Book: Неистовый Лимонов. Большой поход на Кремль



Неистовый Лимонов. Большой поход на Кремль

Евгений Додолев

Неистовый Лимонов. Большой поход на Кремль

От автора

На самом деле я не могу называться автором. Даже «как бы автором» не могу. У этой книги, по сути, несколько соавторов. И самый козырной из них — Эдуард Вениаминович Савенко. Именно он отвечал на журналистские вопросы, и, кроме того, без Лимонова-писателя не было бы литераторов Наталии Георгиевны Медведевой и Ярослава Юрьевича Могутина, настоящих соавторов данного произведения. Я же — автор проекта «Новый Взгляд», который стал инструментом возвращения забытого эмигранта в Россию. Впрочем, справедливости ради, замечу: и без «Нового Взгляда» создатель скандальных опусов «Это я — Эдичка», «Дневник неудачника», «Подросток Савенко» и «Молодой негодяй» вернулся бы на Родину. И как писатель, и как гражданин.

Сегодня Лимонов воспринимается как маргинальный политфункционер. А когда-то был — в глазах социума — неординарным писателем и супругом экстравагантной певицы Наталии Медведевой, которую не раз арестовывали в Штатах. Лимонов всегда шокировал публику. И когда, будучи сертифицированным антисоветчиком, называл Солженицына расчетливым, хитрым литератором-интриганом, с тяжелой формой мании величия и когда утверждал, что «так называемые депортации были акциями справедливого возмездия; мудро поступил Иосиф Сталин, знавший Кавказ».

Лимоновские соратники, которые публиковались с его подачи в «Новом Взгляде», тоже генерировали скандал за скандалом. Александр Дугин определил «политический гомосексуализм» как синдром постмодернистической политики. А Владимир Жириновский вообще вступил на страницах нашего проекта в полемику с Лимоновым-Савенко как членом теневого кабинета ЛДПР. Ярослав Могутин утверждал, что факт участия Лимонова в теневом кабинете Жириновского объясняется исключительно их взаимной сексуальной симпатией друг к другу, и публиковал у нас совершенно провокационные реплики на тему «Почему евреи не любят Лимонова?», поскольку вычислил для себя: две темы в одном флаконе — гомофобия и антисемитизм — являются трамплином, с помощью коего он сможет покинуть Россию, как некогда покинул малую родину. Впрочем, со временем Слава подверстал сюда и чеченскую тематику, что сработало в полный рост.

Могутин записывал беседы не только со своей ролевой моделью — Эдуардом Лимоновым, но и бывшей подиумной моделью Наталией Медведевой, супругой № 3 скандального писателя. И даже с ее предшественницей, второй женой Эдуарда — поэтессой Еленой (Козлик) Щаповой (Contessa Elena Sciapova de Carli, для нее это был тоже второй брак), которая затем, по ее словам, вышла за графа де Карли и которой Лимонов при знакомстве солгал насчет своего возраста… прибавив себе семь лет (она скептически относилась к молодым). Елена рассказывала Славе про его наставника:

— Это был провинциальный юноша, который только что приехал из Харькова, никому не известный. Для него женитьба на мне была большим событием, потому что я была светская дама, а Лимонов в то время шил брюки, и его никто не знал как поэта. В Москве он был знаменит исключительно шитьем брюк. Но Эдуард мне понравился, я влюбилась в его стихи. Когда я познакомилась с его поэзией, мне это было очень близко, это было похоже на то, чем я занималась в то время. Конечно, он сильно переживал социальное неравенство, существовавшее между нами. Он достаточно самовлюбленный человек, поэтому все это было для него тяжело. Были какие-то эксцессы, истерики, поэтому я просто отказалась ходить с ним в светские дома своих старых приятелей, чтобы не ставить его в дурацкое положение. Конечно, все от него чего-то ждали, смотрели на него через лорнет. И он очень смущался из-за этого, сильно комплексовал. Я была очень богатой, мой муж был одним из самых богатых людей Москвы и официально считался миллионером. И я ушла к Лимонову, у которого не было ни кола ни двора. Нам предоставил свою мансарду Бачурин, и мы ушли жить к нему на чердак.

Назвать, не мудрствуя лукаво, орган партии нацболов «Лимонка» посоветовал тот же Могутин, и он же, кстати, сочинил один из текстов первого номера — «Без интеллигентов: Утопия». Эти двое были близки как родичи. Однако позднее, как признался мне сам Могутин, общение свелось лишь к парикмахерским экзерсисам: помимо прочих знаменитостей и знакомых Слава обрабатывал ножницами и голову Лимонова. После бегства своего воспитанника в США Эдуард обосновался в могутинской квартире на Арбате. Жилец оставил там все свои вещи, включая бюст Вэна Клайберна и раритетную скрипку (игру на коей он, впрочем, забросил задолго до вынужденной эмиграции, предпочтя совсем другие игры). Обо всем этом и рассказано в настоящей книге.

Раздел I. Так начиналось

Дабы избежать упреков в подтасовке фактов, я решил воспроизводить записи 20-летней давности без купюр и коррекции. Многое покажется смешным и нелепым, но кое-что и провидческим окажется.

«Не путайте меня с Лимоновым». Первое интервью «Новому взгляду» (1992 год)

Имя Эдуарда Лимонова в первую очередь ассоциируется с отголосками какого-то скандала. Где-то что-то краем уха слышали: не то он гомик, не то шизик, не то засланный за бугор агент Кремля. Хотя журнал «Знамя» еще в 1989 году опубликовал его роман «У нас была великая эпоха», куда более известна вышедшая в России в конце 91-го года книжка «Это я — Эдичка», выдержавшая за четыре месяца четыре издания общим тиражом около миллиона экземпляров. А уж в «Эдичке» натуралистически выписанных сексуальных сцен, отборного русского мата, с помощью которого предпочитает изъясняться главный герой, — в избытке. Это, понятно, тоже работает на создание имиджа Лимонова — этакого смутьяна и скандалиста.

… Дверь гостевой квартиры в доме на Герцена открыл седеющий мужчина среднего роста. Галантно помог избавиться от верхней одежды, предложил разуться:

— У меня туфли чистые, а вы с улицы. Если бы вы были сегодня единственными гостями, а то ведь еще люди придут. — И добавил, словно извиняясь: — Кстати, в Швеции тоже в квартирах обувь снимают.

Леша Азаров, фотокорреспондент, попытался что-то спросить:

— Эдуард. э-э, извините, как ваше отчество? Ответ последовал без задержки:

— Амвросиевич.

Пока Леша приходил в себя, я решил перехватить инициативу:

— А действительно, какое обращение вы предпочитаете — господин, товарищ, сударь?

— Мне больше нравится собственное имя — Эдуард.

Детство босоногое мое

— Родился я в 43-м году в Дзержинске Горьковской области. Отец мой был тогда солдатом, позже, окончив военную школу, стал офицером. Году в 47-м мы осели в Харькове. Я пришел в сознание в рабочем поселке, там провел детство, отрочество, юность. В 9 лет я уже убегал из дома, в 15 начал воровать. Чудом не загремел в тюрьму, с превеликим трудом закончил десятилетку. Это было нормально, типичная судьба пацана с окраины большого индустриального города. Дорога вела на завод или за решетку. В институт попали единицы. Поскольку я к ним не принадлежал, то оказался на заводе. Работал монтажником-высотником, потом сталеваром в литейном цехе, ну и так далее.

— В пока не изданном в России романе «Подросток Савенко» вы описываете Харьков 58-го года, рассказываете, как вместе с местной шпаной «бомбили» магазины, разбойничали. Причем в ваших устах это звучит совершенно естественно, будто речь об игре в футбол или походе в кино.

— Я в самом деле не вижу в этом ничего удивительного. Повторю, гораздо более странно, что не угодил в тюрягу, хотя, например, мой приятель Костя Бондаренко в 62-м году получил высшую меру наказания. Понимаете, для нас это были не преступления, а доказательства доблести. Началось все с того, что вместе с дружком Вовкой Боксером я высадил витрину магазина и украл деньги, спиртное. После такие набеги стали повторяться. Мы совершенствовались, превращались в мастеров. Этим занятием я пробавлялся до 20 с лишним лет. Уже работал на заводе, даже на заводской доске почета висел. Видно, одно другому не мешало.

— А с правоохранительными органами не было проблем?

— По мелочам. Конечно, стоял на учете в милиции, как все нормальные люди, получал по 15 суток. Подростком я много пил, меня несколько раз подбирали на улице, приносили домой мертвецки пьяного. Я считал, что мужчина должен уметь надираться. По субботам мы ходили в самый большой ресторан города «Кристалл» и выпивали по 800 граммов коньяка… А что? Я и сейчас выпью шестьсот без проблем, но алкоголиком, как видите, не стал.

Завоеватель Москвы

— Эрнст Неизвестный рассказывал мне, что в конце 60-х вы шили ему штаны, что какое-то время подрабатывали портным.

— Абсолютная правда. Перебравшись в 67-м году в Москву, я оказался без средств к существованию. Я ведь в Харькове не только коньяк попивал и магазины грабил, ной с 15 лет стихи писал. Прослышав, что в Москве существует СМОГ — Союз молодых гениев, рванул в белокаменную. Поэзия поэзией, но жить-то на что-то надо было. А у меня московской прописки нет, кто же без нее на работу возьмет? Вот и шил брюки. Научился этому совершенно без чьей-либо помощи, сам. Я никогда не стремился заработать много. Лишь бы хватало на еду да была тридцатка за комнату. Семь московских лет, пока меня не выставили из страны, были тяжелыми. Сегодня я вспоминаю их в романтическом ореоле, хотя моя первая жена Анна, она делила со мной все эти трудности, в конце концов психологически сломалась, долго лечилась, а в 90-м году покончила с собой, выбросилась из окна. Искусство превыше всего. Я ел состоявшие почти из одного хлеба микояновские котлеты по 60 копеек за десяток и мечтал о славе. За первую московскую зиму я похудел на 11 кило. Я несколько месяцев простоял у дверей Дома литераторов, чтобы попасть на семинар Арсения Тарковского. Меня не пускали, гнали, но я все-таки попал. Правда, выяснилось, что Тарковский абсолютно бездарный учитель, его лекции не представляли никакого интереса, более того, он не давал нам свободно читать стихи. А я ведь ехал в Москву, чтобы меня услышали. Словом, я устроил на семинаре восстание.

— Значит, вы не считаете Тарковского своим учителем?

— Нет, конечно. Им был скорее Евгений Крапивницкий, с ним я очень-очень дружил.

— Сегодня вы поэзию оставили?

— Да, совсем. Кстати говоря, то увлечение России поэзией было архаично, в ту пору молодежь всего мира жила уже другим рок-н-роллом.

Я — Савенко

— Оказавшись в 74-м году на Западе, вы поставили перед собой цель зарабатывать на жизнь писательским трудом. Вслед за «Эдичкой», рассказывающим о ваших мытарствах в Нью-Йорке, вы издали, если не ошибаюсь, еще 12 книг, героем большинства которых являетесь вы сами. Чем вызван такой повышенный интерес к собственной персоне?

— Надо определиться, что считать автобиографическим произведением.

Главное действующее лицо моих книг — Лимонов. Но ведь такого человека не существует в природе. По паспорту я Савенко Эдуард. Точка. А Лимонов, значит, это и герой, и автор. Автобиографические приемы были важны для меня при показе эпохи, среды. Например, в романе «У нас была великая эпоха» маленький сын лейтенанта Эдик только предлог, чтобы показать время конца 40-х. А «Молодой негодяй» — это Эдичка в Харькове 60-х. Понимаете, страна через героя, это эпопея.

— Кстати, почему Лимонов?

— Это родилось из литературной игры, дело происходило в Харькове, мне был 21 год.

Мы с приятелями называли себя… как это называется по-русски?.. искусственными фамилиями. Кто-то стал Буханкиным, кто-то Одеяловым, я стал Лимоновым. Так ко мне и прилипло, превратилось в кличку, второе «я» быстро вытеснило первое. Привыкли все, я в том числе. Так и осталось, сегодня поздно уже избавляться. Но если бы мне не нравилась фамилия отца, я мог бы взять материнскую — Зыбина. Так что дело не в этом.

— Читатели меня не поймут, если я не спрошу вас о роли нецензурных выражений в вашем творчестве.

— Мат — нормальное средство характеристики героев. Во всех языковых стихиях подобные революции произошли в 30-е годы. Вспомните хотя бы «Тропик Рака» Миллера. Нечто похожее ожидало бы и Россию, но советская власть со своим пуританизмом затормозила процесс. Мат — это колоссальное оживление языка.

— Значит ли это, что вы таким же образом оживляете и собственную разговорную речь?

— Нет, я вежливый человек, ко всем обращаюсь на «вы». Но если меня обматерят, я отвечаю тем же.

— Тем более удивительно, что вы решили нарушить табу и напечатать непечатное слово.

— Знаете, мне неоднократно предлагали издать «Эдичку» с многоточиями на месте матерных выражений. Я отказывался и рад, что сегодня удалось сломать барьер. Для меня мат — не самоцель. В большинстве моих книг вы не встретите ненормативной лексики. В «Эдичке» же показан человек в стесненных обстоятельствах, в глубоком кризисе, на дне жизни. Естественно, что он прибегает к крепким выражениям. И чтобы упредить возможные вопросы, повторю еще раз: не следует отождествлять меня с Эдичкой. Я не ругаюсь в обществе женщин, я не наркоман и не гомосексуалист. Я семейный человек. Последние 10 лет живу во Франции с женой Наталией Георгиевной Медведевой.



Свой среди чужих…

— Как вы устроились в Париже?

— Мы обосновались на крыше дома в старой части города, почти в центре. В мансарде, в очень небольшой квартирке общей площадью меньше 50 квадратов. Зато, знаете, наклонные потолки, как в кино. Обычно советские люди, попадая ко мне, разочаровываются. Они считают, что я должен иметь личный самолет, как Шолохов, или хотя бы дачу вроде переделкинских.

— Пишете вы ежедневно?

— Практически да. Обычно работаю по 5–6 часов. Писательство — единственный источник моих доходов.

— К Парижу привыкли?

— Да. И давно не замечаю его туристских красот и достопримечательностей, зато вижу те проблемы, которые недоступны взору простого советского человека. Я же сталкиваюсь со всем этим ежедневно. Поэтому мне странно наблюдать, как в России пренебрегают советами тех, кто постоянно обретается на Западе.

— А я как раз этому не удивлен. Логика проста: хитрец, живет в Париже, а нас уговаривает не ехать.

— Я никого не уговариваю, боже упаси. Я зло и насмешливо говорю: попробуйте выехать туда, кому вы там нужны?

— У вас двойное гражданство: вы ситуаен франсэ, но вот уже больше года, как вам вернули советский паспорт. Сегодня Союза нет. Присягнете России?

— Безусловно. Кому же еще?

— Но ведь вы наполовину украинец…

— Я человек русской культуры и патриот Великой России, коей Украина — неотъемлемая часть.

— Ваши родители живут в Харькове. Вы их навещаете?

— В прошлый приезд был. На этот раз пока нет.

— А они к вам в Париж ездили?

— Родители уже старые люди, отказываются. Живется моим старикам несладко, у отца капитанская пенсия, представляете? Раньше я переводил им гонорары за статьи, публиковавшиеся в Союзе, однако теперь на суверенную Украину и переводы не принимают.

Чужой среди своих

— Ваша последняя книга, написанная по впечатлениям от поездки в Союз в 89-м году, называется «Иностранец в родном городе». Вы действительно чувствуете себя здесь чужим?

— Я здесь не чужой. Мне предложили место политического обозревателя в «Советской России». Я хочу большего — участвовать в политическом процессе, заниматься политикой.

— Но для этого придется покинуть Францию.

— Я не вижу тут проблемы, мне не впервой менять место жительства.

— К слову, почему вас так долго не пускали в Союз? Кажется, вам помог приехать Юлиан Семенов и он же первым опубликовал вас здесь?

— Почему не пускали, спрашивать надо не у меня. Что касается Юлиана Семенова, то мы познакомились на приеме у парижского американца — общего знакомого и разговорились. Семенов предложил: «Давай я тебя напечатаю». Он же меня пригласил в Союз. Он это пообещал и сделал. Впоследствии наши отношения испортились, он за что-то обиделся на меня. Юлиан Семенов — первый советский капиталист в книжном бизнесе, сумел организовать доходные предприятия. Разумеется, он из бывших. Я — исключение, у меня нет бывшей биографии, я не был ни членом КПСС, ни даже ВЛКСМ. У меня в анкетах прочерки — не был, не состоял, не участвовал. А Семенов был, состоял, участвовал. Но что это, собственно, меняет? Ельцин ведь тоже был и состоял, однако это никого не смущает. Мне часто на Западе говорили: что же ты общаешься с Семеновым, это же генерал КГБ? А я отвечал, что всю жизнь мечтал познакомиться с генералом КГБ и жалею лишь, что этот генерал перестроившийся. Я бы предпочитал закоренелого.

Нобелевская премия — в перспективе

— Вы знакомы с Франсуазой Саган? Это ведь она вместе с другими хлопотала о предоставлении вам французского гражданства.

— С Саган я едва ли перекинулся двумя десятками фраз… такая жеманная комнатная собачонка. В свое время она написала книгу, которая якобы произвела определенную мини-революцию во французских нравах. Это было все очень хорошо организовано, ее отец был большим человеком в книжном бизнесе. Это не была какая-то 17-летняя безвестная девушка, пришедшая со стороны. Все ее книги буржуазны и достаточно поверхностны, хотя сама Саган сегодня легенда.

— В 1986 году в одном из интервью на Западе вы сказали, что через пять лет хотите стать писателем-легендой, популярным и узнаваемым. Срок прошел. По-вашему, вы своего добились?

— Думаю, что да.

— И Нобелевская премия станет венцом стремлений?

— Нобелевскую мне не дадут, я другого типа писатель, писатель антиистеблишмента. Я отношу себя к взрывателям общественных устоев, а у них обычно трагические судьбы.

Вот Бродский — да, это другое дело, он академичен, всегда высказывается за существующий порядок. Даже тот его ленинградский бунт как таковым бунтом не был. Это недоразумение, нонсенс.

Правда, Нобелевскую премию дали Альберу Камю, этот тоже был достаточно взрывчатый писатель. Черт его знает, может, и я когда-нибудь дождусь.

— Для вас это важно?

— Нет. Сартр вот, к примеру, ведь отказался от премии.

— Тогда что главное?

— Быть автором вот этих книг, лежащих на столе. Вы называете мои произведения скандальными, но скандальность возникает от несоответствия моих идей и моей эстетики с восприятием читателей.

— Надо полагать, свой стиль вы менять не собираетесь?

— Нет, конечно.

— Значит, можно ждать новых сенсаций?

— Ждите!

Послесловие

Через несколько дней я опять звонил в дверь с приклеенным липкой лентой номером. Я принес Лимонову готовое интервью на подпись. В этот день, 22 февраля 1992 года, Эдуарду исполнилось 49 лет. Как водится, я поздравил именинника. Поблагодарив из вежливости, Лимонов заметил: «Я никогда не праздную собственный день рождения. Не вижу в этом событии ничего, кроме повода напиться».

Лимонов был трезв.

На столе лежали рукописи, газеты, книги.

Писатель работал.

P.P.S. В этом интервью Эдуард посетовал на то, что его творчество пока малоизвестно российскому читателю. Тогда же само собой родилось предложение напечатать что-нибудь из новых, не издававшихся ранее в России работ Эдуарда на страницах нашего еженедельника. Через своего литературного агента в Москве Александра Шаталова Эдуард передал в редакцию рукопись написанной в 1990 году книги «ДИСЦИПЛИНАРНЫЙ САНАТОРИЙ». Это произведение практически было незнакомо широкой аудитории у нас в стране. Мы тогда отобрали для публикации три главы из 180-страничного текста. В предисловии к сериалу публикаций предупредили тех, кто творчество Лимонова знает лишь по книге «Это я — Эдичка» и кто настраивается на подобного рода чтиво, — их придется разочаровать. Матерных выражений и «крутых» сексуальных сцен не будет. Эта книга совсем о другом. Писатель предпослал рукописи подзаголовок «Этюд социальной ментальности современных обществ».

Взгляд Эдуарда Лимонова далеко не всегда может совпадать с вашим собственным, вполне возможно, позиция автора вызовет у кого-то неприятие и даже раздражение. Однако, надо полагать, никто не станет оспаривать право писателя иметь свое, отличное от других видение решения той или иной проблемы, равно как и право это самое видение обнародовать. С Лимоновым можно спорить, не соглашаться, но сначала хорошо бы его выслушать. И еще было сделано несколько замечаний, предваряющих знакомство с отрывками из «Дисциплинарного санатория». С момента написания книги мир не стоял на месте, нет больше восточного блока социалистических стран, нет и Советского Союза, столь часто упоминаемых Лимоновым. Прежних держав нет, а вот сохранился ли санаторий, описанный в книге? Это уже судить читателям. Попутно заметим, что, по мнению автора, границы санатория не заканчиваются в СССР или Восточной Европе. В «Дисциплинарном санатории» автор постоянно апеллирует к роману Д. Оруэлла «1984», который считает самой черной книгой века. Обществу, созданному фантазией английского писателя, Лимонов противопоставляет собственную модель. Этим объясняется неоднократное цитирование «1984» Лимоновым. Мы сочли возможным сохранить в той публикации орфографию, правописание автора, его транскрипцию написания имен и фамилий.

Его звали Юлик

О стратегической роли титана советской литературы Юлиана Семенова в лимоновской судьбе немногим известно. Когда умирает обычный человек, он больше никому не нужен, кроме близких. Если же уходит человек известный, вокруг него немедленно собирается толпа вроде бы друзей, тон в которой, как правило, задают случайные попутчики большой жизни и люди, с которыми покойный расстался задолго до своей смерти. Они засиживают образ усопшего своими воспоминаниями, словно голуби памятник. Таким образом, забвение получается частичным — заслуги забываются, а обстоятельства жизни обрастают интерпретациями.

Семенов любил повторять: «Не бойтесь верить людям — потому что, даже если вы в них разочаруетесь, у вас останутся счастливые воспоминания о месяцах и годах дружества». Разочаровавшись, он расходился с людьми, не опускаясь при этом до критики. Так было с поэтом Евгением Евтушенко, с политобозревателем Генрихом Боровиком, с журналистом Андреем Черкизовым, с диссидентом Анатолием Гладилиным. Семенов никогда не говорил худо о тех, с кем расходился, но эти «бывшие» и поныне (за вычетом, само собой разумеется, усопших) обильно делятся своими воспоминаниями о нем.

Не очень лояльно отозвался об усопшем и Эдуард. В своей «Книге мертвых» Эдуард писал:

«С Юлианом Семеновым я познакомился в Париже в конце 1988 года. Если от бульвара Монпарнас добраться до площади Денфер-Рошро, там недалеко и улица со странным названием Томб Иссуар. „Томб“ — это могила и по-английски, и по-французски. Кто такой или такая Иссуар, никто мне никогда не смог объяснить. Там на улице Могилы Иссуар жил тогда в доме 83, ателье А-2, пожилой американский верзила по имени Джим Хайнц. Именно у него в ателье-два я и познакомился с Юлианом Семеновым. Джим купил себе ателье (они специально строились для художников: крупные окна и все удовольствия) еще в 60-е годы. Тогда можно было купить ателье за копейки — утверждал он. Джим Хайнц — писатель, театральный постановщик (по-моему, это он положил начало Эдинбургским фестивалям), постановщик художественных порнофильмов, друг знаменитых людей, от Джона Леннона до вот Юлиана Семенова. Абсолютная беда России, на мой взгляд, состоит в том, что из нее сосут кровь семьи, подобные семье Боровиков или Михалковых и прочих вельмож. Генрих Боровик, председатель советского Комитета защиты мира, родил двоих: Артема и дочку Марину. Дочка вышла замуж за Диму Якушкина, сына кагэбэшного генерала. Дима Якушкин, как и подобает сыну кагэбэшного генерала, работал журналистом в Париже. К этому еще следует добавить, что жена Артема Боровика — Вероника Хильчевская — тоже не безродная девушка. Ее отец был представителем СССР в ООН, а первый муж был тоже мальчиком-мажором — сыном политического обозревателя Томаса Колесниченко. Одно из первых интервью со мной в русской печати, в газете „Московские новости“, опубликованное чуть ли не в 1988 году, было взято у меня Дмитрием Якушкиным. Позже я потерял его из виду, и выплыл он вновь уже в качестве пресс-секретаря президента Ельцина. Когда в декабре 1998 года Министерство юстиции отказало в регистрации Национал-большевистской партии, я достал его домашний телефон и позвонил. Что называется, „голод не тетка“, или „любовь зла — полюбишь и козла“. Подошла дочь Боровика — Марина и довольно мило поговорила со мной. „Я ничего от Димы не хочу, — сказал я, — мне бы совет получить“. — „Я сейчас ухожу, еду как раз встречаться с Димой, — сказала жена Якушкина. — Мы едем на банкет. Позвоните в 11:30, мы будем дома, он подойдет к телефону. Кстати говоря, мы живем рядом с редакцией вашей газеты, часто проходим мимо ваших мальчиков“. В 11:30, когда я позвонил, у них был включен автоответчик. Я оставил свой номер телефона. Жду его звонка и по сей день. Хотя он уже не пресс-секретарь Ельцина. Мальчики-мажоры. В 1990 году, в ноябре, после передачи „Камертон“ прямо в студии Боровик познакомил меня с телеведущим Любимовым. Вот еще один мальчик-мажор. Папа — большой советский разведчик. Они такие все крупные, эти ребята, мясистые. Вспоминаю своего босса, наглого Питера Спрэга, оглоблю здоровенную: „Скажите, Питер, — спрашиваю я у него, мы сидим на кухне, — почему американцы такие здоровенные?“ — „Бифштекс каждый день в трех поколениях — вот и весь рецепт, Эдвард, — отвечает он и бросает газету на стол, встает. — У вас в России едят мало мяса“, — смеясь, покидает кухню. Но в семьях Боровиков, Михалковых или Любимовых ели каждый день это пресловутое мясо и в более чем трех поколениях! Вот детки и вымахали все такие здоровые и мясистые. На всех мяса в России, правильно, Питер, не хватало, и если кто-то ел его ежедневно, то в прямом смысле вырывал его из других ртов.

Нет, я не испытываю личной неприязни к этим ребятам, я испытываю классовую ненависть. Помню, Боровик устроил для меня ужин в „кооперативном“ ресторане на Лесной улице. Тогда этот ужин не показался мне необычным, но сейчас, когда больше половины его участников мертвы, этот ужин выглядит в ином свете. Мертвенно-бледным кажется он мне, ужином мертвецов. Боровик с женой приехали за мной на машине и привезли в ресторан. Сам зал ресторана находился в полуподвальном помещении, столиков было немного. Было в изобилии мясо и много зелени — свежие помидоры, огурцы, лук, кинза. Боровик объяснил, что это не парижский, конечно, ресторан, но здесь есть свежие овощи, мясо и нет бандитов. Я сказал, что в Париже хожу в рестораны, только если меня приглашают издатели или еще кто, кому что-то от меня нужно. Я плохо разбирался тогда в персоналиях России, я не знал, кто есть кто, и потому не мог оценить тогда, какая там компания собралась. Долго я там не пробыл, у меня был ранний утренний авиарейс в Париж. Помню, что провожать нас вышел длинноволосый, как мне показалось, пегий человек в очках. Он сказал, что клятвенно обещает, что пригласит меня на свое телевизионное шоу. И дал мне визитку, а я, вежливый, продиктовал ему свой телефон там же, у входа в ресторан. В квартире на Герцена я поглядел на визитку. Там значилось: „Листьев Владислав“. Позднее, когда он погиб, я пытался осмыслить его смерть и понял, что значения его смерти мне не понять. Я полагаю, он был неоригинальным и нетемпераментным тележурналистом. Скажем, Невзоров в свое время был много более интересным тележурналистом. Его репортаж, где он сует микрофон умирающему от ранения в живот молодому бандиту с калмыцкой физиономией, вызвал, помню, зависть французских коллег.

Часть репортажа продемонстрировало французское телевидение, по-моему канал „Арте“, с завистливой ремаркой, что в прекрасной Франции показать такое французу не позволили бы власти, блюдущие нравственность граждан. Невзоров чуть ли не жмет на живот умирающего и спрашивает: „Больно?“ А парень вдруг тут же и преставился. Последний хрип, конвульсия. В сравнении с такими репортажами Листьев — мыльный пузырь. Модные толстые ребята-мажоры (в школах таких дразнят „сало“ или „пузо“) на самом деле герои попсы. Они — подделка, слабый раствор. Толстый мальчик Боровик — слабый раствор феодала Семенова».

Небрежность, граничащая с пренебрежением, — вот лимоновская тональность. Впрочем, за давностью лет все это особого значения не имеет. Страна по-прежнему зачитывается детективами Семенова — стране никто не указ. И все, что говорят представители нашей либеральной интеллигенции, а она Семенова никогда не жаловала, благодарный читатель благополучно пропускает мимо ушей. Памятник Семенову в лице разведчика Максима Исаева не рукотворен. Увы, настоящего памятника создателю Штирлица никто пока не воздвиг. Впрочем, такова судьба и семеновских героев — они совершают незримые подвиги, за которые Родина не воздает.

Создавший Штирлица. Юлиана Семенова помнят как автора триумфальных «Семнадцати мгновений весны». Ну что здесь обсуждать, о чем спорить, фильм действительно культовый. Помню, когда весной 1989 года съемочная группа легендарного «Взгляда» приехала в редакционный офис на Калининском проспекте, ныне Новом Арбате (мы — редакция «Совершенно секретно» — располагались в бывшей конспиративной двухкомнатной квартире на предпоследнем этаже дома № 22, где до этого опера встречались с тайными осведомителями и куда завербованные «валютные проститутки» приводили нужных интуристов), Иван Демидов, который уже тогда был не только режиссером-новатором, но и грамотным продюсером и негласным вождем, посоветовал мне в конце беседы сподвигнуть хозяина задымленного сигарным облаком кабинета на его «любимый анекдот про Штирлица». Я, разумеется, ответствовал ухмылкой Мюллера-Броневого: Ванина просьба была из категории «миссия невыполнима». Автор не любил анекдоты про красного штандартенфюрера. Мастеру пера казалось, что скабрезные шутки про Штирлица нивелирует подвиг разведчика. И никак Юлик не готов был признать, что этот феномен лишь свидетельствует о всесоюзной популярности героя. Юлик — это вовсе не фамильярность, это любовное прозвище главреда, именно так за глаза мы все его и звали.



К вопросу о Штирлице, писателя упрекали в невольной романтизации того, что на Западе величают Nazi Chic, а у нас с подачи кремлевских политтехнологов, атаковавших Лимонова, обозвали гламурным фашизмом: SS-форма была весьма к лицу Вячеславу Васильевичу Тихоновну и на черно-белых телеэкранах смотрелась впечатляюще, что неудивительно, ведь эсэсовские мундиры производил член нацистской партии Хьюго Босс (Hugo Boss), костюмы которого и поныне украшают прилавки лучших магазинов мира, от московского ЦУМа до нью-йоркского Saks Fifth Avenue.

Впрочем, упреки закономерны, мятежного Юлика всегда одолевали многочисленные завистники. Они не могли простить глобального успеха сочинителю, который, в отличие от них, не прогибался под Систему, а сумел ее обхитрить, победить сумел. Ему одному из немногих удалось. Поэтому сейчас, когда Семенов ответить не может, тусклые КГБ-функционеры охотно рассказывают, как они снабжали яркого писателя материалами, и в этих рассказах зашифровано очевидное послание: «он был с нами, он был наш, мы были вместе, общее дело делали». Так лубянским хочется прислониться, рядом помаячить. Однако, как справедливо заметил Александр Борисыч Градский, «сколь ни рисуй себя с великими — не станешь лучше рисовать». Один из коллег, стоявших рядом с гробом Семенова, сейчас, снисходительно улыбаясь, объясняет телевизионщикам, что Юлиан, мол, не столько искал «Янтарную комнату», сколько использовал эти поиски как предлог для своих частых загранкомандировок. Но не объясняет при этом, почему погибли несколько партнеров по этому журналистскому расследованию: первый заместитель начальника ГРУ генерал-полковник Юрий Гусев, исследователь Пауль Энке и бывший эсэсовец Георг Штайн (последний по версии следствия «сделал себе харакири» после пыток). А еще писателя Семенова подозревали в использовании «литературных негров»: ведь всякий судит по себе, и немногие ведь способны «выдавать на-гора» по несколько страниц в день (Юлиан Семенович мог за пару недель сочинить роман, он писал быстрее, чем иные читали).

В документальном фильме Алевтины Толкуновой «Рассказы об отце. Юлиан Семенов глазами дочери» (канал «Россия 24», октябрь 2011 года) Ольга Семенова впервые сказала публично: ее отца фактически устранили. С Юликом случился инсульт за час до очень важной встречи (об этом ниже). Забавно, что Семенов не проявил в свое время энтузиазма по поводу публикации в «Совсеке» интервью с генералом КГБ Олегом Калугиным, в котором опальный чекист рассказывал о спецлаборатории, где разрабатывались технологии моментального провоцирования инсультов, инфарктов, кожных нарывов и прочих прелестей (про плутоний тогда речи не было).

Я настаивать не стал и опубликовал ту беседу в «Неделе». Отчасти и потому, что Семенов тогда был не в восторге от только что напечатанного в его газете «антиармейского материала», сочиненного мной в соавторстве с Денисом Гореловым. Он говорил, что критиковать спецслужбы и армию — это значит «мешать Горбачеву», и был, как я сейчас понимаю, абсолютно прав, хотя в тот момент мне и казалось, что Юлиан Семенович просто не хочет осложнять свою (распиаренную им же самим) «дружбу с Лубянкой», которую использовал и для писательской своей работы, и для грамотного манипулирования административно-командной системой, которую ненавидел люто.

На самом деле он сделал больше, чем написал. Ну например, в контексте данного повествования — вернул в СССР писателя Эдуарда Лимонова. Потратив собственные $$$ и нервы. В нем был силен дух фронды, хотя многие пытаются ныне рисовать его певцом и партнером Лубянки на основании того, что он был допущен к архивам КГБ лично шефом тайной полиции Андроповым. В начале 1989 года Юлиан на свой страх и риск опубликовал в проекте «Детектив и политика» два лимоновских рассказа: «Коньяк Наполеон» и «Дети коменданта» — и лично вручил автору-эмигранту экземпляр во время очередного визита в город Парижск, где живет со своим французским супругом его дочь Ольга. Правда, вместо благодарности мы получили истерику и наезд: Лимонов устроил разборки на предмет редактуры. Не цензуры, а именно пресловутой «работы с текстом».

Mea culpa и только моя. Дело в том, что первый заместитель главреда «Совсека» Саша Плешков занимался серьезными делами, включая все финансово-хозяйственные разборки, а мне поручено было заниматься кастингом. И я собирал штат нашей первой частной советской редакции как мог. Из своей репортерской альма-матер «МК» пригласил Пастернака (однофамилец) и Светлову (то же самое), а из журнала «Смена», где трудился до основания «Совершенно секретно», позвал ответсека Борю (Бобика) Данюшевского. Борис был грамотным портфелесоставителем, но… Помню «сменовский» эпизод. Захожу с заметкой про бит-квартет «Секрет» в кабинет ответсека и вижу взмыленного Данюшевского. Интересуюсь — в чем дело? Да вот, раздраженно отвечает, по разнарядке из ЦК ВЛКСМ надо срочно в номер рассказ поставить, а там редактуры невпроворот. Показывает мне рукопись. Живого места нет, массивные правки в каждом абзаце. Напомню, компов не было, правили ручкой и отдавали в машбюро для повторного набора. После корректуры — то же самое. Ну да ладно. Беру титульный лист, чтобы понять, что за автора слили нам комсаки (по-моему, курировал печатные СМИ тов. Орджоникидзе). Вижу: Фазиль Искандер. Давясь от смеха, иду к Мише Кизилову. Главный редактор «Смены» спас творение абхазского классика от редактуры Бобика, а вот Лимонову, увы, не повезло.

По забавному стечению обстоятельств именно с Эдиком 20 апреля 1990 года позавтракал в Париже Плешков, который был отравлен во время ужина с главным редактором влиятельнейшего в ту пору французского еженедельника VSD. Через пару недель выбыл из строя и сам основатель «Совершенно секретно»: два инсульта подряд, причем последний — после ночного визита в неохраняемую палату двух таинственных посетителей в штатском. Режиссер Борис Григорьев, снявший четыре фильма по сценариям Семенова, среди которых «Петровка, 38» и «Огарева, 6», в интервью киевскому проекту Виталия Коротича «Бульвар Гордона» в октябре 2011 года отметил:

— Конечно, мы смертны, но с болезнью и смертью Семенова не все чисто — мне кажется, ему просто помогли уйти. Юлиан многим переходил дорогу, многим был неудобен, потому что лез в такие сферы, в которые его не хотели пускать. К тому же у него была какая-то нечеловеческая, клиническая память, особенно это касалось документов. Ему достаточно было один-два раза прочесть любую бумагу, чтобы запомнить ее наизусть. Он помнил все — даты, факты, лица, фамилии. Причем сам этому удивлялся, говорил: «Что ни увижу, все запоминаю раз и навсегда». Очевидно, были люди, которые боялись, что однажды он сопоставит известные ему факты и сделает единственно правильные выводы. А делать их Семенов умел. У него, например, была своя теория убийства президента Кеннеди, очень, кстати, оригинальная, которую он обсуждал с людьми из КГБ. Кто знает, возможно, она была верна. Юлик был очень здоровым человеком, поэтому обширный инсульт, который с ним якобы случился, внушает мне большие подозрения. Конечно, это только мои ощущения, я не врач, и никаких доказательств у меня нет.

В помянутом юбилейном фильме Алевтины Толкуновой есть эпизод: создатель Штирлица встречается с поклонниками в концертной студии «Останкино» (1983 год). Семенов говорит, что писатель не может не быть политиком. Что бы он сказал, увидев, как именно и во что конвертировал свой литературный дар его креатура Лимонов? Риторический вопрос. Юлиан был светлым и наивным романтиком, совершеннейшим ребенком, «верившим в социализм с человеческим лицом». Несмотря на все свои «мажорские» (по дефиниции неблагодарного и неблагородного Лимонова) понты: гаванские сигары, клетчатые пиджаки, цепочку на щиколотке, бороду а-ля Хэм.

Юлиана Семенова можно смело называть великим русским писателем хотя бы потому, что его Максим Исаев навсегда вошел в нашу культуру, а один из президентов Новой России, Владимир Путин, даже проговорил, что учился жизни по разведчику Исаеву. В школах, правда, Семенова не преподают и именем его улиц не называют, но это и неудивительно — Юлиан Семенов не был человеком Системы. И примером своей жизни доказал, что успеха можно добиться, не прогибаясь под изменчивый мир, а прогибая его под себя (© Макаревич). Показал и более существенную вещь — перед сильными мира сего необязательно пресмыкаться, — ими можно успешно манипулировать в интересах державы.

Короче, с ним случился инсульт. За 52 минуты до встречи, которая бы внесла существенные коррективы в историю отечественной медиаиндустрии. Мы вместе со знаменитым британским документалистом Оливией Лихтенстайн в эти дни снимали ленту о Семенове для BBC ONE, где уже были отэфирены фильмы (из той же серии Comrades) про стебальщика-музыканта Сергея Курехина и бизнесмена-офтальмолога Святослава Федорова. И остались записи с сотрудниками больницы. Зафиксировано: ночью после инсульта в палату пришли двое. И после этого визита, вызвавшего «повторный инсульт», Юлиан уже не мог говорить. Его не стало. Видеоматериалы у Оливии пытались изъять на таможне во время ее возвращения в Лондон, вопрос разруливали в посольстве Соединенного Королевства, которое тогда, как помню, располагалось на Софийской набережной.

Родные писателя только сейчас открыто заговорили об убийстве. Закономерен вопрос — почему молчали раньше? Я могу ответить лишь за себя. И возможно, за некоторых коллег по «Совсеку». Версия об устранении писателя однозначно бросала тень на нашего товарища, Артема Боровика, который незаконно унаследовал и «Совершенно секретно», и мастерскую писателя в центре Москвы, ключи от коей вручил ему при жизни сам Семенов, когда Артем пожаловался, что им с Вероникой негде жить. То есть сторонний наблюдатель может узреть пресловутый мотив. И это абсолютно несправедливо, потому что Боровик-младший никаким образом не мог быть причастен к такому делу, все кто его знал, это скажут без колебаний. Одно дело — переписать уставные документы («бизнес — это война», любит повторять Саша Любимов, чей отец-разведчик с моей подачи дебютировал как писатель именно в «Совсеке»), другое — ввязаться в авантюру с покушением.

До этого писали только об убийстве в Париже первого заместителя главреда «Совсека» всего за пару недель до загадочного инсульта, заставившего самого главного редактора замолчать до самого дня кончины. Напомню, Плешков был отравлен во время трапезы с главным редактором влиятельнейшего в ту пору французского еженедельника VSD. Как мне рассказал мой соавтор Франсуа Моро (в начале 90-х мы написали несколько книг для издательства Mercure de France, включая Les coulisses du Kremlin), который, собственно, и был связным Юлика во Франции, — местные спецслужбы сделали однозначный вывод об отравлении советского журналиста и передали материалы своим московским коллегам. Минувшим летом случайно встретился (на выставке работ Михаила Королева) с Александром Плешковым-младшим, который был студентом, когда его отец рулил «Совсеком». Саша сказал, что они с матерью так и не получили документы на руки, но не сомневаются, что все три члена редколлегии (включая Александра Меня), которые тогда погибли, знали нечто про «золото партии». Не то «золото партии», которым занимался Штирлиц. Не той партии. Партии, членом которой, в отличие от своих оппонентов, не был Юлиан Семенович. Еще раз: он выбыл из строя всего за час до подписания масштабного контракта с представителем Руперта Мэрдока Джоном Эвансом, который вывел бы советский холдинг «Совершенно секретно» на мировой медиарынок.

«У меня предстоят переговоры с газетно-телевизионной группой австралийского миллиардера Мэрдока; его штаб утверждает, что у Вас с ним намечены беседы в Вашингтоне во время встречи с Бушем. Был бы очень признателен, если бы Вы поддержали совместный проект „Совершенно секретно“ — Мэрдок. Дело стоящее, за ним — миллиарды» — так заканчивается письмо писателя Президенту СССР Михаилу Горбачеву. Последнее письмо. Последние строки, написанные Семеновым. Тем, кого запомнили не медиамагнатом, коим он не успел стать. Тем, кто остался в памяти соотечественников создателем Штирлица. Героя, сумевшего выжить в режиме «чужой среди чужих».

А что касается Лимонова, то он, вообще говоря, открылся для меня с новой стороны во время юбилейного вечера памяти Семенова (10 октября 2011 года) в ЦДЛ. Хотя его там не было. Но был там Саша Плешков-младший, сын убитого семеновского зама. И он, когда сели мы в «Арт-кафе» помянуть усопших, рассказал, что после смерти отца на него вышел Эдуард и предложил осиротевшему парню (Саше тогда было всего 19) стать его литературным агентом в России. То есть фактически расписался в готовности оказать финансовую помощь. Сказал, что объяснит подробно, что да как, научит и покажет. Саша тогда этого не понял и отказался. Но потом, post factum оценил лимоновскую оферту.

В списках не значится

Лимонов дебютировал на страницах «Нового Взгляда» в жанре, который стал популярен у его последователей (и у жен № 2 и № 3, и у Славы Могутина), — ИНТЕРВЬЮ С САМИМ СОБОЙ. Подписано было: «сентябрь 1993 года, Париж — Москва».

Воспроизвожу не по рукописи, а по варианту, опубликованному в «Новом Взгляде».

«Первым, кажется, жанр самоинтервью употребил Дидро (1713–1784), французский философ-энциклопедист. Я обращаюсь к этому жанру, когда мне хочется ответить на мои собственные вопросы, а мне их никто не задает, не догадывается. Или когда нужно врезать моим врагам. Раз в год, но больно.

— В тебе сомневаются, тебя оспаривают, тебя высмеивают, тебя ненавидит интеллигенция. Ты об этом знаешь? Как ты к этому относишься?

— Находиться под надзором, жить круглый год, двадцать четыре часа в сутки под въедливым взором неприятеля есть вторая профессия всякого известного человека.

Звезды, плывущие с общим потоком интеллигентного стада, разумеется, не избегают внимания, но их держат за своих, потому внимание к ним всегда доброжелательно. (Вообще же доброжелательность — чувство слабее ненависти.)

Вот, скажем, хитрые Ростропович и Солженицын.

Первый всегда с комфортом жил. Не сидел, не нуждался, выучился на деньги советской власти, потом фыркал на нее, фрондировал, умно приютил, когда нужно было, у себя Солженицына и тотчас после этого с комфортом отбыл со всей семьей на Запад. Где его, только что приютившего Солженицына, встретили с восторгом. Ростропович всегда на стороне сильных. Его вместе с Барышниковым и еще с кучкой эмигрантов-коллаборантов принимал у себя Рональд Рейган. Когда нужно было, немедленно появился под Берлинской стеной с виолончелью, сыграл восторженно похоронный марш миру и покою в Европе. 21 августа 91-го года, движимый сильным инстинктом приспособленчества, прилетел к Белому дому, на сей раз российскому. Ростропович — неумный, но изворотливый большой музыкант. Ему везде хорошо. И с Рейганом, и с Ельциным, и с Еленой Боннэр. Бывают такие счастливо устроенные звезды мировой величины, которые умеют ходить только в ногу со всеми.

Александр Исаевич — тот мрачнее дядя. Самое сильное обвинение Солженицыну исходит от него самого: „Бодался теленок с дубом“ — отличный портрет комбинатора и манипулятора. Солженицын умело использовал свое несчастье: относительно небольшой срок отсидки, сделал из него начальный капитал, с которого он собирает жирные проценты уже сорок лет. Разобидевшись на советскую власть, не давшую ему Ленинской премии в 1964 году за „Один день Ивана Денисовича“ (Хрущев, разрешивший самолично печатать „День“, дал бы, но Хрущева убрал Брежнев), Солженицын — человек сильный и мстительный — затаил обиду. (Интересно сравнить его судьбу с судьбой другого писателя лагерной темы — Варлама Шаламова, тот был куда талантливее, но не изворотливый и не мстительный.) Опубликовав „Архипелаг ГУЛАГ“, Солженицын вызвал ненависть всего мира к нам, русским. И дал тем самым на десятилетия вперед карты в руки (доводы, доказательства) врагам и коммунизма, и России. Сторонник русского национального феодализма, он выступил как враг Российской империи.

В том, что у нас теперь нет могучего государства, а есть рассыпающаяся Российская Федерация, есть его доля вины, и крупная доля. Уехал на Запад с чадами и домочадцами. Жена позднее даже мебель из России вывезла в Вермонт. Теперь возвращается из одного красивейшего поместья и вовсе в заповедные места: прямиком на берег Москвы-реки. „Ждет (цитирую по статье В. Федоровского в журнале „Валер Актюэль“ за 9 августа 1993 года) лишь окончания работ в великолепной даче, которую русское правительство отдало в его пользование. Солженицыны займут виллу, расположенную в березовом лесу, о подобной могли мечтать только высшие сановники коммунистического режима. Лазарь Каганович, зловещий исполнитель самых низких поручений Сталина, занимал дачу в этом же районе“. Интересно, он понимает, что, принимая подобный дар, уже помещает себя в определенный политический лагерь? Или мания величия застилает ему очи и он считает, что все сойдет Солженицыну? Очень неприятный тип, между прочим. Навредил нашему государству больше, чем все сионские мудрецы, вместе взятые. А ведь русский.

— Ты отвлекся. Я тебя спросил о том, как ты относишься к тому, что тебя высмеивают, оспаривают и ненавидят.

— Насмешка — это не враждебность. Это недоумение, непонимание. Насмешка обращается обыкновенно на объект, который непривычен, непонятен.

Вот пример: Жириновский. Прессе был смешон грозящий кавказцам высылкой, а прибалтам — радиоактивными отходами Владимир Вольфович. Хотя, если бы Владимир Вольфович поимел власть привести свои угрозы в исполнение, было бы вовсе не до шуток. Сегодня, когда он таки стал смешным, потому что не осуществил угроз, опозорился, пустой болтун, кончивший собачкой у сапога Ельцина, над ним не смеются. Ты заметил! Потому что его поняли, он вошел в сферу нормального, понятного. Хотя именно сейчас он смешон: неудачливый политик, на трибуне на фоне Ельцина, довольно взирающего на Владимира Вольфовича как на блудного сына, возвратившегося к отцу. Ельцин, подперев лицо кулаком, слушает, как Владимир Вольфович убеждает граждан принять его, ельцинскую, Конституцию: „Конституция как ГАИ на дорогах, никто гаишников не любит, однако они нужны. Так и Конституция“. Обхохочешься!

Насмешки меня не пугают — это хороший знак. Высшая форма насмешки — анекдот. Найдите мне политического деятеля, который не хотел бы, чтобы о нем ходили анекдоты. Дело в том, что я стал фигурой первого плана, одним из основных актеров на культурной и политической сцене России, стал интеллектуальной силой. Мои мнения и приговоры ценны, они замечаются, с ними считаются, даже если для того, чтобы высмеять или атаковать с крайней ненавистью. (Когда я молчу, меня просят высказаться!)

Ненависти, впрочем, на меня изливается много больше, чем насмешек. Так как коллеги-интеллектуалы — профессионалы пера, потому они свою ненависть имеют возможность выплеснуть читателю.

Только за последние несколько месяцев урожай ненависти велик. В „Московских новостях“, № 7, писатель Александр Кабаков в своей фантазии „Вид на площадь“ расправляется со мной руками и ногами персонажей: „ближайший солдат ударил его носком ботинка в голень под колено“; „Саидов. прямой ладонью ткнул писателя сзади в почки.“.

В „Литгазете“, № 16, писатель Виктор Астафьев требует судить меня: „Почему же не судят разнузданных воинствующих молодчиков — Зюганова, Проханова. да и Эдичку Лимонова тоже? Ах, он — „не наш“! Он забугорный гражданин и приехал бороться за свободу на русских просторах? И судить его не можно?! За горсть колосьев, за ведро мерзлых картошек судили, гноили в лагерях русских баб и детей, а тут, видите ли, снизошла к нам стыдливая демократия!“

(Демагог Астафьев ошибается, у меня паспорт СССР, как и у него.)

Словно сговорившись с „Литгазетой“, „Русская мысль“ публикует в тот же день произведение Георгия Владимова „По ком не звонит колокол“, сочащееся ненавистью ко мне, плохо упрятанной в насмешку. „В кого же вы их (пули) садите, месье? В артиллерийскую позицию или в крестьянский двор?“ — морализирует Владимов по поводу сцены в моем репортаже из Боснии, где я стреляю из пулемета. Другой нервный моралист, Виталий Коротич, в „Новом Взгляде“ пишет из Америки: „Лимонов призывает гильотинировать Горбачева. Попробовал бы кто-нибудь в Америке вякнуть, что хочет ухлопать президента! Уже несколько таких сидит — и надолго“. Им так хочется, чтоб меня посадили, бедным!

Маленький Павел Гутионтов в „Московском комсомольце“ резюмирует страстную мечту интеллигенции, пишет, адресуясь прямо куда следует: „Прокуратура ОБЯЗАНА возбудить дело по факту публикации парижского писателя в российской газете“. (Сейчас разбегутся, милый, им только Лимонова в „Матросской тишине“ не хватает!) Потому подобно Пазолини могу сказать: „Для меня известность — это ненависть“.

— Может быть, не столько ненависть, сколько зависть? Ведь большинство этих людей — „бывшие“. Бывший писатель-диссидент Владимов, кому придет в голову читать его книги сегодня? Бывший главред эпохи перестройки — Коротич. Бывший „большой писатель“ Астафьев. А ты популярен, тебя читают, любая твоя книга, выпущенная любым тиражом, исчезает, раскупается. О тебе говорят: о твоих книгах, твоих женах, о твоих войнах, о твоей партии.

Слушай, а чем ты объясняешь вот такой феномен: тебя нет ни среди сорока писателей, представленных к Букеровской премии, ни среди ста политиков, рейтинг их публикует ежемесячно „Независимая газета“?

— Зависть? Наверное. Вся эта публика обсуждает с ревностью мои фотографии, „покрой“ моей шинели (у которой нет покроя, шинель да и только), постарел я или помолодел. (И то, и другое мне запрещено ИМИ, надзирателями моих нравов.) Владимов пишет о шинели особого покроя, Бенедикт Сарнов в „Новом времени“, № 7, тоже о шинели. Все эти дяди коллеги комментируют мои войны: я „вояжирую по окопам“ („Россия“, № 17), я не туда стреляю (Владимов в „Русской мысли“), не из того оружия („Комсомольская правда“ за 13 марта) и т. д. и т. п. Наши дяди „интеллигенты“ похожи на компанию инвалидов: сидя в колесных стульях на стадионе, они критикуют атлетов: не так, не туда, слишком сильно! Или еще одно сравнение, менее лестное, приходит на ум: Астафьев, Владимов, Кабаков и компания очень смахивают на доходяг-импотентов, дающих советы (кто их трогает? я их в упор не вижу) мужику, сношающемуся с дамой: „Не так! Не туда! Потише! Будь скромнее!“ В Астафьеве, Владимове и их компании „бывших“ скорее ревность — импотентов ревность и инвалидов к человеку живому, Лимонову, совершающему живые поступки и активности. Пока у меня бурный роман с Историей (пусть я у этой дамы и не один), они сплетничают обо мне, как скучные соседи. У них у самих ведь ничего не происходит, не о чем даже поговорить. Они мне деньги должны платить, что я есть. „Савенко-Лимонов, конечно, не Ульянов-Ленин“, „Лимонов, конечно, не Маяковский“ — чего ж вы меня рядом с ним ставите!

Теперь о сорока букерах и ста политиках. Прежде всего, что такое „Букер“? „Букер“ — унизительная колониальная премия, присуждаемая, кажется, каким-то английским гастрономом в поощрение русским туземцам: как бушменам или готтентотам или, кто там отсталый, безлитературный народ: папуасам? Так что я ее бы и не взял, не смог бы, пришлось бы отказаться. А почему меня нет среди названных в кандидаты, об этом следует спросить ИХ: устроителей, выдвигающих на премию журналы. Социальная группа, назовем ее по-научному „культурная элита“, сознательно делает вид, что меня нет. Между тем я очень даже есть. Книгу Маканина „Лаз“ издательство „Конец века“ продает (вместе с книгой некоего Борева) в наборе — в качестве обязательного довеска к моему роману „Это я — Эдичка“. Ибо „Конец века“ затоварился Маканиным и Аксеновым, а с отличным мясом моих романов можно продать все что угодно, мослы будущих „Букеров“ (Маканин — кандидат) и даже археологические кости Аксенова. Пока они там кублятся в английском культурном центре или при германском консульстве (потому что Пушкинскую премию присуждают русским писателям германцы!), российские прилавки завалены иностранными авторами. А Лимонова всегда не купить. Находиться же вне литературного официоза мне привычно. Ведь я был вне его до 1989 года. Сейчас сложился из осколков старого новый литературный официоз, где для таких, как я, непредсказуемых и ярких, — места нет. Так что все хорошо. Я бы очень расстроился, если бы они меня приняли. Я бы заболел, решил бы, что лишился таланта.

Моего имени нет среди „ста политиков“ по той же причине: и здесь официоз меня отвергает, профессионалы официоза. В предисловии к списку „НГ“ от 4 августа разъясняет принцип отбора. „Меру влиятельности определяли 50 экспертов — руководители ведущих средств массовой информации, известные политобозреватели и политологи, директора политологических центров… Как нулевая расценивалась роль политиков, фамилии которых оказались вовсе не знакомы экспертам“. (Я отказываюсь верить в то, что хоть один из пятидесяти экспертов не знает моей фамилии!) Список „ста“ выглядит как иерархическое перечисление функционеров — высших должностных лиц государства.

Цитирую начало: 1. Ельцин, 2. Хасбулатов, 3. Черномырдин, 4. Шахрай, 5. Руцкой, 6. Козырев и т. д. Только 23-е место неожиданно занято красочным Джохаром Дудаевым, а 24-е Бабуриным; и опять пошли серыми рядами функционеры: Шейнисы, Бурбулисы и Степанковы.

Напрашивается сразу же несколько объяснений такому количеству функционеров: 1. Наше общество (в лице 50 экспертов) вымуштровано, как отличная армия, и на вопрос „Кто лучшие люди на свете?“ без запинки шпарит, стоя по стойке смирно, имена командиров. Сверху вниз. 2. Эксперты страдают чинопочитанием. 3. Эксперты сами не решили, что есть политика.

В списке столько же депутатов, сколько министров. Трудно возразить против того, что депутат — политик. Однако на практике подавляющее большинство из более чем тысячи народных депутатов России каждодневно решают не политические задачи. С еще большим основанием то же самое можно сказать и о министрах. Можно ли определить как политика Черномырдина? Он — функционер, исполнитель чужой политики. Собственной — нет, или он тщательно прячет ее. Маршал Шапошников и генерал Грачев — профессиональные военные. Оба назначены на должности сверху. Некоторые словари определяют политику как борьбу за власть. Отказавшись штурмовать Белый дом, оба — Шапошников и Грачев — совершили выгодный маневр, выгодный карьеристский шаг. Но делает ли их этот единственный маневр, определивший их возвышение, политиками?

Если, конечно, называть всякие администраторские функции политикой, тогда да, политики и они. 50 мудрецов-экспертов считают, что политик только тот, кто имеет должность? Подобное понимание попахивает гоголевской комедией „Ревизор“.

На 89-м месте Солженицын. У этого должности нет, очевидно, политической деятельностью признано его влияние на умы. Но мы все знаем, что еще три года назад исчезло это влияние в связи с публикацией архаического „Как нам обустроить Россию“. Тогда, кто вежливо, кто равнодушно, мы поняли, что король-то голый, что история хищным прыжком перескочила через Александра Исаича и его вермонтский садик. Редактор „Известий“ Голембиовский на 82-м месте. Получается, что Голембиовский больше влияет на умы, чем Солженицын? Будучи противником последнего, все же не могу согласиться с этим. И почему тогда, если уж речь зашла о тех, кто „глаголом жжет сердца людей“, нет фамилий Зиновьева и Лимонова? Мы в последние несколько лет, и Зиновьев, и я, чрезвычайно популярны в России. И в первую очередь не как писатели, это наши политические идеи и взгляды вызывают бури эмоций и полемики.

Дудаев великолепный тип, кавказский Каддафи, но он что — русский политик? Он сам не согласится с этим, такое звание унизительно для него, я уверен. Дудаеву место среди популярных персоналити.

Алексию II — тоже.

Политик Явлинский? Он неудачливый эксперт в экономике, и только. Улыбку вызывает то обстоятельство, что его имя выделено жирным шрифтом. Явлинский — президент? Шутите, эксперты. „Съесть-то он съест, да кто ему.“

Последнее впечатление такое, что список и рейтинг составлен ОДНИМ чинопочитающим чиновником, куда он по блату и за взятки насовал случайных людей и даже своих родственников. Что касается меня, политикой я занимаюсь и буду заниматься. Я автор по меньшей мере трех политических книг (одна из них вышла, две на подходе: „Убийство часового“ и „Дисциплинарный санаторий“ выпускаются „Молодой гвардией“), я знаю, что влияю и на общественное мнение, и на мир идей. Это мне и в первом МБ (КГБ) ребята-генералы недавно сказали.

В качестве иллюстрации к сюжету вот тебе почти анекдот. 23 июня я присутствовал в Дзержинском райсовете Москвы на встрече кандидата в президенты Руцкого с народом. Началось с того, что при входе в зал охрана заставила меня расстегнуть куртку. Я показался им типом, способным на покушение? (Узнав, извинились.) Я сел себе тихо в первый ряд и слушал, записывал в блокнот. Должен был уйти, не дожидаясь конца, потому со своего первого ряда пошел мимо трибуны с Руцким на ней к выходу. Аплодисменты, крики „Лимонов! Эдик! Эдик!“, половина зала встает, не обращая внимания на Руцкого. Так политик я или не политик? Я только гогочу, читая все эти их списки.

Если ты хочешь знать, в списках меня никогда не было. Ни в каких. В списках советских писателей меня тоже не было. Кто теперь помнит советских писателей? Скоро имена последних затянет илом речки Леты».

Раздел II. «Лимонки» до «лимонки»

Здесь в хронологическом порядке представлены «нововзглядовские» колонки Эдуарда Лимонова, которые он публиковал у меня до создания своего сольного проекта — боевого листка партии «Лимонка» (то есть по ноябрь 1994 года включительно). Иногда под эти порой экстремально злобные «публицистические гранаты» отводилась стандартная широкая колонка (в четверть газетной полосы) на третьей странице «Нового Взгляда», иногда я считал необходимым отдать под опус целую полосу (как правило, восьмую, то есть последнюю). Некоторые из этих текстов, по мне, вполне актуальны и сегодня, иные же любопытны лишь как забавные документы ельцинской эпохи, в которых обозначены тенденции того непростого времени.

«Лимонка» в правительство

Режим у нас насильственный. Делает что хочет. Захотели — ввели «шоковую терапию», изъяли деньги, трудно нажитые гражданами страны. Захотели — расстреляли из танков парламент, выбранный гражданами. Захотели — и топчут сапогами пышный (ядовитый) цветок капитализма МММ. Кинули на нары главу МММ. Мало показалось трех дней на расследование, сунули еще десять дней тюряги Сергею Мавроди: «На, получай, капиталист!» Создали, по сути дела, корпус наемников «тонтон-макутов» — ОМОН. Якобы для борьбы с преступностью. Однако используют его для разгона и избиений политических противников. Преступность же именно после создания этих отрядов милиции особого назначения выросла вдвое, втрое, вчетверо, в десять раз. И растет.

Я раньше думал, что они, правители, ненавистный мне капитализм строят. Да нет же, сейчас понимаю: они и капитализму мешают появиться на свет. Нового социального строя ожидать не приходится, идет тупое изъятие собственности у большинства и приписывание этой собственности меньшинству. А по пути большая часть собственности уничтожается. Что есть знаменитый ваучер как не насилие над гражданином? «На тебе десять тысяч рублей и молчи, гад, — это твоя доля, понял!» Таков метод правительства, так урки в зоне издеваются над бытовиками. Между тем всерьез невозможно поверить, что труд, скажем, инженера на заводе в течение 25–30 лет в итоге оценивается в эти ничтожные десять тысяч рублей (кажется, тридцать доперестроечных рублей). Это шантаж, это вооруженное ограбление — ваучер.

Все, что происходит в России с момента избрания Генеральным секретарем КПСС Горбачева, может быть охарактеризовано одним словом: НАСИЛИЕ. Насилие крикливого меньшинства над молчаливым большинством. НАСИЛИЕ все более крутое, все более бесстыдное. Интересно, что даже слово «демократия», так неумеренно употреблявшееся все эти годы (оппозиция ставила его в кавычки), исчезло куда-то, стало неупотребимо или малоупотребимо. После событий 21 сентября — 4 октября 1993 года и волки, и овцы стесняются выть и блеять о демократии. Мозги на асфальте, переполненные морги, какая уж тут демократия.

Чем интересна драма МММ (вне зависимости от исхода расследования деятельности Мавроди)? Тем, что из этой драмы ясно: правительство играет без правил, ничем себя не сдерживая: оно аморально, коварно и насильственно. Теперь, после драмы МММ, понятно, что власть имущие у нас — саблезубые тигры и глотку перервут кому захотят: коммуняка ты из «Трудовой России» или же Сергей Мавроди, капиталист и генеральный директор АО. Саблезубые тигры являются приверженцами идеологии мощных челюстей, клыков и когтей, а не капитализма. Нашему правительству, оказалось (и в этом урок драмы МММ), все одно, на кого бросить наемников ОМОНа, на коммуняк или акционеров МММ, свято уверовавших в «рынок». У правительства инстинкт насильника.

Права человека нарушаются в 1994 году в России сто пятьдесят миллионов раз на день. И нужно сказать, что доля частной инициативы в этом ежедневном океане насилия — наименьшая. Большая часть насилия — дело рук самой власти. Она совершила или позволила совершиться крупномасштабным преступлениям, наказание за которые, увы, не предусмотреноУголовным кодексом. Состоялся 17 марта 1991 годареферендум: 77 % населения СССР высказалось за сохранение Союза. Уже в декабре того же года вопреки воле народов Союза власть в лице трех пожилых граждан (Ельцин, Шушкевич, Кравчук) разрушила СССР. Следствие этого разрушения: возникли горячие точки, войны, десятки и сотни тысяч убитых, миллионы беженцев… Цепь насилий, беспрецедентно антидемократическая для XX века, — вот история перестройки и «ельцинизма».

Возникает вопрос: «Зачем все это? Какова цель этой цепи насилий?» Саблезубые хищники уже и сами не знают. Первые годы они рычали «демократия», рычали «капитализм», сегодня неуверенно рыкают нейтральные какие-нибудь «реформы», «приватизация». Однако на самом деле цели уже нет. Есть грубая, тупая власть, просто не умеющая быть не тупой и не грубой, есть приклады, дубинки и сапожищи ОМОНа. Хищное животное не может быть вегетарианцем. Замирив умеренную оппозицию (власть прогуливается под руку с Зюгановыми, Жириновскими и лапшиными в залах Госдумы), скрутив «Трудовую Россию» и националистов запретами и Уголовным кодексом, власть оборотилась против «своих». Именно против тех, для кого якобы она и созидает с помощью тотального насилия новую социальную систему. Вот она пожирает, храпя от наглости, тело МММ и его акционеров. Равнодушные, побросали омоновцы у здания налоговой полиции протестующих акционеров МММ в автобусы и увезли. В тех же автобусах, в которых возили и возят «коммуняк».

Власть потеряла последние остатки разума. Власть стала безумна, как бешеный питбультерьер. Впившись в горло МММ, она доказала, что ей не может доверять никто. Предприниматель и акционер, генеральный директор и рядовой бизнесмен, как показали события с МММ, не более защищены от произвола и насилия власти, от ее клыков, чем член РНЕ, РКРП или Национал-большевистской партии.

Еще «лимонка» в лидеров

В 11-м номере газеты «Завтра» помещена декларация «Объединить патриотов — спасти Россию». Из декларации, подписанной шестнадцатью фамилиями — от В. Зорькина и А. Руцкого до А. Цыпко и митрополита Санкт-Петербургского Иоанна, — читатель «Завтра» (экс-«Дня») узнает о создании еще одного движения. Называется новое, но уже рыхлое объединение «Согласие во имя России».

Самоугробив только что Фронт национального спасения, несколько «старых патриотов» (Зюганов, Бабурин, Проханов, Чикин, Селезнев) слились с «новыми патриотами» (Руцкой, Липицкий, Тулеев) и «самыми новыми патриотами» (Зорькин, Лапшин, Романов, Глазьев, Цыпко, Говорухин) в одну массу.

В юности у меня был приятель Толик. Этот Толик немного спекулировал книгами и писал плохие стихи. Мне до сих пор вспоминается одно его бездарное «философское» (так он сам его называл) стихотворение — «Белесое и бестелесое». В стихотворении «белесое гналось за бестелесым» и поглощало его. Затем из общей жижи возникало «бестелесое» и гналось за «белесым». Помню, что я представлял себе всю эту «философию» как две смежные лужи. Бездарное «философское» стихотворение друга юности пришло мне на память именно в связи с новорожденным движением. Кто послужил инициатором новой тусовки начальников, не так важно. Скорее всего неутомимый Проханов, бывший «серый кардинал» ФНС. Однако настойчиво навязывают себя вопросы: «На кой? Зачем? Опять?». Текст декларации перефразирует текст «Слова к народу» 1991 года, предшествующий неудаче ГКЧП, и пародирует текст «Декларации правой и левой оппозиции» сентября 1992 года, предшествующий возникновению ФНС. ФНС же, как известно добровольно встав под хасбулатовско-руцкие знамена, самоисчез после разгрома Верховного Совета.

Если те же люди и те же фразы неизбежно приводят к разгрому, то в третий-то раз нормально засомневаться и в людях, и во фразах.

Начну с фраз.

Сохранительные глаголы: «восстановить, предотвратить, сберечь, остановить, вернуть, поставить заслон» — выдают с потрохами принадлежность составителей декларации к социальному классу «бывших» или (и) красноречиво повествуют о том, что лица у составителей декларации на спине.

Они живут в прошлом, ведь это только в прошлом возможны были сохранительные «предотвратить», «сберечь». Что оберегать сегодня, что предотвращать, когда все уже случилось: все беды?

Сохранять нужно было в 1986 году.

Оберегать нужно было и поставить заслон — тогда.

Граждан России призывают «протянуть друг другу руки в прощении взаимных упреков и прегрешений».

Их оберегают от конфликтов.

«Каждый новый конфликт увеличивает опасность гибели России», — уверяют нас авторы.

«Общественный договор всех патриотических сил и движений, идеологий и верований, отрицающих насилие, расизм и национализм, ставящих превыше всего гражданское служение Родине, — вот что может остановить катастрофу», — учат гражданина.

Кто учит?

Шестнадцать дядь. На всех у них приходится столько ошибок, трусости, политических предательств и оппортунизма, что не им учить.

Почему трусливо, как школьник, выгнанный с урока, в 1991 году ушел Зюганов, лидер могущественной якобы партии, со Старой площади? Собрал портфельчик и ушел послушно.

Был господин Руцкой коммунист и таковым попал в депутаты, затем расколол коммунистов, был выгнан из компартии. За эти деяния стал подельником Ельцина, вицепрезидентом. Позднее, думая, что он уже на финишной прямой к власти, стал соперником Ельцина и оказался в Белом доме в компании Хасбулатова (бывший ельцинист), ВС и ФНС. Бездарно провалился как соперник президента, подставил под пули людей. На нем же ни царапины. В свое время грозился отдать под суд авторов «Слова к народу». Руцкой ораторствует в хоре, призывает нас идти за ним и подобными же пастухами стада человеческого. Да на вас (за редкими исключениями) клейма негде ставить. Предали, ошиблись, струсили многие из вас не раз и не два.

Власть и оппозиция. Белесая и бестелесая лужа, откуда по прихоти политической погоды выгоняет грязные массы лидеров во власть и обратно, в оппозицию.

Даже несгибаемый якобы Проханов, еще вчера называвший себя (с вызовом) фашистом, стал с друзьями-соглашателями в центристскую позу и с удовольствием поговаривает о коалиционном правительстве.

Галлюционаторные беседуют, наклонившись друг к другу, Егор Гайдар и Геннадий Зюганов. Действие происходит в Государственной думе. Две лужи слились в одну, белесое стало бестелесым, похабное, вонючее желе нашей политики стало одной массой.

Все «патриоты», все «националисты» — даже Козырев говорит сегодня, что будет «защищать русских». Даже Полторанин выступает против лагерного идиш по телевидению.

Владимир Вольфович Эйдельштейн-Жириновский клеймит сионизм.

Предполагаемый автор очень специфической брошюры «Куда идут русские» Стерлигов создал вместе с Жириновским Всемирный конгресс славянских православных и христианских народов.

Еще немного, и в рубрике «Национальная элита» газеты «Завтра» появится интервью Александра Проханова с главным патриотом России Борисом Николаевичем Ельциным.

«Лимонка» в Зюгановых

Французские и московские газеты, помогая друг другу ложью, обвиняют меня в «фашизме». Спрашиваю себя: «Я — фашист?» И отвечаю: «НЕТ», ни в строго терминологическом смысле («фашист» — член ф. партии Муссолини 1919–1945), ни в бытовом, я не «грубый насильник» — именно так определяют фашистов словари. Если бы я был фашистом, я бы заявил об этом сам. Прямо. Не в моих правилах скрывать свое лицо. Я — русский националист 1994 года со всеми вытекающими отсюда последствиями. Я пришел к моему национализму как к естественной мере самозащиты моей нации от агрессии других наций, как мелких национальностей бывшего СССР, так и мощного антирусского НАСТУПЛЕНИЯ ЗАПАДНЫХ НАЦИИ (во главе с Соединенными Штатами Америки) на Россию. Помимо национального движения, я не вижу другой силы, способной поднять Россию со смертного одра.

Если уточнить, спросить меня, какого типа я националист, я отвечу, что я национал-большевик. Моя цель — РУССКАЯ НАЦИОНАЛЬНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ. А еще точнее — две революции в одной: национальная и социальная. Россия сегодня — страна третьего мира. Мы колонизированы и Западом, и бывшими республиками, потому одна цель национал-большевизма — создать движение за национальную независимость, каковое логически завершится национальной революцией. Мы сделаем Россию страной русских. Еще одна главная цель — подавляющее большинство русской нации страдает от эксплуатации новым классом буржуазии (бывшая советская номенклатура в полном составе плюс разбогатевшие преступники), потому наша задача — добиться социальной справедливости в России. Путем социальной революции. Если уж сближать мою идеологию национал-большевизма с прошлым, то ближе всего окажутся диссиденты национал-социализма, сторонники «второй революции» во главе с Эрнстом Рэмом. Расходясь с господином Гитлером, Рэм был неудовлетворен тем, что пусть национальная революция и восторжествовала выборным путем (приведя к власти национальные силы), социальной революции не произошло. Эрнст Рэм говорил о необходимости «второй революции», за что и был ликвидирован вместе со своими сторонниками в «Ночь длинных ножей» 30 июня 1934 года. Вторая революция, по замыслу Рэма, должна была свести счеты с правыми (первая — выборы января 1933-го года — свела счеты с антинациональными левыми силами), с реакцией: с крупными финансистами, с аристократией, с прусскими помещиками — юнкерами, с генералитетом армии. На подобное сближение я согласен, и оно меня нисколько не пугает и не унимает. Рэм был храбрый солдат и последовательный революционер.

Антисемит ли я? Не был никогда, но становлюсь. «Читая „Московский комсомолец“», следя за карьерами вначале Гайдара (тихого.), а теперь Жириновского (буйного.), — становлюсь. Как видите, мой антисемитизм — лимитированный, он не направлен против евреев, не направлен против тех, кто завоевал себе Палестину и мирно живет с оружием в руках, не против русских. Но Гуревич, Минкин, Гайдар, Владимир Вольфович и иже с ними, их сотни, воюют против русских на нашей территории, насильственно прививая нам, северному народу, ближневосточные нравы.

Кто, похабно поощряя предательство, похвалялся заплатить МИЛЛИОН за выдачу местонахождения Виктора Анпилова — русского национального героя? «Московский комсомолец». Вы не зарвались, ребятки, вам не кажется? Это в жарких Ливане и Иудее распространены такие методы: похищение, выкуп, тридцать сребреников.

Да, я русский националист, но сионист 1948 года, какой-нибудь соратник Бен-Гуриона или Моше Даяна поймет меня и не осудит. Как Палестина, как Стена Плача в Иерусалиме — сионисту, дорог мне в Севастополе Малахов курган, ия не успокоюсь, пока он не будет территорией России. У каждого свои святыни, но тот, кто не уважает чужие, не уважает свои. Для Гайдара Россия была лабораторным вольером, а русские — подопытными животными, на которых он испытывал свои теории. Без всякой жалости. Буйный представитель той же нации Жириновский собирается, играя на русской ущемленной гордости, сделать из русских нацию поставщика пушечного мяса для осуществления своих геополитических горячечных видений. Эй, господа перекупщики, мы обойдемся без вас, нам не нужны посредники. В ваших жилах течет слишком горячечная, ближневосточная кровь уроженцев песков и пустынь. И она не утихомирилась, увы, несмотря на несколько поколений ваших предков, проживших в нашем холодном климате. Не нужно, а, лезть не в свои дела!..

Кстати, о посредниках. (ида простит меня читатель, что эта «Лимонка» получается вынужденно личной). Хочу сказать, что отныне я ни на кого больше не работаю. То есть я всегда работал на Россию и до последнего издыхания буду работать на нее, но ранее посредники присваивали себе большую часть моего труда. Сборная ОППОЗИЦИЯ эксплуатировала меня и как идеолога, и как журналиста. Однако никогда я не был допущен к организованной власти, к принятию решений. Задумайся, читатель, ведь Лимонова не было и нет в руководстве ни единой организации оппозиции! Ни в каких советах, политсоветах и сопредседателях я не значусь. И это невзирая на то, что мои идеи, мысли, даже терминология были схвачены, подхвачены и использованы. И это невзирая на то, что девятнадцать лет активной жизни за границей, опыт участия в борьбе идей на Западе, опыт войн и моя писательская известность могли ой как пригодиться оппозиции практически, а мой голос и авторитет при принятии решений. Я всегда считал, что борьба на благо России важнее внутриоппозиционного дележа мест. Я так считаю и до сих пор. Но, не допущенный к принятию решений, я вынужден был бессильно следить за тем, как совершаются чудовищные ошибки.

Когда же я выставил свою кандидатуру как независимый кандидат в 172-м Тверском избирательном округе, меня просто ударили ножом в спину «НАШИ». «НАШ» Зюганов в середине октября клятвенно обещал мне, что КПРФ не выставит своего кандидата в 172-м. Более того (хотя я его об этом не просил), Зюганов уверял меня, что, «если бы КПРФ не была запрещена, я бы тебя включил в свой список». Впоследствии КПРФ было милостиво разрешено участвовать в выборах, и я с остолбенением узнал, что КПРФ выставила своего кандидата в 172-м.

Подобные манеры по отношению к товарищу, стоявшему с вами плечом к плечу несколько лет на одной линии фронта, называются подлыми, Геннадий Андреевич. И вы, Валентин Васильевич Чикин, где ваша честь, старый патриций КПСС и мой редактор? Присоединяюсь к герою Александру Баркашову, пишущему «Зюганов» с маленькой буквы.

Соратники по борьбе умудрились вырубить меня отовсюду. Предали на выборах, а значит, вследствие этого статьи мои не могут быть напечатаны в «Советской России» — газете КПРФ (половина ее редакции во главе с Чикиным сидят в Госдуме депутатами КПРФ). Газета «Завтра» Александра Проханова (она же «День») последовательно отказывается от моих статей на темы будущей политики, только одну «Лимонку», первую, удалось мне опубликовать в «Завтра».

Почему все это произошло? (Вырубили не одного меня. По иным причинам, но выпихнули наши бывшие друзья из политики и Алксниса, и Володина, и других.) После кровавого разгрома в октябре пришли в политику осторожное соглашательство, лавирование, оппортунизм, постыдные союзы со вчерашними противниками. Оппозиция сливается с властью.

В новых политических условиях радикалы, такие, как Лимонов, не только не нужны, но опасны соглашателям, готовым сотрудничать с режимом, который они сами же называли оккупационным. Я опасен Зюгановым.

Но на дворе у нас «ще нэ вечер», как гласит украинская пословица. Политика в России не закончилась 12 декабря 1993 года. Предав (или сдав) друзей, вы, господа, не только взяли грех предательства на душу, не только избавились от талантливых конкурентов, но и сняли с себя маски. И без маски видно: аппаратчик Зюганов не выклюет глаз аппаратчику Ельцину или новому аппаратчику деляге Жириновскому, и, даже не выклевывая глаза, сидит Зюганов и мирно беседует в Думе с Гайдаром.

Неумные, но быстрые, неталантливые, вечно ошибающиеся, но коварные, вы нам доказали свою посредственность и полное равнодушие к судьбе России.

Чума на оба ваши дома. Мы, радикалы, пойдем другим путем.

Короче, хватит, отныне я не работаю через посредников. Отныне я работаю на Россию сам.

Еще «лимонка» в Зюганова

Жирный, туго откормленный, вот-вот лопнет, как круто варенная сарделька, явился начальник Зюганов, не званый 1 мая на митинг «Трудовой России» на Октябрьской площади. В сопровождении бульдогов-телохранителей милицейские чины почтительно поддерживали его под локотки, дабы не упал, споткнувшись о цоколь памятника Ленину. Опять после перерыва в два года попал Зюганов в начальники. Гордо несет он все свои не меньше ста килограммов круто варенной плоти.

Казалось, зачем тебе, такому Зюганову, Анпилов?

Но впереди ведь выборы, и не одни, и очень нужны Зюганову голоса ярко-красных коммунистов, так как голосов слабо-розовых коммунистов недостаточно ему, чтобы выбрали его опять во власть. Вот и приехал на персональном автомобиле. Не дал ему слова Анпилов на Октябрьской площади. Это его не смутило. В половине четвертого приехал опять господин тугая сарделина на митинг Анпилова на смотровой площадке у университета, и уставший и подобревший Анпилов дал ему слово «во имя единства коммунистического движения».

Я стоял рядом с Анпиловым на грузовике. Я сказал: «Зачем вы дали ему слово, Виктор? Если бы я был устроителем митинга, я бы не подпустил его и близко. Он приехал воровать избирателей». В пылу митинга не разговоришься. Я не успел напомнить Анпилову, как находящаяся под Зюгановым «Советская Россия» неблагородно публиковала материалы против Анпилова, в то время как он сидел в Лефортово! (Неудивительно: и главред Чикин, и полредакции «Сов. России» сидят в Думе от списка КПРФ.)

Собрав пожитки, уйдя со Старой площади в сентябре 91-го года, Зюганов не ушел с квартиры в том же доме и в том же подъезде, где живет Ельцин, не ушел он и с дачи на Николиной Горе. Его собрат по ЦК — Ельцин — не выклевал глаз соплеменнику-ворону. Но Зюганова ушли из власти, и пришлось ему смиренным оппозиционером присоединиться, похудев и побледнев, к корявым народным массам. С нами, с массами, он опростился, ходил без телохранителей, ездил и в метро и, бывало, жевал, как все, сухой бутерброд на обочине митинга. Мы стали думать, что он наш. Мы стали помогать ему. Анпилов давал ему трибуну, я служил в «Советской России» своим пером, массы рычали для него на демонстрациях.

Хорошо притворившийся Геннадий Зюганов умилил, разжалобил, убедил людей. За список КПРФ, весь состоящий из бывших начальников КПСС (Лукьянов, бывший редактор «Правды» Селезнев на первых местах), поверив бледному на время Зюганову, временно исполняющему обязанности защитника народных интересов, проголосовали массы. Правда, в большинстве своем те, кто при иных обстоятельствах голосовали бы за Анпилова или Баркашова, сидевших в тюрьме и запрещенных к выборам.

Вливание власти в вены изменило облик «оппозиционера» Зюганова. Восстал тугой и стокилограммовый из бледного «и. о. защитника народа». Не спеша, самодовольно расхаживает, переваливаясь, по Думе, сидит голова к голове с Гайдаром, дружелюбно беседует. Вскочил, послушный, торопясь, при появлении Ельцина в Георгиевском зале на церемонии 28 апреля.

Подписал бы и соглашение о гражданской трусости, но партия собственная возроптала. Даже для розовых коммунистов такое перерождение показалось слишком непереваримым. Оглянемся в недавнее прошлое.

На первом конгрессе Фронта национального спасения 24 октября 92-го года Зюганов выступил (в одном из блокнотов у меня есть подробная запись) с детальной программой борьбы против «оккупационного режима». Им были названы даже точные даты: дата образования правительства Национального спасения, дата суда над Горбачевым и Ельциным. Что сталось с той вашей программой, Геннадий Андреевич? Подарили соседу Ельцину и вместе погоготали над одураченным народом, над делегатами ФНС, верившими, что ворон ворону глаз выклюет?

«Начальник вернулся во власть» — так назвал бы я документальный фильм о сегодняшнем тугом Зюганове.

Лихие в обмане, в интригах, в закулисных выпивках, в «сдаче» показавшихся ненужными уже товарищей по борьбе, наши начальники — абсолютно бездарные серости во всем, что касается собственно политики. Мыслить политически, то есть вперед, как в шахматах, они не умеют. (Поглядите, кстати, читатели, на публикацию в «Комсомольской правде» от 13 ноября, где сорок политиков и аналитиков попытались предсказать исход выборов 12 декабря. Все попали пальцем в небо. Жириновского первым назвал лишь Лимонов. Может быть, потому, что не начальник, я вижу ясно.) Во всех своих статьях начальник Зюганов, желающие могут проверить, всегда и безошибочно ошибался. Ошибался и в анализах, в оценке ситуаций, во всем. Без аппарата КПСС (теперь КПРФ), воюя один на равных, он никогда не добился бы в жизни того положения, которое он имеет. Для существования ему необходим аппарат: советники, холуи, сотрудники, аналитики. (А на х. нам такие лидеры, товарищи и господа?!) Без аппарата у Зюганова есть лишь вальяжная внешность. Но вальяжная внешность, видная, свидетельствует лишь о том, что несколько поколений Зюгановых и ельциных хорошо питались. («Ежедневный бифштекс в трех поколениях, и порода выведена», — говорят американцы.) В сытой Америке мне приводилось видеть водителей грузовиков и уборщиков мусора с римскими головами и торсами разжиревших отставных гладиаторов. В России вальяжный идет в начальники.

Россия продолжает жить с теми же начальниками, какие были у нее к 1985 году. Лишь замы сменили завов, и только. Но порода Зюгановых — Ельциных продолжает властвовать, перекидывая власть друг другу, как футбольный мяч. Невежественные, выросшие в нездоровой среде партийных интриг, эти люди и не коммунисты, и не демократы, но номенклатурные бояре. В каком бы лагере они ни находились. Налитые супом и водкой, одутловатые, вальяжные, с развитием на уровне школьников пятого класса. Все, что они умеют, важно сидеть идолами в президиумах. Беспомощные даже в мирное время, в нынешнее — войн и революций — эти люди вредны. И как!

Был я в ноябре прошлого года в городке Западная Двина Тверской области.

Там нет уже парикмахерской, нет ни единой столовой, так что поесть приезжему негде, не работает второй год уже местное радио, улицы в ямах, запустение, грязь и пыль повсюду. В мерзлом помещении газеты, которую вот-вот закроют, поведал мне один мужик, сам бывший начальник, несколько следующих циничных истин: «Страна загибается. Но сейчас очень хорошее время для начальников. Никогда еще начальники так хорошо не жили, не имели столько возможностей. Если раньше у них была только власть политическая, директорская, власть должности, то сейчас к этой власти добавилась собственность. Ведь кто приватизирует, кому достается имущество, земля, заводы, здания, средства производства? Да директорам, зав. отделами в министерствах и трестах, то есть начальникам, большим и малым. Народ восстанавливают против теневой экономики, против кавказцев, против преступников. А на деле под шумок собственность в огромной богатой стране переходит в руки начальников».

На какие бы условные команды ни разделились начальники (КПРФ, «Выбор России» и пр.), классовая солидарность номенклатуры — стаи воронов, сидящих на бездыханном теле России, — сильнее в них, чем партийная принадлежность. Президентской команде достались заведомо лучшие куски, эти клюют Россию в сердце и в живот, в то время как стервятник-коммунист Рыбкин и стервятник-коммунист Зюганов клюют Россию в ноги — только и всего различия.

«Лимонка» в Ленина

В 24-м томе собрания сочинений Ленина (Политическая литература, 1961 год), на с.

324—326, в статье «Еще о национализме» Владимир Ильич полемизирует с членом Госдумы и представителем Всероссийского национального союза Савенко.

Так как моя настоящая фамилия Савенко и я председатель национал-большевистской партии, то сквозь время (статья датирована февралем 1914 года) Ленин, получается, полемизирует если не со мной лично, то с идеями, высказанными 80 лет назад под моим именем.

Цитирую Владимира Ильича: «Член Государственной думы Савенко прочел доклад [.]. Докладчик считает особенно опасными стремления к сепаратизму [.] среди белорусов и украинцев. Движение, украинское в особенности, представляет большую и реальную опасность для единства России. Ближайшая программа украинцев сводится к феодализму и автономии Украины. Украинцы связывают свои надежды на осуществление автономии с разгромом России в будущей войне с Австро-Венгрией и Германией. На развалинах великой России будут основаны под скипетром Габсбургов в пределах Австро-Венгрии автономные Польша и Украина. Если украинцам удастся действительно оторвать 30 миллионов малороссов от русского народа, тогда наступит конец великой Российской империи». (Аплодисменты.)

Спустя 80 лет я с удовольствием присоединяюсь к аплодисментам, которыми собравшиеся на 2-й съезд Всероссийского национального союза наградили Савенко. Он был прав так безошибочно, так четко и ясно прав. Уже в 1914 году началась война с Австро-Венгрией и Германией, и в 1918 году были поспешно сооружены и Польша, и самостийна Украина. И не кто иной, как Владимир Ильич, вынужден был ценою крови многих сотен тысяч русских солдат свергать, убирать эту самостийность. Ибо Ленин на практике власти убедился, что великой России без Украины не быть. Без Кавказа быть, почему нет, без среднеазиатских республик — быть, а без Украины не быть.

Без берегов Черного моря Россия — захолустная континентальная страна, прижатая к Ледовитому океану на манер Канады, и только. Черное море — естественная граница России на юге.

Что же, какие аргументы противопоставил тогда, в феврале 1914 года, Ленин Савенко? Слабые, демагогические и ошибочные. «Почему же этот „федерализм“ не мешает единству ни Соединенных Штатов Америки, ни Швейцарии? Почему „автономия“ не мешает единству Австро-Венгрии? Почему „автономия“ даже укрепила на долгое время единство Англии и многих из ее колоний?» — упоительно аргументирует Ленин и атакует Савенко: «F-н Савенко особенно нелепо представил защищаемый им „национализм“, так что облегчил опровержение своих идей до крайности. Единству России, извольте видеть, „угрожает“ автономия Украины, а единство Австро-Венгрии укрепляет всеобщее избирательное право и автономию отдельных ее областей! Что за странность такая? Не придет ли в голову читателям и слушателям „националистической проповеди“, почему невозможно укрепление единства России посредством автономии Украины?»

Тут Владимиру Ильичу так легко врезать, что даже неудобно за него. Всего лишь через месяц после написания им статьи «Еще о национализме» началась Первая мировая война, и именно с Австро-Венгрии, «укрепленной», по мнению Ленина, всеобщим избирательным правом и автономией. В результате через четыре года ее автономии разорвали Австро-Венгрию на части. Капут ей настал! И сегодня, 80 лет спустя, те же автономные эмоции свирепо воюют меж собой на тех же землях. «Единство Англии и колоний», укрепленное «на долгое время» автономией, трещало по всем швам уже к 1914 году, а Британская империя развалилась через несколько десятилетий. Что касается США, то тут Ленин вообще пальцем в небо попал. Каждый штат там населен многонациональным эмигрантским сбродом из Европы в более или менее равной пропорции. Своей «Украины» в США нет. Швейцария тут тоже не пришей кобыле хвост. Она сформировалась как государство не на принципе нации, но на принципе территории. Горцы, шпрехающие на германском, французском или итальянском, воинственно отстаивали свои горы от очень сильных и опасных соседей — Франции и Германии. Сплотила их в государство эта общая опасность. (Если уж сравнивать Швейцарию, так с Приднестровьем, где русские, молдаване и украинцы объединились в государство под давлением единой опасности — агрессии соседей — «румын». Ясно, что Ленину этот пример был недоступен.) Аргументация Ильича, как видим, в данном случае неглубокая и ошибочная.

Ленин — гениальный политик-практик, но в национальном вопросе он поработал халтурно, поверхностно, и теперь из-за неправильных теоретических посылок, на которых он основал Советское государство, мы проигрываем. Полемизируя с Савенко, Ленин позволяет себе демагогию. «Объявляя инородцами белорусов и украинцев, гг. националисты забывают добавить, что великоруссов [.] в России не более 43 проц. населения. Значит, „инородцы“ в большинстве! Как же меньшинство может удержать большинство, не представляя выгод этому большинству, выгод политической свободы, национального равноправия, местной и областной автономии? Травя украинцев и др. за „сепаратизм“, за стремление к отделению, националисты тем самым отстаивают привилегию великорусских помещиков и великорусской буржуазии на „свое“ Государство. Рабочий класс против всяких привилегий; поэтому он отстаивает право наций на самоопределение. Сознательные рабочие не проповедуют отделения; они знают выгоды больших государств и объединения крупных масс рабочих. Но большие государства могут быть демократичны только при самом полном равноправии наций, а такое равноправие означает и право на отделение. Борьба против национального гнета и против национальных привилегий неразрывно связана с отстаиванием этого права».

Через три с половиной года, придя к власти, Ленин (как позднее Ельцин) размахнулся было: «Берите отделения и самоотделения, сколько хотите!» И его взяли Финляндия, Польша, земли Прибалтики, Кавказ. и Украина. Тут-то свежая советская власть и Ленин во главе ее и испугались. Одно дело — сочинять стройные, благородные теории на бумаге, другое — видеть страну растерзанной на сотни республик и автономий, все они воюют против России и между собой. Слава богу, и в этом величайшая заслуга Ленина, он вовремя опомнился, отбросив свои выведенные в швейцарских пробирках теории, и стал гениально и трезво силой собирать Российскую империю под большевистским флагом. Уже 13 ноября 1918 года Совнарком аннулировал Брестский мир, «что позволило Советской России оказать братскую помощь украинскому народу». А 28 ноября 1918 года в Курске было создано Временное рабоче-крестьянское правительство Украины. И Ленин собрал Россию. Поступив вопреки теоретическим выкладкам и собственной склонности к вульгарному марксизму. Владимир Ильич с 1918 года и до смерти в 1924 году был собирателем, спасителем. За эти годы он повторил в головокружительном темпе все подвиги русских великих князей и царей — от Ивана Калиты до Екатерины. В этом его гениальность. А по части умного прозрения, предвидения, понимания член Госдумы Савенко был умнее и глубже Ленина и как в воду глядел.

Собрав к 1922 году Россию если не в прежних границах, то в близких к прежним, Ленин, к нашему несчастью, не позаботился о том, чтобы сменить ущербные идеальные установки, и это проклятое право наций на самоопределение осталось нам в наследство вместе с автономиями и национальными республиками. Далее он заболел и умер, а мы остались с этой миной замедленного действия в самом фундаменте нашего государства.

Во время Второй мировой войны украинские националисты сами лезли в объятия Германии (вспомним предсказание Савенко, сбывшееся второй раз: «связывают свои надежды с поражением России в будущей войне с Австро-Венгрией и Германией»); да Германия высокомерно их не захотела. Во Второй мировой одиннадцать наций из бывших автономий с удовольствием убивали русских.

С 1991 года Российского государства не существует. Мина, заложенная еще в 1914 году, взорвалась. А ведь Савенко предупреждал.

И еще одно замечание. Ленин трагически ошибался и оказался слеп и еще вот в чем. Национальное, «свое», русское государство нужно более всего не «великорусским помещикам и великорусской буржуазии», но, напротив, нужно простым классам общества: крестьянам, рабочим, пенсионерам, военным, учителям. (У «предпринимателя» родина там, где его деньги, предпочтительно в Швейцарии, деньги же защищают великорусскую буржуазию лучше всякого государства.) От отсутствия национального русского государства они и страдают в 1994 году, безжалостно эксплуатируемые на своей национальной земле мерзавцами из национальных и социальных меньшинств.

«Лимонка» в Руцкого

В редакции газеты «Завтра» на видном месте на одной из книжных полок гордо красуется фотография: редактор в окружении лидеров ГКЧП. Под фотографией нет надписи, а должна бы быть неприличная, следующая: «Они просрали Россию».

В пару к фотографии гэкачепистов следовало бы присоединить еще одно групповое фото: Руцкой, Хасбулатов, депутаты ВС, эфэнэсовцы, и подпись под нею должна бы быть той же: «Они просрали Россию».

Подпись не может быть благороднее или нежнее, не может быть менее непристойной. Именно так, «просрали», ибо есть нечто хамское, глупое и неразумное, но и желудочнокишечное, простое, как мычание, в поведении «оппозиции».

Оговорюсь сразу, среди ГКЧП, как и среди «октябристов» 93-го года, большинство, очень может быть, хорошие люди и великолепные отцы семейств. Кое-кто из них доказал и свою храбрость. Но я веду здесь речь не в категориях «храбрые» — «трусы», «честные» — «нечестные»; нет, я оцениваю здесь политическую интеллигентность ГКЧП и «октябристов», а она, увы, у каждого из них равна нулю. А уж политическая сила воли так и вовсе меньше нуля. Никакой!

В случае ГКЧП: вице-президент страны (Янаев), премьер-министр (Павлов), министр обороны (Язов), министр внутренних дел (Пуго), шеф КГБ (Крючков) позорно провалились всего лишь в попытке стабилизировать страну. Имея в руках все бразды правления, потерпели поражение от кучки позеров и демагогов, забросавших их словечками «демократия», «права человека», «суверенитет России», слюной и желчью.

При Цезаре Иосифе Сталине не взявший высоту какой-нибудь командир роты подлежал расстрелу. Жестокая, конечно, мера, но вполне понятная в условиях дикой войны на уничтожение. А тут ГКЧП, все эти благородные стариканы отдали (бараньи головы, идиоты деревенские!) вселенское могучее государство! Народ наш, к чести его, сначала отреагировал на поражение гэкачепистов здорово: он высмеивал их и стал презирать. Но тут оппозиция (и в первую очередь ее газеты «День» и «Советская Россия») с плачем водрузила гэкачепистов на щиты и стала таскаться с ними, воздавая им почести. Им, пораженцам, неумехам, разбитым вдребезги без боя! Мало того, они даже не присутствовали на поле боя, поручив битву черт знает кому, малопонятным и по сей день генералам. вроде Лебедя. В то время как по законам военного времени (а у нас война, и какая!) уклонившихся от боя, дезертиров в сущности, их следовало бы расстрелять. Однако велика сила печатного слова, велика репутация оппозиционных газет: под их давлением оппозиционные массы стали аплодировать дезертирам и создали им ореол симпатичных жертв.

Верховный Совет России, Хасбулатов и Руцкой повторили судьбу гэкачепистов. С небольшими отклонениями. Вечная слава честно погибшим, преданным рядовым, почет и уважение Баркашову и Анпилову, оказавшимся в чужом бою, эти покрыли себя славой.

Но что сказать о Руцком или Хасбулатове, если 20 тысяч единиц стрелкового оружия плюс 1500 гранатометов, оказалось, лежали, скрытые в подземельях Белого дома, а парламентарии России не сообщили о нем защитникам и не позволили им воспользоваться. Испугались народного восстания 3 октября, отправляя одновременно их, безоружных, завоевывать «Останкино». (О двадцати тысячах единиц оружия сообщил мне лично Баркашов.) Что это, как это назвать? Что полагается за такое сокрытие в разгар противостояния?

Но отделавшийся амнистией Руцкой на вечере газеты «Завтра» и на страницах газеты опять созывает народ под свои знамена. (Но почему-то не в ряды только что объявленного движения «Согласие во имя России», но в еще одну свеженоворожденную команду.) Теперь сборная называется «Социал-патриотическое движение „Держава“». Программа его столь же глупа, тупа и неопределенна, как и у других движений подобного рода. Клич все тот же: «Все на Сашкин двор! Объединение всех патриотических сил!» А дальше? А дальше воззвания не идет. Очевидно, собравшись все на Сашки Руцкого дворе, мы будем глупо топтаться, кричать, митинговать, нас окружат колючей проволокой и лучших, самых молодых и боеспособных, перестреляют, как кур. Никакого даже намека на план завоевания власти (а именно это цель любой политической организации) в воззвании Руцкого нет. Как? Путем выборов? Если вооруженным путем, то я лично под водительством столько раз сбитого летчика, получившего звание генерала от президента Ельцина, не пойду. И скажу всем своим читателям, а их несколько миллионов, чтоб не ходили.

В некоторых африканских племенах вождей, проигравших битву против соседнего племени, съедали свои. До тех пор, пока оппозиция будет носить на щитах пораженцев (в то время как по законам военного времени их следовало бы расстрелять или, как минимум, разжаловать в рядовые), она останется оппозицией, — разбитой армией, из рядов которой бегут. То есть налицо проблема командиров, лидеров. Верховного Главнокомандующего и командующих фронтами нужно изгнать, разжаловать в рядовые и обратиться к свежим, умным и радикальным лидерам, знающим дорогу. Нас достаточно долго вели бараны. Пусть они уступят место пастухам! Друг по несчастью Руцкого Хасбулатов так сказал в интервью Александру Проханову: «Отмечу стремительное взросление Руцкого как политика. Он был у меня на виду председателем комитета, членом Президиума ВС. Я видел, как он стремительно взрослел.» Удивительная по ясности проговорка бюрократа, чиновника-чернильницы Хасбулатова. Взрослеть политически — это для них повышаться в должностях. Наши командующие, те, кого мы принимали за пассионарных вождей, — всего-навсего тупые чиновники! Нет, Руслан Имранович, никогда Руцкому не повзрослеть до пастуха стада человеческого. Навсегда он останется лишь особью, членом стада, из тех, кто, сшибаясь рогами, отстаивает свое право вожаков на лужайках и в расселинах скал. Нужен пастух.

Я остаюсь убежденным противником псевдодемократии Ельцина, антирусских опытов Гайдара и ни рыба ни мясо серого правительства Черномырдина. Я считаю, что есть реальная опасность прихода к власти кошерного «националиста» Жириновского, у него все задатки тирана, в правление его русский либерало-капитализм станет еще более жестоким человекоедом. Однако после нескольких лет сотрудничества с лидерами оппозиции я четко и ясно заявляю: это не те люди! Чтобы победить, солдаты должны изгнать этих всегда проигрывающих, постоянно ошибающихся командиров и избрать новых. Наш командный состав — гнилой, глупый, бесталантливый, недостаточно радикальный. Большинство русского народа желает Русскую Россию и общественный строй в интересах большинства. Посему нужны лидеры, которые скажут: «Никаких смешанных экономик! Преступников в тюрьмы! Привилегии производителям! Наша цель — Национальная Социальная революция. Хватит бекать и мекать перед стадом, Руцкой! Уйдите с дороги».

P.S. Колонка уже была заслана, когда прозвонил Эдуард и сказал, что, по его сведениям, Руцкой возглавил еще одну организацию, мы прямо в сверстанную полосу добавили постскриптум, указав, что на сей раз затея именуется «Социал-демократическая народная партия России».

«Лимонка» в Солженицына

У французов есть великолепное выражение: «двадцать пятый час». Впервые я услышал его в следующем контексте: известного социалиста журналист назвал участником Сопротивления двадцать пятого часа. В сутках, как известно, двадцать четыре часа. Имелось в виду, что политический деятель этот примкнул к движению Сопротивления уже после победы, тогда, когда это стало неопасно, но выгодно.

В двадцать пятом часу явился в Россию Солженицын. Прилетел и использует в своих речах темы и лозунги, на которые не имеет морального права, — наши национал-патриотические темы и лозунги. Лозунги и темы радикальной оппозиции. Но мы их выстрадали в годы борьбы, они возникли у нас на уличных демонстрациях, в столкновениях у Белого дома, под огнем пулеметов в «Останкино». А Солженицын все это время глядел, выжидая, из своего безопасного окошка в Вермонте. Выжидая, когда мы обессилеем в схватке с врагом, и хладнокровно рассчитывая, когда именно выгоднее приехать. И каким путем выгоднее.

Одно приземление в Шереметьеве, одна толпа репортеров и одна только встреча его не устраивали. Потому он затеял это свое голливудское путешествие через Россию в двух люксовых вагонах, снятых на английские деньги Би-би-си, с салоном, с собственным поваром и официантом. На каждой станции власти собирают ему, организовывают толпу «рюсски мужик», и он произносит для них украденные у нас лозунги.

Солженицын назвал делягу Жириновского карикатурой на патриота — сам карикатура на патриота, извращение национального духа. Чванливый и хитрый барин, человек, первым ударивший своим «ГУЛАГом» по зданию СССР, виновный, ответственный за первые трещины в этом могучем здании, вермонтский дачник, снедаемый гигантским честолюбием, движется не менее чем в Кремль, что бы он ни говорил. Между тем он — дезертир и трус, так как все эти годы, спрятавшись, глядел, как русские, рискуя жизнями, репутациями, карьерами, мочат друг друга в исторической сече. Выждал, хитрюга, и приехал.

Мои первые письменные выступления против старца Солженицына относятся к 1975 году. Уже тогда он был тем, кто он есть сегодня, — расчетливым, хитрым литератором-интриганом, с тяжелой формой мании величия. В своей автобиографии «Бодался теленок с дубом» он дал свой портрет, реалистический и точный. Только поступки, кажущиеся самому Солженицыну доблестными, читатель воспринимает как подлые интриги. Отталкивающим типом выглядит старец Александр Исаевич даже в автобиографии.

Умело играя на слабостях власти СССР и подыгрывая желаниям Запада, построил он свою карьеру специального писателя. Построил на разрушении. Его нисколько не заботило то обстоятельство, что публикация «Архипелага ГУЛАГа» вызвала волну ненависти не только к КПСС, не только к брежневскому режиму, но ик России и русским, вызвала вторую холодную войну в мире. Он не думал о последствиях публикации своих произведений, его цель была личной — воздвигнуть СЕБЯ. Ему нужна была Нобелевская премия, «Нобель». И ему помогли получить «Нобеля» американские дяди, далекие от литературы.

В их интересах было создание самой большой возможной рекламы вокруг «Архипелага ГУЛАГа», этого лживого обвинительного заключения против России. Разрушитель Солженицын был поддержан: тиражи его посредственных романов (по их художественной ценности едва ли возвышающихся над романами Рыбакова) были искусственно завышены с помощью влияния нелитературных денег. В конце семидесятых годов в Нью-Йорке Роджер Страусс (американский издатель Довлатова и Бродского среди прочих) рассказывал мне, что в свое время ему предлагали выпустить «Архипелаг» гигантским тиражом и давали на это большие деньги «люди, связанные с ЦРУ». «Но я отказался!» — гордо заявил Страусс. Другие издатели, как знаем, не отказались. «Гулаги» наводнили мир, пугая его и ожесточая против России.

И вот он приехал (борода, Степан, Ермолай и кто там еще, барские пухлые детки) и на каждой сибирской станции лил крокодиловы слезы по поводу несчастливой судьбы России. Не ты ли, старец, копал активно России яму, разобидевшись вдребезги на ее правителей, когда тебе не дали в 1964 году Ленинской премии? (Суетились там рядом с ним и другие, копая России яму. Господин академик Сахаров с женушкой, да и нынешний патриот Шафаревич постарался.) Когда-то его назвали литературным власовцем.

Казалось, что несправедливо. Освобожденный от ореола «мученика», от хрестоматийного глянца, он таки предстает сегодня именно «власовцем», ибо, преследуя личные цели, он воевал на стороне противника против России несколько десятилетий. Причинивший в тысячи раз больше вреда, чем все предатели родины, Гордиевские и Шевченки, вместе взятые, он, однако, не приговорен ни к чему, ни к какой мере наказания. И даже получил (за какую цену? даром?) землю в Серебряном Бору, где закончено возведение ЕГО дачи. Церковь бы лучше построил! Скучно, банально, противно: дача. Дача Стерлигова, дача Руцкого, дача Зюганова, и вот будет дача Солженицына. Дача, суп, ночной горшок, борода веником. Как вы нам надоели, дачники у власти и около!

У него заслуги, он, видите ли, сидел! Ну сидел и сидел, у нас пол-России сидело. Если это и заслуги, то уж сорок лет не сидишь, катаешься как сыр в масле, наработав денег на разрушении СССР.

Начал я с французского выражения, закончу американским: «Ай хэйт юр гатс!». Переводится как «Я ненавижу твои кишки!». Так вот, я ненавижу кишки Солженицына. Для меня он антигерой, в котором собрано все, что я не люблю и презираю. В первую очередь: ханжество, борода святоши, отсталая дремучесть, притворная религиозность, соединяющаяся с откровенно похабной жизнью богатого сибарита-буржуа. (Даже мебель вывез из России, жена вывезла.) Закономерно, что он приехал с дачи в Вермонте на дачу в Серебряном Бору. Без дач их творчество не идет.

Остановленный грозным вопросом «А где ты был 3 и 4 октября 1993 года?», что скажешь ты нам, Солженицын? В Вермонте на даче, над схваткой был. Ну так и держи рот закрытым, ибо не имеешь морального права давать советы. Ибо в самый тяжелый час современной истории России ты не был, не состоял, не подвергался опасности, не лежал под пулями.

Отвали от России, Солженицын! Ты потерял право быть русским.

«Лимонка» в армию

В 1992–1993 годах совершил я множество пропагандистских поездок по России (включая Сибирь) и почти в каждом городе встречался мне типичный военный патриот, полковник или подполковник, атои несколько таких военных патриотов. Пылкий (пассионарный) и романтический, вставал он обыкновенно (над столом, увы!) и провозглашал тост (увы, тост), пылающий ненавистью к режиму и правительству. От всех поездок того года у меня создалось впечатление, что военная Россия только и ждет сигнала из Москвы, из центра, чтобы восстать.

И вот они дождались. В период с 21 сентября по 4 октября 1993 года такие сигналы непрерывно поступали из центра, из парламента. И от высших командиров страны. Генералы Ачалов, Руцкой, Макашов, другие командиры, бывшие и настоящие министры и депутаты давали приказы, соблазняли, умоляли. (Первые несколько суток я находился в штабе Ачалова, так что лично убедился.) Но ни старшие, ни (что более удивительно) младшие офицеры, те, кто непосредственно командует вооруженными людьми, не выступили с оружием и солдатами. (За редкими трагическими, очень неуклюжими исключениями. О них писала пресса.) Почему?

Да потому, что, раздираемые желанием выступить, военные патриоты в армии находились в нормальном ПОЛИТИЧЕСКОМ состоянии духа. А в таком состоянии трезвый подсчет «ЗА» и «ПРОТИВ» («против»: тюрьма, смерть, несчастная судьба для семьи, родственников, потеря статуса офицера; «за» — жизнь, карьера, покой) приводил их в лучшем случае к бездействию. И так будет всегда, если оставаться в нормальном политическом измерении. Восстать возможно, но для этого нужно перейти в другое, ненормальное состояние духа, в фанатизм, в героизм, и вот в нем, в его контексте — восстание с оружием в руках есть поступок ВЫГОДНЫЙ. Самураи, живущие рядом со смертью, понимали это. «Невозможно совершить героические подвиги в нормальном состоянии рассудка.

Нужно сделаться фанатиком и выработать манию к смерти», — писал Йоши Ямамото, самурай XVII века. Истину эту нужно знать всякому командиру батальона, всякому русскому ротному. Героизм — особое состояние, в него нужно войти, возбудив себя до него. И тогда всякие подсчеты станут жалкими. Сумевших подняться до высот героизма и восстать народ чтит героями вне зависимости от того, преуспели они в своем восстании или нет.

Расчетливые офицеры жалко кончают жизнь мирными старичками отставниками, помирая от инфаркта на садовых скамейках или во сне. Ставшие обузой даже для семьи, они тихо исчезнут из жизни. Герои уходят с грохотом, в дыму сражений и остаются любимыми своим народом до самых пределов истории и памяти человеческой. Героизм, героическое отношение к жизни в советских школах не преподавали, искусство стать фанатиком — тоже, потому здоровые, рослые, сильные молодые мужики в погонах глушат водку и растерянно наблюдают, как погибает Государство, Родина и Нация. Парни, поверьте мне, переход к действию есть переход не политический, но волевой. Нужно сделаться фанатиком, и тогда любые решения и любые подвиги возможны.

Нужно один раз сорваться с цепи нормальной жизни, и пошел. Не сможете — останетесь ничтожествами.

Я беседовал с офицерами ВДВ (в мае 94-го года) и задал им несколько вопросов. Разговор состоялся на их территории, за бутылкой, и ответы потому были неофициозные. «За кем пойдете?» — спросил я их. И, не получив связного ответа, задал наводящий вопрос: «За гражданским пойдете?» — «Нет, не пойдем». — «Значит, за военным? За кем?

За Макашовым пойдете?» — «Не, он в Афгане своих людей подставил — роту потерял». — «Ну а за кем пойдете?» — «За Лебедем пойдем». — «А то, как он ведет себя в Приднестровье, вас не смущает?» — «А как ведет?» — «Ну как сварливая, истеричная барышня, грызется с правительством Приднестровья, дискредитирует республику». — «А это нам все равно. Лебедь хороший командир». — «Почему же он хороший? Когда он в Приднестровье появился, на него там да, Богу молились. Во всей России он самым популярным лидером стал в августе 1992 года, но теперь склочничает и выносит сор из избы». — «Лебедь хороший командир. В Афгане у него меньше всего потерь было».

Тут я их понял. Для офицеров ВДВ хороший и популярный командир тот, кто своих людей оберегает, не подставляет. Осторожный то есть. Осторожность же имеет оборотную сторону: оборачивается отсутствием инициативы. Для армии осторожный командир — благо. Для России в ее сегодняшней издыхающей фазе осторожный командир — вред. Лебедь с виду такой картинный мужчина: голос гобойный, челка, тельняшка — почти герой, а между тем он дипломат, и какой. О президенте: «…я действия президента не обсуждаю», как полагается верному служаке. Однако, когда Суворов Екатерину II искренне и преданно матушкой называл, в те времена Россия и в весе, и в территории прибавляла, а при президенте Ельцине Россия астрономические пространства потеряла, на Кавказе оружия национальным мерзавцам тонны наоставляли, народы целые воют от боли. А «герой» в тельняшке, утрированно картинный мужик, военная косточка «действия президента не обсуждает». (Российского нет, не обсуждает, но приднестровского открыто обвиняет вместе со всем кабинетом в коррупции, ибо не начальник ему Смирнов. Между тем Приднестровье находится в состоянии замороженной войны с Молдовой, и потому все внутренние распри и расколы там неблагородны и работают против республики. Даже если там кто-то виноват, следовало бы молчать.)

Так что пусть за Лебедем и готовы идти офицеры ВДВ, он никуда никого не повел в благоприятном ему 1992 году и, как видим, не собирается вести и в 1994 году. Зато раздраженный своей нерешительностью, негероический, но с виду вылитый герой генерал Лебедь в сердцах шпыняет приднестровское правительство. Генерал Лебедь, новые государства строятся не идеальными людьми, но те, кто восстает и строит их, все же герои, а критиковать восставших — последнее дело. Эх, генерал Лебедь, мне бы твою 14-ю армию! Я бы знал, как с нею обратиться!

Совместными усилиями многие факторы: и политики с отрицательным знаком (то есть вредные для России, негативные), и убогая рабская философия служилых людей, привыкших к подчинению (унаследованная от советского времени), разрушили наши Вооруженные силы. Они есть, но их нет. (единственное исключение — они есть в Таджикистане, где недовоеванная война в Афганистане рвется к Москве. Опасно недовоевывать войны! Афганскую войну следовало или не начинать, или, начав, — выиграть.) Генералы у нас либо вульгарные воры в погонах, либо «честные» служаки, что в применении к нынешней ситуации есть предательство интересов нации. Самая лучшая категория генералов у нас отставники, но эти крепки задним умом. Когда они находились на постах и должностях, то не были патриотами, зато сделались таковыми в отставке. Однако генерал без армии равен солдату. Младшие офицеры у нас, к сожалению, лишены латиноамериканской или африканской бравурной амбициозной храбрости и предпочитают «ждать сигнала», атои ничего не ждать, но водку пить. Судьба Советской армии трагична. А русской национальной армии не может быть, пока не создано русское национальное государство. Национальной России придется опять, как в 1918 году, заново создавать новую армию на новых началах. Восстанет же и спасет страну не армия, а радикальная националистическая молодежь.

Вне сомнения, в рядах восставших будет немало лейтенантов и капитанов, но армии как организму — Советской армии, — ей капут.

То, что к этому неприятному и трагическому выводу пришел именно я, певец мужества войны, певец армии (уже в 1971 году я написал «Оду Армии»), еще более усугубляет приговор. Он окончательный и обжалованию не подлежит. Советская армия мертва.

«Лимонка» в ряженых «наших»

Скрепя сердце, увлекаемый друзьями, пошел я 21 сентября на митинг на театральной площади. О трагической гибели товарищей по борьбе я скорблю одиноко, по-своему, снова и снова размышляя о том, что произошло год назад, переосмысливая, прокручивая, просматривая события в памяти. Почему-то с горем не хочется мне идти на люди, лицезреть милицию, ОМОН — в скорби я прячусь. Но вот пошел.

Мало было демонстрантов, хотя и множество знакомых лиц. Десяток, наверное, пожилых патриотов осторожно, как это свойственно пожилым или бывшим коммунистам, да и вообще русским пожилым мужикам, подошли и остерегли меня от опасности междоусобной распри в оппозиции. «Не нужно бы. не следует. мы должны сплотиться, чтобы свалить этот режим все вместе. Наши разногласия им выгодны». Никто не назвал прямо мои регулярно публикуемые в «Новом Взгляде» «лимонки» в Руцкого, Зюганова, в лидеров оппозиции, но ясно, куда вежливые метили. Отходили, крепко пожимая руку, глядя в глаза.

Потому хочу объяснить. Я не раскольник ради раскола. Я не черная овца в добропорядочном семействе оппозиции. И не я один такой. Рядом в толпе раздавали обращение РНЕ, объясняющее, почему РНЕ не участвует в митинге и демонстрации «объединенной оппозиции». Мои недовольства и претензии иные, чем у РНЕ, но они глубоки и серьезны. К кому мои претензии? Кем я недоволен?

Я не подвергаю сомнению убеждения ни рядовых членов КПРФ, ни тем более массы патриотов. К ним я отношусь как к отцам и братьям, товарищам по борьбе. Я утверждаю лишь, что Зюганов, Руцкой, какой-нибудь Астафьев и им подобные, то есть «наши» вельможи от оппозиции, доказали, что они оппортунисты, соглашатели, не те, за кого себя выдают, короче, ряженые. То, что они соглашатели и оппортунисты, общество смогло увидеть в процессе подготовки к выборам и после выборов 12 декабря 93-го. Тотчас после трагических событий 21 сентября — 4 октября 1993 года. И все яснее видно. Господин Зюганов 20 сентября 1994 года в «Комсомольской правде» радуется: «Не будет нового издания Октябрьской революции в термоядерной стране. есть мирные способы решения, в том числе и революционных процессов. Надо их решать цивилизованным способом. Через участие в выборах прежде всего». Ясно, что господину Зюганову понравилось участвовать в выборах, пожиная голоса тех, кто погиб нецивилизованным способом, но не вы ли, Геннадий Андреевич, их (затем погибших) воспаляли с бетонного балкона Дома Советов? С оккупационным режимом призывали их бороться вы. Потом куда-то исчез и спрятался Зюганов. И появился на телевидении. Режим перестал быть для Зюганова оккупационным, когда он сам приземлился в Думе, стал главой фракции. Рядом на той же странице «КП» Егор Гайдар радуется тому же, что и Зюганов, заклиная змея революции: «Высокого уровня политической напряженности в стране нет. Желающих браться за булыжники немного. потенциала для глубокого социального взрыва в России сегодня нет. Не хотят люди идти на баррикады».

К Гайдару у меня претензий никаких. Буржуин как буржуин, отстаивает свои классовые интересы. Враг — и точка. Зюганов рассуждает как буржуин, имеет физиономию моего классового врага, но называет себя лидером Компартии РФ. Ряженых у нас в России сейчас немало. Рядился в защитники трудящихся Ельцин перед выборами 12 июня 1991 года (почитайте программу!). Рядится успешно Эйдельштейн-Жириновский в «ультранационалиста» — ине израильского, но русского!!! Вырядились в «крестьян» аграрники, хотя ниже агропромовского директора там никого нет — десятки министров и замминистров сельского хозяйства автономий и регионов и даже вице-премьер Завирюха! (Вот так крестьяне! Аграрии, так иху мать!) То есть обман избирателя стал у нас правилом.

После безопасного выхода из Лефортова Руцкого его усиленно продают в лидеры оппозиции. Ушел «под Руцкого» Константинов, я так полагаю, со всем ФНС, поредевшей и еле живой организацией. Илья Константинов мужественно вел себя в октябрьские дни, но какую по счету идеологию он защищает сегодня? Сборник «Политическая Россия сегодня» сообщает нам, что депутатом ВС РСФСР он стал со следующей программой: «Выступал за роспуск КПСС, проведение депортизации, ликвидацию СССР, за переход к рынку, за принятие закона о предпринимательстве».

Подвиги самого Руцкого известны. 2 апреля 91-го увел из сильной депутатской группы «Коммунисты России» 179 человек. Руцковские «Коммунисты за демократию» ушли к Ельцину — поддержали ВС РСФСР в утверждении суверенитета России, высказали доверие Председателю ВС, Ельцину и депутатским группам «Демократическая Россия» и правым «демократам». За свою подрывную деятельность Руцкой получил пост вицепрезидента через два месяца.

Серый, но властолюбивый генерал стал заигрывать с оппозицией, собираясь с ее помощью забраться на самый верх — в президентское кресло. Уже в феврале 92-го он выступил перед конгрессом гражданских и патриотических сил с речью, из которой мне лично стало ясно, что Руцкому нельзя доверять, что его принцип — предательство. И вот Руцкой, Константинов, Зюганов («коммунист», радующийся, что не будет революции, да еще и октябрьской!) и прочие ряженые скликают всю оппозицию под лозунгом «Восстановим СССР!». Это с их-то биографиями! Вот какие у нас лидеры! Преследуя собственные интересы, они намеренно разрушили государство, а теперь паразитически лезут предводительствовать под лозунгом восстановления его же.

Только что поистине свадебный генерал Руцкой «прогулял» группу отобранных «лидеров» оппозиции в Калининград. По свидетельству нескольких очевидцев, поездка вышла гнусная. В то время как за закрытыми дверями Руцкой и Зюганов делили президентство и премьерство, время от времени приглашая третьих лиц — Бабуриных и прочих, — обещая им министерства, толпу лидеров поили и не очень с ними церемонились. Еще меньше стали церемониться после подписания документа (декларации о том, что хотим Руцкого в кандидаты на царство). Пренебрежение и наглость холуев-руцкистов стали откровениями. Калининградская прогулка, очевидно, не удовлетворила Руцкого, он недавно раздраженно отозвался об оппозиции как о «политическом балагане». Верно, генерал Руцкой, но вы не последний актер этого балагана, и такие, как вы, втершись в оппозицию, и принесли в нее балаганные нравы, обман, оппортунизм, ряженость как принципы.

Да всем нам хочется убрать режим Ельцина от власти, но из этого вовсе не следует, что мы со счастливыми лицами хотим выбрать в президенты Руцкого с группой окруживших его беспринципных лиц или нахального Эйдельштейна-Жириновского с его нерусскими «новыми русскими».

Я не полемизирую с Руцким, Зюгановым или Константиновым. Я отвечаю тем пожилым честным мужикам, которые недоумевают по поводу моих «лимонок». Я считаю, что в оппозиции кризис. Я не считаю, что оппозиция умрет, если я укажу твердо на этот кризис. Я считаю, что следует ампутировать от тела оппозиции зараженных лидеров. Массы же поймут такую ампутацию правильно. В этом я уверен. Отрежем ряженых и паразитов от здорового тела оппозиции.

Хотя этот факт еще не вошел полностью в сознание русского общества, но оппозиция разделилась, то есть частично кризис уже разрешился. Став парламентариями, толпа умеренных лидеров (Зюганов и К°, Жириновский и его «новые русские», вельможи — аграрии и множество одиночных «лидеров») на деле перешла во власть. Теиз них, кто не стал парламентариями, продолжают выцветать на трибунах редких митингов и тусуются в калининградских и прочих увеселительных мероприятиях. Недолго, однако, продлится это.

От них, умеренных, эмоциональных, безыдейных и беспринципных, отошла и отделилась радикальная революционная оппозиция, левый ее фланг — ультракоммунистический (наиболее известен Анпилов и его РКРП) и правый фланг ультранационалистический (наиболее известен Баркашов и его РНЕ). На политическом пространстве между РКРП и РНЕ расположились сегодня многие десятки партий и организаций, менее известных, но не менее активных. Революционной оппозицией я называю всех этих радикалов потому, что они — сторонники или социальной или национальной революции в России, а той двух вместе, как моя партия (НБП) — Национал-большевистская.

Различие между парламентской и революционной оппозициями огромное. Для радикала-революционера и Руцкой, и Зюганов, и Ельцин одинаково неприемлемы. «Президентом России может быть только русский или гражданин русско-славянской национальности» — такова официальная позиция НБП, выраженная в законодательном предложении Госдуме от 20 сентября. Это не убережет нас от всех Лжедмитриев, но хотя бы убережет от нерусских самозванцев.

Мы, революционная оппозиция, будем нещадно бороться против волн оппортунистов, захлестывающих оппозиционное движение. Руцкие, Ципко, Глазьевы и черт знает кто еще — вышвырнутые и уволенные из власти, не сменив идеологии даже, сигают в лидеры оппозиции. Хватит, отныне наших солдат, наши неистовые и честные массы будем вести мы сами. Прочь с дороги, политические шулера, соискатели власти, за которую вы платите не своей кровью! Кто не приемлет национальной социальной революции — тот наш враг.

Кстати сказать, ряженые первыми, уже давно, начали боевые действия против радикальной оппозиции. Они неизбежно образовывали стенку и оттирали и не пущали радикалов к власти в оппозиционных структурах. В сопредседательстве ФНС, скажем, не было ни единого радикала (никаких Баркашовых, Анпиловых, Дугиных или Лимоновых). Отношения радикала-коммуниста Анпилова с давно предавшим коммунистические принципы соглашателем буржуа Зюгановым — это отношения честного борца, на своих плечах и нервах вытянувшего организацию всех народных митингов (Анпилов), и приживалки-узурпатора, сумевшего захватить власть бюрократически, действуя через секретариаты или председательства (Зюганов). Сам Анпилов отлично сказал об этом словами Ленина: «Пока пролетариат борется, буржуазия крадется к власти». Уже в 1990 году в программе курского кандидата в депутаты Руцкого есть выпады «против революционеров и экстремистов». Ельциным произведенный, генерал Руцкой не скрывал своей враждебности к «красно-коричневым», когда только вышел, амнистированный, из Лефортова, по-видимому, с решением «завязать» с политикой. (Есть его раздраженные интервью.) Но оклемался генерал, «развязал», и понадобились и красные, и коричневые, вернее, их фальшивые заменители — Константинов, Глазьев, Ципко, Зюганов и прочие эрзацы. Руцкому (так же как и Жириновскому) все равно, какие силы и какая идеология посадят его в президентское кресло. Он сам предпочел бы ельцинский электорат. И только потому, что у этого электората есть уже вождь — Ельцин, Руцкой, матюгаясь, я уверен, вынужден возглавить противоположный лагерь. Революционная оппозиция решительно не поддержит ни Руцкого, ни Зюганова, ни Жириновского, мы призовем наших сторонников и сочувствующих голосовать против этих ставленников чуждых оппозиции сил.

Да, это раскол. Да, это скандал в «благородном семействе». Но мы выросли и сумеем сами править страной. Посредники нам не нужны. Приглашенных врагов, полурусских, эрзац-русских — за борт!

«Лимонка» в Москву

Вместе с издателем заехал к наборщице. Живет она рядом с Пушкинской площадью, на Тверской. Во дворе лежит мерзкая, полуголая бритая бомжиха, и только морщинистые груди отличают ее от мужика. Наборщицы дома не оказалось. Через несколько часов заехали опять. Все лежит бомжиха, совсем уже голая. Мерзкая запредельно, ничего человеческого: спина, зад, ноги в чудовищных синяках и болячках. Стоят вокруг дети, открыв рты.

Москва — столица бомжей.

Льет дождь. Около шести утра. Вышел я из метро «Площадь Революции» («Театральная»). Ни души. Вдруг — пение восточное из-за угла, от гостиницы «Москва». Группами мужики какие-то идут, в большинстве усатые. Догадался: турки! На работу в автобусах приехали! Государственную думу почему-то ремонтируют турки. Своих безработных миллионы (русские стесняются декларировать безработицу, а в помощь не верят), а турки тысячами в город призваны, в гостиницах «Россия» и «Украина» живут. До этого турки Белый дом восстанавливали. (Трогательная забота о благосостоянии нации!) Идут турки, поют мусульманскую мелодию под дождем. Двое вперед вырвались, вокруг себя оборачиваются, руки к небу — танцуют. Дождь идет. Ни единого русского. Спят. Москва — столица мусульман.

Время полных, а точнее, толстых юношей. В ларьках все больше полные юноши сидят. Полные политики в подавляющем большинстве: полный Гайдар, полный юноша Явлинский, полный Шумейко и полный Борис Федоров, полный «наш» татарин Бабуринхан. По городу бродят полные бизнесмены-нэпманы в широких «модных» штанах и больших сооружениях цветных пиджаков. Жопастые, далеко не Шварценеггеры, под сто кило каждый, несут они свои гастрономические жиры в иностранных автомобилях. Здесь какая-то загадка времени: почему толстые юноши (у нас в школе таких называли «Пуздро») так урожайно представлены и во власти, и рядом с властью, и в классе бизнесменов? Загадка, ей-богу. Вот изберем еще и полного президента, будет страна толстяков. Лужков — полный, но не юноша. И Черномырдин под 110 кг затянет, думаю.

Все реже встречаются у власти люди нормальной комплекции. Почему?

Москва — столица толстяков.

Немецкая фирма «Баэр» начала производство в Москве аспирина. Одиннадцатое кафе «Баскин Роббинс» открылось в России, в дополнение к 60 киоскам. В Москве четырнадцать холерных больных. Москва купила 81 автобус «Мерседес-Бенц» в Турции.

В магазинах Москвы все труднее отыскать русские продукты. Гречка — русская, потому что Запад гречку не производит. 160 миллионов долларов выделено Москве для закупки за границей продовольствия плюс несколько миллионов тонн нефти и газа, — на вырученные деньги город будет закупать продовольствие. Москва — содержанка, паразитка, город, который не жнет, не сеет, не производит, но жрет только иностранное. И тем самым ежедневно убивает русское сельское хозяйство, русскую промышленность, разоряет крестьян и рабочих. Город живет на иждивении тружеников страны.

Москва — столица иждивенцев.

3 сентября Москва «празднует» вывод Западной группы войск из Германии. Третий Рим отдал астрономические территории и 30 миллионов своих граждан и вот покорно вывел последние свои легионы. У памятника Долгорукому — жидкая цепь встречающих. У Моссовета — помост-эстрада. Щель сбоку Моссовета — улица Станкевича набита серыми муниципальными полицейскими. Бегают холуи в гражданском, с удостоверениями личности на лацканах — на американский манер. Стоят толпой иностранные телегрузовики и автомобили ГАИ — тоже иностранные. Рим низвели до колонии. Праздник в колонии. Когда солдат из Ньясаленда приветствует какой-нибудь город Киншаса после отступления с завоеванных земель. Оркестр играет «Холодок бежит за ворот». И горько звучит припев: «Кипучая, могучая, никем не победимая, страна моя.». Победимая своей глупостью, подлостью элиты.

Прошли шесть каре солдат от 80 до 100 человек каждое. Пели «Прощай, Германия, прощай, Нас ждет любимый отчий край». Ушли. Началось безобразие. Вынесли герб Москвы, появились ряженые: три богатыря и царевна. Появились тройки с цыганами. Цыгане славословили мэра: «Юра, Юра, Юра!»

Под якобы колокольный звон вывалили еще ряженые. Началось шутовское сражение. Ряженый парад. По каким разрушенным домам культуры наскребли этих участников былых самодеятельностей? Чем платили? Долларами? Рублями? Конферансье стал объявлять в стихах всякую чепуху. Проехала ладья с фейерверком. В густом дыму. Проехали белые огромные часы, и на них без пяти полночь, и танцуют на цоколе артисты-хмыри. То есть пир во время чумы-холеры. Без пяти полночь.

Москва — столица ночи?

«Лимонка» в боярина Иванова

Я внимательно прочел в «Советской России» прокурорскую речь адвоката Руцкого — члена думской фракции КПРФ Юрия Иванова, в которой тот обвиняет лидера РНЕ. Вот к каким выводам я пришел.

Первое. Иванова и тех, кто за ним стоит (а это и Зю га нов, и Руцкой), устраивал Баркашов, чьими руками можно было загребать жар, но не устраивает Баркашов — политический лидер, Баркашов-соперник. Они хотели бы, чтобы Баркашов оставался послушным полевым командиром, которого Их Величества вожди использовали бы для грязной работы. Поразительна хамоватая и бесстыдная привычка номенклатурных бояр-коммунистов эксплуатировать своих же товарищей по борьбе.

Второе. Борьба с непослушными конкурентами сделалась для номенклатурных бояр «оппозиции» важнее, чем борьба с правительством. Ибо в случае победы над конкурентом можно оттянуть у него и солдат его, и избирателей. Подписав договор о согласии с правительством и лично с Ельциным, паханы оппозиции устремились усмирять бунты соперников. Г-н Иванов получил приказ попытаться заполучить солдат Баркашова и баркашовских избирателей. Для этой цели адвокат («юрист») привычно отделил «особо опасного» Баркашова от баркашовцев: «Нет сомнений, что в РНЕ немало лично честных, готовых встать за Родину ребят». Так опытный прокурор-сутяга шьет все содеянное на одного — обычно старшего и опытного обвиняемого, готовя его к вышке, а «попавших под влияние малолеток» или оправдывают, или «награждают» скромными сроками.

Третье. Чтобы опорочить Баркашова, Иванов намекает на связи того с якобы предосудительными лицами и организациями. При этом сам ссылается на предосудительные организации типа газеты «Известия» или находящуюся под влиянием и опекойГорбачева «Независимую газету». Согласно «НГ» появление баркашовцев в Белом доме якобы «организовал» бывший генерал КГБ Бобков. Большое дело, скажет читатель, отставных генералов в Белом доме было хоть пруд пруди. (Толку от них было мало, в том числе и от генералов КГБ. Все они давали бесполезные советы.) Приглашать туда или «организовывать» приход было излишне, все приходили сами, не отвергали никого. (В первом списке добровольцев был и я.) А с КГБ дела простые. Если взять телефонную книжку самого Иванова, то в ней, уверен, окажется не один десяток бывших сотрудников организации из трех букв. Иванов использует старый жупел «КГБ» в 1994 году, когда и организации этой уже нет, и все узнали, каким бездарным был этот хваленый комитет. Я хочу сказать, что бывшие комитетчики — банальная часть нашей реальности. Подвизаются они и в коммерческих банках, и в аппарате Жириновского, до 3 октября пара действующих генералов КГБ захаживала в газету «День». Почему Баркашову с ними нельзя водиться, если информация «НГ» не выдумана?

Эпизод с ранением и госпитализацией Баркашова Иванов также окружает мрачной мистикой подозрения, намекая усиленно на якобы особое отношение властей к Баркашову. В действительности же (первые радости кровавой победы прошли, сменившись испугом «что натворили!!!») власти уже не знали, что им и делать с новыми узниками, и арестованный позже всех Баркашов на себе испытал эту неуверенность.

Так что зря старается Иванов-прокурор, пытаясь разрушить репутацию Баркашова. Сегодня намеки на КГБ и полуобвинения в «фашизме» не срабатывают, тем паче не работают намеки на сотрудничество с властями. (Зюганов и Жириновский открыто и похабно сотрудничают с режимом ежедневно.) Другое дело, что сам Иванов выглядит в этой истории грязным. Его попытка очернить Баркашова очень неблагодарна.

Четвертое. Иванов пытается подвергнуть сомнению участие баркашовцев во взятии мэрии. Попытка разбить уже сложившуюся легенду — дело безнадежное. В русской памяти навсегда останутся баркашовцы, берущие штурмом мэрию, хотя были там не только они. Но никто, однако же, не придумал, что брали мэрию «капеэрэфники» или «зюгановцы», потому что их в природе не существует. Зюганова же со всем списком вельмож можно увидеть геройствующими только в зале Госдумы. Куда, кстати, они попали (и прокурор Иванов), вот парадокс-то, благодаря героическому поведению восставшего 3 октября народа, включая и баркашовцев! Кто осмелится отрицать, что какое-то количество голосов, отданных за Зюганова или Жириновского, принадлежит на самом деле Баркашову и баркашовцам?

Кстати, почему г-н Иванов, въедливо расследуя, где именно и когда был Баркашов в дни 3 и 4 октября 1993 года, не поинтересовался, где находился в это время лидер его фракции Зюганов? Почему, регулярно подстрекая к восстанию толпу у Белого дома с 22 сентября, Зюганов исчез оттуда, когда запахло порохом, и объявился уже на экранах телевизоров? Что может быть бесчестнее и похабнее спрятавшегося подстрекателя?

Следует сказать, что г-н Иванов интересовался Баркашовым и ранее. Еще год назад в телефонном разговоре со мной он просил рассказать ему при встрече о Баркашове и его организации. Это, дескать, поможет в защите его клиента Руцкого, тогда находившегося в тюрьме. Встреча так и не состоялась. Почему же Иванов выступил со своими низкими подозрениями в печати лишь сейчас? Да только потому, что вожди и вождишки до сей поры с удовольствием эксплуатировали Баркашова. Осторожно, не вступая с ним в формальный союз, они позволяли народу узнать, что встретились с Баркашовым, что их видели с Баркашовым. Баркашова посетил Жириновский (напросившись сам). Это подымало рейтинг у масс.

Но вот Баркашов стал высказываться. И мы узнали, что он думает о них: вождях и вождишках. А думает он о них и об их способностях плохо. Тогда на него и спустили Иванова. И спустили умело — провокаторски. Перед важными для РНЕ выборами в Мытищинском и/о, где кандидат от РНЕ Федоров противостоял Боровому и Мавроди.

Пятое. Несколько лет бояре-коммунисты были для нас, национал-революционеров, попутчиками и союзниками. Их вполне скорпионий нрав проявился, только когда запахло властью. Тогда они немедленно стали теми, кто они есть, — сплоченной группой скорпионов. Номенклатурный коммунист не может не «кинуть» друга, союзника, попутчика, как скорпион не может не жалить. Предательство у него в генах. Он предает даже себе во вред. И предает так подло, насколько может. И, предав, не стесняется, не мучится совестью от этого. Вот неподражаемый, прокурорский (разделить подельников) и одновременно скорпионий отвлекающий маневр юриста Иванова: «Единственная известная фамилия, которая сегодня „в союзниках“ у Баркашова, — это писатель Эдуард Лимонов. Прямо скажу, при всех „за“ и „против“ я с уважением отношусь к Лимонову — памятны его великолепные публикации 1991–1992 годов, нельзя забыть, как поднимали они людей. И будет очень печально, если этот оригинальный человек, с его немалым потенциалом, будет растрачивать себя, рекламируя Баркашова.» Помнишь, читатель, Иванов уже отделил в особую группу, которой полагается снисхождение, — «:честных ребят РНЕ», а теперь вот так, с лестью, отделяет «оригинального человека», относясь к нему с уважением, отделяет от Баркашова. Цель статьи не только расколоть РНЕ, вызвав в «честных ребятах» подозрения, не только повлиять на выборы в Мытищинском и/о, но и расколоть недавно сложившийся и закрепленный 10 июня с. г. союз национал-революционных сил, к которому в перспективе присоединились бы и радикальные коммунисты-якобинцы Анпилова. (И тогда капут всем Зюгановым, пузатым жлобам в «кустюмах». Перед национал-коммунистическим блоком власть устоять не сможет, а боярская оппозиция разбежится по дачам упаковывать чемоданы.)

Отступление. Несколько лет пробыв по одну сторону баррикад с бывшими вельможами КПСС, я, сознаюсь, простодушно долгое время не замечал их коварства. Я рано заметил их неотесанную глупость и беспросветную неграмотность, несмотря на несколько высших образований на брата — это да. Когда образовывался ФНС (я прилетел туда прямо с войны в Боснии), на съезде Зюганов усадил меня в президиум, наградил значком «оргкомитет» и дал слово, упросив до этого не вносить раскол в создаваемую организацию. (Дело в том, что по просьбе редактора «Сов. России» я написал статью, в которой возражал против все большего влияния Верховного Совета РФ на ФНС.) Зюганов же пообещал ввести меня в состав национального совета. В ноябре я уехал на войну в Абхазию, оставив аргументированную просьбу включить меня в политсовет ФНС. Среди прочих аргументов были и мое особое влияние на молодежь, и почти двадцать лет жизни за границей — опыт, которого ни у одного из них нет. Бумага была адресована Зюганову, Константинову, а оставил я ее Проханову. Сказать, что я рвался к власти, в данном случае глупо, ибо ФНС тотчас же запретил Ельцин, и получалось, что я просил присоединить меня к группе товарищей, в перспективе могущих оказаться в тюрьме. Коварные, они замяли дело и так никогда связно и не ответили на мою просьбу. Все, чего я хотел тогда, — получить возможность влиять на решения оппозиции, ибо уже убедился в несостоятельности многих «лидеров».

И вот я читаю интервью Зюганова в «Правде» (от 10 августа с. г.): «Скрипя зубами, он готов перекусать всех своих вчерашних друзей-соратников, от Проханова и Чикина до Зюганова. А причина банальна. Он захотел попасть в Государственную думу. Для многих из нас это было неожиданно». Остановлюсь, чтобы возразить: «Ложь! Я не скрывал моих нормальных амбиций: помимо того письма с просьбой включить меня в состав ФНС, я говорил об этом с Алкснисом, Чикиным, Прохановым, Володиным. Неожиданно это оказалось для Зюганова! Вы думали, что я для вас доклады буду писать всю жизнь и безвозмездно? Для вас, невежественных и неопытных во всем, только потому, что вы были в прошлом секретарями организации вялой и дохлой, потерявшей власть?» Но продолжу цитирование: «Но что за вопрос? Пошел по Тверскому округу. А там, кроме него, еще 8 кандидатов, в том числе от компартии — (.) Астраханкина. Самородок. Местные мне сразу сказали: авторитет у нее безоговорочный. Наибольший шанс. А Лимонов вдруг просит во имя него снять все кандидатуры».

И это ложь! 11 октября 93-го, когда КПРФ не получила еще и разрешения на участие в выборах, я позвонил союзнику Зюганову. Оповестил его, что хочу выставить свою кандидатуру в 172-м и/о. Попросил поддержки, в частности, просил, чтобы он мобилизовал КПРФ в Твери и, если может, дал бы сигнал газете «Позиция», возглавляемой неким Зорькиным (однофамилец), посодействовать. Разве я не имел на это право? Вот и Иванов пишет: «Великолепные публикации поднимали народ». Ну и вы теперь подымите чуть-чуть народ в Твери, чтобы помочь союзнику. Зюганов обещал мне помощь искренним голосом и даже посетовал на то, что КПРФ не разрешено участвовать в выборах, а то бы он, дескать, включил меня в список КПРФ.

Последовали еще пять телефонных разговоров. Я не привык просить, но моя команда в Твери — 24 человека — хотела поддержки. Работали люди и ночью — расклеивали плакаты и листовки, я звонил Зюганову, чтобы его коммунисты помогли чуть-чуть, потому что г-н Зорькин и пальцем не шевельнул. Впоследствии, в начале ноября, узнав, что КПРФ получила разрешение участвовать в выборах (за безопасное правительству поведение) и что КПРФ выставила в 172-м округе своего кандидата — Астраханкину (она же значится в 43-м номере в списке КПРФ), я понял, что меня «кинули». Во имя чего, не так важно, скорее всего просто из скорпионьей генетически обусловленной злобности. И я больше не звонил Зюганову. Он нагло лжет, заявляя, что я просил «снять все кандидатуры».

Встретив Зюганова на съезде писателей России, я был поражен, когда он протянул мне руку. Ия не подал ему руки. Я вовсе не утверждаю, что победил бы на выборах, если бы г-жа Астраханкина не значилась в списках кандидатов. Но без ее присутствия единственным кандидатом оппозиции был бы я. И мне хватило бы голосов половины ее избирателей, чтобы победить. Я привел здесь эту историю целиком еще и в воспитательных целях — показать, как личное становится политикой. У КПРФ даже не было необходимости «кидать» меня, шестьдесят с лишним кандидатов вошли в Думу по партийным спискам, и Астраханкина № 43 все равно попала бы туда. Но скорпионья натура. Если бы я был эмоциональным человеком, я бы заорал: «Да вы же предали меня, суки!» Но я вот не подаю руки. Гадко.

Шестое. Поведение Александра Петровича Баркашова объясняется теми же, что и мои, сходными причинами. Находясь в национальном движении без малого ДЕСЯТЬ ЛЕТ, из них четыре года во главе РНЕ, он на личном опыте убедился в моральной нечистоплотности и наглости хамоватых сановников-бояр, оказавшихся в оппозиции только потому, что их лишили власти. Убедился ивих чудовищной беспринципности. Люди без убеждений, без идеологии, наши «лидеры» оппозиции столько раз меняли убеждения, что не презирать их невозможно. Иванов удивляется, что Баркашов резко, презрительно отзывается о Верховном Совете, говоря о депутатах: они «загоняли Ельцина в угол, не оставляя ему малейшей возможности для компромисса». Так это ведь абсолютно верно! Белый дом в сентябре — октябре 1993 года — это не только героизм его рядовых защитников, но и попытка государственного переворота Руцкого — Хасбулатова плюс действия Верховного Совета РФ против Ельцина. Я выступал против ВС России в печати много раз, я требовал на 1-м съезде ФНС, чтобы Фронт отмежевался от ВС России и вел самостоятельную политику. Почему? Да потому, что ВС России вместе с Ельциным убили СССР и ввели шоковую терапию, потому что Хасбулатов был выдвинут Ельциным, а Руцкой в апреле 1991 года, предав коммунистов, ушел в лагерь к Ельцину. И еще тысячи грехов были на ВС. За время осады Белого дома Баркашов убедился, что в тяжелые последние дни у Руцкого и помпезных вождей оппозиции оказалось много меньше сторонников, чем у него, Баркашова. Что «вожди» оппозиции на деле никого не вдохновляют на смерть я имел случай убедиться в их трусости. Разве не символ трусости — потрясающий нестрелявшим автоматом генерал? Насмотревшись на все это, как не презирать таких вождей? Возникает злое, но реалистическое недоумение: почему все эти типы без ясных принципов и твердых убеждений, перебежчики из КПСС в демократы, а теперь в патриоты, «новые» и «самые новые» патриоты — Власовы, Глазьевы, Константиновы, Руцкие — выперлись вперед и объявили себя вождями оппозиции? И Баркашов взбунтовался. У него есть мужество. Бояре оппозиции уготовили ему участь и роль орудия в их руках. А он хочет быть лидером сам. Не имея никого над собой. И вот ответный залп: не только злобная, но хитроумная статья Иванова, где намеки и недоговоренности и тень сомнения приносят больше вреда, чем сам текст.

Седьмое. «С особенной яростью Баркашов лупит тех, с кем был в Белом доме, — пишет Иванов. — Тумаки раздаются всем: Зюганову и Жириновскому, Руцкому и Хасбулатову». (Жириновским, положим, в БД никогда и не пахло.) Интересно, что и Зюганов упрекает меня в том же — «скрипя зубами, он готов перекусать всех своих вчерашних друзей-соратников, от Проханова и Чикина до Зюганова». Зюганов забыл добавить, что множество моих «лимонок» адресовано Руцкому, Жириновскому, «лидерам оппозиции».

О чем говорит этот факт избрания и Баркашовым, и Лимоновым тех же мишеней? Да о том, что мы отвергаем, обвиняем, не принимаем этих псевдолидеров. Что мы сами претендуем на политическую власть в оппозиции. Мы способнее, сильнее, храбрее, и у нас есть убеждения: ясная идеология Национальной Революции. То, что происходит, — высказывания Баркашова, взрывные «лимонки» Лимонова — есть политическая борьба. Лжелидерам абсолютно невыгодно признать, что им брошен вызов. Потому и Иванов, и Зюганов пытаются снизить и подменить смысл происходящего — перевести его в план личностный: в случае Баркашова, очернив, подвергнув сомнению его личное участие в событиях 3–4 октября 93-го, в моем случае, «объяснив» мою позицию якобы банальной личной обидой.

Но за кулисами оппозиционной сцены (с нее кричат о согласии и единстве) давно идет мятеж! Уже год идет мятеж против тупых, бесталанных боярских командиров. И рядовые солдаты оппозиции всей России хотят изгнать их. Пока не все еще рядовые ненавидят кодлу Зюгановых, Жириновских, но подождем, то ли еще будет. Состояние здоровья страны все более тяжелое, а думские боровы оппозиции нежатся в креслах. В поисках спасения, даже туго и замедленно соображающий избиратель будет обращаться к радикальным лидерам и радикальным партиям. И у Национал-большевистской партии, и у «Русского национального единства» великолепное политическое будущее.

Восьмое. Статьей «Ордер на Единство» сожжен последний мост между боярской оппозицией и радикалами-революционерами. Ну и слава богу. Весь 1994 год я не устаю проповедовать создание блока радикальных партий, блока радикальных националистов с радикальными коммунистами. (К Анпилову я испытываю неискоренимую симпатию все эти годы, ибо он натуральный врожденный народный лидер, а не толстяки КПРФ в Госдуме.) Кому же как не лидеру Национал-большевистской партии и проповедовать такой блок? Еще 10 июня с. г. было подписано (мною, Баркашовым, Дугиным, лидером «Русского прорыва» Летовым, Бахтияровым из «Партии славянского единства») «Заявление революционной оппозиции». В нем мы декларировали, что победить разрушительную антирусскую, капиталистическую революцию и ее последствия можно только встречной Русской Революцией — национальной и социальной одновременно. Для сторонников Национальной Революции и Жириновский, и Зюганов, и Руцкой — всего лишь лики того же Зверя. Каждый из них (морально нечистоплотные, не имеющие никаких убеждений, всего лишь соискатели власти, но не народные вожди) будет логически еще одним звеном в постыдной цепи нездоровых вождей. Черненко — Горбачев — Ельцин.

Статья боярина Иванова не оставляет сомнений в том, что бывшие союзники стали врагами. Да, по сути дела, и были врагами. Лишь общая борьба против ельцинского режима бросила на некоторое время на одну сторону баррикады взаимно враждебные классы. ИХ: бояр, экс-секретарей, больших чинов КПСС, экс-министров и экс-замов, короче — вельмож. И НАС: бывшего слесаря и электрика Баркашова; «оригинального человека» Лимонова, 20 лет проскитавшегося за границей автора «Эдички» и «Дневника неудачника»; не менее «оригинального человека» неистового панка Егора Летова, автора «Прыг-Скок»; черно-алого философа-националиста Дугина, являвшегося фактическим соавтором всех национальных движений, от «Памяти» до газеты «День», питал их идеями; якобинца Анпилова, окруженного старухами с пустыми кастрюлями и народными типами то с гармошкой, то в бескозырке. Вы — полуграмотные «аристократы» бывшего режима, мы — его черная кость. Между нами — классовая ненависть. Но мы продержались в союзниках несколько лет — у нас был общий враг. Но враг решил потесниться и принял вас в свои ряды, и вы сбежали с баррикады к врагу. Довольные, вы расхаживаете по пространствам светлой политики. Но не долго вам расхаживать, толстые боровы! России нужна революция, дабы ваш верхний слой номенклатуры (бесплодной ядовитой корки) был бы запахан глубоко в социальные глубины, а наверху лег бы плодородный новый слой русской свежей элиты, извлеченный из провинциальных глубин нации.

Мы вам устроим «Прыг-Скок» революции. Ждите.

Раздел III. Кровь Эдуарда Савенко

Страх. И кое-что еще

Когда Эдуард принес мне рукопись «Псов», я врубился, что это абсолютный публицистический хит. Писатель и сам понимал, что это удача. В романе «В плену у мертвецов» он вспоминал: «Через посредничество моего тогдашнего издателя Шаталова я приземлился в „Новом Взгляде“. До того как я стал выпускать газету „Лимонка“, я печатал свои статьи у Додолева. В „Новом Взгляде“ собралась тогда сверхпестрая компания экстремистов всех сортов: от Могутина до Жириновского. Я опубликовал в „Новом Взгляде“ с полдюжины отличных вещей, среди них очерк „Псы войны“, так что вспоминаю газету с удовольствием. В ту эпоху в ней присутствовала жизнь. В венах газеты текла кровь».

Я решил оформить текст не в виде стандартной лимоновской колонки, но отдать под опус целую полосу, заказав нашему арт-директору Шухрату размашистый коллаж, где автор манифеста позировал с ножом. А Славу Могутина я попросил сочинить текст-отмазку, который тиснул в этом же номере, на третьей полосе:

«Глупо сейчас ругать Лимонова. Еще глупее его защищать. Отказавшись от прокурорского гнева и адвокатского пафоса, можно констатировать: ситуация, сложившаяся вокруг имени Лимонова и его самого в России, ненормальна. Если не сказать больше — патологична. Причины, по которым к Лимонову невозможно относиться спокойно (безразлично), таятся, похоже, не столько в его текстах, сколько в его личности. Но почему страсти, бушующие вокруг жизни и творчества этого „маленького сверхчеловека русской литературы“ (как назвал его автобиографического во многом героя, незабвенного Эдичку, Виктор Малухин), достигают такого накала? Почему его оппоненты обрушиваются на него с такой животной ненавистью и злобой? Вот именно — животной! О, тут просто бездна фрейдистских комплексов, главный из которых — страх. СТРАХ!

Лимонова ненавидят, потому что боятся, ведь он так не похож ни на кого из многотысячной армии советских писателей, разгосударствленных ныне и лишенных кормушки, озлобленных и жалких, беспомощных и бездарных. Конечно, знаменитые лимоновские мускулы сильно преувеличены в глазах его трусливых ненавистников (у страха глаза велики!), точно так же как преувеличен и сам ОБРАЗ этого писателя-фронтовика (на фото в „МН“ ретушеры как бы „невзначай“ пририсовали ему кирзовые сапоги к джинсам „Levis-550“).

Так, на пресс-конференции по поводу выдвижения кандидатов на премию Букера за лучший роман на русском языке (Лимонова в списке, естественно, не было. Не заслужил — ведет себя плохо!) знакомый критик спросил меня:

— Слушай, а что это за мужик, с которым ты все время разговаривал?

— Лимонов, — отвечаю.

— Лимонов?! — На его лице можно было прочесть и радость, и разочарование, ибо человек этот, видимо, представлялся критику былинным богатырем, косая сажень в плечах, Рэмбо и Рокки в одном лице, как Ленин — несознательному крестьянину в фильме „Человек с ружьем“. Это — что касается образа, имиджа Лимонова.

Если говорить о ненависти, то ее животные, физиологические проявления наиболее ярки и выразительны на бытовом, житейском уровне. На фуршете, состоявшемся после Букеровской пресс-конференции, член редколлегии „Литературной газеты“, критик Игорь Золотусский, приглашенный к нашему столу, брезгливо поморщился:

— Из этих бокалов, наверное, ЛИМОНОВ ПИЛ?! — и гордо удалился.

Предполагалось, видимо, что, выпив из одного с врагом стакана, критик подцепит и СПИД, и что-нибудь похлеще — его убеждения, например. (Так, в конце XIX века в России ходили страшные слухи о бытовом сифилисе, единственным спасением от которого считался мышьяк. Мышьяком даже самые „образованные“ умы злоупотребляли настолько, что посыпали им постельное белье. Именно из-за этого, а не от бытового сифилиса умер мнительный философ Владимир Соловьев.) Золотусский прав: спасти от Лимонова и его идеологии может только такая сугубая бдительность. А в бдительности преуспели многие. В 51-м номере „Столицы“ за 1992 год я опубликовал статью „Блеск и нищета „американской публицистики““, которая была ответом на пасквиль американского публициста Льва Наврозова „Сказка о гадком (русском) утенке на лебедином Западе“ („Известия“ — 1.10.1992) о Лимонове. Не прошло и месяца, как на имя главного редактора „Столицы“ Андрея Мальгина пришел ответ: „Грядущий парт-хам в переходный период“, где бдительный Левушка Наврозов разоблачил крутой гэбэшный заговор с целью похищения Иосифа Бродского и последующего битья морды нобелевскому лауреату и национальному поэту Америки. Практическое осуществление этой беспрецедентной акции, согласно Наврозову, доверено самым отпетым — мне и Лимонову. Опус заканчивается пафосом: „Пока что и в России Могутин может читать Лимонова, а Лимонов Могутина, скажем, в журнале под названием „Половая жизнь Лимонова без комплексов“. Или — „Вперед к сталинизму без амбиций!“ Но нет! В Могутине „говорит голос читателя“, читателя вообще, народа: все сто процентов населения должны читать только Могутина, Лимонова и других лиц по их выбору. А остальным — в морду! Что ж, текст Могутина — свидетельство в пользу того, что сталинизм вернется. Но вопрос еще в том, кто кому даст в морду с полной для себя безопасностью: Могутин Лимонову или Лимонов Могутину“».

Вот такую страшную картину живописал матерый американский публицист Лева. Вот что бы произошло, кабы не его беспримерная бдительность! Сплошное битье морд! Страх и животная ненависть обнаруживаются в каждой строчке наврозовских сочинений, написанных, как правило, в жанре пасквиля или доноса. Но его донос еще не доведен до логического конца, как у Павла Гутионтова в заметке «Откуда дровишки?»: «Любому нормальному человеку было совершенно очевидно, что, если та же прокуратура хоть сколько-нибудь чтит законы, на страже которых вроде бы стоит, она ОБЯЗАНА возбудить дело по факту публикации парижского писателя в российской газете». Там — мордобой, здесь — прокуратура, в обоих случаях — бдительность «потенциальных сифилитиков», животный страх и физиологическая ненависть.

Я вспоминаю подготовку Конгресса демократической интеллигенции, в которой я поучаствовал благодаря стечению обстоятельств (вернее — по их вине). В милой и доверительной беседе, невольным свидетелем которой я стал, принимали участие Андрей Семенов (Черкизов), нынешний генеральный директор Российского агентства интеллектуальной собственности (РАИС), и заместитель министра печати и информации РФ Валентин Оскоцкий, один из руководителей одного из демократических союзов писателей, Алла Гербер, известная своей замечательной бдительностью по отношению к любым проявлениям антисемитизма в России, и кто-то еще. «Мы должны дать понять Ельцину, что наша интеллигенция готова отдаться ему, если он сам об этом попросит. Вот Горбачев — тот умел разговаривать с интеллигенцией!» — с чувством объяснял Черкизов (Семенов). По выражению его лица можно было понять, что он готов отдаться любому, кто его об этом попросит.

Разговор был живой. Бесстрашно высказывались Оскоцкий и Гербер. Я наблюдал неподдельный демократический задор. Неожиданно речь зашла о Лимонове. Выражения лиц изменились, задор исчез. «А вы знаете, кто это? — спросил Семенов-Черкизов, показывая на меня. — Да это лучший друг Лимонова!» С Оскоцким случился приступ, он обмяк в своем кресле и мог только бессмысленно вращать выпученными глазами. В который раз я имел возможность наблюдать этот страх, переходящий в ненависть, и эту ненависть, переходящую в страх. Они сразу поняли, что сказали слишком много в моем присутствии и — случись что — лимоновская расправа с ними будет коротка и жестока. Вот что значит — «человек с ружьем», вот что значит — имидж писателя-фронтовика, придуманный ими самими образ Рэмбо и Рокки в одном лице, в кирзовых сапогах поверх 550-го «Ливайса».

Оскоцкому-то было чего бояться. Его бездарный фельетон-пасквиль-донос о Лимонове в «Совершенно секретно» (№ 8, 1991 год) «Недоросль, ставший ястребом» с последующим продолжением «Наводчики» в «Огоньке» (№ 38, 1991 год), вопреки обыкновению, не был оставлен Лимоновым без ответа. Ненависть и страх Оскоцкого получили новое обоснование. А вот Черкизов-Семенов интересовался взволнованно: «Неужели Лимонов не понимает, что, если он перестанет валять дурака, интеллигенция примет его в свои объятия?!» Когда этот же вопрос я задал самому Эдуарду (см. «Новый Взгляд», № 101, 1992 год), он мрачно ответил: «Они меня не спросили, захочу ли я принять интеллигенцию в свои объятия!»

Конфликт налицо. С одной стороны, мало кто сейчас сомневается в писательском таланте Лимонова, в том, что он является уникальным в своем роде литературным явлением. С другой — как избавиться от этого тинейджерского, подросткового демократического запала и задора, понять и принять его политическую позицию?

Когда 1 мая не было еще никакой информации о происходящих событиях — одни только слухи, мой знакомый преуспевающий политический журналист сказал: «Если это правда, что омоновцы убили восьмерых демонстрантов, то я становлюсь убежденным патриотом!» Нет, это была неправда. Убили одного омоновца, поэтому известный политический журналист остался убежденным демократом. Но неужели восемь трупов необходимо для того, чтобы перестать поддерживать политический и государственный цинизм и разыгрывать «антисемитскую карту», как это делают истеричная Алла Гербер и ее сторонники, раздувающие национальную вражду в России? Неужели нужно было восемь трупов для того, чтобы серьезно отнестись к выступлению Лимонова в «Пресс-клубе» 3 мая, а не устраивать травлю с оскорблениями и улюлюканьем? Наше появление в студии было чистой импровизацией. Идея возникла утром того же дня, и никто из организаторов передачи, естественно, не был поставлен в известность о предполагавшемся визите. О чудесах гласности и демократизации (теперь уже — полной демократии) красноречиво свидетельствовала элементарная простота попадания в прямой эфир. Как будто бы и не было до этого отмен нежелательных передач с участием Лимонова, как будто бы не было снятия из эфира 4-го канала моей авторской программы, два сюжета которой посвящены ему («Нельзя такую передачу пускать перед референдумом!» — заявил один из руководителей РТВ). Как будто бы не было всего этого страха!

Когда мы с Лимоновым появились, в студии наступила гробовая тишина. Реакция была выразительной: «Чужой среди своих! Наш среди чужих!» Думаю, если бы мы пришли не за пять минут до начала прямого эфира, а чуть раньше, могли бы возникнуть разные эксцессы. Но — все обошлось. «Простите, вы — Лимонов?» — спросила Валерия Ильинична Новодворская, пристально разглядывая Лимонова. «Да. А вы — Новодворская?» — поинтересовался он в ответ. «Вы угадали. Я вызываю вас на дуэль. За оскорбление чести и достоинства Елены Георгиевны Боннэр!» — «А на чем стреляться будем?» Вопрос о дуэли так и не был решен до конца, поскольку передача началась. В принципе все, что происходило потом, можно было предвидеть. «Организация обсуждения на „Пресс-клубе“ — когда выбирают жертву и все вместе на нее набрасываются. — Так Елена Чекалова из „Московских новостей“ определила худшую программу недели в телерейтинге „Независимой газеты“ (8.05.1993). — Не думаю, что когда-нибудь посочувствую Лимонову».

Лимонову предназначалась совершенно несвойственная ему роль жертвы, поскольку оппоненты были в большинстве, осмелевшие и праведные. «О, какая встреча! Какой крутой мен сидит — в майке, в темных очках, в перстнях. Весь из себя готовый. Это ты, Эдичка? Конечно, ты, как я мог не узнать тебя сразу. Спасибо Кире Прошутинской и ее „Пресс-клубу“ за свидание с тобой, Эд. Лимонов». («Это ты, Эдичка?» — «Вечерняя Москва», 4 мая 1993 года.) Вот как смело написано, с шутками, прибаутками, с панибратски-снисходительным похлопыванием по плечу, с демократическим задором и пафосом! Кто же такой смелый и праведный, что даже Лимонова не боится (наверное, мышьяком постель уже посыпал?), и почему это вместо подписи инициалы «А. Р.»? Ужне Анатолий ли это Руссовский, который с таким же задором и пафосом по разнарядке ГБ и партийного руководства строчил «отчет» с процесса Синявского — Даниэля? Все хорошо, все нормально, время страха проходит, и на Лимонова тоже велено хвост поднять. Демократия — штука тонкая!

С каким пафосом Денис Драгунский, вырвав микрофон из рук ведущей, заклеймил ненавистного врага! С каким пафосом поливал его Марк Дейч, получающий свои дейч-марки на «Свободе»:

— Почему же вы, господин Лимонов, сбежали из Советского Союза, от этой замечательной жизни?

И на реплику, что не он сбежал, а его лишили гражданства и неизвестно, что сейчас делают «Свобода», FBI и CIA в России, Дейч, наверняка прекрасно осведомленный о биографии ненавистного ему Лимонова, презрительно выдавил из себя:

— Не надо злобствовать, Эдуард! Всем известно, что вас в свое время попросили со «Свободы»!

Понятно, что Дейч, видимо, всерьез считает, что работать на «Свободе» и получать за вымученный «гражданский пафос» дойчемарки почитает за счастье все прогрессивное человечество, но зачем же лгать столь цинично, столь беззастенчиво? Уж ему-то не знать, что Лимонов никогда не опускался до сотрудничества с этой организацией, а напротив — всегда высказывался против ее деятельности! Кто же поддержал Дейча в «Пресс-клубе»? Да все поддержали. А чего такого-то, свои ведь все, а Лимонов — раз пришел, так пусть послушает, что о нем думают. Алексей Венедиктов с «Эха Москвы», весь содрогаясь от праведного гнева, схватил микрофон, чтобы выкрикнуть, что у Лимонова нет монополии на патриотизм! Нет?! Так почему бы тогда «Эху Москвы» не разделить эту монополию? Или у них другая родина (историческая)? Или им тоже нужны восемь трупов демонстрантов для того, чтобы стать убежденными патриотами?

Из личного опыта работы на радиостанциях «Эхо Москвы» и «Свобода» я могу определить то общее, что их сближает и делает похожими. Это — цинизм, возведенный в метод и в стиль. Откровенный, неприкрытый цинизм, какой продемонстрировал в очередной раз Марк Дейч, «лицо организации». Так Лимонов своим появлением спас «Пресс-клуб» от провала, став центральной фигурой этого довольно скучного собрания.

— Ну, Эдуард, у вас сегодня — звездный час! — сказала Кира Прошутинская.

— У меня каждый день звездный час, — парировал он. На мой вопрос, до какой степени он способен использовать различные институты массмедиа для достижения каких-то своих целей, Лимонов резонно заметил: «Я никого не использую. Меня используют в большей степени: и газеты, и телевидение — для увеличения своей популярности за счет моей популярности». И то сказать — кто бы из экспертов «Независимой газеты» назвал «Пресс-клуб» лучшей передачей недели, не будь в ней Лимонова?

— Меня многие хотят, но боятся, — говорит Лимонов, и это действительно так, ведь единицы способны преодолеть тот животный страх, ту физиологическую ненависть, которую у большинства вызывают личность Лимонова и его образ.

Помню, как мы с Лимоновым и несколькими его партийными товарищами возвращались из ресторана ЦДЛ. Вдруг один из подвыпивших друзей стал ожесточенно пинать попавшийся на пути «Мерседес». Из него тут же выскочил здоровенный охранник, который встал в позу боевика из голливудского фильма и с криком «Ах ты…….!» выхватил пистолет. Все остановились, щелкнул затвор. Оторопевший мужик, пнувший машину, быстро сориентировался и сказал: «Я — ЛИМОНОВ!» «Лимонов?!» — боевик недоверчиво посмотрел на него, но пистолет все-таки опустил. (Это как в том детском анекдоте: «Так вот ты какой, дедушка Ленин!») Сам Лимонов вышел вперед:

— Не слушайте этого пьяного идиота. Я Лимонов.

— Это тот, который Эдичка? — Не веря своему счастью, переспросил боевик. — Надо же! Два Лимонова за ночь!

В тот момент я и оценил по достоинству слова классика о том, что «поэт в России больше, чем поэт».

Псы войны

«Война есть абсолютное зло, следовательно, мир есть абсолютное добро», — гласит общепринятая мораль. Средства информации и на Западе, и в России охотно демонстрируют жертв войны: трупы, раненых, беженцев, женщин, стариков, детей. Перепуганные, несчастные, плачущие, — жертвы действуют угнетающе на общественное мнение. Жертв в кино снимают, фотографируют, интервьюируют в изобилии. Куда реже интервьюируют тех, кто делает войну: солдат, вооруженных мужчин, молодых и не очень молодых. И если интервьюируют, то также в роли жертв. Никогда солдату не ставят неприличный прямой вопрос: «Делать войну есть удовольствие для тебя?».

Свидетель и участник пяти войн (в Славонии, в Приднестровье, в Боснии, в Абхазии и в Крайне), я хочу, меня жжет желание заявить, совершая, я полагаю, святотатство: определенное количество солдат, возможно большинство, делают войну с удовольствием. И именно это неприличное удовольствие есть причина того, что войны длятся. Не единственная, но немаловажная причина. Ибо если бы война была исключительно ужасом, от которого все страдают, то зачем жить в этом ужасе? Необходимо добавить, что современные войны, межэтнические или гражданские, есть вынужденно лимитированные войны (например, авиация не участвует, суперсовременное вооружение не применяется) и как таковые они архаичны и более выносимы, чем Великие Бойни: Первая и Вторая мировые.

Общество плохо понимает солдата и в России, и на Западе. Тому есть множество причин. Уже через несколько лет после 1945 года солдат скатился с пьедестала, почти полвека до наших дней солдат просуществовал персонажем и неприятным обществу, и презираемым. Потому что армия потеряла свои наиболее важные функции в обществе. Первая: функция давателя и удержателя власти. В демократии власть приобретается и поддерживается не вооруженной силой, но есть результат всеобщих выборов, в сущности, результат взаимного шантажа между избирателями и избираемыми. (В советском обществе власть также не приобреталась вооруженным путем, но, однажды захваченная, наследовалась партией.) Вторая функция, потерянная армией, — защитника населения. С изобретением ядерного оружия небольшая группка профессионалов-техников ответственна за поддержание АТОМНОГО МИРА. Имея военные звания, эти люди фактически экс-терминаторы, не солдаты. Не имея для армии ежедневного употребления (используя ее для небольших экспедиций вовне «цивилизации»: во Вьетнаме, в Афганистане.), и власть, и население равно опасались армии, этой наиболее мужественной институции общества. И презирали ее. Солдаты не были популярны. Тому лучшее свидетельство то, что молодые люди призывного возраста и в Москве, и в Париже равно предпочитали и предпочитают избежать армии.

Подавленный и непоощряемый, инстинкт воина тем не менее всегда существует (и будет существовать, ибо агрессивность — фундаментальный инстинкт человека) и проявляет себя тотчас же, если образуется благоприятный климат. Этот инстинкт сегодня проявляет себя в бывшей Югославии и на территории бывшего СССР. На всех «моих» войнах я убедился, что, поставленные перед личным выбором — мир или война, — значительное число мужчин предпочитают жизнь солдата существованию беженца, безработного, рабочего или пенсионера. Именно поэтому добровольческие армии возникают мгновенно там, где политическая власть падает: на Кавказе, в Таджикистане, в Молдавии, повсюду в Югославии. Мужчины берут в руки оружие и вооружаются какой-нибудь несложной идеологией, чтобы оправдать факт взятия в руки оружия. Сегодня идеология — различные национализмы, точнее, этноцентризмы. Инстинкт воина предшествует идеологии или идеология предшествует взятию оружия? Я цинично придерживаюсь мнения, что инстинкт воина, солдата предшествует идеологии.

ВОЙНА — ГРЯЗНАЯ РАБОТА. Солдат — вынужденно крестьянин, так как должен, дабы обезопасить себя, вгрызаться в землю, работать с землей. Вуковар, ноябрь 1991 года. Под постоянный глухой бит взрываемых мин ревели мощные панцирные военные бульдозеры и группы солдат атаковали руины или грелись у костров. Руки сбитые и опухшие, в мозолях и ссадинах, темная кайма под ногтями. Война приятнее весной. Март 1993 года в Далмации: добровольцы республики Сербская Крайина копают землю, устанавливая в ямы белые пластиковые дома, брошенные войсками ООН. Тонкий запах первых цветов орешника и земли, согретой солнцем. Вижу несколько розовых червей, изгибающихся в земле. Руки солдат тронуты землей. В разгар лета война даже красива. Июль 1992-го, казаки в Приднестровье копают траншеи на кромке фруктового сада. Гудят пчелы.

ВОЙНА — ВОНЯЕТ. Воняют казармы, носки солдат, их обувь и их униформа. Так как солдат не может принимать душ дважды в день, как это делают непахнущие, стерильные жители европейских столиц. Ингредиенты духов войны: запах остывших сожженных домов, запах трупов, запах мочи. Ноябрь 1991 года возле Вуковара. Оцепленный проволокой «Центр опознания трупов». Едва я открываю дверцу нашей БГ — 167–170, мои ноздри заполняет сладкий, сальный запах трупов. Несмотря на крепкую минусовую температуру и намеренно сжигаемую в кострах солярку, запах трупов побеждает.

ВОЙНА — НЕРВНАЯ РАБОТА. Доктор Зоран Станкович и его ассистент, на руках обоих медицинские белые перчатки, переворачивают гнилой труп старухи, дабы я мог лучше его рассмотреть. Труп ужасен, — гнилой и одновременно обожженный, пальцы руки сожжены до кости. Труп имеет номер: I-431. Трупы, все ярко окрашенные и неприличные, всегда неприличные. Сексуальные органы мужчин, как жалкие разорвавшиеся оболочки воздушных шаров, прилипли в паху.

ВОЙНА — ЗАНЯТИЕ СТРАШНОЕ, ПОХАБНОЕ, СТЫДНОЕ. За два часа в «Центре опознания трупов» можно больше понять о человеке, чем за десятилетия мирной жизни. Солдаты в парамедицинских зеленых халатах поверх форменных хаки-бушлатов сгружают с прицепа трактора мешки с останками. Рослый лысый доктор в яркооранжевом комбинезоне, словно космонавт, содрав с рук перчатки, моет руки под ледяной струей из грузовика-цистерны. Группа солдат, покончив с трупами, движется к бараку-офису согреться у железной печки. и хохочут вдруг чему-то солдаты! И это нормально. Война — безумна. На войне человек немедленно становится безумным. Огромная масса нормально безумных мужчин, в холоде, в грязи, среди трупов, залпов, развалин в огне, сталкивается с враждебной массой мужчин. Одна толпа безумцев противостоит другой толпе.

ВОЙНА — ПРАЗДНИЧНА. Празднична, как атмосфера гигантского спортивного мероприятия на открытом воздухе, на случайном, часто не подходящем пейзаже. Мужики-солдаты улыбаются друг другу, шутят, хохочут, крепко ругаются матом, если ситуация трудная. Но нет этой молчаливой грусти, которая заполнила большие города Европы, России и Америки. Общая для всех смерть делает солдат брать ями. На всех «моих» войнах без исключения общество солдат принимало меня как брата, близко и сразу, что невозможно в мирной жизни. Так как, одетый в их форму, я делил с ними смерть. Пули, а тем более мины врага не могут, да и не хотят отличить писателя Лимонова от солдат. Солдаты хохочут, ругаются, чтобы спугнуть страх? Чтобы спрятать страх? Не так важно.

ВОЙНА ДАЖЕ СМЕШНА порой. Июльское воскресенье 1992 года в Приднестровье, недалеко от Дубоссар, по дороге на Кошницы. Покой и тишина. Несколько казаков даже спят, полуодетые, на одеялах под вишнями. В то время как на соседней позиции — стреляют с обеих сторон. Спрашиваю у командира, есаула Колонтаева: почему? «Два румына (так называют солдат кишиневской республики Молдова в Приднестровье) приходили к нам через фронт прошлой ночью. Принесли четыре канистры вина. Просили не стрелять сегодня. Они там празднуют свадьбу. Потому и тихо». В Крайне, на передовом посту вблизи Лишанэ-Тинськэ (март 1993 года), где только 150–200 метров разделяют враждующие армии хорватов и сербов. В течение десятка минут я слышал, как невидимый солдат-хорват страшным матом ругал сербов («Эй, четник, яе. твою мать!»), пока старый солдат-серб вдруг не сказал очень серьезно и спокойно: «Это нехорошо — ругать матом родителей». Внезапная тишина.

ВОЙНА КУДА БОЛЕЕ СВОБОДНА, ЧЕМ МИР. Свободный воздух войны есть мощная притягательная сила для мужиков. У солдата множество свободного времени. Будучи человеком «свободной профессии», легко могу себе представить, что эта свобода должна чувствоваться еще более глубоко солдатами: бывшими крестьянами, рабочими, служащими. Могу выразиться еще яснее: всегда есть люди, предпочитающие делать войну, нежели монотонно и скучно работать. И война дает возможность каждому чувствовать себя могущественным. Вооруженный пистолетом и «Калашниковым», окруженный вооруженными друзьями, я лично чувствую себя на фронтах в тысячу раз более сильным и, как следствие, более свободным, чем в Париже или в Москве. Моя могущественность меня освобождает. Смерть возможна, она всегда где-то у плеча, как тень, но на фронте я куда лучше защищен от смерти, чем в Париже или Москве. На войне я хозяин моей собственной жизни, и это я ответственен за мою безопасность, а не какая-то полиция или милиция. Признаюсь, что я твердо решил обратить мой пистолет против себя, если окажусь в ситуации, когда пленение неминуемо. (Не желаю подвергаться пыткам и унижениям.) Я принял это решение хладнокровно, практично и без страха. Мой пистолет небольшого калибра 7,65, типа «Браунинг» (полученный в подарок от командования сербских добровольцев, осаждающих Сараево), бесполезный на линии фронта, сообщает мне стабильность. Страхует меня. Я рассуждаю нелогично, вопреки здравому смыслу? Но война нелогична по сути своей. Вопиюще ясно (мне — ясно), что люди желают не только комфорта, безопасности, ищут не только спокойных удовольствий в жизни, но многие хотят также (по меньшей мере на короткие периоды времени) неспокойных удовольствий — борьбы и жертвенности. Желают знамен, коллективных шествий, военных маршей и песен. и веса оружия на плече. Когда я сдаю, уезжая с фронта, свой автомат, я как бы сдаю часть мужественности.

ОРУЖИЕ ОБОЖЕСТВЛЯЕМО НА ВОИНЕ. Солдаты хвалятся своими «Кобрами», «Кольтами», «Скорпионами», как в мирной жизни богачи хвалятся «Роллс-Ройсами», или «Феррари», или «Мустангами». «Хеклер» — автомат (с глушителем) Желко Разнатовича Аркана такая же знаменитость, как и его владелец, и известен во всей Югославии, включая Хорватию.

СОЛДАТЫ — ТЩЕСЛАВНЫ. Большие солдаты — звезды, известные всему миру. Еще в ноябре 1991 года судьба войны познакомила меня с легендарным и красочным солдатом, владельцем «Хеклера», с Арканом. Бизнесмен с темным прошлым, связанный с футбольным клубом «Червена звезда», Аркан, по всей вероятности, до войны имел проблемы с законом. (Мне он говорил, что «вырос на асфальте». Сербские «демократы», враждебные Аркану, утверждают, что он разыскивался Интерполом, так как якобы убил одного или двух человек за границами Югославии.) Сегодня он самый уважаемый командир в Сербии, лидер наиболее дисциплинированных и профессиональных отрядов «Сербской добровольческой гвардии», или «Тигров» (так как маскот гвардии — тигр). Аркан избран недавно депутатом парламента Сербии от региона Косово.

Мистер Иглбергер назвал Аркана военным преступником. Сербский народ другого мнения, и потому множество мальчиков, родившихся в сербских семьях, за последние пару лет названы именем АРКАН.

Прибыв в Белград в конце февраля, я позвонил ему, в штаб гвардии, в Ердут. Он пригласил меня по обедать с ним и его офицерами в кантине. Встречаемся как старые друзья, обнимаемся. (То есть, кого встретил на войне, становятся друзьями. В ноябре 1991 года в Славонии шли жестокие бои, и Аркан был ранен.) Две красивые девушки-солдатки обслуживают нас за обедом.

Аркан заботится о своих солдатах. Его гвардия — профессионалы. Солдат получает 100 немецких марок в месяц, офицер — 1000. Недавно Аркан купил дюжину квартир для своих инвалидов. «Где ты берешь деньги?» — спрашиваю я его. Он владелец бензоколонки и двух банков. Даже с нами, друзьями (я и два министра правительства Краины), Аркан при оружии. Его «Кобра-Магнум» («Кобру-Магнум» я видел позднее на президенте Краины Хаджиче) при нем и «Хеклер» на подоконнике, на расстоянии вытянутой руки. Я знаю, что конфликт борьбы за власть противопоставил Аркана и министра внутренних дел Краины Милана Мартича. Экс-полицейский Мартич испытывает классовую ненависть к экс-криминалу Желко Разнатовичу? Аркан всем обязан войне. Война дала ему возможность стать профессиональным и национальным героем. Национальный герой, он, однако, сохранил некоторые привычки своей прошлой жизни гангстера, что придает ему необходимый национальному герою шарм. Бывая в Белграде, Аркан останавливается в отеле «Мажестик». Шикарный (изумрудный кафель ванных комнат) отель этот может служить для съемок любого фильма с Хэмфри Богартом, Лорен Бокал или Одри Хепберн. В ресторане плачет фонтан, пьяно играет, начиная с полудня, гигантские букеты цветов повсюду, и четыре официанта в смокингах обслуживают каждый стол. Владелец «Мажестика» двухметрового роста веселый животастый человек в ярких пиджаках — друг Аркана.

ШТАБ ОПЕРАТИВНОЙ ГРУППЫ (района Бенковац). Полковник Танга, несколько офицеров и я пьем кофе. Март 1993 года. Полковник Танга был профессором военной академии в Белграде. Среди его учеников ангольский генерал Шейто Нето. Среди его сегодняшних врагов целая толпа вчерашних друзей. Командир 113-й хорватской бригады Иван Бачич, например. «Видите ли, я принадлежу к единственному поколению сербских военных, которое дожило до пенсионного возраста, так и не поучаствовав в войне, — говорит, улыбаясь, полковник Танга. — Это так я думал совсем недавно. Война состоялась в первый же месяц после моего ухода на пенсию. Судьба сербов — воевать и умирать». Все это говорится без грусти, с улыбочкой самурая.

Как будто для подтверждения его слов в штабе внезапно появляется капитан Драган. Каска, лицо раскрашено, физиономия настоящего Рэмбо, — капитан прибыл прямо из боя (кровавого, как мы потом узнали) за высоту Ражовльева Глава. Он все еще очень возбужден боем. Он разговаривает возбужденно, жадно курит, отбивает как бы ритм боя зажигалкой по столу. Снимает каску. Под каской его голова обвязана хаки-платком. Его ногти сломаны, руки выпачканы землей и машинным маслом, ногти сломаны, словно руки тракториста какого-нибудь или механика. Руки солдата и есть руки крестьянина-механика. Капитан говорит о проблемах армии Краины. Наиболее серьезная, по его мнению, есть проблема нехватки младших офицеров на уровне командиров взводов и отделений. Профессиональный солдат капитан Драган прибыл ниоткуда (якобы из Австралии) в самом начале «первой войны», как здесь называют сербское восстание против хорватов в 1991 году, для того чтобы научить сербов Краины воевать. С тех пор он сделался живой легендой. Спрашиваю его по-английски, австралиец ли он. «У меня множество паспортов», — говорит он и таинственно улыбается. Много раз интервьюированный массмедиа мира (даже американское шоу «60 минут» интервьюировало его недавно), капитан остается тем не менее загадкой. Я слышал даже, что он серб еврейского происхождения. В одном нет сомнения: он высокопрофессиональный солдат. Через несколько дней я посетил его центр «Альфа». В центре желающие солдаты могут повысить свою профессиональную квалификацию в любых областях военного искусства. Преподается камуфляж, борьба с танками и самолетами, конструкция убежищ и дзотов, закладка минных полей, правила атаки и боя в различных условиях. Центр «Альфа» наполнен сотнями юношей и десятками девушек. Сталлоне играл Рэмбо, в то время как Драган живет Рэмбо. Американцы воображают судьбы, которые другие живут.

СУДЬБА СОЛДАТА. Я познакомился со многими солдатами за последние пару лет.

Некоторые из них уже мертвы. Подполковник Костенко был арестован и убит своими, в Приднестровье. О нем говорят плохое, но он был храбрый солдат, настоящий пес войны. Служил командиром десантной части в Афганистане. Брал Паншир. Был там два раза ранен, много раз награжден. В отставку его отправили в сорок лет. Однако его гражданская жизнь в Приднестровье продлилась всего два года. Мне привелось узнать его близко, я спал на столе в его крошечном кабинете в разрушенных войной Бендерах, разодранных надвое линией фронта Бендерах. Мир твоему обгорелому телу, солдат. Национальные революции, рождение государств и войны, этим рождениям сопутствующие, делаются пассионарными героями, трагическими фигурами. Анархист, индивидуалист, часто даже преступник — такой герой-солдат вскоре начинает мешать обществу, которому он же и помог родиться. Тогда героев-солдат убирают, дабы освободить место для министров и бюрократов. Вот почему подполковник Костенко был убит, и министр внутренних дел Мартич ищет способ убрать Аркана.

Когда военные действия затухают, солдату становится скучно, и он переключает свое внимание на банальные вещи, но важные в контексте его жизни. Прежде всего ищет возможно лучшей пищи. В казарме суп обыкновенно куда хуже, чем на позициях. По причине того, что в казарме кормятся сотни людей. На позициях бывают отличные повара. Так, в Смильчич (в Крайне) работает повар, получивший второе место на всеюгославском конкурсе поваров до войны. Он накормил нас отличным супом с ветчиной и фасолью. Сытый, солдат ищет, если есть возможность, стакан вина. Девушки стоят в солдатском списке после еды и алкоголя.

Для того чтобы убедиться в том, что наши солдаты не очень отличаются от их солдат, я посетил как-то в свободное время оставленный французским батальоном ООН лагерь в Карин, в устье реки Каришница. До войны на этом месте был автокемпинг. Я обнаружил на красивой земле слаборазвитой страны мусорную свалку сверхразвитой страны. Пустые бутылки из-под «Бордо» и других французских вин, банки из-под «Кока-колы» и «Фанты». и неожиданно огромное количество разбухших от дождей дешевых книжонок карманного формата. «Часовой Ада» известного автора Жерара де Вилльерса, «Крестовый поход в Бирму», «Рамдам в Кассино», — короче, весь романтико-милитаристский жанр, вся идеология войны. Инстинкт воина предшествует идеологии или идеология предшествует оружию? Я твердо верю в то, что определенный сорт мужиков испытывает всегда биологическую жажду войны и что никакая «цивилизация» никогда не сможет изменить их природу. «Убрать насилие из жизни человеческой все равно что убрать один из цветов радуги из спектра», — писал великий Константин Леонтьев. Как женщина и мужчина, война и мир стремятся соединиться в одно совершенное существо без изъяна. Но не могут.

Страх-2 (и это все о нем!)

Могутин долгое время был ревностным защитником лимоновского имиджа, в известной степени им же, Славой, сформированного, последовательно и с известной долей публицистической свирепости отстаивая свою точку зрения на объект опеки. Вдогонку «псовой» отмазки был опубликован «Страх — 2», который я тогда счел нужным слегка купировать, но в этой книге воспроизведу полностью:

«В одной из последних своих статей об экс-шефе Всероссийского бюро расследований (ВБР) теневого кабинета министров В. В. Жириновского Эдуарде Вениаминовиче Лимонове, „Страх. И кое-что еще“ („НВ“, № 19 (70), № 112 за 1993 год), я задавался уже вопросом: „Почему демократы не любят Лимонова?“. И сам же на него отвечал: не любят, потому что боятся, боятся, потому что считают его фашистом, экстремистом, „человеком с ружьем“, скорым на расправу.

Теперь тот же самый вопрос я переиначу в „Почему евреи не любят Лимонова?“. Смысл ничуть не изменился, да и ответ будет тем же: не любят, потому что боятся, боятся, потому что считают фашистом, экстремистом, антисемитом. Попробуем жеив этом случае отбросить в сторону физиологию, эмоции, присущую советской ментальности косность и всяческие предубеждения и поразмыслить логически, без соплей, слюней и прочих выделений.

По поводу определения „фашист“. На сегодняшний день это слово окончательно затерто и десакрализовано, сведено до уровня бытового лексикона. Не знаю, хорошо это или плохо, но сейчас в России фашистами именуют друг друга не только демократы патриотов и патриоты демократов, левые правых и правые виноватых, не только политики во время междоусобных перебранок, но и повздорившие супруги на кухне. Слово стало расхожим, потеряв свой первоначальный смысл. Я знаком с людьми, которые с гордостью именуют себя фашистами. Меня и самого неоднократно называли фашистом, вкладывая в это определение как положительный („голубоглазая бестия!“), так и отрицательный смысл („Да что вы с ним разговариваете! Он же бритоголовый!“). А вот Жириновский, при всей схожести карнавальных нарядов своих „соколов“ с наци, при всей нарочитой стилизации своих речей и лозунгов, страшно обижается, когда его называют фашистом (или делает вид, что обижается), подает в суд и даже выигрывает при этом процессы. То же самое — с Дм. Васильевым, В. Анпиловым и другими всем известными персонажами, сколь бы разнящимися они ни были. В сознании „демократической обчественности“ все они густо запачканы в неприятный, цвета „детской неожиданности“, окрас. Лимонов — один из них, быть может, самый красный и самый коричневый, решивший, что „лучше грешным быть, чем грешным слыть“. И он — единственный, кто, наплевав на тупые общественные стереотипы, перестал от этого открещиваться. Тем более что это все равно абсолютно бессмысленно в его случае. „Вот его истинное лицо!“ — заверещали праведные демократы, восторженно потирая ручки, но — обожглись, поумерили пыл. Случай Лимонова — особый. Потому что, как написал один псевдолитературный „деятель“, „собственно, Лимонову мы прощаем его фашизм, не верим, что он мракобес, — за прекрасную повесть о любви“».

Вот это да! Ничего себе: ОНИ ПРОЩАЮТ ЕМУ ЕГО ФАШИЗМ?! ОНИ НЕ ВЕРЯТ, ЧТО ОН МРАКОБЕС?! И все это — за прекрасную повесть о любви? Если так, то времена круто меняются, и демократы уже не те, что прежде.

С фашизмом, кажется, разобрались. Экстремизм. Качество, характеризующее человека, который бросается из крайности в крайность и не в состоянии (или он этого просто не хочет, ему это противно) придерживаться добропорядочной «золотой середины». Но можно ли назвать Лимонова экстремистом? Да — если иметь в виду эстетический и политический экстремизм, который исповедовали Бакунин и Кропоткин, Константин Леонтьев и Юкио Мишима, Пьер Паоло Пазолини и Жан Жене — те, кого сам Лимонов избрал в число единомышленников (по любопытному стечению обстоятельств четверо последних персонажей этого яркого перечня были гомосексуалистами). Кажущийся экстремизм Лимонова ни в коем случае не удается свести к простому и довольно распространенному желанию «пописать против ветра» (как выразилась М. В. Розанова). И — уж если продолжать эксплуатацию этого термина — лимоновский экстремизм не имеет ничего общего с экстремизмом Жириновского, Васильева или Анпилова.

В общем, и тут Лимонов верен себе: «Хотите считать меня экстремистом, считайте», но уточняет при этом: «Мои эстетические взгляды и пристрастия не изменились за последние четверть века, лишь углубились и уточнились. Если же говорить о моих политических взглядах, то и они мало изменились, скажем, со времен написания „Эдички“ („прекрасной повести о любви“, за которую благородные еврейские демократы способны простить ему даже фашизм и „мракобесие“!). То есть консерватором (реакционером!) или традиционалистом я был всегда. Это общество московское (не хочу называть его российским) болеет, исповедуя на сегодняшний день радикализм, каковой во всем мире считается правым консерватизмом! Не нужно с больной головы на здоровую, а? Сегодня на фоне всеобщей демократической революционности, когда каждый экс-преподаватель марксизма стал фанатиком демократии, подобные взгляды консервативны. Но это они мечутся между полюсами, я стою тверд как скала. Я последователен!» («МН» — 1.11.1992).

И наконец, обвинения в антисемитизме, вытекающие из «фашизма» и подкрепленные «экстремизмом». Вот, оказывается, каков главный козырь еврейских демократов в борьбе против «лимоновского засилья»! Но не является ли и это плодом больного воображения, симптомом, дающим простор для психоанализа? Лимонов неоднократно подчеркивал, что никогда не был антисемитом. Впрочем, нет — был: когда ухаживал за Леночкой Щаповой, виновницей написания и героиней «Эдички», бывшей замужем за евреем. Антисемитизм был исчерпан, как только Леночка ушла к Эдичке. Достаточно ознакомиться с содержанием лимоновских книг, чтобы понять: его любовь к евреям никогда не знала границ. Вернее, к еврейкам. Тут — целая галерея портретов Эдичкиных возлюбленных, начиная с пышнотелой Анны Моисеевны Рубинштейн, бурный и продолжительный роман с которой подвиг его к написанию «Молодого негодяя», и заканчивая безымянными подругами, которым он спел настоящий гимн в «Дневнике неудачника»: «Ох, еврейские девочки, еврейские девочки. Энергичные и пышнотелые, мягко, по-восточному романтичные, они рано покидают родительский дом. Они отважно выходят в мир, вооруженные диафрагмами, противозачаточными таблетками и книжкой о диетическом питании. Восторженные, носатенькие, поблескивая коричневыми глазками, они первые во всяком движении, то ли это женское освобождение, или социализм, или терроризм. Они первые бегут покупать новую книгу поэта, и вы найдете их обмирающие глаза, если взглянете в зал во время выступления любой рок-группы или исполнения классической музыки. Они учатся балету и фотографии, они самостоятельны и упрямы. Часто действительно развратные и очень сексуальные, они умеют смирять себя ради долга и семьи. Среди них можно найти редкие и тонкие цветы необыкновенной красоты — такие становятся куртизанками и покровительствуют искусствам.

Сколько ни изводили еврейских девочек Освенцимами и прочими сильнодействующими средствами, а они все бегут по улицам городов мирового значения, все глядят на вас влажно из-под руки в автобусе, все дают вам — славянские и других народов юноши — свое тело».

Я, конечно, понимаю, что еврейскую любовь Лимонову это объяснение все равно не принесет, но хоть ненависти поубавит. Лимонов сам, видно, тоже смирился, понял, что насильно мил не будешь, поэтому и констатирует спокойно, без нервов, без комплексов: «Шел мимо я — красная сволочь — кудрявый, длинноволосый, с темной кожей и черными мыслями. Э. Лимонов — человек из России. И что удивительно — талантливый нееврей».

Талантливый нееврей! Каково?! Хотите верьте, хотите — нет, но и такие случаются. Но за прекрасную-то повесть о любви, конечно, можно простить и эту возмутительную наглость, правда ведь, дяденьки демократы?..

И вот мы без слюней, соплей и прочей физиологии, спокойненько разобрались с господином Лимоновым: и с фашизмом его, и с экстремизмом, и даже с юдофобией. Теперь он перед нами — как облупленный! И что теперь? А вот что: г-н Лимонов написал-таки статью, которую от него так долго ждали господа демократы. «Извращения национализма» называется («Новый Взгляд» — № 117/93). Несколько слов о персонажах этой статьи.

Бывший лимоновский соратник В. Пруссаков с усиками а ля-Гитлер издает в Москве газету «Русское воскресение», украшенную свастикой и православным крестом. В качестве примера приведу только заголовки первого попавшегося мне под руку номера (№ 8/16): «Рисуйте свастики!», «Меткое гитлеровское слово. (К вопросу о краснокоричневых и ЖИДко-голубых)», «Холокост — миф XX века», «Не ругайте Гитлера!», «Спасите христианскую Америку! Прекратите завоз жидов!», «Жидовский беспредел в Америке», «Выродки. Болезни вырождения у жидов», «Гнусный жидовский садист и его жертва», «Русский жид — главный развратник США», «Пархатые не россияне», «Патриоты всех стран, народов и рас, объединяйтесь против общего ВРАГА!». На первой полосе крупным шрифтом — эпиграф из Гитлера: «Ныне я уверен, что действую вполне в духе Творца Всемогущего. БОРЯСЬ ЗА УНИЧТОЖЕНИЕ ЖИДОВСТВА, Я БОРЮСЬ ЗА ДЕЛО БОЖИЕ». Обойдусь без комментариев.

Также в России в издательстве «Молодая гвардия» (1992 год, тираж — 50 000 экз.) вышла книга Пруссакова «Оккультный Рейх и его Мессия», куда вошли три его работы: «Адольф Гитлер (Штрихи к портрету)», «Оккультный Рейх» и «Форд и Гитлер».

В своем первом интервью в СССР Пруссаков вспомнил и о Лимонове: «Мой друг Эдуард Лимонов раньше хотел быть американцем. Теперь хочет стать французом. В США он со всеми перессорился, потому что пытался сохранить независимость. А там это очень сложно. От бывшего советского ждут, что он начнет ругать Родину. Но когда пытаешься объективно смотреть на обе страны, то превращаешься в подозрительную личность».

Насколько я знаю, за последние лет десять Пруссаков и Лимонов встречались только на страницах «Дня»…

В той же «Молодой гвардии» в прошлом году несколькими изданиями вышла книга и другого персонажа лимоновской статьи, Григория Климова, «Князь Мира Сего» (общий тираж — 100 000 экз.). Сам Климов гордо именует себя профессором сатановедения и, судя по текстам, производит впечатление человека не совсем нормального, а вернее сказать — совсем ненормального. Его перу принадлежат книги «Берлинский Кремль», «Крылья холопа», «Дело № 69», в которых разоблачаются сионские мудрецы, загадки и тайны психвойн, дурдомов, 3-й ЕВмиграции, 13-го Отдела КГБ и «Протоколов советских мудрецов», «комплекс латентной педерастии Ленина», импотенция Синявского-Терца-Пхенца, проповедь гитлеровских идей о расчленении России и переселении русских за Урал Солженицына, деятельность новой диссидентской партии ППП (Прогрессивная политическая порнография) и многое другое.

Но самой известной книгой Климова считается изданный в России «Князь Мира Сего», «программное произведение».

Нет смысла говорить, что вся бурная деятельность Г. П. Климова не имеет никакого отношения ни к литературе, ни к философии, ни к каким-либо другим искусствам и наукам. Без поддержки двух-трех русских профессоров-антисемитов, преподающих в никому не ведомых провинциальных университетах Америки и ведущих непримиримую войну против профессоров-евреев, отхапавших себе все лакомые престижные места, Климову вряд ли бы удалось издать свои шизофренические сочинения даже таким мизерным тиражом, каким они вышли за границей.

Почти на каждом творческом вечере Лимонова в Москве находятся «таинственные» прыщавые подростки, спрашивающие его о Климове. Тинейджеров эти климовские «страшные сказки», должно быть, занимают больше, чем Толкиен и Кастанеда.

Говоря о Жириновском, которого никому представлять не нужно, хочется вспомнить, как развивался их бурный, но непродолжительный роман с Лимоновым. Владимир Вольфович встретился с Эдуардом Вениаминовичем, когда инициативная группа студентов историко-архивного института выдвинула Жириновского на должность ректора (вместо Ю. Н. Афанасьева). В тот момент я еще числился студентом этого заведения и предвкушал страшный скандал в институтских стенах (это было полтора года назад). Мы с Лимоновым пришли на Никольскую, где в актовом зале главного здания МГИАИ должен был выступить В. В. Он и выступил в присущем ему юмористическом духе с известными лозунгами, которые мало с тех пор изменились. Лимонов тогда быстро освоился и вскоре уже бойко раздавал свои автографы на программе ЛДПР. Естественно, никаким ректором В. В. не стал, а студентам — инициаторам его выдвижения жестоко набили морды студенты-демократы.

Через некоторое время, 1 марта 1992 года, Жириновский сделал ответный жест, посетив творческий вечер Лимонова в ЦДЛ, где уже по-свойски расписывался на лимоновских книгах. Все это было очень символично.

Они были нужны друг другу. Жириновский Лимонову — для того, чтобы пролезть в большую политику (тот наивно полагал, что В. В. ему в этом поможет), а Лимонов Жириновскому — чтобы пролезть в вечность, поскольку ведь не такой уж дурак Вольфович, чтобы не понимать, что настоящий, серьезный политик из него никогда не выйдет, а вот за счет того, что Э. Л. на него облокотился, в лучах его писательской славы и в его тени можно и остаться в истории.

Понятно, кто кого бросил. Так же как в свое время Леночка бросила Эдичку, Эдичка бросил Вовочку. Но — нужно отдать Лимонову должное: он довольно долго терпел Жириновского и хранил ему верность, отказываясь признать в нем того, кем он на самом деле и является, — трагикомическим персонажем политического варьете. Однако лимоновское терпение подошло к концу, когда Владимир Вольфович дошел до того, что стал на митингах раздавать конфеты.

В принципе Жириновский — мой любимый политик, он веселый дядька. У него хороший имидж, выдающиеся политические способности, но — он играет не по правилам жанра. Я понимаю, что очередной его спич при открытии очередного рок-клуба приносит ЛДПР новых сторонников из тинейджерской среды, но когда вся его политическая деятельность сводится к раздаче конфет и открытию рок-клубов, можно ли вообще называть это политикой?

Поддержав на Конституционном совещании президентский проект Конституции, Жириновский получил бесплатную поддержку и рекламу на ТВ и в демократической прессе. Тем самым он в очередной раз изменил своему популистскому курсу, подтвердив репутацию «карманного» оппозиционера.

Организовав национал-радикальную партию, Лимонов попытался сплотить вокруг себя реальные политические силы. И, кажется, ему это удалось. Он претендует на роль теоретика современного русского национализма. Кажется, он им уже стал (не считать же, в самом деле, теоретиками Анпилова, Жириновского или Васильева!). Его статьи читают миллионы, не меньше, чем его прозу. Я, в отличие от многих, не склонен разделять Лимонова-политика-публициста от Лимонова-писателя-поэта. И в первом, и во втором случае он одинаково талантлив и удачлив.

И конечно же, Лимонову мы прощаем и его фашизм, и экстремизм, и все что угодно за прекрасную повесть о любви. И «не верим, что он мракобес».

Письма Лимонову

В редакцию еженедельно приходили письма, адресованные Лимонову (при этом Медведевой и Могутину — крайне редко). Большинство, с банальными наборами восхищений и (или) обвинений, мы игнорировали. Иные считали нужным передать адресату. А некоторые даже публиковали. Вот, например, такое.

«Уважаемый Эдуард Неамвросиевич!

Я не отношусь к числу Ваших поклонников, да и читал, честно говоря, только попадавшие под руку отрывки из Ваших произведений.

Но, может быть, по сходству несбывшихся судеб, Вы вызываете у меня какую-то симпатию. Я родился в 1946 году в семье офицера. Вы прекрасно описываете то время и ту среду. Я прекрасно помню и развалины, и праздничные вечеринки у взрослых, и новогодний утренник в клубе. Над верхушкой елки, на потолке, были нарисованы маленькие краснозвездные самолетики (часть была авиационной), а в них и вокруг них были маленькие дырочки. Это немцы, развлекаясь, стреляли в потолок по самолетам.

„В сознание пришел“, как Вы говорите в интервью, именно в военном городке. Военный городок в Винницкой области, возле узловой станции Вапнярка. Развалины, заплывающие окопы, ржавый немецкий танк, сожженный снарядом возле стрельбища, расколотый бомбой бетонированный круг танцплощадки, самолеты с аккуратно залатанными пробоинами. Расплющенный кожух „Максима“ — мостик около рудника и ствол немецкой винтовки поперек лужи, чтоб переступать. А рядом — суворовские места: Тульчин и Тимановка, суворовские колодцы и Пражка, где русские гренадеры отрабатывали штурм настоящей Праги (варшавской). Я не знаю, какой таинственный инстинкт бывает у мальчишек и откуда мы знали, что в этом месте надо копать, чтобы найти круглую мушкетную пулю, а в этом — осколок-шпонку от противопехотки, чтобы стрелять им из рогатки. Кстати, Вы, наверное, помните, что лучший наконечник для стрелы самодельного лука получался из немецкой винтовочной пули — у них не было конического сужения, как у наших. Уже сейчас, задним умом, я удивляюсь атмосфере маленького военного городка: очень неплохой самодеятельный театр, смех и розыгрыши на вечеринках, походы, маевки и праздники для детей, единственный на всю округу телевизор, собранный офицерами-радистами во главе с капитаном дядей Колей, редкие свадьбы, когда все женщины городка изощрялись в кулинарном искусстве. И это — в начале пятидесятых. Помню первое посещение стрельбища. Офицеры стреляют из ТТ, и я совершенно четко вижу, как в момент выстрела из пистолета высовывается маслянистая трубка ствола (то, что ствол внутри затвора, было еще выше моего понимания, и движение затвора я не воспринимал. Видел так: высовывается ствол). Потом мне дают наган, его тяжесть выворачивает руку, палец еле дотягивается до спуска, но я упорно ловлю мишень на мушку. Выстрел — пуля раскалывает кол, на котором закреплен щит с мишенью, и под общий смех мишень заваливается набок. Ну, и чистка оружия — точно, как описано у Вас.

С 12 лет — по окраинам больших индустриальных городов. Кривой Рог — рудник „им. какого-то партсъезда“. Днепропетровск — пр. Гагарина. Из дома не убегал — и мысли даже не было. Родители развелись — жил с мамой, бабушкой и сестрой — единственный мужик в доме. Первый заработок — собирал бутылки. Воровством не занимался, хотя компания такая во дворе была. Последний класс заканчивал в вечерней школе, работая на заводе токарем.

До сих пор с ностальгией вспоминаю и свой п/я 186, и номер на проходной 17–33, который надо было сообщать солдату охраны, и светло-салатовый станок 1Е61МТ, и своего первого наставника Ивана Тимофеевича Шевцова. В школе к предметам, которые „не шли“, относился с нелюбовью, которые „шли“ — с юмором. На выпускном сочинении отбросил юмор и иронию и впервые попробовал написать чего-нибудь серьезно, „как писатель“. Эффект был очень интересным: педсовет настоятельно порекомендовал двинуть на факультет журналистики. Я вежливо отказался. Тогда однажды вечером застал у нас дома преподавательницу литературы, которая убеждала мою маму склонить меня к журналистике, соблазняя тем, что и школа порекомендует, и завод подтолкнет, и рабочий стаж сработает — только согласись. Это был уже удар ниже пояса, и я отказался невежливо. Ибо уже тогда было для меня очевидно, что журналистика (в те времена) была духовной кастрацией. Даже сейчас мурашки по спине ползут, когда представлю, что сдуру мог бы стать какой-нибудь какашкой вроде Коротича или Яковлева. Поступил — по достаточно большому везению — в технический институт, стал инженером, и, пожалуй, не очень плохим.

Восхищаюсь Вашим трезвым взглядом на пьянку. Хорошо выпить — это удовольствие, а алкоголиком становиться необязательно. Хотя, возможно, в слова „мужчина должен уметь надираться“ мы вкладываем несколько различный смысл.

А вот к стихам относимся мы совершенно по-разному. Считать сочинение стихов серьезным занятием, ехать ради этого в Москву, переживать. Я всегда вспоминаю диалог Шаляпина с извозчиком:

— А ты, барин, где работаешь?

— А я, братец, пою!

— Да нет, барин, я, как выпью, тоже пою. А работаешь ты где? (Или что-то в таком духе.)

Я не считал сочинение стихов архаикой. Просто понимал, что после Пушкина это делать достойно — задача далеко не для всех.

Очень интересно было узнать происхождение псевдонима „Лимонов“ — особенно в сочетании с Буханкиным и Одеяловым. Моя дочка — нестандартный маленький человечек — в возрасте 4–5 лет непрерывно импровизировала занимательные истории с большим числом действующих лиц. Фамилии она выдумывала мгновенно, с первого взгляда. У нее были и Стенкин, и Потолков, и Книжкин, и Одеялов!

И еще. На том митинге, где Вы говорили с трибуны, я стоял в толпе. Я тоже наполовину (если не более) украинец, ноя — „за Великую Россию, коей Украина — неотъемлемая часть“. Мне не нужен брехливый кравчуковско-ельцинский „суверенитет“. Я — за суверенитет не для „паханов“, а для граждан. Когда я вправе ехать к матери в Днепропетровск, а моя сестра переселяться с Днепра на Неву, не ломая при этом комедию с „гражданством“. За суверенитет любого украинца над тюменской нефтью и любого русского над курортами Крыма. Ясно ведь, что паханы затеяли „суверенизацию“, только чтобы нас грабить. Всем стало хуже — зато эти юмористы изображают из себя „главу государства“. Дальше, когда начинаешь об этом думать, идут уже только трехэтажные выражения, поэтому не буду даже отнимать у Вас время. Удачи Вам и успехов».

Подписано было: «Александр Константинович Трубицын».

Так и напечатали.

Что касается Валерии Новодворской, которая начала свой путь в публицистику тоже на полосах «Нового Взгляда», то они с Лимоновым обменивались эпистолярными посланиями регулярно, пока однажды не пересеклись в нашей бухгалтерии в день выплаты гонораров и не повздорили очно. Воспроизведу один из ядовитых экзерсисов «безумной девы Леры», инспирированный «нововзглядовскими» публикациями Эдуарда:

«Я все могу простить Александру Проханову, Сергею Кургиняну, Эдичке Лимонову и генералу от КГБ Стерлигову. Охотнее всего — то, что рано или поздно они, каждый порознь или на паях, поставят меня и моих товарищей к стенке. Намедни нам подарили шикарную патриотическую карту, присланную в газету „Вечерний Ленинград“ аж в 1990 году и перепечатанную какими-то вынырнувшими из финских болот венедами. Так там ДальДСстрой как раз в Магадане, в Верхоянске, где полюс холода. Мы не обиделись. Мы ее на стенку повесили и любуемся. Но одной вещи я простить не могу: того, что они называют себя русскими националистами. Этот номер у них не пройдет. Как говорит Виктория Токарева, фигули вам на рогуле. Упаси бог, я не сомневаюсь в их стопроцентном славянском происхождении, меня вообще этнография не интересует. Но при чем же здесь русский национальный дух, если Русью от того, что они делают, и не пахнет? Затравленные они все какие-то.

Униженные и оскорбленные. Вы только их послушайте: и ограбили нас, и предали, и растлили, и выгнали, и оккупировали, и еще геноциду подвергли. Не народ, а, как говаривал Остап Бендер, жертва аборта.

Вот духовная газета „День“ плачет и рыдает, что ее суд (советский, оккупационный!) заставит Заславскому миллионы за диффамацию платить. Так просит она, убогая, чтобы читатели скинулись в случае чего. Чего плачут, чего рыдают? Взяли бы и не платили. Или слабо оккупантам не подчиниться? Нелегально „День“ выпускать, анев здании „Литгазеты“? „Демократический союз“ „Свободное слово“ до сих пор без регистрации печатает и не кашляет. А надо было, так и тираж у нас был, как у „Дня“. „Вставай, страна огромная“ — это не рок-фестиваль, это серьезно, этого не потянуть ни „Дню“, ни его читателям, запуганным, как кролики. Умирать буду — не забуду, как они свои собственные митинги с Манежа куда подальше переносили, чтобы мэрию не огорчать. А у „Демократического союза“ митинги все несанкционированные. Горбачева с Князем Тьмы сравнивают, а сколько они при нем сидели (не за хорошо накрытым столом)? Может, посчитаемся? В порядке соцсоревнования? Нет, хорошо, что не ФНС организовывал партизанское движение на оккупированных фашистами территориях в 40-е годы, а то война бы до сих пор не кончилась. Да, такой народ не то что Ельцин, но и Карлсон с крыши оккупирует. Если послушать наших патриотов, то получится, что русский национальный лозунг — это „Молодец среди овец, а на молодца и сам овца“. И вообще, что за манера всех тянуть в свою оперу нищих? Вас оккупировали? Нас — нет.

Мы — свободная индейская территория. Резервация. Белые туда не суются без спроса, а просто почтительно изучают нравы и фольклор. У патриотов получается, что русские — это какие-то калики перехожие. Все их обижают: и латыши, и литовцы, и эстонцы, и молдаване, и украинцы. Не напоминает ли вам это бессмертную сцену из „Бориса Годунова“ с юродивым Николкой, которого обидели маленькие дети — отняли копеечку (советскую империю)? Ситуация просто на сцену просится. В Театр на Таганке.

Месяц светит,

Котенок плачет.

Патриот, вставай,

Богу помолися.

Могу поздравить наших „националистов“: это в них говорит византийская традиция, помноженная на монголо-татарскую и финно-угорскую. В рыданиях ФНС слышу я и финна, и ныне дикого тунгуса, и друга степей — калмыка. Вот только гордого внука славян не слышу. Не ныли гордые внуки славян. Не срамились. И если умирали, то стиснув зубы, молча. Нет большего зануды, чем профессиональный русский патриот из ФНС. И зачем, спрашивается, им гражданские права в странах Балтии понадобились? Они что, срочно переквалифицировались в латышей и эстонцев? Нет ведь! А в чем дело? А в советской привычке встать в очередь, если что-то дают. А дают гражданство. — Так заверните мне два кило, сколько по норме положено! — говорит россиянин. А гражданство — это не маргарин, это вопрос идейный. Почему никто из патриотов еще не додумался в США требовать гражданства и возражать против клятвы? Потому что „на молодца и сам овца“? Эх, волки — овцы, кролики — удавы!

Не годятся патриоты в разбойники. Воровать (четыре последних века) умели, не умеют ответ держать. Бедные созданья! Им не по силам наказанье. И не поздно ли они в патриоты подались? Ну, Кургинян ставил великолепные спектакли, а их запрещали, и выступал против вторжения в Чехословакию. А остальные, кроме Огурцова и Шафаревича? Проханов воспевал „несокрушимую и легендарную“, Стерлигов трудился в КГБ, Эдичка Лимонов пил аперитивы на Монмартре. Не видно их было и не слышно. А как зима кончилась, отогрелись, выползли из норки и давай патриотничать на халяву. Вон Эдичка, парижский сноб, Елену Георгиевну Боннэр в „Дне“ обозвал. А знает ли Эдичка, что Андрей Дмитриевич однажды за такое гэбисту пощечину дал? И что же, он думает, что я его вместо Андрея Дмитриевича на дуэль за статью в „Дне“ не вызову? Один за всех — все за одного! Пусть проваливает в свой Париж, а нас оставит на нашем кладбище, с нашими воронами. А то такие компатриоты и умереть с достоинством не дадут.

Вцепились наши патриоты в каждый клочок моря и суши намертво. Все к себе тянут. Видимо, считают, что Плюшкин — это национальный герой. Ни себе ни людям. Курилы сгною, но не отдам. Берите пример с русских националистов из ДС! Нам Суворов, Петр I и Иосиф Виссарионович оставили наследство, а мы его раздарили. И Крым тоже подарим! Завернем в целлофан и перевяжем розовой ленточкой. Нам чужого не надо, лишь бы совесть была чиста. Все завоевания раздарим! Наше наследство, что захотим, то и сделаем. Давать приятнее, чем брать. И присвоят нам посмертно звание российских нигилистов-освободителей. Мы потомки тех, кто играл в русскую рулетку и бросал золото, не считая. Иисус тоже советовал: раздай имение свое. Здесь я Ельцина одобряю: такую елку с гостинцами в Беловежской пуще устроил! Можете сегодня прогуляться по бывшим республикам, спросить, что они думают о ФНС и о ДС, и сравнить результаты. Только одна Россия настолько щедра, что способна покончить с собой — от разочарования в жизни. Но при этом мы в плакальщики ФНС не позовем. Умирать надо весело и с блеском. Демократические газеты на краю такой бездны похожи на полные чаши, которые мы поднимаем за успех нашего безнадежного дела. Господа патриоты! Не волнуйтесь! Россия умрет вместе с нами, она ни за что с вами не останется, потому что с вами тошно. Вы еще парочку проскрипционных карт напечатайте (Эдичка уже и гильотину обещал, набрался в этом Париже чуждых идей), а мы вам по ОТенри ответим: „Не будем нюнить, будем веселее. И дай нам бог скушать ту самую курицу, которая будет копошиться на нашей могиле“».

В свою очередь и публицистика Валерии Ильиничны была объектом читательского внимания. Ей, в отличие от Лимонова, не писали персонально, все послания были адресованы редакции:

«Почти в каждой газете вы публикуете статьи В. Новодворской, не догадываясь о том, что они негативно воспринимаются читателями. Не знаю, на кого они рассчитаны, только не на массового читателя. Статья „Бремя вандалов“. Вы задавали себе вопрос, кого она называет вандалами? Оказывается, „вандалы“ — это мы с вами, это те, кто пролил кровь за освобождение перечисленных ею стран, кто погиб, спасая народы оккупированных фашистами земель от физического и нравственного вырождения. Может быть, это вы называете плюрализмом мнений? Для нее — „непреходящая боль, что Советская армия в Эстонии и ее оттуда никак не выгонишь“. Осуждая русских, Новодворская в то же время превозносит эстонцев по уровню развития, мудрости, терпимости. Россию же она называет Московской Ордой, для которой наступает „Страшный суд“. О каком суде автор ведет речь? Не провокация ли это?

В статье „Красная тоска“ Новодворская допускает оскорбительные выпады в адрес руководителей государства, парламента, судебных органов, медицины. Она ненавидит не только коммунистов, но и демократов. Ей везде чудятся преступники, воровская „малина“.

Господи, до чего дошла наша печать! Г-жа Новодворская явно переоценивает себя. Кто же она? Не коммунист, не демократ. А может быть, анархист? Вернее всего, как была, так и осталась диссидентом, вечной революционеркой. Плюрализм вполне допустим. Но надо знать меру и соблюдать правила порядочности и чести.

Г-н Додолев, если такие публикации будут появляться и впредь, газета рискует потерять многих своих читателей. Статьи, пронизанные ненавистью, обычно читателями не воспринимаются.

Леонид Васильев».

О ненормативной лексике

Но более всего досаждала подписчикам ненормативная лексика Лимонова и его ученика Могутина. Мне приходилось уверять читателей: все дамы, работающие в «Новом Взгляде», довольно яростно возмущаются публикацией «смелых» текстов. Порой устраивают демарши в виде бунта. Для того чтобы понять, насколько женщины не терпят мужскую брань, надо, наверное, хотя бы на часок стать представительницей слабого пола. Но. не у всякого получится. Судя же по всему — очень не любят. Не любят дамы, когда их слух оскорбляет площадная ругань. Одна, работающая в «Известиях», даже написала по этому поводу весьма свирепый текст, по жанру близкий к доносу (статья «Свобода не отменяет приличий»). Поводом стала статья гл. редактора «Нашего современника» С. Куняева в нашей «Колонке Главного» под названием «Обосрались». Цитирую (не Куняева, понятно):

«И раз не умеют иные творческие натуры сами себя ограничить, удержать в установленных веками пределах, значит, надо власть употребить, чтобы защитить глаз и ухо тех, кому не хочется, чтобы вся жизнь превращалась в привокзальный сортир. Тут и церковь могла бы сказать свое слово, и суд, и министерство, ведающее средствами массовой информации, коли уж оно существует. Нужна система штрафов, которые взимались бы с газет и журналов, радио- и телередакций, как за любое другое нарушение общественного порядка».

Виктору Астафьеву, допустим, досталось от «Известий» за то, что он, гад, «воспроизводит солдатскую лексику без отступлений от жизненной правды»! На фига же писать про правду?! Ведь она, по «Известиям», «опасна и омерзительна». Это, подчеркну, не про газету «Правда», а про «жизненную» истину.

И кто же будет спорить. Конечно, так оно и есть. «Сделайте нам красиво!» — непоколебимый призыв мещанина. Сейчас, одну минутку.

На сегодняшний день мы имеем явную тенденцию огрубления речи. Сопряженную с огрублением бытия, которое у кое-кого определяет сознание.

Первыми ласточками этой тенденции в сфере литературы стали, пожалуй, Василий Аксенов, Веничка Ерофеев и, конечно же, тот же Эдик Лимонов. В отечественное кино с перестройкой пришла и удалая демократизация речи. То есть персонаж получил возможность изъясняться достоверно. Взять хотя бы собравшее полдюжины «Ник» произведение вельможного Эльдара Рязанова («Небеса обетованные»), в котором можно услышать такие слова, как «блядский», «просрался», «засранный», «ебтать». (Отдельный разговор о том, насколько дико эти речевые шедевры звучат в устах, например, Ахеджаковой.)

Первый канал «Останкино» тогда же, в прайм-тайм (вручение многостатуэтной «Ники») подарил нам в исполнении всеми уважаемого, безусловно тонкого и интеллигентного тандема Державин — Ширвиндт до боли знакомый глагол «обоссать».

В чем же дело?

Классическая латынь, старославянский — ныне суть. памятники языковой культуры. Но. Когда-то были живыми языками. Из классической латыни выросла вульгарная. Из старославянского — древнерусский и многие другие.

Смешно бороться с объективными законами. Но зато мы совершенно свободны в самовыражении. Так как демократия по-русски — это есть свобода ликующе мочиться на Красной площади и отчаянно материться в общественных местах, то есть рушить все мыслимые общественные табу, то каждый из нас волен называть вещи своими именами.

Ровно в той степени, в которой он считает это нужным.

Будущее рассудит. Может быть, со временем грубость бесследно уйдет из отечественного лексикона. Или же эти буквосочетания потеряют свою убийственную окраску, превратившись в обычные слова. А пока один волен «обосраться», другой это опубликовать, а третий возмущаться. Главное — помнить, что «антиисторическое движение пуризма, оценка современного литературного языка со старых позиций под видом борьбы с искажениями литературной нормы порочит все новое в развитии литературного языка» (С. И. Ожегов).

Кстати, наш нынешний правофланговый — США — держава ханжески пуританская.

Показ обнаженной женской груди по национальному ТВ — просто немыслимое дело. В «Центре „Кока-Колы“ (Атланта, штат Джорджия) рекламные ролики, транслируемые по сети местных мониторов, истыканы черными телемасками. Такими, которые перекрывают глаза интервьюируемых преступников. Только закрывают они женскую обнаженку. Часть этой рекламной продукции (по нашим современным меркам — невинной) заказывалась филиалами „Кока-Колы“ в Европе. А показывать в США — даже заезжим экскурсантам — низззья.

Зато грубейшие (по нашим же понятиям) выражения — звучат не только с экранов ТВ, но и на престижных раутах Лос-Анджелеса. Потому что все эти выражения из-за многолетнего употребления потеряли скабрезную нагрузку. Стали будничными, слегка забавными.

Еще одно „кстати“. Державин + Ширвиндт предложили элитарной аудитории Дома кино кого-нибудь обоссать ровно на следующий день после выхода сердитой известинской статьи. Вернее — в эфир это вышло на следующий день. Но ведь это уже детали, не так ли? Или — заговор грубиянов?

В хорошем журнале под рубрикой „Взгляд“ маститый лексиколог приговаривал:

„На лингвистической улице праздник — в кои-то веки представился случай (действительно редчайший) увидеть живой великорусский язык в его революционном, скачкообразном развитии, поскольку иначе как революцией не назовешь то, что слова и выражения, которые в нашей стране знакомы решительно всем, включая малых детей, но за публичное произнесение которых можно было, впрочем, и пятнадцать суток схлопотать, в одночасье, с неуследимой мгновенностью перешли с сортирных стенок на печатные страницы, на теле- и киноэкраны, на сценические и эстрадные подмостки, пафосно зазвучали в речах политиков, деятелей культуры, оказались едва ли не непременным атрибутом постперестроечной изящной словесности.

Привычной для русского глаза и слуха грани между литературным, книжным языком и языком тюрьмы, лесоповала, мужской пирушки, солдатской казармы больше не существует.

Будто плотину прорвало.

Протечки, конечно, и раньше случались. То Никита Хрущев, разгорячась, сказанет с трибуны что-либо этакое, и сказанное, не дойдя до эфира, до газетных полос, начнет кочевать по Руси в изустном изложении. То Александр Солженицын насытит речь персонажей „Одного дня Ивана Денисовича“ чуть-чуть графически (но не фонетически) видоизмененными словами известного рода. То Василий Шукшин восхитит миллионы соотечественников своим чудаком на букву „м“. То Валентин Катаев напечатает роман, который если чем и запомнился, то разве только „ж. й“, крупно, нахально выделенной в строгой „новомировской“ гарнитуре“.

Бесспорно, не всякий может, как Мих. Мих. Жванецкий (в своем „Монологе подрывника“), изящно порадовать зрителя выразительным жестом (паузой), вздохом, грамотно заменяющим некое словцо. Порадовать именно эффектом узнавания. Ведь если бы слушатели сатирика тех самых „блиноподобий“ не знали, то и узнавать-то было бы нечего! А стало быть: и радоваться нечему. Не всякий, повторю, сможет. Некоторым приходится резать вслух.

Юлиан Семенов еще в середине 80-х на страницах комсомольской газеты употребил редкое слово „целка“. И ничего. Ни стены, ни небеса, ни ЦК ВЛКСМ — не рухнули. Потому что употреблено было не всуе.

И когда бесшабашный и подонковатый кинокритик „Московского комсомольца“ Денис Горелов приносил мне на подпись дерзкий материал, обильно украшенный буквосочетаниями „жопа“ и „на……..“, я не считал себя вправе сурово цензуировать лихую статью младшего коллеги только лишь на основании лицемерно-мещанских ограничений на употребление данных слов в письменной речи (что величается Кодексом древних журналистских традиций).

Мне, опять же, и в голову не пришло бы винить лидеров „Аквариума“, „Алисы“ и „Наутилуса“ за рок-проброс матерных ударов. Каприз мироздания. В самом деле, разве есть адекватная замена хлесткого термина, скажем, в программной песне Б. Б. Гребенщикова „Электрический пес“:

А те, что могли быть как сестры,

Красят лаком рабочую плоскость ногтей

И во всем, что движется, видят соперниц,

Хотя уверяют, что видят блядей.

Крепкие слова оттого и величаются таковыми, что эмоционально окрашены более интенсивно, чем — пусть самая блестящая — лекция. У забористой ругани, конечно, не может быть приоритета, но притворяться, что ее и вовсе не существует, — нонсенс.

Время диктует свои неприятные условия.

Еще одна цитата:

„Путеводитель по скабрезным словам в русском, итальянском, французском, немецком, испанском и английском языках“ вышел в свет в издательстве „Асис-пресс“ под редакцией кандидата филологических наук А. Кохтева. В книгу включено около 300 слов и выражений, которые не принято произносить вслух. Автор-составитель сожалеет, что вульгаризмы и матерщина все больше проникают в устную речь, но тем не менее считает необходимым ознакомить с ними широкого читателя. При этом делаются ссылки на такие авторитеты, как Владимир Даль, Сергей Довлатов и Эдуард Лимонов».

А между прочим, библиотечка вполне респектабельного журнала «Звезда» выпустила в те же годы поэму «Лука Мудищев в XX веке», серия «ХУИ» («Художественно-уникальные издания»). И не менее респектабельные «Московские новости» (№ 4 от 24 января) воспроизводят отрывок из этого произведения. Отмечая, что «мат — наиболее адекватный язык для выражения свихнувшейся реальности». Это — «язык последнего отчаяния и последней надежды».

Не нравится — не ешь. ТВ можно выключить, газету скомкать, телефонную трубку положить — уберечь глаза и уши. Как довольно удачно подмечено (уже помянутым) маститым языковедом:

«То, что произошло на наших глазах, выдало обсценной лексике своего рода вид на жительство в культуре — только и всего. И теперь уже право каждого — каждого писателя, каждого издания, каждого читателя — в индивидуальном порядке выбирать — считает ли он (она, оно, они) для себя лично возможным публично пользоваться этой лексикой или нет.

На то ведь и свобода, чтобы выбирать. Тем ведь и отличается она от тоталитаризма, что обязанность быть, как все, предстает правом каждого быть на других не похожим.

Например, в эпоху, когда единственным гарантом общественного добрословия служит цензурное ведомство, сочинять — как Юз Алешковский — на чистейшем мате чистейшую повесть о чистейшей любви.

Или, тоже например, принципиально не материться, когда, наоборот, все вокруг охулки на язык кладут.

Делайте выбор, господа!»

Грубые обозначения, употребление которых ограничено приличиями (ибо находятся в соприкосновении с табуированными действиями сексуального и туалетного планов), отличаются, напоминаю, большой эмоциональнойнасыщенностью. Что, кстати, и объясняет употребление их в экстремальных ситуациях. Те, кто был в Афгане, подтвердят. Сцена скандала, как правило, строится на грубых выражениях, употребление которых впоследствии оправдывается переживаемым аффектом. Этим же объясняется и бурное негодование (по поводу сквернословия) тех, кто следует этим табу. Или необходимым считает, в силу ситуации, сделать вид, что следует. Ведь абсолютно очевидно, что многие из возмущающихся не отказывают себе в удовольствии называть вещи своими именами в быту.

Помянутой эмоциональной насыщенностью непечатных выражений объясняется и тот факт, что многие безусловно приличные люди под наркозом грязно матерятся! И совершенно ничего впоследствии об этом не помнят, не верят хирургам. А несчастные больные, полностью потерявшие память и переставшие понимать речь, еще долгое время, увы, произносят отвязанные грубости. Которые, похоже, покидают сознание последними. Еще раз: увы!

Раздел IV. Жена Лимонова

Ярослав Могутин был не только певцом своего кумира Лимонова, но и отчаянно пиарил его спутниц. Слава интервьюировал как вторую, так и третью супругу Эдуарда.

Елена Сергеевна Козлова-Щапова де Карли рассказывала про Лимонова:

«Моя мама просто отказалась с ним знакомиться и сказала, что никогда в жизни в своем доме его не примет. Она не пришла на нашу свадьбу, на венчание, отец пришел, а она — нет. Как это ни странно, после венчания, в церкви, я потеряла свое обручальное кольцо. Это было очень плохое предзнаменование. Когда у нас начались проблемы с КГБ из-за лимоновской прописки и его должны были в двадцать четыре часа выслать из Москвы за нарушение паспортного режима, я попросила маму сделать ему московскую прописку, и она, естественно, отказалась. Тогда я посоветовала Лимонову написать ей письмо. Он написал письмо, и моя мать, которая очень любит литературу, оценила его литературные данные и сказала, что хочет с ним встретиться. После знакомства с Лимоновым мама изменила свое мнение.

У нас было много друзей. Одним из них был посол Венесуэлы Бурелли, невероятно богемный человек, он знал наизусть всего „Евгения Онегина“, Блока, мог бы заткнуть рот любому русскому интеллигенту. Бурелли занимался тем, что устраивал встречи андеграундных художников и поэтов и даже построил бар, где все собирались, играла латиноамериканская музыка. К сожалению, он закончил очень плохо: его выгнали из страны, это был беспрецедентный случай. Он уехал, а обратно его не пустили. Из-за Бурелли нам и пришлось уехать. Все началось с обысков в нашей квартире, а мы в то время занимались самиздатом. Это был очень неприятный момент нашей биографии: за нами следили, прослушивали телефон, нас все время куда-то вызывали, стращали: „вы должны. вы не должны.“. В конце концов, когда они поняли, что ничего от нас не добьются, нам сказали, что все равно мы не советские люди и не лучше ли нам отсюда уехать. Нам дали визу буквально за месяц. Мы были с Бурелли в Сочи, и когда приехали, мама сказала, что пришла бумага на выезд. Нас выгнали практически в двадцать четыре часа. Я уехала с чемоданом, в котором были только вечерние платья, потому что жизнь в Советском Союзе была для меня сплошным праздником и я думала, что он будет продолжаться и на Западе».

Позднее (1984 год) она выпустила книгу «Это я — Елена» — странную ответку на автобиографический бестселлер «Это я — Эдичка». Там, равно как и в «Эдичке», есть сцены гомосексуальных (в данном случае — лесбийских) страстей, детские sex-переживания и беспроигрышные для подобного жанра штучки. Кокаин + бухло. Мескалин + марихуана. Застрявшая в кишечнике рыбья косточка, едва не спровоцировавшая заражение крови будущей графини. Могутин, сочинивший послесловие для щаповского опуса, отметил: «В ответ на абсолютную лимоновскую серьезность (что и говорить, с юмором во всех его произведениях дела обстоят невесело) Елена выбирает тактику всесокрушающего сарказма. Думается, что, останься Елена в Союзе, из нее получилась бы неплохая детская писательница, может быть, очень даже популярная и преуспевающая. Ведь помимо пяти сборников стихов, ходивших в самиздате и по всем признакам не могущих быть опубликованными у нас в то время, Щапова — автор двух вышедших в государственных издательствах книг для детей».

Про знакомство с итальянским мужем (умер в 2000 году), одарившим ее титулом, Елена в одном из интервью говорила:

— В итальянском представительстве в Нью-Йорке во время просмотра нового фильма ко мне подошел невысокого роста человек и пригласил на свой день рождения. Через три дня после знакомства он сделал мне предложение. Сказал при этом, что до знакомства со мной жениться не собирался. Но, увидев меня, понял, что я — его женщина. Я ему отказывала много раз. Но он очень красиво ухаживал. В нем я почувствовала необычайное благородство. Решающими стали его слова, что, выйдя замуж, я смогу сразу получить итальянский паспорт и поехать в Москву к маме. В ту пору у меня не было никаких документов. После замужества я бросила работу фотомодели и занималась только писательством и путешествиями.

Что касается Медведевой, то самое известное с ней интервью записал тот же Могутин и называлось оно «Прости, Лимонов!». В заходе Слава написал: «В одном из многочисленных своих интервью Эдуард Лимонов на вопрос, есть ли у него какое-нибудь хобби, сказал: „Да нет никакого особенного хобби. Вот живу с трудными женщинами каждый раз. Это такая неудобоваримая порода. Агрессивность определенная, неудобство, трудный характер. Кто-то меня спросил, не мазохизм ли это. Я проанализировал хорошо и честно и пришел к выводу, что все-таки нет. Очевидно, так интереснее“. Наташа Медведева — женщина, каких мало. Ну кто еще из русских баб пел спиричуэлз с черными?! Ее мощный, энергичный, агрессивный вокал можно сравнить разве что с великой Дженнис Джоплин, ну, в крайнем случае — с Грэйс Джонс, никак не меньше. Была американской фотомоделью, выступала в самых дорогих русских ресторанах Лос-Анджелеса и Парижа, завоевала сердце Эдички, устраивала шумные акции и перформансы с небезызвестным Толстым, написала три романа и сборник рассказов. Редко встречаешь людей, которых наиболее точно и лаконично можно было бы охарактеризовать емким иностранным словцом — artist, без всяких предварительных и последующих реверансов, комплиментов и расшаркиваний».

Отмечу, что беседой эту работу назвать нельзя. Могутин лишь подготовил вопросы, а Медведева написала ответы. Она подробно расписала свое отношение и к журнализму, и к литературе:

«В журнализме, наверное, надо „ориентироваться“. Нельзя один и тот же репортаж — об СССР, к примеру, — предложить среднему французу и такому же среднему гражданину СНГ. Этого не позволит их разный уровень информированности о предмете. Мой репортаж для „Фигаро Мадам“ о четырех поколениях русских женщин русским был бы неинтересен („А-а-а, мы сами это знаем, всю жизнь так живем.“ — последовало бы). Как и „Простая советская дама в Париже“, напечатанная еще в ленинградской „Смене“, парижанина не очень, наверное, привлекла бы. К литературе у русскоязычного читателя отношение странное — ему обязательно надо, чтобы по башке огрели: инцест, педофилия, гомосексуализм, исповедь предателя Родины, во! это да! Но, в принципе, это из колонок салонных сплетен. Всем, что ли, стать Додолевыми?.. Тот факт, что в жизни я пользуюсь еще двумя языками, кроме русского, в какой-то степени модифицирует его. Это не значит, что мой русский подстраивается под перевод. Это значит, что я оперирую определениями, канонами, ссылками — если оперирую! — свойственными месту, в котором живу.

Я когда слышу: женская литература, проза, поэзия, антология ит. п. — сразу вспоминаю мою любимую, но, к сожалению, закрывшуюся баню еврейского района Парижа на рю де Розье. В женские дни. В бане, правда, все честнее, чем в женской литературе. Вообще жеяк женщинам отношусь. прохладно, мягко говоря. (Себя не исключая.) Но писательство, безусловно, принадлежит мужскому во мне началу — разумному, созидательному. И именно мужской, „маскулин“ стиль, манера выражения мне и присущи. Но вроде нет „мужской литературы“, значит, я принадлежу к нормальной.

С удовольствием перечитываю Буковского (Чарль за!!!) — „грязного“ и полного жизненной энергии старика. Помню, что Лоренс Даррелл (или, как говорят французы, Дюррелль) произвел впечатление, „Магус“ Фоуэлса. Ну, Уильям Берроуз и весь набор: Селби, Селин, Батай, Жене. но это какое-то время тому назад. Потом я отдала предпочтение биографиям (как и в кинематографе — документалистике, хронике) вроде эльмановской „Оскар Уайльд“ — жестоко-любовной, без купюр. Интервью серьезные люблю читать, но они крайне редки. Надо, как в цирке, выдавать клоунады, забавлять. Художественная литература последних лет худа, хоть и пишется в основном очень упитанными тетками и дядьками, даже если им меньше тридцати пяти. Вроде Александра Жардана, которому двадцать семь лет и которого у вас наверняка вовсю будут переводить. Как возродить влюбленность в со рок пять лет или о том, как папаша переодевается в „экстратер-реста“, дабы ублажить сына, или о том, как в возрасте под сорок вновь обрести детство, — его темы».

У нее была своя правда

Василий Аксенов говорил про нее так: «Классный автор!». Ее романами «Мама, я жулика люблю!», «Отель „Калифорния“» и «Любовь с алкоголем. В стране чудес (Русская тетрадь)» зачитывались многие. Наталья — писатель, поэт и журналист (в 90-е годы она была парижским собкором московской газеты «Новый Взгляд»), композитор и певица, фотомодель и манекенщица. Восемь последних лет ее жизни прошли рядом с Сергеем Высокосовым, музыкантом культовой группы «Коррозия металла».

Наталия Георгиевна Медведева родилась 14 июля 1958 года в Ленинграде. Отец умер вскоре после ее рождения.

Наташа училась в школе, из которой ее в конечном счете выгнали за поведение, не соответствующее принципам советского учебного заведения. Именно так прокомментировала директриса решение педагогического совета. Тогда-то в ее жизни и появился Невский проспект.

Тусовка, в которой Наталья проводила все свое время, состояла из фарцовщиков. Ей нравилось, что они были красивые и не походили на остальных. К тому же у нее появилась возможность не только купить модную одежду, но и достать запрещенную литературу. Впрочем, тот период ее жизни описан в книге «Мама, я жулика люблю!», которую очень хорошо приняли за рубежом. История, рассказанная в ней, могла произойти в любой стране, поэтому Западу понравилась такая узнаваемость.

Замуж первый раз она вышла в семнадцать лет. Муж, еврей по национальности, имел возможность выехать из страны, и Наталья посчитала, что грех не воспользоваться этим. Они долетели до Рима, где провели кошмарный месяц, а затем приземлились в Лос-Анджелесе. Оказавшись в Америке, ей не пришлось себя ломать. У нее с рождения были американские замашки: «Я имею право на все!», «Я самая лучшая!», «Я все могу!». Ей очень скоро разонравилась работа модели: необходимость быть объектом, который представляет различную продукцию — кошачью еду или бриллианты, — как-то мало грела душу. Она пошла учиться в консерваторию, брала частные уроки, пела в ночном клубе, но хотелось ей петь не чужое, а собственное. Вот и стала Наталья писать стихи, сочинять музыку. А потом познакомилась с Эдуардом Лимоновым, приехавшим читать лекции в местный университет. В 1982 году она приняла его чудесное предложение отправиться с ним в Париж. Денег у Лимонова не было, и Медведева сразу же пошла работать. В знаменитейшем парижском кабаре «Распутин» она проработала около четырех лет, где познакомилась со знаменитым музыкантом Алешей Дмитриевичем. Потом пела в «Балалайке». Она бывала в тусовке, которая образовалась вокруг Хвоста, художника, музыканта, поэта Алексея Хвостенко (это тот, у которого «Под небом голубым есть город золотой.»). Но с русскими эмигрантами Наталья старалась не общаться. Часто это были люди из разряда «выпей — налей, налей — выпей». У них все было связано с прошлым: а помнишь? а что стало с этим? а что стало с тем? Да, она могла крепко выпить, послушать песни двадцатилетней давности, но она понимала: если вращаться в этой среде постоянно, жизнь может остановиться. Ей больше нравилось бывать в доме Галины Вишневской, пить чай у великой певицы, которая, как и она, была ленинградкой. Две такие разные дамы понимали друг друга, и каждая на свой лад любила и жалела другую.

Когда работа превращается в нечто ежедневное и неэкзотическое, нужно что-то предпринимать, и Медведева круто меняет жизнь. Теперь у нее все происходило параллельно: писание стихов, музыки, знакомства с музыкантами, какими-то французскими рокерами с оранжевыми и зелеными волосами. Она написала несколько рассказов, а Лимонов посоветовал: напиши что-нибудь большое. И она стала сочинять свою первую книгу. Ночью работала в кабаре, а днем писала. Она не щадила себя в творчестве. Да и Эдуард, живя с ней, стал меньше пить и больше заниматься литературой. Они прожили десять лет без регистрации брака, а потом Наталья захотела узаконить их взаимоотношения, и Лимонов согласился. Но жизнь с ним не была сладкой. Не терпящий возражений, непреклонный, не умеющий слушать другого человека, Эдуард в запале мог ударить и по физиономии. Впрочем, и она в долгу не оставалась.

Плюс кокаинизация всей тусовки

В отличие от второй жены Лимонова поэтессы Елены (Козлик) Щаповой, Наталия не описывала детально употребление наркотиков. Есть такая присказка: «Не в деньгах счастье, ав их количестве». Позволю себе продекларировать: нет ничего плохого в алкоголе/никотине. В «травке». В кокаине. Про последний говорят: чрезмерное потребление кокаина приводит к чрезмерному употреблению кокаина. Короче, все дело в сакраментальном «количестве». Каждое средство может быть использовано во благо. В конце концов, тому же Полу Маккартни, когда его возлюбленная супруга Линда Истман агонизировала в конце 90-х в онкологических муках, аризонские медики открытым текстом говорили: давайте ей марихуану, вы же рок-музыканты, у вас должна быть заначка.

Удивительно, что отечественная тусовка, равно как и российский истеблишмент, тупо копирует атрибутику заокеанского образца, не заморачиваясь смыслами. «Милицию» в «полицию», сериалы на экраны, кокаин в ноздри. С последним есть нюанс. Всегда считал идею равенства порочной и противоестественной (рождаемся неравными друг другу). И я считаю, что право на «расширители сознания» имеют те, у кого оно есть. Битлы под ЛСД записали «Сержанта» — эпохальный альбом в истории мировой рок-музыки. Но тысячи под этой психоделической кислотой просто дырявили друг другу черепа (сделать дырку в голове для лучшей коммуникации с Вечным на полном серьезе предлагал Джон Леннон своему напарнику Полу). Не уронив ни ноты, ни строчки миру не подарив. Очередная оттюнингованная содержанка мелкого регионального чиновника, прочитав инфу о неугомонной Пэрис Хилтон, задержанной в аэропорту Токио «за кокаин», восторженно решает для себя, что это и есть рецепт истинной крутизны: вдув в ноздри «снежную дорожку», рвануть на «поршике» по встречной, благо влиятельный «папик» вытянет из всякой передряги, а в Японию она все равно не собирается. Начинающий комедиант, переживающий свои 15 минут славы, которые обрел, поскольку ему позволили сказать слово «жопа» в эфире кабельного канала, искренне считает, что баловство «снежком» уравнивает его с кокаинистами голливудского масштаба. Актер, у которого снесло крышу от количества поклонниц, конвертирует его в «качество жизни».

Увлечение нашей гламурной недоэлитой порошком счастья скроено по тем же лекалам, по которым российские нувориши транжирят «честным трудом наворованное». Нормальный и закономерный откат советского маятника. Простой комсомольский функционер или скромный сотрудник НИИ, заработавший в одночасье нефтемиллионы, желает прожить жизнь ста тысячи купцов. Это началось сразу. Не успели грамотеи придумать новоязовское словосочетание «новые русские», как это понятие претерпело такую метаморфозу, что Европа вздрогнула.

Разительный контраст. Кумиры наши сбывали в греческих кофейнях банку икры да бутылку водки, чтобы позволить себе джинсы. Помню чувство неловкости на набережной Мальты, когда видел, как легенда советской эстрады, любимица миллионов Эдита Пьеха продавала фотоаппарат, чтобы выручить пару десятков долларов. Теперь ее внук продает фамилию-бренд, зарабатывая за час больше, чем прославленная бабушка за всю карьеру заработала. И это хорошо. Талант можно и нужно конвертировать в хлеб насущный. А плохо то, что, зарабатывая по западным стандартам, легион столичных тусовщиков, не способный «ни на жизнь, ни на смерть, ни на несколько строк», разрушает не им созданное. Многие карьеры делаются лишь на умении «добывать» заветный продукт.

Модели поведения срисовывают прежде всего с картинок. Я сам начал курить в десятилетнем возрасте вовсе не из-за желания проникнуться магией никотина, но, полагаю, подражая каким-нибудь кинокумирам типа Александра Збруева или Вячеслава Тихонова, чей Исаев-Штирлиц так клево закуривал германскую папироску в монохромном контексте «Семнадцати мгновений», что хотя бы одно из них (мгновений) хотелось продублировать.

Театральное задержание US-пустышки Пэрис Хилтон в Японии, которую вдохновенно обсасывали мировые несмышленыши, лишний раз напомнило о том, что мир сейчас играет в забавную игру «Купи себе место в богеме». И что маргинальный образ жизни людей, отмеченных особыми способностями, демонстрируется как некая роскошь. Красивые растиражированные «посадки» гламурных элементов медийного поля на Западе (медийное поле — отдельное сообщество, включающее в себя небольшую часть финансово преуспевшей богемы и ее многочисленных подражателей) носят характер агитпроповского утверждения: «В нашей Империи Добра все равны». А наши «непосадки» за то же самое носят характер другого тезиса — «Делайте что хотите, только развлекайте нас своей клоунадой». Риторический вопрос: изменится ли ситуация после исторического переименования милиции в полицию? Приведет ли мания тупого подражания к тому, что будут копировать и театральные «посадки» наших мелких «хилтонов»? И отправятся ли талантливые богемщики и бездарные их подражатели в места, которые к Японии ближе, чем к Москве? Вообще интересно будет увидеть, к чему приведет бездумное копирование не того и не так. Там, где богемное сознание столь органичное для одних, стало настоящей бедой в головах других.

По японским законам гражданка П. X. = persona non grata. В принципе, там рукой подать до дальневосточных российских пределов, и надо было гламурной диве двинуть к нам. Ей были бы рады. Как-никак, имя экс-наследницы гостиничной империи Hilton увековечено: программу Ивана Урганта и К «Лрожекторпэрисхилтон» в АП называют лучшей программой отечественного ТВ. Прижилась бы у нас девушка Хилтон. Была бы у нас передача рейтинговая «House-2», не имеющая отношения к славному Доктору Хаусу, но продолжающая традиции детища Бориса Березовского — реалити-шоу «За стеклом». Которое Михаил Леонтьев точно, по мне, характеризовал: «Плесень смотрит на плесень».

Не правда ли, забавно, что, согласно словарю Ожегова, «навести марафет» = придать внешний лоск? И станет пеплом порошок.

После эмиграции

Впервые после эмиграции Медведева приехала в Россию в 1989-м году. Ленинград произвел на нее гнетущее впечатление. А еще она поняла, что русские люди стали более циничны, бесчеловечны, куда менее добры и приветливы. Возвращаться в Россию насовсем она не хотела. И дело не в какой-то роскошной жизни на Западе — в Париже она жила очень скромно. Нужна была уверенность в завтрашнем дне, след которой здесь, на постсоветском пространстве, уже простыл окончательно. Подстраиваться под ситуацию, чтобы выжить в «новой» России, Наталья не хотела. А главное, не видела для себя каких-то конкретных возможностей участия в российской жизни. При этом никого не винила. В одном из многочисленных интервью на вопрос, как бы она себя охарактеризовала, Медведева ответила:

— Я — плохая девочка. — Но, сказав это, тут же рассмеялась. — Как советовал Уайльд, «человек должен сам придумывать свой собственный миф». Ну, видимо, и моя плохость наполовину мной же самой и придумана. Но тяга к плохому, к злу, как к противоположному полюсу добра, у меня явно есть. В зле ярче проявляется характер. Зло драматичней. Зло художественней. Если бы мне предложили две темы — разлад и идиллию, — я бы, конечно, разлад выбрала. Но это выбор эстетический, а не какая-то там борьба за правду, поиск ее.

Зацепившись за слово «правда», корреспондент тут же задал встречный вопрос: «А что значит правда для вас?». Наталья ответила:

— Есть какие-то сиюминутные правды. И есть выверенные временем. Вот пример. Меня совершенно не волнует, что Вениамин Каверин написал в «Послесловии о взвешенной лжи». Это для литературоведов, для биографов писателя. А для искусства — это то, что я с четырнадцати лет и до сих пор помню его роман «Скандалист, или Вечера на Васильевском острове». То есть я не помню даже, о чем книга, но помню, что было ощущение необычного. Вот это и есть правда искусства.

В 1995 году в Москве на одной из тусовок Наталья Медведева повстречала Сергея (Борова) Высокосова. Это была любовь с первого взгляда. Он как-то быстро стал для нее своим. Известный музыкант, красивый мужчина, он не мог не понравиться даже избалованной вниманием знаменитостей импортной штучке. Об их романе говорили на каждом углу. Во многих публикациях, как водится, не было правды о взаимоотношениях этих людей. Им приписывали беспробудное пьянство, наркоманию. Но эпатаж «скандальной дамы», как это часто бывает, являлся своеобразной защитой перед вмешательством в ее личную жизнь репортеров желтой прессы. Папарацци жаждали скандала, и порой Медведева его устраивала. Во время телевизионноой программы «Акулы пера» она резко прервала передачу и покинула студию, так как в прямом эфире ей просто-напросто кто-то начал хамить.

В итоге телеэфиров в России у нее не стало. Гастроли по стране давались кровью. Восемь лет Медведева и Высокосов работали на износ, боролись с предвзятостью. А тут еще у Натальи начались проблемы с легкими. Надо было бросить курить, но она не могла этого сделать. Вставала рано, закурив, садилась за пишущую машинку, а когда появился компьютер, работала на нем. Несколько часов ежедневно были посвящены литературному труду. Потом репетиции, запись в студии. Она постоянно была недовольна собой и работала, как одержимая.

Так появились проекты «Трибунал Натальи Медведевой» и «НАТО». Это была серьезная поэзия и музыка. Но в России того времени такое искусство не находило спроса.

Массы развлекала разношерстная попса. Да и российский шоу-бизнес не жаловал настоящих творцов. Многочисленные продюсеры качали деньги на дешевой развлекаловке. Попыталась как-то помочь Медведевой и Алла Пугачева, пригласив ее в свои «Рождественские встречи». Но интерес этот был сиюминутным. И вновь Наталье приходилось бороться за свое место на музыкальном Олимпе.

Слава богу, рядом был ее Сергей. Он старался не оставлять ее одну. Но однажды случилось так, что ему необходимо было уехать на два дня. Когда вернулся, в живых ее уже не застал. Это случилось 2 февраля 2003 года. Ее похоронили на Охтинском кладбище, теперь уже не Ленинграда, а Санкт-Петербурга. У Сергея остались Натальины записи, другое «наследство», с которым ему необходимо разобраться, довести, как говорится, до ума. И потом, если на земле живет хотя бы один человек, который помнит того, кто ушел в мир иной, значит, все идет, как надо.

Дебют Натальи Медведевой

Лимонов передавал мне рукописи своей супруги, подчеркивая, что он за нее не хлопочет, а как бы роль курьера исполняет.

Наташины письма, как правило, занимали страничку машинописного текста и поначалу были сугубо деловыми:

«Дорогой Евгений Додолев! Хочу поблагодарить Вас за предоставленную мне хоть и в „подвале“, но возможность что-то „сказать“ в интервью Я. Могутину, а также хочу предложить „Новому Взгляду“ небольшой текст. Если он подойдет Вам, то предлагаю вообще рубрику — „Взгляд натурализованной француженки, которая больше не просит прощенья“, или „Взгляд экс-плохой девочки“, или „Записки пострадавшей“. что-то в этом духе. Я готова с большой зло-радостью делиться с читателем своим видением и восприятием социально-политических событий и феноменов. Скорее, короткие эссе, чем журналистские тексты, — то, что я писала для газеты „Интернациональный идиот“ в Париже. С наилучшими пожеланиями Наталья Медведева. Франция, Париж».

От редакции добавили ремарку: «Эта „штучка“ написана французской писательницей русского происхождения, женой Эдуарда Лимонова Н. Медведевой под впечатлением от последнего визита в Москву, когда у Натальи „увели“ все личные вещи».

Мой личный расизм

«Элвис был героем для большинства,

Никогда не значил ни х… для меня.

Законченный расист был этот х…сос в натуре.

Мать его е… и Джона Вэйна туда же,

Потому что я Черный, и Я горд».

Из песни «Борись с силой» группы «Враг народа»

Никто, разумеется, не помнит о краже «вещичек» у «женщины», как сообщила т. (тетя, не товарищ же!) Корупаева в «Курантах». Потому что «неудивительно, что в Москве, в центре города, в субботу могло такое произойти.». А с того времени уже столько раз была суббота. Русские тети (да и дяди) не удивятся и войскам НАТО, марширующим по Москве — в центре города, в субботу.

Без «вещичек» вернувшись в предрождественский сияющий Париж, «женщина» тоскливо прогуливалась по этому празднику, который всегда с вами, но не совсем ваш. Но ждать конца января и распродаж для возобновления гардероба «женщина» не хотела. Она выклянчила у мужа-писателя денег, потому что, он хоть и сидит целыми днями на Елисейских в кафе и собирается переезжать в фешенебельный район, денег у него немного, — и поспешила на Блошиный рынок в Монтрой.

Остановки за три до Ворот Монтроя, на самой длинной ветке метро, в вагонах становится очень смугло. 20-й район — «сложный», это восточная окраина Парижа, где селятся эмигранты, «проло» (работяги), те, кому красная мэрия дает квартиру. Вдоль безобразной автомагистрали тянется Блошиный рынок — вполне соответствующий району. На Блошином продают не только вшиво-блошиное, здесь торгуют и абсолютно новыми вещами, от гвоздей до ковров. Но «женщину» интересовали именно те вещи, что кучами навалены и над каждой на веревочке болтается картонка, а на ней от руки написано — 15, 10, 5 франков. От руки. араба. Потому что владельцы куч — в основном арабы. Но это «женщина» заметила не сразу — была под впечатлением блошиного изобилия. И понадобилось минут двадцать, чтобы пообвыкнуть. Вначале к вещам подороже как-то тянет.

Вот куча с указателем 50 франков. Торчат отовсюду рукава, штанины из кожи, замши и меха — натурального, разумеется. Здесь всем глубоко плевать на охрану животных, тем более, раз уж дохлые, не оживишь! «Женщина» проталкивается, слегка даже агрессивно, как в Москве на подходе к эскалатору. И вдруг прямо у нее над ухом как заорут: «Все по 20! Все по 20!» И даже те, что не были рядом с кучей, немедленно к ней бросились, ринулись, напирая на тех, что совсем близко, и все стали хватать, тянуть, выдергивать и крепко зажимать, не отпуская, не важно что, главное — схватить и не отпускать, потому что ведь 20 франков! Ну, это как в Москве два рубля! Если даже не два, а двадцать, то все равно один черт, ничего не купишь, кроме пятнадцатикопеечной монетки. Это когда «женщина» в Москве должна была звонить в ОВИР и плакать, что визу украли, ну и монетки не было, ой, а телефон оказался на другой стороне улицы и ее никак не перейти, так что пришлось прицепиться к слепому дяденьке и только под видом сопровождающей «собаки» и остановить весь этот деловой транспорт столицы России.

И вот под вопль, оповещающий, что цена снижена аж до 20 франков, она огляделась и увидела, что вокруг одни арабы. Да еще эта музычка отовсюду, из маленьких приемничков раздается: «ЯМустафа! ЯМу-у-ста-фа!». «Женщина», схватив белые лайковые штаны, как-то непроизвольно вспомнила московский Центральный рынок. Как в кино флаш-бак, когда сцену прошлого показывают в тумане, — так и здесь «женщина» все увидела-припомнила в своем кино! И собственно, даже персонажей не надо было заменять. И здесь, и там — темнолицые. И там, и здесь — говорят с акцентом. И как на Блошином она бы не могла различить, кто алжирец, а кто тунисец, так и на Центральном ей было трудно понять, кто азербайджанец, а кто армянин, кто грузин, а кто чеченец.

Она на Центральном своего мужа терроризировала, постоянно вскрикивая: «Ой! Ай! Ноу!», сваленная наповал ценами, все время его за руку хватала, то есть не давала ему руку в карман запускать и деньги доставать — деньжищи! Отговаривая купить! Муж-писатель ее в конце концов послал погулять в другие ряды. А сам купил два кило мяса, из которых оказалось полкило костей мелкораздробленных. Наверное, те, кто деньги принимает, необязательно должны уметь разделывать мясо. А «женщина», в испуге озираясь и шарахаясь от предлагаемых со всех сторон киви и ананасов, и вспомнила свою розовую юность, проведенную на Невском проспекте. Там у Гостиного двора эти молодые люди — ну, может, их папы — тогда не предлагали, а просили: «Дэвушка! Дай познакомиться!» А между собой: «Какой ног! Ты выдэл этот ног?!» «Женщина» в ту пору была еще наглее и менее труслива, и она только сильнее дрыгала этой самой «ног» и устремляла ее дальше по Невскому. Вообще-то она помнила, что и тогда эти люди, то есть их папы, тоже что-то продавали — кажется, мимозу в чемоданах и мандарины. Не сравнишь, конечно, с тем, что вырастили их сыновья! Но и с ценами не сравнишь.

Когда ее муж-писатель уехал из Москвы, «женщина» опять пришла на Центральный — не потому, что. а потому, что кушать хотелось, и рынок был ближе всего к квартире, при переезде с которой «женщину» как раз и обокрали. А переезжать пришлось, ибо с квартиры выгнали якобы за «группен секс». «Женщина», правда, по-немецки не говорила, только на трех языках, но ей объяснили, что выпирают за оргии, которые она якобы устраивала и на которые хозяйку квартиры не приглашала. Вот идиотка! Хозяйка провела полночи без сна за чтением Лимонова, но не публициста, а романиста, автора «Палача». Сами понимаете, какой тут сон, а еще там у персонажа такое же имя, как у «женщины», так что в разуме хозяйки вообще все помутнело, и она, от греха подальше, попросила «женщину» очистить помещение. Ну, а обокрали «женщину» потому, что это и «не удивительно», как сообщила товарищ Корупаева. В милиции, правда, попросили указать, что сама, мол, утеряла. Документы. Про вещи, разумеется, и не говорили. В своем уме?! О краже вещей заявлять. Вее сольный визит на Центральный к «женщине» темнолицые продавцы обращались уже с куда более откровенными предложениями. И в отличие от Блошиного никто не вопил, объявляя о снижении цен. Ни-ни! Ни за какие ваши прекрасные глаза и губы, о которых сказали ей, никто не собирался снижать цен. Ей нужен был букет цветов — так хоть бы один лишний цветочек вложили, нет! Сбежалась целая куча продавцов, темнолицых мужчин, и ни один от своего имени не предложил цветка. Даже самый главный, которого все-все знали, — Алик рыжий, лично упаковавший букет, ничего не предложил «женщине». Он только сделал вид, что хочет что-то дать, и позвал ее к прилавку поближе. Она доверчиво так, знаете ли, приблизилась, а этот рыжий черт взял и чмокнул ее в щеку! Если бы такое произошло при покупке белых штанов на Блошином, она тут же дала бы в смуглую морду негодяю! Не обращая внимания на то, что кругом одни темнолицые люди. Но в Москве она испугалась и почувствовала себя нацменьшинством, как в нью-йоркском сабвее по дороге в Бронкс или в Париже на Барбез-Рошешуар, где самое большое «Тати» и одни арабы, арабы, арабы и русские с поляками, а если и есть армяне, они все за арабов принимаются. Она не дала сдачи обидчику.

Хотя могла таким образом отомстить и за прошлое. В ее первый визит на родину она доверительно разговорилась с шофером такси — армянином. Рассказывала еще ему о своих друзьях армянских, музыкантах из Лос-Анджелеса, о том, как она пела их народные «Царикне» и «Кхарц». Так тот шофер тоже ей никаких поблажек! А наоборот — подставил ее! То есть дал наколку каким-то своим друзьям-жуликам, и у нее все франки и даже рубли из сумочки в ресторане свистнули. О каком братстве можно после этого говорить?! Вы им их национальные песни, а они вас подставляют! Вы им, можно сказать, нравитесь, а они вместо скидки на букет — полторы тысячи заплатила! — в щеку чмокают. А вдруг откроют, что СПИД таки передается через поцелуй? Вы приезжаете хоть и на бывшую, но родину — пусть вам и дали французское гражданство, — вы от этого французом не станете, и вот вы, казалось бы, «у себя дома», а? Цены устанавливают и контролируют иностранцы! Потому что они ведь сами захотели быть иностранцами, чего уж там! И не пущают тех, кто с ценами ниже, чем у них.

«Вот он, суровый закон свободного рынка. Теперь его поистине можно называть черным!» — такие не братские мысли, не гуманные и не соответствующие кодексу прав человека промелькнули у «женщины» на Блошином рынке. Она, правда, была несколько озадачена отсутствием злости на арабов: «Оттого ли это, что я всего лишь натурализованная француженка, то есть, как и они, иностранка? Или это оттого, что торгуют они поношенным барахлом за мизерные цены, а там продуктом люкс за люкс-цены? И куда смотрит Москва?!» Но Москва смотрит в Люксембург, как рассказывала одна деловая и тоже уже иностранная, потому что из Минска, женщина, делающая деньги в Москве и областных городах: «Конвертирую — и в Люксембург! Конвертирую — и в Люксембург!»

С белыми брючками «женщина» возвращалась домой и уже на лестнице увидела соседского мальчика, колупающего со стены штукатурку. Видимо, он все время это делал, потому что в этом месте на лестнице всегда были ошметки краски. «Какой мерзкий черный мальчик!» — подумала «женщина». Потому что он был темнолиц. Да чего уж там, негр он был! С Гаити. И мама его — гаитянка. «А к белому мальчику, помимо мерзкого, какой бы я эпитет добавила?» — «Женщина» не успела додумать, потому что уже пришла домой и стала показывать мужу белые брюки и рассказывать о своих не братских мыслях. Потом она поставила недавно приобретенную пластинку с песней, текст которой приводится в самом начале. И она стала перечислять: «Мухамед Али не мой герой, Джэсси Джексон тоже нет, Маджик Джонсон тоже нет, Натали Кол тоже нет, но я не могу отказаться от любви к Джэймсу Брауну. Значит, я все-таки не расист».

Вечером в новостях объявили о начавшемся «эффекте Паскуа». В связи с победой правых на выборах министром внутренних дел Франции был вновь, как и в 86-м году, назначен Шарль Паскуа. Это он как раз ввел в существующие уже 12 видов французской полиции новый, используемый против демонстрантов. Отряды полицейских на мотоциклах с большей эффективностью могли преследовать участников протестов и даже в совсем узеньких улочках, нагоняя их и лупя дубинами. Полицейские, видно, были очень рады возвращению Паскуа и в течение первой же недели правых у власти убили «по ошибке» нескольких арабов. «Женщина» негодовала. Арабы тоже. Тем более в Лос-Анджелесе ждали приговора полицейским в деле (по избиению черного) Родни Кинга, и население потихоньку вооружалось. Очереди в оружейные магазины, показанные в новостях, видимо, накаляли страсти в душах темнолицего населения Парижа. И «женщина», сочувствующая им, заключила, что она не только не расистка, но даже и не ксенофоб.

Она никак не могла уснуть и встала ночью покурить, взяв на кухню первую попавшуюся газету бывшей родины. Это ее муж-писатель все время читал их, накаляя в себе страсти. И она стала искать — как же называется это ее качество? И нашла! Такое слово несимпатичное, придуманное каким-то веником. Совковость! То есть — страсть к справедливости. Да-да, именно этому учили в «совке»! Правда, и в Библии об этом говорится. Но так как XXI век еще не настал, а именно он будет спиритуалистическим, заботящимся о духе, ну и о справедливости, как завещал Андре Мальро, «женщина» была впереди своего времени.

Раздел V. Жириновский vs Лимонов

Ток-шок

Первое интервью со своим наставником Могутин опубликовал в 1992 году, сам подписался «американский культуролог», а собеседника обозвал «советско-французский национальный герой». Эпиграфом выбрал цитату из героя: «Я явление мощное, и когда мне становится тесно в рамках жанра — я без церемоний перехожу в другой жанр» (Эд. Лимонов). Я отдал под эту беседу полосу первого 8-страничного выпуска «Нового Взгляда», и украшена она было черно-белой фотографией в рост: Лимонов снялся без очков в кителе и шинели, действительно с очень героической миной. Они общались на «Вы». И значительную часть беседы посвятили альянсу Эдуарда с Жириком (© Лимонов).

«Братья по оружию» — «братья по крови»

Я злой, я нервный, я нехороший, я неинтересный. Я много думаю о революции или терроризме и мало думаю о реальности. Нравится ли вам термин «гражданская война»? Мне — очень.

Эд. Лимонов. «Дневник неудачника», Нью-Йорк, 1962

— Эдуард, вы претендуете на роль идеолога отечественной оппозиции?

— Да. Что-то мне удалось сформулировать и раньше других, и лучше, и четче. Но я считаю, что оппозиция не использует мои работы в полной мере, как они того заслуживают. Например, мой «Манифест российского национализма» Фронт национального спасения не использовал по достоинству. Мне не нужны лавры автора, я согласился бы даже на то, чтобы текст этот вообще пошел без моего. участия.

— Вы обмолвились, что одним из первых возможных шагов Лимонова-политика в случае, если оппозиция придет к власти, будет запрещение книг Лимонова-политика.

— Если мне докажут, что мои книги вредны, что они развращают молодежь.

— А кто может это вам доказать?

— Этого я не знаю, но, если найдется кто-то, я не остановлюсь даже перед тем, что перестану публиковать свои книги. Если этого потребует ситуация. Но, я думаю, это глупо. Я — писатель современный, и Россия, долгое время находившаяся в герметическом вакууме коммунистического общества, нуждается в современной литературе.

— Как вы оцениваете своих нынешних политических союзников?

— Среди них есть оригинальные, яркие, сильные личности, сколько угодно: Проханов, Зюганов, Анпилов. Это люди высокого потенциала.

— Вы упоминали о том, что генерал Макашов читал ваши статьи с карандашом.

— Макашов сказал мне, что с большим интересом читал мои статьи во время съезда 17 марта 1992 года. У него, как у командующего военным округом, времени было мало, и адъютант помечал ему галочками, что обязательно нужно прочесть.

— У вас свежий шрам на руке. Это в Югославии повредились?

— Нет, после конгресса Фронта национального спасения 24 октября по древнерусскому обычаю побратались.

— Как ваши «братья по оружию», а теперь уже и «братья по крови» относятся к вашей литературной деятельности? Они осведомлены о специфике ваших книг?

— Зачем? Это было бы глупо. Достаточно того, что они со мной общаются и принимают меня.

— Примитивный и прямолинейный вопрос: они вам ЭТО (речь о «голубой» ориентации Эдуарда. — е. Д.) прощают? Они к вам терпимы?

— Чтобы знать точно, нужно у них спросить. Я думаю, если они от меня не отпихиваются, если мы вместе работаем, значит, они терпимы.

— Вы призвали гильотинировать Горбачева. Кого еще из политических деятелей вы бы хотели гильотинировать?

— Я считаю, что преступление всегда должно наказываться. Горбачев и его сообщники совершили большое преступление. Его и нужно гильотинировать, чтобы будущие вожди и президенты знали, что нельзя безнаказанно расчленять страну, а потом раскатывать по всему миру в лимузинах, получать всяческие «премии мира».

— У вас не находит сочувствия нынешняя оппозиция Горбачева по отношению к ельцину?

— Это их придворные игры, продолжение соперничества, месть, их дела и эмоции, в которых мы не можем участвовать. Ельцин — «Горбачев 1992 года», он продолжает его политику, поэтому он заслуживает такого же наказания.

— Многие считают, что факт вашего участия в теневом кабинете Жириновского объясняется исключительно взаимной сексуальной симпатией друг к другу.

— Что за дебильные глупости! На такой вопрос даже невозможно порядочно ответить! Дебильная глупость!

— В печати проскользнуло сообщение о том, что половина всех записок на вашем вечере в ЦДЛ касалась именно этих ваших взаимоотношений с Жириновским и вы не ответили ни на одну из них.

— Вовсе нет! Половина записок была на одну и ту же тему. Повторяла те вопросы, на которые я уже отвечал. Записки на такого рода мероприятиях не отличаются особой оригинальностью.

— После записи ваш вечер в «Останкино» был как-то купирован, цензурирован и вообще вас пытались каким-то образом ущемить?

— А я его не видел. Я не люблю смотреть самого себя. Мне сказали, что он продолжался час, в то время как я выступал три часа.

Естественно, он был обрезан, весь вопрос в том, как он был обрезан. Съемочная команда произвела на меня впечатление вполне добросовестных людей, которые знают свое дело.

— В «Останкино» вы сказали, что «телевидение — наш друг, нужно использовать его в своих интересах». До какой степени вы способны использовать институты массмедиа для достижения каких-то своих целей?

— Я никого не использую. Меня используют в большей степени: и газеты, и телевидение — для увеличения своей популярности за счет моей популярности. Ко мне обращаются сотни журналистов с просьбой об интервью. Я соглашаюсь далеко не всегда и стараюсь избегать банальности. Таким людям, как я, доступ на теле труден, но в принципе мне трудно и отказать, потому что я не только политик или писатель, я — персоналити и ньюсмейкер. Меня многие хотят, но боятся, в то время как я хотел бы участвовать во всевозможных теледискуссиях.

Аморальный моралист

— Как вы относитесь к тому, что имя героя вашего романа стало уже нарицательным? На Первом канале появилась даже передача о похождениях некоего придурковатого юноши, именующего себя Эдичкой и повторяющего неизменно фразу: «Это я — Эдичка!». Многие журналисты печатно называют вас Эдичкой.

— Это все не так страшно, главное — какой смысл в это вкладывается.

— На протяжении нескольких лет, с тех пор, как вы стали известны у себя на родине, к вам относятся в основном как к экзотическому персонажу.

— Аяи есть экзотический персонаж, достаточно необычный тип писателя. Это факт, который я познал извне, от других. Как я к этому могу относиться? Очевидно, то, что я делаю, большинство людей поражает, шокирует. Тем лучше! Великолепно! Они читают мои книги, а чего еще может желать писатель?!

— Насколько серьезно вы относитесь к «должности» главы Федерального бюро расследований при теневом кабинете Жириновского? Независимый и свободолюбивый анархист Эдичка «продался»?

— Владимир Жириновский — умный и прагматичный лидер. Высмеивают же (вспомните, как высмеивали Гитлера или того же Ельцина, пока он не пришел к власти) политических лидеров их противники в политике в надежде снизить, подавить влияние того или иного лидера на массы. В случае выборов, если они будут проведены сегодня, Жириновский имеет множество шансов оказаться у власти. И окажется он у власти с уже готовыми к действию структурами. Одна из таких структур — Всероссийское бюро расследований. Разумеется, существует пока только скелет организации, но ничто не помешает мне развернуть ее в несколько недель.

Независимость свою я не потерял, я не член ЛДПР, однако следует понимать, что политика есть действо коллективное. Я высказывался последний год откровенно и в интервью «Московскому комсомольцу» так и сказал аллегорически: «Я ищу банду», то есть коллектив. Один в политике не воин.

— Станет ли ваша политическая деятельность сюжетом будущих книг?

— Моя политическая деятельность стала сюжетом только что вышедшей книги «Исчезновение варваров». Только что я закончил книгу «Убийство часового». До этого я написал «Дисциплинарный санаторий».

— Ваш политический союз с Жириновским можно объяснить тем, что вы, признаваясь в собственных экзотических качествах, нашли столь же экзотического персонажа?

— Жириновский выглядит экзотично на фоне России. На самом деле он просто-напросто современный прагматичный политик. Он мне предложил стать членом своего кабинета. Наша политика вышла за пределы всяких партийных келий и институтов, но все равно осталась на уровне серьезного парламентаризма, который часто не срабатывает. У него самого какая-то определенная репутация. Он не задумываясь взял меня с какой-то определенной репутацией. Это тоже политика — уметь так привлекать людей.

— Ваши действия в случае, если в России политическая оппозиция (тот же Жириновский) придет к власти?

— Но мы и хотим прийти к власти. Придем и будем работать, я во всяком случае. Найду себе здание, привлеку людей, которые умеют работать, и будем обеспечивать безопасность страны и ее граждан. Я — мне это все говорили — отличный работник, я ничего не забываю, я не истерик, я неплохо знаю психологию разных групп населения, из меня получится, я уверен, отличный глава Всероссийского бюро. Плюс я неподкупен, деньга для меня ничего не значат. Если нам навяжут войны, мы будем воевать. Быстро, безжалостно, исходя из четко поставленных принципов.

— Вы будете жестоко расправляться со своими врагами?

— Не задавайте мне, Ярослав, провокационных вопросов! Что значит «жестоко»?! В зависимости от отношения к нам врагов!

— Вы будете исходить из той тактики, той политики, которую вам навяжут враги?!

— Ну, я отказываюсь обсуждать эту проблему, потому что она выглядит несколько абстрактно в данной ситуации.

Для того чтобы поставить страну на ноги, очевидно, придется преодолеть противодействие определенных сил, физическое противодействие. Насилие какое-то неизбежно. Насилие сейчас в этой стране, вы видите, приняло формы войн. Прекратить его можно только такими же насильственными мерами, вооруженным путем. А говорить об этом абстрактно, интеллигентски, сидя в Москве, на кухне, — неуместно.

— Но ведь любой разговор можно счесть «интеллигентским»!

— Я ответил на ваш вопрос. Мы будем принимать адекватные политические меры. Насколько это будет необходимо, настолько это будет насильственно.

— Насколько применимы к вам слова Черчилля: «Плох тот консерватор, который в молодости не был радикалом»?

— Долго жившие великие люди часто успевали высказаться на все случаи жизни. Цитатные мудрости меня никогда не убеждали, a сукин сын Черчилль, предлагавший в 1947 году Соединенным Штатам использовать их ядерное оружие против СССР, не мой обожаемый государственный деятель. Мои эстетические взгляды и пристрастия не изменились за последние четверть века, лишь углубились и уточнились. Скажем, Хлебников остается для меня идеальным поэтом и единственным нашим поэтическим гением. В XX веке у французов, у немцев подобного могучего гения нет. Если же говорить о моих политических взглядах, то и они мало изменились, скажем, со времен написания «Эдички». То есть консерватором (реакционером!) или традиционалистом я всегда и был. Это общество московское (не хочу называть его российским) болеет, исповедуя на сегодняшний день радикализм, каковой во всем мире считается правым консерватизмом, не нужно с больной головы на здоровую, а? Цитирую из «Эдички», стр. 120: «Еще я сказал, что считаю диссидентское движение очень правым, и если единственная цель их борьбы — заменить нынешних руководителей Советского государства другими — Сахаровыми и Солженицыными, то лучше не нужно, ибо взгляды у названных личностей пуганые и малореальные, а фантазии и энергии сколько угодно, эти люди представляли бы опасность, находись они у власти. Их возможные политические и социальные эксперименты были бы опасны для населения Советского Союза, и опасны тем более, чем больше у них фантазии и энергии. Нынешние руководители СССР, слава богу, довольно посредственны для того, чтобы проводить радикальные опыты, но в то же время они обладают бюрократическим опытом руководства, неплохо знают свое дело, а это в настоящее время куда более необходимо России, чем все нереальные прожекты возврата к Февральской революции, к капитализму и тому подобная чепуха.»

Это писалось в 1976 году, и тогда такие взгляды были чудовищно радикальными. Сегодня (интервью, напоминаю, 1992 года. — Е.Д.) на фоне всеобщей демократической революционности, когда каждый экс-преподаватель марксизма стал фанатиком демократии, подобные взгляды консервативны. Но это они мечутся меж полюсами, я стою тверд как скала. Я написал в 1971 году стихотворение «Ода Армии». И сегодня я дружу с полковниками и генералами. Я последователен.

Извращения национализма

Стоя на трибуне (на крыше грузовика), замерзший, ожидая своей очереди к микрофону, я услышал, помню, свистящий злой шепот Анпилова, обращенный к парню с повязкой: «Уберите этого больного, немедленно. Его снимают, завтра он будет во всех газетах.» Дальше Анпилов выругался, и правильно сделал, ибо такой себе лопух-мужичонка в треухе держал за ручку один конец лозунга (другой бациллоноситель был невидим мне в толпе). На белом полотне синими буквами похабно зиял лозунг «Жидов в Израиль!

Спасем Россию!». Парень спрыгнул с грузовика и, заслоняя больного деда, оттиснул его вместе со вторым бациллоносителем к грузовику. Закачавшись, легло на головы людей и исчезло смятое, стыдное полотнище. Однако его уже успели снять и японское, и российское, и черт знает какие еще телевидения, людей со штативами кинокамер и без штативов и с фотоаппаратами вокруг было довольно. Завтра газеты обвинят митинг в антисемитизме. Хотя такой вот дедушка (то ли подосланный провокатор, то ли «честный» антисемит, французы называют стихийный антисемитизм популярным, в отличие от антисемитизма интеллектуального) приносит вред именно патриотам, и патриоты, сознавая это, стараются глядеть в оба и таких типов отгонять хотя бы от трибун. Но кто может помешать подобным «больным» или провокаторам прийти и развернуть полотнище перед телекамерой?

Это присказка была, сказка же вот какова. Извращения западных демократий известны: безжалостное уничтожение сотен тысяч иракцев, установка «нового мирового порядка», превращение ООН в солдатско-садистский орден — орудие расчленения непокорных «мировому порядку» инакомыслящих стран на части. (Югославия тому пример.) Извращения демократии в России: жестокая «шоковая терапия», от которой население корчится в агонии; тоталитарные, недемократические методы, которыми страну насильственно изменяют, не спрашивая массы, согласны ли они на изменения. «Правые» извращения тоже существуют. И мне привелось спуститься в правое подполье.

Пытаясь создать националистическую партию на четких и ясных принципах: Национальное государство/Естественные границы/Иерархия (я изложил их все в «Манифесте российского национализма», напечатанном в «Сов. России» еще летом 1993 года, так что нет нужды повторяться), я вовсе не ожидал притока людей, понимающих «национализм» извращенно.

Подполье

Так я столкнулся, образовывая партию, с молодыми и не очень молодыми людьми, называющими себя язычниками. «Христианство, — говорят они, — это не наша религия, это секта иудаизма, давайте строить национализм вокруг язычества». Часами они бесплодно спорили о символах, знаках, о цветовых символах. Новые язычники эти толкуют свое язычество каждый по-своему, одни пользуются славянской мифологией, клянутся Перуном и Даждьбогом, но основная масса склоняется все же к употреблению германской мифологии. Сведения о язычестве черпают они из старых, пожелтевших книг, написанных людьми с немецкими фамилиями, а может быть, представляют себе язычество по декорациям к балету Стравинского «Весна Священная». Серьезный, взрослый дядя, сидя среди этих юных и не очень юных существ, я понимал весь маразм происходящего. После тяжелой войны в Боснии, после абхазских обстрелов сидеть среди рисующих друг другу символы и знаки молодых антикваров — занятие раздражающее.

Мой идеал, может быть, казарма, но никак не секта и не кухня.

Часть новых язычников приближается к символике гитлеризма, причем ненаучное понятие ариев (арийских племен) автоматически распространяется на славян и на русских (хотя Гитлер, как известно, был другого мнения). Я нашел в правом подполье поклонников старого знакомого господина Григория Климова. Я был знаком с ним в Америке и даже написал рассказ «Первое интервью», в котором дал, по-моему, удачный портрет этого господина.

Климов — одна из тех жалких восковых фигур, каковые водятся в закопченных и затянутых паутиной углах страны Зарубежья/Таракании. Бывший советский офицер Климов, нарушив присягу советского воина, перебежал к врагу в западный сектор Берлина тотчас после войны (первое предательство), затем в качестве военного инженера участвовал в строительстве американских военных баз (второе предательство). Климов выпустил на свои средства на русском языке десяток нездоровых книг. Во всех творениях Климова одно и то же неумное, душное, патологическое видение мира, где ЕВРЕЙ есть и Бог, и Сатана, и творец всех мультинациональных компаний, а «Сионские мудрецы» стоят за всеми заговорами, убийствами и переворотами в мире. Господин Климов обнаружил замаскировавшегося еврея даже в Солженицыне. После пребывания книг господина Климова в комнате хочется сутки проветривать комнату. Приписывая ЕВРЕЮ сверхчеловеческую мудрость и столь же сверхчеловеческое могущество, Климов пересекает границу ненависти и приближается к обожанию ненавидимого объекта.

И вот, председатель националистической партии, я обнаруживаю среди членов партии поклонников произведений этого паучка, забытого всеми в отставном штате Нью-Джерси или где он там живет, приближаясь уже к восьмидесяти годам. Сознаюсь, мне стыдно за русских людей, и за молодых людей прежде всего, за то, что их может интересовать эта кухонная ерунда, мстительные испарения больной души неудачника.

Еще один идеолог подполья — Валентин Пруссаков, автор книги «Оккультный рейх». Если Климов всего лишь мой знакомый, то Пруссаков был в 1975–1980 гг. моим другом и соавтором нескольких написанных вместе политических документов (например, «Открытого письма Сахарову», пересказ его напечатан был в 1975 году лондонской «Таймс»). Пруссаков сидел против меня за корректорским столом нью-йоркской газеты «Новое русское слово», у нас были общие идеи в ту пору. (Кстати говоря, это Пруссаков выведен у меня в романе «Это я — Эдичка» под именем Альки, Александра. И его же можно найти в нескольких рассказах под именем Львовского.) Здравые идеи были в ту пору у Пруссакова. Наше «Открытое письмо Сахарову» и сегодня не потеряло своей актуальности, ибо указывало на наивность понимания Сахаровым Запада, на его неуместный в международных отношениях альтруизм, граничащий с мазохизмом. Впоследствии дороги наши разошлись, Пруссакова изрядно помяло жизнью за эти годы, и, может быть, закономерно он ударился во все тяжкие. Я с остолбенением обнаружил его уже в качестве чуть ли не идеолога гитлеризма в России. Я не знаю, что говорит профессионал Климов о Пруссакове, для меня важна не национальность человека, но его духовная раса, однако не могу удержаться от возгласа изумления: «Валентин, вы же полуеврей, как вы увязываете свои новые убеждения со своей совестью! И что говорит ваша старая мама, насколько я понимаю, она еще жива?»

Представители зарубежья, как видим, пользуются спросом у соотечественников в метрополии, служат как бы факелами, освещающими дорогу. Но зачем такие коптящие, и воняющие, и гнилые, и тусклые, как Климов? Такие факелы могут освещать только крысиные лазы в подполье.

Я, может быть, и красно-коричневый, согласно определению не наших, но ваших, но я больше красный, чем коричневый, и если вижу ублюдочность, а мне ее пытаются выдать за идеологию, я так и говорю — вот ублюдочность! Образовывая партию, а именно бродя по Москве в поисках людей и средств, я таки наткнулся и на ублюдочные проявления. В одном кружке розоволицый и седовласый дядя под одобрительные тяжелые вздохи бородатых и усатых юношей прояснил для меня, почему бывшее советское общество слепых такое богатое. (Это он утверждал, что общество слепых богатое.)

Согласно дяде, «постоянно пропадают наши русские дети, и позже, через месяцы или даже годы, их находят уже слепыми, и дети не помнят, где они были и что с ними произошло. А происходит то, что детей русских крадут и глаза их пересаживают богатым евреям.» — «А общество слепых тут при чем?» — спросит нокаутированный читатель. Спросил и я, нокаутированный, у дяди. «Для того, чтобы пересаженный глаз жил, нужно, чтобы жил донор, — объяснил дядя. — Потому богатые евреи поддерживают общество слепых, дабы общество заботилось о донорах, поддерживало их существование». — «Да-да», — со скорбным лицом подтвердила хозяйка квартиры. У меня было ощущение, что я попал в сумасшедший дом, сижу среди сумасшедших. У меня нет никаких иллюзий по поводу человеческой природы, в ноябре 1991 года я наклонялся над обезображенными пытками трупами (среди них три трупа детей) в Центре идентификации трупов близ Вуковара; я знаю, что существует бойкая торговля человеческими органами для пересадки, но маразм есть маразм и ублюдочность есть ублюдочность. Когда впоследствии один из членов моей партии, а именно Сергей Жариков («ДК»), предложил мне выдвинуть розоволицего дядю в кандидаты нашей партии на выборах(!) — я взорвался.

Все эти маразматики твердо верят в то, что они националисты, в то время как они больные люди, исповедующие каждый свое извращение национализма. Считающее себя националистическим, московское подполье — тьмутаракань, на самом деле подполье маразматическое. Язычество или неогитлеризм всегда останутся кухонными философиями и никогда не выйдут из московских кухонь, никогда не станут идеологиями. В лучшем случае эти идейки и эмоции способны вдохновить секту. Неогитлеризм а-ля Пруссаков представляется мне интеллектуальным хлыстовством, язычество же (более безобидное) — чем-то вроде кружка поклонников известного покойного натуриста «учителя Иванова».

Прийти к власти насильственным, вооруженным путем все эти язычники, арийцы, поклонники Климова и Пруссакова даже все вместе, разумеется, не способны. Обитатели московских кухонь, они не настреляли в своей жизни и десяти минут. Они все так или иначе тяготеют к породившей их матери-кухне, анек казарме. Напрашивается идиотский вопрос: станут ли нормальные русские люди, озабоченные наземной, а не подпольной жизнью, голосовать за поклонников Перуна, Даждьбога, Тора или Одина? И будут ли прямые потомки, дети и внуки русских солдат, погибших в супервойне со свастикой, голосовать за арийцев или неогитлеровцев? Ответ может быть один и твердый: нет, не будут. Может быть, наберется по всей стране несколько десятков тысяч избирателей с такими странными вкусами. Но их голоса растворятся без следа в массе народной, здраво желающей дешевого хлеба, недорогого мяса и возможности без опаски ходить по улицам.

Выкидыш национализма

Жириновский раньше других понял, что русские люди отзовутся на национальные идеи, что, кусаемый со всех сторон шавками латвийских, эстонских, татарских и коми-хохлацких национализмов, русский медведь наконец выходит из состояния добродушной грусти, в которой он обыкновенно пребывает, как и всякий многочисленный имперский народ. Собиравшийся еще в 1990 году прийти к власти с помощью демократических пяти принципов (правовое государство, многоукладная экономика, президентская форма правления, многопартийность, деидеологизация всех государственных институций), он быстро сообразил, что такая программа обрекает его партию на вечное сидение на задних скамьях политической галерки. Будучи врожденным (и талантливым!) реальным политиком, Жириновский немедленно эволюционировал (можно называть это же качество оппортунизмом).

Он стал вскоре выступать с абсолютно противоположных программе ЛДПР позиций.

Его поливы с трибун митингов и пресс-конференций уносят его все дальше от программы ЛДПР, заносят в самый настоящий популистский национализм. В идеологию, основой которой может быть только РУССКАЯ НАЦИЯ. Именно с этой идеологией, высказанной в его предвыборных поливах, получил Жириновский 6,2 миллиона голосов на выборах в Президенты России в 1991 году. С программой ЛДПР он не собрал бы и сотни тысяч голосов, ибо подобные же банальные и расплывчатые программы были у Ельцина и нескольких других, куда более известных кандидатов.

Ошеломленный своим собственным успехом (он до сих пор еще переживает его), Жириновский с тех пор, однако, находит себя в щекотливом, если не сказать чудовищном, положении. Ибо он не русский. Не русский, он знает, что победу ему могут принести только крайние русские националистические идеи. И потому вынужден заходить все дальше не в ту степь. Нерусский председатель партии ЛДПР с программой образца 1990 года никого не шокирует. Почему нет? Нормально. Первое правительство народных комиссаров могло без стеснения состоять из марсиан, ибо идеология была не национальной. Но нерусский русский националист — извращение. Это очень слишком. Жириновский постоянно сам находится в неудобном положении и ставит в неудобное положение других. Так, нерусский лидер, кричащий с плаката на стенах московских зданий:

«Я буду защищать русских на территории всей страны!» — вызывает неудобные пульсации, ассоциируется с председателем Общества защиты вымирающих индейцев или, того хуже, с председателем Общества защиты вымирающих животных, каких-нибудь панд или медведей коала. Я, как русский человек, все-таки (признаюсь) испытываю некоторую неловкость, глядя на этот плакат. Ну, наверное, и другим русским как-то не по себе. Очень слишком.

Что же получается, мы сами себя защитить не можем? Почему националистические идеи у нас высказывает нерусский лидер? Ну, ясно, что у него хорошие намерения, однако выглядит он в данном случае поощрительно и покровительственно, а мы, покровительствуемые и поощряемые, чувствуем себя ниже него, как обычно чувствуют поощряемые.

Предвосхищая вопрос, обращусь к своим отношениям с Жириновским. Я давно следил за политической карьерой Жириновского со смешанным чувством.

Как человек, сделавший своей профессией обращение с идеями, я не мог не приветствовать ЧАСТЬ ЕГО ИДЕЙ: они были своевременны, разумны и необходимы. И я знал, что они будут подхвачены и развиты впоследствии другими. (Другое дело, что Жириновский не знает меры, полив захлестывает его, он пародирует свои же идеи.) Еще я сочувствовал ему, его личной глубочайшей трагедии, ибо он вынужден под давлением политической необходимости предать свое происхождение. Это всегда трагедия. Всякий раз, когда в моем присутствии он обрушивался на «сионистские силы», мне было неудобно за него. Была бы воля Жириновского, он, конечно бы, избежал таких эксцессов. Однако, как хороший политик, он знает, что в ответ на появление Ландсбергисов, Снегуров, Тер-Петросянов, нео-Шеварднадзе и прочих Туджманов и Изитбеговичей неизбежно появление ИВАНОВА с большой буквы. И Жириновский знает, что за такого Иванова на следующих выборах проголосует не шесть, но много больше миллионов.

Вынужденно вернусь к себе самому. К лету 92-го года я все больше понимал, что уже не удовлетворен своей ролью только писателя и журналиста-идеолога, что хочу непосредственно ввязаться в драку, то есть в политику. (Оставим вопрос «Почему?» за пределами этой статьи. Даже я сам не способен ответить на этот вопрос, так же как и на вопрос, почему я все чаще участвую в войнах. Пассионарность заставляет?)

Однако сведения о том, что Жириновский несколько лет назад еще был активистом еврейского движения, добили мою и так уже еле дышащую преданность вождю Владимиру Вольфовичу.

Мы живем во времена расцвета оппортунизма. На наших глазах только что клявшийся «новым мышлением» и «общечеловеческими ценностями» Шеварднадзе превратился в грузинского националиста, гауляйтера Грузии и Абхазии. Подзубрив украинский язык и все же плохо говорящий на нем, вчера еще важный чин в иерархии бояр Компартии, пан Кравчук стал гауляйтером Украины. Примеров оппортунизма не счесть. Отчего бы и человеку, намеревавшемуся сделать карьеру в еврейском движении, не стать главой русского националистического движения, а там, глядишь, и Президентом России националистической?

Но нет, мы не пустим его. Нельзя. Владимир Вольфович, талантливый, дорогой, — нельзя! Это же совсем будет извращение. То, что вы отказываетесь от своей нации, то пусть вас мучит совесть, аее — стыд за вас. Сами разберетесь. Но человек, в течение всего нескольких лет сменивший ТРИ ИДЕОЛОГИИ, доверия не заслуживает.

NB. Автор включил этот манифест в свою «Анатомию героя», со следующим PS:

«Статья написана и опубликована („Новый Взгляд“, 7 августа 1993 года) до октябрьских событий и до выборов декабря 1993 года. Впоследствии я развернул вторую часть статьи в книгу „Лимонов против Жириновского“».

Русские идут

Лимоновский наезд (особенно подглавка «ВЫКИДЫШ НАЦИОНАЛИЗМА» предыдущего материала) был замечен, благо подали мы его богато, на всю полосу, добрую треть которой занимало фото автора с гигантским мегафоном (громкоговорителем), в длани и на фоне почти что нацистского стяга. В конце августа 93-го в редакцию позвонил Жириновский. Спросил меня, готов ли я опубликовать его ответку на «пасквили Лимонова». Я ответил:

— Без проблем.

— На каких условиях?

Пояснил, что на тех же, что публикую Эдуарда, — не прокатит. Все-таки Лимонов — замечательный, яркий писатель. Прежде всего. Поэтому получает соответствующий гонорар за каждую колонку. А Жириновскому слово я готов был дать, но хоть какими-то $$$ делиться с ЛДПР намерен не был ни под каким видом. Хотя сейчас понимаю, что на самом деле должен был бы в той ситуации с Владимира Вольфовича денег попросить. Короче, через неделю от Жирика прислали гонца с дискеткой (электронной почтой, не говоря уже о скайпах и т. п., тогда никто еще не пользовался).

Я решил опубликовать письмо лидера либерал-демократов, не ставя в известность объект заметок. Не знаю, сам ли Вольфович сочинял текст, но читателей «Нового Взгляда» мы порадовали однозначно:

«ОТВЕТ БЫВШЕМУ ЧЛЕНУ МОЕГО ТЕНЕВОГО КАБИНЕТА ЭДУАРДУ ЛИМОНОВУ

Похоже, газета „Новый Взгляд“ всерьез взялась за Либерально-демократическую партию России. Сперва отставной полковник принялся считать количество служебных машин и квартир партии, намекая на злоупотребления (причем этот материал вышел в день моего рождения — видимо, так решила меня поздравить редакция). Затем газета расследовала родственные связи члена теневого кабинета нашей партии Алексея Митрофанова с Юрием Андроповым, а стало быть, с верхушкой КПСС и КГБ. Наконец, бывший член моего теневого кабинета Эдуард Лимонов нанес главный удар — по линии партии и ее лидеру. Удар, так сказать, изнутри.

Я не в обиде на редакцию. Я все понимаю. Впереди выборы, и соответствующие издания уже получили соответствующие задания. Уже готовы мастера пера, уже протирается тряпочкой пыль на папочках с компроматом, известны уже „правильные“ результаты опроса общественного мнения, уже получил ведущий „Итогов“ Киселев по кремлевскому телефону точные инструкции. Я это все знаю. Поэтому ни на кого не обижаюсь и ничему не удивляюсь.

Но ответить хочу. Я не буду в духе нынешнего правительства оправдываться, трясти какими-то документами, выбрасывать сногсшибательный компромат на оппонентов. Это несолидно. Это напоминает разборку мафиозных группировок с элементами партсобраний эпохи застоя. Я не хочу знать, кто чей сын, кто с кем спал, кто имеет счет в швейцарском банке, а кто не имеет, кто уже построил дачу, а кто еще строит, кто уже приватизировал квартиру на улице Щусева, а кто еще отделывает квартиру в Крылатском. Мне уже неинтересно, где сейчас родственники Старовойтовой, сын Лужкова и где преподает жена Козырева. Я хочу спросить у всех: что с Россией? Куда она идет? Когда закончатся столичные интриги и начнутся настоящие дела? Я устал от сплетен, я соскучился по старым, застойным сообщениям о пуске доменной печи и полете космического корабля.

Поэтому я хочу ответить в политическом плане. И прежде всего сказать о том, в чем я принципиально разошелся с Эдуардом Лимоновым. Сначала краткая справка. Писатель Лимонов пришел в теневой кабинет ЛДПР в июне 1992 года в качестве руководителя Всероссийского бюро расследований. Многие партийцы возражали против его кандидатуры из-за сомнительной, в понимании большинства, писательской репутации Лимонова. Но меня писательская репутация интересовала мало. Я учитывал, что Эдуард человек многознающий, вхожий в различные круги у нас в стране и на Западе, неподкупный и, самое главное, стремящийся к большой политической работе. К тому же его поддерживало молодежное крыло нашей партии.

Лимонов активно взялся за дело. Мы ездили с ним по стране, были в Париже. Он находился среди воюющих в Приднестровье, Абхазии, Югославии, доставляя для руководства партии информацию из первых рук о том, что происходит в горячих точках. Мы ценили это. Однако я не мог не обратить внимание на то, что в своих многочисленных публикациях, по стилю ярких и образных, Эдуард воспевает войну, схватку, поэтизирует трагедию, тогда как правда этих малых войн очень далека от поэзии. Мне не нравились его призывы к вооруженной борьбе против правительства, что входит в прямое противоречие с законодательством. ЛДПР — партия закона, и она знает десятки методов давления на правительство, от кулуарных до открытых митинговых, но танков и боевиков в нашем арсенале нет.

В своей статье в „Новом Взгляде“ Лимонов обвиняет меня в том, что за моими словами нет никаких действий. Эдуард либо лукавит, либо просто не знает. Жириновский ведет сейчас мощное наступление на всех фронтах — конституционном, пропагандистском, международном, региональном и т. д. Не все можно рассказывать — политика всегда имеет секреты, но за многими событиями, происходящими сейчас в стране, за многими решениями стоит Жириновский. Далеко не все удается сделать, как того хочется, ведь возможности оппозиционной партии небезграничны. Посмотри, Эдуард, все мои предвыборные лозунги официальная власть взяла на вооружение: „Я буду защищать русских“, „Остановить неправильную конверсию“, „Приостановить вывод войск“, „Сильная президентская власть“, „Губернское деление“. Где сейчас демороссовские предвыборные призывы: „Берите столько суверенитета, сколько сможете, господа регионы“, „Отменить привилегии для номенклатуры“, „Руки прочь от Прибалтики“? Сейчас министр иностранных дел беспокоится о положении русских в Эстонии (пока на словах, правда). А раньше, два с половиной года назад, меня за слово „русские“ назвали шовинистом, а за лозунг „Спасти армию“, который мы сейчас поддерживаем все, прозвали милитаристом. Посмотри, Эдуард, где кандидаты на пост Президента России на выборах 1991 года, кроме Ельцина и Жириновского? На большой политической сцене их нет. Кто может вспомнить их предвыборные программы? Никто. А ко мне недавно на рынке подошел бомж и, пояснив, что только неделю назад освободился из лагеря, сказал: „Я тебя смотрел по телевизору еще до ходки, когда выборы были. Правильно ты там про губернии сказал. Никаких этих республик не надо.“ Узнал бы бомж Бакатина, вспомнил бы какой-нибудь пункт его программы? Никогда. Мои идеи „катят“ в народе, поэтому они потихоньку захватывают все общество. И власть тоже вынуждена идти в эту сторону. Правда, страшно непоследовательно, медленно и плохо.

Но ты, Эдуард, под словом „действия“, возможно, понимаешь одно — войну. Ты предлагаешь нам брать оружие и уйти в леса. Ты, я знаю, очарован примером сербов. Нет, этих „действий“ от меня ты действительно никогда не дождешься. Потому что если мы уйдем в леса, начнем минировать дороги и русские начнут убивать русских, то ни одна сторона не выиграет. Русские не выиграют. Выиграет твоя родная Франция, которая за банку тушенки будет вывозить отсюда картины старых мастеров, как это делал добрый дедушка Арманд Хаммер — большой друг Советского Союза. Ты уедешь в Париж, Эдуард, у тебя там квартира, а у миллионов русских, которым ты предлагаешь носиться с автоматами и палить друг в друга, нет квартир в Париже, нет ни одного франка в кармане и им некуда бежать, понимаешь, некуда.

Все войны начинаются с благородных призывов. Гражданские войны с призыва повесить десять негодяев. Причем иногда эти десять действительно негодяи — воры, разложенцы, просто скоты. Потом возникает желание повесить еще двести за то, что они связаны с теми десятью. Но у повешенных есть родственники, окружение, связи. Каждый из них боится тоже быть повешенным. И тогда раздаются выстрелы, потом орудийная канонада. Гибнут и благородные, и негодяи, и бедные, и богатые. Нет, кто-то, конечно, выигрывает, обогащается. Это закон любой войны. И всегда выигрывает тот сосед, который сам не воюет, а только „помогает“, приговаривая: „Ой, беда-то какая“.

Нас „жалели“ англичане и американцы в Первую мировую войну, потом во Вторую. Эти войны отбросили Россию на сотню лет назад, а Америку озолотили. И если бы не сталинская дисциплина и жесткая централизованная экономика, мы бы никогда не поднялись из руин. Сталинский режим был адекватен задачам своего времени. Без плановой экономики и жестких порядков создать в кратчайший срок военную промышленность и базовые отрасли невозможно. Это вам подтвердит самый заядлый „рыночник“. Сейчас иные времена. Ракетно-ядерный щит дает возможность не бояться нападения извне. А вот нападения „изнутри“ бояться следует.

Обратите внимание, сейчас почти вся эмиграция стоит на „патриотических“ позициях. Горбачева и Ельцина ругают все — потомки белых генералов, беглые диссиденты, вчерашние „выпускники“ психушек. Все плачут по былому величию СССР. Будто они старые большевики. Эмиграции не нравятся „новые русские“ — российские предприниматели, которые заполонили сейчас Европу, занимаясь легальным и не очень легальным бизнесом. У этих ребят тысячи долларов в кармане, они останавливаются в шикарных гостиницах, оставляют за обед в ресторане месячное жалованье иного эмигранта. Это уже не те „руссо-туристо-облико-морале“, которые с пятью долларами в кармане и двумя банками икры ходили в дешевенькие магазинчики каких-нибудь Яшек и Мишек, уехавших в 1973 году. Яшки и Мишки чувствовали себя героями по сравнению с соотечественниками, которые полгода оформляли поездку, в трусах вывозили деньги, мечтая прикупить дубленочку на продажу. Теперь все поменялось. По сравнению с „новыми русскими“ Яшки и Мишки — дерьмо, потому что за „новыми“ лес, уголь, нефть, удобрения, металл, военная техника, а у Яшек — джинсики и трусики, причем отвратительного качества.

Не нравятся эмиграции и потоки новых конкурентов с Востока, ведь теперь нет железного занавеса, кто куда хочет, туда и едет. А куда делись те любимые Западом советские чиновники, которые за подаренный от фирмы видеомагнитофон решали все вопросы? Нынешние-то требуют миллионы долларов, причем наличными, в чемодане. Вот головная боль.

И невольно закрадывается вопрос: не отражает ли философия „боевых действий“ Эдика Лимонова сокровенное желание Запада посадить нам на голову диктатора, который бы опять повесил занавес, подрезал крылья набирающему силу бизнесу, в общем, оградил бы Европу от русских и боролся бы со своими?

Не хотят ли они нам в третий раз за век занести бациллу войны, теперь уже внутренней, чтобы мы потонули в нестабильности, чтобы правители только то и делали, что друг с другом боролись? Для этой цели как нельзя лучше подходит энергичный мужчина средних лет в кепочке „хаки“, коротко постриженный и пишущий зажигательные статьи.

Поэтому, когда говорят о национализме, будем очень внимательны. Национализм национализму рознь. Есть национализм созидательный, когда ты больше беспокоишься о себе и своих родственниках и тогда тебе нужны стабильность, спокойствие, а проблемы соседей тебя волнуют настолько, насколько они касаются тебя.

И есть национализм разрушительный, когда тянет на бойню с соседями или, того хуже, с родственниками. Собственно, во втором случае национализм — предлог и прикрытие. Ибо подлинная причина любой войны и любой бойни — борьба за собственность. Только и исключительно борьба за собственность. А предлоги находят разные — религиозные, национальные, идеологические. Но для разжигания войн требуется горючий материал. И вот здесь как нельзя лучше годятся „перманентные революционеры“ — Рахметовы, Че Гевары, Лимоновы, а также всякие фюреры, дуче и тому подобная компания. Результат же войн для тех, кто в них участвует, всегда плачевен.

Я увидел как-то на стене одного из московских домов надпись „Русские идут!“. Во изменились времена! Раньше писали: „Спартак — чемпион“. И я подумал: „Нужно сделать все, чтобы русские действительно шли“. Не сидя на танках, хлебали бы из миски, а достойно питались в самых шикарных ресторанах Европы и Америки, чтобы русские фирмы были бы самыми мощными в Европе, чтобы „Газпром“ посадил всю Европу на наш газ, а „Агрохим“ завалил бы мир нашими удобрениями, чтобы русских артистов узнавали на улицах самого паршивенького американского городишка, чтобы каждый негр в Гарлеме знал, что тягаться с русской мафией бесполезно, чтобы каждая девчонка в Австралии испытывала физическое возбуждение при слове „русский“, потому как знала, что русские самые темпераментные, самые богатые, самые щедрые, чтобы при выступлении по телевидению русского президента во всем мире пустели улицы.

Но это станет возможным, если русские никогда не будут стрелять в русских. Никогда. Ни под каким предлогом. В этом мой национализм и мои „боевые действия“.

P.S. В газете „День“ Лимонов написал, что я стал более умеренным и все более сближаюсь с президентом. Ничуть я не поменялся, кем был, тем и остался. Я по-прежнему жестко критикую всю непоследовательность и вялость президентского курса. Я говорю сейчас то же, что 22 августа 1991 года, когда все боялись рот раскрыть. Но когда Б. Н. Ельцин не будет президентом и все „последователи“ бросят его, обвинив во всех развалах, как бросили Горбачева его „дем-друзья“, именно я пойду к Ельцину с килограммом антоновских яблок в сетке и бутылкой водки, и мы обязательно выпьем, и я обязательно спрошу его, почему он не пришел на теледебаты 10 июня 1991 года, где я так хотел намять ему бока. Шахрай не придет, и Нечаев не позвонит. А я приду. Потому что уважаю тот народ, который избрал этого президента в 1991 году и не избрал меня, и потому что надеюсь, что и ко мне, когда станет плохо, кто-то тоже придет с яблоками в сетке и водкой.

Владимир Жириновский. Специально для „Нового Взгляда“».

«Лимонка» для Жириновского

В ответ лидер ЛДПР получил от нашего колумниста очередную «лимонку».

ЭМИГРАНТ ЖИРИНОВСКИЙ

«Владимир Жириновский, ультранационалист, победитель в русских выборах, мог стать израильским гражданином. Барух Гур, один из руководителей еврейского агентства, ответственного за иммиграцию в Израиль евреев из СССР, декларировал в воскресенье (26 декабря), что Жириновский, считавшийся сегодня известным антисемитом, предпринимал в свое время демарши для того, чтобы иммигрировать в Израиль. Лидер националистов переслал бумаги, подтверждавшие, что его отец по имени Вольф был евреем. „Было совершенно ясно, что его отец — еврей“, — подтвердил господин Гур. В 1980 году Жириновский был активным членом группы еврейской культуры „Шалом“, и он активно работал в группе советских сионистов до 1989 года, то есть за два года до того, как представить себя на выборах в русские президенты в 1991 году». Такой текст я обнаружил в очень популярной газете «Ле Паризьен» в номере от 28 декабря прошлого года. Текст озаглавлен «ЖИРИНОВСКИЙ ХОТЕЛ ЭМИГРИРОВАТЬ В ИЗРАИЛЬ».

29 декабря этот же текст (источником его является депеша агентства Рейтер: «Интервью с Барухом Гуром в Израиле») опубликовала «Ле Монд». В версии «Ле Монд» уточняется, что Жириновский «предпринял первые шаги для иммиграции в еврейское государство в 1983 году». Вечером 3 января, отвечая на прямо поставленный вопрос ведущего Первого канала французского телевидения: «Ведь ваш отец еврей? Вы хотели выехать в Израиль?» — Жириновский от ответа уклонился.

Новость эта, как обухом топора по голове, ударила по французскому общественному мнению, по «правым». Признаюсь, что достается сейчас и мне, ведь это я на свою голову представил Жириновского французским «правым», организовал встречу его с президентом «Фронт Насьональ» Жан-Мари Ле Пеном в сентябре 1992 года. На меня обрушиваются нарекания за то, что я ввел в их среду «еврея, позирующего под нацистов». Оставляя на совести моих обвинителей это определение, вынужден согласиться, что еврей, подламывающийся под русского националиста, — это явление крайне нездоровое, патологическое. Как мы все (избиратели, Россия, включая самого Владимира Вольфовича) из этой патологической истории выберемся, не представляю.

Тем не менее приведу несколько оправдательных фактов в мою защиту. Я никогда не был членом ЛДПР. В течение всего лишь нескольких месяцев являлся членом теневого кабинета министров Владимира Вольфовича. Я ушел от Жириновского без скандала и образовал, объединившись с диссидентами его ЛДПР (в их числе добрая половина теневого кабинета: Курбский, Архипов, Жариков и даже А. Митрофанов, очень приближенный ныне к Жириновскому), национал-радикальную партию еще 22 ноября 1992 года. Почему я оставил Жириновского? ЛДПР — это только Владимир Вольфович, а члены партии — его безмолвные слуги.

Еще за время общей поездки в Краснодарский край и при ежедневном наблюдении его в дни визита в Париж я выяснил мало-помалу, что вместе с несомненным политическим талантом в Жириновском уживаются полная беспринципность и политический авантюризм. К примеру, обещая громогласно на митинге в станичном клубе избавить казаков от армянской мафии, он на следующий день в моем присутствии клялся представителю армянской мафии защитить армянские интересы в обмен на выгодные для партии денежные операции. После сотен подобных случаев я понял, что Жириновский авантюрист. Однако все мы были заняты общей борьбой с Ельциным, и потому я не считал себя вправе тогда же атаковать союзника.

Ну просто театр!

15 января 1993 года в газете «Русская мысль», издающейся в Париже, появилась статья Льва Алейника из Москвы. В ней приводились сведения о том, что Жириновский еще несколько лет назад был активистом еврейского движения. «В театре „Шалом“, — заканчивает свою статью Алейник, — где до сих пор квартирует ВААД, хранится архив вышедшего из подполья еврейского движения. Есть среди множества документов и тот самый первый список телефонов только что избранного правления („Общества еврейской культуры“. — Э.Л.). В этом списке под номером 12 значится нынешний „защитник русских“ Владимир Вольфович Жириновский». Статья Алейника добила мою веру в то, что Жириновский — политик. Человек, за несколько лет сменивший три идеологии — и какие взаимовраждебные(!) (после неудачливой карьеры активного сиониста он некоторое время был и «демократом»), — безусловно авантюрист, сказал я себе. И написал в феврале прошлого года статью «Извращения национализма», вторая ее часть озаглавлена «Выкидыш национализма». Статья полностью посвящена Жириновскому и моим с ним отношениям. Публикация статьи против «юриста» в сложном мире патриотических и демократических газет оказалась делом нелегким. Многие редакторы отказались публиковать ее. «Правда» продержала статью все лето. Только к концу лета в 117-м номере «Нового Взгляда» она была наконец напечатана. К сожалению, «Новый Взгляд» распространяется в основном в Москве, потому влияние «Извращений национализма» оказалось ограниченным. Жириновский не преминул ответить мне, тщательно обойдя свой еврейский активизм, там же, в «Новом Взгляде».

Пятый пункт

Сегодня, когда Запад сам занялся национальностью Жириновского, никто не может упрекнуть меня в расизме, и можно задуматься без помех над постыдной для России и русских историей Владимира Вольфовича. Если национальность Гайдара мне безразлична, все равно он несет безнациональные, мондиалистские идеи, то национальность Владимира Вольфовича и его папы — Вольфа — важна. Еврей, подламывающийся под русского националиста, — ЭТО болезнь, патология, ЭТО ОЧЕНЬ СЛИШКОМ. Это болезнь одновременно и Владимира Вольфовича, и русского общества. Всякий раз, когда я вижу его, рыжего, вульгарно рассуждающего с местечковым акцентом о «русских», которых он будет защищать и устраивать, мне противно, настолько неестественна роль, которую он играет. (Интересно, а как чувствуют себя руководители крайне правых партий западных стран, с которыми он только что обнимался? Те же германцы?)

Однако происшедшее — вовсе не случайность, но трагикомическая закономерность. Если Ивановы сами не могут организоваться в националистическую партию, всегда найдется ловкий уроженец Минска, Пинска или Алма-Аты, который захочет использовать их национальные страсти. Ясно, что Владимир Вольфович панически боится. Ведь он знает, что если средства массовой информации подхватят, если захотят подхватить сведения, раскопанные в Израиле и в театре «Шалом», если соберут в единый кулак показания его сотоварищей по сионистскому активизму, то русские поймут, что Владимир Вольфович — делец от политики, и ему не быть на политической сцене, сметут навсегда. В любом случае участь всех Лжедмитриев — сабля или пика казака. Но наглость Владимира Вольфовича сильнее его страха.

Пока же мы увидим борьбу Владимира Вольфовича с Борисом Николаевичем (даже если они будут союзники). Берегись, Владимир Вольфович, Бориса Николаевича, тот одолел уже и Михал Сергеича, и Александра Владимировича (Руцкого), и даже Руслана Имрановича, тоже восточного человека, как и ты. И у Бориса Николаевича есть танки.

Змей Горыныч

Избирателю неведомы закулисы политики. Он в них не ходок, его туда не пускают. А жаль, потому что будущее существовало уже в прошлом и только пряталось, не выросшее, в этих самых закулисах, но там его — будущее — можно было увидеть уже в начале 1992 года. Все сегодняшние противоречия уже существовали. Уже тогда выживал умереннорозовый Зюганов ярко-красного героического Анпилова с заседаний «приличной» оппозиции. Уже тогда оборотистый Владимир Вольфович получал первые деньги от сочувствующих бизнесменов — мальчиков-банкирчиков в цветных пиджаках, от тех, кого ельцинисты обделили при разделе жирного пирога — России.

Чтобы понять, что готовит нам будущее, следует прежде всего правильно увидеть наше сегодня. Те, кто доволен результатом выборов — «во как врезали Гайдару и его ельцинской команде!» — зря радуются. А националисты обязаны увидеть, вопреки явному ослаблению президентских «мальчиков в розовых штанишках», следующую тревожную реальность: антинациональные силы увеличились и в весе, и в мощности, у этого зверя-дракона теперь три головы. К шепелявящей и картавой гайдаро-явлинско-ельцинской демо-голове приросли на жирных шеях две новые. Скалится хохмаческая физиономия жириновско-кашпировских деляг во всей ее вульгарной похабели: «Жириновский энд Россия Корпорейшн», хочетжрать голова! Розовая, сытая, «слабокоммунистическая», продолженная галстуком и серым костюмом депутата, экс-аппаратчика КПСС, мирно лукавит, зевая, голова КПРФ. Но в зевке нет-нет, да и мелькнут острые зубищи. То, что головы время от времени грызутся между собой, ровным счетом ничего не значит. Это головы одного зверя.

Разгром парламента был крупнейшим поражением националистов и, значит, России и русских. Не нужно, надуваясь в истерическом пафосе, доказывать обратное. Да, поражение, разгром. В Доме парламента сидела разношерстная толпа попутчиков, объединенная только общим противостоянием Ельцину и К°. Не было вождя, были лидеры (и всякие лидеры — большей частью случайные). Не было оружия. Было мало — да, мало — людей, решившихся драться и способных драться. И способными, и решившимися оказались только национал-радикалы. Националистическая молодежь. Власть выяснила безошибочно, кто для нее опасен физически, и тотчас после разгрома парламента запретила часть радикальных партий. Еще часть придирчиво просеяли через злобное сито Центризбиркома. Результат: тринадцать националистических партий и объединений были не допущены к избирателю. Зато были допущены «свой» Жириновский и смирный список КПРФ с Зюгановым во главе.

Владимир Вольфович целый год — с осени 92-го — вел себя примерно. Послушным школьником участвовал в работе Конституционной комиссии Ельцина. В событиях 21 сентября — 4 октября не участвовал. Правда, верный инстинкту деляги, пытался на всякий случай продать себя и тем, и другим: проскорбел по поводу «самых лучших офицеров, погибших в Белом доме», а в другом выступлении оправдал действия президента. К моменту выборов Жириновский пришел своим в доску, полезным союзником Ельцину для принятия Конституции, и потому на листы с подписями за выдвижение ЛДПР Центризбирком смотрел сквозь пальцы, благожелательно.

Янус Волкович

Это мало кем замечено, но Жириновский всегда культивировал одновременно два образа. Потому есть два Жириновских: для богатых и для бедных, если хотите. Официальная программа ЛДПР (все версии, включая проект Конституции России Жириновского и краткое изложение принципов ЛДПР, датированные апрелем 1993 года) есть респектабельная демократическая программа, где обещаются и приватизация, и передача земли в собственность. То, что «ЛДПР — это партия, отрицающая шоковую терапию», сегодня никого не колышет, потому что ее, шоковую, отрицает сегодня и Явлинский, и сам Черномырдин. То, что ЛДПР стоит «за постепенное воссоздание Российского государства», также банальное заявление в 1994 году. Зато очень интересно, что пункт 2 Конституции России ЛДПР гласит: «Вся власть в России принадлежит народу, который осуществляет ее.». Какому народу, Владимир Вольфович? В вашей конституции, как и в ельцинской, не нашлось места для русского народа. Но 85 процентов населения России — русские, это они создали русскую цивилизацию и государство. Как же так? Для сравнения вот как начинается Конституция Французской республики: «Французский народ торжественно провозглашает.». Дело в том, что программа ЛДПР писалась не для унтерменшей (эти пусть сидят тихо, им же сказали, что их будут защищать посредники — перекупщики! «Русских и малые народы на территории России и СССР» будет защищать «Жириновский энд Россия Корпорейшн»); но писалась для мальчиков-банкирчиков в цветных пиджаках. Один такой мальчик, в зеленом, заплатил за визит Жириновского и его команды в Париж в сентябре 92-го года. В тот визит, кстати сказать, Жириновский позвонил мне как-то утром и выразил желание встретиться с. Ротшильдом!

— С каким? — спросил я. — Их десятки, Ротшильдов.

— Ну с главным, с тем, который банкир. Программа ЛДПР не посягает на социальную реальность, порожденную Ельциным и его «мальчиками». Так же будут сосуществовать толпы нищих и «мерседесы», умирающие заводы, где рабочие по несколько месяцев не получают свои мизерные зарплаты, и отстраивающиеся, как грибы после кровавого дождя, коммерческие банки. Только президентом в стране будет бывший еврейский активист, а не бывший секретарь ЦК.

Для унтерменшей же, для народа, не попавшего даже в Конституцию, Жириновский употребляет другую программу — оболванивания. Это навеваемые по телевидению геополитические грезы. Вот в них появляются русские, но в качестве. солдат Владимира Вольфовича. Солдаты эти моют ботинки в водах южных морей, мстя за Владимира Вольфовича, объявляют войну Германии. Грозят Польше, Китаю, Ирану, Турции. Грозят Японии повторить Хиросиму и Нагасаки, прибалтам Владимир Вольфович уже третий год обещает подбросить радио активные отходы. Все эти тотально нереальные благоглупости (даже с Украиной будет сложно справиться, если дело впрямь дойдет до войны) вызывают (вызывали и в июне 91-го года, и в ноябре-декабре 93-го) в русских сердцах отклик. Унижаемые с 1985 года русские избиратели с удовольствием предавались ностальгическим грезам о потерянном могуществе, об имперской мощи. Помимо воли участвуя в жирно оплаченных мальчиками-банкирчиками сеансах теленостальгии, русский избиратель щедро отблагодарил Жириновского и его Корпорейшн.

Однако все это фальшивка, грезы для бедных. Жириновский не более враг Западу, чем Ельцин. В газете «Вашингтон пост» (Washington post) от 28 декабря 93-го года в статье «Обращаем Жириновского в архиврага совсем без причины» некто Самюэль Фрэнсис пишет: «Возможно, мистер Жириновский — враг, и мы тогда должны быть его врагами, но, исключая грубый рот, до настоящего времени он не сделал ничего против Соединенных Штатов, да и, вообще-то говоря, ни против кого-либо другого».

Пальцем в небо

Если Жириновский сегодня для России большее зло, чем Ельцин, то третья голова зверя менее опасна. Опасна только тем, что хочет части власти и загрызет за нее! Зюганову мне хочется сказать: «Геннадий Андреевич! Перестаньте называть себя коммунистом! Прекратите эксплуатировать коммунистического избирателя! В основе коммунистической доктрины два фундаментальных понятия: пролетарская революция и диктатура пролетариата. Вы же и ваша партия серых костюмов давно отказались на деле от диктатуры пролетариата и от пролетарской революции. Без них же вы и ваша иерархия бывших и настоящих номенклатурщиков — в лучшем случае соглашатели, социал-демократы, в худшем — самозванцы, а не коммунисты. И будете в Думе закономерно подельниками или Ельцина, или Жириновского. Ни то, ни другое не почетно». В ноябре, в районе Красной Пресни я видел на заборе красными буквами выведенное: «Зюганов, где брат твой Анпилов?». Этим все сказано. «Красные бригады» в Италии в свое время пошли еще дальше. Они стреляли в колени профессионалам «красной буржуазии», делая их калеками на всю жизнь. Считая их большими врагами, чем правящих христианских демократов. Так как «красная буржуазия» предала пролетариат.

Неискушенный русский избиратель уже не раз попадал пальцем в небо. После первой схватки с «демократическим» ОМОНом на Тверской 23 февраля 1993 года текли народные массы, побитые демократическими дубинками, с демонстрации и ругались между собой, признаваясь, что голосовали в июне 92-го за Ельцина. «На свою голову». Семь месяцев понадобилось тогда народу, чтобы понять свою ошибку. Глядя на местечковый базар, на пьесу Шолом-Алейхема, устроенную в Госдуме осатаневшим от мании величия, потерявшим голову от своей удачи «защитником русских» и его командой «-овских», сколько вам нужно времени, чтобы прозреть, слепцы? Чтобы понять, что Владимир Вольфович хочет встретиться с Ротшильдом.

Подписана полоса была стандартно: «Эдуард Лимонов, главный гранатомет „Нового Взгляда“».

Раздел VI. «Лимонки» для «лимонки»

После того как партия нацболов обзавелась собственным СМИ под названием «Лимонка», мы с Эдуардом договорились: будем публиковать в «Новом Взгляде» лишь те его колонки, которые не будут совсем уж местечковыми и в которых по минимуму будет сведение личных счетов с оппонентами писателя-политика.

Осенью 1995 года мы напечатали несколько выпусков «Нового Взгляда», полностью состоящих из материалов его сольного проекта.

Тогда замечательный спортжурналист и просто хороший человек упрекнул меня в том, что, сдав редакторство «Нового Взгляда» и увлекшись многостраничным энциклопедическим жанром, а главное — количеством свежих проектов (мы запустили «МузОБОЗ» и «Мою газету», которые возглавили соответственно Отар Кушанашвили и Андранник Мигранян), я фактически, сам того не заметив, почти уничтожил «НВ» как самый оригинальный и качественный еженедельник 90-х.

В частности, не без досады замечено было, что без яркой и злобной публицистики Эдуарда Лимонова, оригинальнейших опусов его неординарной жены (на тот момент уже бывшей) Натальи Медведевой, стебных исследований их духовного сына Ярослава Могутина и истерических манифестов их же, похоже, духовной дочери (вернее — вечного оппонента) Валерии Новодворской — газета «стала не та». Не та. Стала. Стала не та.

У меня-то, конечно, свое мнение по этому поводу, но я не готов им делиться с кем попало (имею в виду читателей). Шутка.

Ну да ладно. С Новодворской нам было не по пути в ее светлое капиталистическое будущее, заморские репортажи Могутина мы стали публиковать регулярно и в тех дозах, в которых его (Могутина) может переварить среднестатистический советский генерал, а вот Лимонов. Лимонов — вот! Вот вам Лимонов со своей задорной «ЛИМОНКОЙ».

Лимонову — слово. Даже несколько слов

Целый номер (№ 36 от 30 сентября 1995 года) мы отдали новой газете экстравагантного писателя-эмигранта. Идея давать слово главным редакторам самых разных (по масштабу, раскрасу и жанру) изданий родилась у меня еще четыре года назад, когда телекомпания «ВИД» неосмотрительно предложила мне разработать проект некой ТВ-газеты.

В «Колонке Главного» за первые два года существования наивного и самобытного еженедельника «Взгляд» (ставшего позднее «Новым») выступило полсотни главредов, во всей красе представивших абсолютно все масти и калибры отечественных СМИ — от ортодоксальных журналов «Крестьянка» и «Крокодил» до таких продвинутых изданий, как «Ъ» и «Собеседник». Однако, когда хулители, типа древнейшего душителя диссидентов «известинца» Феофанова стали злоупотреблять широтой души моей и нагло использовать газетные площади не по назначению, а для бессовестной и туповатой рекламы своих личных бездарных проектов («наш подписной индекс.», «наш расчетный счет.», «ищите наш журнал в киосках и на помойках.»), пришлось мне прикрыть эту халявную лавочку, отказав многим достойнейшим мастерам пера из-за пары нахальных подонков, прикормленных жирной системой.

Позднее бесподобная газета «Новый Взгляд» не раз представляла проекты, к которым имела отношение сама, и те, в разработке коих активничали ведущие специалисты или маститые авторы «НВ». Прежде всего, по-моему, стоит отметить совместные выпуски с трендовым журналом «Амадей» Игоря Григорьева, который позднее запустил «ОМ», в коем не обошлось без Лимонова да Могутина.

Я, представляя спецвыпуск, писал: «Лимоновская газета выходит более чем скромным тиражом (всего семь тысяч экз.), а придумок там — завал (обратите внимание хотя бы на более чем спорную рубрику „Смачно помер“, забавно и едко пародирующую популярный новостийный подвал столичной чернухи „Срочно в номер“ — см. четвертую полосу). Автура в боевом листке Эдичкиной партии — крепчайшая (один Дугин чего стоит, не говоря уже о самом Эдичке Лимонове и его экс-супруге).

Не разделяю политических воззрений лимонщиков. (Ибо не разделяю ничьих.) Но кто вправе лишать миллионы читателей „НВ“ возможности познакомиться с ярким гранатометным талантом лимонопублицистов? Почему? Чего ради? Считаю уместным процитировать здесь же фрагмент из знаменитой дипломной работы выпускницы журфака МГУ Анны Шарик, посвященной, конечно же, „Новому“:

„Бесспорно, „Новый Взгляд“ — интересен. В какой-то степени „НВ“ несет в себе феномен топографии. Увидеть на одной странице Виталия Коротича и Станислава Куняева — возможность масштабного сравнения, узнавания рельефа. Мне представляется невозможным поиск аналогов такого подхода к личности в отечественной прессе.

„НВ“ полностью освобожден от подчеркнуто бесстрастного языка, сухого стиля текстов, где журналист должен занимать позицию стороннего служителя объективности. Человек пишущий — личность, человек рассказывающий имеет право на сугубо личное отношение к происходящему.

„НВ“ — это противостояние стилистической эклектике, в которой запутались многие издания, особенно молодые.

Большой акцент в обсуждении „Нового Взгляда“ делается не на том, что написано, а как. На страницах газеты главный редактор „Нашего современника“ Станислав Куняев вверг всех в шок лексикой, почти заставив забыть, к кому обращены сии перлы („Обосрались“, „НВ“, № 3 за 1993 год). Умение провоцировать интерес — урок, преподнесенный Евгением Додолевым другим средствам массовой информации. Но.

Но совершенно очевидна воспитательная функция языка!“

Такие дела. И еще: будет еще. Будет еще один выпуск „НВ“, ПОЛНОСТЬЮ состоящий из материалов „ЛИМОНКИ“. Над этим проектом работает и сам Эдуард, и его соратники, выкраивая время из напряженной предвыборной кампании. Пишите им сердитые, увесистые и восторженные письма по адресу: Москва, а/я 151, звоните им же по телефону 242—97–29 — они вам о своих планах расскажут сами. И выписывайте „Лимонку“ со страшной силой, выписывайте, как подорванные.

Должен добавить, что „Новый Взгляд“, поддерживая дерзкое начинание писателя Э. Л., предлагает своим читателям высказаться письменно (ради этого, возможно, будет реанимирована старинная рубрика „Поле чудес“, забытая нынешней редколлегией „НВ“, на мой взгляд совершенно незаслуженно). Ведь, как ни банально это звучит, творчество редактора Лимонова столь же неоднозначно, сколь неоднозначен он сам. Нас познакомил другой неоднозначный писатель (и — гений по жизни, монарх по образу мысли, репортер от Бога, титан по любому счету), Юлиан Семенович Семенов, во время первого визита Эдички на покинутую им когда-то Родину — мы все вместе выступали на какой-то грандиозной тусовке во Дворце спорта „Динамо“. Тогда Э. Л. клялся в приверженности идеалам нарождающейся демократии (кто знал, что загадочная наша страна беременна кровавым мутантом?), а нерушимость великой страны, серпастый герб которой сменил в выходных данных „Нового Взгляда“ загадочную физиономию-эмблему телекомпании „BHD“, — казалась (во всяком случае — мне) абсолютной».

«Лимонка» в Избирательные Блоки

Избирательных блоков столько, что только ленивый не имеет своего. Каждый говнюк завел блок. Они почкуются, размножаются, как амебы под школьным микроскопом, виляют хвостиками и сливаются, чтобы разделиться. Легкомысленные, как детсадовцы, «политики» входят и выходят из блоков так же часто, как из общественных туалетов. Громов (генерал) вышел из рыбкинского блока вкупе с академиком Шаталиным и певцом Кобзоном. А раньше чего думали? Генералы вообще воевать должны, а не в Думу мылиться. Но генералы Руцкой, Лебедь, Ачалов, Громов, Рохлин и даже Варенников и еще десятки, менее раскрученных генералов мылятся в Думу. Вы Отечество от чего-нибудь спасли? — хочется спросить. Вон Крым и Севастополь захватили хохлы, а вы в Москве, генералы, разтуды вашу мать, разводите интриги. Вон в Чечне война остановлена и враг ликует, а вы, генералы? Вон бандит Басаев угрохал 127 русских мирных жителей, женщин и детей, а его брат на мирных переговорах своей бородой светит! Генералы, срань вы, а не генералы! Ни одной победы, генералы поражения и унижения. Бессовестный Руцкой в 1991 году разгромил Союз Советских, а теперь ведет блок «Держава» туда же, к «восстановлению России в границах СССР»! Театр абсурда, но зловещий какой! Поганой метлой вас всех, генералов таких. Половина — сволочи, четверть — трусы, а еще четверть — тихие приспособленцы. Россию спасут лейтенанты. Генералы — дрянь.

Вопрос на засыпку: «Чем Скоков отличается от Петра Романова — сивого мерина, а Лобов от Скокова, а Сосковец от Вольского, а Вольский от Чубайса?» Ответ: ничем. Одинаковые, как китайцы. Все одинаково: мысли, чувства, пиджаки, одинаково посредственные мозги. Интересно, как их жены отличают? ПОЛИТИКИ, видите ли. Только потому, что некий Ельцин назначил некоего А. или Б. на должность, вовсе не значит, что он стал политиком. А сам Ельцин что, политик? Да в дурном сне не приснится, что человек, отдавший Украину, Казахстан плюс еще десяток территорий, — политик. Опасный лунатик, а не политик.

КОММУНИСТЫ у нас в Думе — это Зюганов со товарищами. Чем Зюганов отличается от Скоковых, Лобовых, Сосковцов и других седовласых молодцов? Аж ничем. Принципы победы через пролетарскую революцию и приход к диктатуре пролетариата он оставил на х. Признав приватизацию, он не против «многоукладной», читай капиталистической, экономики. Выходец из того же класса, что и вышеперечисленные мерины из команды президента, что сможет Зюганов? Да ничего. В самом лучшем для себя случае он войдет в коалиционное правительство вместе с бывшими вельможами КПСС, перекрасившимися в демократов, и вместе они еще более развалят и экономику, и психику России. И будут злить и раздражать нас с вами еще несколько лет. Зюганов только что заявил, что КПРФ соединится с Конгрессом русских общин, то есть со Скоковым/Лебедем в один блок. Едва ли к моменту выхода газеты из типографии это намерение выживет, но, если выживет, оно еще больше подчеркнет интриганство Зюганова. Безответственный телегенерал Лебедь и фальшивый коммунист Зюганов — вот «аппетитный» союз.

Если мне зададут вопрос: ты не видишь честных людей, Лимонов? Я скажу, что вижу очень немного, горстку честных, но те из них, кто честен, тот туп, к сожалению. А еще чаще встречается тип «политика», который и туп, и бесчестен, и коварен, и интриган. Потому я выступаю за полное отстранение, оттеснение от власти «бывших» — они доказали свою неспособность руководить страной или оплодотворять ее новыми идеями. Это они (и с той, и с другой стороны) привели нас к убийству СССР и к кровавым событиям октября 1993 года.

Но они прут всей толпой на выборы. Чтобы бездельничать или обмениваться тупыми запоздалыми мыслями и идеями в Думе еще четыре года! Целых четыре года они хотят мозолить нам глаза. Среди толпы кандидатов не будет ни одного бойца, ни одного спецназовца. Не будет парней, воюющих в Таджикистане. Не будет мужиков с заводов и шахт (вместо них влезут шкурные профсоюзники), не будет людей с оборонных предприятий, замерших в молчании. То есть в Думе не будет людей, имеющих опыт яростной реальной сиюминутной жизни России. Нам предложат выбрать вместо них всякую кабинетную мразь, не знающую ни горя, ни бед, правильно живущую всю жизнь в теплой пазухе государства. Острозубых и наглых. Программы всех блоков похожи как близнецы и сделаны по одному рецепту: абзац вранья, еще абзац — демагогия, ложка национальных чувств и опять ложь и демагогия.

Дума в таком виде, как она есть, враждебна России. Палата Федераций уже узаконена как палата сановников-администраторов и выбирать туда никого не будут. Местные князьки из субъектов Федерации засядут там и будут держаться династиями, сын после отца. В Государственную думу также проникнут по большей части чиновники, ибо в том виде, в каком он существует, — Закон о выборах поощряет исключительно чиновников.

Еще год назад Национал-большевистская партия выступила с законодательной инициативой. Хочется напомнить о ней. России насущно нужна палата народных представителей. Палата представителей заменит бесполезную Палату Федераций, будет состоять из 900 человек и будет совещательной и не выборной, но туда будут выдвигаться представители народа по народным же предложениям. Представлены будут профессии (шахтеры, офицеры, крестьяне, учителя и др.), возрасты (пенсионеры, молодежь), многодетные матери, уважаемые люди, умные люди — представители, как бы образчики, нации. Глава правительства будет опираться на палату представителей, получая рекомендации от нее.

В сегодняшнем виде наш парламент — свалка жирных чиновничьих туш. Он воняет.

«Лимонка» в избирателя

В избирательном стаде баранов подавляющее большинство. Таким образом, даже если в него затешутся несколько гениев, понимающих мир и законы политики едва ли не как боги, стадо, увлекаемое тупым большинством, все равно побежит к обрыву. И сиганет оттуда. То есть, переводя на политический язык с биологического, выберет опасного для себя же вожака.

Около 10 процентов избирательного стада едва ли можно назвать людьми. Это скорее люди-овощи: очень старые и очень больные (часто «урну» им везут на дом) особи обоих полов, больше, однако, женщин, с низким и очень низким уровнем образования, полуспятивших от старости и болезней. Эти голосуют по подсказке (санитаров, сотрудников избирательной комиссии, родственников) всегда за ВЛАСТЬ, то есть за тех, кто уже у власти.

Среди более или менее здоровых избирателей самую большую группу составляют избиратели «протеста», то есть те, кто голосуют от противного. То есть опровергают своим голосом свой же предыдущий выбор. Так, многие избиратели Ельцина 12 декабря 1993 года проголосовали за партию Жириновского, считая, что Ельцин обманул их, в знак протеста.

Лично у меня нет сомнений в том, что Жириновскому на следующих президентских выборах (если они состоятся) достанутся 2/3 голосов бывших избирателей Ельцина. Ибо Ельцин продолжает «мочиться» и пачкать руки о власть, в то время как Жириновский пока еще предается бесплотным словесным фантазиям. Его несостоятельность (или частичную несостоятельность) еще требуется доказать ему самому.

Избиратели «протеста» очень неумны и недальновидны.

То есть они крепки задним умом, их ум постоянно отстает по фазе.

Не умели просчитать (раскусить, понять, догадаться) угрюмую и упорную натуру Бориса Николаевича Ельцина.

Сегодня такие избиратели ценят Жириновского за то, что его отличает от Ельцина.

Вместо того чтобы обратить внимание на пороки собственно Жириновского (неуравновешенность, беспринципность, ложь, окружающую его), каковые, если его выберут, конечно же, приведут Россию к еще большей катастрофе.

Выбор Властителя вообще настолько серьезное дело в России, что доверять его массам — преступление.

У нас в России личность Властителя определяет и строй, и его характер, и степень жестокости режима. (Дело в том, что у нас нет ограничивающих власть Властителя других институций или они не работают.)

Самую малую часть избирателей составляют люди с убеждениями.

Или это «демократы», или это националисты, или коммунисты.

Их трагически мало среди избирателей.

До 30 процентов населения вообще не участвует в выборах.

Эти даже не бараны, но просто «звери».

Они видели выборы в гробу в белых тапочках.

Они стоят за свеклой и картошкой, сотрясают койки, занимаясь любовью, пьют, орут и спят пьяные.

Кто там будет у власти, «зверей» не колышет.

Тети Кати и дяди Васи, Ивановы и Петровичи с равнодушием примут любую власть. Базлать и ворчать в очередях и в трамваях будут, но примут хоть немецкую, хоть американскую, неизменно не любя всякую власть.

К сожалению, массовый российский избиратель — это мещанин, то есть человек, лишенный нескольких измерений, а именно: общественного, государственного, национального, мистического.

Его сознание АРХАИЧНО, потому что при советской власти народ искусственно опускали в XIX век. Его насильственно кормили архаичной эрзац-культурой (вспомните астрономическое количество фильмов, телефильмов, радиопостановок, спектаклей, книг с «героями» — декабристами, купцами, поручиками, барышнями, помещиками), потому что конфликты и герои XIX века были безопасны. В то же время мощный исторический взрыв национализма в Европе в 1918–1945 годах остался неизвестен советскому человеку вовсе, окарикатурен, очернен. Мещане у нас и рабочие, и таксисты, и лотошники, и интеллигенты. Современных людей, имеющих нужные знания и понимание мира, у нас ничтожно мало. И это обстоятельство превращает выборы в России в зловещую комедию, когда неизменно выбирают самого лукавого, самого коварного, самого неумного, самого опасного нации.

России президент не нужен. России нужен вождь: умный, опытный — отец нации и главный мужик. А вождей не выбирают, вождь доказывает нации свою единственность, незаменимость. Вождь появляется, его видят вдруг, и тогда нации не страшно больше жить, и восторг, и энтузиазм движет ею.

Так что избиратель — баран, тупое животное. Самое разумное для него — понять свою ограниченность и довериться вождю и его партии.

А в выборах НБП будет участвовать, презирая выборы. С волками жить — по-волчьи выть, с баранами — наденем овечью шкурку. Снимем потом, когда надо будет.

«Лимонка» в мирную жизнь

У нас кое-как, отмахнувшись от войны, не обращая внимания на обездоленных, создали подобие мирной жизни. Особенно заметна она в Москве. Идешь по Арбату как будто по захолустной Америке 60-70-х годов: миловидные волосатые юноши, девочки, одетые в смешные, чепушиные наряды. Поют всякие тупые, мирные глупости, на 20–30 лет опоздав во времени. Безмятежно играют в хиппи и панков, в кого угодно, только не в себя, в русскую молодежь 1996 года. Идиотизм ситуации в том, что живут они в безумно оригинальное, неповторимое время русской смуты, а подражают вялым подростковым модам провинциальных, задушенных скукой американских городков. Основная масса русской молодежи 1996 года удивительно бесхребетна, покорна, удивительно лишена своего стиля жизни, удивительно НИЖЕ времени, в которое живет.

Охотно понимаю, что не всем нужна и близка политика, но не понимаю, как можно, живя на вулкане, не чувствовать горячей лавы под ногами и не создать свой тревожный наш стиль: поведения, одежды, музыки, пристрастий. СВОЙ СТИЛЬ, который подмял бы под себя и вялую хипповость, и слезливую истеричность панка, и канцелярскую пиджаковость «умных» студентов.

Ничего не создать нового, уйти от вызова, брошенного вулканическим, героическим временем, спрятаться в скорлупу прошлого есть не только грех, страх, тенденция молодежи. Взрослая Россия, политики и экономики, замахнувшись было на революционные изменения, также перепугалась и попятилась в привычные формы.

Чиновник из прошлого: бывший секретарь КПСС Зюганов — все они не просто выбраны нашим избирателем, но есть символы его страха перед новым, революционным, своим.

Страшно создавать, куда спокойнее ринуться назад, в привычные формы. 43 процента опрошенных родителей сказали, что хотели бы, чтобы их дети жили при социализме. Тут не социализм именно как политический строй они имели в виду, но хотели бы, чтобы дети жили в привычном ПОКОЕ, в тех общественных формах.

Кое-как соединяя несоединимые части общества, не видевших денег месяцами рабочих и бюджетников, и лопающихся от жира новых русских, и старых чиновников, власти стремятся установить СОГЛАСИЕ.

Э нет, господа! Никакого согласия на условиях вопиющего неравенства у вас не выйдет. Такое противоестественное согласие просто не сможет установиться, удержаться. России от революции не отвертеться. Никак. Точнее, ей не отвертеться от многих революций сразу. России не отвертеться (можно только затянуть процесс, вставляя в колеса всяких Руцких да Зюгановых) от создания новых форм. Прежде всего, придется создать новый общественный строй (да, хмурые дяди из КПРФ, реставрации вашего строя не будет) — национальный русский социализм.

Бросив свои игрушки, гитарки и тупые песенки, его придется создать молодежи, а для этого ей самой предстоит переродиться, переплавиться, хочет она этого или нет, стать взрослой. Быть маленькими подражателями веселеньких детишек из американской провинции скоро станет невозможно, да и сегодня просто стыдно. А наши взрослые, кажется, ни на что абсолютно не способны, кроме чиновничьих талантов подставления подножек соперникам. Потому молодежи придется переродиться. Ибо повсюду сидит тупая вялая сволочь, знаменитая только толщиной да умением ткать интриги. Да связями в руинах структур прошлого общества, позволяющими им быть выбранными трусами-избирателями.

Кстати, Ленина никто бы не выбрал в Госдуму сегодня. Вид у него был непривлекательный, росточек всего 163 см, говорить хорошо неумел, как оратор уступал не то что Керенскому, но и рядовым демагогам. А уж экстремист был хуже некуда. (Слава богу, он выборов не стал дожидаться!)

Молодежь играет, взрослые совершают катастрофу.

Согласие для России — это еще один застой.

И застой не прошлый, в богатой, тогда не разрушенной стране, но застой в стране обескровленной, ампутированной. САМА идея согласия должна быть удалена из политического словаря 1996 года.

Никакого согласия, нужен конфликт и революция. Когда я слышу, как студенты всерьез занимаются дисциплинами типа «маркетинг», мне хочется обозвать их тупыми коровами. Когда я слышу, как двадцатилетние парни в детских нарядах завывают на Арбате, мне противно.

Потому что вы не участвуете, не хотите стать взрослыми и взять на себя ответственность за страну, похабные толстозадые мужики в Кремле и Белом доме сели на эту страну и гонят ее к гибели, превратив баб в «ночных охотниц» да «бабочек».

Трусливые дети, бросьте игрушки, созидайте национальную революцию. В любом случае что ждет вас в обществе согласия? Мелкая должность, жена, детишки, алкоголизм, тупые будни.

В эпоху войн и революций маршальские звезды в пределах досягаемости каждого подростка.

А у нас все еще такая эпоха.

Терроризм в России неизбежен

Политика официальная, конвенциональная давно недоступна для радикалов. Анпилов, поднявший мятеж еще 7 ноября 1991 года, заметьте, не был допущен в официальную политику. Об этом позаботились не столько враги, сколько «друзья» по оппозиции.

Короче, дело дрянь. Власти нашептывают «революции не будет, не будет», надеясь, что ее не будет, а между тем власть создала в стране климат, благотворный для политического терроризма. А один из выстрелов одного из террористов может стать первым выстрелом гражданской войны.

Собственно говоря, страна жаждет гражданской войны. Как бедное большинство, так и жирное подавляющее меньшинство «новых» русских хотят свести счеты с классовыми врагами физически. Ненависть и презрение движут и теми, и другими. «Новые» русские желают громогласного признания их как доминирующего класса и хотят продемонстрировать свою власть арестами и расстрелами. Иначе что это за власть без жертвенной крови?

Бедное большинство хотело бы выжечь «мерседесы» «новых» русских, а потом и их самих стереть с лица земли. Их самих и их семя.

Чиновники ельцины и Зюгановы хотели бы предотвратить столкновение и, выступая посредниками между этими классами, остаться во главе государства и у рулей его. Однако неравенство в России столь велико (и продолжает возрастать), что если самые смелые начнут террор, то всегда найдутся тысячи менее смелых, которые разовьют его в гражданскую войну. Кадры для гражданской войны уже есть. Ненависти в стране достаточно. Нужна лишь тщательно спланированная случайность.

Нужен первый выстрел. И, хотим мы или нет, такой выстрел раздастся.

А после гражданской войны воздух чище. И проблемы решены надежно, силой, по крайней мере на поколение вперед.

Раздел VII. Запрещенные «лимонки»

Из-за публикации этого текста весной 1996 года Общественная палата при Президенте РФ рекомендовала возбудить уголовное дело против Лимонова. Подписан в «Новом Взгляде» он был так: «Эдуард ЛИМОНОВ, основатель „Лимонки“ и Главный гранатомет „Нового Взгляда“, который ровно три года назад (в феврале-марте 93-го) сражался в Югославии».

«Черный список народов» воспроизвожу в той версии, в которой колонка была нами опубликована (это была компиляция манифестов из двух выпусков «Лимонки», № 13,16).

Черный список народов

«Плохие» народы существуют.

Коллективная вина народов существует.

Сталин был прав, наказав малые народы за их военные преступления, совершенные на стороне гитлеровской Германии.

Да, чечены и ингуши подло убивали наших красноармейцев, да, крымские татары делали это.

И если это делали не все их соплеменники до единого, то большинство их, да, выступало против русских с оружием в руках.

Только в Чечено-Ингушетии уже в 1937–1939 гг. существовало 80 вооруженных банд, убивавших русских. Попытка создания «кавказской дивизии» закончилась тем, что весь ее состав, три тысячи человек, разбежался, прихватив с собой винтовки.

У нас есть счеты к чехам и словакам, ибо десять тысяч этой сволочи («чехословацкий корпус») хозяйничали в Гражданскую войну в Сибири, грабили, убивали, вешали равно красных и белых (вспомним трагедию генерала Владимира Каппеля, его чехословаки выкинули, раненого, из эшелона) и сибирских крестьян. То, что эти гады творили в нашей Сибири, с лихвой оправдает десяток будущих вторжений в Чехию и Словакию.

У нас есть счеты к прибалтам: кроваво поучаствовав в нашей революции и нашей политике (вспомним «латышских стрелков»), они теперь вякают о «русской оккупации» и создают расистские антирусские законы. Но не будет вам покоя никогда: грозный и могучий сосед однажды в плохом настроении даст вам по головам и напомнит о справедливости. Шестеро из дюжины расстрельщиков в Ипатьевском доме были «латыши», мы будем помнить это и в XXXI веке!

Так называемые депортации были акциями справедливого возмездия. Мудро поступил Иосиф Сталин, знавший Кавказ. Жаль, не довел дело до конца.

У России нет друзей.

Мы любим наших союзников, но наши враги (будь они храбрецы или мерзавцы) должны быть замирены или уничтожены.

Наши предки знали это.

Генерал Ермолов выселил ингушей в 1830 году, сказав, что «ингуши не подлежат перевоспитанию».

Хорватская армия в прошлом году (это публикация, напомню, 1995 года. — Е. Д.)

пересекла границу Сербской республики Краина в районе автотрассы Загреб — Белград. Это места легендарные, совсем недалеко к северу по побережью Адриатики — Риекка, она же Фиуме, город в 1919 году захватил полковник, поэт и итальянский империалист Габриэле д’Аннунцио. В этих местах я воевал в феврале — мае 1993 года. Надеюсь, живы все мои товарищи: Светозар Милич — боец военной полиции, рядовой Йокич, командир отряда «откачанных» Милорад Джакович, мои соседи по казарме полковники Шкорич и Кнежевич. Надеюсь, что встретили огнем нашествие искусный воин — сербский Рэмбо капитан Драган, начальник штаба фронта полковник Тамба.

Там, на каменистых плато над Адриатикой, на ледяном ветру и раскаленном солнце перло на них, на моих друзей, под знаменами, украшенными шахматным полем, хорошо вооруженное Западом (Германией, Австрией, Венгрией) хорватское воинство.

Народы, говорят нам, не могут быть плохими.

Хорваты (или кроаты) прославились своей леденящей кровь, исключительной в XX веке жестокостью во время Второй мировой войны.

Распиленные младенцы, расколотые искусно черепа, особый кривой нож, называемый «серборез», пристегивавшийся к запястью, около полутора миллионов сербов, замученных в лагере Ясеновац и других лагерях смерти, — вот «подвиги» этого небольшого (менее пяти миллионов) народа.

В документальной книге итальянского журналиста Курцио Малапарте «Капут» есть эпизод, в котором глава хорватского государства Анте Павелич показывает автору корзинку, доверху наполненную. глазами, вырванными у сербов.

Только этому исключительно изуверскому народу Гитлер охотно предоставлял право быть германизированным. Единственному среди славянских народов.

Хорваты воевали против России и, по свидетельству очевидцев, отличились у нас чудовищными зверствами. Украинские крестьяне предпочитали немецкую оккупацию хорватской. Немцы — расстреливали, хорваты — медленно, изощренно убивали.

Двойное влияние — Турции и Германии — сформировало в этом народе особое изуверство.

В VII веке пришедшие из Карпат хорваты образовали свое государство. В 1102 году они попали под регентскую власть Венгрии. Впоследствии они были провинцией Турции, а в XVIII веке возвратились под австро-венгерскую корону.

В 1941 году независимое хорватское государство смерти было образовано. Воинствующие католики, хорваты убивали во имя религии и, очевидно, просто из удовольствия, потому что не могли иначе.

Так что — злобные народы существуют.

Тогда, в феврале 1993 года, на позициях у села Смильчич и близ села Наранджичи на могучем ветру со стороны Новиградского моря мы задержали их. А в мой день рождения я палил по ним, засевшим в селе Кашич, из русской гаубицы образца 1938 года двадцатидвухкилограммовыми снарядами.

Артиллерией тогда на этом участке фронта командовал подполковник Узелац. Это Узелац два раза разрушал их понтонный мост через Новско Ждрило, — узкий пролив, знаменитый на весь мир мост у Масленицы. Второго мая 1995 года, отвечая на нападение, краинские сербы ударили ракетами по Загребу.

Подполковник Узелац, друг мой и брат, надеюсь, сделал это, скомандовал: «Пали!»

«Плохие» народы существуют. Коллективная вина народов существует.

Хорваты дружат с германцами.

Нам они не друзья.

Хорваты отличные солдаты, но убивать их можно.

И сербы храбрее их.

Злобные народы есть.

Один из них — хорваты.

Пусть дети их родятся беспалыми.

Решение о публикациях Э. В. Лимонова (Савенко)

Судебная палата по информационным спорам 4 апреля 1996 года, № 7(90), (РГ 96–69)

«В соответствии со статьей 20 Положения о Судебной палате по информационным спорам при Президенте Российской Федерации, Судебная палата рассмотрела содержание публикаций Э. В. Лимонова (Савенко) „Лимонка в хорватов“ и „Черный список народов“ в газете „Лимонка“, №№ 13, 16 за 1995 год.

Ознакомившись с указанными газетными материалами, заслушав:

— главного редактора газеты „Лимонка“ Э. В. Лимонова (Савенко),

— секретаря Союза журналистов г. Москвы И. С. Симанчука,

— представителя Комитета РФ по печати Н. И. Новикова,

— экспертов В. А. Шнерельмана, М. А. Мельникова, А. А. Малиновского,

заслушав экспертное заключение С. К. Рощина, Судебная палата постановила:

Провозглашая и гарантируя свободу мысли и слова, свободу массовой информации, Конституция Российской Федерации одновременно устанавливает запрет на пропаганду или агитацию, возбуждающие социальную, расовую, национальную или религиозную ненависть и вражду.

Пропаганда войны, в какой бы форме она ни велась, также запрещена законом и признается уголовным преступлением.

Статьи главного редактора газеты „Лимонка“ Э. В. Лимонова (Савенко) „Черный список народов“ и „Лимонка в хорватов“ (перепечатанные газетой „Новый Взгляд“ и распространенные в качестве вкладыша в газету „Московская правда“) содержат оскорбительные характеристики целых народов: чеченцев, чехов, словаков, латышей, хорватов и ряда других.

Эти публикации грубо нарушают правовые и этические нормы.

Так, в публикации „Черный список народов“ автор утверждает, что Сталин был прав, наказав малые народы за их военные преступления, совершенные на стороне гитлеровской Германии. И это при том, что в современной России все репрессированные народы были законодательно реабилитированы, а преступления Сталина и его сторонников в отношении этих народов безусловно и резко осуждены.

Таким образом, главным редактором Э. В. Лимоновым (Савенко) нарушена ст. 4 Закона РФ „О реабилитации репрессированных народов“, не допускающая агитацию или пропаганду, проводимые с целью воспрепятствовать реабилитации репрессированных народов.

Пытаясь исторически обосновать тезис о существовании „плохих“ народов, Э. В. Лимонов (Савенко) прибегает к подмене понятий, выдавая деяния военных преступников в лице отдельных представителей, отдельных групп тех или иных национальностей за преступления целых народов. То есть, следуя логике Э. В. Лимонова (Савенко), ответ за действия тысяч человек должны нести миллионы их внуков и правнуков.

По сути дела, Э. В. Лимонов (Савенко) выступает проповедником мести и массового террора, возведенных в ранг государственной политики. Кроме того, журналист становится апологетом бредовой, человеконенавистнической „теории“ о некой едва ли не генетической предрасположенности некоторых народов к массовому и постоянному проявлению таких качеств, как жестокость, злоба и т. п. В частности, в заметке „Лимонка в хорватов“ хорваты именуются исключительно изуверским народом.

По мнению Судебной палаты, распространение подобной информации редакцией газеты „Лимонка“, ее главным редактором противоправно и безнравственно, представляет собой нарушение статьи 4 Закона РФ „О средствах массовой информации“ — злоупотребление свободой массовой информации в форме разжигания национальной нетерпимости и розни, пропаганды войны. Такие публикации в российской прессе наносят ущерб международной репутации Российской Федерации, вступая в противоречие с международно-договорными обязательствами России, ее политикой добрососедства и сотрудничества, программами политического мирного решения самых острых вопросов современности, прежде всего урегулирования военных конфликтов. В ходе заседания главный редактор Э. В. Лимонов (Савенко) объяснил, что он действительно придерживается взглядов, изложенных в публикациях. Появление статьи „Черный список народов“ связано с его эмоциональной оценкой событий в городе Буденновске. Он также пояснил, что не считает законодательство, которое нарушается при распространении его публикаций, обязательным для исполнения, так как в дальнейшем это законодательство может быть пересмотрено.

Однако Судебная палата не считает доводы Э. В. Лимонова (Савенко) оправдывающими распространение данных публикаций.

Судебная палата отмечает, что тиражирование таких материалов путем перепечатки в других изданиях также способствует разжиганию национальной нетерпимости и розни.

Учитывая изложенное и руководствуясь ст. ст. 8, 10, 11, 12 Положения о Судебной палате по информационным спорам при Президенте Российской Федерации, Судебная палата РЕШИЛА:

1. Направить материалы данного дела в Комитет РФ по печати с предложением вынести редакции газеты „Лимонка“ официальное предупреждение о нарушении редакцией требований ст. 4 Закона РФ „О средствах массовой информации“ при опубликовании статей „Лимонка в хорватов“ и „Черный список народов“ в газете „Лимонка“, №№ 13, 16 за 1995 год.

2. Направить материалы данного дела в прокуратуру г. Москвы для рассмотрения вопроса о возможности привлечения главного редактора газеты „Лимонка“ Э. В. Лимонова (Савенко) к юридической ответственности.

3. Опубликовать настоящее решение в „Российской газете“.

Председатель Судебной палаты А. Венгеров».

P.S. 4 июля 1996 года Хамовническая прокуратура возбудила уголовное дело по статье 74 УК РФ (разжигание межнациональной розни, оскорбительные характеристики чеченцев, хорватов, латышей, чехов, словаков, крымских татар, призывы к войне) против главреда «Лимонки».

Раздел VIII. Могутин, Дугин и другие

Выходные

Надо заметить, что Лимонова мы печатали и в других газетах Издательского дома «Новый Взгляд», даже в «Музыкальной правде» (изначально «МузОБОЗ»), которую он окрестил изданием «для людей с мозгами кошки». Ну там соответственно было не до «Лимонок», просто публиковались блицмонологи Эдуарда из серии «Как я провел выходные»:

«В субботу в девять тридцать я прибыл в парламентский центр по адресу: Цветной бульвар, 2, где проходил учредительный съезд нового движения, основанного генералом Рохлиным. Там я встретил всех своих закадычных друзей: Виктора Ивановича Анпилова, Станислава Терехова и других знаменитых экстремистов, обнялся с ними. Пожал несколько сотен рук простых трудящихся, прошел в зал, по пути, увидев меня, Геннадий Андреевич Зюганов сделал испуганный вираж налево и со всей свитой рванул так, что даже мой телохранитель удивился и сказал: „Что это он, он вас избегает“. Потом я сел в первый ряд справа от сцены, подходили всяческие генералы, и Бабурин, и кто угодно, мы перездоровались. Вот так начался мой день.

А потом я поехал домой, и по дороге на Трубной площади рядом со мной остановился автомобиль, такой иностранный, оттуда высунулся человек и говорит: „Давайте я вас подвезу куда вы хотите“, — это оказался депутат от фракции КПРФ Семага. Я приехал домой, там меня ждала девушка Наташа, которая в этот момент только встала и жевала что-то типа колбасы с чаем. Потом, по-моему, мы средь бела дня занимались любовью с девушкой Наташей, после чего отправились гулять. Припогуляв, пришли домой и занялись тем же.

В воскресенье я, встав рано утром, написал статью для одного американского журнала, который издается здесь, и я время от времени пишу для них статьи на английском языке, за что получаю некоторое количество денег. В этот раз я написал статью о выборах, которые недавно прошли в 52-м округе и в которых я участвовал. Об этом злосчастном 52-м округе, самом горячем в России, который граничит с Чечней, с Северной Осетией, Дагестаном, с Кабардино-Балкарией. В двенадцать часов пришел американец — редактор журнала со своим сотрудником, мы посмеялись, похохотали, они оба такие огромные люди.

Наконец встала Наташа и вышла. Наташа, она вообще девушка такая, вот она сидит, а я на нее смотрю и думаю. У нее черные короткие подрезанные волосы, шесть сережек в одном ухе, на пупке серьга, и ей только что исполнилось двадцать лет. Неделю назад. Еще она любит носить туфли на высокой платформе, такой, что можно легко ноги сломать, но она упорно носит, и юбка у нее крайне короткая. Вот такая вот девушка. Вечером Наташка поехала домой, потому что ей очень хотелось переодеться, а ко мне приходил мой друг и товарищ по партии философ Александр Дугин с бутылкой зубровской водки, и мы сидели до позднего вечера. Вот так, таковы были мои дни».

Еще один week-end писателя в авторском изложении:

«В субботу утром от меня уходила женщина, которая позвонила мне накануне, то есть в пятницу вечером, уже почти ночью, было 23 с чем-то, и сказала, что хочет повидаться со мной и взять у меня интервью. Я сказал: давайте прямо сейчас? Она несколько ошалела, а потом говорит: давайте я вам сейчас перезвоню. И перезвонила минут через тридцать, сказала, что приедет, и приехала где-то во втором часу ночи. Я ее никогда не видел до этого. Приехала она с бутылкой коньяка, весь коньяк мы выпили и где-то в четвертом часу легли в постель. Рано утром, где-то без десяти девять, она ушла, так как ей куда-то было нужно. Когда она уже уехала, я подумал, что ведь она могла оказаться какой-нибудь страшной, жуткой бабой, но она, слава богу, оказалась очень симпатичной женщиной, правда, немного не в моем возрасте, несколько постарше, чем обычно, лет так двадцать семь — тридцать.

Ближе к вечеру я был приглашен на запись передачи канала ТВ-6 Москва „Акулы политпера“. Происходило это все в „Останкино“ на улице Академика Королева, 12. Создалось впечатление, что журналисты были не акулами, а кроликами. Кое-кто был злобным кроликом, а кое-кто более доброжелательным. Сломить им меня не удалось, на мой взгляд, да двое ребят, которые были там со мной, считают так же. Не знаю, что потом смонтируют, но в студии я, без сомнения, победил.

После этого я с ребятами прогулялся до метро, приехал вместе с моим охранником домой, поужинал и поехал на вокзал, откуда в 0:10 отправился на поезде в Петербург. Приехали мы в 8:50, на вокзале меня встретили ребята из питерского отделения нашей партии, мы сели в машину и отправились в нашу штаб-квартиру. Там я позавтракал, попил чаю и отправился на съезд возрожденной партии КПСС, то есть наших союзников, и около часа выступал. Затем я поехал в клуб моряков, где тоже должен был выступать, собралось очень много молодежи, целый зал молодых людей, человек, наверное, шестьсот. Очень много было наших национал-большевиков: все с повязками, все красивые и молодые. Я влез на сцену и с трибуны два часа говорил.

После этого мы опять поехали в штаб, заехав по дороге на Дворцовую площадь. Бывая в Питере, я каждый раз обязательно заезжаю туда. И ночью в 0:35 снова мы с моим охранником сели в поезд и рано утром в понедельник в 10:03 были в Москве. Вот видите, какой интересной и насыщенной жизнью я живу».

«Янки — вон из России!»

Так воскликнул главный гранатомет «Нового Взгляда» Эдуард Лимонов на рабочем митинге, собравшем на центральной площади города Вятки не одну тысячу трудящихся в июле 1994 года. Свирепствующая в стране конверсия лишила всех их работы. «Целые отрасли иностранной промышленности внедряются в нашу страну. Поддержите русского производителя! Не ждите приказа: пусть каждый иностранный торговец почувствует себя в России неуютно. Дайте им знать, что мы их не любим!» — призвал боевой политик собравшихся. Рабочие Лимонова поддержали. Восторженные почитательницы писателя стремились прикоснуться хотя бы к куртке кумира. Стареющий коммунист города обнял оратора и заплакал.

Так национал-большевик породнился с большевиком-ленинцем.

Большая тусовка в стиле бурлеска

После вечера памяти Е. Харитонова в ЦДЛ меня обругали, кажется, все, кто только мог обругать. И вот, одной строкой отмахиваясь от комариных укусиков завистливых журналюжек-неудачников и злобных кретинов-критиков, «сдаюсь без боя»: да, я самый плохой, я самый беспринципный, самый оголтелый, самый наглый — самый-самый. В который раз убеждаюсь в справедливости русской народной пословицы (или поговорки) «сам себя не похвалишь — ходишь, как обосранный». Идет мне 20-й годок, тогда как «скромность украшает только девушек, и то до 18 лет», как любит говаривать горячо любимая мною М. В. Розанова. Одна беда: «когда Господь людям скромность раздавал, меня дома не оказалось» (цитируя героиню «Тихого Дона»). И еще одна цитатка перед тем, как выдать очередной бурлеск (это мое любимое слово теперь): «Я — явление мощное, и когда мне становится тесно в рамках одного жанра, я без церемоний перехожу в другой жанр», — повторяю я вслед за «основоположным» Лимоновым, тем более что о нем и речь.

Недавно в музее Маяковского состоялся хеппенинг, посвященный жизни и творчеству русско-французского национального героя. Смысл этой концептуальной акции сводится к массовому, коллективному издевательству организаторов над зрителями. Согнать как можно больше публики, а потом поинтересоваться между прочим: «А чего пришли-то, че надо?» Вообще, за такие вещи нужно расстреливать без суда и следствия (куда смотрит прокуратура? Это же и есть «злостное хулиганство с особым цинизмом» — ст. 206, ч. 2!). В стране жрать нечего, а они, блин, хеппенинги устраивают………..!

В качестве основного экспоната был выставлен сам национальный герой — Эдуард Вениаминович Савенко-Лимонов, сидевший в маленьком помещении, похожем на клетку, за дверью с табличкой «С экспонатом не разговаривать и руками не трогать!». Он беспрекословно подчинялся требованиям автора проекта концептуалистки Ольги Дарфи и перемещался с места на место только по ее командам. Когда кто-то из фотографов или операторов просил его попозировать, Эдуард коротко отвечал, что он — экспонат, не имеющий права на самостоятельность и инициативу.

К общему удивлению и удовольствию собравшихся, Лимонов впервые за последние несколько лет продемонстрировал блестящее концептуальное мышление, в котором ему уже, кажется, навсегда было отказано ретивыми ортодоксами как слева, так и справа. Он сам, судя по всему, несильно переживал по этому поводу, поскольку авангардная хулиганская закваска всегда выдавала себя в каждом его слове и шаге. Сейчас, когда его мечты сбылись и он стал живым классиком, и мода на него переросла в культ, а тинейджеры носят прически «ай-Лимонов» и майки-«лимонки» (подобный оборот событий Эдуард предсказал еще до эмиграции в 1974 году в тексте «Мы — национальный герой»), он — единственный, кто может позволить себе столь эксцентричные забавы. О, необычайная сила печатного слова!

Перечисление персонажей тусовки — это то, ради чего я и писал этот бурлеск, поскольку имена говорят сами за себя: Стас Садальский, пришедший, по своему обыкновению, в сопровождении двух высших чинов МВД, Владимир Бондаренко, замглавного редактора «Дня», британская флегма Том Бирченоу — главный редактор журнала «Москоу Гардиан», дочь Галича актриса Алена Архангельская, большой шутник Николай Мишин — главный редактор издательства «Палея», предоставивший для экспозиции едва ли не самый ценный экспонат — утюг, которым Лимонов еще в конце 60-х годов гладил собственноручно шитые брюки, Катя Метелица со «Свободы», главный редактор «Столицы» Андрей Мальгин с эскортом из двух неизменных телохранителей, Гриша Нехорошее с Би-би-си, главный редактор издательства «Глагол» Александр Шаталов, критик Олег Давыдов, впервые назвавший Егора Гайдара некрофилом и некрасивым, один из лидеров Национал-большевистской партии, внук первого секретаря чечено-ингушской компартии Тарас Рабко, шоумен и художник из Питера Владик Монро, изобретатель «бикапонической музыки» Гарик Виноградов, Артем Троицкий в зеленом пальто, замечательный художник и модельер Андрей Бартенев и многие-многие другие — молодые тусовщики, фашисты, журналисты-гомосексуалисты. Теле-, видео-и фотокамеры топорщились из всех углов. В туалете мастурбировали трое наркоманов. На нескольких квадратных метрах сошлись люди самых разных идеологических направлений, политических взглядов, эстетических привязанностей, социальных статусов и сексуальных ориентаций. Все смешалось в музее Маяковского, и никто никому не бил морду. Одно слово — консенсус!

Выпускающего редактора я попросил подставить подпись под этой заметкой: «Ярослав МОГУТИН, нескромный американский культуролог». Напророчили. Стал Слава американским. Пусть не культурологом ни разу, но гражданином. О истории своей эмиграции рассказал по горячим следам.

«Даже окопную вошь подхватил…» (Интервью с Лимоновым, 1995 год)

— В то время как, постояв в подъезде Госдумы, можно в один день увидеть всех лидеров, бывших депутатов в том числе: Константинова, Астафьева, Алксниса, Павлова, Эдуарда Лимонова не видно на политических тусовках и митингах. Ты совершенно исчез. Почему?

— Лидерствовать, то есть тусоваться с себе подобными, важно сидеть на заседаниях, важно вещать с трибун, я мог бы без всякого риска до потопа. Но после октябрьской крови 1993 года и выборов декабря 93-го мне стало дико стыдно болтать и заседать и писать длинные умные «аналитические» статьи. И я ушел «в люди», то есть стал создавать партию, и не фиктивную, кабинетную, но снизу, с нуля, из ничего. Чем и сейчас занимаюсь. То есть я «ушел в народ» и занимаюсь организационной оперативной работой. Плоды моего тяжелого труда будут видны позднее. Правда, плод под названием «Лимонка» бросается в глаза и сегодня.

— Ты участвовал в пяти войнах. Почему ты не был в Чечне?

— По нескольким причинам. Одна — я люблю быть первым и воевать там, где горячо, где только что все началось. В Чечне туча репортеров, солдатских матерей и политических аферистов-депутатов побывала. И все наши политики посетили Чечню с нечистыми целями — проэксплуатировать, так или иначе, эту вой ну и ее солдат, повысить свой рейтинг. Я этого никогда не делал. Я приезжал без шума, скромно получал автомат и скромно ехал или шел на фронт. Без бронежилетов и других прибамбасов для трусов. И то, что я подставлял себя смерти рядом с ними и на равных, солдатики ценили. А в политическом кордебалете, порхающем из Ирака в Корею, из Кореи в Чечню, я никогда не участвовал. У меня совесть есть.

— Кажется, ты единственный из русских политиков, помимо Руцкого, кто воевал, лично участвовал.

— Справедливо хочу возразить, что мой военный опыт, пусть я и не профессионал, богаче опыта Руцкого. Он на одной войне с воздуха поучаствовал в общей сложности несколько месяцев, я себя подставлял на пяти. Я ведь даже окопную вошь в Сербской Крайне весной 1993-го подхватил — самую солдатскую что ни на есть болезнь.

— Так что, в коридоры власти ты сейчас не ходок?

— Задача как раз и состоит в том, чтобы очистить коридоры власти, выгнать из этих коридоров склочную, алчную толпу бездарных чиновников. Кричу не уставая, что все беды России отсюда: номенклатура КПСС счастливо переселилась из одной эпохи в другую, она у власти и сегодня. Пока Зюгановы/ Ельцины/Рыбкины/Завирюхи/Черномырдины будут населять коридоры власти, Россия будет умирать. Нужна революционная, тотальная смена всего политического класса.

— Выгоним чиновников, а кем наполнить коридоры?

— Новыми людьми. Свежими, снизу, из гущи народа. Так всегда бывало в нашей истории в периоды кризисов. Иван Грозный для борьбы с боярами вынужден был создать опричников. Петр Великий потому и Великий, что наполнил коридоры власти талантливыми новыми людьми простого звания типа Меншикова («птенцы гнезда Петрова») и разогнал, казнил, ссылал бородатых тупых бояр. То же сделала через столетие Екатерина Великая. Среди «орлов Екатерины» подавляющее большинство — энергичные, сильные, новые люди типа «безродного» фельдъегеря Потемкина.

Ленин также пришел с совсем новыми людьми. Потому ему и удалось собрать державу, распавшуюся после Февральской революции. Ясно прослеживается историческая закономерность: спасает и возвеличивает Россию всегда появление в коридорах власти свежих, простых, новых людей. Губят же Россию всегда боярские (номенклатурные) козни и заговоры. С этой точки зрения такие недавние исторические события, как август 1991 года и октябрь 1993 года, были классическими столкновениями боярских кланов. Поэтому и не удались эти перевороты.

Александр Дугин. Новая жизнь трупа

От Могутина, кстати, я услышал фамилию Дугин. Как автора, в ту пору неизвестного, его подтянули в «Новый Взгляд» именно лимоновские ребята. Первую его публикацию предварял эпиграф из Егора Летова:

«Моя мертвая мамка вчера ко мне пришла, Все грозила кулаком, называла дураком.»

Подписано было: «Александр ДУГИН, главный философист „Нового Взгляда“». Именно так, поскольку расположена публикация на газетной полосе была в традиционном месте «Колонки Главного» (Эдуарда Лимонова мы, напомню, обзывали Главным гранатометом). Текст разбит был на лаконичные подглавки. Публикация не вызвала особого резонанса, хотя, по мне, дебют был вполне достойный.

«Новое» безразличие

Термин «новое» стал очень популярным в 70 — 80-х годах, когда появилось огромное количество политических, культурных, мистических и идеологических течений, имеющих в своем названии слово «новое» — «новая волна» («нью вэйв»), «новые философы», «новые правые», «новый век» («нью эйдж») и т. д. (Кстати, и эта газета называется именно «Новый Взгляд».) Эта мода на «новое» явно указывает на то, что «старое», конвенциональное, привычное, классическое и даже обычное прогрессистское и модернистическое принципиально и совершенно надоело. Дело не в том, что старое плохо или «реакционно». Нет. Может быть, оно и интересно, и разумно, и качественно, и оправданно. В отличие от революционного начала века это «старое» не вызывает ни ненависти, ни желания разрушить его любой ценой во имя иного идеала, иной системы ценностей. Более того, обычный модернистский и революционный пафос сам устарел и наскучил. Желание «нового», свойственное нашему времени, не опирается на страстный порыв. Это скорее показатель глубокого скепсиса и усталости, глубокого разочарования не только в «реакционных» аспектах жизни, ноивее «революционных» аспектах. «Новое» хочет быть не альтернативным, но удаленным, не противоположным, но другим. Это «новое» не спорит и не опровергает «старое», оно плюет на него; оно отрицает его не восстанием, но тотальным безразличием.

Правые — неправые, левые — нелевые

Почти все достойные интеллектуалы современности тем или иным образом признают кризис старой идеологической системы, неадекватность деления на «правых» и «левых». Сегодня прямолинейная апологетика капитализма или марксистская критика буржуазного строя смотрятся как глубокий архаизм, как бездарное и нелепое ретро. Посмотрите на французских «новых философов», начавших с марксизма и крайнего гошизма. Сегодня вся их «левизна» заканчивается защитой иудаизма и сионизма и нападками на Ле Пена. В остальном они — примерные буржуа, подвизающиеся, как Анри-Бернар Леви, к примеру, на поприще изготовления рекламных текстов к платьям Сен-Лорана, сшитым для жиреющих богачей. От «гошизма» не осталось и следа. Посмотрите на американских правых — их основной заботой является «защита в мире демократии и прав человека». Либерализм и гуманизм отождествляются с пределом «правизны». Старые идеологии, «правые» и «левые», вымерли. Сегодня ортодоксы напоминают динозавров. Не то чтобы политическая история их преодолела или победила. Они распались сами собой, без катаклизмов и кризисов, рассосались в циничной стихии «человеческого фактора», тихо заснули в неопределенности. Отчасти усвоенные, отчасти отторгнутые, идеологии прекратили быть.

Кладбищенская цивилизация

Все эти соображения относятся, безусловно, и к нашей политической жизни, и в частности к нашей оппозиции. Несмотря на то что капитализм (=антикоммунизм) и национализм (и даже фашизм) являются для нашего общества довольно «новыми» явлениями (по меньшей мере последние 76 лет таких явлений не было), все равно странным образом они навевают такую же скуку, как если бы это было нечто само собой разумеющееся для всей нашей политической истории. Всего за несколько лет «рыночная риторика» превратилась в неприличную демагогию, и такая же участь в ближайшее время постигнет, видимо, и национализм, к которому постепенно сдвигается русская политика. Из останков коммунизма вылезли не ростки подлинно новой, живой и бурной, страстной политической жизни, но какие-то набальзамированные уроды, дурно пахнущие трупы дореволюционных жирных буржуинов и сальные рожи псевдонациональных балалаечников. Эсерка Новодворская и националист Васильев, уездный потрепанный парталкоголик с новенькой английской теннисной ракеткой, чугунные генералы КГБ с хоругвями и иконами, музейные краснофлаговые грузовички трудороссов — все это гротескные химеры мертвого времени, оживленные призраки прошлого. Странно слушать, когда они спорят о «белых» и «красных». Какие «белые» или «красные»?! Товарищи, господа, вы просто мертвы. Вы старые. Именно «старость» объединяет всех вас, именно она — самый солидный фундамент для вашего согласия. Согласие — дело трупов.

Но не только у нас так тянет кладбищенским прахом, такая же мертвенность висит в дурном, неживом воздухе Запада. Западный мир тоже безнадежно «стар». Там больше не читают книг и не ходят в кино. Там больше не спорят о политике и не устраивают митингов. Запад устал не меньше нашего. Вежливо-мертвые маски комфортного Запада не скрывают за собой ничего. Это больше не «тюрьма без стен», как говорил Сартр. Это — ничто, обернутое в ничто. Потребление потребило потребителя. Запад усердно перемещает жизнь в компьютер — только «клонирование», ловкое превращение человека в машину и способно еще вызвать у Запада хоть какой-то интерес. Конец истории. Г-жа Новодворская, вы читали Фукуяму? И ради этой тоски вы настаиваете на поголовном истреблении «красно-коричневых»? Сдается, что вы застряли где-то в конце 70-х и живете реминисценциями бурной антисоветской юности. Вы — восковая фигура, иллюстрация «пламенной диссидентки» из хрестоматии, которую никто не станет читать. Какой, к черту, «индивидуализм» и какую «свободу» вы увидели на Западе?! Вы, видимо, не в своем уме или живете детскими мифами — там общество приглушенных манекенов. Они страдают точно таким же маниакально-депрессивным расстройством психики, как и мы, только оно протекает у них вяло, трусливо и сглаженно. Это Запад — пародия на нас, а не мы на Запад. Там трупы упакованы и целлофанированы, помещены в ячейки и ящички. У нас они буйно бегают по улицам и забираются в телевизор. У нас «старость» выпирает как ревенант. У них ее гримируют как гонконговскую подделку под «фирму». Цивилизация «белой сборки».

Забыли о вызове

Слово «новое» типично для постмодернизма. Постмодернизм, однако, не однороден и не однозначен. Это скорее вскрытие факта «конца истории», нежели программа действий на будущее. Уже в конце XIX века прозорливые мыслители распознали нигилистическую сущность современности. «Смерть Бога» превратила мир в ничто. На этот вызов попытался ответить модернизм. В политике и идеологии самыми глубокими были социально-политические поиски коммунистов и фашистов, то есть тех, кто драматически воспринял новость о «смерти Бога» и прочувствовал ее как глубокую внутреннюю трагедию. Именно коммунисты и фашисты дали наиболее серьезных деятелей философии и культуры в XX веке — от Хайдеггера, Бенна, Юнгера, Генона, Эволы до Бретона, Сартра, Дали, Камю и т. д. Коммунисты ответили на «смерть Бога» рождением нового человека коммунизма; фашисты остались верны Ницше — их идеалом был сверхчеловек, «Sonnenmensch», «победитель Бога и ничто». Либерал-капитализм принял «смерть Бога»

куда более спокойно и безразлично. «Умер, так умер», make money, sex for support. Ho постмодернизм обнаружил, что коммунистически-фашистский эксперимент (оборванный искусственно или исчерпавший себя сам) тоже не заполнил собой вакуума. Кровавая и страстная история XX века кончилась Боровым и озабоченным фрацменом. У Гайдара лицо не монстра, как утверждают патриоты, и не революционера, на чем настаивают демороссы, — это поросенок-брокер из американского мультсериала. Типичный персонаж постмодернизма — ни плохой, ни хороший, ни умный, ни глупый, ни «красный», ни «белый». Розовый, обычный, классический «клон» мира Фукуямы. «Бог умер, Егор Тимурович». «Да?! Правда?! Сочувствую, но денег на похороны в бюджете нет». Потомок коммунистического поэта и сказочника-славянофила превратился в это странное постмодернистическое существо без форм и убеждений. Если в России построят Диснейленд, то у дверей поставят улыбающуюся резиновую фигуру надувного Гайдара.

«Бог умер» — забвение именно этой формулы и вскрыли постмодернисты. «Новое» здесь именно в том, что люди забыли не только о Боге, ной о его смерти, что предложения возможных ответов затмили сам вопрос, а страстный процесс преодоления трагедии заставил забыть, в чем же она заключалась.

Гомосексуализм и политика

Часто в политических дискурсах и обычных разговорах проскальзывает одна характерная оговорка или фигура речи. К примеру: «мне что красные, что коричневые, что голубые» или «и красным, и белым я предпочитаю голубых» и т. д. Всякий, кто знаком с психоанализом, сразу поймет, что постановка сексуального извращения, гомосексуализма, в один ряд с основными политическими идеологиями — «красными», «белыми», «коричневыми» ит. д. — не может быть случайностью; она вскрывает некоторый важный психологический комплекс. Эта особенность удивительно ярко характеризует дух постмодернизма, дух «новой» политики. С одной стороны, приверженность любой политической идеологии рассматривается как нечто аналогичное сексуальному извращению, и тем самым «политический идеализм» низводится до обычной гротескной половой патологии. «Красный», «белый», «коричневый», «монархист» или «демократ» не может не быть «чокнутым извращенцем». Поразительно, как подтверждается этот постмодернистический ехидный упрек на политических собраниях, шествиях, съездах. Перекошенные, гротескные лица, странная экзальтация, резкие жесты, всполохи маниакала во взгляде — Лимонов совокупно называет этот политический тип чайниками. Обыденное сознание постмодернистического общества видит в идеологии лишь физиологическую патологию. «Политика — дело гомиков». Конечно, это не означает, что все люди, сохраняющие интерес к идеологии, гомосексуалисты, но тем не менее они подобны «гомосексуалистам» в своей отчужденности от обыденных нормативов, в своей клубности, в своей генетической отдаленности от среднего, нормального состояния обывателя. При этом обвинение в «голубизне» в адрес тех или иных политиков можно услышать порой и от самых натуральных педерастов, подобно тому как либеральные евреи разоблачают еврейство Жириновского, а профессиональные шлюхи обвиняют друг друга в занятии проституцией.

С другой стороны, сам гомосексуализм возводится до уровня политической категории, что также является постмодернистическим элементом. То, что раньше было совершенно внеполитическим явлением — половые извращения, оккультизм, магия, хобби (к примеру, любовь к автомашинам или наркотикам), экстрасенсорика и т. д., - действительно становится элементом «новой» политики. Так как и вскрытие нигилизма современности, и попытка ответить на вызов этого нигилизма отныне никого не интересуют (а следовательно, и политические и идеологические формы, связанные с этой проблемой, полностью теряют свой смысл), то в центре общественного внимания может встать что угодно, в полной независимости от своей идеологической, метафизической или социальной серьезности. Партия Кашпировского или движение любителей пива — это именно такие феномены, но ярче всего, конечно, захватывает воображение «парламентская фракция педерастов». Социально миноритарное и биологически патологичное здесь совпадают, придавая «новой политике» ясность и узнаваемость для самых ограниченных обывателей. То, что было осмысленно, сегодня обессмысленно, и соответственно бессмысленное автоматически приобретает смысл.

Политический гомосексуализм — синдром постмодернистической политики. Вначале это смутно почувствовали «демократы», подобрав свою команду исходя из критериев патологичности (чаще всего псевдогомосексуального типа) внешности. Но полнее всего это проэксплуатировал Жириновский, объединивший апелляцию ко всем существующим формам психической и физиологической патологии в своих предвыборных выступлениях. На сегодня это самый постмодернистический политик. В нем и архаичный советизм, и модный антисоветизм, и циничное еврейство, и экзотический русский национализм, и кривой скептический рот, и энергичный диктаторский жест. Он воплощает в себе Всенародный Труп, обобщенного ревенанта закончившейся советской истории, макабрическую карикатуру, кошмарную перверсию больного коллективного бессознательного. Он и защитник секс-меньшинств, и общество любителей пива, и экстрасенс в одном лице.

Без выхода

«Новые» политики и «новая» политика — правая, левая, любая — на самом деле не несут в себе ничего подлинно Нового. Усталость и безразличие только подчеркивают, что «нигилизм» так и не был превзойден. И уж конечно, не мировой рынок станет последним словом в этом преодолении. «Конец истории» наступает как раз потому, что императив преодоления стерся, о нем постепенно забыли. Именно поэтому слово «новое» звучит иронично, гротескно, издевательски. «Новым» для умирающего оказалась смерть. Постмодернизм — печать, поставленная под декретом о полном поражении модернизма.

Что нам остается делать? Признать? Смириться? Записаться в ЛДПР или пойти работать на биржу? Впериться в телевизор? Отправиться продавать бананы? Или сделать вид, что ничего не произошло? Что Бог на самом деле не умер, а Ницше просто оговорился?

Каждый поступит по-своему. Большинство предпочтет оставить все как было, не задумываясь о том, как и что было.

Есть иной выход.

Лимонов и его новый проект

«Новый Взгляд» не публиковал Эдуарда после того, как он наехал на наши издания в своей книге. Однако, когда Владимир Соловьев проехался по новому проекту классика в своем ЖЖ, я счел возможным эту реплику ТВ-мэтра воспроизвести на страницах газеты, где Лимонов когда-то начинал свой путь в политику:

«Лимонов пытается начать очередной проект. Другой. И партия — „Другая Россия“.

Не очень точное название. Точнее — „Чужая Россия“. Они — чужие.

Пародия на диссидентов прошлого.

Солженицын, Сахаров, Буковский, Синявский и Даниэль — очень разные люди, разной биографии, но люди высокой культуры и невыдуманной судьбы.

Нынешние — иные. Невозможно представить себе старую гвардию, оскорбляющую женщин и с наслаждением любующуюся своей внешностью.

Невозможно представить себе Сахарова, высмеивающего физические параметры своих политических оппонентов и вопрошающего журналистов: „Я считаю: назвать человека уродливым, значит, он уродлив. Вы же не можете назвать меня уродливым, правильно?

Не можете“. Э. Лимонов.

Разве можно себе представить Солженицына, кокетливо заявляющего: „Спросили, какая у нас партия, я ляпнул: „Центристская“. Но на самом деле партия будет такой, какой мы с вами решим“. Э. Лимонов.

Все ложь. Какие „мы“?

Для этого человека есть только он сам. Гигантское ЭГО, раздирающее его на части, не дающее ему возможности чувствовать рядом с собой сильных и равных, с кем необходимо было бы делиться властью, почитателями, поклонением. Рядом с ним не осталось никого, с кем начинал политическую карьеру, не удержался и в коалиции неудачников, не смог скрывать своего звериного человеконенавистнического оскала, поиграл с „несистемными“ в шоу да пиар и бросил. Надоело прятаться за спиной Алексеевой.

Вождизм в чистом виде. Чужой. Мимикрия этого персонажа уже никого не вводит в заблуждение. Как шелуха, слетела игра в литератора. Талант захоронен в землю.

Пыжится, а в душе пусто. Небеса не обмануть.

Партия, опять партия — партия ленинского типа? Очень хочется быть вождем. Лимонов играет с общественными настроениями, пытаясь выбраться на гребень интереса, и понимает, что для этого надо притворяться, мимикрировать, меняя обличья, примеряя маски, подмигивает своим обожателям: мол, ничего, дай пробраться к власти, там-то мы и развернемся, кровушка польется.

Заблуждение считать, что Лимонов демократ — конечно, нет. Глупо считать, что Лимонов верит в законы, Конституцию и прочие атрибуты современного государства — конечно, нет.

Лимонов ненавидит ЛЮБОЕ государство. Он не смог жить в СССР, США и Франции, ему тесно в рамках государства, так как оно имеет наглость не признавать его „величия“. Американцы и французы не пали ниц и не отдали денег и женщин самопровозглашенному гению.

Лимонов прекрасно осознает, что за него никогда не проголосует достаточное количество людей, чтобы избраться в Думу. Да и такой задачи у него нет. Важно устроить бурление, поднять муть и в этой водичке продолжать удовлетворять свои самые низменные инстинкты.

Вождю нужны поклонники, обожатели — процесс их поиска гораздо важнее любых политических задач.

Чем страшен Лимонов? Для взрослого человека ничем. Смешон. Стареющий сатир в поисках любви.

А вот для молодых, которые за словесной шелухой не видят сути, — опасен. Ему нравится бросать молодых в тюрьмы — ведь это „школа ненависти“, озлобленные на власть, а не на Лимонова, они становятся верной гвардией мелкого беса. Посмотрите, ведь вокруг Лимонова крайне мало людей его возраста, очень. Ведь совращать легче молодых.

Человек-ложь. Сплошная ложь. Стыдится даже собственной фамилии — живет под псевдонимом, да и тот придумал не сам.

Пена политического процесса.

Водораздел понятен.

Критика власти необходима. Всегда. Но если она направлена на улучшение работы демократических институтов, то она во благо, а если нас зовут к бунту, топору, крови, если СМЕРТЬ — Да, то это во зло.

Разве мало бедствий выпало нашему народу, мало крови пролилось?

Жаль, что иммунитет так и не выработался.

Не сразу распознаем ЧУЖИХ, питающихся кровью народа».

Макабр

Славное отличие Могутина от Лимонова — макабр. И самоирония, коей Эдуард похвастаться не может. «Какой-нибудь тупица, читающий за завтраком газету, жаждет рассказов о несчастьях и смерти. Эти чужие смерти человеку нужны для достижения, так сказать, эффекта контраста: ему начинает казаться, что если и должен кто-то умереть, то только не он», — заметил еще Эрих Фромм (E. Fromm «To have or to be»). И вообще, за какие грехи мы обязаны ежедневно заново узнавать, что существуем в опасном, несовершенном, безвкусном и бездарном мире, лишенном будущего? Лично у меня, как части населения страны не упитанных баранов, как Новая Зеландия, а страны дурацких Советов и горестных дум, его еще меньше, чем у жителя какого-нибудь цивилизованного государства. Но ведь все это ясно и так, зачем же заставлять меня ежедневно смаковать этот прискорбный факт?

В благословенные застойные годы средства массовой информации информировали нас, что закрома Родины полны, урожай собран, передовики производства награждены. Никто в это не верил, но программа «Время» оставляла ощущение благости и до сих пор вспоминается с ностальгией. Разумному человеку не надо было читать Солженицына, чтобы понять, в какой стране он живет, а неразумные его и не читали. На кухнях все рассказывали анекдоты, в почете были Михаил Жванецкий и другие писатели-юмористы, а телевидение радовало передачами «Вокруг смеха» и «Веселые ребята». С наступлением перестройки юмор стал стремительно улетучиваться. Исчезли политические анекдоты, профессиональные юмористы перестали смешить, а окружающая действительность вдруг стала восприниматься на редкость серьезно. Мы пережили высокий пафос взглядовских перестройщиков, невзоровских «600 секунд», массовый успех питерского политического рок-н-ролла (группы «Алиса», «Телевизор», «ДДТ») — словом, период общенационального тупого вдохновения. Пережили, увы, без всякой отстраненности, за что расплатились горечью пенсионерских разочарований и ремонтом Белого дома.

Но время шло, и вдохновение стало постепенно сменяться кликушеством, а массовым сознанием овладели апокалиптические настроения. Трагизм ежедневных телевизионных политинформаций, газетных публикаций и реальных событий в середине 90-х угнетает физическое и моральное состояние бравого россиянина. Однако плакать — это роскошь богатых, а бедным желательно смеяться. При благополучной жизни, может, и полезно было бы среднемассовому индивиду ежедневно ронять слезу на лист газеты (из соображений memento mori), но, похоже, лишь поставщики трагических новостей могут без ущерба для настроения позволить себе эту роскошь. Телеавторы, подбирая видеоматериалы про разорванных на куски детишек, не идут добровольцами в «горячую точку», а просто в очередной раз смакуют уже и так, увы, хорошо известные факты. Единственное, что может сделать глубоко задетый чужим горем человек, — это отреагировать на событие поступком. Если ты сочувствуешь жертвам землетрясения, иди и разгребай день и ночь руины. А если не можешь — не будь пошлым зевакой у места автокатастрофы.

Поток апокалиптической информации обрекает нас на роль несимпатичного свидетеля чужих несчастий, но это лишь одна сторона медали. Тонкий знаток человеческой души Ж. Бернанос (G. Bernanos) отметил как-то, что «даже самое великое горе несет в себе нечто комическое», а обвал трагического (если следовать этой логике) тем более комичен.

Макабр — это когда нет никакого пиетета перед жизненной трагедией, когда смех спасает от тоски. «Ridentem dicere verum» (смеясь, говорить правду) Гораций предлагал еще две тысячи лет назад, однако к его совету не очень прислушались.

В России поток жути стал в середине 90-х столь мощным (ведь «добрые» сюжеты и статьи про закрома Родины, юных тимуровцев и честных работников торговли давно исчезли), что это уже было, хочешь не хочешь, смешно. Макабр принципиально отличается от чернухи именно наличием юмористической отстраненности, ибо псевдосерьезное отношение к жизненной трагедии — это чернуха, а ироничное — макабр. Надо обладать очень тонким чутьем, чтобы оценить эту разницу. Наши чиновники, к сожалению, им не обладают, поэтому излишне нервно реагируют на проявления макабра. Газета «День» — местами изящный макабр (Александр Проханов — человек с политическим будущим именно потому, что, сам того не ведая, выступает в стилистике макабра). Бессмертный образ кого-то из ее авторов — «пульсирующая матка сионизма» (это про ТВ-аристократа Владимира Молчанова) — образец макабра, читать без смеха подобные вещи невозможно, другое дело, что сами авторы об этом порой не подозревают. Но были и сознательные «макабристы» — Ярослав Могутин самый из их числа яркий.

Весной 1994 года Судебная палата при Президенте РФ по собственной, заметим, инициативе «засела» по некоторым публикациям «НВ». Эти выбранные по велению сердца материалы были как раз (о чем комиссия, естественно, не подозревала) произведениями макабра. Все они содержат достаточно грамотный анализ разбираемой темы, с обильным цитированием мировых авторитетов — философов, психологов, этнографов и других специалистов, а форма подачи — стебовая. Естественно, в таком контексте не может быть (инкриминированного «Новому Взгляду») ни серьезного натурализма, ни тем более «смакования садизма». Аналитическая часть таких материалов подается с большим количеством юмористических обобщений, которые никак не могут быть — цитирую решение Судебной палаты — «обидными для читателей», если у читателей есть мозг и чувство юмора. Однако сам факт выбора именно этих публикаций говорит об убойной силе макабра. Он, являясь формой восприятия действительности, лишает «культурных» чиновников сна и аппетита, вероятно, оттого, что нравится тусовке и молодежи, одним словом, представляет собой угрозу их скучным порядкам.

В тот же период осуществляются попытки «засудить по политике» Валерию Новодворскую, хотя многие авторы пересекаются с ней по мысли. Просто Валерия Ильинична, доводя логическую цепь до конца, делает забавные, парадоксальные и вместе с тем верные выводы, а текст снабжает смешными кроваво-макабрическими образами. Поэтому Новодворская запоминается. Ее любят. И ненавидят. А параллельно существует масса разумных авторов, на которых всем наплевать.

Жизнь, как известно, многогранна, и там, по Ионеско, «где нет юмора, нет подлинно человеческого; где нет юмора (этой внутренней свободы, отстраненного отношения к самому себе), там начинается концлагерь» (E. Ionesco). Да, только в концлагере не смеются, что подтверждает и В. Франкл, считающий, что «юмор относится к существенным человеческим проявлениям, дающим возможность человеку занять дистанцию по отношению к чему угодно». И так как мы пока еще свободные люди, наш удел — комедия на фоне нищеты, трупов, войн, пожаров, землетрясений и всяческих несчастий, что, собственно, и есть российский макабр. Недаром лучшие советские комедии были сняты в страшные сталинские 30-е людьми, которые прекрасно понимали, в какое время и под кем они живут. Вторая мировая война подарила миру чудесные ленты, сделанные во Франции в период оккупации. Это и «Дети райка», и «Вечерние посетители» Марселя Карне (Marcel Carne), и многие другие ленты. В периоды мрака как воздух необходимы юмор и иллюзия «Светлого пути».

Но политики, видно, по жизни достаточно хорошо пристроены, если готовы кормить нас подлинным трагизмом, эдакой псевдосерьезностью и лицемерными переживаниями за судьбы народонаселения. В контексте макабра делается очевидной политическая гениальность «Волковича» Жириновского. Он создал имидж «страшно-смешного» политика. Его бабочка в сочетании с призывами завоевать весь мир — это макабр. «На поверку выяснилось, что актерствующий популист Жириновский чувствовал свой народ намного тоньше, глубже и профессиональнее, чем все многочисленные демократические политики, политологи, социологи, юристы и экономисты» (Л. Пияшева). Умение Жириновского зрелищно устроить мордобой в «собрании», напугать и рассмешить делает его политиком макабра. Победа Жириновского на выборах 1993 года — это не трюк хитрого еврея (как на страницах «Нового Взгляда» упрямо доказывал вечный подросток Эдик Лимонов), а победа персонажа, так же точно, как в свое время персонажем победил русский богатырь Борис Николаевич Ельцин. Да и вообще, политика ведь это тоже рок-н-ролл, качество пения и музыки не имеет никакого значения, важно, соответствуешь ли ты моменту (тогда популярность обеспечена) или не соответствуешь (тогда придется сгинуть в безвестности).

Макабр — это эстетика завтрашнего дня. Макабр не добрый, а злой смех. Злой, как мы, наш сегодняшний день и человеческая природа. Макабр — это конструктивная жизненная позиция, ибо, не обманываясь, человек принимает жизнь такой, какая она есть. И весело танцует, как белозубый негр, на похоронах. Грустный автор веселых комедий Бомарше (Beaumarchais) отметил однажды: «Я смеюсь, чтобы не плакать». И нам бы так.

Макабра отвязного в «Лимонках» не было, он появился лишь в одноименной газете писателя, в материалах тех же Медведевой и Могутина. И это стало приговором. «Лимонов» так и не стал таким брендом, как, например, «Гагарин» — на мировом рынке самый перспективный из всех отечественных продуктов подобного рода. Первая наша воздухоплавательница тоже, кстати, носила эту фамилию. Прасковья Гагарина, которой посвящал стихи Карамзин, прославилась, залепив публичную пощечину могущественному князю Потемкину. Если бы неповоротливые кремлевские политтехнологи сусловского разлива не стеснялись того факта, что фамилия советского космонавта некоторым образом княжеская, и вложили в того, «каким он был», хотя бы тысячную долю усилий и средств, которые были массированно закачены в марку «Ленин», глобальный пиар державы мог бы не сводиться к триаде «балет — икра — Калашников».

Нормальному человеку свойственно испытывать эйфорию, когда он обнаруживает совпадение формы и содержания. Всегда были, есть и будут те, кто визуально совпадает с Идеей. И радует среднестатистического двуногого, который смотрит на икону Че Гевары и верит: этот в берете — был не от мира сего. В этом же наркотический эффект закономерной гагариномании: «на руках весь мир его носил». Они прекрасны по-любому. Внешняя подача совпадала с угадываемым внутренним контентом. Так часто кажется, что мы пребываем в хаосе и все вокруг не по понятиям Творца. Но такие, как Гагарин, возвращают на свои места оси мироздания в нашем сознании. Они впечатляют подобно закону совпадения случайных событий.

На самом деле легко верится, что Сергей Королев выбрал Юрия на роль космического первопроходца не только за проф качества, но и за знаменитую улыбку, понимая, что обаятельный старлей Гагарин будет персонифицировать страну в течение десятилетий. И лицо Отчизны должно быть открытым и красивым.

Гагарин мог бы стать такой же поп-иконой прошлого столетия, как Че и Мерилин. Хотя многим это, пожалуй, и не понравилось бы. Естественно, любая гламуризация чревата банальной профанацией. Образ начинает существовать подобно гоголевскому Носу — сам по себе. Использование имен-брендов не всегда случается целевым и (или) осмысленным. Сейчас, например, уже никто не вспомнит, почему Вера Галушка стала Верой Брежневой: просто знают, что самая красивая из экс-солисток «ВИАГРы» носит ту же фамилию, что и славный генсек, забытый масскультом. То, что они — партийный лидер и поп-дива — земляки и на этом основании было решено певице попиариться, никто не понял.

Юрий Гагарин не будет забыт. И кстати, в отличие, допустим, от пассионария-команданте, первый космонавт вечно жив, поскольку мертвым его не видели. Поэтому и возник миф о том, что космический первопроходец не погиб в авиакатастрофе под Киржачом в возрасте 34 лет, а на самом деле жив. Помню, Юлиан Семенов узнал, что венгерский журналист Иштван Немере готовит к печати книгу «Гагарин — космическая ложь», в которой утверждалось, что первым космонавтом был в действительности сын знаменитого авиаконструктора летчик-испытатель Владимир Ильюшин. Цель провокационной публикации — снивелировать набирающий в ту пору обороты скандал, связанный с обнародованием в США очередных документов, доказывающих, что американцы на самом деле никогда на Луне не были, а псевдовысадку снял Стенли Кубрик. Семенов предложил нам, членам редколлегии «Совершенно секретно», посвятить апрельский выпуск полету Гагарина с разбором всех версий и слухов. Так вот, одна из гипотез — о том, что Юрия после пьяной ссоры с Брежневым на очередном кремлевском банкете могли упрятать в психлечебницу и сфальсифицировать его гибель в воздухе, — оказалась настолько востребованной социумом, что публика требовала (скаламбурю) «продолжения банкета»: тираж «гагаринского» выпуска допечатывался трижды, а первый и последний выпуск англоязычной версии «Совсека» был посвящен именно этой тематике, и на облоге газеты был, естественно, Gagarin. А вот Limonov может быть лишь только на листовках.

Библиография

Ванденко А. Не путайте меня с Лимоновым // «Новый Взгляд», № 12 от 04 апреля 1992 г.

Могутин Я. Ток-шок // «Новый Взгляд», № 101 от 22 сентября 1992 г.

Додолев Е. Пошли мы все на. // «Новый Взгляд», № 15 от 10 апреля 1993 г.

Медведева Н. Мой личный расизм // «Новый Взгляд», № 18 от 15 мая 1993 г.

Додолев Е. Блин, еще раз блин! // «Новый Взгляд», № 18 от 15 мая 1993 г.

Лимонов Э. Псы войны // «Новый Взгляд», № 19 от 22 мая 1993 г.

Могутин Я. Страх. И кое-что еще // «Новый Взгляд», № 19 от 22 мая 1993 г.

Могутин Я. Страх — 2 (И это все о нем!) // «Новый Взгляд», № 39 от 09 октября 1993 г. Жириновский В. Русские идут // «Новый Взгляд», № 35 от 11 сентября 1993 г.

Лимонов Э. «Лимонка» в Зюгановых // «Новый Взгляд», № 19 от 21 мая 1994 г.

Лимонов Э. Еще «лимонка» в Зюганова // «Новый Взгляд», № 23 от 18 июня 1994 г.

Могутин Я. Ерязные концы. Дубль 2 // «Новый Взгляд», № 38 от 02 октября 1993 г. Лимонов Э. «Лимонка» для Жириновского // «Новый Взгляд», № 8 от. 1994 г.

Леско М. Макабр // «Новый Взгляд», № 14 от 06 апреля 1994 г.

Лимонов Э. «Лимонка» в Солженицына // «Новый Взгляд», № 16 от 30 апреля 1994 г.

Лимонов Э. Еще «лимонка» в лидеров // «Новый Взгляд», № 16 от 30 апреля 1994 г. Лимонов Э. «Лимонка» в Руцкого // «Новый Взгляд», № 28 от 23 июля 1994 г.

Лимонов Э. «Лимонка» в Ленина // «Новый Взгляд», № 32 от 20 августа 1994 г.

Лимонов Э. «Лимонка» в правительство // «Новый Взгляд», № 34 от 03 сентября 1994 г. Дугин А. Новая жизнь трупа // «Новый Взгляд», № 35 от 10 сентября 1994 г.

Лимонов Э. «Лимонка» в армию // «Новый Взгляд», № 37 от 24 сентября 1994 г. Лимонов Э. «Лимонка» в ряженых «наших» // «Новый Взгляд», № 39 от 08 октября 1994 г.

Лимонов Э. «Лимонка» в Москву «Взгляд», № 44 от 12 ноября 1994 г.

Могутин Я. «Новый Взгляд» продолжает осаду ЦДЛ // «Новый Взгляд», № 46 от 27 ноября 1994 г.

Лимонов Э. «Лимонка» в боярина Иванова // «Новый Взгляд», № 50 от 24 декабря 1994 г.

Лимонов Э. «Лимонка» в избирательные блоки // «Новый Взгляд», № 36 от 30 сентября 1995 г.

Додолев Е. Лимонову — слово. Даже несколько слов // «Новый Взгляд», № 36 от 30 сентября 1995 г.

Лимонов Э. «Лимонка» в избирателя // «Новый Взгляд», № 39 от 21 октября 1995 г. Лимонов Э. Черный список народов // «Новый Взгляд», № 06 от 01 марта 1996 г. Лимонов Э. «Лимонка» в мирную жизнь // «Новый Взгляд», № 09 от 08 апреля 1996 г. Лимонов Э. Терроризм в России неизбежен // «Новый Взгляд», № 15 от 24 мая 1996 г. Лимонов Э. Выходные // «Музыкальная правда», № 38 от 09 октября 1997 г.

Соловьев В. Лимонов и его новый проект // «Новый Взгляд», № 07 от 11 августа 2010 г. Додолев Е. Плюс кокаинизация всей тусовки // «Однако» от 10 октября 2010 г. Вахрамов В. У нее была своя правда // «Новый Взгляд», № 02 от 10 февраля 2011 г. Додолев Е. Еагарин vs Че Еевара // «Однако» от 25 апреля 2011 г.

Додолев Е. Бедный Юлик // «Московский комсомолец», № 25 766 от 08 октября 2011 г. Додолев Е. Его звали Юлик // «Новый Взгляд», № 09 от 13 октября 2011 г.


home | my bookshelf | | Неистовый Лимонов. Большой поход на Кремль |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 3.0 из 5



Оцените эту книгу