

Как вломилась в дом Ричардсонов, я тоже рассказала, умолчав только про пистолет. Деревянная коробка теперь лежала у меня в рюкзаке между учебниками истории и математики. Я всюду таскала пистолет с собой, не зная, что с ним делать.

Моя исповедь закончилась, и мы сидели, молча глядя друг на друга.

– Представляешь, у меня где-то есть другая мама, а может, и папа. Странно, да?

– Не очень, – покачала головой Патти, пододвинулась чуть ближе и понизила голос, словно боясь, что голубые сойки, галдящие на соседнем дворе, подслушают: – Помнишь женщину, у которой я живу? Это моя тетя. Отца я не знаю, а мама влюбилась в барабанщика – прямо Йоко Оно.

– Это как? – спросила я.

– Понятия не имею. Но барабанщика в итоге выперли из группы. Они с мамой решили не жить. Барабанщик сиганул с эстакады на Брайер-стрит, сломал ноги и едва не угодил под машину, а мама сдрейфила и осталась у ограждения. Едва барабанщику сняли аппарат для вытяжения, он сбежал из города и отправился за группой. Мама попросила свою сестру, ну, мою тетю, присмотреть за мной пару дней и рванула за ним. Мне тогда лет пять было. Тетя до сих пор мелет чепуху вроде: «Вот сдашь математику – и мама вернется».

– Ты ее помнишь? – спросила я.

– Чуток. Она курила длинные тонюсенькие сигаретки. А волосы у нее мягчайшие, вьющиеся, как у Босса.

Для Патти это явно была не прикольная байка вроде истории про дядюшку и протез, а горькая правда, примерно как для меня история про кости. В общем, я глубоко вдохнула и выложила ей то, чем мучилась. То, чем не могла поделиться с Роджером.

– В лесу за нашим домом у моей мамы есть секретный шалаш на дереве. Лиза – друид, по крайней мере, так себя называла. Она частенько ходила в походы, типа чтоб уединиться с деревьями. – Я сделала паузу и нервно сглотнула. – В прошлом году я однажды тайком за ней увязалась. Хотела увидеть, чем занимаются друиды…

Прежде я никому об этом не рассказывала, даже сама старалась не вспоминать.

– Настоящие друиды приносили человеческие жертвы, – заявила Патти бодро. – Ну, в давние времена. Вырывали у людей сердца, жарили и сжирали.

– А ты с ацтеками не путаешь? – спросила я.

Ни тревоги, ни смущения я не чувствовала. Патти намекала, что даже если я видела, как Лиза ест человечину, то ничего страшного в этом нет. Вообще-то сцена, которую я подглядела, не была страшнее каннибализма, хотя, наверное, мерзее.

– Ну и что? Чем занимаются друиды? – спросила Патти.

– Поможешь мне найти шалаш на дереве? – выпалила я, не позволив ей задать следующий вопрос.

– Х-ха! – ответила Патти.

В переводе с утятниковского это странное слово обозначает «А то! Еще как!». Я не сомневалась: что бы мы ни нашли – дневник, письма моей биологической матери, мои детские фотографии, сделанные до похищения, или ничего вообще, – Патти не слишком удивится. Она не включит шизанутую ищейку, не кинется по следам и насильно никуда меня не потащит. Она позволит мне решить самой.

Мы спустились с дуба. Патти считала, нужно предупредить Босса, чтоб не волновалась, мол, мы идем гулять, – на случай, если позовет. Сама она могла хоть в час ночи дунуть на велике в магазин за конфетами, и никто бы не спросил, куда это она собралась, поэтому бесившее меня желание Босса ежесекундно меня контролировать казалось ей страшно трогательным.

– Зачем терять время? – удивилась я. – Босс знает, что мы на улице. Там мы и будем, только чуть дальше, чем она думает.

Мы с Патти шмыгнули в кусты и уже через две минуты отыскали начало извилистой лесной тропки, по которой я год назад кралась за Лизой. Не знай я, что тропка здесь, мы бы в жизни ее не нашли. Она раз пятнадцать исчезала, появлялась снова и петляла, петляла. Тоненькая тропка, густой лес – незаметно преследовать Лизу было несложно. Тропку я отлично помнила и сейчас шла так быстро, что Патти аж запыхалась. Она хоть и тощая, но совсем не спортивная.

– Здесь недалеко, – объявила я.

– Расскажешь, чем занимаются друиды? – спросила Патти. – Я тебе самое плохое о себе рассказала.

– По-твоему, кости во дворе и то, что меня украли, не самое худшее?

Патти покачала головой:

– Об этом Роджер знает. В смысле, ты расскажешь мне свой секрет, ты ж мой теперь знаешь.

Если честно, мне хотелось с кем-то поделиться. Не с Роджером, нет, это дохлый номер, и не с Боссом, она говном изойдется и убьет Лизу. А вот с Патти, наверное, можно.

– Хорошо, только, чур, не останавливаться! – попросила я, потому что рассказывать, глядя себе под ноги, казалось легче.

Схватив Патти за руку, я потащила ее вперед, только скорость немного сбавила.

– Я кралась за Лизой до самой поляны. По-моему, шалаш именно там. Я слышала шорох – наверное, Лиза разводила костер, – и уже собралась домой, когда она заговорила. Я подумала, что она разговаривает с псом-приемышем, которого привела с собой, или затягивает ритуальную песнь, но тут ей ответил мужской голос. Наверное, мужчина подошел с другой стороны.

Еще я слышала Лизин смех, громкий и хриплый, но об этом умолчала.

– Я сошла с тропки, подползла ближе и сквозь кусты посмотрела на поляну. В глубине поляны растет большой дуб. Лиза развела под ним костер и стояла рядом, с мужиком.

Ту сцену я помнила отлично, словно подсматривала за Лизой вчера, а не много месяцев назад. Лиза выпростала голую ногу из-под прозрачного сари, обвила ею того здоровенного мужика и выгибалась назад, а тот, уже голый по пояс, грудь вся волосатая, обеими руками мял ей задницу. Во рту у Лизы было большое яблоко, мужик глодал его с другой стороны так, будто хотел прогрызть насквозь и добраться до нее.

По подбородку у него стекал яблочный сок, всю шею себе залил. Потом он отпустил мамину задницу, чтобы снять с нее самодельное сари, и я увидела его лицо.

– Это был папа Селии Мейсон, моей одноклассницы из Кэлвери. Он давно и прочно женат на маме Селии, а моя мама расстегивала ему ремень. Я поняла, что никогда-никогда не сяду на всемирной истории с Селией, если увижу шланг ее папы, – продолжила я.

Шланг я увидела. Моя мама спустила штаны папе Селии чуть ниже его задницы, и эта его штука, большущая, на конце малиновая, как выскочит наружу, вроде как вся такая как хобот, и сердитая. Прежде я шлангов не видела, а тут пожалуйста, да еще и приделанный к чьему-то мерзкому папаше. Моя мама что-то искала в его штанах, а когда нашла, штаны опустились еще ниже. По-моему, это были яйца, хотя на картинках их рисуют совсем иначе. У папы Селии они похожи на мешок волосатых слив, а моя мама держала их в ладони, словно взвешивала.

– Вот тут я пряталась. – Я остановилась и показала Патти на кусты за последней петлей тропки. Взглянув на Патти, я поняла, что она не в шоке и даже не слишком удивлена. – Она легла, он приставил, она засунула… Короче, я рванула домой, стараясь погромче шуршать и хрустеть.

Я хотела, чтобы они меня услышали. Хотела помешать, все им испортить, хотела, чтобы они прекратили и им было стыдно. Я хотела, чтобы Лиза побежала за мной и извинилась за свою подлость и жуткое лицемерие. В груди нарастал яростный крик, воздуха не хватало, но я неслась прочь, пока не подкатила тошнота. Едва остановилась, меня вырвало.

– Они тебя слышали? – спросила Патти.

– Нет, – покачала головой я. – Им было не до меня. Я злилась, потому что Лиза вечно твердит: один французский поцелуй – и последствия будут как для намокшего гремлина. Пятьдесят детишек из живота повыскакивают! А сама чем занимается… Впрочем, главное другое – меня стошнило. А еще главнее то, что мы на нужной поляне. Вот дуб, а вон кострище, видишь? Пес лежал прямо у огня, смотрел за ними и дергал бровями – правая вверх, левая вниз, потом наоборот. По-моему, он не понимал, в чем дело, но хотел угоститься яблоком. Это был Руф. Странный пес, он мог съесть все, что на его глазах ели люди. Я даже беспокоилась.

– Экс-бойфренд двоюродной сестры моей тетушки прижимал свой шланг к большому окну всякий раз, когда я шла с автобуса мимо ее дома. Типа привет, вот мой хрен, любуйся. В первый раз я так удивилась, что встала как вкопанная и пялилась.

– Буэ! – скривилась я, хотя сама вздохнула с облегчением: разжевывать не пришлось. Патти сообразила, что с поляны я смогла уйти не сразу, далеко не сразу. – Короче, вот это дерево.

Дуб был что надо, высокий, толстый, старше дуба на нашем дворе. Мы встали прямо под ним и посмотрели вверх. Листья уже меняли цвет, но еще не опадали. Высоко над нашими головами среди ветвей виднелся Лизин шалаш, такой старый, что дерево посерело, как выброшенное морем на песок.

– Ни фига себе! – Надо же, не ошиблась и впрямь разыскала шалаш. Удивительно.

– И как же мы туда поднимемся? – спросила Патти.

Мы обошли вокруг толстого ствола. С одной стороны по нему вилась лиана. Я сморщилась – терпеть не могу лианы, они же как змеи, – но заставила себя к ней прикоснуться. Страхи тотчас отпали: лиана была пластиковая. Среди пластиковых листьев на стволе я нащупала дощечку, первую из нескольких, – вот тебе и лестница.

– Хитро! – похвалила я и полезла наверх, Патти за мной по пятам. Дощечки кончились там, где началась крона, и дальше лезть пришлось как обычно по дереву – с ветки на ветку.

– Черт, высоко лезем! – нервно пробормотала Патти.

В полу шалаша виднелся люк. Я толкнула его – он открылся легко и бесшумно. Я забралась в шалаш и отползла в сторонку, чтобы следом влезла Патти. Изнутри Лизин шалаш обшили светлым деревом и покрыли лаком. Перестроили его недавно: кто-то купил блоки в «Домашнем депо», собрал домик с крышей и прорезал окна в сером деревянном корпусе, который мы видели с земли. Изумленная Патти аж присвистнула.

– Домик новый, – заметила я, – а Лиза даже лампочки менять не умеет. Кто-то помог ей перестроить старый шалаш.

«Мужчина, ясен день, может, даже не один, – думала я. – Эх, света мало!» Неподалеку от люка я разглядела аквариум, а в нем три толстые ароматические свечи и зажигалки, однако мне не хотелось зажигать здесь огонь, даже в стеклянной емкости, но Патти обнаружила мою старую лампу из скаутского лагеря. На вид она как керосиновая, только работает на батарейках. Патти нащупала выключатель, и лампа загорелась.

У ствола, то есть поодаль от окон, мы увидели пару свернутых спальных мешков и большие думки. Думки лежали у дешевых фанерных стеллажей. Я подползла взглянуть на корешки книг – в основном тут были мрачные запутанные романы, как любит Лиза. Заметив свои старые книжки про муми-троллей, я страшно растрогалась. Корешок «Волшебной зимы» припорошило снежинками, которые я когда-то нарисовала маркером. Так отпали последние сомнения – шалаш точно Лизин. Я поняла, что боялась выдохнуть, а теперь выпустила воздух и жадно сделала новый вдох. Патти тем временем взяла со средней полки «Радость секса». Я демонстративно отвернулась, а Патти стала листать книгу и разглядывать картинки.

Я решила осмотреть «постели» – двумя пальцами поднимала думки и бросала в сторону. Под одной оказался ящик. Его привинтили к полу и стене шалаша, так унести его не смог бы даже разыскавший тайное убежище. На ящике висел тяжелый и явно дорогой кодовый замок, этот не откроешь, нужно поворачивать колесики.

– Тут целая мерзотная глава про пальцы на ногах. Кто же ногами сексом занимается?! – Судя по стуку, Патти с отвращением захлопнула книгу.

– Глянь, – позвала я.

Патти подползла ко мне и ахнула.

– Там наверняка что-то ценное, да? Как же мы его откроем?

Об этом я не беспокоилась. Пин-код маминой карты – 7676, доступ к ее голосовой почте открывается паролем 767676. Я набрала на колесиках 767, и замок щелкнул.

– Та-да! – пропела я, сняла замок и сунула в задний карман, а крышку поднять не решалась. Думки, ароматические свечи и «Радость секса» напомнили мне, что такое друидизм.

Хоть мамин инсульт и забрал большую ее часть, до прихода сюда она казалась мне роднее, чем когда-либо. Сейчас, роясь в сувенирах ее тайной жизни, словно сексуально озабоченный археолог, я чувствовала, как мало у нас общего. Единственным инородным телом, побывавшим в моих штанах, была рамка с газетной вырезкой Тренера Ричардсона. Я прошвырнулась по дому Клэр и Тренера, вызволила из Утятника собаку, а может, еще и девочку, таскала в школьном рюкзаке пистолет, за который, если кто пронюхает, меня отчислят со скоростью света. Я считала, что все это делает меня смелой и решительной, под стать Лизе, но намеренно забыла, что у нее совершенно не такая смелость.

– Открывай! – велела Патти, но я мешкала.

До инсульта мама источала секс. Куда бы мы ни пошли, мужчины смотрели на нее так, будто ее испекли из песочного теста. Я же вечно плелась рядом, чувствуя себя Гадким Утенком женского пола. Сейчас на тесты я не писаю, превратилась в шизанутую клептоманку, а второй Лизой так и не стала. Лиза крала исключительно чужих мужей. Все мои кривляния не сделали меня больше похожей на ее ребенка.

Босс меж тем ничего не подозревает. Эй, я каждый, блин, день таскаю в школу крутую пушку, а она совершенно не в теме, потому что примерная Мози Слоу-кэм не положила бы пистолет в рюкзак. Я чужая им обеим. Почему-то от этой мысли во рту появился неприятный привкус горелого, словно я лизнула пепел.

В общем, с чего я решила, что ящик мой?

– Если Лиза меня украла, если на самом деле они с Боссом мне не родные, какое право я имею залезать в этот ящик? – спросила я Патти.

– Там может быть такое, что подскажет, откуда тебя украли. Кто имеет право это выяснить, если не ты? – фыркнула Патти.

Сегодня в нее точно вселился дух Роджера. Короче, она убедила меня поднять крышку.

– Ух, блин! – вырвалось у Патти.

В ящике лежал нетбук, а рядом с ним чехол, шнур питания и оптическая мышь. Классная игрушка, сравнительно новая, наверное, дорогая. Лизе такая не по карману, так же как не по силам перестроить старый шалаш. Ей помог папа Селии Мейсон, или еще чей-то папа, или целая команда пап, потому что Лиза именно такая. Если где-то и написано, кто я и откуда, то наверняка в Лизиных файлах и е-мейлах. Включая нетбук, я буквально чувствовала, как под моими пальцами гудит правда.

– Здесь есть розетки? – удивилась Патти.

– Нет, но, думаю, аккумулятор заряжен. Крошке нетбуку хватит заряда на несколько часов. Я у Брайони такой видела.

Нетбук загрузился, но показал только картинку с ульем и окошками для имени пользователя и пароля. У каждого следующего препятствия приходилось останавливаться и спрашивать себя, и впрямь ли я все хочу знать.

В строке «имя пользователя» я ввела «Лиза», а паролем выбрала 7676, но меня не впустили. Паролем у Лизы наверняка были семерки и шестерки, но сколько цифр, я не знала. Имя пользователя она тоже могла придумать любое.

– Без Роджера никак, – озвучила мои мысли Патти.

– А то я не понимаю. Только как ему правду сказать? Он жутко расстроится, что я привела сюда тебя, а не его.

– Все правильно. Секретный мамин траходром мальчикам показывать нельзя. Не круто. Лучше соври ему, что ноут мы нашли у вас дома, – дала Патти суперполезный совет.

Я подумала и согласно кивнула.

– Тогда вернемся к нам, а нетбук с собой захватим. Сотовый у меня здесь не ловит, а я хочу послать Роджеру эсэмэску. Врать ему в лицо я не могу – краснею, так что он мигом меня расколет.

Сотовый ожил лишь у самого дома. Мы с Патти сели прямо на землю, прислонившись к внешней стороне забора. Лизин лес казался темным и неприветливым, начало извилистой тропки отсюда не просматривалось. Пока Патти вытаскивала нетбук из чехла и включала, я открыла сотовый и набрала «Божемой: У Лизы под половицами секретный ноут. Как залогиниться???!!!111»

Я перечитала сообщение – да, Роджер клюнет. Он в курсе, что тесты на беременность спрятаны в моей комнате под отлетевшей половицей. Я ведь почти о них забыла, а они пылятся там, в негодность приходят… Я нажала «отправить».

Ответ прилетел чуть ли не моментально, на нетбуке еще не загрузился заставочный экран. Роджер был в доме двоюродной сестры. Он отсиживался в подвальном чилауте, а наверху взрослые устроили второй раунд свадьбы и снова напились. Вдоволь побухтев о том, что суперзацепка нашлась без него, он закидал меня дурацкими (типично мальчиковыми!) техническими вопросами. Мы с Патти синхронно закатили глаза. «Типа мы рубим в ноутах. Умник!!! Это шлюзовая машина, нам нужен логин и пароль. PS Аккумулятор садится + мы прячемся во дворе от Босса. Скорее пжлста».

Роджер включил мозги. «Введи в строке логина букву А», – написал он.

Я ввела. «Дальше?»

«Если строка не заполняется, попробуй B. Потом C».

Тут я поняла, о чем речь. «Автозаполнение! Ты=ГЕНИЙ!»

Мне повезло – уже на букве D в строке логина всплыло «Друидка», пароль тоже заполнился сам, но в виде звездочек. Я кликнула «Войти» и, пока на рабочем столе загружались иконки, настучала: «ЖЖОШЬ!»

Иконок загрузилось немного – пасьянс «Паук», «Сапер», простейший пакет «Майкрософт офис», простейший графический редактор, программа для загрузки и хранения фоток с цифровика. Эту иконку я и кликнула. Тут сотовый разразился саундтреком к «Суперпсу»[22] – звонил Роджер.

– Вруби громкую связь, – попросила я, передав сотовый Патти, а сама положила нетбук на колени.

– Привет, – сказала она Роджеру. – Секунду.

Патти включила громкую связь, чтобы мы обе слышали разговор.

Голос Роджера звучал слабо, как из дальней дали.

– Облом, жуткий облом! Ну почему я это пропустил? Патти, Мози нужно открыть браузер. Пусть выйдет в Сеть и проверит историю браузера.

– Роджер, Мози тебя слышит, мы обе слышим.

– Сохраненные фотки такие странные, – объявила я. – Целый воз чудных снимков в Лизином стиле – кучи листьев и коконы. А еще море моих фоток, которые я даже не видела. Некоторым два-три года. На одной я на своем детском велике, который Босс давно отдала в секонд-хенд.

Патти наклонилась посмотреть, а Роджер чуть ли не заорал:

– Потом фотки позырите! Говорю тебе, нужно проверить историю браузера!

– Хорошо!

Я подключилась к вай-фаю соседей. Роджер давно выяснил, что паролем они доступ не защищают. Случилось это, когда он прогуливал уроки и сидел в моем «скворечнике» с «Макинтошем» в обнимку. Я вышла в Сеть и открыла «Эксплорер». Роджер кипел от нетерпения, а Патти так и подпрыгивала. Глаза огромные – разгадка же вот она, совсем близка, и Патти переживала не меньше Роджера. Стартовой страницей Лиза выбрала «Гугл», а в избранном ничего интересного не хранила – так, сайты вроде е-бея, итси и нетфликса[23].

– Алло, Роджер, в избранном есть «Хотмейл», – сообщила я.

– Бинго! – пропел Роджер.

Я прошла по ссылке и с помощью автозаполнения (здорово Роджер подсказал!) ввела логин. На сей раз удача улыбнулась лишь на F. В окошке логина появилось [email protected], в окошке пароля – радующие глаз звездочки.

– Мы в Лизиной почте! – восхитилась Патти.

– Обожаю чайников! – съязвил Роджер. – Зачем пароль, если его загружает браузер?

Почту Лиза не проверяла с тех пор, как случился инсульт.

– Господи, у нее триста непрочитанных сообщений!

– Большинство наверняка спам, те, кто про ее инсульт знает, писать не станут. Сабжи просмотри, и хватит.

Поначалу и впрямь попадались сплошь «Дешевые лекарства из Канады», «Дисконтные купоны» и «Стань ее долбозавром!». «Помоги благотворительной ярмарке!» – призывало первое вменяемое письмо, значит, от рассылки родительского комитета Кэлвери Лизу так и не отключили. А потом у меня дыхание перехватило: за призывом участвовать в благотворительной ярмарке следовало письмо с сабжем «ах ты блядь найду прибью».

Я ткнула в сабж, палец мелко-мелко трясся. Патти зачитала его Роджеру. Отправителем письма значился некто [email protected]

– Открывай письмо, открывай! – завопил Роджер так громко, что я шикнула. Не хватало еще, чтоб на его ор сбежались свадебные выпивохи.

Я открыла письмо, и мы с Патти, прижавшись друг к другу, уткнулись в экран.

«Позвони мне, мать твою! Хоть фотки скинь. Подыхаю ж со страха, – прочла я вслух. – Бля колбасит. Хоть бы ты сдохла, а не она. Сдохни, блядь!»

Мы с Патти озадаченно переглянулись.

– Это все? Подписи нет? – спросил Роджер. – Вернись в папку «входящие». В «Хотмейле» можно сортировать письма по отправителю?

Оказалось, что можно. Мы с Патти разыскали еще двадцать четыре непрочитанных послания от halfcocked57. Начались они недели через две после Лизиного инсульта. В самых ранних тон был иной, но в каждом спрашивалось, где Лиза и когда пришлет фотки. С каждым новым письмом halfcocked57 становился все несдержаннее и агрессивнее. Послания приходили нерегулярно. Так, в один день пришло сразу три ругательных, потом ни одного за целых десять дней, а потом упало самое худшее. Halfcocked57 называл Лизу словами, которые при мне вслух прежде не произносили.

– Папка «отправленные»! – скомандовал Роджер. – Посмотри, какие фотки пересылала Лиза.

По-моему, мы все уже поняли, что на тех фотках я.

Я открыла папку «отправленные» и первым сверху увидела письмо для halfcocked57. «Наша девочка, 17 мая», – говорилось в сабже.

«Сегодня мы покупали летнюю одежду, так ей одни шорты подавай, – писала Лиза. – Бедняжка устала от юбок, на следующий год хочет взбунтоваться против формы и носить джинсы. Она так смешно злится, словно школа с формой – почти социализм. Бойфрендов на горизонте пока нет, и слава богу! С осени хочет пойти на легкую атлетику. Фигурка у нее как раз для бега – взгляни на ее длинные ноги! В общем, растет красавицей».

Пусть не сразу, но я вспомнила, как весной ездила с Лизой в большой пэскагульский торговый центр. Всю дорогу я ныла, что в Кэлвери заставляют носить юбки, словно в дремучие времена, когда у женщин не было права голоса. На приложенной фотке я стояла на заднем дворе у ивы, которой там сейчас нет. Из тех шорт я уже выросла. Я смотрела куда-то в сторону, поэтому Лиза сняла меня почти в профиль. Красавицей меня не назвали бы ни на одной планете, разве только на планете Лиза, а всем известно, что это местечко безумное.

Сфоткала меня Лиза, в этом я не сомневалась. Она знала толк в композиции и умела играть со светом. Меня она сместила чуть в сторону, а чтобы уравновесить кадр, захватила в него иву. Лиза наверняка лежала на траве и притворялась, что снимает муравьев: камера смотрела на меня снизу вверх. В таком ракурсе было заметно, что ноги у меня действительно длинные. Об этом я и не догадывалась, ведь в зеркало обычно разглядываю тощую задницу – идти в спортзал совершенно незачем. На Лизиной фотке ножки получились что надо, а кожа ровной и оливковой – так удачно падал свет.

Я закрыла фотку и вернулась в папку «отправленные». Мои фотки Лиза скидывала halfcocked57 каждый месяц.

– Этот halfcocked57… Думаете, у него Лиза меня украла? – спросила я.

Собственный голос казался далеким и дребезжащим, как у Роджера. Патти лишь плечами пожала, но, судя по лицу, думала: «Ясен пень». Роджер не ответил. Я открыла следующее вложение. Лиза отправила halfcocked57 даже прошлогоднюю (супер-дебильную) школьную фотку.

– Смотри! – Патти показывала на мою форменную блузку, с которой удивительным образом исчезла эмблема школы Кэлвери.

– Что, что такое? – задергался Роджер.

– Лиза переделала мою школьную фотку, наверняка графическим редактором ее обработала. Стерла с блузки эмблему Кэлвери, – пояснила я. – На других фотках я либо в траве, либо у деревьев, либо в своей комнате. Зданий, номеров домов и названий улиц не видно.

Значит, Лиза точно, однозначно, стопроцентно меня украла. Более того, в ежемесячных отчетах нет ничего такого, что навело бы halfcocked57 на мой след. Отсюда другой вывод: этот halfcocked57 отдал меня Лизе не добровольно и не с наилучшими пожеланиями. Может, он или они все это время охотились за Лизой, мечтая разыскать меня и вернуть. Я тут же вообразила милого папочку с глупыми усами и некрасивую улыбчивую мамочку с моим разрезом глаз. На мамочке уродливые ортопедические туфли. Она печет пирог.

– Офигеть можно! – выдохнула Патти, и я истерически хохотнула.

Лизин жуткий поступок изумил даже девочку из Утингов. Идеальные родители тут же растаяли в воздухе. Разве такие люди знают слова, которыми halfcocked57 называл – или называла – Лизу?

– Офигеть, но это правда, – нахохотавшись, сказала я. – Это все правда.

– Напиши ответ, – велел Роджер.

Я кивнула, чего Роджер, разумеется, не увидел, но Патти прокомментировала:

– Она уже кликнула «ответить».

Взглянув на экран, я с удивлением убедилась, что Патти права.

– Не знаю, что писать.

– Сыграй в Лизу, – посоветовал Роджер. – Напиши так: «Угомонись, тварь, у меня комп сдох. Скинь обычный адрес, а я распечатаю фотки и пришлю». Так мы узнаем, где живет halfcocked57.

Мои пальцы уже бегали по клавишам. Казалось, я за тридевять земель от всего происходящего или обернута тысячей слоев ваты, но даже в таком состоянии меня впечатлило, как классно Роджер изобразил Лизин стиль, без всякой подготовки.

Я так и держала курсор на «отправить».

– Ты точно хочешь отослать это письмо? – спросила Патти. – А что бы Босс посоветовала?

– Не приплетай сюда Босса, – отбрила я, а сама подняла курсор, чтобы стереть набранный текст.

– Отошли письмо! – не унимался Роджер. – Оно же ни к чему не обязывает, зато мы адрес получим.

Я снова подвела курсор к «отправить».

– Ты веришь, что, заполучив адрес, Роджер ничего не выкинет? – спросила Патти, прикрыв рукой микрофон сотового. – Веришь, что он сделает так, как ты попросишь?

Я мешкала, не зная, на что решиться, и тут из дома раздались вопли Босса: «Мози! Мози!» Палец дернулся, но вышло это не совсем случайно. Письмо улетело.

– Господи! – вырвалось у Патти.

– Ты отправила письмо? – проорал Роджер.

– Да, – буркнула я, и Роджер снова заорал, но теперь от радости. – Меня Босс зовет, потом спишемся. – Я выхватила сотовый у Патти и закрыла. – Сложи нетбук в чехол и занеси в дом, ладно? Я задержу Босса на кухне, а ты прошмыгнешь в мою комнату. У меня под кроватью есть розетка. Можно спрятать его там, пока заряжается.

Патти кивнула, а Босс завопила снова, на этот раз дико сердито:

– Мози!

Голос Босса доносился со стороны черного хода. Видеть, как я перемахиваю через забор, ей незачем, сразу поймет, что мы с Патти были в лесу. Я понеслась к парадной двери, и, пока добежала, Босс уже перестала звать. Я направилась прямиком в гостиную и сама заорала:

– Босс! Босс!

Она тотчас выглянула из-за двери на кухню и зашипела:

– Мози Ива Джейн Грейс Слоукэм, я тебе не служанка, не смей на меня кричать! Иди сюда.

Распашная дверь закрылась, а я на миг замерла от удивления, потому что Босс намазала губы. Нет, не гигиенической помадой, а блеском клюквенного цвета.

Когда я вошла в кухню, Лиза сидела за столом на своем обычном месте, а Босс вытаскивала сковороду из духовки. Она надела свою любимую блузку, темно-синюю с люрексом, и выпрямила волосы, только концы уже снова кудрявились.

– Куда собралась? – спросила я, гадая, зачем ей блестящие клюквенные губы.

– Дела, – ответила Босс, хотя за покупками съездила еще утром. – Присмотришь за Лизой, ладно? Если задержусь, уложишь ее спать.

Я прищурилась. Время от времени Босс ходит на свидания вслепую или с кем-нибудь ужинает, но домой мужчин не приводит. Дескать, не хочет, чтобы я к кому-нибудь привязалась, вдруг серьезных отношений не получится. «Под серьезными отношениями» она якобы подразумевает замужество, а по-моему, это кодовое обозначение секса. В любом случае, серьезных отношений у Босс не получилось пока ни разу.

– Когда ты так загадочно говоришь о делах, значит, эти дела с мужчиной?

Босс убрала волосы за уши. Хм, нервничает!

– Когда говорю «дела», это значит дела.

– Слушай, можно же нормально сказать, что у тебя свидание, – подначила я.

Босс вздрогнула, как напуганная лошадь, и чересчур громко заявила:

– Это не свидание. – Она залилась краской, и я сразу поняла: все наоборот.

– Как хочешь.

Не верилось, что она убегает на ужин в «Эпплби» поболтать с каким-нибудь лысым бухгалтером, о… о чем там болтают старики на свиданиях. Можно подумать, у нас все в порядке. Можно подумать, Лиза – прежняя Лиза, а я – прежняя я.

На кухню вошла Патти.

– У тебя такой вид, словно ты живых пчел наглоталась! – хмыкнула она, взглянув на меня.

– Скажешь тоже, – буркнула я и закатила глаза.

– Скажет, а то, – отметила Босс. – Правильно говоришь. Останешься на ужин? У нас только запеканка с тунцом и зеленая фасоль, но я приготовила с запасом.

– Ага, – ответила Патти.

– Мне пора, я уже опаздываю, – сказала Босс.

– Дела не ждут, – вставила я.

– Не твое пчелоедское дело, – едко парировала Босс и мимоходом взъерошила Патти волосы. Патти подалась к ней всем телом и взглянула на нее так, как Заго смотрит на Лизу. Босс унеслась прочь, ничего не заметив.

Меня сильно замутило, до самого желудка, и я поняла, что не смогу даже попробовать запеканку, хоть это моя любимая, с жареной картошкой наверху.

Кто я Боссу? Очередная беспризорница вроде Патти? Знай она правду, небось и меня по голове потрепала бы. Типа «бедненькая ты несчастненькая, я тебя не обижу», а не типа «ты моя». Я ничья, своей меня назовет разве только непонятный или непонятная halfcocked57.

После ухода Босса я сделала все как надо: наложила ужин себе, Патти и Лизе, потом включила телик, чтобы поменьше разговаривать. Особенно не хотелось разговаривать с Лизой, поэтому около девяти, когда Патти отправилась домой, я уложила ее спать. Босс еще не вернулась с «деловой» встречи, которая меня не касается. Пусть тогда вся ее жизнь меня не касается. А ее совершенно не касается моя жизнь.

У себя в комнате я первым делом заглянула под кровать, – разумеется, там заряжался ноутбук. Я вытащила его и села, прижавшись спиной к стене, чтобы Босс, когда соблаговолит вернуться домой, не застала меня врасплох. Подключившись к вай-фаю соседей, я сразу зашла на «Хотмейл».

Пришло новое сообщение. У меня аж дыхание перехватило. Отправителем значился не кто иной, как halfcocked57.

Послание оказалось коротким. «Коза драная, адрес мой забыла?» Строчкой ниже шел сам адрес: Фокс-стрит, 91 и еще пять цифр. Ни города, ни штата не было, значит, по мнению halfcocked57, Лиза помнит их наизусть. Тут меня осенило: пять цифр – это индекс.

Я открыла «Гугл», ввела цифры в строку браузера и получила Монтгомери, штат Алабама. Выходит, halfcocked57 лишь в четырех часах езды!

Меня трясло так, что я едва вытащила сотовый. Роджеру я скинула лишь адрес и стала ждать ответ. Он прилетел секунд через тридцать, словно Роджер сидел в подвале и не отрывался от экрана сотового. «Ура, все получилось! Ну, Мози, поедем в гости?» Я сглотнула, не зная, как ответить. Казалось, большие пальцы надменно проигнорировали колотившую меня дрожь и сами настучали текст сообщения:

«А то. Ага».

Глава семнадцатая

Босс

Мелисса Ричардсон. Эта девушка была отравой с самого первого дня.

Натуральная блондинка, из-за высокого роста она всегда выглядела старше своих лет, да еще с фигурой манекенщицы, созданной специально для того, чтобы демонстрировать дорогую одежду. Дорогой одеждой ее тоже не обделили, равно как и миловидной внешностью, хотя материнской красоты не досталось. Во-первых, Мелиссу портили слишком близко посаженные глаза, а во-вторых, черты, делавшие лицо Клэр незабываемым – высокие скулы и длинный тонкий нос а-ля Мэрил Стрип, который она так любила задирать, – сгладились до невыразительности.

Уже в средней школе Лиза с Мелиссой стали притчей во языцех, но это было только начало. К девятому классу для девочек не существовало никаких авторитетов, каждая считалась лишь с мнением подружки. Помню одну встречу. Мелисса стояла на нашем парадном крыльце. Поза ленивая, разболтанная, на глазах любимая подводка цвета электрик. Мелисса наносила ее густо, словно в надежде, что бледные глаза впитают цвет, либо хотела отвлечь внимание от красных белков. Ни то ни другое не удавалось.

Дверь тогда открыла Лиза, но я встала рядом, положив ей руку на плечо, словно могла ее так удержать.

– Привет, Лиза, здравствуйте, мисс Слоукэм.

Мелисса улыбнулась мне фальшиво, как лиса, только что порезвившаяся в курятнике. Она была в лосинах и кукольном платьице, на которое наверняка ушло бы мое недельное жалованье. Но рядом с Лизой в затертых джинсах Мелисса все равно казалась фрейлиной. Бледно-голубые глаза смотрели сквозь меня.

– Я хотела съездить с Лизой в «Дейри куин» за мороженым.

Мелисса не спрашивала у меня разрешения и даже не ставила в известность – она обращалась к Лизе на их условном языке.

– Мелисса, ты же знаешь, что Лиза наказана. Если честно, я удивлена, что тебя тоже не наказали.

– Вообще-то наказали. – Мелисса тряхнула волосами, подстриженными в дорогом салоне. – Просто в нашем доме наказывают иначе, чем в вашем.

– В нашем доме наказание впрямь означает наказание. – Я шагнула к порогу, практически загородив собой дочь, и стала закрывать дверь: – До свидания, Мелисса!

Мелисса стрельнула в меня глазами, словно я заработала очко в неизвестной мне игре, и успела крикнуть:

– Лиза, проверь другую сторону!

Девчонки обменялись многозначительными взглядами, которые длились полсекунды, но таили тысячу секретов.

Мы с Лизой снова взялись за стирку. Я раскладывала темное и светлое белье по разным корзинам, а Лиза носила их на кухню, где стояла стиральная машина. Вот машина зашумела, но прошла целая минута, а Лиза не вернулась. Я рванула на кухню – дверь черного хода была открыта. Моя дочь сбежала.

Когда Лиза возвращалась, я то кричала, то упрашивала ее взяться за ум. Я снова и снова ее наказывала. Я всеми правдами и неправдами старалась достучаться до нее и вызвать на откровенность. Когда я кричала, Лиза изображала побитую собаку. Когда плакала, она обещала исправиться. Она принимала любое наказание. Но в критические моменты не помогали ни крики, ни плач, ни наказания. Стоило отвести взгляд, Лиза делала то, что было угодно Мелиссе.

Я пробовала прятать Лизины любимые вещи, но Мелисса тут же покупала ей новые. На карманные деньги Клэр Ричардсон явно не скупилась, а еще вечно сетовала, что Мелисса пристрастилась к наркотикам из-за моей дочери. Клэр и в голову не приходило, что травку фактически покупает она. Я-то давала Лизе совсем немного и частенько вообще лишала карманных денег в наказание. Вполне допускаю, что красивая Лиза и стильная Мелисса наркотики получали «в подарок», но именно Мелисса оплачивала такси, билеты на концерт, фальшивые удостоверения личности: только я уничтожу Лизино, она покупает новое.

Нет, я вовсе не считаю Лизу невинным ягненком. По скользкой дорожке они с Мелиссой шагали рука об руку и, провоцируя друг друга, зашли в такие дали, куда вряд ли добрались бы поодиночке. Они были неразлучны до тех пор, пока Лиза не забеременела. Тогда Мелисса поняла: для веселья и соблазнения моя дочь больше не пригодна.

Совсем недавно Лиза дважды назвала ее имя, но при этом смотрела не на меня, а куда-то в глубь веков. Не верилось, что Мелисса Ричардсон выползла из секретной норы, в которой пряталась все эти годы. Возвращение в Иммиту чревато для нее разоблачением или даже арестом. Неужели Мелисса пошла на такой риск, чтобы отравить Лизу в отместку за старую обиду?

Впрочем, имя бывшей подруги дочери заставило меня задуматься. На гавайскую вечеринку в Кэлвери Лиза надела нарядную блузку из белого шелка, подвела глаза, накрасила губы. Она прекрасно знала: мужчины любят ее и в старой футболке, и непричесанную, и без макияжа, ну разве только с блеском на губах, чтобы блестели. Прежде она красилась и наряжалась, стараясь впечатлить соперниц, а не мужчин. Итак, на вечеринке она с кем-то встречалась, но не с мужчиной и не с давно исчезнувшей Мелиссой, хотя этот вариант был ближе к истине.

Клэр Ричардсон, вот с кем встречалась моя дочь! Да, именно так.

Когда я вошла в спортзал, Лиза стояла рядом с Клэр. Когда Лиза упала, Клэр словно не увидела, что с моей девочкой беда, – она протянула бумажные салфетки женщине в серебристых сандалиях. Думаю, если бы не паника, я сильно удивилась бы. Салфетки – это не в духе Клэр, она скорее щелкнула бы пальцами и вызвала уборщицу. Теперь я поняла, что она помогла той женщине отереть сандалии для отвода глаз: нужно было поднять и уничтожить бумажный стаканчик. Только я оказалась проворнее.

Я очень надеялась, что стаканчик что-то прояснит, но, позвонив Лоренсу, нарвалась на автоответчик. Раздался звуковой сигнал, а я все дышала в трубку, словно извращенка, не зная, с чего начать. «Нам нужно поговорить. Давай встретимся в “Саду панды”», – выдавила я и повесила трубку.

В пятницу Лоренс сам оставил мне краткое сообщение. Он, мол, поехал в колледж к Гарри, да и вообще, мы же договорились созвониться в ноябре, когда все закончится. Через десять минут Лоренс перезвонил и на сей раз говорил куда любезнее. «Я снова и снова прослушиваю твое сообщение. У тебя такой голос… Ничего страшного не случилось? Я вернусь в субботу вечером».

Вероятно, учитывая историю наших отношений, мне следовало выбрать другой ресторан. Именно в «Саду панды» Лоренс выпалил: «Я еще женат», и коротенькое слово «еще» не позволило мне сбежать без оглядки. Впрочем, в «Панде» не было двуспальной кровати, пропитанной воспоминаниями, – ни у пруда с рыбками, ни у большой статуи Будды. Значит, это далеко не худший вариант.

Тем не менее, когда я вошла и увидела его в той самой кабинке, где начался наш роман, желание, словно дикий зверь, забилось внутри. Лоренс зачесал волосы назад, крупные руки лежали на столе… Мой дикий зверь хотел броситься на Лоренса, утолить голод, а потом клубочком свернуться у него на коленях. Зверь плевал на мои планы, он помнил одно: Лоренс явился по моему зову лишь потому, что у меня был «такой голос».

Окно нашей кабинки выходило на стоянку, и Лоренс чуть ли не прижал лицо к стеклу, явно высматривая меня. На улице еще не стемнело, но сумерки уже сгущались, и, видимо, он не заметил, как я вошла.

– Привет! – сказал Лоренс, когда я села напротив, и снова уставился в окно.

– Ты в «Панде» слежку проводишь? – спросила я, слегка уязвленная тем, что высматривал он не меня.

Лоренс покачал головой и, повернувшись ко мне, откинулся на спинку сиденья.

– Нет, просто вон тот парень… Впрочем, наверное, ничего серьезного. Я не на дежурстве. Ну, Джинни, что случилось?

– Сразу к делу, да, Лоренс? – подначила я. И зря: мне самой не терпелось вытрясти из него все и сразу.

– Да, – ответил Лоренс. – Джинни, мне нужно многое тебе сказать, но к делам это совершенно не относится. Ты же прекрасно понимаешь! Что ж я еще сейчас могу сказать?

Ну, что-нибудь вроде: «Зачем дышать, если ты так близко, а я не могу к тебе прикоснуться? Давай сядем в мою машину, запремся и наплюем на приличия. Если Ричардсоны портят тебе жизнь, то я ка-ак надаю им кулачищами своими полицейскими, чтоб сразу прекратили». Такое начало мне очень понравилось бы, но Лоренсу ничего подобного в голову не приходило.

– Смотри, что у меня есть, – сказала я, достала пакет с бумажным стаканчиком из сумки и поставила на стол. – Мне кажется, кто-то отравил Лизу, поэтому у нее и случился инсульт. На дне этого стаканчика засохший коктейль вёрджин колада, и я должна узнать, не подмешано ли что к нему. Ты ведь наверняка оказывал персоналу судебной лаборатории мелкие услуги. Пришло время вернуть должок.

– Стоп, стоп, почему ты решила, что Лизу отравили?

В эту самую секунду к нашему столику метнулся официант, плотный коротышка с круглыми глазами, совсем молодой. Когда он увидел Лоренса, его глаза стали еще круглее. Официант смотрел то на Лоренса, то на меня, старательно изображая спокойствие и доброжелательность, но у него плохо получалось.

– Привет, Джон! – промолвил Лоренс.

– Здравствуйте, офицер Роули. Что стряслось?

– Просто проголодался. – Спокойствие и доброжелательность у Лоренса получались лучше, чем у меня.

Официант кивнул и поинтересовался, что мы будем пить. Мы оба попросили воду и горячий чай, а потом Лоренс заказал еду – тушеные клецки с начинкой, свинину му-шу и цыпленка генерала Цо. Все наше любимое, как в старые времена. Лоренс вопросительно взглянул на меня – вдруг я желаю что-то другое, но я не желала. Официант записывал заказы медленно-медленно и смотрел на нас как на цирковых обезьян. Думаю, ему страшно хотелось дослушать разговор про отравление.

Лоренс смерил официанта терпеливым коповским взглядом, под которым тот нервно задергался и вскоре удрал.

– С чего ты это взяла? – спросил Лоренс, когда официант скрылся.

– Лиза сказала. Она несколько недель готовилась, чтобы мне сообщить.

Рот Лоренса сжался в тонкую полоску – он явно о чем-то размышлял.

– Что ты от меня скрываешь?

– Многое.

Белокурая официантка в кимоно из искусственного шелка, на вид еще школьница, провела очередного гостя мимо пруда с золотыми рыбками и усадила в кабинку напротив нашей. Лоренс смотрел на них, сдвинув брови. Мы молчали, пока не ушла официантка. Мужчина уткнулся в меню, и я уже открыла рот, чтобы заговорить, но Лоренс чуть заметно покачал головой, а потом выразительно взглянул на того мужчину. Я ничего особенного в нем не видела – вполне заурядный тип лет пятидесяти, лысеющий, в синем костюме и очках в металлической оправе.

Пока я рассматривала Мистера Заурядность, Лоренс одним плавным движением пересек проход между столиками. Раз – он толкнул очкарика бедром и сел рядом.

– Привет! – фальшиво бравурным голосом начал Лоренс.

– Лоренс! – позвала я, но он не сводил глаз с очкарика, который негодующе зароптал. Тогда я поднялась, прошла в ту же кабинку и села напротив мужчины. – Что ты делаешь?

– Да, да, что вы делаете? – гневно осведомился очкарик.

Лоренс придвинулся еще ближе к нему и растянул губы в дружелюбной улыбке.

– Уймись! Ты въехал на стоянку следом за этой дамой и, пока она не вошла в «Панду», сидел не шелохнувшись. Потом я видел, как ты заглядывал в окна ее машины. Дружище, что ты там искал?

Очкарик отодвинулся подальше от Лоренса.

– Не понимаю, о чем речь! – На сей раз его возмущение прозвучало так фальшиво, что даже я почувствовала.

– Здесь столики на четверых, а в другом крыле «Панды» полно двухместных. Вывод: ты попросился именно сюда, поближе к нам. – Лоренс склонился к очкарику. Тот испуганно отпрянул. Лоренс оскалился, именно оскалился, а не улыбнулся. – Тебя так интересует моя подруга, что мы решили к тебе подсесть. Вдруг сможем удовлетворить твое невинное любопытство?

Фальшивое негодование исчезло с лица очкарика, как тени в полдень.

– Отвали! – рявкнул он и тотчас перестал казаться мне заурядным.

Лоренс отодвинулся на несколько дюймов, подарив очкарику желанное свободное пространство. Очкарик сразу надулся, как ядовитая рыба фугу, и с видом победителя подался вперед, заняв освобожденное Лоренсом место.

– А теперь греби отсюда! – велел он.

Свободная рука Лоренса исчезла под столом, и слово «отсюда» очкарик почему-то произнес на октаву выше, чем начало фразы. Потом судорожно вдохнул, побелел как полотно, скривился и сел неестественно прямо. Его руки вдруг взлетели над столом почти до уровня плеч.

– Так лучше? – ласково спросил Лоренс.

– Нет… – прохрипел очкарик.

– Лоренс! – позвала я и сама удивилась: этот испуганный писк – мой голос?

Очкарик сжался как пружина, а Лоренс чуть придвинулся к нему и зашептал:

– Только попробуй, с удовольствием посмотрю, что у тебя получится. Я шустрый, и у меня чертовски сильные руки. Чувствуешь? (Очкарик громко охнул.) Обратно их не получишь. Не целиком, уж точно. – Тут Лоренс заговорил чуть громче, но совершенно спокойно: – Все в порядке. Поставь чай на наш столик и уходи.

Оказывается, вернулся Джон, наш официант, на губах которого застыло беззвучное О.

Глаза очкарика вылезали из орбит.

– Вызовите полицию! – выдавил он, обращаясь к Джону.

– Так он и есть полиция! – пролепетал тот, хлопая глазами. У молодого официанта дрожал голос, и упрекнуть его язык не поворачивался. Я ведь и сама дрожала как осиновый лист. Ладони я положила под бедра, чтобы унять дрожь или хотя бы не видеть, как они дрожат.

– Джон, поставь чай на стол. Вот молодец!

Лоренс словно успокаивал молодого официанта, но не сводил глаз с очкарика, да и выражение его лица невозмутимому голосу не соответствовало. Совершенно не соответствовало. Джон поставил весь поднос на наш столик и стремглав удрал на кухню.

– Вообще-то я мог бы звать тебя козлом, но хочется узнать твое имя. – Теперь Лоренс обращался к очкарику. – Покажи удостоверение личности.

Лоб очкарика покрылся испариной. Он проворно вытащил из нагрудного кармана бумажник и раскрыл.

– Митчелл Морисси, – прочел Лоренс, глянув на удостоверение личности. – Приятно познакомиться. Ты частный детектив? Интересно! А теперь медленно и аккуратно положи руки на стол. (Морисси послушался. Его бумажник оказался под правой ладонью.) – Молодец, славный песик! Джинни, с какой стати за тобой следит частный детектив?

– Следит за мной? – От страха в горле пересохло, сглотнуть не получалось, а рот переполняла слюна. – Я знать ничего не знаю!

– А ты расскажешь? – спросил Лоренс у Митчелла Морисси.

– Нет! – Получился скорее хриплый вопль, чем ответ.

Уму непостижимо. Мой благочестивый баптист Лоренс творил под столом что-то некоповское и, вероятно, незаконное.

Лоренс улыбнулся, но ничего приятного в той улыбке не было. Его рука чуть заметно согнулась, и на глазах у Морисси выступили слезы.

– Точно не объяснишь? Дама, к которой ты прилип, очень мне дорога.

– Нет, не объясню, – чуть ли не провизжал Морисси.

– Жаль! – сокрушенно проговорил Лоренс. – Надеюсь, ты уже познал радость отцовства.

Морисси в ответ лишь пискнул.

Все это было жутко, неправильно, но, что самое неприятное, самка, живущая в глубинах моего живота, получала дикое, звериное удовольствие. Хватит, пора заканчивать, не то у Лоренса будут проблемы.

– Последний шанс. – Лоренс придвинулся вплотную к Морисси. – Кто тебя нанял? Шепни мне имя, и я от тебя отстану.

Щеки у Морисси стали белее бумажной салфетки, но он молчал. Только ответа и не требовалось. Я поняла, что знаю ответ сама, и озвучила его, чтоб остановить Лоренса. Чтоб не превратиться в самку.

– Клэр Ричардсон.

На лице Морисси мелькнуло удивление, очевидно значившее, что я права. Промелькнуло и исчезло, но мы оба его видели. Лоренс лучше контролирует свои эмоции, но все-таки чуть заметно изогнул бровь и взглянул на меня. Я удивила и его.

Лоренс отпустил Морисси. Тот моментально согнулся крючком и прижал лицо к столу. Судорожный выдох напоминал кулдыканье индюка. Обе его руки нырнули под стол и оплели колени, прикрыв пострадавшее место.

Лоренс прильнул к его уху и зашептал так тихо, что я едва расслышала:

– По-моему, ты не голоден. Садись в машину и уезжай. Еще раз увижу тебя рядом с моей девочкой… Обратно их точно не получишь. Мы ведь понимаем друг друга?

– Да-да, я вас понимаю, – простонал Морисси, нервно сглотнув и скользя лбом по прохладной столешнице.

Лоренс коротко кивнул, а я прищурилась. Как Лизина мать, я давно усвоила: понимание – это одно, а согласие – принципиально другое.

Лоренс встал, и я, торопливо последовав его примеру, вернулась в нашу кабинку. Лоренс задержался последить за Морисси. Тот с трудом поднялся на ноги, бросил на стол пятерку и заковылял прочь. Лоренс смотрел вслед Морисси, и по холодному блеску карих глаз я догадалась: разница между пониманием и согласием ему известна не хуже моего.

– Не хочу создавать тебе проблемы, но стоит ли его отпускать? – осторожно спросила я. – Вдруг этот Морисси отправится ко мне домой? Лиза с Мози одни.

– Вряд ли, – покачал головой Лоренс. – Этот тип – лицензированный частный детектив. Он ищейка, а не бандит. Если устроит слежку за твоим домом, позвони мне, я приму меры.

– Что значит «приму меры»? – спросила я. Это выражение мне совершенно не понравилось.

– Я его предупредил. Если будет за тобой следить, получит то, что получит. Выброси его из головы.

Лоренс сел напротив меня, мы оба повернулись к окну и молча наблюдали, как Морисси ковыляет по стоянке. Вот он сел в желтовато-коричневый «сатурн» и уехал. Едва машина скрылась из виду, Лоренс спросил напрямик:

– Джинни, что у тебя за проблемы? (Я молчала.) Ладно, начнем с простого. Как ты догадалась, что этого типа наняла Клэр?

Потянувшись за пустыми чашками на брошенном Джоном подносе, я поставила одну перед собой, другую перед Лоренсом. Руки сильно дрожали, и, пока я разливала чай, крышка чайника так и позвякивала. Я насыпала себе полпакетика сахара, а Лоренс смотрел на меня и терпеливо ждал.

Для храбрости я глотнула чаю и сказала:

– На моей памяти это самый небаптистский из твоих поступков.

Голос звучал так хрипло, что я сама удивилась, а Лоренс усмехнулся:

– Неужели? А на моей – не самый.

Лоренс подмигнул, и я почувствовала, что краснею: вспомнились мы с ним, переплетенные на озаренной солнцем кровати.

– По-моему, конкретно против баптистов ты ничего не имеешь. Думаю, это давняя обида на Бога. Хотя на нас, баптистах, проще пары выпустить.

– Может, и так, – вздохнула я. – Кажется, Господь уже несколько лет шлет мне одно испытание за другим. Хотя, если честно, большинство знакомых мне баптистов не изменили мое отношение к Богу, скорее наоборот. Ты не такой, но твое обращение с этим сыщиком христианским не назовешь.

На губах Лоренса мелькнула улыбка.

– Ничего небиблейского в праведном гневе не вижу. – В следующий миг его лицо снова посерьезнело. – Как ты догадалась, что за этим парнем Клэр Ричардсон?

– Чей это вопрос, копа или любящего меня мужчины? – О любви мы не говорили уже много лет. Вопрос прозвучал чересчур прямо, но гнать порожняк у меня не было сил.

– Джинни, – позвал Лоренс таким тоном, что практически ответил на мой вопрос. Мягкий, бархатный, его голос струился, как мед, даже когда слова стали едкими и колючими: – Я схватил мужчину за яйца в чертовом «Саду панды». Разве не ясно, что я с тобой целиком и полностью? Это мне нужно спрашивать. Ты приезжаешь ко мне, якобы интересуешься моим браком, а сама выпытываешь информацию о текущем расследовании. Я у тебя на таком коротком поводке, что даже толком не поинтересовался, зачем ты спрашиваешь. Это мне нужно выяснить: ты здесь, потому что любишь меня или потому что тонешь в дерьме, а за меня хватаешься как за соломинку?

Однозначного ответа у меня не было. Все варианты Лоренса попали в точку: я любила его, тонула в дерьме и хваталась за него как за соломинку. Подумав о дочери и внучке, я сказала ему простую правду.

– Лоренс, на свете лишь два человека, которых я люблю больше, чем тебя.

Лоренс медленно вдохнул, потом выдохнул. Кто поймет меня лучше него? Он сам жил с Сэнди, пока дети не выросли и не уехали из дома. Он сам терпел еще целый год после того, как его младший сын поступил в колледж.

– Дело в Лизе и Мози, да? Рассказывай. Давай помогу.

Я крепко задумалась. Я уже наляпала столько ошибок, в панике совершила столько преступлений! Разве могла я втягивать Лоренса, он же вообще не представлял, что к чему. Я покачала головой.

– Дурында, – нервно сглотнув, сказал Лоренс все тем же медовым голосом. – Я же, чтобы помочь тебе, нарушу все законы и отправлюсь прямиком в ад. Ну, выкладывай.

Я заплакала, потому что поверила ему. Впрямь поверила. Выходит, проблему нужно решать самой, чтобы в ноябре начать с чистого листа. Теперь я как никогда поняла желание Лоренса дождаться развода. Не хотелось, чтобы нам мешали тайны и ошибки прошлого. Мы заслужили большего и лучшего.

– Если это правда, тогда самое разумное с твоей стороны не мешать. Не ломай голову над моими проблемами, не пытайся понять. Я все улажу и позвоню тебе в ноябре.

Пусть Лоренс отведет глаза, слишком уж он умный. Еще немного, и догадается, хотя пока не догадался никто – в первую очередь из-за Мози. Она – наша дымовая завеса и чудесное алиби. Совсем как в старой загадке про того, кто ездит на лифте только в дождь. Это карлик, без зонта ему до кнопок не дотянуться. Ответ столь очевиден, что его никто не замечает. Ребенок, чьи останки нашлись во дворе, не может быть нашим: у нас есть Мози.

– Даже не объясняешь, почему Клэр посадила тебе на хвост ищейку, – заметил Лоренс. – А ты никогда… никогда не заводила роман с ее мужем?

– Боже милостивый, нет! Откуда такие мысли?

– Раз она за тобой следит, значит, считает именно так.

Я подозрительно прищурилась:

– Ты что-то недоговариваешь.

Лоренс покачал головой.

– Ладно, Джинни, ты играешь рискованно, но свои карты я тебе раскрою. Расследование застопорилось, потому что судмедэкспертиза останков не нашла признаков насильственной смерти. Судмедэксперт почти уверен, что это синдром внезапной детской смерти. Тут еще начался футбольный сезон, и Рика завалили делами о вождении в пьяном виде. В общем, расследование приостановили на неопределенный срок. Как раз в это время к Рику подкатили супруги, о которых я тебе говорил. Они решили, что это кости их пропавшего ребенка, и заплатили за дополнительные анализы.

– Нет! – прошептала я – не потому, что забыла про таинственных спонсоров-супругов, а потому что не хотела слышать продолжение.

Лоренс все равно продолжил:

– Это Ричардсоны.

Внезапно я мысленно перенеслась в день, когда спилили иву, и заново узнала розовое платьице. Узнала свою умершую внучку. Клэр с мужем так и не смирились с тем, что их ребенок утонул по недосмотру Мелиссы. Они решили, что те кости – их несчастная девочка, и Клэр еще сильнее возненавидела Лизу. Как и в тот роковой день, земля ушла у меня из-под ног. Перед глазами потемнело, и я схватилась за стол.

– Результат отрицательный, – вымолвила я, собственный голос слыша точно издалека. – То есть совпадений ДНК не обнаружили. Кости во дворе ребенку Клэр не принадлежат.

Я не спрашивала, потому что знала наверняка.

– Верно, анализ ДНК показал, что мать ребенка не Клэр, – кивнул Лоренс. – А вот с ДНК ее мужа другая картина. Кости с вашего двора однозначно принадлежат ребенку Тренера Ричардсона. При таких жутких обстоятельствах Клэр узнала, что ее муж ходил налево. Рик в выражениях не стеснялся, надеясь, что Клэр разозлится на супруга и скажет, кто мать ребенка. Не на ту напал! Эта женщина без нервов. Никаких сцен она не устроила, а, как говорит Рик, словно окаменела. «Домой!» – сказала она Тренеру, как собаке команду дала. Они оба встали и вышли из кабинета. – Лоренс рассказывал дальше, но его слова доносились точно через толстый слой ваты. – Рик хотел допросить Тренера, но Клэр окружила и себя, и мужа целым батальоном адвокатов. Поэтому Уорфилд снова… Джинни, Джинни, что такое?

Я вскочила и словно по воздуху понеслась – так быстро двигались мои ноги. Бегом из кабинки, скорее, быстрее! Я налетела на Джона с подносом, заставленным китайской едой, отшатнулась и услышала тот же звук, что раздавался у меня внутри, – все звенело, гремело, дребезжало. Лоренс крепко обнял меня за плечи. Мы стояли среди моря битой посуды и рассыпавшейся еды. Цыпленок генерала Цо так напоминал окровавленные останки растерзанного зверька, что у меня сжался пищевод. Я билась и извивалась в объятиях Лоренса, пытаясь вырваться.

– Нет! Нет! – причитал Джон.

– Нет! Нет! – вторила ему я.

– Джинни! – закричал Лоренс, словно призывая мой дух обратно в тело. – Ты куда?

Я прикусила язык, чтобы ненароком не ответить. Разве непонятно? Я собиралась палить Тренеру Ричардсону в лицо, пока тот не окочурится. Потому как Лизе было четырнадцать, когда она забеременела и соврала, что отец ребенка – парень с ярмарки. Я снова попыталась вырваться: хотелось найти пистолет и застрелить мерзавца. Только Лоренс затолкнул меня обратно в кабинку, сел рядом и снова обнял, не давая шевельнуться. Он подождал, пока я не прекратила пинаться и толкаться. Он подождал, пока я не обессилела, потом встал и загородил выход.

Лоренс что-то говорил, успокаивал меня, потом вытащил из бумажника не то деньги, не то кредитку и вручил Джону, а я сидела и молча таращилась – корова коровой. Наш ужин разлетелся по темно-синему ковру, как останки сбитого машиной животного. Господи, какой же дурой я была! Вот почему Мелисса отвернулась от Лизы. Не потому что беременность мешала развлекаться, а потому что Лиза украла у нее отца. К горлу подкатила тошнота. В то время внешне Лиза мало отличалась от взрослой женщины, но ей было всего четырнадцать. Я должна, я просто обязана застрелить мерзавца! Какой закон запретит матери убить взрослого мужчину, совратившего ее юную дочь? Я хотела встать и пойти за Ричардсоном, но Лоренс снова сел рядом, заблокировав меня в кабинке. Джон исчез.

– Джинни, – тихо, но взволнованно начал Лоренс, – дай мне слово. Поклянись, что, если провести анализ ДНК, между тем ребенком и тобой совпадений не будет.

Я смотрела на Лоренса и чувствовала, что понемногу прихожу в себя. Внезапно объяснение нашлось стольким вещам, что сразу все не обдумаешь. Лиза сказала Клэр, что Тренер – отец Мози, и шантажировала ее, вымогая деньги на учебу Мози в Кэлвери. Вряд ли Клэр поверила ей полностью, иначе не позволила бы мужу остаться в школе. Не поверила, но встревожилась достаточно, чтобы раскошелиться. Думаю, Клэр убедила себя: Лизе она не верит, но платит, чтобы пресечь грязные сплетни и спасти честь семьи.

Поэтому она и отравила Лизу – задумала и шантаж остановить, и себя успокоить. Зачем мучиться, гадая, есть у мужа грязные тайны или нет?

Когда нашлись кости, Клэр решила, что это ее дитя, что ее малышку погубил не океан, а Лиза. Теперь ей известно: ее муж – отец Лизиного ребенка и тот ребенок умер. Голову в песок больше не спрячешь. Значит, теперь Клэр терзает другой вопрос: откуда наша Мози.

Взять себя в руки казалось невозможным, но ради своих девочек я должна была это сделать – и сделала. Все эмоции я затолкала в коробку, где много лет хранила секс, и завалила тысячей других коробок. Лишь потом я встретила обеспокоенный взгляд Лоренса, вдохнула и медленно выдохнула.

– Джинни, поговори со мной! – взмолился Лоренс.

Слишком много ошибок и преступлений. Я поверила, когда Лоренс сказал, что ради меня готов нарушить закон, но слишком любила его, чтобы об этом просить. Еще один глубокий вдох – я окончательно взяла себя в руки и, немного успокоившись, облекла отдельные крупицы правды в словесную форму. Нужна правда и только правда. Лоренс – коп, на лжецов у него профессиональный нюх. Убедившись, что в приготовленных словах ни капли лжи, я их озвучила.

– Лоренс, те кости не мое дитя. Я никогда в жизни не крутила роман с мужем Клэр Ричардсон. Я бы скорее змее отдалась. Лиза – мой единственный ребенок. Она рожала всего раз. Мози – моя внучка.

На моих глазах облегчение расслабило плечи Лоренса, поднялось к его глазам, растеклось по конечностям.

– Вот и хорошо. Но зачем тогда… – Он не договорил, снова задумавшись. Это следовало пресечь в зародыше.

– Клэр винит мою семью, главным образом Лизу, в том, что в тот роковой день случилось на пляже с Мелиссой и ее младшей дочерью. – Я по-прежнему говорила одну правду. – Она уже давно нас ненавидит. Пятнадцать лет назад вокруг моего двора забора не было. Прямо за домом начинался лес, любимое место Лизы и всех безбашенных детей Иммиты. Они там сексом занимались, курили травку, пробовали наркотики посерьезнее. Лоренс, подумай о хронологии событий. Если Клэр впрямь отравила Лизу, то сделала это раньше, чем нашлись кости.

– Да, верно, – кивнул Лоренс. – Но зачем Клэр ее травить? Зачем нанимать Морисси и устраивать слежку?

– Думаю, Лиза нашла компромат и шантажировала Клэр, чтобы оплатить учебу Мози в Кэлвери. Наверное, Клэр хочет выяснить, много ли нам известно. – Я едва не изменилась в лице, потому что вдруг поняла, почему Лиза так стремилась отправить Мози в частную школу. Чтобы держать ее подальше от Тренера! Либо потому, что Тренер считал Мози своим ребенком, либо потому, что, по Лизиному мнению, юным девочкам лучше к нему не приближаться, либо по обеим причинам. – По-моему, забеременеть от Тренера Ричардсона могли сколько угодно женщин. Но меня интересует не это, а лишь то, что Клэр пыталась сделать с Лизой. Пожалуйста, Лоренс, пожалуйста, пусть кто-нибудь проверит этот стакан!

После недолгих размышлений Лоренс взял у меня пакет со стаканом и спрятал в карман куртки.

– Будь по-твоему. За одним парнем из лаборатории должок. Серьезный должок! Так что результаты анализов мы получим быстро. Понадобится что-то еще – звони. К черту ноябрь!

– Нет, только стакан проверьте! – попросила я, а потом сидела и смотрела на Лоренса, словно запоминая его морщинки от смеха и золотистые крапинки в глубоко посаженных карих глазах. Мы не увидимся, пока не обретем свободу, причем оба.

Судя по выражению лица, Лоренс тоже запоминал, а потом тихо произнес одно-единственное слово – «ноябрь».

Я повторила его, потому что сказать «ноябрь» легче, чем выжать из себя «прощай».

Когда мы уходили, Джон и молодая официантка стояли в фойе у пруда с рыбками, шептались и откровенно глазели на меня.

– Извините нас! – громко сказал Лоренс, и мы вышли на улицу.

Он проводил меня до машины, но, прежде чем я успела сесть в машину, сжал в объятиях. Я подняла голову, и он приник к моим губам. Как хорошо, как же мне хорошо – я льнула к Лоренсу и впитывала его запах. Мне по-прежнему хотелось пойти и выстрелить Тренеру в лицо, но я чертовски устала. Эх, были бы силы, я вознеслась бы на небеса и выстрелила бы в лицо Богу.

– Грядут перемены к лучшему, – заверил Лоренс, будто прочитав мои мысли. – Клянусь тебе, Джинни, клянусь, все образуется.

Хотелось ему верить, но такого лихого года, как этот, у меня еще не было. Порой я даже надеялась, что не доживу до шестидесятилетия и Господь больше не подденет меня перстом. Каждые пятнадцать лет в некой космической лотерее я выигрывала говнопад в лучших традициях Ветхого Завета. А хорошее ни разу.

Потом, как ни странно, на ум пришла молитва. Жалкая, по-детски эгоистичная и наивная, но все же молитва, хотя мы с Господом не разговаривали уже много лет. Такое вот «за что меня так?», но в той молитве было что-то еще. Я взывала к Господу из бессловесной своей глубины, спрашивала, не полагается ли мне какой-нибудь хороший выигрыш?

Вдруг он нарушит традицию и ниспошлет мне огромное, незаслуженное, неожиданное счастье?

На ответ я не надеялась. Я ведь даже не верила, что Господь, на которого я так злилась, существует. Тут Лоренс уткнулся мне в волосы, словно вдыхая меня, словно я была кислородом, без которого он не мог жить. Я снова подняла голову, и он снова меня поцеловал, и ничего на свете мне не хотелось так, как лечь рядом с ним. Пусть целует меня, ласкает, чтобы все остальное подевалось куда-нибудь, хоть ненадолго.

Лоренс отстранился и, глядя, как он улыбается, я вдруг поняла, что не должна бы вроде ощущать где-то внизу этот вот тугой жгут нарастающего жара. Я немного запуталась в датах, но сегодня мне полагалось лежать в жутких трениках, свернувшись калачиком, пить чай и маяться, в полном соответствии с ежемесячным графиком. Теперь я смотрела на Лоренса, но не видела его, погрузившись в несложные подсчеты.

Месячные задерживались на три дня.

«В моем возрасте задержки неизбежны», – подумала я. Но прежде их не было никогда. Ткнуть меня носом в раннюю менопаузу – это слишком даже для Господа. Я же в этом месяце занималась сексом впервые за долгие, без преувеличения, долгие годы… Тут я захохотала.

– Мне сорок пять лет, – объявила я Лоренсу, отступила на шаг и прислонилась к машине. Хохот душил меня, мешая говорить.

Лоренс недоуменно пожал плечами и улыбнулся:

– А мне сорок шесть.

– С одного раза! – выдавила я и застонала от смеха так, что по щекам покатились слезы и заболел живот. – С одного!

– Что? Что? – допытывался Лоренс, но, заразившись моим безудержным хохотом, стал посмеиваться. Бедняга понятия не имел, что привело меня в такой восторг, а я захохотала еще сильнее.

Минуту назад я спросила Господа, когда он ниспошлет мне нежданное счастье, и вот чем обернулась молитва! Менее удачного момента для беременности в моей жизни еще не было, даже когда я залетела в пятнадцать. Наверное, в истории Иммиты, штат Миссисипи, не было женщин, которые беременели в менее удачный момент. Я истерически хохотала, потому что Клэр пыталась убить мою дочь, потому что за мной следили, потому что мою девочку, оказывается, совратил Тренер, потому что Клэр, вероятно, догадалась: Мози украдена; потому что другая моя внучка умерла, потому что я соучастница тысячи преступлений, а сейчас замышляла новое.

И все-таки, и все-таки я стояла, прислонившись к машине, обнимала человека, любовь к которому озаряла меня живым светом изнутри, и хохотала. Мой возлюбленный улыбался и качал головой, а я в тот момент чувствовала лишь золотой, сияющий луч надежды.

Глава восемнадцатая

Лиза

Мози уплывает, уходит на глубину, Лиза ее теряет.

Лиза толкает ходунки вперед и с безрассудным упорством двигается за ними. Скорее, нужно спасти Мози! У двери в ванную Лиза останавливается в полном недоумении. Откуда на стенах зеленый кафель? Где стикеры с танцующим медведем – символом «Грейтфул дэд»?[24] Они же на зеркале были! Где белый, отстающий от пола линолеум? Где старая ванна на фигурных ножках? Лиза уже не в Монтгомери, а Мози нужно спасать по-другому. Очень, очень нужно.

Мольба о спасении и в напряженном голосе Мози, и в понурых плечах. Если это видит Лиза, ползущая по коридору практически на одной ноге, то почему Босс не замечает? Где черный ангел, который встряхнул бы Боссовы глаза, как игральные кости, и швырнул бы к Мози? Боссу нужно предзнаменование – так же, как прежде Лизе.

Лиза заталкивает ходунки в ванную, но здоровая нога опускается на серый ковер местной библиотеки. Лиза подтягивает инсультную ногу, которая уже не мертвая конечность. Стоит шагнуть в прошлое – и эта нога становится сильнее, по крайней мере, живее.

Лиза больше года живет в Монтгомери у Джа-нелль. Тусить они начали сразу после того, как высохло их белье. Лиза очнулась в доме Джанелль и решила у нее остаться. Джанелль нравится, что Лиза ухаживает за ребенком, а еще больше, что Лиза всегда знает, где раздобыть дурь. Они вместе живут в убитом бунгало полумертвой матери Джа-нелль. Вообще-то мама Джанелль умерла, Лиза ее даже не видела, но это не мешает Джанелль получать мамину пенсию. Под задней частью дома старое школьное бомбоубежище, с пятидесятых годов сохранилось. Там как-бы-бойфренд Джанелль готовит мет, если удается достать нужные лекарства. Поэтому Лиза и пришла в библиотеку – встретиться с прыщавым парнем из аптечного киоска.

Парень опаздывает. По-правде говоря, он слишком прыщавый, чтобы опаздывать, только, чего греха таить, и Лиза уже не та, что раньше. Она такая тощая, что на тазовую кость впору ставить солонку. Улыбается она теперь одними губами, чтобы зубы не показывать. Но зато она в завязе. В очередной раз. Только какого хрена завязывать, если прыщавый парень снова заставляет ждать?

У Лизы жуткая трясучка, а от сухого отрывистого кашля она не может избавиться даже в такой день, как сегодня, когда запила перкоцет половиной бутылочки робитуссина. Судя по виду, книжные полки и стулья сделаны из комков серого обойного клея. Сам воздух напоминает тепловатую грязь. Лизина проблема не мет, а то, что жизнь – полное дерьмо. Она и завязала лишь потому, что Джанелль уже несколько дней кайфует от мета так, что забывает искупать Джейн Грейс. Забывает покормить. Забывает, какой, блин, вообще день и час.

У прыщавого наверняка что-то есть, например делаудид. Лиза машинально щелкает пальцами. Она завязала больше недели назад, после того как, переночевав у одного парня в трейлере, вернулась домой и услышала плач Джейн Грейс. Малышка лежала в изгаженном подгузнике, который не меняли пару дней. Лиза до такого не доводит. То есть обычно не доводит.

У прыщавого наверняка что-то есть, например мет, с которого она слезла, потому что Джанелль жутко кайфует, а разве можно бросить Джейн Грейс? А если записку себе написать? Тогда она точно не забудет. Да, нужна именно записка.

«Дорогая Лиза! Купи фрукты и памперсы, будь дома к шести и не отсасывай у прыщавого в книгохранилище, сколько упаковок просроченного судафеда он бы тебе ни принес».

Лиза садится за компьютер и проверяет электронную почту. Адрес у нее тот же, [email protected] hotmail.com. Она завела его, еще когда пользовалась домашним компьютером Мелиссы. В ту пору почтовая служба «Хотмейл» только-только появилась, и подруги считали себя единственными живыми девчонками в Сети. Лиза не садилась за комп целых два года, но вполне можно вспомнить, что и как. Она логинится и ждет, пока медленный библиотечный комп загружает содержимое папки «входящие». Послания себе можно писать каждый день. И больше не забывать.

Когда открывается папка, там уже ждет письмо, оправленное более трех месяцев назад.

«Хочу тебя увидеть. Приеду, куда скажешь».

Подписи нет, но Лиза и так знает, кто такая [email protected] Точнее, кем должна быть. Она чувствует много чего сразу, все перепутанное, но громче прочего – нечто очень похожее на «да!».

На стоянку сворачивает «хонда» прыщавого, и Лиза быстро набирает: «Монтгомери, Алабама. Пятница, 16.00. Пончиковая «Криспи Крим» на углу Алабастер и Пайн» – и, пока не передумала, кликает «отправить».

К пятнице Лиза не передумывает. Она по-прежнему в жестком завязе, разве что викодин и ксанакс проскакивают. В «Криспи Крим» она приходит заранее и садится у стойки лицом к большой витрине. За ней по ленте движется целая армия пончиков, и автомат покрывает их глазурью. Лиза наливает в кофе сливки. Рыхлая белая масса сюрреалистическими облачками оседает на темной маслянистой жидкости. «Кофейный Дали», как говорила когда-то Мелисса.

А вот и Мелисса, словно имя свое услышала, садится на табурет рядом с Лизой. На ней льняные брюки с иголочки и белая рубашка. Безупречна. Макияжа капельку, волосы длинные, прямые, будто отутюженные. На губах улыбка, в глазах искренняя радость и удивление. Удивлена Мелисса не тем, что видит Лизу, а тем, какую Лизу видит. Лиза вдруг чувствует свой затхлый, неприятный запах, а вот от Мелиссы пахнет деревьями после дождя и лимоном. Лиза растягивает губы в улыбке.

– Мы рады тебя видеть, – говорит Мелисса.

«Мы» подсказывает Лизе, что парень с квадратной челюстью – Мелиссин спутник. Он на пару лет старше, широкоплечий и белокурый. Наверное, это и есть Макбоб из адреса Мелиссиной электронки. Хренов Капитан Америка[25]. Макбоб садится на табурет рядом с Мелиссой и тоже улыбается. Зубы у него белоснежные.

– Это Лиза? – спрашивает он. Ясно, по Мелиссиным рассказам этот красавец представлял себе другую девушку.

Лиза неподвижно смотрит на Кофейного Дали, а Мелисса трещит без умолку. Она… Боже праведный, она извиняется, иначе к чему этот добрый, участливый голос? Она рассказывает Лизе о себе, о том, что случилось после страшного дня на пляже. Из больницы Мелисса поехала прямо домой. Натиск копов сдерживал семейный адвокат. Целую ночь Мелисса мерила шагами свою комнату. Хотелось кожу с себя содрать или расколотить голову о стенку – что угодно, только бы отключить мысли. На рассвете она уехала – скинула старую жизнь, как пару тесных туфель.

Так же как Лиза, Мелисса сбежала, только сбежала первой, – об этом она и говорила, причем, как всегда, без обиняков.

– Наркотики – это путь к самоуничтожению, – вещает Мелисса и касается плеча бывшей подруги с таким приторно-раздутым участием, что Лиза хочет зубами впиться в нежную холеную руку.

Хренов Капитан Америка перевернул Мелиссину жизнь. Помог вылечиться. Помог изменить имя и начать с чистого листа.

– Я хочу восстановить справедливость, – стрекочет Мелисса. – Мой психотерапевт считает, что главную роль в вашем романе играл мой отец, а не ты и уж точно не я. Тебя было проще винить…

Заумные слова звучат скороговоркой – нездоровая атмосфера, искупление, реабилитационный процесс… Однако смысл Лизе ясен: Мелисса отделалась легким испугом. Она убила ту малышку – так же, как Лиза, пожалуй, даже больше, чем Лиза, но сейчас кристально чиста и прощена. Она заканчивает реабилитацию, она обновленный, поздоровевший клон прежней Мелиссы. Длинные белокурые волосы, на пальце скромное колечко с бриллиантиком…

– Лиза, позволь нам тебе помочь, – начинает Капитан Америка. – В центре, где лечилась Мелисса…

Лиза снова улыбается, губы сомкнуты, глаза мертвы. Встает. Пора уходить. Мелисса хватает ее за руку. Лиза бы отмахнулась, но Мелисса вкладывает ей в ладонь деньги. Мятые купюры и пропитанная жалостью улыбка – не что иное, как способ сказать: «Я выиграла». «Я выиграла» – лейтмотив избитых фраз о реабилитации и снисходительного сочувствия.

Самое страшное в том, что Мелисса права. Она выиграла. Лизины пальцы судорожно сжимают купюры. Хочется швырнуть их Мелиссе в лицо, а потом смачно плюнуть, но Лизе слишком нужны эти деньги, слишком нужно то, что можно на них купить.

Она бросается вон из пончиковой и слышит за спиной Мелиссин голос: «Наша дверь всегда открыта. Мой е-мейл ты знаешь!»

Лиза не оглядывается. Мелиссу Ричардсон она с тех пор не видела.

Лиза спешит к Реджу. У Реджа всегда есть дурь. Через полчаса Мелисса отступает на двадцать второй план. Она – умница-красавица Лиза, она уверена в себе. Она в спальне Реджа. Она на нем. Она ярко, ослепительно, безоблачно счастлива.

Лиза счастлива, пока счастье не кончается. Пока не кончаются силы Реджа и деньги. Она дремлет, но кровать Реджа похожа на холодную овсянку. Холодная овсянка засасывает. Мелисса выиграла, а ей, Лизе, нужно добраться до бухты Мобил, войти в воду и шагать, шагать вперед, пока над головой не сомкнутся прохладные голубые волны. Тогда Мелисса поймет, что виновата, что снова отдала живого человека на растерзание гребаного океана. Мысль кажется вполне дельной, пока Лиза не вспоминает Джейн Грейс. Лиза почти никогда ее не забывает, но это уже третий раз. Или четвертый. Четыре раза – это совсем неплохо. Она лишь в четвертый раз забыла о ребенке.

Лиза уже на улице. Наступила ночь, а какой завтра день, Лиза не знает. Она бежит домой, бежит что есть мочи, только дорога кажется липкой и вязкой. Дорога желает, чтобы Лиза упала и увязла в гудроне.

Лиза не сдается. Джанелль – та еще мать. Она забывала Джейн Грейс тысячу раз, а Лиза только трижды. Нет, четырежды. Разве Джанелль ухаживает за малышкой, обнимает ее, моет, готовит сандвичи с джемом? Нет, Лиза! Лиза помнит колыбельные, которые когда-то слышала от Босса. Лиза любит Джейн Грейс с тех пор, как увидела ее в прачечной и, вместо того чтобы украсть, стала частью ее жизни. Лизе не нравятся те редкие дни, когда Джанелль вспоминает о ребенке и пытается наверстать упущенное. Но сегодня она отчаянно надеется, что Джанелль дома. Она убеждает себя, что Джанелль готовит макароны с сыром и по миллиону раз ставит затертые кассеты с мультиками «Дора-следопыт», чтобы Джейн Грейс ей не докучала.

Во всех окнах горит свет, а Джанелль куда-то слиняла. Лиза несется из одной пустой комнаты в другую – вот гостиная, вот кухонька, вот комната Джанелль, вот ее комната, вот кладовка, где спит Джейн Грейс. По ночам малышка выбирается из постельки, мимо маминой комнаты крадется к Лизе и утром просыпается рядом с ней. Она зовет Лизу, когда разобьет коленку или увидит плохой сон. Но сегодня Лиза о ней забыла, и во всех комнатах пусто.

Напоследок Лиза проверяет ванную и замирает. В ванне до краев воды, в воде – Джейн Грейс. На поверхности воды колышутся резиновый утенок и три черные какашки. Ванна у Джанелль старомодная, на фигурных ножках, через высокие скользкие бортики малышке не перелезть. Ноги и руки Джейн Грейс бледные и неподвижные, глаза закрыты, кожа вокруг глазниц словно надулась. Концы тонких волос всплыли. Половина лица девочки под водой. Нижняя половина под водой, рот под водой. Джейн Грейс не шевелится.

Лизу накрывает страшный мрак, на миг кажется, что сейчас разорвется ее собственное сердце. Тут она замечает на воде слабую рябь. Курносый носишко Джейн Грейс по-прежнему над водой, эта рябь от ее дыхания.

Лиза бросается к ванне и хватает с пола грязное полотенце. Наклонившись за ним, она вспоминает желтое одеяльце и малышку, которая перестала дышать среди ночи. Лиза тысячу раз целовала ее маленькое личико, обдувала своим дыханием, двумя пальцами нажимала на хрупкую грудь, но ни дочкины легкие, ни сердце работать не заставила. В конце концов она потуже запеленала малышку и закопала в землю. С тех пор руки опустели и сама она опустела и почернела. Но сейчас руки заняты – она вытаскивает Джейн Грейс из воды и укутывает в полотенце. Замерзшая малышка стонет и ворочается в ее объятиях.

– Детям здесь не место, – говорит Лиза.

Джейн Грейс что-то лепечет и утыкается опухшим от слез личиком Лизе в грудь. Девочка пахнет мочой, кожа холодная, сморщенная, но она дышит и хватается за Лизины грязные патлы. Потом открывает глаза, вдыхает несвежий Лизин запах и улыбается.

Лиза полюбила эту девочку еще в прачечной, когда едва ее не украла. Но сейчас их спасет не любовь.

Натягивая девочке носки, Лиза думает не о любви, а о Мелиссе. Она вспоминает Богатую библейскую школу, где было всего две пары розовых ножниц, и каждый день они доставались им с Мелиссой. Она вспоминает, как Клэр Ричардсон втыкала библейские фигурки в войлочное поле и бойким голосом рассказывала жуткие истории.

– Я назову тебя Мози, – говорит Лиза сонной девочке, – потому что вытащила тебя из воды. Одну тебя вытащила. Мози в честь Моисея. – Она втискивает руки девочки в кофту, из которой та давно выросла. Она вспоминает плюшевую утку, вспоминает, как они с Мелиссой позволили океану забрать одну девочку, а Бог забрал другую. Эту девочку заберет она. – Я назову тебя Ивой, потому что ива – дерево особенное.

– Я Джейн Грейс! – пищит малышка.

– Да, да, – кивает Лиза. – Для меня ты Мози Ива, а для всех еще и Джейн Грейс. Сейчас мне пора. Хочешь уйти вместе с Лизой?

Мози Ива Джейн Грейс сжимается в комочек. Ее руки и ноги так плотно обвивают Лизу, что этот удушающий захват нельзя не считать ответом.

Когда Лиза сажает Джейн Грейс в старый слинг и идет с ней к шоссе, ею движет не только любовь. Одной любви недостаточно, и этот чертов год – лучшее тому подтверждение. Сегодня любви помогает Лизино прошлое. Сегодня прошлое толкает ее вперед, словно прижатый к спине пистолет. Она – Лиза Слоукэм, дочь Босса, она лучше умрет и сгорит в аду, чем позволит Мелиссе Ричардсон выиграть.

Лиза смотрит на пустую ванну в доме Босса. Сегодня ей не сделать то, что не сделала Мелисса. Малышки, которую нужно вытащить из воды, уже нет. Мози выросла, и спасти ее куда труднее. Мози уходит на глубину, и как остановить ее, Лиза не знает.

Сперва Лиза поворачивает ходунки, потом здоровую ногу, потом инсультную. Снова поворачивает ходунки, но ванная слишком узкая. Ножка ходунков сильно толкает мусорный контейнер. Он падает, мусор рассыпается по полу.

Последним вываливается тест. Его засунули на самое дно, под комки туалетной бумаги, мятые разовые стаканчики и обрывки зубной нити. Тест падает лицом вверх.

Две розовые полоски. Лизе отлично известно, что это значит.

Лизин рот открывается, и на свободу вылетает долгое гневное «О». Оно становится все выше и громче, пока не превращается в неумолчный вопль. Поздно, слишком поздно. Она видела, как Мози уходит на глубину, но сделать ничего не смогла, а Босс вообще не видела. Сейчас уже поздно. Слишком поздно. Лиза голосит и голосит. На вопль прибегают Босс и Мози, испуганно замирают у двери и видят тест.

– Господи! – причитает Мози. – Я ведь даже… Они все под половицей!

Босс бросается к Лизе, неловко прижимается к ходункам, чтобы покрепче обнять и успокоить.

– Это не Мози! Мози не беременна. Это я. Это я. Это я.

Лиза осекается. Она смотрит через плечо Босса на Мози. На потрясенное лицо девочки, взгляд которой мечется от Босса к тесту, туда и обратно.

Две полоски.

– Это хорошо, лучше не бывает, – радостно лепечет Босс.

Мози уплывает, уплывает прочь от Лизиного страха и неожиданного счастья Босса. Вот она поворачивает, потом еще раз, потом еще. Потом скрывается из виду.

Глава девятнадцатая

Мози

В Монтгомери поехали только мы с Роджером. Патти отказалась. В понедельник за ланчем она заявила, что прогуливать школу и пилить в Алабаму на поиски halfcocked57 – безмозглейшая идея на свете.

– Слова «безмозглейший» вообще нет, – парировала я. – А ты сама, если бы знала, где твоя мама, понеслась бы туда или куковала бы на всемирной истории?

– Ну, я хотя бы знаю, какая она, – буркнула Патти. – А вот ты даже не представляешь, кого увидишь.

– Ехать ты не обязана, а вот задницу мою прикроешь, – сказала я. – Завтра утром нужно заскочить в канцелярию и подбросить туда записку от Босса. Типа я заболела. Мне ее Роджер подделал, получилось здорово!

Патти опустила голову и недовольно уставилась на меня сквозь челку. «Откажется», – подумала я, но в итоге Патти вырвала у меня записку.

– Если спросят, буду говорить, что ты весь дом обблевала и обпоносила.

Дорога заняла целую вечность, точнее, четыре часа семнадцать минут. Девяносто миллионов раз мы могли развернуться и поехать обратно. Видимо, Босс бесила меня сильнее четырех часов семнадцати минут в дороге, потому что вернуться я не предложила ни разу. Мы прослушали все сборники Роджера – сам он отбивал на руле соло на ударных, а я изображала подлую, озлобленную гитару. Мы ели жирное печенье из «Хардис», и каждая минута поездки казалась совершенно нереальной, словно мы видели это путешествие в кино и решили повторить.

Чем ближе к Монтгомери, тем менее киношной казалась поездка. Пару раз мне все-таки хотелось вернуться, но перед глазами тотчас вставал Боссов тест на полу ванной. Она хотела поговорить со мной об этом, но я отказалась. У нее было такое лицо – сморщенный от тревоги лоб, серьезный рот с печально опущенными уголками, но в тех уголках пряталась радость. Пряталась, однако то и дело выглядывала. Молодец Босс. Когда узнает, что Лиза подбросила в гнездо кукушонка, внутри нее уже почти созреет достойная замена – по-настоящему родной птенчик.

Пока я не желала слушать ни про этого Лоренса, ни очередную лекцию на тему «Ошибаются все. Хочешь понять человека – посмотри, как он исправляет свои ошибки». Яснее ясного, свой мерзкий стариканский секс хочет оправдать! Я вот, например, почти святая – сижу на алгебре прямо за красавцем Джеком Оуэнсом и ни разу даже тайком не коснулась этих его белокурых локонов. Короче, я заткнула уши и загорланила: «Ла-ла-ла!» «Ладно, Мози! – закричала Босс. – Все ясно. Но поговорить нам придется».

О чем? О том, что ярая поборница воздержания и целомудрия облажалась? О том, что в сексе, как на войне – что ни шаг, то смертельный риск? А для Слоукэмов, видимо, риск двойной. Босс же не знает, что я не Слоукэм.

В итоге я велела ей отвалить хоть на пять секунд, а то вздохнуть спокойно не дает. Босс кивнула, но тут же спросила, когда мы поговорим. «Во вторник после ужина», – выпалила я. Во вторник утром мы с Роджером собирались рвануть не в школу, а в Монтгомери, то есть я или пропустила бы и ужин и неприятный разговор, или обсуждать было бы до фигища чего.

Когда мы свернули с шоссе № 65, Роджер дрожал, как чудная вилка, которой мистер Белл стучит по столу, перед тем как придурки-хористы запевают мадригал. Если верить навигатору, до Фокс-стрит оставалось всего две мили. Мы заехали в сущую дыру – я поняла это, увидев мигающую неоновую вывеску «Криспи Крим». Почему-то вывеска казалась жирной, а мигала только половина букв – «…ежие…чики».

– Я так свою рок-группу назову! – объявил Роджер, ткнув пальцем в вывеску. «Ежи и чики».

– В «Свежие» еще «е» мигает, – дрожащим голосом напомнила я.

– А я ее отброшу, – заявил Роджер, ободряюще на меня взглянув. – «Ежи и чики» звучит как тюремный жаргон.

Я не ответила. Живот вдруг расперло, как подушку, набитую затхлыми перьями. Мерзкий район становился все мерзее. За окном мелькнул винный магазин, контора «Суперкредитов» (Босс зовет эту фирму «Супербандитами»), ломбард с тяжелой решеткой на витрине, завешанной пистолетами и деталями автомагнитол. Пункт обналичивания чеков был в том же грязном здании, что и магазин под названием «Жратва». Значит, местные жители – сплошь бандюги, которые не заводят расчетные счета, и сплошь неотесанные чурбаны, которые пишут на вывеске вульгарные слова. Не к добру.

На обочине шатался алкаш со злыми глазами. Роджер пялился на него, как турист в Йеллоустонском заповеднике на медведя, – изумленный и очарованный, он был готов бросить дикому зверю колбаску или зефиринку, не подозревая, что угощение сожрут вместе с его рукой.

– Если бы Утинги жили в Монтгомери, то наверняка бы выбрали этот район.

– У «Жратвы» поворот направо, – объявила я, взглянув на навигатор. – Те, у кого выкрала меня Лиза, чекушки-пироженки наверняка здесь покупают.

– То есть к пирожному нужна чекушка? – не в тему спросил ошеломленный Роджер.

За грязными приземистыми домишками начиналась Фокс-стрит. Эта улица впрямь существовала! Сперва я ее увидела, потом въехала на нее вместе с Роджером. На этой улице впрямь есть дом номер девяносто один, а в нем живет halfcocked57 – слушает музыку, жарит яичницу, гладит кошку. Кто мне halfcocked57 – биологическая мама, биологический папа или, по невероятному стечению обстоятельств, вообще никто, я не знала. В том доме живет настоящий, взрослый и, по сути, чужой мне человек, и это я изменить не могла. Я могла лишь решить, хочу его видеть или нет.

Времени на долгие размышления не было. Воздух сгустился в мармелад, мне почудилось, что «вольво» с трудом сквозь него пробивается. Я хотела что-нибудь сказать, но язык едва ворочался.

– Будь что будет, – наконец выдавила я.

Машина вдруг остановилась. Мы раз – и встали, словно это так просто. Нет, не «вдруг» и не «просто», ведь у самого моего окна ржавел почтовый ящик. На нем была наклеена девятка, а единица, теперь отвалившаяся, угадывалась по блестящему пустому месту. Роджер остановился, потому что мы приехали.

Дом девяносто один по Фокс-стрит оказался невысоким бунгало с гнилой обшивкой. Розовая краска всюду лупилась, обнажая серый слой. Двор наполовину зарос, наполовину вымер. В принципе, дом мало отличался от соседних уродцев с гнилыми стенами и крышей. Если он и был хуже, то чуть-чуть. Ступеньки крыльца сторожили мертвый куст азалии и полумертвый. Голые ветви мертвого тянулись к перилам узловатыми бурыми пальцами.

Прежде чем вылезти из машины, я схватила рюкзак и несла за один ремень, как сумку. Учебники еще вчера остались в школьном шкафчике, но рюкзак легким не казался. Увесистым и серьезным его делала коробка с пистолетом, лежащая на дне.

Роджер тоже вышел на улицу и, позвякивая ключами, нагнал меня. Впервые с тех пор, как вспорол мою жизнь бритвой Оккама, он не излучал уверенность. Перевалило за одиннадцать, а узенькая Фокс-стрит казалась вымершей, словно все местные вели ночной образ жизни или были похищены.

– Пошли! – сказала я – не Роджеру, а себе. Отчасти потому, что в шаге от цели останавливаться глупо, отчасти из-за Роджера в опрятной школьной форме. Сама я надела юбку в цветочек, свою лучшую персиковую футболку и теперь казалась себе вызывающе яркой. Мы с Роджером словно превратились в чистеньких аппетитненьких Гензеля и Гретель, которые попали на улицу, застроенную покосившимися пряничными избушками с кривыми леденцовыми крышами.

Я торопливо зашагала к крыльцу. Ступеньки гнулись под ногами и отчаянно скрипели, а едва я коснулась перил, они задрожали. Я поспешно убрала руку и поднялась на пять ступенек, очень осторожно переставляя ноги. Потом оглянулась на звякающего ключами Роджера и прошипела:

– Слушай, ты меня достал!

Позеленевший Роджер слабо улыбнулся и спрятал ключи в карман.

На крыльце мы стояли рядом: ноги вместе, спина прямая, совсем как на линейке перед торжественным собранием в Кэлвери. Дверь была самая простая, деревянная, без рамы с сеткой, без глазка. Миллион лет назад ее покрасили в темно-серый. Я покачала головой, а Роджер прижал большой палец к кнопке звонка. Кнопка щелкнула – и все.

– Не работает, – объявил Роджер и опустил руки, в прямом и переносном смысле, словно позвонить в дверь было важнейшим пунктом грандиозного плана, но звонок не сработал, и план полетел к черту.

Я хмыкнула и позвонила сама. Кнопка дребезжала в гнезде, словно то, на чем она крепилась, упало в простенок. Я негромко постучала, и дверь приоткрылась на пару дюймов. У меня глаза на лоб полезли. Мы с Роджером переглянулись. Дверь не то что не заперли – даже на задвижку не закрыли.

Зелень чуть сошла с лица Роджера. Явно заинтересовавшись, он склонил голову набок, прижал обе ладони к двери и толкнул сильнее. Дверь распахнулась, прокаркав сонной вороной. Мы замерли.

Ничего не случилось. К нам никто не вышел.

Мы растерянно оглядывали гостиную с облезлым диваном у задней стены. Перед диваном стоял низенький журнальный столик в стиле семидесятых, сплошь заставленный грязными тарелками, кофейными кружками, заваленный обертками от фаст-фуда и трехслойным ковром почтовой макулатуры. Посреди всего этого бардака виднелся бонг. За окном был погожий осенний день, однако солнечный свет и прозрачный воздух будто не в силах были перешагнуть порог дома. Солнце падало через открытую дверь на грязный и вытертый ковер, но отчего-то было блеклым, неубедительным.

– Здравствуйте! – позвала я, но не громко, как собиралась, а тихо и хрипло. Рука потянулась к руке Роджера, наши пальцы переплелись, ладони тотчас взмокли. Таща за собой Роджера, я опасливо шагнула на освещенный тусклым солнцем участок.

– Здравствуйте! – снова позвала я и снова услышала хриплый шепот.

Помедлив, мы погрузились во мрак дома еще на шаг. Слева виднелось что-то вроде кухни, справа – коридор.

Еще три шага – к коридору.

Тут хриплое карканье раздалось снова, но громче и неприятнее, будто ворона проснулась не в духе. За нашими спинами хлопнула дверь, и мрак прорезал чей-то испуганный крик, очень похожий на тявканье. Не знаю, кто тявкнул, Роджер или я. Мы дружно обернулись. У двери, вплотную к стене, в изодранном кресле с откидной спинкой сидел мужчина. Такой бугай, аж в кресле не умещался. Он дотянулся ручищей до двери, захлопнул ее и держался за нее теперь, будто не давая открыться.

Бугай улыбнулся. Улыбка получилась широкой, но не доброй. Зубы у него были как серый мох, проросший из десен, а волосы грязные и клочковатые – сверху лысо, по бокам лохмато.

– Привет, котики! – сказал он.

– Здесь было открыто. – На сей раз я не прохрипела, а пискнула, словно мультяшная мышь. И добавила, стараясь говорить нормально: – Я ищу одного человека.

– Я знаю, кого ты ищешь, золотко! – пропел он елейным голоском, а в глазах горел нехороший-нехороший огонек. Когда встал, он оказался еще выше, чем я сперва подумала. Грудь – плита бетонная, ручищи – бревна. Я невольно отступила на шаг, Роджер – на два. – Гони зелень, малыш! – велел ему бугай.

– Что-что?.. – не понял Роджер.

Лицо бугая мгновенно перекосило от злобы.

– Бабло, сопляк, монеты, – процедил он. – Думаешь, я, бля, кредитки принимаю?

Роджер вытаращил глаза, а когда открыл рот, заикался на каждом слове. Я жутко перепугалась: это совершенно не в его духе!

– М-мы ищ-щем одного ч-человека. У н-него х-хотмейловский е-мейл, л-логин halfcocked57. М-мы х-хотели…

Два широких шага – и ножищи бугая пересекли все разделяющее нас пространство. Здоровенный, он горой возвышался над нами, а меня больше всего пугал огонек в его глазах. Мне чудилось, что огонек – вся его душа, а под кожей гниль, черви и черные дыры. Бугай взглянул на эмблему школы Кэлвери на рубашке Роджера, и бедняга Роджер вздрогнул.

– Безмозглые богатенькие сопляки, как же вы без бабла-то приперлись?

– Так мы принесем! – пообещал Роджер. – У меня есть мамина кредитка. – У Роджера прорезался девчоночий писк, словно он гелия насосался, только меня смеяться не тянуло.

Бугай мерзко захохотал.

– Мамина кредитка, – повторил он, словно запоминая концовку классного анекдота. Потом его жуткий горящий взгляд упал на меня. Торчков я в школе уже встречала, но тут был не кайф. Таких глаз я не видела никогда. Теперь, когда он повернулся ко мне лицом, я разглядела целую россыпь прыщей с коростами! Похоже, он их давил. Пригвоздив меня взглядом, обращался он по-прежнему к Роджеру: – Да, сынок, беги к гребаному банкомату, а я с твоей подружкой посижу.

Бугай улыбнулся, и его жуткие серые зубы блеснули в тусклом свете торшера за моей спиной. Я сделала шаг назад, но тот все наступал на меня. Еще шаг – и моя спина уперлась в стену. Справа теперь был торшер, слева – подлокотник дивана. Пистолет бы сейчас! Почему, ну почему я оставила его в коробке, коробку в мешочке, а мешочек – в застегнутом на молнию рюкзаке? Пистолет мне нужен сейчас, немедленно! Тут я вспомнила, что ни разу не проверяла, заряжен ли он. Черт, я ведь даже не знала, как проверять!

Бугай потянулся ко мне, и я вздрогнула, но он лишь дернул меня за волосы, чуть ли не по-дружески, словно лошадь за гриву. От его руки пахло горелыми спичками. У меня аж дыхание перехватило.

– Прекратите! – отмахнувшись, пискнула я.

Горящие глаза по-прежнему буравили меня, но обращался он по-прежнему к Роджеру:

– Строптивая штучка, да, сынок? Так ты дерзких любишь? Норовистых?

– Прекратите! – запоздалым эхо повторил за мной Роджер.

Пистолет оттягивал рюкзак, словно гиря. Вытаскивать его долго. Я хотела обмануть громилу, соврать, что деньги у меня в рюкзаке, точнее, в рюкзаке велюровый мешок, в мешке коробка, а в ней деньги. Только воняющая горелыми спичками рука снова приблизилась. Он меня не тронет. Ни за что! Я сильно, что было мочи, шарахнула его рюкзаком, используя тяжесть лежащего на дне пистолета.

Он поймал рюкзак одной ручищей и швырнул Роджеру. Жуткие глаза горели, этот тип не боялся ничего. Он приблизился, и теперь я не видела даже Роджера, но отчаянно надеялась, что он сообразит вытащить пистолет. Бугай заслонил собой все на свете.

«Это наркотики, – думала я. – Такой была Лиза. Такой я не должна стать ни в коем случае».

На миг я словно отрешилась от жуткой сцены и поняла, что все занудные проповеди, которыми меня без конца долбали Босс и Лиза, совершенно правильные и никакая не лажа. Наркотики и впрямь смерть, и мне впрямь нельзя шляться где попало с мальчишками. Хотелось заорать, что я все поняла, суперважный урок усвоила, а теперь, пожалуйста, пусть кто-нибудь придет за мной и скажет: «Ну, Мози, раз ты увидела страшную правду, нам пора домой».

Никто не пришел, а жуткая ручища снова потянулась ко мне. Я поднырнула под нее и бросилась бежать. Увы, не туда – не к входной двери, а в коридор. Впрочем, я была готова бежать куда угодно, лишь бы подальше от этого мужика. «Прекратите! Прекратите!» – вопил Роджер, только где он, я не знала. По-обезьяньи длинная ручища схватила меня за запястья и оторвала от пола. Я пиналась, болтала ногами в воздухе, вопила. Где-то сзади вопил Роджер. Вонючая рука залепила мне нос и рот. Я едва дышала, а укусить мужика боялась.

Наконец Роджер проорал нечто членораздельное:

– Я копов вызову!

Бугай заржал. Он поволок меня в коридор и даже не обернулся. Я беспомощно дрыгала ногами.

– А я тебе шею сверну. Заткнись, сопляк, и радуйся, что я вместо бабла возьму натурой.

Я билась, словно рыба, – что угодно, только бы вырваться! «А если трусы обоссать?» – подумала я и едва не захохотала: это же сюр, полный сюр! Только звериные глаза бугая без обиняков говорили: он и в обоссанных трусах меня изнасилует. К моей заднице прижималось что-то тугое и горячее. Неужели это его член? Я извивалась как бешеная, но громиле это все было как слону дробина. Я задыхалась и кричать не могла. Ладонь скользнула с моего рта вниз, к груди.

– Слушай, да тут и хватануть-то не за что! – на ходу бросил он Роджеру, будто пожаловался. Будто Роджер мог бы привести что получше.

Я пиналась изо всех сил, целясь в голень. Бесполезно! Сейчас все случится, а я ничего не могу поделать.

Тут послышался голос Роджера:

– Отпусти ее, не то буду стрелять. Спину тебе всю расстреляю.

Бугай замер. Руку он с моей груди не убрал, будто позабыл о ней, и ладонь его жгла мне кожу, как кислота, разъедая одежду. Обернувшись, бугай превратил меня в живой щит. «Зиг» ходуном ходил в руках Роджера, а я завороженно смотрела в дрожащую черную дыру. Дергаться расхотелось.

Пауза казалась бесконечной. Я не сводила глаз с черной дыры, гостиную вместе с остальным миром накрыла жуткая тишина. Тут мужик бросил меня Роджеру, словно невесомую бумажку. Я приземлилась на корточки, поползла прочь от бешеного идиота и снова прижалась спиной к стене между диваном и торшером. Бугай медленно приблизился к Роджеру. В безумном наркоманском лице не было ни капли страха. Пальцы Роджера побелели: он снова и снова жал на спусковой крючок, но снова и снова ничего не получалось. Бугай вырвал у него «Зиг» и отшвырнул к коридору. Теперь гора мяса стояла между нами и пистолетом.

– Говнюк безмозглый, ты же про предохранитель забыл! – процедил бугай и мерзко улыбнулся. – Обожаю малолетних богатеньких дебилов.

Он взмахнул ручищей и шарахнул Роджеру по лицу. Роджер повалился на спину, а я, оправившись от шока, заорала во все горло, потом схватила первое, что попалось под руку. Под руку попался торшер. Сжав его, словно биту, я с диким криком бросилась на бугая и дважды ему врезала, прежде чем он вцепился в торшер и дернул так сильно, что снова оторвал меня от пола. Торшер я выпустила, но вопить не перестала. Тут мимо моего уха что-то просвистело. Роджер успел подняться и швырял в бугая тарелки с журнального столика. Тот пригнулся – и первая тарелка с оглушительным грохотом разбилась о стену. Вторая с мясистым шлепком угодила мужику в предплечье. Роджер тоже кричал, но что именно, я не разобрала. Бугай оглушительно заржал и двинулся ко мне сквозь шквал стаканов. Я хотела отползти, но бугай встал на четвереньки, схватил меня за лодыжку и поволок к себе.

Тут мир взорвался с самым жутким бах! в истории, которое сотрясло воздух и гремело, гремело, гремело. От такого бах! казалось, крышка и миру, и всем нам.

Вошедшая в гостиную женщина подняла с пола «Зиг» и, держа дулом вверх, заставила мир вздрогнуть от его жуткого грохочущего голоса.

Мы все замерли – все, кроме нее. Она терла глаза свободной рукой, сонная, а с раскуроченного выстрелом потолка мелким дождем сыпалась штукатурка.

– Мать твою, Джанелль! – процедил бугай, отпустил мою лодыжку и выпрямился.

У меня сердце едва билось, все волосы и волоски стояли дыбом, а расправивший плечи громила смотрел на женщину чуть ли не с досадой.

Женщина убрала руку от лица, и все вокруг поблекло и перестало существовать. «Ох блин!» – прошептал за моей спиной Роджер. Значит, он тоже заметил.

Это была я, старая, жуткая, страшная я. У тонких редких волос тот же оттенок, что у моих, у облепленного коростой носа та же форма, что у моего. Мои губы кривились в моей же гримасе раздражения. Серая кожа слишком туго обтягивала мои скулы. Это была я.

Застыв с бонгом в поднятой руке, готовый швырнуть его, словно стеклянное копье, Роджер таращился на женщину, и его рука медленно опускалась. Я тоже буравила ее глазами, но она видела лишь мерзкого бугая.

– Че за хрень творится в моем гребаном доме? – прокаркала женщина грубым, сиплым голосом. – Че? А? Ты же заставил меня выстрелить. Если шлюха-соседка слышала, мигом копов сюда пригонит. Чак, собери добро и вынеси через черный ход. – Тут она повернулась к нам с Роджером: – А кто…

Она глянула на меня, и ее скрипучий голос застрял в горле. Она смотрела, смотрела и смотрела на меня моими глазами. Она пыталась что-то сказать, но слова тонули в хрипе. Пистолет задрожал в костлявых пальцах, она опустила руки, и дуло уставилось в пол. Из моря хрипа выплыли два слова:

– Джейн Грейс?

– Нет! – чересчур громко и поспешно выпалила я.

– Джейн Грейс, – повторила она. На сей раз это был не вопрос.

– Нет! Нет, я просто девочка.

– Че такое, Джанелль? – поинтересовался жуткий бугай.

Женщина на секунду отвела взгляд.

– Мать твою, Чак, вынеси добро через черный ход. И эту штуку тоже. – Она протянула ему «Зиг» и снова уставилась на меня.

– Ага, ладно. – Он взял пистолет и зашагал по коридору с таким видом, словно попытка изнасилования, стрельба и летящие в голову тарелки были в порядке вещей.

Я сидела на ковре – грудь до сих пор жгло от мерзкого прикосновения – и смотрела на свою мать.

– Ты такая хорошенькая! – прохрипела она. – Куда лучше, чем даже на фотках.

– Я не она! – По-моему, я заревела.

Мы смотрели друг на друга чуть ли не целую вечность. Я ревела, а ее глаза вбирали мою красивую юбку, лицо, волосы. И цвет, и форма этих глаз были как у моих, только белки оттенком напоминали грязный снег, а веки набрякли так, что превратились в мешки. Она двинулась ко мне, но я попятилась, словно от одного ее прикосновения стала бы горсткой пепла.

– Нет, я просто девочка! Я просто девочка! – в отчаянии завопила я.

Моя мать остановилась, судорожно переплела руки и не приблизилась больше ни на шаг. Мертвую тишину нарушал лишь свист моего отрывистого дыхания. Она сделала задумчивое лицо – мое задумчивое лицо! – и явно что-то решала.

– Соседка впрямь копов вызовет. Бегите отсюда, ребята… – Сперва голос моей матери звучал спокойно, словно она обращалась к почтальону, а потом дрогнул. Она чуть не плакала.

На плечо мне легла рука, и я едва из кожи не выпрыгнула. Роджер! Это Роджер помогал мне подняться. Кальян он бросил на пол, и вода с журчанием лилась на ковер.

Та женщина пожирала меня глазами, как будто не могла насытиться, а мы с Роджером пятились, пятились, пятились. Вот он толкнул дверь, и я услышала самый прекрасный звук на свете – карканье сонной вороны. Солнце засияло за нашими спинами и осветило серолицего призрака, который был моей матерью.

Она нас отпустила! Я рыдала, не в силах поверить в такую милость. Она меня отпустила.

Роджер захлопнул дверь, мы бросились к «вольво», шмыгнули в салон и заперлись. У Роджера так дрожали руки, что он не мог попасть ключом в зажигание. Он захохотал, но не весело, а истерично.

– Видела? – спросил он, кивая на упрямый ключ.

Я и так заливала машину слезами, но тут они потекли в сто раз сильнее. Я давилась рыданиями.

– Мози… – Роджер перестал целиться ключом в зажигание. – По-моему, она…

О ней я пока даже думать не могла, а слушать и говорить – тем более. Она – это слишком серьезно, поэтому лучше отложить на потом. Я судорожно всхлипнула и громче Роджера заорала:

– Он щупал мою грудь! – Роджер замолчал и уставился на меня, не представляя, как реагировать. – Я не хотела, но он все равно щупал, а потом еще жаловался: грудь ему моя не угодила!

Пока я могла говорить лишь об этом – о ручище бугая на моем теле, о том, как отвратно все получилось. Щупать меня должен был мой первый бойфренд, еще неизвестный, но очень мне дорогой. Мы должны были сидеть в его машине где-нибудь за «Дейри куин». Холодные от мороженого, наши губы должны были согреваться от бесконечных поцелуев. Я должна была раздумывать, любовь ли это, а его рука должна была медленно ползти от моей талии вверх. Он должен был бояться, что я скажу «нет», но я бы не сказала. Мы с очень дорогим мне парнем должны были сделать друг другу подарок… В общем, я все придумала, а как озвучить, не знала.

– Правда, что ли, есть на что жаловаться? – только и спросила я.

Роджер меня понял. Точно понял, потому что положил ключ на колени и повернулся ко мне с жутко серьезным лицом. Медленно, очень медленно он протянул руку. Я знала, что он сейчас сделает, и он это сделал. Роджер прижал ладонь к моей груди, к той самой, которую щупал жуткий бугай. А Роджер не щупал, он словно руку на деловой встрече пожимал. Вот его мизинец скользнул под грудь, ладонь накрыла ее чашкой. Я не шевелилась. Роджер вспыхнул до корней волос и задышал неровно.

– Моя первая грудь, – проговорил он. – По-моему, блин, идеальная.

Роджер никогда не говорит «блин», он же баптист, а сейчас сказал, потому что говорил искренне и даже хрипел от избытка чувств. Я улыбнулась, ощущая, что под его рукой становлюсь чище. Роджер будто смыл ту мерзость, в которой измазал меня тот тип, ведь Роджер – мой лучший друг и говорил искренне. Никакой романтики между нами не было. Целовать его и ахать: «Бойфренд! Бойфренд!» – совершено не хотелось. Роджер – мой лучший друг, он лечил мне грудь.

Тут кто-то заколотил кулаком в окно. Роджер растерялся, а я закричала, испугавшись, что это копы или, совсем кошмар, зомби-мама, она же моя жуткая копия, передумала нас отпускать. Впрочем, все оказалось куда страшнее.

Роджер убрал руку с моей груди чересчур медленно, я сидела в машине у дома своей тайной зомби-матери, а в окно свирепо смотрела и колотила в него кулаком… Босс! Босс приехала в Монтгомери. Босс рвала и метала.

Хуже и быть не могло, но я жутко обрадовалась. Я распахнула дверь, едва не опрокинув Босса, и повисла у нее на шее, заревев с двойной силой.

Босс прижала меня к себе и зашипела на Роджера:

– Заводи свою чертову машину и езжай следом. И чтобы без фокусов! Верну тебя отцу с матерью живым и невредимым, а потом придумаю, как убивать. Еще раз замечу твою руку там, где сейчас видела, – легким испугом не отделаешься. Слышь, мистер?

Я уткнулась в грудь Боссу и вдыхала ее сладкий ванильный запах.

– Да, мэм, – проблеял Роджер.

Босс потащила меня в свой «шевроле», стоявший прямо за «вольво». А я и не заметила, как она подъехала. Прижав к крылу машины, она схватила меня за плечи и оглядела с головы до ног. Я тут же почувствовала себя грязной и мятой. От драки с бугаем юбка и футболка перепачкались и перекрутились.

– Что с тобой? – спросила Босс и принялась трясти меня за плечи. – Мози, что с тобой? Тебя кто-то обидел?

Я покачала головой. Босс сильнее сжала мне плечи и заглядывала в глаза, пока я не проговорила:

– Все нормально. Нас отпустили. Меня никто не обидел.

Глаза Босса наполнились слезами. Она раздраженно их вытерла и усадила меня на пассажирское сиденье, словно тряпичную куклу. Хотя почему «словно»? В тот момент я впрямь была куклой, которая могла лишь громко шмыгать носом. Босс подошла к водительской двери, села за руль, «шевроле» отъехал от дома и покатил к шоссе. Я не понимала, почему до сих пор нет копов, и дрожала от страха. Я ведь орала как резаная, громыхнул выстрел, а тот бугай мог сделать со мной все что угодно, потом застрелить нас с Роджером, закопать под полусухой азалией, пустив на удобрения, и никто бы не узнал.

Истерика началась с новой силой. Я ревела белугой до самого шоссе и потом еще несколько миль, пока в жутко саднящих глазах не кончились слезы.

От бешенства у Босса побелели губы, рука на руле тоже побелела, словно она не сжимала его, а душила. Но другая рука, лежащая на моей ноге, была мягкой и нежной. Тонкие пальцы ласково гладили меня и грели сквозь клетчатую юбку.

– Как ты меня нашла? – спросила я, все еще хлюпая носом.

– Утром, когда я собиралась на работу, позвонила Патти. Только не злись на нее, Патти – хорошая подруга. Ничего толковее, чем настучать на вас, и придумать было нельзя, ни одному из троих.

На Патти я не злилась ни капельки, наоборот, расцеловала бы ее в обе щеки. Так хорошо было в Боссовом «шевроле», летящем прочь от Фокс-стрит. Прочь от женщины, которая позвала меня: «Джейн Грейс?» – а потом куда увереннее повторила: «Джейн Грейс». Когда она произнесла два моих имени, внутри что-то отозвалось звоном колокола. Зашевелились старые-престарые воспоминания, от которых никак не удавалось избавиться. Они жили глубоко во мне, а сегодня узнали имя и откликнулись.

Мы неслись по шоссе, в зеркале заднего обзора мелькала машина Роджера, послушно следовавшего за нами. Мы долго молчали. Я думала о том доме, той женщине и жутких серых зубах бугая. У моей страхолюдины-матери зубов явно не хватало. Когда солнце осветило ее полуоткрытый рот, я заметила и ввалившиеся старушечьи губы, и наполовину беззубые десны.

Босс молча гнала машину к Иммите, ее рука грела мне ногу. Больше всего хотелось не думать, а скорее попасть домой, шмыгнуть в Лизину постель и, прижавшись к ней, проспать неделю. Босс пусть сидит рядом и охраняет нас.

Нет, малой кровью не отделаться!

– Что это за люди? – спросила Босс. – Как они живут?

Что тут ответить? Рассказать про мерзкую лапу бугая? Про пожиравшие меня желтые глаза моей матери?

– Нехорошее место. Люди кошмарные, – еле выговорила я.

Босс вздохнула с облегчением: мой ответ ей явно понравился.

– Я знала, что у заботливой мамочки Лиза тебя не стащила бы. То есть я почти не сомневалась. Лиза есть Лиза, от избытка здравомыслия она никогда не страдала. Объясниться она не могла, и порой мне казалось, что мы тебя чего-то лишаем. Что из-за нас страдает достойный человек.

Сердце бешено заколотилось. Судя по разговору, Босс в курсе, что я не Лизина дочь, что настоящая Мози Слоукэм пятнадцать лет пролежала в сундучке под ивой.

– Патти все тебе рассказала? – спросила я, нервно сглотнув.

Босс изогнула бровь.

– Очень сомневаюсь, что все. Патти же твоя ровесница, подросток. Она сказала мне, куда вы поехали. – Босс оторвала руку от моей ноги и ткнула пальцем за спину, на «вольво». – Как же я не подумала, что пацан во всем разберется?! Он же при мне взглянул на Лизины снимки и за одиннадцать секунд разгадал слово «яд». – Босс кивала и раздувала ноздри.

Значит, она в курсе. На языке вертелся жуткий, отвратительный, ужасный вопрос, но задать я его не могла и вместо этого спросила:

– Ты не осуждаешь Лизу за то, что она меня украла?

Босс помотала головой, не сводя глаз с дороги.

– Что было, то было. Я поглядела на это место, я гляжу на тебя, и, думаю, этого хватает, чтоб понять, зачем Лиза это сделала. Долго вы были в том доме?

– Нет, совсем недолго.

Казалось, мы провели в дьявольском логове целую вечность и выбрались из него пятидесятилетними, хотя, в сущности, прошло не больше пяти минут. Единственный по-настоящему важный вопрос я до сих пор не могла задать, но постепенно к нему подбиралась.

– Ты сильно расстроилась из-за того, что сказала Патти?

Босс громко фыркнула:

– «Расстроилась» – это мягко сказано. Я разозлилась, страшно перепугалась, а в Монтгомери не ехала, а гнала как безумная. На сотовый тебе я звонила раз сто.

– Я оставила сотовый Патти, чтобы мы с Роджером могли скидывать эсэмэски и держать ее в курсе.

– Боже милостивый! Вас троих нужно выпороть и посадить под домашний арест лет до тридцати. Может, хоть тогда поумнеете? Впрочем, Патти я выпустила бы в двадцать пять.

Я покосилась на Босса. Она злилась, но, по-моему, не столько на меня, сколько на нас троих и вообще на то, что так вышло. Поэтому я и решилась задать страшный вопрос, ответа на который ждала и очень боялась.

– Тебе не все равно?

Босс глянула на меня:

– Нет, конечно. В смысле? Что именно?

– Ну, что сказала Патти, – пропищала я. – Что Лиза не моя мама.

Босс нахмурилась, но не ответила. Она газанула и на следующем повороте съехала с шоссе. Впереди замаячила заправка, туда она и повела «шевроле». Роджер свернул за нами, потом остановился и стал ждать. Думаю, он хотел бы выйти и спросить, в чем дело, но слишком боялся Босса. Может, и не зря.

Босс заглушила мотор и повернулась ко мне. Я не сводила глаз со сцепленных замком пальцев.

– Мози! – позвала Босс, потом еще дважды, прежде чем я на нее посмотрела. Взгляд у нее был жутко серьезный и прожигал меня насквозь. – Патти сказала, куда вы поехали и зачем. И все. А мне больше ничего и не требовалось. Я уже знала, кто ты есть. Вернее, кто ты не есть. Я знала, что ребенок, которого родила Лиза, был в сундучке под ивой.

Не может быть… Этого просто не может быть!

– Да, но как? – тихо спросила я. Такого, как Роджер, у Босса нет и не было.

– В ту ночь случилось нечто ужасное и бессмысленное. Смерть в колыбели, вот как это называется. Лиза была очень молода, наверное, перепугалась и с горя приняла неверное решение – похоронила дочку под ивой и сбежала.

Я покачала головой. Хорошо, что я узнала правду о маме и тех косточках, но Босс неправильно меня поняла.

– Нет, не как это случилось, а как ты догадалась?

Глаза Босса затуманились, взгляд смягчился.

– По Лизиному сундучку. Розовое платьице, утка… я не забыла, чье это.

– Но… раз ты в курсе с того самого дня… Почему мне ничего не сказала? – медленно и отупело выговорила я.

– Решила, что тебе лучше не знать. – Босс улыбнулась, но улыбка получилась бледной тенью ее обычной улыбки. Она сердито взглянула на «вольво».

Мне все равно не верилось. Ничего не изменилось, ровным счетом ничего. Босс знала, что я ей не родная, но была такой, как прежде, хотя под конец я вела себя отвратительно. Она была такой же строгой, такой же заботливой, так же со мной разговаривала, так же жарила мне яичницу. Короче, в голове не укладывалось, но я смотрела в ее серьезные глаза и видела Босса, родную, прежнюю. Она оставалась такой и когда я прививала себе клептоманию, и когда устраивала облаву в Утятнике, и когда таскала пистолет в школьном рюкзаке.

Я подалась к Боссу, уткнулась носом ей в колени и в миллионный раз за день заревела.

– Тише, деточка, тише! – приговаривала Босс, гладя меня по голове, совсем как раньше, когда я еще дошкольницей то и дело мучилась кишечным гриппом. – Все будет хорошо.

Лиза украла меня, мерзкий бугай лапал мою грудь, мы с Роджером нашли мою мать, она оказалась ходячим кошмаром, она меня видела и, не дай бог, захочет вернуть, а Босс беременна, ребенок однозначно станет ей дороже меня, в любую минуту может прийти любая беда. До беды один шаг, я поняла это, побывав в бунгало на Фокс-стрит, да и столько настоящих бед уже случилось.

Но Босс такая же, как прежде.

– Все будет хорошо, все обязательно будет хорошо, – повторяла она.

Босс гладила меня по голове, а я не отстранялась. Я прильнула ухом к ее животу, где рос малыш. Ушей у него еще не было – он не слышал меня и не знал. Вдруг я почувствовала, что мы не чужие. Это же здорово, просто замечательно! Тот малыш словно прижимался ко мне изнутри, а Босс прижимала меня к нему снаружи. Мы оба родные ей, по-настоящему родные.

Я прекрасно понимала: это лишь передышка, короткое затишье между недавно закончившимся говнопадом и тысячей следующих. Только я не боялась. Как там говорила Босс? Все будет хорошо? Я верила: пока у Босса есть я, а у меня Босс, что бы ни стряслось завтра, будет по слову ее.

Глава двадцатая

Босс

Однажды я разбила кирпичом большое витражное окно в церкви, куда ходили мои родители. Поступок, конечно, некрасивый, но в тот момент это казалось вполне правильным. Шестнадцатилетняя, я уже положила чек от Вестонов в банк и купила подержанную «хонду-цивик», чтобы увезти Лизу на требуемые сто миль и не портить блестящее будущее ее отца.

Спала я плохо, поэтому мы с Лизой еще до рассвета сели в нагруженную вещами машину и пустились в путь. К шоссе мы ехали мимо Первой баптистской церкви. В ней я выросла, в ней меня крестили, в ней собирался мой скаутский отряд. В хоровом зале миссис Финч, органистка, учила меня играть на фортепиано. На маленькой детской площадке за классами воскресной школы, где-то в средней школе, я разделила первый сушеный поцелуй с Бобби Босси. Я думала, что и венчаться буду здесь, а в большом зале устроят прием с креветочным деревом, огромным белым тортом и пуншем «Морская пена» из имбирной шипучки и шербета.

Когда появился живот, терпеть косые чопорносочувственные и откровенно возмущенные взгляды стало невмоготу. На совете пресвитеров обсуждали, как ограничить мое «влияние» на других девочек из Группы молодых баптистов, как минимум три из которых не беременели только потому, что в отличие от меня всегда помнили о презервативах. «Заблудшая овца! – вздыхали за моей спиной. – Ее не исправишь». Никто из прихожан не заглянул ко мне, чтобы подарить Лизе хотя бы вскрытую пачку подгузников или старую купальную простынку. Нежеланным детям подарки не нужны!

Проезжая мимо, я невольно засмотрелась на большое витражное окно в алтарной части церкви. Витраж изображал босоногого Иисуса с длинными каштановыми волосами. Иисус в развевающемся белом одеянии выходил из обвитой плющом беседки на землю, усыпанную листьями и цветами. Он поднял руки в приветственном жесте и раскрыл ладони. Воскресными утрами Иисус тысячу раз тянулся ко мне, тысячу раз солнечные лучи пронзали витраж, заливая меня волшебными красками.

Но с улицы, да еще в такую рань, витраж казался темным. Я поняла, что даже после рассвета яркие краски достанутся лишь тем, кто внутри. Слабые электрические лампы церкви не подарят красоту тем, кто на улице, тем, кого выставили за дверь. Нам же с Лизой доставалась темная изнанка Иисусова.

Сперва гнев охватил мои руки. Они повели машину на стоянку церкви, прежде чем я разобралась в своих чувствах. Потом включилась голова – я заехала в самую глубь стоянки, поближе к витражу. Лиза спала, и я не заглушила мотор, чтобы его мерное урчание баюкало малышку. Я выбралась из салона, пересекла узкую тропку и застыла прямо под витражом.

У самой стены церкви была клумба, обложенная красным кирпичом. Я подняла увесистый кирпич, примерилась. Страшно хотелось швырнуть его в центр белого одеяния Иисуса. Я представила громкий треск, потом мелодичный звон осколков, падающих на бортик купели. Услышу стук стеклянного дождя по ковру, сяду в машину и уеду без оглядки.

Я не думала о том, что, если меня поймают, восстановление витража и услуги адвоката съедят львиную долю откупных. Совсем девчонка, о последствиях я вообще не думала, и спящая на заднем сиденье Лиза была тому живым подтверждением. Я отступила на десять шагов, подняла руку и швырнула кирпич в окно.

Кирпич угодил в зеленый лист внизу витража. Он пробил зеленую ячейку, но остальная часть окна даже не шелохнулась: ее защитила металлическая рама. Я тотчас бросилась к клумбе, взяла два кирпича и швырнула их в окно со всей силы, что была в тонких девичьих руках. От одного треснула нога Иисуса, другой попал в металлическую раму, совершенно не повредив витраж. Оба кирпича отскочили и полетели вниз. Я едва увернулась и еще раз сбегала к клумбе за кирпичами.

Потом я остановилась, тяжело дыша, а через минуту опустила кирпичи, села в машину и уехала с чувством поражения. То, с чем я боролась, оказалось слишком большим и слишком защищенным – настоящего вреда мне не причинить.

С тех пор я ни разу не терпела столь сокрушительного поражения. Ни разу до того, как попала на стоянку заправочной станции «Шелл» близ Монтгомери, штат Алабама. Мози рыдала и льнула ко мне совсем как в три года, когда она боялась живущих под кроватью чудищ. Мы только что побывали там, откуда ее украла Лиза. Биологических родителей Мози я не видела, даже в дом не зашла. Мне вполне хватило лица бедной девочки, жуткого района и облезлого розового бунгало, такого запущенного, что на покосившиеся слуховые окна вполне можно было натянуть вывеску: «Лучший мет по лучшим ценам». Зато я вернула Мози – разыскала ее и теперь везла домой. Мне казалось, самое страшное у нас с ней позади и все наладится.

Я снова и снова ей это повторяла. Мол, самое страшное она уже пережила, а теперь я рядом. Я никогда ее не оставлю, буду охранять и защищать. Мози кивала, крепко прижавшись щекой к моему животу. Она мне поверила.

Затем в ветровом стекле я увидела, как с федеральной автострады сворачивает желтоватокоричневый «сатурн». Я заморгала, убеждая себя, что мне почудилось. Увы, ничего подобного. Машину я узнала. Я гладила потный лоб Мози, обещала ей, что все наладится, а сама смотрела, как частный детектив Клэр Ричардсон с совершенно невинным видом катит мимо нас к подъездной дороге. Вот он свернул на стоянку ресторана «Крекер баррел» и спрятался за фурой.

Желваки у меня на скулах перекатывались, словно у безмозглой козы. Как детектив мог съехать с федеральной автострады через пятнадцать минут после нас? Откуда ему известно, где я? Единственный возможный ответ казался неправдоподобно зловещим – он посадил мне на машину какой-то прибор слежения. Но ведь такое бывает лишь по телевизору, а не в сонных городках на берегах Миссисипи.

«Он не имеет права!» – подумала я и тотчас почувствовала, что это абсурд. Я сидела на стоянке милях в двадцати от дома, откуда Лиза выкрала ребенка, и возмущалась, что на мою машину посадили сигнальный жучок.

Я и прежде понимала, что разговора с Клэр Ричардсон не избежать, но надеялась получить чуть больше времени и пространства для маневров. О Мози Клэр знала лишь то, что она не дочь Лизы от Тренера. Но я привела ее частного детектива прямо к разваливающемуся розовому бунгало. Этот тип видел родной дом Мози. Сколько у меня времени до того, как он доложит Клэр и она соберет все кусочки воедино? Немного, точнее, в обрез.

Эта женщина винит Лизу в смерти своей дочери, в Мелиссином пристрастии к наркотикам и последующем исчезновении, даже в неверности своего педофила-мужа. Мы окажемся в ее полной власти, без всякой надежды даже на тень милосердия. Разумеется, она захочет нас уничтожить. Разумеется, постарается затаскать нас по судам. Разумеется, использует и свои немалые деньги, и влияние, чтобы Мози отдали под опеку штата.

Тот вечер Мози просидела на диване между мной и Лизой. Она прижалась к моему боку, положила голову мне на плечо, и мы просмотрели несколько серий «Закона и порядка». Бедняжка почти не разговаривала, она очень устала, но чувствовала себя неплохо.

– Я быстренько под душ. Присмотришь за ней? – спросила я, незаметно для Мози перехватив взгляд Лизы.

– Угу, конечно, – ответила Мози, думая, что я прошу ее не отходить от мамы.

Лиза меня поняла. Пока я неслась в Алабаму, чтобы вызволить Мози из ада, о котором Лиза знала не понаслышке, она сидела дома с миссис Линч, умирая от тревоги. Тринадцать лет назад она сама выкрала девочку из того жуткого бунгало. Карие глаза пронзили меня насквозь, и Лиза коротко кивнула. Я осторожно отлепила Мози от себя и передала матери. Здоровая Лизина рука обвила плечи дочери, и девочка прильнула к ней, не сводя глаз с телевизора.

Я взяла со своего прикроватного столика телефон, городской справочник и заперлась в ванной, для конспирации включив душ. Мози лучше не знать, что я разговариваю по телефону, а о чем разговор – тем более. Я разыскала и набрала номер Клэр. Она ответила после второго гудка, словно ждала моего звонка.

– Алло! – спокойно проговорила Клэр.

От ненависти меня бросило в жар, кожа покрылась потом. Эта женщина отравила Лизу, отравила мою девочку, а мы теперь в ее власти. Невыносимо!

– Здравствуйте, Клэр! – Пришлось постараться, чтобы голос звучал ровно и спокойно.

– Ба, Джинни Слоукэм? – после небольшой паузы спросила она. – Думаете, я хочу с вами разговаривать?

Да, я так думала, и, не повесив трубку, Клэр подтвердила мою правоту.

– На вашем месте я бы хотела, – сказала я.

Клэр засмеялась, но по телефону ее натужномелодичный смех звучал неприятно и неестественно.

– Куда уж вам до моего места.

– Я знаю, вы наняли частного детектива, чтобы за мной следить. Я видела его в Монтгомери, – заявила я, хлопнув по столу одним из своих козырей.

Судя по очередной паузе, Клэр удивилась.

– Видит бог, профессионалов сейчас днем с огнем не сыщешь, – наконец сказала она.

– Что вы намерены делать?

Снова пауза, невыносимо долгая пауза.

– Откровенно говоря, пока не решила. Сейчас у меня забот полон рот.

В это я охотно верила. Приближался зимний бал в школе Кэлвери. Клэр наверняка председательствовала в комитете по транспарантам и со всей ответственностью решала, какой цвет выбрать, синий или серебристый. Вот определится, а потом, улучив минутку, подумает, не испортить ли жизнь Мози, чтобы добить Лизу.

– Расскажете кому-нибудь про Мози – вся Иммита узнает о том, что натворил ваш муж, – процедила я.

– Очень на это надеюсь. Шерифу Уорфилду расколоть его не удалось. Мой муж решил защититься, объявив, что за время нашего брака изменял мне столько раз, что на территории штата, возможно, похоронено пятьдесят его маленьких ублюдков, а он совершенно не в курсе. Якобы он и имена у тех женщин не спрашивал. Даже как-то неловко, – посетовала Клэр, и слышно было, как сквозь мед ее голоса сочится кислота.

Я удивилась, но не слишком. После анализа ДНК Уорфилд, скорее всего, отодвинул нас на второй план и сосредоточился на Тренере. Теперь даже такая любительница засовывать голову в песок, как Клэр, не могла закрывать глаза на развращенные внебрачные забавы мужа. Только, судя по голосу, зачинщиком измены она считала не столько Тренера, сколько Лизу. Вот еще одна причина нас преследовать.

– Вероятно, вы предпочитаете думать, что муж изменял вам только с Лизой, но даже если так… Клэр, Лиза была ребенком. Тренера могут арестовать.

– Было бы здорово! – едко парировала Клэр. – По условиям моего брачного договора, это – идеальный вариант.

Я закрыла глаза. Выходит, она разводится с Тренером и в этом тоже винит Лизу.

– Знаю, мою дочь вы ненавидите. Но больше всех пострадает не она, а пятнадцатилетняя девочка, которая ничего вам не сделала. Клэр, ваш план принесет много боли и страданий. Пожалуйста, пусть он останется планом.

Мой голос дрожал, но я была готова умолять эту ядовитую сучку. Нужно ползать перед ней? Я поползу. Клэр не отвечала, но и трубку не вешала. Думаю, она оставалась на линии, чтобы продегустировать мое горе. Какой у него вкус? Тот самый, о котором она мечтала? Стоит ради него разрушать мою семью?

– Или что? – наконец спросила Клэр скучным пресным голосом, как будто я нудила, а не умоляла. – Почему бы не рассказать всему миру, что за чудо ваша дочь?

Прежде чем я ответила, раздался короткий гудок: кто-то звонил на параллельную линию. Я взглянула на определитель. Лоренс. Слава богу! Наверное, есть новости от его приятеля из лаборатории.

– Вы что, записываете разговор? – ледяным голосом спросила Клэр.

– Нет.

– А по-моему, записываете, – процедила Клэр. – Больше не скажу ни слова. Захотите продолжить разговор – встретимся у моего адвоката. Завтра, ровно в десять.

– Мне на параллельный позвонили, – объяснила я и различила щелчок: Лоренс оставлял сообщение.

Клэр скороговоркой продиктовала пэскагульский адрес и отсоединилась.

Той ночью я почти не спала – то и дело вставала, коридором шла сперва к комнате Мози, потом к Лизиной и, застыв в дверях, слушала, как сонно дышат в темноте мои девочки.

Ровно в десять утра я, как ягненок на заклание, явилась в адвокатскую контору «Гишин, Тодд, Шарп и Монблан». Секретарь в безукоризненном льняном платье повела меня по широкому коридору, завешанному, по всей видимости, настоящей живописью. Можно было даже разглядеть мазки масляной краски. Ноги буквально утопали в ворсе – такой толстый был ковер.

Секретарь оставила меня у переговорной со стеклянной фронтальной стеной. В коридоре я ждала около минуты и через стекло смотрела в ледяные глаза Клэр Ричардсон. Она сидела лицом ко мне на дальнем конце стола вишневого дерева. Играть мы собирались по-крупному, и по разные стороны от Клэр уже устроились два адвоката в стильных черных костюмах. Думаю, одни их галстуки стоили дороже, чем моя машина.

Единственным козырем у меня на руках был результат анализа, который вчера вечером Лоренс оставил в голосовой почте, и брат-близнец стаканчика с гавайской вечеринки. Отравленный оригинал хранился в лаборатории.

Я снова почувствовала полное, обескураживающее преимущество противника, совсем как в шестнадцать лет, когда швыряла кирпичи в огромный непробиваемый витраж с Иисусом, яркие краски которого защищала стальная рама. Сегодня из-за стеклянной стены на меня смотрела Клэр Ричардсон, и ее лицо было таким же гладким, как у витражного Иисуса. Клэр пригвождала меня взглядом, глядя на меня из-за стекла, читала в каждой черте моего лица поражение и упивалась им.

Ее взгляд лишал надежды, и я мечтала, чтобы рядом оказались Лиза или Лоренс. Пусть помогут, войдут в этот зал за меня. Но я подумала о Мози, представила ее в лучшем платье в цветочек, представила, как чужие люди приедут и заберут ее у нас… Мои плечи тотчас расправились, кулаки сжались. Кирпич бы сейчас… Я бы разнесла эту стеклянную стенку одним ударом.

Тут я впервые поняла, что просчиталась с тем витражом, по-крупному просчиталась. Глупая шестнадцатилетняя девчонка уползла, поджав хвост, но сейчас я видела, как Клэр смакует мою слабость, как взбитые сливки, и чувствовала, что тогда сдалась слишком легко. Если бы хотела победить по-настоящему, не сбежала бы, пока на клумбах не кончились бы кирпичи, пока не взошло бы солнце и меня не увидели бы все проезжавшие мимо водители. Я поставила бы машину прямо на клумбу и залезла бы на ее крышу, чтобы кирпичи долетали до каштановых волос и рук, поднятых в приветственном жесте. До приезда полиции я разобрала бы бордюры всех клумб и швыряла бы кирпичи, пока пальцы не онемели бы. Если бы не побоялась последствий, я расколотила бы каждый кусочек витражного Иисуса.

Я распахнула дверь и, подгоняемая злостью, влетела в переговорную. Садиться не стала. Все молчали. Лицо Клэр казалось гладким, как бумага, в глазах горел гадкий бледно-голубой огонек торжества. Я поглубже вдохнула, вытащила бумажный стаканчик из сумки и буквально швырнула на стол. По дороге сюда я купила целую упаковку таких стаканов. Так же как стаканчики с гавайской вечеринки, каждый из этих украшал тропический рисунок – пальмы и обезьяны. Стаканчик мягко зашуршал по деревянному столу. Лица обоих адвокатов вытянулись так, словно я сунула им под нос дохлую мышь, а вот у Клэр задергалось веко.

– Знаете, что самое удивительное? Я пришла сюда умолять, – с места в карьер начала я. – Но буквально минуту назад, в коридоре, подумала: «К черту! Не стану умолять сучку, которая отравила Лизу!»

– Я никогда… – вскинув брови, начала Клэр, но адвокат постарше (он сидел справа) накрыл ее ладонь своей, тсс, мол, ничего не говорите.

– Ладно, это был не яд, – согласилась я. – Вообще-то так даже лучше. Куда сложнее связать вас с крысиной отравой, которая хранится в сарае у каждого первого. В Лизин коктейль вы бросили свою таблетку для подавления аппетита. Фентермин. Клэр, вы дали производное амфетамина бывшей амфетаминовой наркоманке! Надеюсь, травить вы ее не собирались, но явно замышляли недоброе.

На лице Клэр не дрогнул ни один мускул.

– Ну, фентермин – обычное лекарство, – проговорил младший из адвокатов таким бесцветным голосом, словно умирал со скуки.

– Да, верно, – кивнула я. – Но готова спорить, у вашей тощей клиентки есть на него рецепт.

Клэр старательно изображала спокойствие, но младший адвокат смерил ее молниеносным взглядом. Он мне поверил, поэтому следующую фразу я адресовала ему:

– Вы в курсе, что Лиза вымогала у вашей клиентки деньги на обучение Мози в школе Кэлвери?

Не сомневаюсь, бухгалтер-криминалист сможет отследить те деньги. Вот вам и мотив. Клэр хотела, чтобы Лиза снова взялась за старое и сбежала из города. А получилось даже лучше – Лиза чуть не погибла. Мотив у Клэр имелся, средства, благодаря рецепту на фентермин, тоже, да и возможностей на гавайской вечеринке было хоть отбавляй. Сколько жителей Иммиты могут рассчитывать на такое тройное везение?

– Насчет жителей – не знаю, а вот жительниц наверняка немало, особенно замужних! – фыркнула Клэр. – У вашей дочери слабость к чужим мужьям.

– А с кого все началось? – парировала я. – Лиза же ребенком была. Ваш педофил-муж совратил…

Клэр села неестественно прямо, побледнела и, перекрикивая меня, заорала:

– Ваша потаскуха дочь совратила его! Она разрушила мой брак…

– …четырнадцатилетнюю девочку!

– Довольно! – громким, не терпящим возражений голосом осадил нас старший адвокат, и мы с Клэр разом замолчали и попытались отдышаться. – Мисс Слоукэм, вас я в виду не имел, – сказал мне он. – Продолжайте, прошу вас! Я законспектирую и подготовлю небольшой, но приятный иск за клевету.

– Вперед с песней! – огрызнулась я. – С каких пор правда считается клеветой?

Губы адвоката растянулись в зловещей улыбке.

– Если нет доказательств, значит, это клевета. Чувствуете разницу? – Он лениво махнул рукой на бумажный стаканчик: – Максимум, что есть у вас, – косвенные доказательства.

Я снова повернулась к Клэр:

– Оставьте мою семью в покое! Понимаю, вы подумали, что кости под ивой – ваш ребенок, и захотели проверить. Но это не так, потому касается лишь членов моей семьи и никого другого.

Клэр собралась возразить, но я ее перебила:

– Слушайте внимательно. Если вы продолжите в том же духе, я на каждом углу буду о вас кричать. Все, что знаю, расскажу! Каждый услышит, что вы стервозная убийца, что вышли замуж за извращенца, но не смогли с этим смириться, хотя верить – верили, причем настолько, что откупные отстегивали. Вся Иммита услышит, что вы отравили мою дочь ради того, чтобы сохранить свои мерзкие секреты. Упечете нас с Лизой за решетку – мне плевать; возбудите иск за клевету, разорите – тоже плевать, потому что Мози останется моей. Я ее вырастила, воспитала, и по-настоящему вам ее не отнять. Звоните в попечительский совет штата, заявите о похищении ребенка – посмотрим, смогут ли они ее увезти. Мози сбежит и вернется ко мне. В судах страшная волокита, пока вынесут решение, Мози исполнится двадцать, и она уедет в колледж. А знаете, чем отвечу я? Влезу в любые долги, на любые ваши иски подам встречные, любой ценой стану мутить вам воду и смешаю ваше имя с дерьмом. Сунетесь к нам – я испорчу вам жизнь, пусть даже вместе с собственной. Чтобы добиться своего, мне нужно потянуть резину лишь три года. Клэр, неужели вы хотите провести три следующих года, ежедневно, ежесекундно думая о Лизе и обо всех своих потерях? Неужели хотите, чтобы в вашей замечательной церкви по воскресеньям смаковали ужаснейшие тайны семьи Ричардсон? – Добавить мне было нечего. Я замолчала.

Клэр откинулась на спинку стула, глядя на меня как на совершенно незнакомого человека или даже на существо, особь. Она словно впервые меня увидела. Что же, наверное, отчасти так оно и было. По лицу Клэр особо ничего не прочтешь: напичканное химией, чувств оно почти не отражает. Наконец я заметила, как шевельнулась ее шея: Клэр судорожно сглотнула. Ну, теперь и мне можно расслабиться.

Старший из адвокатов собрался заговорить, но Клэр подняла руку: не надо, мол.

– Ну, тогда всего доброго, – сказала я и просто ушла, оставив стаканчик на столе.

За дверями конторы меня встретил теплый сентябрьский день. Воздух пропитал аромат осени, сладковатый, с нотами свежести. Я вдохнула его с чувством, что делаю первый вдох в жизни. Клэр Ричардсон пусть поступает, как хочет. Я тут бессильна. Проблемы буду решать по мере их появления. А они обязательно появятся, если не с Клэр, то другие, только заранее себя накручивать и изводить незачем. Сегодня чудесный день, и впустую я его не потрачу.

Раз уж я в Пэскагуле, почему бы не записаться в местное отделение Христианской молодежной ассоциации? У них есть крытый бассейн. Домой поеду через Мосс-Пойнт и загляну к Лоренсу. А что такого? К черту ноябрь! Ребенок в моем чреве не перестанет расти в угоду нам, документам и условностям. Ему прямо сейчас нужен хотя бы один родитель без проблем с законом.

Я попрошу Лоренса взять выходной, привезу к себе и приготовлю ему ланч. Мы включим нетбук, который откопала Мози, и подберем реабилитационную программу для Лизы. Серьезные признания отложим до поры, когда Лоренс наденет мне кольцо на безымянный палец. Тогда его не привлекут к ответственности и не заставят свидетельствовать против меня. После свадьбы я со спокойной душой доверю Лоренсу свои страшные тайны, и мы будем хранить их вместе. Это потом, а сегодня все куда проще. Сегодня я признаюсь лишь в том, что беременна.

Новость ошарашит Лоренса, возможно, испугает или покажется невероятной. Ничего страшного, мужчине осознать такое труднее, чем женщине. Я обниму Лоренса и помогу ему обнять меня. На смену шоку придет удивление, потом радость. Я увижу, как радость озаряет его лицо, отведу к тем, кого люблю больше всех на свете, и мы будем вместе.

Все остальное неважно. Я обниму своих родных и буду прижимать их к себе так долго и крепко, как получится. Я найду радость и в сегодняшнем дне, и в завтрашнем. Я найду ее и ни за что не упущу.

Глава двадцать первая

Лиза

Лиза невесома, но ее больше не сносит течением.

Бассейн Христианской молодежной организации бесплатный и сегодня кишмя кишит шумными детьми. Впрочем, у Лизы с Боссом есть любимое местечко, где они работают. И персонал бассейна, и завсегдатаи к ним уже привыкли. «А вот и девочки!» или «Давай, Лиза!» – говорят они и каждый раз освобождают дорожку. Они подбадривают Лизу.

– Теперь приседания, – говорит Босс. Она с инсультной стороны Лизы и крепко держит ее за надувной пояс.

– Сама приседай! – огрызается Лиза, и Босс тихонько хихикает – в восторге от того, как четко звучат слова.

– Ты не устала! – Когда они занимаются в бассейне, Босс только и делает, что бодро восклицает.

Но Лизу не проведешь: под блеском для губ и бравурным голосом Босс – непробиваемая, неумолимая. Она донимает бесконечными упражнениями в подогретой воде бассейна, бесконечными картинками, вопросами и ответами – до тех пор, пока Лизин мозг не начинает пульсировать, как уморенная медуза. Босс читает книги по реабилитационной терапии, смотрит ролики на «Ютубе» и готова пробовать любой вариант. Босс не успокаивается ни на минуту – ей нужен еще один шаг, еще одно слово, еще одно движение инсультными пальцами. Лизе хочется укусить ее, и она укусила бы, да вот только тактика Босса работает.

Лиза приседает, она так устала, что дрожит даже здоровое колено. Приседания глубокие, Лиза опускается к самому дну, и Мози, уже в полуприседе, торопится, чтобы не отстать от матери.

– Молодец! – восклицает Мози. – Ты просто молодец! Так держать! – Бравурных восклицаний и надежды у нее не меньше, чем у Босса, упрямства не меньше, чем у Лизы, а еще собственная искренность.

Несмотря на усталость и раздражение, Лиза чуть наклоняется, чтобы вдохнуть апельсиновую свежесть Мозиного шампуня. Девочка держится за здоровую Лизину руку. Она дюйма на четыре выше, поэтому, как птичка, сгибает длинные ноги и семенит рядом. Послеобеденные занятия она не пропускает никогда.

– Сама приседай! – чуть слышно повторяет Лиза, словно это ругательство. В голове крутятся и менее пристойные варианты того, чем следует заняться Боссу, но при Мози она их не озвучивает.

Завтра Мози уйдет в школу, и Лиза отработает эти непристойности на Боссе вместе с обычными словами вроде «суп», «бежит», «трава» и «круглый». Слова возвращаются медленно, сильно хромая, но возвращаются. Пар «предмет и действие» становится все больше, они обрастают эпитетами, склеиваются в предложения.

Заго подходит… с надеждой. Лиза шагает… с каждым днем все увереннее. Босс хочет… и заслуживает хорошего щипка.

Через несколько месяцев на смену зиме придет весна и Лоренс зальет воду в новый бассейн на заднем дворе. Весной можно будет заниматься дома, еще дольше и чаще, а пока они ежедневно ездят сюда. Когда Боссу будет не до упражнений, ее заменит Лоренс. Он станет держать Лизу за пояс, а Босс – выкрикивать команды с бортика. Она свесит ноги в воду и устроит округлившийся живот на коленях.

Все хорошо. Все идет очень хорошо. Тем не менее Лиза не забыла, что спасла ее не любовь.

Лиза не сбрасывает со счетов любовь – она ей даже благодарна. Любовь спасала Мози уже тысячу раз и каждый день помогает Боссу спасать ее вновь и вновь. Любовь спасает и Босса, хотя они с Лоренсом до сих пор тратят время на то, что Лоренс называет «договариваться», а Босс «христонавязывать», – обсуждают, надо ли вообще, а если надо, то как и когда приобщать к церкви того мальчишку, который зреет в Боссе.

Лиза все понимает, но как бы со стороны. Ее стихией любовь не была никогда. А Босс и Мози источают любовь каждой порой. Любви в них столько, что хватает и Лизе, и Лоренсу, и еще не рожденному мальчику, и Патти Утинг, которая то и дело заглядывает к ним вместе с Роджером. Любовь переполняет тесный Боссов домик, поэтому Лоренс перестраивает гараж в дополнительную комнату с ванной. Любви хватает даже Заго, который теперь воспринимает ее как должное. С каждым днем милостью Господа, дарованной хорошим собакам, Заго все меньше помнит свою прежнюю жизнь.

А вот Лиза помнит другую жизнь. Любовь спасла ее родных и близких, наполнила их до краев, ослепила. Они не видят правду, которую Лиза усвоила в Алабаме, где в ветхом розовом бунгало сидит Джа-нелль и, каждый день понемногу умирая, ждет от Лизы очередной фотографии Мози.

Люди гибнут – вот что усвоила Лиза. Они выпадают из мира, уходят на дно, тонут. Порой никакая любовь, ничто не спасает.

Только она жива, черт подери, жива! Тринадцатый наркононовский значок уже воткнут в дуб, на котором у Мози «скворечник», вот-вот появится четырнадцатый. Лиза заработает еще и еще, чтобы воткнуть в дуб ради Энн – так она наконец назвала свою покойную дочку. Безымянная для всех остальных, Энн незаметно делает то, что положено старшей сестре, – приглядывает за Мози. Босс надеется, что когда-нибудь ее бедная внучка перестанет быть невидимкой и они устроят ей настоящие похороны. Но Лизе хватит тех, первых, слишком хорошо она их помнит. Лизе нравится думать, что Энн, словно маленький часовой, охраняет Мози, но для этого имя покойной дочери нужно держать в секрете. Чистенькая и ухоженная, Энн живет на небесах, где все белое, залитое теплым золотым светом.

Лиза заработает новые значки и для девочки, названной в честь Моисея, маленького найденыша, который даже сейчас льнет к ее рукам; и для Босса с Лоренсом, и для их будущего сына. Но прежде всего новые значки она заработает потому, что должна победить. Она должна воскреснуть и снова радоваться спелым яблокам, купанию нагишом, восхищенным взглядам мужчин на ее аппетитную попу, шумному чмоканью в пухлый животик будущего малыша, хорошим книгам и французским поцелуям. Она должна вернуть себе настоящую улыбку, которую помнит Мози.

У нее получается. Лиза чувствует, как медленно, клеточка за клеточкой, просыпается ее лицо и тело. Она будет стараться и работать, пока не станет прежней, потом будет работать дальше, потому что знает: мир страшный, он меняется так быстро, что хорошее упускать нельзя. Лови вкус спелых яблок и апельсиновую свежесть волос твоей девочки, лови и наслаждайся! Нужно стремиться еще к одному слову, еще к одному шагу, нужно работать и стараться, пока есть силы, пока страшный мир в очередной раз не изменится, пока луна не вызовет очередной прилив, пока вода не поднимется и не заберет тебя.

– Отлично! – восклицает Босс. – Сейчас выходим, переодеваемся и едем домой работать с картинками.

Они втроем бредут через бассейн. Дети расступаются, не прекращая визжать и брызгаться: здорово плавать, ведь зима в Миссисипи хоть мягкая, но прохладная! Первая Мози, потом Лиза, потом Босс. Она, как всегда, с инсультной стороны поддерживает и страхует; Мози льнет к здоровой стороне – и самой так спокойнее, и Лизе проще держать равновесие. Они подходят к бортику и вместе поднимаются по лестнице. Лиза выбирается из воды. Она под надежной защитой. Она цела и невредима.

От автора

Огромное спасибо замечательной Хелен Атсма, настоящему редактору старой закалки, опытной, увлеченной, остроумной и бесстрашной. Вижу, она прошлась по всей моей книге и, как сказала бы Мози, сделала ее «в тыщу раз круче».

Уже по традиции благодарю Жака де Спелбер-ха, своего давнего друга и агента. Стоит мне сесть сложив ручки, он тормошит, за что я его и люблю. Кэрин Кармац Руди не просто подруга и бывший редактор, для меня она непререкаемый авторитет.

Издательство «Гранд сентрал паблишинг» поддерживает мою работу всеми возможными, а в девяти случаях из десяти и невозможными способами. Имена сотрудников издательства я пропою на мотив одного из бессмертных хитов Спрингстина – Джейми Рааб, Деб Фаттер, Марта «Неподражаемая» Отис, Карен «Несравненная» Торрес (разве не чудно, что у них вторые имена на одну букву?), Крис Барба, Шерил Розье, Эван Бурстин, Элли Вайзенберг, Нэнси Уизе, Николь Бонд, Пегги Холм, Лиз Коннор, Том Уотли, Тони Маротта, Кэролин Дж. Курек, Эмили Гриффин, Селия Джонсон и Бернадетт Мерфи. Поднимаю бокал за корректора Морин Сагден: с замечаниями я согласна, спасибо! Никогда не забуду невероятную доброту и поддержку Леса Покелла.

Пока я работала над этой книгой, Лидия Нет-цер, Карен Эбботт и Сара Груэн были мне грешной троицей. Сара буквально с первой строчки держала свою чуткую руку на пульсе Мози. Подруженция моя Карен советовала «не включать ханжу» и не чураться постельных сцен с участием Босса. Прости, мама, но без них никак! Лидия стала ярой защитницей Лизы и требовала, чтобы я дала своей заблудшей девочке шанс высказаться. Мы вчетвером прятались по всяким укромным местам с ноутбуками и спиртным, усаживались рядышком, молчали и вперялись каждая в свой собственный воображаемый пейзаж. Те часы были для меня самыми продуктивными. Не представляю, как люди пишут книги без таких вот друзей. Я купалась в их тройном сиянии.

Спасибо Грей Джеймс за полезную консультацию по антропологии – девушка разбирается в костях! – а еще больше за дружбу. Спасибо моей творческой группе из Атланты – обворожительным хищникам Анне Шакнер и Риду Йенсену, безжалостным, честным, талантливым, смелым. Спасибо Миру Камину за вычитку черновиков и участие в нашей творческой пирушке, с подачи Киры Мартин. Не мне одной досталась самая большая тарелка.

Донна Бейкер, заведующая реабилитационным отделением медицинского центра Университета Эмори, и доктор Рей Дж. Джонс-младший любезно отвечали на мои вопросы, когда я собирала материалы о повреждениях головного мозга и восстановительных процедурах. К Джули Острих, медсестре отделения неотложной помощи, я обращалась, чтобы узнать, насколько опасны для здоровья вредные привычки и необдуманные поступки моих героев. Все возможные ошибки – на моей совести.

Тайное послание Самым Любимым из блога Быстрее Кудзу и продавцам книжных, настоящим фанатикам своего дела, – они все еще голосят о книгах, невзирая ни на какие перемены в этом бизнесе, и истребителям хандры из «Вентс»[26]: Ребята, вы лучшие!

Да здравствует Джек Ричер, объяснивший нам с Мози разницу между «Глоками» и «Зигами».

Есть две семьи, которые хранят мое сердце, – первая начинается со Скотта, разумеется, единственного и неповторимого, а также с Сэма и Мейзи Джейн, наших лучших совместных проектов. А еще Боб и Бетти Джексон, Бобби и Джули, Дэниэл и Эрин Вирджиния, Джейн и тетушка Эссилон. Вторая семья – это прихожане Маклендской пресвитерианской церкви, особенно славные чудаки из нашей группы. Они любят меня и в горе, и в радости так же, как дикий сонм святых завсегдатаев ирландского паба, которые плечом к плечу стоят на уходящем из-под ног асфальте и делают наш мир немного уютнее.

Самое большое спасибо вам, мои благословенные читатели, которые любят и не оставляют без внимания мои напичканные покаянием книги и моих странноватых воображаемых друзей. Вы – мой беспроволочный телеграф, благодаря вам я занимаюсь любимой работой. Спасибо, спасибо, спасибо!

Покуда вы читаете, я буду писать.

Примечания

1

Марка жевательного табака. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Программа по реабилитации наркозависимых, направленная на искоренение злоупотребления наркотиками и пристрастия к ним при помощи превентивных мер, образования и реабилитации. По всему миру существует более ста центров «Нарконона», каждый из которых тесно связан с Церковью саентологии.

3

Персонаж из одноименной детской книги Теодора Сьюза Гейзеля (Доктора Сьюза).

4

От англ. to mosey. Здесь: идти не спеша, глазея по сторонам, неторопливо прогуливаться. Также: сматываться, удирать (амер., разг.).

5

Британско-американский музыкальный коллектив. Создан в 1981 году в Кембридже. В 1997 году победил на конкурсе Евровидение.

6

Ломбард-стрит.

7

В роли майора Маргарет «Горячие губки» Халиган – героини американского телесериала «Военно-полевой госпиталь» (1970) – снялась Салли Клэр Келлерман, примечательная, среди прочего, своим крупным ртом.

8

Джун Кливер – образцовая мать семейства из комедийного сериала «Проделки Бивера», снимавшегося в 1957–1963 годах. В 1997 году по мотивам сериала вышел полнометражный фильм.

9

Речь идет о песне «Обернись!» («Turn! Turn! Turn!») группы «Бердс» (The Byrds), записанной в 1965 году.

10

Еккл., 3.

11

R2D2 – дроид, герой киноэпопеи «Звездные войны».

12

Коктейль из виски «Джек Дэниэлс» с имбирным элем и льдом.

13

Главный герой комиксов «Орешки» («Peanuts»), созданных Ч.М. Шульцом, и мультфильмов, снятых по их мотивам.

14

«Малыш-каратист» («Парень-каратист», «The Karate Kid») – культовый фильм Джона Эвилдсена, снят в 1984 году.

15

«Cage the Elephant» – рок-группа из Боулинг-Грин, Кентукки. Образована в середине 2006 года.

16

Персонаж известного рекламного ролика кукурузных хлопьев «Fruit Loops».

17

Журнал, основной печатный орган секты «Свидетели Иеговы». Зачастую распространяется бесплатно.

18

из Северной Ирландии и Шотландии. Лауреаты музыкальной премии Ivor Novello Awards.

19

Научно-популярная передача на канале «Дискавери». Ведут ее специалисты по спецэффектам Джейми Хайнеман и Адам Сэвидж, использующие свои навыки и опыт для экспериментальной проверки различных баек, слухов и городских легенд.

20

Американская рок-группа, примечательная своими джем-сейшнами, импровизациями и постмодернистским смешением жанров. Образована в 1983 году в штате Вермонт.

21

Тортилья с фаршем, чеддером и салатом пико-де-галья.

22

Фильм, снятый в 2007 году по мотивам одноименного мультсериала.

23

Итси (etsy.com) – популярный сервис, позволяющий легко создать интернет-магазин своих вещей и продавать их; Нетфликс (Netflix.com) – популярнейший американский сервис видеопроката.

24

Американская группа, главный представитель психоделического рока, образована в 1965 году в Сан-Франциско.

25

Персонаж комиксов, появившихся в 1940-х годах. Супергерой, одетый в костюм из американского флага, с буквой «А» на лбу, в одиночку победивший фашистов во Второй мировой войне. В 1960-х годах были попытки возродить Капитана Америка для борьбы с коммунистической угрозой.

26

Американская группа, образована в 2004 году. Работает в жанрах поп, поп-фанк и рок.


home | my bookshelf | | Три пятнадцать |     цвет текста