Book: Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»



Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Евгений Додолев

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Градский = гений. Нет сомнений.

От автора

Существуют в истории культуры одиночки. Такие, которым не дано иметь последователей, которые приходят ниоткуда и уходят в никуда. Это гонцы из Космоса, вошедшие в нашу жизнь – вошедшие, опередив свое время, и обреченные потому на творческую изоляцию. Их, впрочем, знают и уважают, поскольку они несут на себе особую печать. Время отдает им должное: они выставляются, исполняются или публикуются, но… Но фаны не расписывают их подъезды, поскольку еще не родились, а поклонники + ценители держатся поодаль, так как инстинктивно чувствуют пропасть, отделяющую простых смертных от Создателем истинно отмеченных.

Именно к этой категории людей искусства относится Александр Борисович Градский. В смысле официальной карьеры его жизнь вполне удалась. Пластинки его издавались и в советское время, издает АБГ их и сейчас. Его музыку и тогда, и теперь транслировали по радио, равно как и его самого всегда можно было увидеть по ТВ. Фильмы, к которым он сочинял музыку, шли широким прокатом, да и критика (я имею в виду серьезная, а не газетная) была к нему всегда доброжелательна. Нет, повторю, одного: исступленной армии фанатов & верных последователей. Его иногда называют отцом русского рок-н-ролла, что правомерно лишь в том, что, будучи музыкальным авторитетом еще в застойные годы, Градский протаскивал начинающих (Башлачева, «Наутилус», «Кино», как, впрочем, и многих других) на радио и помогал им пробивать дорогу к широкой аудитории. Видимо, АБГ одним из первых оценил потенциал нарождающегося российского рока восьмидесятых – и был, конечно, прав, поскольку это движение было в идеологическом плане стопроцентно адекватным своему времени. Не имея особых вокальных и музыкальных данных, рок-герои восьмидесятых кинчевской породы сумели очень точно отразить именно свое бунтарское время и стали его символами. А Градский, певец-одиночка, пережил их приход на всесоюзную сцену, их уход со сцены на подготовленные позиции (в отведенную им историей нишу) и опять остался один в мире музыки, где важны не только звуки, но и текст.

Отвечая однажды на вопрос о взятой планке, АБГ сказал:

– Если я не могу взять уровень, я его просто не ставлю. Всякую планку, если образно говорить, можно перепрыгнуть, но задеть ногой или майкой – она начинает трепыхаться. Был такой прыгун, по-моему, Роберт Шавлакадзе – он прыгал очень неэстетично. Можно перепрыгнуть планку и при этом очень некрасиво выглядеть. У меня такое бывало. Я осуществлял свою цель, но при этом чувствовал, какие ошибки делал. Что-то не то сыграл, не так спел. За что мне и нравятся Шевчук и «Наутилус» – они, так же как и я, не ставят себе планок, через которые не могут перепрыгнуть… Просто я профессионал, меня нужно мерить профессиональными мерками. К примеру, у нас состоялся такой разговор со Стингом: «Вы из России, очень приятно» – и так с опаской смотрит. Спрашивает: что вам больше всего понравилось в концерте? Отвечаю: концерт очень понравился, а больше всего понравилась пьеса с переменным размером – 7/8, 9/8 и 11/8. Как в русской музыке. Стинг говорит: да, как у Стравинского. Я говорю: да, как в «Весне священной». Стинг: да, как в такой-то части. Отвечаю: да, как в аллегро. Он мне: «Я знаю, кто ты такой и чего стоишь». Так вот: для того чтобы вообще разговаривать о западной музыке, нужно создать хотя бы средний уровень наших коллективов, ансамблей, пусть не умеющих сочинять что-то, но умеющих играть. А для того чтобы появился гениальный музыкант, в девяноста пяти случаях из ста нужно, чтобы была база. То есть много средних хороших исполнителей. Ведь на том же Западе в каждом кабаке играют лучше любого нашего ансамбля. Я вот с Бобби Мэйсоном выступал вместе: он вечером работал в ресторане, в котором мы ужинали, а наутро вышел на сцену, где в зале сидели шесть тысяч человек. И он выглядел очень неплохо.

Сам Александр Великий мемуары вряд ли напишет, хотя его литературный дар лично для меня очевиден. Но! Градский = перфекционист. А мемуары – дело такое… Заметил же он как-то: – Когда меня спрашивают, не собираюсь ли я написать мемуары, я отвечаю: «Ни за что!» Да меня тут же побьют… Если я напишу все, что помню, а помню я достаточно, а очень многое помню абсолютно точно: кто что делал, как, каким образом… Лучше уж ходить молча, с выражением, мол, я все про вас знаю, но лучше не будите во мне писателя… Я считаю их всех дерьмом, но никогда не называю конкретно кого. Поэтому каждый из них думает, что я это думаю про другого. И это всех устраивает. При этом они же меня считают человеком не их круга. И не говорят обо мне даже тогда, когда я делаю им что-то серьезное и хорошее. Агузарова в связи с началом карьеры вспоминает скорее Пугачеву, которая надела ей на концерте в «Олимпийском» идиотское голубое платье с белыми носками, в котором Жанна выглядела очень странно. Женя Хавтан, которого я направил на работу в Московскую областную филармонию, где приняли его программу, которую не должны были принять, тоже как-то предпочитает это не помнить… Вот и Пугачеву я на работу принимал в «Веселые ребята» – распевал ее, подыгрывая на пианино в гостинице у Илюши Резника… Такой вот у нас смешной нейтралитет: я их не трогаю, они – меня.

Не без оснований Саша считает, что его присутствие в эфире не соотносится с масштабом его творчества: – Когда-то давно мы с Левой Лещенко выпили неплохо, и он так по веселому настроению сказал: «Хорошо, Санёчек, что тебя мало показывают». Я спросил: почему? И он ответил: «Если бы тебя много показывали, мы все должны были бы застрелиться». Меня дозировали со времен первого моего показа. Но могу объяснить, почему меня это мало волнует. Те, кому нужно, меня услышат. И потом, прошло 36 лет моей карьеры, мне все равно платят очень много: я зарабатываю больше других самых известных людей, которых все время показывают. Это для меня один из показателей: если я зарабатываю – значит, меня не мало. И потом, торчать все время на глазах у людей тоже не в моих правилах. Конечно, хотелось бы, чтобы все знали, кто ты такой, каков твой уровень. Я хвастаюсь иногда…

Градский талантлив, и никто не пытается на эту тему полемизировать. Талант, как правило, не облагораживает своего носителя. Поэтому подробности биографий социально значимых персон потребителям лучше не знать, дабы чувство изящного не тревожить очевидным отсутствием адекватности дарования сути человеческой. В случае с «отцом сов. рок-н-ролла» (это «родство», замечу, энергично отрицающим) такой опасности нет: громадье его натуры вровень со способностями. В этом томе серии ЖЗЛ – редактировать нечего. Градский говорит: – У меня не было жажды славы. Я просто хотел быть свободным, чтобы мне никто не указывал. Думал, что если буду независимым, то все остальное не имеет особого значения. Что, собственно, и получилось. Свобода и независимость создали меня таким, какой я есть. А деньги и слава сами пришли, опять же – в первую очередь – помогая мне ни от кого не зависеть ни в суждениях, ни в работе.

То, что про Градского рано или поздно будут сочинены дюжины манускриптов, я не сомневаюсь. То, что ему они не понравятся ни при каком раскладе, подозреваю. То, что эта книга – ПЕРВАЯ, считаю заслугой случая. Хотя один из наших общих (с героем повествования) знакомых утверждает, что, дескать, «в этом мире случайностей нет».

Раздел I НАЧАЛО

1949–1957

Градский появился на свет 3 ноября 1949 года в городе Копейске Челябинской области в семье инженера-механика и драматической актрисы.

Говорит АБГ:

– Из детства я помню только какие-то яркие куски. Например, бреду в школу, дорога длинная, очень холодно, ноги мерзнут.

В детские годы юный гений поет песни из репертуара Робертино Лоретти и даже выступает с номером в детской передаче Всесоюзного радио. Когда Саше было семь лет, его отдали в Гнесинскую музыкальную школу, в класс скрипки педагога Виктора Васильевича Соколова. – Потом окончил Институт имени Гнесиных, получил аттестацию оперного певца и исполнителя камерной музыки. Потом учился в консерватории по классу композиции. Считаю, что мне очень везло – у меня были прекрасные учителя. Самые светлые дни пребывания в консерватории у меня связаны с удивительным человеком Тихоном Николаевичем Хренниковым. Он необычайно тонко чувствовал способности человека, его настроение, умел мягко, но настойчиво и доказательно убеждать. У меня осталось ощущение радости общения не с маститым мэтром, а со старшим товарищем, который больше знает и может, а главное, хочет помочь. Этот человек был необычайно широкого диапазона, у него такие разные ученики. А какие учителя были в Гнесинском! Любовь Владимировна Котельникова, Нина Александровна Вербова, Наталья Дмитриевна Шпиллер, Семен Семенович Сахаров, Георг Борисович Орентлихер. С Ниной Александровной связана вся моя судьба певца. Это человек высочайшей культуры и бесконечной доброты. Учителя сделали меня певцом и, помимо всего прочего, научили трудиться.

Добавлю, что школу жизни гений постигал в суровых бытовых интерьерах, о чем не без удовольствия при этом рассказывает: – До четырнадцати лет жил в восьмиметровой комнате в подвале с родителями и бабушкой. Два метра вниз в подвал, там комната два на четыре, и по соседним, аналогичным каморкам еще десять семей. Я спал на стульях. Вернее, сначала на раскладушке. У стенки стояла кровать, где спали папа с мамой, а рядом поставили пианино, чтобы я занимался. И мою раскладушку раскладывали на весу, потому что не было места, и бочком подсовывали под пианино, потому что прямо на пол поставить ее было невозможно. Поэтому с самого детства я привык, просыпаясь, вставать с кровати вбок, чтобы башкой не жахнуться о «челюсть» пианино. Бабушка спала в соседней комнате, где жила ее сестра. И когда я немножко подрос, меня переселили в их комнату, чтобы не мешал папе с мамой заниматься сексом. Ставили три стула, и я на них спал до четырнадцати лет.

В Москву приехал в 1957 году. В столице мама работала руководителем театральных кружков и подрабатывала редактором в журнале «Театральная жизнь».

Саша остался без матери в возрасте 14 лет. Это не могло не отразиться на жесткости характера. Он признает:

– Мама очень уж обо мне пеклась. После ее смерти для меня наступил какой-то период безвременья. Я вышел из-под контроля вообще. Папа был либералом и не имел особого желания меня воспитывать.

Отец женился, и мальчика пестовала бабушка. В одной из бесед Борисыч назвал маму главной женщиной своей жизни: – Потому что она очень рано ушла из жизни и нам не удалось увидеться в возрасте, когда можно было бы поговорить по-серьезному двум взрослым людям. Когда, допустим, ей бы было шестьдесят, а мне сорок. Это очень обидно, поэтому я ее все время домысливаю. Представляю: а что было бы, если бы она меня увидела сегодня? Как бы она реагировала, увидев, что я из мальчика, росшего в подвале, стал человеком, который пишет музыку, которого слушают? Я совершенно точно знаю, что эту женщину безумно люблю. Как рассказывал мне папа, который стоял около нее, она на смертном одре, уже практически ничего не говоря, в течение последнего дня своей жизни все время повторяла мое имя: Саса, Саса, Саса…



Градский 196З

Старший брат матери работал в Ансамбле народного танца СССР и привозил с гастролей записи табуированных в Советском Союзе исполнителей.

Тогда же АБГ заработал первые деньги.

– Мы играли на танцах в школе, но не в своей, а просто ездили на так называемые выступления – раньше это называлось «халтура». Получали, по-моему, тридцать или сорок рублей, делили на всех. Когда деньги оказывались в кармане, первое, что мы покупали, был портвейн или сухое вино, поэтому от момента получения первых денег до момента их траты проходило буквально минут двадцать. А государство не было в курсе дела, каким образом музыканты зарабатывают на танцах. Я думаю, что это было именно так, потому что на работу, где получают зарплату, я пошел уже позже, после окончания школы. Я работал грузчиком на «Мосфильме», грузчиком на картонажной фабрике – таскал картонные шпульки весом примерно 600 кг. Потом меня папа устроил в серьезный институт лаборантом – пробирки перетирать. Но мне там было скучно, и, если бы не Герман Зубанов, инженер и старший товарищ, приобщивший меня к прослушиванию вражеских радиостанций по самопальному приемнику, а заодно и к регулярному потреблению плодов Бахуса, я бы точно свихнулся на этой работе… При этом я все равно параллельно работал как музыкант на танцах.

Саша начал свой путь на эстраду в декабре 1963 года, в группе польских студентов МГУ «Тараканы», в составе которой юный солист исполнял хиты Пресли и твист Арно Бабаджаняна «Песня о Москве».

Нюанс. Соответствовать киностандартам?

Градский = циничный романтик. Он утверждает:

– Можно совсем не соответствовать киностандартам и, тем не менее, иметь успех у красивых женщин. Лично я пользовался успехом. Хотя профессия артиста иногда помогает, а иногда мешает. Многие относятся к тебе настороженно, полагая, что они – только эпизод в твоей жизни. Женщины понимали, что будут для меня следующим номером после музыки… Хотя все женщины, которые у меня были, мне вспоминаются и все интересны. В моих отношениях с женщинами всегда был элемент фантазии.

Музыка в его жизни возникла, по его словам, «чисто случайно». – Конечно, мои родители были близки к этому делу. Мама была профессиональной артисткой, потом профессиональным режиссером. После ГИТИСа ее взяли сразу на выбор и в Малый и во МХАТ, но она уехала за отцом на Урал по его распределению. Работала в Челябинском драмтеатре, потом с непрофессиональным коллективом, но некоторые ее ученики поступили позднее в театральные вузы. Как во всех домах, родители слушали музыку, и я тоже приобщился к этому делу – вот и все, это первый императив. Второе – то, что в средних семьях, какой была и наша, стало модно (даже не престижно, тогда и слова такого не было) отдавать детей в музыкальную школу. Ну что такое музыкальная школа? Это стоило 7 рублей 50 копеек в месяц, хотя по тем временам это были приличные деньги. Меня попросили прохлопать, протопать, и я сразу попал в Гнесинскую школу и учился по классу скрипки. Потом мой педагог ушел из этой школы, перешел в районную, и мы всем классом ушли за ним. Хороший педагог был, если за ним тридцать человек ушли из Гнесинской школы в районную. А дальше увлечение The Beatles привело меня к мысли, что надо продолжать профессиональное музыкальное образование. Я ведь учился в двух вузах: в Гнесинском институте, а затем в Московской консерватории.

Градский 1964

Из «Песен нашего поколения»:

«Александр Градский и Виктор Дегтярев (в будущем – музыкант ВИА „Голубые гитары“ и „Пламя“) познакомились в 1964 году во время первомайских праздников. Возле ДК имени Горбунова, что находился неподалеку от Киевского вокзала, шел праздничный концерт. Сцена, на которой выступали самодеятельные артисты, была сооружена из двух грузовиков, стоявших рядом. Вот на эту сцену и поднялся парень с гитарой и в очках и начал петь песни The Beatles. Дегтярев тогда играл в эстрадном оркестре Юрия Мухина на фортепиано, а если в том месте, куда приезжал оркестр, не было фортепиано, то брал в руки аккордеон. Виктору очень хотелось объединиться с кем-нибудь, чтобы поиграть The Beatles, вот тут и появился Градский. Дегтярев подошел к нему и сообщил, что играет на бас-гитаре. Градский в ответ сказал: „А у нас как раз есть группа, но у нас нет бас-гитариста“. Так родилась группа „Славяне“.

„Название «Славяне» придумал я, – вспоминает Виктор Дегтярев. – Тогда музыкантов называли лабухами, а я где-то вычитал, что Лаба – это река Эльба, а древние славяне как раз и пошли с Эльбы. И вот я говорю: «Раз мы – лабухи, а славяне жили на Лабе, то давайте назовемся „Славянами“!» Всем название понравилось, и оно прижилось“.

На соло-гитаре в группе играл Михаил Турков. Он жил на Кутузовском проспекте в том самом доме, где проживал Брежнев. Мишиным дедом был писатель Михаил Шолохов, который из поездки в Японию привез для Туркова пачку свежих пластинок, а для Дегтярева – фирменные басовые струны. На барабанах в „Славянах“ играл Вячеслав Донцов, ранее вместе с Дегтяревым выступавший в составе оркестра Юрия Мухина. „Славяне“ репетировали в ДК МИД. Там был вокальный кружок, в котором девчонки и ребята пели классику. Виктор Дегтярев рассказывал, что однажды кто-то из кружковцев пытался пропеть какую-то оперную арию, а мимо проходил Градский. Он так завопил ту же самую арию, что педагог пробкой вылетел в коридор:

– Кто сейчас тут пел?!

– Я! – ответил Градский.

– Иди быстро сюда!

Педагог затащил Градского в класс, и Градский все арии, которые знал, ему прогорланил. Педагог сказал:

– У вас – талант! Вам надо заниматься!

На что Градский ответил, что заниматься он будет другим – бит-музыкой».

Комментарий Александра Борисовича Градского (успевшего в режиме курортного цейтнота прочитать по диагонали рукопись настоящей книги летом 2012 года в Крыму):

– Вот это я помню плохо, но помню хорошо, что в то время производился набор артистов для съемок фильма «Неуловимые мстители». Дело было на «Мосфильме», жил я рядом, прочитал объявление на заборе – дескать, нужен парень, владеющий гитарой, на роль Цыгана. По этому объявлению на «Мосфильм» пришли Миша Турков и аз грешный. Конечно, нас обоих, к счастью, забраковали, и в отместку мы с ним, поболтав немного, решили, как тогда говорили, «сделать группу» хотя бы пока из двоих человек. Кто придумал название «Славяне» – я или Турков, – не помню, скорее всего я, так как Миша, помню, предлагал варианты с гитарами: «кричащие», «вопящие гитары», какие-то «струны» и что-то в этом роде. Но уж точно не Витя Дегтярев, который присоединился к нам с Турковым позднее. У меня даже есть фото с Турковым (печатаем его для правды дела), где мы с ним с дурацкими гитарами в идиотских позах плюс наши первые барабанщик и басист (Гена, кажется).

Градский 1965

Градский, будучи с осени 1965 года гитаристом и вокалистом группы «Славяне» (хронологически третьей в СССР группы, после «Brothers» и «Соколов»), настаивал на аутентичном репертуаре (а все тогда пели хиты The Beatles и The Rolling Stones).

Кроме него, повторю, в группе играли:

Михаил Турков (гитара),

Виктор Дегтярев (бас),

Вячеслав Донцов (ударные)

и затем Вадим Маслов (электроорган).

Нюанс. Градский = разговорник

Градского можно интервьюировать многократно. Не человек шаблона он. Не персона заготовки. Не мастер выступать по лекалам. Об одном и том же артист каждый раз рассказывает чуть-чуть иначе. И Сашины нюансы дорогого стоят. Главное, не терять авторские интонации.

Градский достаточно категоричен: – У нашего народа с мировой культурой особые взаимоотношения. В первые годы после Октября власть пыталась внедрять образцы высокой культуры в широкие массы, при этом волюнтаристски одни образцы признавались формалистическими, другие – истинными. Лучшие образцы легкого жанра – Вертинский, Утесов – были де-факто табуированы. Партийной элитой «назидалась» классика в чистом виде без какой-либо попытки осовременивания. Даже Шостакович и Прокофьев звучали в эфире в несоизмеримо малой пропорции по отношению к традиционной классике. Весь народ вслед за Сталиным внимал классическим образцам по радио с утра до вечера, дома, конечно, плясали под «Гоп со смыком – это буду я», изданный Утесовым на «ребрах», но на официальном уровне не задавались вопросом, какая музыка хорошая. Было ясно, что это – Чайковский, Глинка, Бородин, Бетховен, Шуберт, Бах… В Большой театр попасть на балет с Улановой – это счастье, в настоящий театр попасть – в Малый, МХАТ, в Вахтангова – это потрясающе, в зал филармонии – не пробиться. Сейчас у нас критерии размыты, общественный вкус находится в процессе формирования; пока все это не перебродило, не переболело, приходится терпеть. Наступило время этакого быстрого зарабатывания денег на обмане, и по-человечески понятны те люди, которые этим занимаются, потому что они живут сегодня, завтра их не будет, времени у них на то, чтобы заработать деньги и обеспечить свою семью, очень немного, 20–30 лет – это ничтожный срок, надо успеть нахапать, распространяя в сердцах и умах ужас этот, с утра до ночи звучащий по всем каналам телевидения. Тот, кто это делает, наверное, не понимает, что таким образом он приближает свой конец: он мог бы еще иметь шанс зацепиться и начать делать качественную музыку, а то сплошной «кабак», очень неумная и некрасивая развлекуха с неизящными стихами.

Градский 1986

Градский основал в марте 1966 года своих «Скоморохов», в которых кроме лидера играли:

барабанщик Владимир Полонский,

басист Юрий Шахназаров

и клавишник Александр Буйнов (угу, тот самый), который сочинил песни «Аленушка» и «Трава-мурава».

Во второй половине 60-х звания «скоморохов» удостоились:

Александр Лерман (ранее – «Ветры перемен») – гитара, вокал;

Юрий Фокин (позднее – «Цветы») – ударные;

Игорь Саульский (позднее – «Арсенал») – бас-гитара.

Потом Саша опубликовал все старые вещи «Скоморохов»; он говорит: – В «Коллекции» нет некоторых песен Шахназарова, нет некоторых песен Саши Буйнова, но это всего 5–6 песен. Изданы лишь те вещи, где я был автором.

Жили весело, Александр Буйнов рассказывал своим друзьям: – Мы выступали с концертами по Северному Кавказу. И где-то в начале гастролей проезжали совсем рядом с иранской границей – мы даже видели иранских пограничников. И мы с нашим барабанщиком решили разыграть Градского, будто бы нас завербовали иранские спецслужбы. Саша очень переживал за нашу судьбу, ругал нас: «Дураки! Идиоты!» А мы ему: «А что нам было делать? Нас бы расстреляли…» И начали его «вербовать»: сказали ему, что надо ехать туда-то, там будет встреча с важными людьми – в общем, всякий бред… Но Саша оказался непоколебим и предупредил: «Я вас в КГБ сдам!» Тут мы, конечно, испугались, и не зря, потому что по приезде в Грозный Саша действительно пошел искать, где там находится КГБ. Мы решили, что надо как-то его остановить, пока до КГБ не дошло. И пошли незаметно за ним. Саша оглядывался, но нас не замечал. И вдруг, на наше счастье, ему навстречу вышли два местных парня в красивых национальных одеждах и стали на него пальцем показывать и что-то грозно говорить на своем языке. Им явно не нравился внешний вид Градского – длинные волосы, модные брюки… И Саша повернул обратно. После этого мы решили завершить операцию «Шпионы». Заманили Сашу на встречу с нашими «вербовщиками». Прежде подговорили трех местных студентов, с которыми познакомились в гостинице, – двух колоритных парней и прекрасную девушку – сыграть работников иранских спецслужб. Один надел черную шляпу – он был шефом. А второй – приземистый, крепкий, как борец, – встал за спиной у Александра. И «шеф» стал задавать Саше вопросы: «Ну, что, не продаешь Родину?» И Саня, к его чести, сурово сказал: «Нет!» Они все вскочили, начали вокруг него танцевать и кричать: «Молодец! Молодец!» И тут же мы Градскому все и выложили. Он гонялся за нами по всей гостинице – еле ноги унесли…

Вот, собственно, тогда, полагаю, и зародилась идея «Розыгрыша» с разводами знаменитостей.

Еще Буйнов вспоминает:

«С тезкой Александром Градским отправился в свои первые настоящие гастроли. Осталось яркое воспоминание от первой встречи с ним: Градский в светлой заячьей шапке-ушанке, в пальто, расхристанный весь, зато у него уже была настоящая битовая гитара. Называлась она „Клира“. Знаменитая очень гитара. Мы на ней много и многое поиграли. Ничем другим тогда он особенно не выделялся, как, впрочем, и я. В моей памяти рисуется такая картинка: МГУ, главное здание – кажется, клубная часть, – Градский и я садимся на мраморные ступени, это прямо внутри здания, вокруг нас сразу собирается толпа, и мы начинаем петь песни The Beatles, а студенты начинают нам подпевать и аплодировать. Шел 1966 год.

Вскоре мы объединились в группу „Скоморохи“. Кроме нас в нее вошли Владимир Полонский (ударные инструменты) и Сапожников (бас-гитара), однако совсем скоро его заменил Юра Шахназаров. Первое время я за неимением органа „долбил“ на фоно. Соло-гитару и вокал взял на себя Градский, впрочем, при необходимости пели все.

Мы еще не назывались „Скоморохами“, хотя уже выступали втроем: Градский, Полонский и я. Это было в какой-то школе. Градский кричал без микрофона так, что было слышно на все здание. А я так громко старался играть на фоно, что ломались молоточки… Полонский изо всех сил молотил на барабане, и мне, чтобы было слышно, приходилось брать в руки эти молоточки и долбить ими по клавишам. „Завод“ был страшный! При этом надо было и топот ног перебить…

Кто первым предложил назваться „Скоморохами“? Кажется, Градский! Он хаживал в МГУ в самую известную тогда группу „Скифы“, которые, как мне приходилось слышать, играли в звериных шкурах, и играли так, как никто. Особенно блистал соло-гитарист Сергей Дюжиков, работающий сейчас с Малежиком. Рядом с Дюжиковым гремели имена басиста с самодельным „басом“ Виктора Дегтярева и Юрия Валова (настоящая фамилия, кажется, Малиновский), позже уехавшего в Америку и основавшего вместе с Александром Лерманом в Сан-Франциско русскую бит-группу „Юра и Саша“, концерты которой, как сообщал летом 1976 года „Голос Америки“, идут с полным аншлагом. Лерман же, видимо один из самых способных из нашей рок-волны, уехал за границу позже, в декабре 1975-го, ярко заявив о себе перед этим и в „Скоморохах“, и в „Ветрах перемен“, и в „Араксе“, и в „Веселых ребятах“, и в „Добрых молодцах“… Говорили, он попал к суперзвезде 60–70-х годов Тому Джонсу. Так вот, Градский, уже знавший ко времени знакомства со мной „Скифов“, свел меня с Дюжиковым, который, если мне не изменяет память, учился в университете.

Вспоминается, что и Градский рассказывал мне, как он до нашего объединения в „Скоморохи“ уже поиграл и даже погастролировал в составе созданного им трио „Лос-Панчос“ вроде бы по Донецкому краю. Все это производило впечатление, и мы кроме обычных чисто музыкальных обязанностей доверили ему роль менеджера „Скоморохов“.

Большая часть из зарабатывавшихся и тогда, и позже денег вкладывалась нами в общий котел, который находился в диване на квартире у Градского на Мосфильмовской. Когда мы приходили к нему домой, Градский, бывало, открывал диван и говорил: „Вот наши деньги!“ На дне равнодушно серели потертые и смятые рубли, трояки и пятерки, и совсем редко краснели замусоленные до неузнаваемости и когда-то розовые десятки. Деньги хранились у Градского, потому что из нас он был человек самый экономный: мог спокойно прожить на 30 копеек в день, впрочем, чаще всего он так и жил. Но самое главное, находясь у Вилена, мы имели четкую возможность репетировать в свое удовольствие столько, сколько сможем, и при этом не голодать: кофе и картошка, иногда со шкварками, нам всегда были обеспечены… Не помню почему, но Градский поиграл с нами там немножко и куда-то уехал. В общем-то, музыкальное путешествие по Владимирской области не только принесло нам деньги (рублей по 500 на брата) и имя, но и дало профессиональный подход к делу.

По возвращении в Москву мы по Чуковскому создали „Муху-цокотуху“, как я теперь понимаю первую в Москве, а может, и в мире рок-оперу, хотя тогда мы ее такой совсем не считали, потому что само слово „опера“ для нас плохо сочеталось с уникальной музыкой The Beatles. Писали эту рок-оперу, как и „Гимн «Скоморохов»“, все вместе, и мне непонятно, почему вдруг Градский, выпустив пластинку с гимном, поставил под ним только свою фамилию. Есть у Саши такая манера… Когда писался „Гимн «Скоморохов“ – это было у меня дома, – с нами рядом находились и Лерман, и Шахназаров, и они-то не дадут соврать! Короче говоря, первую часть написал Градский, а вторую часть написал я. Я обиды не держу, но факт есть факт.

Популярность „Скоморохов“ росла с бешеной скоростью. Откуда-то у меня появились красные сафьяновые разрисованные сапоги с загнутыми носами. Кто-то подарил старые и жутко потертые джинсы. Тогда „блюджинс“ было что-то потрясающее. Кстати, под конец они истрепались так, что им бы позавидовал даже вождь московских хиппи по кличке Солнце. Градскому же с Полонским они показались слишком вызывающей претензией на свободу, и они хором потребовали моего отречения от таких „проамериканских“ штанов. Мой протест не был принят… Короче говоря, а дело было во время гастролей, в гостинице, сняв перед сном свои ненаглядные „блюджинс“, я с явным чувством превосходства перед остальными „Скоморохами“ торжественно повесил их на спинку кровати, потом улегся и с ощущением исполненного долга уснул. Однако утром джинсов на спинке кровати не оказалось. С вызывающей аккуратностью они были распластаны на полу. Я мигом вскочил и с ходу попытался надеть их, но, увы, в руках оказались лишь клочки моих дорогих и незабвенных штанов. И тогда смехоподобное ржание в два голоса потрясло гостиницу. Оказывается, ночью Градский с Полонским прикрутили шурупами мои джинсы к полу так, что стоило мне их дернуть, как они тут же прекратили свое существование».



Градский рассказывал:

– Буйнов ушел в армию и по возвращении отошел от того, что называлось рок-музыкой, хотя любит вспоминать об этом периоде, который продлился всего полгода. Он тогда сочинял свои песни, хипповал и, видимо, был счастлив. Сам я в армию по зрению не попал, да и рад. Думаю, мне кто-нибудь башку бы там отшиб. Или я бы кому-нибудь ее отшиб.

Комментарий Александра Борисовича Градского (успевшего в режиме курортного цейтнота прочитать по диагонали рукопись настоящей книги летом 2012 года в Крыму):

– У Саши Буйнова всегда так, да не так. Фамилия Валова была Милославский. К песне «Скоморохи» Саша Буйнов придумал так называемый нисходящий риф в басу в одной части из четырех. Лерман всегда свои песни сам придумывал от начала до конца. Даже голосоведение в трехголосиях. Шах же всегда со мной и Буйновым консультировался, как улучшить свой бессмертный хит «Мемуары», и довел оркестровку и вокал до идеала. Никакой заячьей шапки у меня не было и так далее по списку… А по поводу совместного сочинения скажу так: песни Шаха и Буйнова подвергались моему «профессиональному» критицизму в некоторых моментах, и создавалась ситуация, похожая на творчество коллективное, на манер того, как делали музыку многие западники. Конечно, и Шах, и Буйнов многое предлагали в моих первых опытах изменить, и иногда я их мнение принимал, иногда посылал куда подальше. Они, разумеется, делали так же с моими предложениями. И несмотря на то что я придумал многоголосие и в «Мемуарах» в «Бобре» Шахназарова, а также в «Аленушке» Буйнова и многое менял в гармонии у них обоих, все равно считаю их песни именно их продуктом. Так нам было удобнее: кто принес и придумал главное – тот и автор. Потом мне эта чехарда надоела, и я стал работать самостоятельно.

«Муху-цокотуху» мы создали так: ко мне пришли Шах и Буйнов с портвейном, и я сыграл им «Муху» от начала до конца. Мы никогда с группой ее не играли, ни в одном концерте. Иногда я пел и играл ее один в своих сольниках, эта вещь (семнадцатиминутная) не записывалась и вряд ли когда-нибудь будет реализована. Что касается буйновских джинсов, то скажу честно – мои первые «левиса» я надел аж в 1962 году, их привез мне дядя после американских гастролей, и таких обалденных джинов ни у кого в Москве я лично не видел. А Сашкины штаны имели примерно 127 дырок, что тогда не было еще модным делом, и выглядели позорно. После того, кстати, как мы с Полонским прибили их гвоздями к полу, Буйнов их отодрал, зашил 278 дырок и носил еще года три…

Кончился этот веселый период весьма грустно. Этот состав группы «Скоморохи» себя исчерпал. Денежные отношения вконец были разрушены. Мне надоело во всем себе отказывать, в отличие от моих коллег, и лошадка устала везти общий наш хворосту воз в одиночку… Кстати, по поводу… помню, что при первом прослушивании «Abbey Road», от которого я умирал от кайфа, Буй заявил: «Вот, наконец „Битлы“ сделали какое-то дерьмо!» За что я захотел его уничтожить на месте, но сдержался, понимая, что время его «вылечит», что и произошло…

Шах песен, к большому сожалению, теперь не пишет, а Буйнов пишет и поет совсем другую музыку, я бы так выразился, в ином жанре…

А вот «Лос Панчос» были созданы для работы в Москве на танцах и играли только западные хиты. В этом составе со мной играли Донцов и Дегтярев. Ну и память у Сани Буйнова…

* * *

Свою первую мелодию Градский написал именно в 1966-м. Ехал в троллейбусе и сочинил «Синий лес». На тот момент он уже три года играл в группе, которая исполняла англоязычные песни, и в какой-то момент четко осознал: для того чтобы продолжать музыкальную карьеру и зарабатывать на этом деньги, надо делать что-то свое, что и осуществил. И пошло-поехало. В конце концов Градский стал исполнять свои песни соло и вскоре привлек внимание Пахмутовой, которая записала с ним «Как молоды мы были». Пять или шесть показов по Центральному телевидению за полгода сделали исполнителя всесоюзно узнаваемым. Он стал собирать стадионы и целое десятилетие колесил по стране, заезжая в Москву, лишь чтобы перевести дух.

– За эти годы я, например, побывал в Иркутске семь раз на полных аншлагах. Дворец спорта – это сложная работа. Нужны внутренняя сила и внутренняя энергия, чтобы «пробить» такую массу людей. Суметь взять аудиторию – отдельный талант. Я этому не учился, но у меня получается.

Музыковед Аркадий Петров в 1977 году писал:

«В противоположность „Славянам“ и „Скифам“ „Скоморохи“ исполняли преимущественно уже свои песни – Градского, Буйнова, Шахназарова… В период работы со „Скоморохами“ сформировалась и исполнительская манера Градского. Несмотря на несомненное влияние вокала „Beatles“ с его достоверностью и „простонародностью“, корни этой манеры скорее итальянские. Сказались и песенки Робертино, и академическая постановка голоса в Гнесинском институте (с 1968 года Градский был студентом вокального факультета), и любовь к бельканто (Градский боготворил Карузо и Джильи). Если же присмотреться пристальнее, можно было ощутить еще один элемент – негритянский блюз и „соул“ (Рэй Чарльз и Отис Реддинг). Им Градский обязан импровизационностью исполнения. Он никогда не связан до конца нотным текстом, всегда может повести мелодию „по обходному пути“, изменить ее ритмическое дробление, украсить своеобразными „росчерками“.

Такими были истоки вокальной манеры Градского. Манеры совершенно самобытной».

* * *

Из «Песен нашего поколения»:

«В начале лета 1966 года в Донецкой филармонии появился ансамбль Давида Тухманова „Современник“. Тухманов в ту пору был известен эстрадными обработками бардовских песен, которые он насыщал фри – джазовыми интонациями, но к середине 60-х годов он почувствовал, что джазовые музыканты, с которыми он работал до сих пор, уже не в состоянии передать драйв современности. Поэтому, когда в 1966 году Тухманов собрал ансамбль „Современник“, он пригласил для работы двух музыкантов модной столичной бит-группы „Славяне“ – Виктора Дегтярева (бас) и Вячеслава Донцова (барабаны). В одном из московских ресторанов Тухманов познакомился с талантливым молодым гитаристом Валерием Хабазиным (в будущем – музыкант ВИА „Веселые ребята“ и „Самоцветы“), которого тоже позвал в свой ансамбль. Сам Тухманов в этом составе играл на электрооргане. Солистами ансамбля „Современник“ стали Любомир Романчак и Татьяна Сашко (жена Тухманова). В „Современнике“ Тухманов в полной мере смог реализовать свою любовь к твистам и рок-н-роллам. Именно там впервые прозвучала песня „Последняя электричка“, которая в исполнении Владимира Макарова вскоре станет всесоюзным хитом. В состав своего ансамбля Тухманов приглашал и певца Александра Градского, но тот в „Современнике“ долго не задержался, заработал немного денег и умчался обратно в Москву».

Комментарий Александра Борисовича Градского (успевшего в режиме курортного цейтнота прочитать по диагонали рукопись настоящей книги летом 2012 года в Крыму):

– Вообще-то первым приглашенным в состав Давида был я и проработал в Донецке больше полутора лет. Кстати, это был мой первый опыт филармонической работы. Затем, поимев какие-то связи, я вывез на филармоническую «халтуру» всех «Скоморохов», что давало возможность поднакопить денег на аппарат и играть в Москве свой репертуар.

Кстати, почему именно в Крыму Борисыч работал над рукописью? Потому что это «близкое зарубежье» ему вполне себе родное. Он рассказывал: – На лето люблю в Крым ездить. Я езжу туда уже сорок лет. За границей я пока не нашел такого места, где бы вышел из двери и через десять шагов уже оказался в воде. А в Крыму я живу у своего товарища, и там море всего в десяти метрах от дома. Я могу выйти туда ночью, голышом. Могу потрепаться с ребятами, которых я уже по тридцать – сорок лет знаю. Это так классно – сесть, поговорить с мужиками, пивка выпить… Когда-то думал, что к старости туда насовсем жить уеду. Ну эти мечты – жена, дети, внуки, собаки… А потом выяснилось, что из Москвы уехать не могу – нужно работать, постоянно с кем-то встречаться.

Градский 1967

В 1967 году Градский переходит в группу «Скифы», которые подражали американской команде The Ventures, игравшей сёрф-рок, и британскому ансамблю The Shadows (инструментальный рок).

Градский 1967–1968

Градскому приходилось подменять заболевших вокалистов. Во всяком случае, однажды. В 1968 году в составе ВИА «Лада» спел вместо простудившегося популярного в ту пору филармонического солиста. Под его армянской фамилией. А в команде «Электрон» Саша заменил на какое-то время соло-гитариста Валерия Приказчикова.

Маэстро вспоминал:

– Я целый год прожил на Гомельщине. Был в ансамбле у киноактрисы Татьяны Окуневской, с которой выступали по всей Белоруссии. Особенно мне запомнился Гомель, где мы жили в гостинице «Сож» в четырехместном номере на 23 копейки в день. В номере был умывальник. Обычно мы покупали буханку хлеба и небольшую банку томатной пасты. Местные девушки таскали нам из дому горячую картошку и другие продукты. Это было замечательное время. Помню Речицу – прекрасное место. Город Жлобин, где на въезде стояла огромная картина, изображавшая свинарку с кривыми руками и обрубленного снизу поросенка. На картине было написано: «Жлобпромторг выполнит свой план». Я запомнил это на всю жизнь! Жили хорошо.

* * *

Из «Песен нашего поколения»:

«С 1968 года „Электрон“ выступал в новом составе: Юрий Юров – клавиши, Зенон Янушко – бас, Лев Пильщик – вокал, Владимир Морозов – барабаны. Летом в группе появился еще один певец, который к тому же неплохо владел гитарой, – Александр Градский.

Барабанщик ансамбля „Скоморохи“ Владимир Полонский рассказывает: „Когда появились «Скоморохи», мы уже точно определились, что наша задача номер один – это аппаратура. У Саши Градского было совершенно четкое ощущение… нет, даже не ощущение, а позиция: если мы достанем колонки «Vox AS100», «Битлов», то мы этих самых «Битлов» просто уроем. Это была его заветная мечта: урыть «Beatles». Он постоянно повторял: «Хватит уже! Слишком много времени они сидят на самом верху!» И чтобы заработать на эти «Vox AS100», мы решили устроиться на работу в какую-нибудь филармонию. Первой у нас была Пензенская филармония, но там ничего не получилось. Второй была Владимирская филармония, где мы работали в коллективе, который назывался «Электро». Тогда очень модным был ансамбль «Электрон», и администратор филармонии решил под это дело наш ансамбль назвать «Электро». Вроде не «Электрон», но – «Электро».

Когда мы приехали на гастроли в город Муром, мы встретили там настоящий «Электрон». Там руководители ансамблей решили поменяться гитаристами, и Саша Градский пошел играть в «Электрон». А мы продолжили работать во Владимирской филармонии, но вместо того, чтобы заработать, еще по триста рублей остались должны. А потом мы с Буйновым поехали в Гомельскую филармонию…“

Клавишник „Электрона“ Юрий Юров вспоминает о том, как в группе появился Градский: „Мы тогда взяли в состав нового гитариста, который… оказался алкоголиком. Мы долго думали, как бы от него избавиться. Помог случай. Во время гастролей по Владимирской области мы встретились с коллективом, который назывался почти как мы, – «Электро». Те послушали наш концерт и предложили: «О, ребята! Какой у вас гитарист отличный! Давайте поменяемся гитаристами! А то наш, кроме „Битлов“, ничего не признает!» А нам как раз и нужен был такой парень, вот мы и поменялись гитаристами. Так к нам пришел Саша Градский“. Группа „Электрон“ (Юрий Юров – клавиши, Зенон Янушко – бас, Лев Пильщик – вокал, Александр Градский – гитара, вокал, Владимир Морозов – барабаны) прибыла на гастроли в Чехословакию, в город Баньска-Быстрица, за несколько дней до вторжения. Когда в Чехословакию вошли советские танки, все концерты были отменены, а саму группу вывозили из страны на дрезине.

„Нас встретили очень радушно, – вспоминает Юрий Юров, руководитель ансамбля, – вкусно накормили. Но концертов нет. В чем дело? А нам никто ничего не говорит, мы не в курсе дела. И тогда Володька Морозов и Саша Градский решили: «А давайте вечером пойдем в кабак!» В кабаке Володька попросил у местных музыкантов разрешения поиграть. И хотя все происходило не в мятежной Чехии, а в тихой Словакии, после нашего возвращения домой директору филармонии приказали: «Этих двух убираем!» Прежний коллектив рассыпался, а нам навязали новых музыкантов, сделав из группы «большой квартет», как в фильме «Карнавальная ночь» говаривал герой Игоря Ильинского“».

Комментарий Александра Борисовича Градского (успевшего в режиме курортного цейтнота прочитать по диагонали рукопись настоящей книги летом 2012 года в Крыму): – Никто никакими гитаристами не менялся. Просто у «Электрона» срывалась из-за алконавта-гитариста поездка в Чехословакию, а у нас была гастрольная пауза, и я съездил с «Электроном» в ЧССР и еле жив остался, так как по нашему автобусу (а никакой не дрезине) с советским флажком пару раз пальнули. А в Гомель без меня никто никогда бы не попал… и, кстати, во Владимире наш ансамбль назывался «Лада» так как солист ансамбля этот хит пел: «Хмуриться не надо, Лада!»…

Градский 1969

В 1969 году АБГ поступил на факультет сольного пения Музыкального института имени Гнесиных. Педагог Л. В. Котельникова.

Градский 1970

Писал Александр Буйнов: «Хороший для меня период закончился в 70-м году. Меня проводили в армию. Среди провожавших запомнились Рита Пушкина, Валера Сауткин, Градский, Шах, Саша Лерман. Кстати, именно под влиянием Лермана я и написал „Шелкова ковыль, трава-мурава…“. У Лермана были особенно яркие тогда песни а-ля рюсс. Мне кажется, хоть и много у Градского плюсов, а все же Лерман тех лет – фигура более колоритная и влиятельная. Его музыка – какая-то живая смесь ирландского, еврейского и русского, но с сильным российским акцентом. Остается только жалеть, что он не смог расцвести полным цветом на Родине, а, отправившись на чужбину, оказался вынужденным жить по иным музыкальным и общественным традициям. Ведь, как известно, жить в обществе и быть свободным от него невозможно. Лерман, может быть, как никто в те годы, решился и запел бит на русском языке. Другие тоже пели, но чаще всего какой-то тупой и холодный официоз. А у Лермана была фольклорная, а значит, живая струя. Это у него здорово получалось, хотя он и был моложе нас. Жаль, очень жаль, что ему не давали дороги. В этом смысле судьба Градского, правда не без его личной активности, сложилась куда удачней. Итак, у меня начался армейский период. Шах из дивана Градского, где находился банк „Скоморохов“, „выбил“ на это дело 70 рублей. Дальше, при всех моих сотоварищах по року, я был торжественно пострижен – на проводах состригли мои локоны, ими в мое отсутствие ребята обвешивали орган во время выступлений. Кстати, на нем стал играть Игорь Саульский, сын известного композитора; позже Игорь тоже эмигрировал в Штаты. В те тухлые времена многие из подающих музыкальные надежды разными правдами и неправдами выезжали на Запад искать свое место под солнцем. Шел май 70-го. Об этом ритуале с моими кудрями писал мне Градский. Он же на концертах с хохмой объявлял горячим поклонникам „Скоморохов“, что волосы, которые вы имеете честь видеть, принадлежат нашему незабвенному Буйнову, он сейчас в армии, но эти волнистые пряди означают, что Буйнов всегда среди нас».

* * *

В конце 1970 года Градский и Полонский вместе пошли работать в славный ВИА «Веселые ребята» под управлением Павла Слободкина, где получили еще один опыт выступлений на профессиональной эстраде. В связи с учебой Саня был вынужден уйти из ансамбля в начале 1971 года. Полонский выступал в ансамбле до сентября 1974 года.

Комментарий Александра Борисовича Градского (успевшего в режиме курортного цейтнота прочитать по диагонали рукопись настоящей книги летом 2012 года в Крыму): – Ну и чушь собачья! Я пошел к Слободкину на одни гастроли плюс концерт в Москве. Гастроли были в Калмыкии. Обыкновенный тупой чес. Я заработал денег и свалил, а Вова Полонский остался дальше зарабатывать. Хотя первая идея была – заработать немного на аппарат и делать «Скоморохи» в Москве. Поэтому и состав поменялся – Лерман, Шах и Полонский ушли, а Саульский и Фокин стали играть со мной.

Нюанс. Фотки

Градский не любит фотографироваться. Что, вообще говоря, странно для человека сцены. Впрочем, дается в руки дочери Маше. У нее отлично получается выстраивать ракурс.

В год его 60-летнего юбилея главред Борис Минаев попросил меня проассистировать интервью. Неделей позже я привел домой к Градскому Мишу Королева – снимать набор изображений для записанного. Пришлось Маэстро уламывать. Борисыч ворчал: нах, мол, нужны новые фото, когда старых до хера. Ему терпеливо объясняли законы жанра: престижный глянец обязан щегольнуть эксклюзивом. С тяжким вздохом музыкант прошествовал с кухни-приемной в мини-студию, где позволил Королеву запечатлеть себя за пультом.

Нюанс. Котлеты

Градский любит котлеты. А котлеты любят певца. Такая взаимосимпатия. Он умеет их готовить. О, да. И любит их трескать. Увы! Андрей Деллос как-то, рассказывая о своем экс-партнере и экс-конкуренте по ресторанному бизнесу Антоне Табакове, заметил, что когда Антон сам становится к плите, то блюда его линейки становятся просто непревзойденными. Зто удивительная магия кулинарной энергетики. Из тех же самых ингредиентов, по той же рецептуре и на той же кухне получаются блюда разного вкуса – в зависимости от того, кто их делал. Японцы, кстати, именно поэтому не признают суши, слепленные по-американски в медицинских перчатках: податливый рис должен покорно вобрать в себя дактилоскопический рисунок повара. Это я к тому, что незатейливые котлеты в исполнении Градского вкусны необычайно. Хотя никаких особых секретов рецептуры нет. Просто он с любовью относится к ремеслу котлетолепки.

Рассказывал не без гордости:

– На мои котлеты съезжаются все друзья. Как-то одна хрупкая девушка поставила рекорд – съела за вечер восемь с половиной котлет.

Вообще у него дома все вкусно. Даже купленные тут же, в Елисеевском, батоны (его хоромы располагаются на втором этаже, рядом с легендарным гастрономом номер раз). Потому что хозяин генерирует правильную ауру и умеет выстроить контекст пищепотребления.

Саша привык быть хозяином положения во всем. Я помню, как играючи он терял вес, когда хотел. В 90-е модно было приглашать звезд в круизы, и мы с женой часто оказывались с Градскими в этих морских вояжах. И Саша часто зарекался есть во время путешествия и легко терял за пару недель килограммов десять, а то и пятнадцать. Он так привык к тому, что без проблем управляет своим весом, что эти амплитуды между грузностью и стройностью становились все значительней. А потом он просто перестал возвращаться в форму. Привык к мысли, что он и так красавец и телками востребован в полный рост. И сейчас па́рит мне, что, мол, худеть ему просто профессионально противопоказано. Посмотри, говорит, на Лучано Паваротти: диафрагма может работать только при значительном весе. Я ему в ответ цитирую Энрико Карузо, который утверждал, что «пение, сопровождающееся постоянным глубоким дыханием, значительно способствует борьбе с жировыми отложениями».

Вот что утверждают эксперты:

«Голос не просто „исходит из отверстия на лице“. Голос – это нечто неизмеримо большее. При правильном использовании голоса в речь вовлекается все тело, от макушки до пяток. Все тело является как бы музыкальным инструментом, порождающим ваш голос. Для того чтобы задействовать весь голосовой аппарат, необходим воздух, поставляемый легкими. При спокойном разговоре с другом вы только слегка наполняете воздухом верхушки легких – вам вполне достаточно поверхностного дыхания. Но для того чтобы получить приятный грудной голос, который будет разноситься на большое расстояние, надо дышать с помощью диафрагмы. Она имеет очень большое значение для формирования голоса, поскольку проталкивает воздух, который вдыхают ваши легкие, сквозь горло и губы. При произнесении речей довольно важную роль играют мышцы ног. Они позволяют вам правильно расположить тело и сохранить прямую осанку. Правильная осанка важна для хорошей работы сердца и достаточного снабжения тела кислородом. Хорошая работа сердца не дает крови слишком приливать к ногам под действием силы тяжести. Почему ходьба успокаивает? Активная деятельность поддерживает работу сердца. Почему люди часто начинают ходить из угла в угол, когда они обеспокоены, не уверены, ожидают какого-то важного сообщения?.. Голос создается в глубине вашего организма, а не только в области голосовых связок. Глубокое диафрагмальное дыхание поддерживает весь процесс; гортань проталкивает воздух сквозь вибраторы, резонирующие ткани и полости; артикуляторы позволяют произносить звуки и слова».

Саша всегда и не без оснований настаивает на своем профпревосходстве. Он-то в глубине души знает, что он лучше. По-моему, и очки с затемнением носит поэтому. В одной из бесед Градский признавался:

– Иногда даже не затемненные, а совсем темные. Сначала в этом было подражание – мне очень нравился актер Збигнев Цибульский, а он был в темных очках. Вдобавок у меня с семи лет сильная близорукость. И потом, есть одна интересная вещь – когда ты смотришь отсюда, изнутри, то изображение ненамного темнее, оно почти такое же. То есть ты-то видишь все, а твои глаза не видны. Мне, наверное, всегда хотелось отгородиться от других людей. По поводу фразы «В нашей стране никто не умеет петь, кроме меня и Кобзона» поясню, я еще хлеще сказал: «Кроме меня, здесь вообще никто петь не умеет. Разве что Кобзон». Сейчас все поголовно «разбираются» в современной музыке, все вешают ярлыки – великая рок-группа, великая певица… Но когда данный субъект выезжает за границу нашего музыкального Зимбабве на какой-то детский конкурс и его там прикладывают мордой об стол, то наши СМИ не находят ничего более умного, как сказать: «Опять нас засудили…» Но я хочу объяснить: я никогда не обсуждаю конкретных имен. Я могу сказать: никто петь не умеет. Пусть кто-то решит, что я просто забыл его фамилию назвать. Хотя почти каждый и сам прекрасно знает, что петь он не умеет. И все равно развешивает павлиний хвост, или журналисты его в задницу надувают. Он, как воздушный шар, летает до тех пор, пока завязочку не потеряет где-нибудь на границе Чехословакии. Или снимает роскошный зал в Нью-Йорке, собирается пять тысяч эмигрантов, он ставит им фонограмму, они плюются, клянутся никогда больше не приходить – и все равно приходят, потому что у них ностальгия.

Сашу трудно сбить с пути. В июне 2012 года пригласил Градского в прямой эфир канала «Москва-24». Информационный повод: полувековой юбилей Виктора Цоя. И Борисыч вновь твердил о музыкальном профессионализме, отказываясь признать, что феномен популярности потому и называется таковым, что от профпараметров не зависит. Мне приходилось его возвращать в русло разговора, игнорируя его тезис: вечным может быть лишь высокопрофессиональное. Мне потом на Facebook’e прислали ссылку на ЖЖ-пост Алексея Вишни об этом эфире. Самыми добрыми комментами были: «Как бесит ведущий!» и «Ведущий жжет напалмом». Моей же задачей было напоминать своему визави об инфоповоде – юбилее Последнего Героя. В этом контексте хабалить творчество «Кино» – не комильфо ни разу. Поэтому перебивал собеседника каждую минуту. Вызывая гнев поклонников АБГ. Но! Возвращаюсь к профессионально приготовленным котлетам. Когда Александр Борисыч па́рит мне про диафрагму, я понимаю, что полемизирую не с рокером-бунтарем, не с арт-чудом современности, не с композитором гениальным, отнюдь – со мной в дискуссию вступили эти самые котлеты. Их не переспорить.

Градский 1971–1972

Градский впервые блеснул на всесоюзной арене, когда в 1971 году на фестивале «Серебряные струны» в городе Горьком его «Скоморохи» получили шесть главных призов из восьми. Две остальные награды достались «Ариэлю». Как следствие, один из членов жюри фестиваля, Аркадий Петров, организовал «Скоморохам» запись на Всесоюзном радио. Хотя начиналось все на нервах: за две недели до фестиваля группу покидают Александр Лерман и бас-гитарист Юрий Шахназаров. Был срочно вызван Игорь Саульский, которому из пианиста на это время пришлось стать басистом и уже в поезде «Москва – Горький» разучивать басовые партии…

Позднее «Скоморохи» сложились в состав, записавший основные партии в альбомах АБГ: Владимир Васильков (ударные); Александр Градский (вокал, гитара, синтезатор, скрипка, фортепиано, челеста), Сергей Зенько (саксофон и флейта), Юрий Иванов (бас-гитара, гармоника).

Андрей Макаревич говорил:

– Градский пел, как Леннон и Маккартни, вместе взятые, а четырехголосие «Скоморохов» начисто перекрывало жиденький битловский аккорд.

Поначалу интерес к новой группе был невелик. Для того чтобы обеспечить ансамбль, Градский с двумя бывшими коллегами по группе «Славяне», Виктором Дегтяревым и Вячеславом Донцовым, образовали параллельную группу с западным репертуаром «Лос Панчос», которая существовала до 1968 года, зарабатывая необходимые для «Скоморохов» деньги. «Скоморохи» же выступали в основном на бесплатных или почти бесплатных концертах, интерес к которым в то время только начинал появляться.

Западные песни также входили в репертуар группы, но упор делался на свои. Песни сочиняли все. С группой также сотрудничал Валерий Сауткин, писавший тексты. Позднее Градский стал автором песен «Синий лес», «Птицеферма», мини-рок-оперы «Муха-цокотуха» по Корнею Чуковскому и «Гимна „Скоморохов“» (слова Сауткина). Буйнов сочинил «Песню об Аленушке», автор текста неизвестен ему самому, и «Траву-мураву» (слова Сауткина). Шахназарову удались два тогдашних хита: «Мемуары» и «Бобёр» (слова Сауткина).

Постепенно интерес к группе возрастал, и, следовательно, потребность в «Лос Панчос» отпала. «Скоморохов» стали приглашать и на танцы. Кроме того, их хотели слушать уже не только в Москве.

Саша вспоминал:

– Мы решили играть свою, русскую музыку. Для этого в первую очередь был создан ансамбль «Скоморохи». Мы часто собирались вместе, разговаривали о музыке, писали музыку. Родился ужасно хитрый план: посидеть годок-другой, втихаря сочинить много хороших песен, а уж потом со всем репертуаром выйти на публику и поразить всех. Но чтобы осуществить эти намерения, нам нужны были инструменты и аппаратура. Пришлось разработать другой план, не менее хитрый: одновременно со «Скоморохами» организовать второй ансамбль – «Лос Панчос», выступать на разных танцульках и торжественных вечерах… «Скоморохи» начали выступать в 1966 году. О «Лос Панчос» я и думать забыл, но все же время от времени каждому из нас приходилось выезжать на гастроли с другими ансамблями, чтобы как-то поправить «скоморошьи» дела. Наконец у нас появилась хорошая аппаратура – мы могли уже осуществить все свои замыслы. Кстати, мы были первым ансамблем, игравшим репертуар, полностью состоящий из песен, написанных участниками группы.

На протяжении 1966–1971 годов в группе поиграли такие известные впоследствии музыканты, как Александр Лерман – бас-гитара, вокал; Юрий Фокин – ударные; сменивший ушедшего в армию Буйнова Игорь Саульский – клавишные… На некоторые периоды группа приостанавливала свою деятельность. Главной причиной этого являлась нехватка средств для покупки новой аппаратуры.

* * *

К Саше обратился Давид Тухманов с предложением записать две песни для своего первого сольного альбома, ставшего культовым: «Джоконду» и «Жил-был я».

Музыковед Аркадий Петров отмечал: «Песни очень интересные, нестандартные, необычайно щедрые мелодически (из одной „Джоконды“ при „бережном расходовании“ материала можно было выкроить целых четыре песни!). Обе исполнены Градским очень сильно; иное „прочтение“ их трудно даже представить. Молодой артист не просто поет, он еще и великолепно рассказывает сюжет – качество, которое встречается далеко не у всех эстрадных исполнителей!»

Градский 1973

Градский в 1973 году выпустил свою первую гибкую грампластинку «Синий лес». И понял, что он в душе (и по факту) СОЛИСТ.

В этом же году вступил в первый брак со студенткой Натальей Смирновой. Спустя почти сорок лет рассказывал об этом своему тезке Никонову:

– Это вообще был молодежный поступок. Нам было мало лет, и у нас были поначалу чудесные отношения, которые постепенно стали исчезать. И мы решили: вот сейчас пойдем, поженимся – и все восстановится. Пошли, поженились, а через три месяца, когда поняли, что ничего не восстанавливается, пожали друг другу руки, поцеловались и разошлись. Второй брак (речь о Насте Вертинской. – Е.Д. ) – это был серьезный большой роман, почти четыре года. Может быть, не надо было жениться. Такой роман иногда лучше брака. Третий раз мы с женой двадцать лет прожили вместе (Ольга Семеновна Градская родила Гению обоих детей, Даню и Машу. «Четвертый раз» Градского продолжается с Мариной почти десять лет по сию пору. – Е.Д. ).

Градский. Made in USSR

Градский не просто придумал сленговое словечко «совок». Он сам, что называется, Made in USSR. И в его случае это гарантия, своего рода Знак качества. Александр Борисыч сформировался вне системы, и гордую натуру поэта система не подмяла. Ему везло. Его замечали, ценили и помогали. Петров, Кончаловский, Пахмутова. Потом помогал он. Многим.

Его с подачи музкритиков прозвали родителем советского рок-н-ролла, что постулировано, конечно, не только и не столько его солидным сценическим стажем, сколько несомненной ролью величественного патриарха в отношении игроков последующих рок-волн Отечества. Будучи авторитетным и в совсистеме, и в рок-подполье, Градский последнее легализовывал, как мог. Даже тех, кто, увы, в полный рост так и не был впоследствии оценен (Саш-Баш Башлачев, например). Александр Борисыч не мог не спрогнозировать оглушительный успех нарождающегося социального рока восьмидесятых: движение это было стопудово адекватно перестроечному времени. В идеологическом плане.

Никто и представить себе не мог, что, допустим, Бутусова когда-либо будут чествовать в прайм-тайм главного ТВ-канала страны. Посвященный его 50-летнему юбилею выпуск «Достояния республики» – один из самых удачных телепроектов этой линейки. Самому юбиляру очевидным образом хотелось, чтобы лучшей песней признали гимн «Прощальное письмо», известный как «Гудбай, Америка» (именно так, а не Goodbye America, я про нее еще вспомню в этой книге). Однако зрители предпочли рок-молитву «Я хочу быть с тобой». В кои-то веки я лично совпал с аудиторией. Еще до конца эфира сделал запись об этой композиции в своем Facebook’e. Там же отметил, что в передаче ни разу не упомянули Диму Умецкого. Гитарист Андрей Сидоренков там же откомментил:

– Та же история… «Beatles» вместе – это не то что битлы врозь. Я слушал сольники Умецкого – в них было столько НАУ, сколько они врозь не смогли спеть уже никогда.

Не могу не процитировать медиаидеолога Марину Леско, которая в эссе, посвященном Ивану Демидову, подметила: «Вторым сошел с дистанции „Наутилус Помпилиус“, основой которого был союз Бутусова (композитора), Кормильцева (текстовика) и Умецкого (носителя рок-идеи). Доходчивость ресторанных ритмов и личное обаяние Бутусова прекрасно сочетались с замысловатой атмосферой подворотни в текстах Кормильцева и философией жизни Умецкого. Группа „Нау“ была единственной, которая породила ряд песен на тему эротических проблем, а Бутусов был единственным рок-героем-любовником, исполнившим рок-песню про рок-любовь „Хочу быть с тобой“. В результате межличностных нестыковок коллектив распался, и исчезла неповторимая атмосфера „Нау“. Вышедшие недавно почти одновременно пластинки Бутусова и Умецкого наглядно доказали, что за Славой нет философии жизни, а Дима не умеет петь. Совершенно очевидно, что каждому в отдельности им не достичь того, чем они были вместе. Имидж оказался разрушенным».

Да, вторым сошел «Наутилус». А первым съехал, увы, БГ со своим «Аквариумом». Но это, впрочем, совсем иная песня.

Не имея выдающихся музыкальных данных, бутусовы + шевчуки, тем не менее, точно символизировали бунтарское время и, конечно, же стали рок-иконами своего поколения. А певец-одиночка АБГ, написавший пронзительный реквием по Высоцкому, вивисекторски наблюдал их восхождение на всесоюзный рок-олимп, их закономерный уход на заранее не подготовленные позиции (в отведенную им историей нишу) и опять остался один в мире той музыки, где важны не только звуки, но и текст. Градский всегда отдавал себе отчет в том, что живет по ту сторону времени. Рок-манифест Виктора Цоя «Перемен!» сподвиг АБГ на лирический ответ «Мы не ждали перемен»:

А мы не ждали перемен

И, с веком шествуя не в ногу,

Но совершенствуя дорогу,

Благословляли свой удел.

Да, мы не ждали перемен,

И вам их тоже не дождаться,

Но надо, братцы, удержаться

От пустословия арен

И просто самовыражаться,

Не ожидая перемен.

Раздел II ВЗЛЕТ

Градский 1974. «Романс о влюбленных»

Градский хранит независимость свою, маневрируя меж многочисленных харибд и тысяч сцилл:

– Ты привыкаешь к тому, что тебе говорят лишь хорошее. Это касается не только общения с людьми, но и профессии. Ты привыкаешь к тому, что тебя окружают красивые женщины, стараешься соответствовать тому, что они о тебе думают.

В 1974 году АБГ оканчивает Гнесинский институт (специальность в дипломе: оперный и концертно-камерный певец) и получает предложение петь в опере. Но лишь в 1988 году он споет в Большом театре уникальную по своим вокальным параметрам партию Звездочета в опере Римского-Корсакова «Золотой петушок».

Нет сомнений: звездный час Александра – «Романс о влюбленных» Андрона Михалкова-Кончаловского. Все проснулись знаменитыми после премьеры. Градского привечал даже Billboard, объявивший юное советское дарование «Звездой года» (1974) «за выдающийся вклад в мировую музыку».

Саня вспоминает:

– Кончаловского привел Петров, с которым я познакомился на горьковском фестивале. Они пришли на запись в Дом звукозаписи на Качалова. Это дурацкая история. Вообще, когда Андрон об этом пишет, мне даже весело. Как и всегда, когда он пишет. Что бы он ни писал, у него всегда какой-то удивительный, свой собственный взгляд. Какой-то у него оптический кристалл, и в этом кристалле все преломляется странно. Совершенно не так, как кажется кому-то другому. В моей ситуации было очень просто. На самом деле они вдвоем ввалились в студию, когда я записывался, и, естественно, напоролись на мат, которым я их послал. И очевидно, Кончаловского это «зацепило». И он, возбужденный, как мне потом передали, сказал: «Я его буду снимать!» А я там «просто» записывался… Он пишет, что я катался по полу. Не катался я по полу! У него было такое ощущение, видимо. Но он же решил меня снимать! В главной роли! И сразу же раздумал! Потому что я в профиль повернулся. И оказалось, что с таким носом главная роль – тем более советского моряка – ну никак не получается.

Саша довольно смеется, в умении иронизировать ему не откажешь. Борисыч в своих оценках по-прежнему резок и категоричен: – Я благодарен, конечно, Андрону за науку. Исходя из своей работы на «Романсе» я точно знаю теперь, с каким режиссером надо работать, а с каким – не надо. И что можно от режиссера требовать, а чего – нельзя. Тогда я был начинающий, зеленый и вообще ничего не знал.

Напомню, начинающему композитору было всего двадцать три; он сам признает:

– По тем временам очень мало. Это сегодня в двадцать три года ты можешь стать не знаю какой звездой, а тогда я был самым молодым кинокомпозитором страны…

В мир открытой коммуникации с обществом гений Градского вступил именно тогда, в период создания знаменитого киноопуса Андрона Кончаловского «Романс о влюбленных». Работа над музыкой к этому фильму стала для Градского своеобразной школой жизни.

– Тогда я не умел писать музыку в кино. Надо было научиться, и Кончаловский меня натренировал. Самой ситуацией, в которой я оказался, а вовсе не знаниями своими могучими. Он сам ни хрена не знал, как музыка в кино делается, хотя везде рассказывал, что окончил два курса консерватории, на пианино играет и в классике разбирается.

Все мучения были из-за того, что непрофессиональные участники кинопроцесса ставили перед Градским идиотские задачи. Сам он тоже не был профессионалом, но в результате всему научился. Теперь на его счету более сорока картин. А тогда все было непросто. Вспоминает экс-бунтарь: – Поначалу со мной заключили контракт на шесть песен. Я был доволен, потому что на тот момент зарабатывал, играя на танцах, восемьдесят рублей в месяц, ну, или сто. А тут выписали мне гонорар в шестьсот рублей. И я думал: «Вот это бабки, сейчас загуляем…» И вдруг мне звонит мой приятель, музыкальный редактор, и говорит: «Санек, они хотят тебя надуть. Ты им отдашь песни, из которых кто-нибудь другой сделает музыку к фильму и получит за это восемь тысяч рублей». Я тут же набираю Андрона и спрашиваю: «Это правда?» Тот замялся, и я понял, что так оно и будет. Тогда я сказал: «Или я буду автором музыки к фильму и получу все деньги, или иди к черту!» – и бросил трубку. А тогда музыку к картинам писали только члены Союза композиторов, а самым молодым композитором за всю историю кино был Марк Минков. Но даже ему было двадцать девять, а не двадцать три, как мне. Кончилось все тем, что я вошел в историю как самый молодой композитор, с которым заключили контракт на написание музыки. Пробил это дело Андрон, который всем объяснил, что я ненормальный и что он ничего не может со мной поделать. Он тоже стукнул кулаком где-то и сказал (как мне передали): «Может, он сумасшедший, но его песни мне нужны». Так я стал композитором на «Романсе…», получил свои первые большие деньги, купил машину и стал свободным человеком.

В другой беседе Градский изложил историю подробней, с именами/паролями/явками: – У меня есть друг, музыковед, теоретик джаза Аркадий Петров. Кстати, близкий друг Мурата Кажлаева, композитора. А последний хорошо был знаком с Кончаловским, который и просил Кажлаева сделать музыку к своему фильму. Андрон хотел предложить Кажлаеву сделать что-то в жанре симфоджаза: красивой такой американизированной музыки типа «Лав стори» или типа М. Леграна. По причине занятости Кажлаев отказался от предложения Кончаловского. Посему режиссер начал интересоваться у Аркадия Петрова, нет ли где-нибудь певцов странных, интересных, молодых. «Есть такой, – сказал Петров, – Саша Градский из группы „Скоморохи“, они уже делают свою пластинку». И вот прямо в Дом звукозаписи на радиостанцию «Юность» приходят Кончаловский и Петров. Происходит следующее: я записываю «плэй-бэк» в студии, это довольно трудная работа в технических условиях того времени, то есть я накладываю на свой голос партии разных инструментов, как бы «человек-оркестр» изображаю. А студия разделена на две части: аппаратная и зал. Я работаю в зале, они входят в аппаратную, а затем совершенно бесцеремонно открывают дверь и врываются в зал. Без всяких моих приглашений и просьб. Ну и я (поскольку для меня что Кончаловский, что Ленин, что Сидоров в тот момент были совершенно одинаковы) довольно круто, как я умею это делать – вы, наверное, наслышаны, – прогоняю непрошеных гостей (и меня можно понять). Они ретируются из зала и уходят в аппаратную, наблюдая за мной. Я продолжаю делать свою запись – Кончаловскому, видимо, нравится. И Кончаловский говорит доподлинно следующую фразу: «Градский не просто будет у меня петь, но и сниматься в главной роли. Вы только посмотрите, какие у этого парня выразительные голубые глаза!» Справка: глаза у меня вообще-то зеленые. В общем, Кончаловский назначил встречу, послушал мои песни в моем исполнении и после спрашивает: «Можешь ли писать музыку для кино? Я отвечаю: «Могу!» Он: «Почему так уверен?» И тут я говорю безумную фразу: «Конечно, я пока не писал для кино, но я гениальный, поэтому смогу сделать ВСЕ!» Тут же Кончаловский мне дал стихи Булата Окуджавы, Николая Глазкова. Одни стихи последнего в фильм не вошли. Это была «Песня про морскую пехоту». Там была замечательная рифма: «Известие это – не то, нет, не то, нет, не то, нет. Морская пехота не тонет, не тонет, не тонет…» Это, кстати, вполне рокерская рифма. А вот глазковская «Песня о птицах» с моей музыкой в фильм вошла. Я в фильме на голос распел сценарный текст в эпизоде драки – белым стихом! Написал шесть песен и несколько музыкальных эпизодов. Пора было заключать договор. Человек я был тогда молодой и небогатый. И вот мне приносят договор на страшные по тем временам деньги – шестьсот рублей! Однако один из моих друзей из музыкальной редакции «Мосфильма», Саша Костин, сообщил мне, что меня обманывают: «Старик, возьмут твои песни, музыкальные темы, заплатят 600, потом придет член Союза композиторов, возьмет твою музыку, скомпилирует ее и получит кучу денег! Так уже случалось с молодыми талантливыми ребятами». Тогда я позвонил Андрону и сказал: «Или я буду писать всю музыку к фильму, как – дело мое, или пошел ты… со всей твоей картиной…»

Упомянутый музыковед Аркадий Петров в 1977 году писал:

«Февраль 1973 года. Дом радиовещания и звукозаписи на улице Качалова. „Скоморохи“ записывают песню Градского, инструментальная фонограмма готова, и надо наложить трехголосный вокал. В концертах Градский поет вместе с коллегами по ансамблю, но на записи он предпочитает спеть все три голоса сам. Работа трудная, ювелирная. Пока Градский репетирует, я привожу в студию несколько человек во главе с кинорежиссером Андреем Михалковым-Кончаловским. Они ищут певцов для своей картины, и им обязательно нужны новые, неизвестные голоса. И вот я потихоньку, еще не познакомив с Градским, привел их в студию, чтобы они увидели молодого артиста прямо в деле.

Кончаловский внимательно слушает. Я вижу, что он поражен: „Потрясающе! Как он выразителен!“

И Градский получает приглашение работать в фильме. Сначала в качестве певца, а еще через несколько дней – в качестве автора музыки. Это был беспрецедентный случай, ведь к тому времени он был студентом четвертого курса, причем не композиторского, а вокального факультета. Написанные им шесть песен и несколько оркестровых номеров оказались важными и для „изобразительного ряда“ картины. „Начиная работу, – вспоминает Михалков-Кончаловский, – я не думал, что у нас окажется столько музыки. Но в самом процессе работы появилось ощущение, что многие эпизоды должны решаться с помощью стихов, пения, танцев, то есть средствами мюзикла. И постепенно музыка стала играть настолько существенную роль, что некоторые эпизоды я снимал под заранее записанную музыкальную фонограмму, стремясь, чтобы ритм кадров точно совпадал с музыкальным ритмом. Песни в фильме – не просто вставные номера, останавливающие действие. Нет, это его поэтические переключения. Герои просто уже не могут иначе выразить свои чувства, слов (драма!) им мало, переполняющие их грудь эмоции требуют выхода в музыку (опера!)“».

– Песня,  – говорит Градский, – особый, удивительный жанр. Звукомир длиною в три минуты. За эти три минуты надо рассказать столько, сколько хороший писатель укладывает в толстый роман или акт драмы. И песня на это способна. И еще: сколь новым, современным ни был бы музыкальный язык, внутренней основой, стимулом и конечной целью песенного поиска является простота. Она для песни обязательна. То, что поет, к примеру, Чеслав Немен, это уже вокально-инструментальные симфонии… Но есть простота, которая хуже воровства. Нарочитость, подделка. «Запоет народ или не запоет народ?» – спрашивает автор, относя песню на грамстудию «Мелодия» или в радиопередачу «С добрым утром». И – отсекает все, что может помешать «народу» немедленно воспроизвести услышанную мелодию. Широкий диапазон? Сделаем его узким. Синкопы или фиоритуры? Выбросим их. Напев длинен – сделаем его из пяти-шести нот. Темп – ни медленно, ни быстро – средний! Вот так: все лишнее спилим, острые углы отшлифуем – потребляйте! Вместо того чтобы воспитывать публику, создается нечто «среднеарифметическое» – винегрет из расхожих музыкальных оборотов…

Все сказанное не означает вовсе, что я выступаю против легких песен. Нет, они тоже нужны в качестве музыки хорошего настроения, музыки для отдыха, точнее, музыки, которая не мешает отдыхать. Я все-таки предпочитаю писать такие песни, которые помешают вам есть суп или играть в шахматы, песни, которые надо слушать.

…И еще несколько слов о языке песен.

В чем основное противоречие между музыкальным и словесным интонированием современных эстрадных песен (речь идет прежде всего о средних и быстрых темпах)? Русские слова чаще всего многозвучны и многосложны, но с немногими ударениями. Мелодии же современных эстрадных песен ритмизированы, в них часто акцентированы все четыре доли четырехчетвертного такта… Попробуйте подставить сюда длинные слова – например, «замечательный пейзаж». Выйдет «зАме-чАтель-нЫй пей-зАж», и это «зА» и «нЫй» выглядит нарочитостью, нарушением языковой нормы. Но если найти слова короткие, например «Если тЫ менЯ унЁс», все встанет на свои места. Когда-то казалось, что русский язык совсем не подходит для песен такого рода – ритмизированных. Но это только на первый взгляд. Можно найти массу прекрасных стихов, легко укладывающихся в метроритмику рок-музыки. Особенно богатыми оказались для меня переводы Маршака (Бернс, Шекспир и др.), а также Пастернак, Асеев, Вознесенский, Казакова, Мандельштам, Окуджава, Гарсия Лорка, Кирсанов. Я не написал еще ни одной песни на пушкинские стихи, но уже «слышу» их музыкально… Просто надо искать. Поэзия, особенно русская поэзия, замечательно разнообразна.

Как показал телеопрос, имя Александра Борисовича народу хорошо знакомо, но при этом ни один из опрошенных не сумел вспомнить почти ничего из «творческого наследия». При этом все знали, что Градский – композитор & певец, и говорили о нем с большим уважением. Александр прокомментировал это обстоятельство так:

– Похоже, я стал «лейблом». И слава богу.

На вопрос, как ему это удалось, ответил не задумываясь:

– Народ меня назначил. «За душевные качества и за внутренний мир полюбил одноглазую боевой командир…» А если серьезно, то все это дань общественной ошибке. Общество ставит тебя в какие-то рамки, а потом выясняет, что ты или не соответствуешь этому выбору, или соответствуешь, и тогда оно не разочаровывается в тебе. Если совершать поступки, которые укладываются в твою общественную позицию и то, что общество думает о тебе, у тебя возникнет с ним альянс, ибо оно не ошибается в тебе (так оно считает), а тебя это устраивает.

Сделав паузу на прикуривание десятой за трапезу сигареты, продолжает: – Так я стал композитором фильма. Но музыки мне показалось мало, и я стал править тексты. И поправил я стихи Булата Шалвовича Окуджавы. Это не улучшило наших отношений, понятное дело. Хотя на тот период никаких отношений вообще-то не было. Мы познакомились значительно позже. Окуджава обиделся на Кончаловского, который позволил все это проделать. Хотя и ко мне у него претензии были. Ну вы представляете: где-то были не его тексты, но было написано – Окуджава. Потом, за несколько лет до его смерти, мы помирились. Дело было на каком-то банкете, как это у нас водится. Мы с ним сидели рядом с одним политиком, очень известным. Демократическим таким. И политик как-то некрасиво ел курицу. Приличный человек, все нормально, но как-то вот не получалось у него с этим делом. И весь он был какой-то измазанный и как-то очень жадно ее ел… И вот я смотрел на него искоса и вдруг поймал взгляд Окуджавы, который тоже смотрел на него. Таким же точно взглядом, как и я. И мы переглянулись. И подтекст того, как мы переглянулись, был такой: как они вообще нами управляют? с курицей справиться не могут… И потом, когда этот политик отошел куда-то в сторону, Окуджава посмотрел на меня и сказал: «А чего ты ко мне не заезжаешь?» Так вот сразу! Взаимопонимание – штука тонкая. Я говорю: «Булат Шалвович, я думал, вы на меня сердитесь за то, что было в „Романсе“». Он говорит: «Да ладно! Давай заезжай на дачу!» Я сказал: «Да, да, конечно, заеду!» И не заехал. О чем, конечно, сожалею. Но у меня все время такие вещи случаются, о которых я потом жалею. Но почему я не поехал, я не знаю.

Помимо Окуджавы, тексты которого дерзко оттюнинговал Саша, в ленте звучат стихи Николая Глазкова и Натальи Кончаловской и прекрасный вокал Валентины Толкуновой и Зои Харабадзе.

* * *

После окончания записи музыки к фильму, поздней весной 1974 года, композитор вместе с поэтессой Маргаритой Пушкиной принимается за «Стадион», который позиционирован как «эстрадно-песенная опера». Вдохновила его на эту работу публикация в «Иностранной литературе» об импровизированной тюрьме на стадионе чилийской столицы Сантьяго. Закончена работа в… 1985 году! Об этом ниже.

Градский. И друзья?

Градский не просто музыку сочиняет. Он творит Биографию. За это надо платить. Не бывает это безнаказанно. Валюта, которой проплачивается цельность, – астральное одиночество. У него есть поклонники. Родные есть. Приятелей достаточно. А вот друзей… друзей у людей такой масти не бывает. Сам он это про себя понимает.

– Есть знакомые, которых я очень давно знаю. И близкие знакомые, к которым я очень хорошо отношусь. Но друг… Наверное, мне это не дано. Может быть, потому, что я одинокий человек и люблю быть один.

В истории культуры всегда случались одиночки. Такие, которым не дано иметь последователей. Такие, которые как бы приходят ниоткуда. Такие, которые уходят в никуда. Это гонцы Вечности, сошедшие в нашу жизнь. Сошедшие, опередив свое время. Опередив и тем самым приговорив себя к творческой изоляции.

Градский 1975

В 1975 году Градский поступает в Московскую консерваторию в класс композиции Тихона Хренникова и записывает свою «визитную карточку» – «Как молоды мы были».

Градский в этом году работал параллельно над несколькими кинолентами, участвуя в проектах разных авторов: Геннадия Гладкова и Эдуарда Колмановского, Марка Минкова и Марка Фрадкина. Последняя работа для кино – запись музыки и «серьезной песни о войне» («Песня о маятнике») для фильма Михаила Пташука «Момент истины (В августе сорок четвертого)» по произведению Владимира Богомолова. В саундтреке расписаны – и расписаны гениально – три великолепные темы. В этой музыке есть все: мистика, suspense и, конечно же, волшебная энергетика Маэстро.

Аркадий Петров во втором номере популярного тогда журнала «Юность» опубликовал эссе «Метаморфозы Александра Градского»: «Широкому слушателю Александр Градский был до сих пор известен по радиопередачам – его песни „Синий лес“, „Испания“ и другие много раз звучали в программах радиостанции „Юность“ и побеждали в разных песенных радиоконкурсах. Слушатели немедленно отреагировали на появление в эфире нового голоса, сильного и звонкого, оценили песни, простые, не банальные, выгодно отличающиеся от „среднеарифметической“ песни, преобладающей в радиопотоке. А теперь на экраны вышел новый двухсерийный фильм с музыкой Градского, „Романс о влюбленных“, снятый 37-летним кинорежиссером Андреем Михалковым-Кончаловским. Уже само название фильма – грустное и слегка сентиментальное – музыкально; не рассказ, не повесть – романс!

О молодежи, запечатленной на киноленте, спел ее сверстник. Спел, кстати говоря, все мужские песни картины („продублировав“ на звуковой дорожке фильма таких артистов, как Евгений Киндинов и Иннокентий Смоктуновский). Спел ясно, просто и достоверно. „Не скрою, – говорит режиссер «Романса», – мы пробовали и других певцов. Но оказалось, что лучше всех исполняет песни Градского сам Градский. Причем у нас была своя сложность – песни эти должны, конечно, звучать профессионально, и в то же время необходимо было создать иллюзию, что поет герой фильма, простой парень, ну, скажем, водитель автобуса. Создать иллюзию непрофессионализма. Градскому все эти перевоплощения удаются легко. Потому что он талантлив разнообразно…“ „Современная популярная музыка имеет ряд особенностей, – говорит Градский. – Например, она удобнее ложится на короткие английские слова, чем на длинные русские. Правда, это неудобство можно и обойти; например, в тухмановской песне «Жил-был я…» (на стихи С. Кирсанова) строчки состоят из коротких односложных слов: «Жил-был я…», «В порт плыл флот…» и так далее. Конечно, таких стихотворений в русской поэзии не слишком много. Значит, надо приспосабливаться. Все-таки хорошие стихи – это всегда хорошие стихи. Мне вот, например, кажется, что к современной эстраде очень подходит поэзия Пушкина. Очень нравятся стихи Гамзатова. Жаль, что в русском переводе они почти всегда ямбические…“

Градский сейчас на распутье: куда идти дальше, что делать?

„Знаешь, чем больше я думаю о будущем, тем сильнее склоняюсь к мысли покончить со всей этой эстрадой, песнями, битом, гитарами. Ведь я прежде всего оперный артист и хочу петь Большую Музыку – Германа, Фауста…“

Он говорит мне это, и я знаю, что ему действительно хочется попробовать себя в классическом репертуаре, но „всю эту эстраду“, как мне кажется, он уже не может бросить.

„Я легко вошел бы в любой ансамбль Рос– или Москонцерта. Но я не хочу становиться эстрадным артистом. Потому что там царят свои законы… там каждодневность диктует, как петь и что петь. Мне же хочется доказать свое право на видение мира, искусства, песни…“

Это уже ближе к истине.

„Над чем сейчас работаю сам? Много говорить не буду, работа не закончена, а в двух словах – «Стадион». Тот самый стадион в Сантьяго, где хунта истязала борцов за свободу, где погиб замечательный чилийский певец Виктор Хара. Произведение, в котором отдельные номера-песни будут чередоваться с речитативами, сквозным действием, хоровыми ансамблями. Эта «песенная опера» должна занять две стороны долгоиграющей пластинки. Сочиняю ее с упоением, но до конца, по правде говоря, еще далеко“.

Таков Градский».

* * *

В этом же году появилась у композитора первая машина. «Жигули». Он вспоминал:

– Случайно купил, по записи. В 1975 году. Мне как раз тогда деньги заплатили за кино. Еду в троллейбусе от «Киевской» на «Мосфильм», вижу возле окружного моста гигантскую очередь. Я тут же вышел, спрашиваю: что дают? Оказалось, за машинами запись идет. И стоит уже пять тысяч человек. Я махнул рукой и пошел обратно. Вдруг меня окликают: «Санек!» Оказалось, шестым или седьмым в этой очереди стоял мой знакомый – пловец, серебряный призер Олимпийских игр по плаванию. Он говорит мне: вставай передо мной, у нас тут один не пришел. Я и встал. Через час меня записали. А через две недели я уже на машине ездил. Третья модель. 7500 рублей стоила. Красная. В двадцать шесть лет на своей машине!

Градский 1976

Женитьба на Анастасии Вертинской. АБГ рассказывал:

– Познакомились на вечеринке в одном доме. Я пытался за ней приударить, но из этого ничего не вышло. Зато полгода спустя у меня был концерт в спортивном лагере МЭИ под Алуштой. Настя же, как выяснилось, отдыхала в соседней деревеньке с сестрой и друзьями, и кто-то ей рассказал про концерт. Ну а Крым, жара, вино, море – сами понимаете, как они действуют… Она вышла на дорогу, поймала попутный грузовик – ЗИЛ-130 – и приехала ко мне в лагерь. В это время я, вполне кирной после ночных возлияний, сидел на берегу моря в рассуждении, не броситься ли в воду, дабы охладиться. Вдруг рядом возникает девушка в домашнем халате, поддатая, в треснутых, как у булгаковского персонажа, очках: «Вот так мы, значит, отдыхаем?» Я поначалу даже не понял, кто это такая. А когда понял, то очень удивился. Словом, у нас как-то сразу, без напряжения, без усилий с чьей-либо стороны, начался роман. Мы как бы слились в крымском экстазе. Попали на какую-то безумную пьянку в лагере, шатались по горам, ели барана, пили вино, прилично бухие гуляли по лесным тропинкам и просто очень сблизились… Потом я укатил в Москву – я был на своей машине, – а она должна была прилететь через пару дней. Договорились, что я ее встречу. Однако, немного не доехав до московской окружной дороги, я вдребезги разбил автомобиль, который перевернулся от полувстречного удара в грузовик. После чего пришлось послать Насте телеграмму, предупредив, что встретить не могу, поскольку Аннушка разлила подсолнечное масло, но я жив и здоров. Короче говоря, ее встретил и привез домой Олег Николаевич Ефремов, она тут же пересела в свою машину и приехала за мной. А мы с друзьями как раз выпивали по случаю чудесного спасения от неминуемой гибели; она посадила меня в машину и увезла к себе. Так я у нее и остался…. С кем у меня сохранились прекрасные отношения, так это с ее сыном Степой. Я, конечно, был «маминым мужем», очень неопытным по части воспитания детей, но сразу инстинктивно почувствовал, что парень нуждается в общении с настоящим отцом. Пару раз я даже разговаривал с Никитой Михалковым – в том смысле, что неплохо бы ему зайти… Я, конечно, старался быть Степе приятелем, но какие-то вещи тогда просто не мог понимать и, наверное, допускал ошибки в общении. Самое интересное, что по прошествии многих лет Степа пришел ко мне за кулисы после концерта и неожиданно наговорил массу хороших слов: что он меня всегда вспоминал и так далее. Я думаю, это еще и потому, что у нас с ним был общий друг – его бабушка Наталья Петровна Кончаловская, мама Никиты и Андрона.

* * *

В мае «МК» публикует оригинально скроенное интервью:

«В адрес „Звуковой дорожки“ приходят письма с просьбой встретиться с популярным композитором и певцом Александром Градским. Мы пригласили его в наш клуб и попросили ответить на те вопросы, которые вы задаете в своих письмах.

Итак, отвечает Александр Градский.

Над чем сейчас он работает?

– Закончена работа над рок-оперой „Стадион“, и сейчас ведутся переговоры о постановке. На ее создание ушло три года. Дело в том, что для рок-оперы собиралось много фактического материала, положенного в основу либретто. На сборы его, собственно, и ушла основная масса времени. Свою работу я посвятил событиям, происшедшим в Чили, и последним дням жизни Виктора Хары. Либретто оперы мы написали вместе с молодой московской поэтессой Маргаритой Пушкиной…»

В интервью по радио Градский рассказывал о том, что он много работает на киностудии „Союзмультфильм“:

– Участвую в новом мультипликационном фильме «Легенда о маяке». В нем мне пришлось выступить не только как автору музыки, но и петь.

Поет ли Градский чужие песни или только свои?

– Да, иногда я исполняю песни других композиторов. Это бывает или в тех случаях, когда я автор слов, или же если музыка другого композитора вызывает интерес попробовать себя в непривычной плоскости. Сейчас вышел мультфильм, как мне кажется, очень удачный, сценарий к которому написал Ю. Энтин. Он же автор слов к песням на музыку Г. Гладкова. Называется лента «Голубой щенок». Там я исполняю партию доброго моряка и партию рыбы-пилы. Над этой картиной работали также такие известные и талантливые актеры, как А. Миронов, поющий за кота, М. Боярский – он злой пират, А. Фрейндлих, поющая за главного героя – голубого щенка.

Записал несколько песен композитора А. Пахмутовой на слова Н. Добронравова.

Буквально на днях фирма «Мелодия» посылает меня на конкурс песни «Братиславская лира», где я буду петь специально подготовленную чехословацкую песню и песню советского молодого композитора В. Фельцмана «Элегия». Стихи к ней написаны мною в содружестве с поэтом И. Резником.

Собираюсь подготовить цикл романсов на стихи Андрея Белого. Но главное, готовлюсь к работе над комической камерной оперой по первой редакции драмы М. Ю. Лермонтова «Маскарад». Кстати, первая редакция драмы действительно имела комический уклон».

Градский 1977

К осени 1977 года закончена работа, основанная на свободном использовании русского фольклорного материала, – «Русские песни». Выпущены на виниле лишь три года спустя.

Градский 1978

Озорной «Монолог батона за 28 копеек из муки высшего сорта» сделан в глубоко застойном 1978 году:

Но Россия знает лучше,

кто, когда и что получит,

и на сей особый случай

есть неписаный закон.

* * *

«Будет музыка» – так озаглавлена реплика маэстро, опубликованная газетой «Советская культура» 1 августа 1978:

«На мой взгляд, жанр ВИА – это своеобразное „гитарно-современное“ преломление одной или нескольких сторон всем нам хорошо знакомой массовой песни. Видимо, поэтому наши ведущие композиторы-песенники так быстро нашли общий язык с вокально-инструментальными ансамблями. Но отсюда же, на мой взгляд, и общая „похожесть“ ВИА – ведь выделяются среди них, как правило, коллективы, берущие за основу своих песенных композиций народный музыкальный материал.

Я лично знаком со многими музыкантами ВИА и твердо могу сказать, что и их больше устраивала бы возможность сочинять самим. Именно таким образом могут возникать коллективы, каждый с собственным репертуаром, имеющие по нескольку лидеров-авторов, то есть творческих индивидуальностей. Но быть просто творческой индивидуальностью мало, надо еще обладать и незаурядным профессиональным мастерством. А то ведь молодые ансамбли, не имеющие массовой популярности, но желающие ее получить, часто стремятся исполнять уже известный, „ходовой“ репертуар, ошибочно полагая при этом, что публика лучше принимает песни узнаваемые и те, что попроще. Конечно, доля истины в этом есть, однако очевидно, что в этом случае молодой ансамбль идет по пути наименьшего сопротивления и желаемого успеха у публики иметь не будет. Ему похлопают, конечно. Но песне или ансамблю? Думаю, что песне.

К слову сказать, сейчас у слушательской аудитории наметилась тенденция задумываться над сложной музыкальной формой, хорошими стихами, вложенными в эту форму, увлекаться искусством интерпретатора, его интеллектом. И вместе с тем по-прежнему растет популярность и к посещению развлекательных (но высококачественных в художественном отношении) программ. Слушатели часто сетуют на так называемую чрезмерную громкость современных вокально-инструментальных ансамблей. Мне же кажется, что их следует упрекнуть даже не столько за чрезмерную громкость, сколько за отсутствие нюансов в исполнении ими различных произведений. Как известно, в музыке должны присутствовать различные по характеру и силе краски звучания. Любая музыка построена на контрастах звучания, на кульминационных взлетах и спадах динамики. Конечно, это несколько схематичное объяснение построения музыкального произведения, но даже и такой простой «схеме» исполнение песен вокально-инструментальными ансамблями не соответствует.

Хочется еще сказать, что термины „чужеродная музыка“ или „чужеродный жанр“ лично для меня вообще неприемлемы, так как многие жанры современной музыки (опера, симфония, оратория, балет), рожденные на иной почве, лишь позднее получили в нашей стране свою „постоянную прописку“ благодаря творениям таких мастеров, как Глинка, Мусоргский, Чайковский, Прокофьев, Шостакович. Объективно реален советский джаз. И если (как мне кажется, просто из-за недостатка информации) кто-то думает, что хорошие стихи и бит несовместимы, что ж, я уважаю чужие мнения, однако сам уже давно знаю, что это не так. Для меня советский бит – объективная и уже около десяти лет существующая реальность, которую создают на профессиональной сцене как джаз-рок А. Козлова и ансамбль „Скоморохи“, в котором я участвую, так и некоторые самодеятельные бит-группы, в которых, как ни странно, играют многие профессиональные музыканты. Всем этим коллективам также необходима широкая реклама на радио, телевидении и на пластинке, ибо они пропагандируют в основном серьезную, подчеркиваю, серьезную музыку, вокруг которой возникают шумные споры. Повторяю: пусть существуют на радио, телевидении, на пластинке, пусть развиваются все жанры и направления – философская музыка и развлекательная, и бит, и ВИА, и массовая песня, и творчество отдельных солистов и исполнителей. Только в этом случае слушатели будут иметь возможность выбрать что-то интересное для себя, подходящее под настроение».

Градский 1979

С 1979 года сам преподавал вокал в Училище им. Гнесиных, а с конца 80-х появились ученики и в одноименном институте.

* * *

Про свой 30-летний юбилей вспоминал:

– Мы посчитали: 65 человек пришло в 26-метровую квартиру! Лена Коренева привела какого-то парня итальянского с огромной собакой, которую напоили шампанским. Большой-большой дог пятнистый, заплетался на ходу, поэтому он всем мешал, его все дразнили, потом действительно он уже спился окончательно. А Лешка Белов залез на шкаф! Взял себе салатики, курицу, вино и со шкафа за всем этим наблюдал. Через год моя бабушка почуяла какой-то запах неприятный, в ее комнате это было, в маленькой, он на шкафу оставил тарелку и в конце концов «это» стало источать замечательный запах, ну все ржали, конечно. Макар, я и Миша Боярский что-то на три голоса пели. Сейчас таких дней рождения уже нет, как-то все это стало солидно. Собрались все, кто должен был прийти. После концерта. Ну, отметили, выпили и где-то в четыре-полпятого разошлись. Ко мне запросто могут прийти на день рождения люди, которые таскали у меня аппаратуру 25 лет тому назад. Так что… у нас никогда не было: я вот Градский, а он таскает аппаратуру. Всегда было уважительное отношение, поэтому, видимо, люди это сохранили.

Градский 1980

Расторжение брака с Анастасией Вертинской, хотя последние два года пара фактически не жила вместе. В этом же году Саша взял в жены юную красавицу Ольгу Фартышеву. 30 марта следующего года она родила ему сына Даню. Оля очень красивая. То, что она на протяжении почти четверти века была женой Гения, в известной степени было непростой повинностью. В том смысле, что привлекательная девушка была лишена радостей невинного флирта: я сам был свидетелем, как начинающие делать комплименты и строить глазки молодые люди сливались бесследно, узнав, за чьей женой они пытаются ухаживать. Да, у Саши была суровая репутация «великого и ужасного». Даже когда он был мальчишкой (он, по моему убеждению, абсолютным мальчиком и остался, но об этом ниже).

Когда они поженились, Оля была совсем юным созданием, эффектной нимфеткой. У нее есть младшая сестра Люда. Ростом чуть пониже, улыбкой загадочней, нравом отрывистей… Как, собственно, и Наталья Семеновна, старшая сестра Ольги, матери единственных Сашиных детей (так что понятно, в кого дочь Маша). В те времена, когда слова «силикон» не было в лексиконе москвичей, все было по-честному. Если ты видел у девушки грудь, ты знал, что это дар природы, а не труд пластического хирурга. Причем с Фартышевой-младшей я познакомился вовсе не через Градских. Мир тесен. А тусовка еще теснее. С юной восьмиклассницей Людмилой меня познакомил Женя Федоров, тогда еще студент, как и я. Позднее Федоров был ведущим знаменитой «Звуковой дорожки» легендарного «МК» и, насколько помню, не очень часто писал там про своих старших приятелей: Андрея Макаревича и Сашу Градского, хотя выпивали мы вместе постоянно.

Потом Люда Фартышева вышла замуж за американца и уехала в Нью-Йорк. И тогда, в 1980-м, Саша встретил ту, с кем прошел самую значительную (в хронологическом аспекте, как минимум) часть своего пути. Мне жаль, что они расстались. Многие Сашины ровесники из социально значимых слили «советских» жен и женились на длинноногих старлетках. В случае с Градским расклад иной. Ольга не самым лучшим образом поступила, расставшись с мужем, как я считаю. Я незнаком с ее, теперь уже бывшим, избранником, но подозреваю, что после масштабов Борисыча в чем-то ей легче, в чем-то тоскливей. Они сохранили дружеские отношения, хотя многие Сашины друзья (я беседовал, например, на эту тему с его новоглаголевскими соседями Анатолием Малкиным и Кирой Прошутинской) Ольгу Семеновну сурово осуждали. Но дети и после развода родителей дружат с матерью, хотя пока живут вместе с отцом. Летом 2012 года Маша с Ольгой снова вместе каникулярничали в Италии. По-моему, то, что они стали подружками, очень прикольно.

Саша вспоминал:

– Я только-только расстался с Настей. Мой приятель пригласил меня на спектакль в театральное училище, где играла подруга его девушки. «Пойдем, – говорит, – на спектакль в Щукинское, там много красивых девушек. Может, и ты себе кого-то откопаешь». У меня было полно знакомых красивых девушек, но он сказал, что Щукинское – это цветник, и я пошел. И почти сразу же через несколько мест от себя увидел совершенно изумительной красоты восемнадцатилетнюю девушку. И проглядел на нее все глаза. Потом наступил перерыв, мы познакомились, а после спектакля поехали всей компанией ко мне выпивать.

Мы с Олей стали общаться, и постепенно получилось так, что все остальные девушки, которые у меня в то время были, отошли на второй план. Потом – на третий план, потом – на пятый. А потом мы с ней стали проводить практически каждый день и каждый вечер, наутро ей не хотелось ехать в университет.

Романом с перспективой женитьбы я это никак не считал. И вдруг я узнаю, что Оля ждет ребенка. У нее так получалось по физиологии: первого обязательно надо рожать. Передо мной встал вопрос: то ли отказываться от неожиданного ребенка, то ли жениться? А я наконец официально развелся с Настей, наконец свободен, хотя горький осадок в душе остался, и что же – опять в ярмо?! Оля, однако, на меня не «наезжала», хотя у нее возникала куча проблем: жила-то она в общежитии МГУ, училась на экономическом факультете… У меня квартира ужасная… Как-то утром мы проспали ее первую пару, я посадил ее в машину, мы выехали на Ленинский проспект, и я притормозил у загса. Она вышла: «Ну и ну! Ты что, жениться надумал?» – «А ты возражаешь?» – «Нет, не возражаю». В ноябре мы поженились, а в марте у нас родился ребенок. Все это считаю замечательным решением и прекрасным действием, хоть и спонтанным…

* * *

На Всесоюзном радио записана вокальная сюита на стихи русского поэта Саши Чёрного «Сатиры» (о ней позже).

Две работы 1980 года – «Песня о друге» и «Памяти поэта» – посвящены Владимиру Семеновичу Высоцкому, с которым автор, кстати, лично знаком не был. На вопрос, сожалеет ли, что так и не познакомился лично с Высоцким, отвечает:

– Знаком, увы, не был. У нас были общие даже девушки (иногда). А сами познакомиться как-то не удосужились. Это типично русское ощущение, что вся жизнь еще впереди. У нас был один администратор. Нас возил один и тот же менеджер на гастроли…

Один раз я сидел в холле гостиницы «Интурист», а он мимо меня прошел, очевидно, в бар купить сигареты. А перед этим один наш общий знакомый сказал мне, что Володя Высоцкий послушал мои вещи, ему они очень понравились и он хочет со мной познакомиться… И обратно он шел уже с сигаретами, и я встал со своего места и сказал: «Владимир, я бы… хотел…» Но он почти крикнул на меня: «Нет, нет, нет! Никаких автографов!» И побежал куда-то. Я так про себя подумал: «Да пошел ты!» А потом я понял, что он меня просто не знал в лицо и принял за какого-то очередного поклонника, которые его уже достали. Позднее кто-то из знакомых сказал ему: «Ну, что же ты? Хотел с Сашей познакомиться, он к тебе подошел, а ты?!» Он: «Да что ты! Ну ты передай, что я извиняюсь. Я не знал, как он выглядит…» Так и не встретились.

Мне далеко не все у Высоцкого нравилось. Первые годы его работы… Мне казалось, это довольно мелкая история по сравнению с Галичем и Окуджавой. Но после 75-го года у него совершенно гениальный период начался… С песен «Кто поверил, что землю сожгли», «Кто-то высмотрел плод». Я помню, как я бешено ржал на пляже, первый раз услышав из рядом стоящего магнитофончика «Песню о Бермудском треугольнике». Это было так смешно, что я не мог остановиться. И я все время их просил перекручивать снова и снова… И вот у него пошла эта замечательная серия из 25–30 совершенно гениальных вещей. Одна другой лучше. И я понял, наверное, что с ним произошло. Конечно, Высоцкий для меня – это песни с 75-го по 80-й. До этого – про заповедных и дремучих – все это игра. Они немножко по-другому сейчас смотрятся, потому что человек умер, мы только теперь находим проблески большого таланта в его первых вещах…

И конечно, с Высоцким изумительная история. Возьмите его снимки фотографические 60-х годов. Посмотрите: это обыкновенный какой-то актер. В нем никакой внутренней силы, никакого гения не видно. Видно: какой-то актер с какой-то прической. И посмотрите на его абсолютно гениальное лицо последних лет жизни. Конечно, Владимир Семенович гений. И был мне всегда интересен. Ведь люди по-разному становятся гениями. Некоторые копят потенциал со временем. И у Высоцкого это «накопление» перешло в такое качество, что, конечно, он должен был умереть. Его физическая оболочка просто не выдержала напора. Он от природы не был готов к тому, чтобы «работать» гением. Может, из-за этого он «употреблял» все подряд, что внешняя форма не вмещала внутреннего божественного таланта. И он намеренно свою внешнюю форму уничтожал. И добился своего.

* * *

В этом же году случились разборки, о которых Саша рассказал спустя почти 20 лет моему соратнику и товарищу, лучшему интервьюеру страны Андрею Ванденко:

«Я с 1976 года собирал дворцы спорта. Другое дело, что рыночные отношения в СССР долго считались противозаконными. В середине 80-х меня вызывали в КГБ, но я лишь показывал залитованные цензорами тексты. Помню, после концерта в Челябинске и по следам отмененного Гребенщиковым концерта в ДК Русакова вызвали на Лубянку. В ходе беседы услышал вкрадчиво сформулированный вопрос: „Что у вас, товарищ Градский, за странная песня «А вокруг от Ивановых содрогается земля»?“ Говорю: „Это стихи Саши Черного. Изданы в СССР“. Следователь не поверил, попросил принести книгу. Знаете, отвечаю, закажите в Ленинке, прочтите и убедитесь, а я свою купил на черном рынке. Он мне: „Не все, что напечатано в нашей стране, можно петь“. Тут уже я развел руками: ну пронумеруйте стихотворения, которым дозволено стать песнями, а каким – нет. Словом, странный разговор состоялся. В итоге меня отпустили, взяв письменное обещание впредь не исполнять незалитованных песен. А я их и не пел никогда. Вышел из здания КГБ, на крыльце стоят два молоденьких лейтенанта, курят и в мою сторону косятся. Потом один говорит: „Не бзди, Борисыч. Все будет путем. Начальник у нас малость с приветом, а мы тебя любим, в обиду не дадим“. За что, спрашиваю, такая честь? Отвечает: „А ты корреспондента Би-би-си с лестницы спустил“. За пару лет до того приходил англичанин, говорил гадости о России и от меня требовал. Я терпел-терпел, а потом выставил этого козла вон. Ненавижу, когда мою страну паскудят иностранцы. Сами разберемся со своими проблемами, без забугорных антисоветчиков! Но та сцена проистекала без свидетелей, тем не менее КГБ, как оказалось, все равно был в курсе… Только со мной в этом смысле работать было бесполезно. В декабре 1980 года выступал в киевском Дворце спорта. Перед началом концерта за кулисы заглянули товарищи в строгих костюмах: „В зале первый секретарь ЦК компартии Украины Щербицкий, песню о Высоцком исполнять не надо“. Я ответил, что тогда не выйду на сцену и улечу в Москву. А в Киеве уже продали билеты на десять концертов. Ладно, говорят, черт с вами, делайте что хотите. Не было, кстати, Щербицкого в зале, а вот, кажется, дети его сидели в первом ряду… До 78-го я брал для песен чужие стихи, а потом решил, что и мои не такое уж дерьмо. Рифмовать слова начал лет с двенадцати, правда, получалось средне, на уровне „синий лес до небес“. После смерти Высоцкого думал, никто не посмеет открыть рот, чтобы петь на социальные темы. Владимир был бесподобен. Но ниша ведь опустела. И я решился. Жизнь-то не остановилась, происходили события, требовавшие реакции. Написал о ТВ: „Для того чтоб телевидеть, можно даже еле видеть, можно даже еле слышать, полудумать, полуспать…“ Так и пошло… И конечно, весело, что сложенные в 86-м строки „О, ближе! Новый зад к языку верноподданных ближе. Все на лыжи! Новый лидер в пустыне лыжню проложил – все на лыжи!“ по-прежнему ассоциативны. По крайней мере, публика до сих пор адекватно реагирует на эти слова. Ну не о Ходорковском же мне теперь петь, правда? Скучно, неинтересно! Я все сказал еще в „Монологе батона за 28 копеек…“, датированном 1981 годом: „Чересчур закон гуманен / К хамам, к пьяни, к негодяям / И к желающим разжиться на народный пансион. / Но Россия знает лучше, / Кто, когда и что получит, / И на сей особый случай / Есть неписаный закон“.

Что изменилось за почти три десятилетия? Один крутой парень купил себе футбольный клуб и балдеет. Раз он до сих пор на свободе, значит, все сделал законно. До момента, пока не докажут обратное. А второй мужик, который еще недавно мог приобрести всю английскую футбольную лигу с потрохами, сидит в тюрьме. Почему? Как поется в другой известной песне, „ничто на земле не проходит бесследно“. За все надо платить. И часто не только деньгами… Вопрос не в том, что я якобы боюсь поссориться с начальством. Многие из тех, кто сейчас рулит в правительстве и ездит на работу в Кремль, когда-то пробирались на наши с Андрюшей Макаревичем концерты через окна туалетов. Это факт. Речь не об индульгенции или охранной грамоте, скорее о возможности спокойно жить и работать. Если не лезть в то, в чем не разбираешься или не хочешь разбираться. Повторяю, лично у меня нет поводов для протеста. И я не завожу политические диалоги с людьми, облеченными властью. Зачем зря жужжать, если ты не пчела? Но если бы меня спросили, ответил бы. Знаешь, однажды я согласился поработать зампредом московского отделения Союза композиторов. Спустя четыре года окончательно понял, что не могу и не хочу быть начальником. В партии тоже принципиально не вступаю, уже и звать перестали, поняв бесполезность попыток. Впрочем, я никому не навязываю точку зрения. Как-то даже спорили с Кобзоном в телеэфире, должны ли артисты, футболисты и гимнасты идти во власть и политику. Иосиф Давыдович, кстати, действительно хорош во всех проявлениях, но таких мощных и грамотных, как он, просто больше нет».

* * *

В начале 80-х Александр много пишет в СМИ. Спустя 10 лет он дебютирует на страницах моего «Нового взгляда» и как ироничный проницательный политпублицист, но об этом – ниже. Татьяна Щербина в своей книжке отмечала:

«Градский иногда сам выступает в роли критика – пишет статьи о музыке для газет „Советская культура“, „Комсомольская правда“ и др. Разумеется, о рок-музыке, ибо работает только в этом жанре. Но это – отдельная тема, мы же будем говорить лишь об одной стороне творчества Градского, о Градском – создателе и исполнителе эстрадной песни.

Градский систематичен. Его ведет не стихийная эмоциональность, а концептуальность. Его „театр песни“ разрабатывает новое: сатира в роке (цикл из восемнадцати песен на стихи русского поэта начала XX века Саши Черного), политический памфлет в роке (сюита, цикл песен на стихи Беранже, Бернса, Шелли), фольклор в роке (сюита „Русские песни“) и т. д.

Он ищет возможности сочетания музыкального ударения со стихотворным, и в этом смысле песни его несколько необычны, то есть это редко мелодия, где обязательно сочетание долгих и кратких звуков; здесь сочетание только ударных и безударных, свойственное тоническому стиху (а русское стихосложение, в отличие от западноевропейского, силлабического, – силлабо-тоническое). Обычно в песне, когда то, что выпевается, важнее стихотворного смысла, тоника стиха пропадает, оттого ударение музыкальное совпадает или не совпадает с речевым чисто случайно. В одном слове появляются два ударения, в другом – ни одного, в третьем ударным оказывается безударный слог. В мелодии отстукивается только метр стиха. У Градского наоборот: в контрастных перепадах ритма метр уходит, скрадывается, очевидными для слуха становятся как раз смысловые и фонетические ударения. И это Градский тоже взял от песни речитативной, плавной, напевающейся, только приспособил к мелодическим изломам рока.

Градский работает в двух, разграниченных для него, формах – устной и письменной. Устная – это концерт и это специальный концертный репертуар; письменная – это пластинки (а до их выхода – магнитоленты), песни, вернее, сюиты, состоящие из песен, целые представления, „звукодейства“. Итак, посмотрим, что же такое концерт Александра Градского.

Задача каждого его концерта – добиться контакта песни с залом, добиться любым способом; если что-то не схватывается (а так обычно бывает с новыми, незнакомыми публике сочинениями), он не ждет, что постепенно приживется (или не приживется), ему надо, чтоб поняли сейчас, сегодня же. Он будет рассказывать о песне или просто заставит слушать – оглушит, так что завибрирует диафрагма, словно ураган прижмет зрителя к креслу, заложит ему уши – для всех посторонних мыслей, шепотов и шорохов. Из двухсот написанных Градским песен в концертную программу он отобрал пятнадцать – двадцать, и нет среди них проходных для него, на которых можно отдохнуть; на сцене он сосредоточен предельно, будто все происходит впервые, и от зала требует напряжения предельного.

Одно время свой сольный концерт Градский строил таким образом: первое отделение – ответы на записки, второе отделение – песни. Записки – чтоб начать с прямого общения, чтобы зритель втягивался не на первых трех песнях, а на этом диалоге. Сам говорит: „Песни жалко, если хоть одна пропадет, пробуксуется слухом, концерт будет неполным, целостность смысла утратится“. И ему, исполнителю, всегда надо сразу понять зал, услышать, с чем к нему пришли, чтобы настроить, подготовить к тому, без чего они не должны отсюда выйти. Это своего рода социологический эксперимент. Ведь важно соотнести, зачем пришел ты и зачем пришел зритель, а потом, по реакции, – с чем ты ушел, с чем ушел зритель. Но есть в этом и некий азарт состязания: чья возьмет? Игра в записки шла по таким правилам: задавайте любые вопросы, а я буду на все, с максимальной открытостью, отвечать. Разумеется, большая часть записок – „не по делу“, иногда с подковыркой, бывает – с глупым любопытством. Градский терпеливо отвечает. Когда речь идет о делах профессиональных, подробно, с удовольствием рассказывает, и к началу первой песни (она всегда одна и та же – памяти Ф. Г. Лорки на стихи Н. Асеева) зритель уже не тратит своего воображения на разгадывание, разглядывание – кто перед ним? Расшумевшийся, раззадорившийся зал стихает, и таким неважным становится, „курит ли, пьет ли, женат ли“ человек в темных очках („зачем очки носишь – для красоты?“), с длинными волосами, в сером вельветовом костюме („где взял, сколько стоит“, а он и на этот вопрос ответил), когда – „Отчего ты, Испания, в небо смотрела?..“ – шепот, огромный голос Градского тихо, шепотом – все равно огромный, объемный, и так же тихо, спокойно, твердо, как имеющий право спрашивать ответа:

Отчего ты, Испания, в небо смотрела:

Когда Гарсию Лорку вели на расстрел?..

Андалузия знала, и Валенсия знала…

– громко прорывается вдруг голос досадой – сдерживался, да не сдержался, волнение в ответ на равнодушие: знала ведь!

Отчего же земля под ногами убийц не стонала?..

И от басов до сопрано, всей радугой голоса, – беспомощная обида и всесильный суд:

Увели, обманули

К апельсиновой роще…

А потом – слом. Бог с ними, предавшими, с равнодушной землей и людским коварством. Вот он сам, Гарсия Лорка. Это главное. Клокотание выплескивается, голос становится чистым, прозрачным:

Шел он гордо и смело.

И поет Градский гордо, Лоркой гордясь:

Песни пел до рассвета…

Градский теперь не сдерживается, поет свободно, в самой высокой октаве, выпевает, как будто и у него тут – целая вечность до рассвета, всего лишь до рассвета…

И – кульминация, кода, смысл жизни и песни:

Так всегда перед смертью поступали поэты.

И уже по-другому снова звучит вопрос: Отчего ты, Испания?..  – не как обвинение, а из жалости к земле, недостойной поэта. Но пока он произносит это, снова поднимается досада. Теперь важно не кто именно виновен, а шире – „отчего“. И от ощущения всей этой нелепости мира и как бы в растерянности повторяет он: „Отчего, отчего?“

Градский каждую песню выстраивает драматургически. Это то, что ему удается легко, это его конек. Песни же чисто лирические, „эссеистические“, то есть с драматизмом внутренним, не зафиксированным в сюжете, действующих лицах, он решает приемами чисто музыкальными, изыскивая каждый раз особый музыкальный трюк. Например, в „Дорожной элегии“ на стихи Николая Рубцова Александр Градский пользуется новыми возможностями синтезатора. В „Зимней ночи“ на стихи Бориса Пастернака он тоже, как бы невольно, компенсирует драматургическую недостаточность украшением, „архитектурным излишеством“ – реверберацией. Возможно, дальше все будет иначе. Для Градского это естественный путь: все менять, начинать сначала, пробовать новое, обращаться к тому, что раньше отрицалось даже. Помню, какое-то время назад Градский горел сатирой – это был период работы над стихами Саши Черного. Тогда он ко всякому лиризму относился с пренебрежением. Даже выбросил из репертуара „Заповедник“ на стихи Лины Симаковой, песню очень удачную, емкую. Тогда она не устраивала его: нет действия – все недвижно, эфемерно, созерцательно. Его уже не устраивало первоначальное: Я не могу сказать, только смотреть или слушать, прошелестеть едва, музыки не нарушить. Вдруг все изменилось: должен сказать, должен нарушить – и молчание, и гармонию.

Потом снова, увлеченный сатирой, как и сам Саша Черный (ибо стал им на время, вернее, его путь проделал), он пишет на его стихи одну из лучших своих песен, самое открыто лирическое, что у него есть: Хочу отдохнуть от сатиры. Поет, ни разу не усилив голоса, ибо это песня отчаяния. И появляется вдруг мелодия (мы уже говорили о том, что при его системе композиции собственно мелодия возникает очень редко):

Как молью изъеден я сплином,

посыпьте меня нафталином,

сложите в сундук и поставьте меня на чердак.

Для Градского это было испытанием – отказавшись от всех привычных для себя средств, сделать все-таки нечто оригинальное, свое. Стилизовать-то он может что угодно. И таких песен, стилизаций, пародий, у него достаточно.

В концертной программе Градского живут песни трех родов. Песни комические – шутки, сарказмы. Градский исполняет их чисто театрально, в четком пластическом рисунке, перемежая вставками „от себя“, опуская угадывающиеся слова и только мимически указывая на них или употребляя какие-нибудь совсем другие слова, варьируя их таким образом, чтобы сталкивались различные оттенки смысла, обнаруживались сложные и разнородные подтексты. Этих песен, пожалуй, больше всего („Баллада о птицеферме“, „Живут на свете дураки“, „Мне нужна жена“, „Наш старый дом“)… Другого рода песни („Отчего ты, Испания, в небо смотрела?..“, „Баллада о Джордано Бруно“) – трагические, и песни философские (две песни шута из „Двенадцатой ночи“, „Зимняя ночь“). Все эти песни четко сюжетные, построенные на событийности, конфликте.

Скажем, в „Зимней ночи“ он выводит два драматических голоса, олицетворяет стихии: огонь-жар и снег-холод. Пастернаковское „скрещенье рук, скрещенье ног, судьбы скрещенье“ он переводит на скрещенье огня и снега: огонь маленький и драгоценный, снег большой и страшный. Буквально орет: „все терялось в снежной мгле“, выделяя „терялось“, и как отход, отпевание – „свеча горела“. Крест – жар, растворяющийся в холоде и проступающий сквозь него, крест – само действие.

И в другой песне живет огонь. Только теперь уже огонь большой и страшный (стихи М. Геттуева):

„Пламя, что коршун, разводит руками, падает на плечи, словно рысь…“ – обрывает строку резко, резко оскаливая это „рысь“, „хищно требует – отрекись“.

Он выдерживает паузу перед «отрекись», и слово это так же хищно «схватывает», как долго подстерегаемую добычу. Но вдруг возникает некая другая реальность – из песни исчезает временно хищник, и открывается вдруг в песне то, что загораживал, заслонял он, хищник, до сих пор. Звук двигается плавно и просторно, открывая все то, от чего надо отречься:

От деревьев, стремительно рвущихся ввысь,

от раздумья ночного и от дерзкого слова.

И опять пауза. И опять врывается тот хищный голос огня, в другом ритме и регистре:

„Отрекись, отрекись, отрекись!“

Вот этому-то „отрекись“ противопоставлено все: словно на двух чашах весов весь мир и одно только слово. Мир и это одно слово выходят на поединок. А раз поединок, то кто-то должен взять верх. Весь мир, вся жизнь так прекрасны „от мигающих звезд и ручья голубого“, но отрекись. От прекрасного отрекись. Потому что „отрекись“ сильнее. Прекрасное безропотно, а это с явственным оскалом коршуна, руками пламени. То – безгласно, а это – требует.

Замкнут круг, ты в стену врос,

только ересь, только ересь,

только снова на допрос, только снова на допрос…

„Только снова на допрос, только снова на допрос“, – раз шесть, семь повторяет, в разные стороны оборачиваясь, как бы приглашая на допрос, всех приглашая от имени этого страшного действующего лица, всем, каждому предлагая, „отрекись“. Отречешься?..

Градский обязательно вовлекает в свои песни зрителя. И не только прямым обращением, но соположением самих песен. Концерт продуман именно как спектакль. Рядом с „Балладой о Джордано Бруно“, песней трагического накала, совсем простенькая, на стихи Р. Казаковой, о дураках. „Дурак во всем чернорабочий“ – и трудится больше всех, и всегда по-дурацки влюблен, и все ему больше всех надо и т. д. и т. п., но среди всего этого иронического перечня – одно:

Дурак восходит на костер

И, как дурак, кричит об этом.

Вот оно, главное, из-за чего взята песня, в ней есть своя ответственность.

Смеховые песни Градский любит показывать. В „Песне без названия“ (по сюжету старого анекдота) весь эффект состоит в том, что юноша каждый год знакомится с разными девушками, приводит их к отцу за разрешением на брак, но отец каждый раз отказывает ему, объясняя, что двадцать (в следующих куплетах девятнадцать, восемнадцать, семнадцать и т. д.) лет назад „в жилах кровь играет, и эта девушка твоя сестра, а мать о том не знает“. И так, слово в слово, повторяется бесконечное число куплетов, пока наконец юноша не встречает красавицу, влюбляется в нее и решает во что бы то ни стало жениться. Но, боясь, что отец снова откажет, идет к матери. Мать говорит: женись спокойно, что бы там ни было, потому что двадцать лет назад „в жилах кровь играет, и твой отец не твой отец, и он о том не знает“. Финал неожиданный, смешной, ради него-то и огород городился, но Градский дает песне другой смысл. Каждую из девушек он описывает жестами и выражением лица героя, из чего можно понять, что все эти невесты весьма далеки от идеала, что просто «в жилах кровь играет», а о женитьбе он думает с большим неудовольствием. Отсюда игра и затеивается: она, мол, может быть сестрой, потому жениться не будем. Притворное желание, притворный мотив его неосуществления (такое есть в русском фольклоре: притворный плач по невесте, скажем, и в „Русской сюите“ Александра Градского он тоже присутствует). А как полюбил, так и запреты снимаются.

Подобным же образом Градский выворачивает „Муху-цокотуху“ К.И. Чуковского, выводя героя-комара гораздо большим злодеем, чем паука. „Я злодея зарубил, я тебя освободил“, – с угрозой, мол, обязана мне за труды, никуда не денешься, – „а теперь, душа-девица, на тебе хочу (сквозь зубы, с эдаким мерзким сладострастием, победоносно сплевывая, – это все пауза) жениться“. Все персонажи этой мини-оперы узнаваемы – это типы людей, встречающиеся в жизни, да и сами ситуации не игрушечные – к такому сюжету детей и близко подпустить нельзя. Выворачивание наизнанку свойственно вообще народной культуре, фольклору, откуда Градский берет очень многое. Ведь с самого начала (не случайно и название ансамбля – „Скоморохи“) Градский стремился к синтезу техники, новейшей электроаппаратуры с чисто народным языком. Искания в этой области привели его к сочинению сюиты „Русские песни“ (1976–1979). Это история России до 1917 года. Восемь песен – это восемь жанров, восемь состояний души.

Русская сюита начинается с лирической песни „Ничто в полюшке не колышется“. Первой она идет потому, что в ней сразу явлено – русская песня. Она оборачивается как бы двойной матрешкой. В ней – два лица: пастушок, который поет, и некто, кто слышит (а слышит – значит, тоже поет) его песню. Но здесь, в отличие от его концертной манеры, Градский не представляет ни одного из двоих.

Сначала издалека: „грустный напев где-то слышится“, потом ближе: „напевал там пастушок песню дивную“ – раз песня дивная, значит, надо вслушаться, о чем она: „в этой песне вспоминал он да свою милую“. И дальше без перехода (как максимальное приближение) звучит сама песня пастушка:

Как напала на меня грусть-тоска жестокая,

изменила, верно, мне черноокая.

Пение обрывается – кончилась первая часть песни. Все однородно, однотонно: грусть – в природе, в пении. Но грусть не воспроизводится голосом, она задана только музыкальным строем. Вдруг голос неожиданно резкий:

Я другую изберу себе милую, —

и тут впервые возникает реальный пастушок, теперь не песня звучит, а он поет:

Будем жить да поживать лучше каждого,

будем друг друга любить лучше прежнего.

И так же, как внезапно возник этот личный голос, он и исчезает. Это конец второй части (песня-то очень короткая, но построение ее вполне симфоническое). А третья часть – всего две строки, с чего и начиналось все:

Ничто в полюшке не колышется,

только грустный напев где-то слышится.

Только в этой последней части все становится понятным, что это за грусть удалая у пастушка. Пастушок пел о ней, о себе. А во второй части – для нее, назло ей: не думай, мол, не пропаду, другую найду, еще и лучше будет, и – для себя: себя уговорить, развеять грусть.

Вторая песня – страдания, с многократным наложением голоса (отчего получается хор, именно хороводная разноголосица, поскольку спето по-разному, в разных октавах), с натуральным петушиным криком, собачьим лаем, деревянными ложками, плясовой музыкой, присказками, прибаутками. Это девичье гулянье. Здесь тоже поется о расставании – „сколько лет с подружкой зналися, на последний год рассталися“, – но это весело, чистая игрословица, как и положено в настоящем народном страдании.

Следующие песни – хоровод, плач, праздничная. Потом – дорожная („Не одна во поле дорожка“) – без инструментального сопровождения. Идет человек по дороге и напевает, о дороге же и поет, что ни пройти по ней, ни проехать. Это не потому, что вправду так, нет, он идет себе спокойно, и пока идет – размышляет, представляет себе что-то. „Нельзя к милой проехать“ – это опять же не реальное переживание, а воспоминание, далекий образ, а поскольку перед ним только дорога, то он все свои напевы к ней и пристраивает. Вступает фон – птицы верещат, ветер поднимается, гроза собирается. Под грозу и настроение – „ах ты прости, прощай“.

Во всех этих песнях Градский показывает схожее в словах, совершенно различным по существу, по состоянию души. Истинное страдание, природе передающееся; притворное веселье; истинное веселье с притворным страданием; состояние природы, вызывающее настроение тоски (а не самую тоску). Но вот человек забывает себя, перестает вслушиваться в себя, в душу вещей и напевов – возникает песня военная, рекрутская „Солдатушки – бравы ребятушки“. Это песня 70-х годов прошлого века в обработке Архангельского. Градский не изменил ее, а интерпретировал, введя конкретный звуковой фон (шум пирушки, крики „ура!“, победный марш в исполнении духового оркестра между куплетами) и изобразив в одиночку энтузиазм целого полка:

Наши жены – ружья заряжены,

наши сестры – эх! да сабли востры,

наши деды – славные победы,

наши отцы – славны полководцы.

Это все ответы на вопросы „а кто ваши жены?“ и т. д. – отречение от частной жизни, от рода, семьи и, естественно, от себя. „Я“ даже не мыслится – только „мы“.

Наши жизни – родины-отчизны,

вот чьи наши жизни.

Песня бравурная, залихватская, можно подумать, что вот тут-то, в забвении своей индивидуальной истории, человек и обретает наконец счастье. А оно все-таки в другом.

„Вы жертвою пали в борьбе роковой“ – это уже реквием. Те, первые, отдали „жизни родине-отчизне“. Все равно не о своих жизнях пели и не отдали, а только сказали, что жизнь – тьфу, возьмите-разотрите – притворная готовность к гибели… А истинное – жертва, самое дорогое отдал „за то, что не мог равнодушно смотреть, как брат в нищете погибает, а деспот пирует в роскошном дворце, тревогу вином заливает“.

Это революционная песня, песня протеста и скорби, восходящая к песням бурлацким, которые никогда не были и не могли быть бравурными. Сюита кончается песней без слов, где в партитуру внесены мелодии Баха, Моцарта, Стравинского, шум прибоя, который заглушает мелодию, и остается один голос все смывающего моря, из которого снова восходит многоголосый хор. И сюиты и концерты Градского – это песенные моноспектакли, жанр синтетический, для которого необходимо одно условие: чтобы вокал был речью».

Градский 1980. Русские песни

Разговор, который не при носит успеха, – это дискуссия о музыке. Послушайте, вы еще надеетесь, что о такой возвышенной и тонкой материи говорят категориями «гармония» или «тональность ре минор»? На каком уровне можно выразить абсолютное попадание в тему? На уровне эстетики, фирменности, профессионализма? Или отличия от того, что сейчас называется «музон»? Какое ужасное слово придумали снобы от журналистики, чтобы истолковать собственную причастность к семи нотам. Или трем аккордам.

Первая часть сюиты «Русские песни» записана в 1976 году.

В 1978 году с подачи Аркадия Петрова записана и вторая часть. В 1980 году на Всесоюзной фирме грамзаписи «Мелодия» вышла одноименная пластинка, позиционированная как «сюита на темы русских песен». Это первая полноформатная (LP) рок-пластинка, официально выпущенная советской рекорд-индустрией, вышедшая в СССР (имеются в виду долгоиграющие пластинки).

Восемь народных песен, выстроенных в «осмысленную историческую ретроспективу». Тогда еще не было моды на «русскость». Александр Градский пел фольклор, потому что, наверное, нельзя быть русским музыкантом, если твои голосовые связки не настроены, как рояль, под «На Ивана Купала» или «Ничто в полюшке», «Дарю платок» или «Плач», где автор наложением отшедеврил полдюжины вокальных партий (АБГ пел даже за старух, причитающих на древнем свадебном обряде).

В одном из интервью Маэстро вспоминал:

– Это то русское, что я прочел как свое русское. Я тогда еще учился в консерватории (я окончил институт Гнесиных как оперный вокалист, а в консерватории учился у Хренникова как композитор). И я спросил у Анны Васильевны Рудневой, моего педагога по фольклору: могу ли я так обойтись с русской песней? Оказалось, как она объяснила, что все дело в том, искренне ли ты продолжаешь устную традицию русской песни. Критерий один: искренне – неискренне, умело – неумело, талантливо – неталантливо. Это ТЫ трактуешь эту тему ТАК. Но браться за это нужно, если хочешь сказать что-то, что до тебя никто не сказал. Или ты скажешь лучше… Русская культура имела много еще и до язычества. И в большинстве своем русская музыка так и осталась языческой. Вы послушайте оперы Римского-Корсакова! Музыка едина. Нет, в общем-то, никаких жанров. И нет никаких наций. Сейчас мне интересно приходить к людям с разной музыкой. И классика ведь тоже разная! «Лоэнгрин» Вагнера и рядом Верди – обычно ведь не выстраивают таких программ.

Еще до релиза, в 1978 году, Аркадий Петров писал:

«Не знаю, каким чудом удается ведущим раздобыть эти записи, но факт остается фактом: этот семнадцатиминутный цикл уже звучит на многих дисковечерах. Хорошо помню, как выглядело прослушивание сюиты Градского в программе дискотеки харьковского Дворца пионеров имени Павлика Морозова летом этого года: сосредоточенные, отрешенные лица слушателей, звенящая тишина, в которой „разыгрывалось“ действие сюиты. Организаторы вечера добавили к музыке импровизированное световое оформление, но, насколько я помню, большинство из присутствовавших в зале почти не обращали на него внимания, а просто слушали песни-композиции, глубоко и искренне их „переживая“… Потом цикл кончился, началась традиционная танцевальная часть, один танцевальный номер сменялся другим, но еще долго, очень долго никто просто не хотел танцевать. Эмоциональный заряд „Русских песен“ оказался такой силы, что, можно сказать, „обесцветил“, уничтожил выразительность любой другой музыки, оказавшейся в тот вечер в случайном временном соседстве с ними.

Введение в современную молодежную эстраду элементов народной музыки – мелодий известных (а порою и новых для широкого слушателя) песен, народных ладов, мелодических росчерков – украшений, подголосочной полифонии – было естественным и неизбежным. Но добиться подлинной органичности сплава „народного“ с „эстрадным“ удалось немногим. Золотой ключик от сокровищницы народного музыкального творчества (русского, украинского, белорусского, грузинского, узбекского – иными словами, любого) никак не давался в руки. Правда, обработок народных песен и инструментальных наигрышей появлялось множество, но чаще всего это был все-таки не сплав, а механически набранная сумма – народный мотив накладывался на ходовые модели битовых ритмов. Такая арифметика не давала нового качества. Мало того, она зачастую приводила к нарушению норм, свойственных фольклору. Упрощались лады, усреднялась ритмическая и интонационная прихотливость народной песни, широкая, привольно льющаяся мелодия насильственно вгонялась в четырехдольные (так называемые квадратные) рамки современной эстрадной ритмики.

Нельзя сказать, что наши вокально-инструментальные ансамбли терпели в этой области только поражения. Нет, были и удачи. Прекрасно работали с народными песнями минские „Песняры“, челябинский ансамбль „Ариэль“. Одна из недавних работ „Ариэля“ – пластинка-сюита „Русские картинки“, записанная летом 1976 года, – показала эту музыку яркой, цветастой, волнующей, но в то же время прохладной по своему эмоциональному тонусу. Обработки Валерия Ярушина и его коллег по ансамблю доказали также, что удача в подходе к народному творчеству не в подделках под этнографизм, не в простом копировании народного, а в свободном сотворчестве, в ощущении правды жизни, той самой жизни, которая и породила бесценное сокровище – русскую песню».

* * *

Осенью 1975 года Александр, будучи уже выпускником Гнесинского института по классу вокала, вновь садится за студенческую парту. Он принят на композиторский факультет Московской консерватории, в класс профессора Т.Н. Хренникова. Кроме того, ему приходится посещать ряд общеакадемических лекций. В том числе курс, который стал для него подлинным открытием: народное музыкальное творчество. Вела этот курс выдающийся знаток фольклора профессор Анна Васильевна Руднева.

Среди заданий были и практические занятия по записи и расшифровке народных мелодий. В марте 1976 года Градский записывает на Рязанщине и Брянщине песни (три из них будут использованы в его цикле). Кроме того, он работает над расшифровкой «чужих» магнитофонных записей (в фольклорном кабинете консерватории хранится несколько десятков тысяч таких записей, некоторые из них используются как «практические пособия»).

Вот так Александр открывает целый, неизвестный ему прежде музыкальный континент. Раньше он судил о народной песне лишь по тому сравнительно ограниченному набору записей, которые звучали в передачах радио и телевидения. Теперь он услышал подлинное, «неотредактированное» деревенское пение.

До глубины души пережил многие песни, понял, что песенные сюжеты для народных исполнителей совершенно реальны, что это рассказы о живых людях и подлинных событиях. Был потрясен богатством «музыкальной технологии» фольклорных мелодий: их узором, ритмикой, переменностью метра и лада, артикуляцией, самим языком песен, особой манерой распевать гласные и даже согласные…

Градскому приходит в голову парадоксальная мысль: между старой деревенской русской песней и современным звучанием рок-музыки много общего.

Прежде всего – неприглаженность. То, что исчезло из «обыкновенной» эстрадной песни, – яркость контраста, сила звучания, противопоставление эмоциональных полюсов.

Ему показалось также, что рок-музыка по своему подходу к русской песне, по ее осмыслению может гораздо ближе подойти к фольклору, чем разного рода академические обработки. Для рока характерны «простая вокализация», простое звукоизвлечение без «эстрадных» эффектов, использование «белого звука». То же в народной песне: белый звук, открытое пение, выразительность.

Скупость средств и глубина чувств. Какая-то невероятная простота в изложении содержания. Коротко и как бы между прочим говорится о серьезнейших, порою глобальных проблемах. Говорится сильно, но безо всякой аффектации.

Градский отбирает из своих рязанских и брянских записей и материала, с которым он познакомился, работая над учебными расшифровками, несколько таких песен, которые можно было бы спеть чисто по-народному и в то же время в манере современного бита. Найти что-то такое, что было бы для них общим. Он находит четыре такие мелодии. Присоединяет к ним пятую – «Ничто в полюшке не колышется». Песню, любимую с детства. Так возникает цикл «Русские песни».

Основа его звучания все-таки в первую очередь не столько музыкальная, сколько текстовая. Мелодии сохранились не всюду либо были использованы свободно. От некоторых из них остался лишь ритм – интонации введены новые. Словом, мелодика песен порою становилась для автора лишь первоначальным толчком, трамплином. А вот тексты он стремился сохранить во всей их архаической красоте, с удивительно поэтично звучащими «неправильностями». Например:

Туман, туман по дуброве..

Или:

Ты, товарищ, воспой, воспой,

Понравился мне голос твой…

Причем Градский, точно следуя за безымянным народным исполнителем, дает простонародный вариант:

Ты, товарищ, васпой, васпой,

Пондравился мне голас твой!..

Эти «неправильности» для народного певца и органичны, и правильны. Тем более что ударения в народных песнях свободно меняются. Один раз «голос», другой – «голас». В одном куплете «белый», в следующем – «белый». И так и этак – правильно…

Первая часть цикла – «Ничто в полюшке…». Вариант очень известный, запомнившийся еще по исполнению сестер Федоровых. Это вступление в композицию, введение «в ее атмосферу» на привычном материале. Материал-то привычный, но строится у Градского по новому синтаксису. Задача – создать элегическое настроение с постепенной драматизацией к концу песни. Сюжет раскрывается неторопливо. Однако где-то внутри, вторым планом, появляется тревога, настороженность. И когда звучат слова:

Будем жить да поживать лучше каждого,

Будем друг друга любить лучше прежнего,  —

им не веришь до конца. Нет, вряд ли с «другой» будет лучше.

Вторая часть – «Страданье». Ну, тут немного «театра», частушечный комический сюжет разыгрывается в лицах. Человек идет по деревне – и происшествия по этому поводу. В записи песни использованы различные деревенские шумы – собака лает, шушукаются кумушки, блеет козел, мычит бык. Шумы сменяют друг друга после каждого частушечного коленца, отсюда ощущение движения. В исполнении песни Градский использует различного рода мелодические украшения – мордент, глиссандо, использует даже двойной звук (как у тувинских певцов), что дает особенно юмористический эффект:

Сколько лет с раздушкой знался —

На последний год расстался-а-а-а…

Песня должна «разрядить обстановку» после сосредоточенного «Полюшка» и подготовить к драматической «Тане белой». Это – юмористический эскиз, небольшая музыкальная мультипликация.

Третья часть – «Таня белая». Почему белая? Блондинка, наверное. А может, просто бледная девушка: в деревне ведь несколько иные каноны красоты, чем в городе, там в чести все больше румяные девушки. Личиком бела, бровями черна – так раньше говорили, если хотели девушку выделить, показать ее непохожесть. Песня эта хороводная – «таночная», как говорят на Брянщине. Хоровод идет змейкой. Куда передний поведет, туда и все остальные танцоры идут. В той записи, которую использовал молодой композитор, песня заканчивается счастливо – появляется парень, «воеводин сын», который заявляет: «Я Таню люблю, за себя возьму!» Но известно, что в других вариантах есть и трагический финал. Найти текст этого варианта Градский не смог, и тогда, начиная с четвертого куплета, он сам пишет недостающий ему сюжетный ход:

Обманул Таню воеводин сын,

Таню, Танюшку, Таню белую… и т. д.

Ритм и вообще весь аккомпанемент этой песни сделан на синтезаторе «Синти-100» в Московской студии электронной музыки. Ритмическая фигура взята народная, известная «топотушка» под названием «В три ноги».

Четвертая часть – «Архангельский свадебный плач». Драматический рассказ о погибшей от несчастной любви Тане белой подводит нас к «воплям» четвертой песни. Но плач оказывается невсамделишным, мнимым – оплакивается не жизнь человеческая, а лишь ушедшее девичество. Так в старые времена оплакивали выдаваемых замуж и уходящих в мужний дом невест:

Уж соловьем оно да покатилося,

Уж колесом ли оно да прокатилося

Девье твое да беспечальное житье!..

В этой части автор поет совсем без инструментального аккомпанемента (а капелла), поет за всех действующих лиц сразу (запись сделана способом многократного наложения). В пленке фольклорного кабинета, вдохновившей его, было так: три-четыре старушечьих голоса причитали в унисон мотив, чем-то близкий старинным былинным напевам, а одна женщина (плакальщица) экспрессивно «выкликала» в высоком регистре. Текст унисонных ансамблевых причитаний разобрать с пленки было почти невозможно, но текст солистки-плакальщицы прослушивался очень хорошо.

В своей «реконструкции» плача Градский берет нижний этаж звучности (причитания) как прием, когда несколько голосов повторяют в унисон одну и ту же попевку: мотив он здесь пишет свой собственный, заимствуя из первоисточника лишь настроение, окраску звука и исполнительскую манеру.

Верхний этаж (собственно плач) напет в полуимпровизационной манере пения-выкликания.

Часть пятая и пока последняя: «На Ивана Купала». Пока – это потому, что у автора есть намерение продолжить свой цикл еще двумя частями. Песня вроде бы молодецкая, но сюжет снова невеселый:

На Ивана Купала! На Ивана Купала!

Туман, туман по дуброве…

На Ивана Купала! На Ивана Купала

Гомон, гомон в темном лесе,

На Ивана Купала! На Ивана Купала

И брат и сестру сгубить хочет!..

Но сестре не хочется расставаться с жизнью в сырой лесной чащобе, и она просит:

Братец мой, Ивана,

Не губи меня в темном лесе,

Загуби меня в чистом поле!..

Народная исполнительница в записи, расшифрованной Градским, рассказывает эту трагическую историю очень бесстрастно, объективно. Так же исполняет ее и автор обработки. Но в противоположность вокальной партии инструментальная, с использованием синтезатора, очень драматична: инструменты словно комментируют трагическое содержание песни, очень интересной своими элементами ладовой переменности и необычным для рок-музыки семидольным метром.

…«Русские песни» – цикл, еще не звучавший на эстраде, но уже записанный для Всесоюзного радио, исполняется автором, Александром Градским (вокал, гитара, синтезатор), Юрием Ивановым (бас-гитара), Юрием Фокиным (ударные) и Сергеем Зенько (флейта, саксофон, деревенские свирели).

Градский 1981

Елена Коренева вспоминала:

«В октябре 81-го я отмечала свой очередной день рождения. Среди приглашенных были моя сестра, подруга и соседка, тогда как мужскую половину представлял цвет отечественной культуры – Саша Градский, Леня Ярмольник, Саша Абдулов, а также кинокритик Валя Эшпай и его приятель Андрей Богословский, поэт, композитор, прозаик. С Андреем мы были своего рода сиамскими близнецами, так как не только родились в один день, месяц и год, но, что не менее странно, находились когда-то в параллельном романе с супружеской четой: я – с Кончаловским, он – с его женой-француженкой. Теперь супруги отъехали в дальнее зарубежье, а мы собрались на общее торжество. Одним словом, меня окружали друзья. Кто-то из них был женат, кто-то почти, одни пришли с девушками, другие оставили дам дома. Только я все еще пребывала в одиночестве. После первого тоста я пригубила бокал шампанского и, оглядев собравшихся за праздничным столом «бременских музыкантов», воскликнула: „Боже мой, ведь каждый из вас мог бы стать моим мужем!“ Мое запоздалое открытие заставило некоторых поперхнуться и взглянуть на свою девушку: прости ей, дуре, все-таки именинница!.. Ярмольник выронил рюмку и затрясся мелким хохотом. Он был первым в списке кандидатов. Придя как-то ко мне в белом костюме, он сделал предложение, потом пояснил, что проверял „на слабо“, хотел „завести монополию на Кореневу“. В отношении остальных я, конечно, сильно преувеличила, и все-таки нечто романтическое связывало меня почти с каждым. Даже с Сашей Градским, влюбленным в мою Джульетту. Однажды ночью после спектакля мы отправились на его машине в путешествие по Ленинским горам. Андрон тогда был в заграничной поездке. Мы не собирались наставлять ему рога, однако вдохновенно устремлялись все глубже в ночь, пока не припарковали машину в кустах. Тут произошло непредвиденное, так бывает только в кино: прямо перед нашим носом, в десяти метрах, стояла машина Вивиан, жены Андрона! А вскоре из темноты вынырнула и она сама, бодрой походкой направившись в нашу сторону. Надо было что-то срочно предпринять: допустить мою с ней встречу в компании Градского в четвертом часу утра было невозможно! Саша сдернул с сиденья какую-то тряпку и накрыл меня с головой, затем вышел ей навстречу. Радостно поприветствовав Сашу, она полюбопытствовала, кто у него в машине, и, подойдя, ткнула в меня пальцем: „Кто это? Почему она в чадре? Это что, восточная женщина?“ Сашка отшутился: „Да нет, просто замерзла, лучше не трогай ее, она нервная, еще укусит!“ Вивиан не стала испытывать судьбу (вот что значит француженка!) и, быстро распрощавшись, вернулась к своей машине. Так мы с Сашей избежали неприятных объяснений, а я – мести соперницы. Но наша прогулка резко на этом закончилась, он отвез меня домой, оставив нас обоих гадать всю жизнь: а что могло быть, если бы?..»

* * *

Об одном из любопытных эпизодов этого года АБГ вспоминал спустя почти 20 лет:

– Когда Ельцин был первым секретарем Свердловского обкома партии, он запретил проведение в Свердловске двух моих концертов. Кто-то, видимо, донес: дескать, какой-то там рок-музыкант молодежь уральскую бередит. И от его имени меня и прикрыли. Но я человек незлопамятный, и, когда однажды, кажется, это было в Доме кино, мы встретились лицом к лицу на фуршете (он с рюмкой водки, и я с рюмкой водки), я напомнил Борису Николаевичу о давнем инциденте. «У вас ко мне должок», – интригующе-фривольным наплывом начал я. «Какой должок?» – встрепенулся тогдашний опальный политик. «А вы мои концерты закрывали в Свердловске». – «Ну это, наверное, не я сам все-таки делал. Извини». То есть он как-то так просто сказал, по-нашему, и никакой обиды на него во мне не осталось. Наоборот, проникся уважением и мнения своего по сей день не изменил. Вторая личная встреча была, когда Президент России вручал мне Народного. А третья, к сожалению, в Храме Христа Спасителя, во время прощания с ним…

Градский 1982

Геннадий Стариков вспоминал:

«В 1982 году в Государственном центральном концертном зале „Россия“ шла сдача большой праздничной программы, посвященной 40-летию победы в битве под Москвой. Участвовали практически все звезды советской эстрады, в том числе и мы, ансамбль „Верасы“…

Каждый вечер, выступая в гала-концерте, мы исполняли пару вещей под фонограмму. Знаменитую „Малиновку“ и еще что-нибудь. Мне стыдно об этом вспоминать, ведь мы, „Верасы“ золотого состава, никогда на концертах не пользовались фонограммой. Только живьем: больной ты, измотанный гастролями – не важно! Как и золотые „Песняры“. А вот „Сябры“ не стеснялись пользоваться фонограммой. Пересекаясь на гастролях, мы это видели. Наверное, поэтому у них не было таких потерь в людском составе, как у нас и „Песняров“.

Итак, выступая под фонограмму, что было условием организаторов, мы не имитировали исполнение своих партий, а реально пели и играли. Инструменты и микрофоны были включены в звукоусилительную аппаратуру. И вот однажды случилось невообразимое…

После нас по программе выступал Александр Градский. Он выходил с гитарой на авансцену, занавес за ним закрывался, и в это время наши рабочие быстро убирали аппаратуру и инструменты, освобождая сцену для других артистов.

Градский пел песню о войне, а перед ее исполнением сказал несколько фраз о вечной памяти павшим. И вдруг в паузе, в абсолютной тишине раздался страшный грохот – это наш рабочий сцены грохнул об пол большую тарелку от ударной установки. Он сделал это по гастрольной привычке, как делал всегда, собирая барабаны, чтоб быстрее их собрать и унести. Но он забыл, где находится. Градский был в шоке. Взяв себя в руки, он исполнил песню, а потом пожаловался руководству, требуя официальных извинений от руководителя „Верасов“ Василия Раинчика. Он был уверен, что это было подстроено специально. Никаких извинений он не дождался.

На следующий день Градский вновь выступал после нас, и хоть говорят, что снаряд не попадает в одно место дважды, но бывают снаряды и с высокоточным наведением…

Мы закончили свое выступление под шквал аплодисментов. Раинчик призвал рабочих быть осторожнее и покинул сцену. А сам забыл при этом выключить клавиши.

И случилось то, что случилось. Когда Градский скорбными словами вновь установил в зале полную тишину, сзади из-за занавеса – о ужас! – раздался жуткий рев синтезатора! Это один из рабочих хотел унести синтезатор со сцены и, взяв его под мышку, надавил локтем на десяток клавишей. Он же понятия не имел, что инструмент не выключен! Не знаю, как Градского не хватил инфаркт, но после выступления он как безумный носился по этажам и кричал:

– Разве это ансамбль?! Это шайка бандитов! Никакие это не „Верасы“. Это „Вирусы“.

Да, такое нарочно не придумаешь».

Комментарий Александра Борисовича Градского (успевшего в режиме курортного цейтнота прочитать по диагонали рукопись настоящей книги летом 2012 года в Крыму): – Не мог я это говорить! Скорее всего орал: «Суки, падлы!» Или что-нибудь в этом роде…

Градский 1983

В конце мая «МК» опубликовал наезд на Легенду, который был язвительно озаглавлен

«Необыкновенный концерт»; речь шла о якобы неудачном шоу в молодежном центре «Авангард»:

«Хорошо, когда концерт заканчивается аплодисментами и возгласами „браво“. Хуже, когда он просто наконец-то заканчивается. И уже совсем плохо, когда свои эмоции, полученные от выступления артистов, зрители выражают в критических письмах и в различные инстанции. Вот и к нам, в редакцию, пришло недавно такое письмо:

„4 мая в молодежном центре «Авангард» состоялся концерт А. Градского. Мы, зрители, пришедшие на этот концерт, крайне возмущены как самой организацией вечера отдыха, так и поведением А. Градского, – пишут комсомольцы Красногвардейского района, – нам жалко потерянного времени“.

Какое же разочарование ждало этих молодых людей, заранее и с удовольствием покупавших билеты на выступление популярного и любимого ими певца? Что вынудило Л. Сазонову, Г. Валову, Е. Полякова, О. Мельникову и их товарищей, работников солидного научно-исследовательского института, на столь категоричную фразу в конце письма: „Мы хотим, чтобы впредь такого не повторялось!“?

Попробуем же с помощью авторов письма и непосредственных организаторов концерта восстановить события, происходившие в тот вечер в „Авангарде“.

А. Павлов, заведующий отделом пропаганды и агитации Красногвардейского РК ВЛКСМ:

– В тот вечер мы проводили в „Авангарде“ сборный концерт, в котором должны были участвовать певец А. Градский и авторы 16-й страницы „Литературной газеты“ А. Хорт и В. Завадский. Зная, что выступлению А. Градского предшествуют доставка и настройка аппаратуры, мы учли это при подготовке к вечеру. По договоренности выслали машину за аппаратурой, организовали рабочую группу, которая должна была помочь в ее выгрузке и установке на сцене. Поскольку на все это вместе с настройкой уходит не менее двух часов, а последний киносеанс в „Авангарде“ заканчивался около шести вечера, мы назначили концерт на 20.00.

Т. Серебрякова, руководитель молодежного центра „Авангард“:

– Инструменты и аппаратуру с опозданием привезла группа Градского, а сам он приехал отдельно часов в семь. Тут все и началось. „Опять не ту аппаратуру привезли! С этой я выступать не буду!“ – сказал певец. Началось выяснение отношений между Градским и его группой, которая отвечала за доставку всего необходимого. Шло время, а мы так и не знали, будет он выступать или нет.

Зрителей в этот вечер в „Авангарде“ собралось, как никогда, много. Тысяча билетов была продана на этот концерт. Причем послушать любимого певца пришли не только 18 – 20-летние почитатели эстрадной музыки, но и более „пожилые“ – 30-, даже 40-летние люди.

„Мы давно были заочно, если так можно сказать, знакомы с А. Градским. Слышали его по радио и телевидению, в кинофильмах, – поясняют авторы письма. – Но живем мы далеко от центра города, и нам трудно выкроить время из повседневных забот, чтобы попасть на его концерты. Возможно, этого так и не случилось бы, если бы он не выступал в „Авангарде“, который находится в нашем районе. Такую возможность мы, конечно, постарались не упустить“.

А концерт все не начинался. Чтобы как-то отвлечь волнующихся и порядком уже уставших людей (многие из них пришли сюда за час до начала), администрация молодежного центра начала импровизированную программу дискотеки. Наконец „А. Градский и группа“ пришли к соглашению, и „не та“ аппаратура была расставлена на сцене. Но ведь еще необходимо время, и немалое, для ее настройки, а часть зрителей уже начинает роптать и интересоваться, куда можно сдать билеты…

Примерно в 20.30 концерт все-таки решено было начать.

„На сцену вместо Градского вышли сотрудники 16-й страницы «Литературной газеты» Хорт и Завадский, благодаря которым настроение публики значительно повысилось. Спасибо им большое“. (Из письма.)

Казалось бы, организаторы вечера могли вздохнуть спокойно. Зрители – в зале, артисты – на сцене, но…

Т. Серебрякова: – Когда началось первое действие, Градский опять сказал, что выступать не будет, потому что нет пианино. Что нам делать в такой ситуации?

А. Павлов:

– И вот в девятом часу вечера с группой ребят мы поехали в музыкальную школу и под честное слово выпросили у директора инструмент. А потом на грузовике бережно поддерживали его со всех сторон, чтобы он случайно не расстроился от какого-нибудь толчка.

Если бы ребята знали, что пианино так и не понадобится…

Первое отделение продолжалось около часа, а потом Т. Серебрякова попросила публику вновь покинуть зал, чтобы А. Градский смог настроить аппаратуру. Конечно, мера эта вынужденная, так как занавеса на сцене „Авангарда“ нет, а „настраиваться“ музыкант должен в тишине. Но поймем и зрителей: стрелки часов двигались к десяти, а обещанного на афише „поет А. Градский“ они все еще не услышали…

„В этот момент терпению публики пришел конец – из зала послышались реплики о возмутительной организации концерта. Тогда А. Градский, уже находящийся на сцене, заявил, что если будут еще реплики, то он сейчас уйдет“. (Из письма.)

И измученные ожиданием люди снова вышли из зала.

Когда в начале одиннадцатого зрители оказались вновь на своих, согласно купленным билетам, местах, выяснилось, что покидали они их зря.

– Аппаратура меня победила, – сказал А. Градский. – Я буду петь под гитару…

И запел под обычную гитару, которую можно настроить дома перед концертом.

Т. Серебрякова: – Выступал он минут сорок. Причем с такой силой бил по струнам, что в зале стоял грохот… За время его концерта шесть-семь десятков человек ушли. Почти каждый такой уход сопровождался комментариями А. Градского по микрофону.

Из письма: „Усилительное устройство было настроено на такие частоты, что у всех нас раскалывались головы… Одна из девушек, сидевшая рядом, буквально оглохла и выскочила из зала… Небывалые амбиции и хулиганское поведение (резкие выкрики в микрофон, комментарии в сторону зрителей) А. Градского чрезвычайно возмутили публику. После каждой песни ряды зрителей пустели… Отвратительное исполнение песен, пренебрежение к публике вызывает, по крайней мере, недоумение“.

Ограничимся этими высказываниями о собственно музыкальной части выступления А. Градского. Отметим только, что все, с кем пришлось беседовать после концерта, находились в том же состоянии.

– Просто руки опускаются, – говорит А. Павлов. – Ведь для того и создавался наш центр, чтобы молодежь отдаленного от центра города района могла увидеть и услышать мастеров искусств, побывать на их спектаклях, концертах. Но на наше предложение приехать уже ответил вежливым отказом Театр Ленинского комсомола.

Поэтому выступление А. Градского в этом плане было для нас очень важно. Оно должно было стать первой ласточкой, что ли. И такой провал…

Вот теперь надо готовить новый вечер, а мы просто боимся приглашать кого-нибудь из популярных. Во-первых, могут подвести и не приехать, ну, а во-вторых…

А жаль. Ведь таких молодежных центров в Москве всего три».

Комментарий Александра Борисовича Градского (успевшего в режиме курортного цейтнота прочитать по диагонали рукопись настоящей книги летом 2012 года в Крыму):

– Все так, да не так. Договорились сделать БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОЕ выступление. Я поставил условие: пою, естественно, бесплатно, но вы (то есть райкомовцы) должны поставить нормальный аппарат, пианино, микрофоны и т. д. А дальше как в страшном сне. Аппарат привезли за час до начала, пианино притащили из соседней музшколы вдребезги расстроенное, микрофоны без шнуров и тому подобные прелести. В зале начал собираться народ, хотя в таких случаях зрителей в зал пускают только тогда, когда аппарат готов, да и артист тоже. Стою на сцене при публике и руковожу установкой техники часа два…

Обстановка накалена до предела. Вдруг слышу из зала: «Мы деньги заплатили за билеты! Где концерт?!» Я – к комсомольцам: «Какие деньги? Ведь благотворительная же акция!» Те тут же куда-то пропали… Концерт был, конечно, трудный, из зала ушло человек тридцать, но остальные шестьсот приняли меня хорошо, а потом появилась статья в «МК»…

Ну я разозлился после такого беспардонного газетного вранья, и следствием всего этого был вызов на «ковер» в горком комсомола Паши Гусева, вновь пришедшего главреда «МК», и извинительное в мой адрес письмо от первых лиц горкома и ЦК комсомола…

Градский 1984

Илья Смирнов в книге «Время колокольчиков» вспоминает, как команда «Аквариум», узнав, что концерт будет курироваться КГБ, в последний момент отказалась выступать, Градский разрулил ситуацию.

Александр вспоминает:

– Я тогда не знал почему, но концерт действительно был отменен Борисом, и, конечно, не ведал, что кое-кто был проинформирован, должно быть КГБ, и предупредил Гребенщикова, и он «сказался больным», но лично для меня ситуация была непростой. Мне утром позвонила Тоня, менеджер этого концерта, и сказала, что Борис заболел и никого, кроме меня, его публика слушать не будет, поэтому надо спасать концерт, иначе вообще может неизвестно что произойти. И я приехал. Действительно, обстановка складывалась неприятная. Как бы хорошо ни была настроена аудитория, все равно она была напряжена, потому что замена есть замена. Поэтому я решил, что надо показать уровень социального «протеста», и начал отвязываться по полной программе вместо того, чтобы, как обычно, соблюдать равновесие между разного рода песнями..

Если б я знал про КГБ, может быть, все-таки соблюдал бы какие-то приличия. Конечно же, почти все песни были бы спеты, но они могли бы быть исполнены, скажем так, вразбивку с лирическими вещами, чтобы не давить столь отрицательной струей на публику. В результате меня вызвали в КГБ и нарисовали хорошую перспективу, но я сказал, что стихи пою из книги и т. п. В результате все обошлось… правда, в Союз композиторов меня «принимали» аж до 1987 года…

Саша летом этого года опубликовал свои заметки в мегапопулярном в тот период «Студенческом меридиане»:

«Биг-бит. Бит. Рок. Фольк. Панк. Фьюжн. Поп-рок. Джаз-рок. Хад-рок. Андерграунд. Барокко-рок. Коммерческая поп-музыка. Некоммерческая. Симфорок. Философский рок. Многообразие жанров. Острота. Крайние точки. Необычайная эмоциональность. Особая роль слова, ритма. Наконец, национальные особенности. Опыт. Критика. Если заглянуть в музыкальные учебники, выясняется, что понятие „школа“, „направление“ формируется и имеет право на жизнь при наличии: произведений авторских, в корне самобытных и новых; мастеров-исполнителей; серьезной, вдумчивой, осведомленной критики.

Поразмыслим над некоторыми фактами из истории поп-музыки. В середине 60-х годов в нашей стране стали как грибы после дождя появляться группы, ансамбли, музыкальные кружки. Новая музыка не спрашивала разрешения на вход. Она ворвалась стихийно, как ураган. Но поначалу только молодежь приняла ее. Почему? Наверное, потому, что почва разрыхлена и не засеяна. На „взрослых“ же полях уже давно Элла Фицджеральд, Луи Армстронг, Гленн Миллер, иногда на этих нивах позволено „колоситься“ даже серьезному джазу или рок-н-роллу. Как могучие деревья высятся у нас Утесов, Шульженко, Бернес, Вертинский, Отс, за ними – Магомаев, Кристалинская. Но это, как говорят некоторые, эстрада, легкий жанр, песни. Нет, нынешние молодые не против классики эстрады. Они – за! Но хочется и нового, своего. Ведь все эти известные имена тоже зерна, но взращенные на полях других поколений. А жизнь не стоит на месте. И хочется новой музыки молодежи сегодняшнего дня.

Все новое чаще всего принимается не сразу. Помню, многие говорили: „Этот ваш рок на несколько лет, не больше“. Мы спорили, не соглашались – и оказались правы. Вот уже двадцать лет занимаюсь этой музыкой – срок немалый. И думается, только-только сейчас мы выходим на настоящие рубежи. А тогда все было внове. Техника звукозаписи, воспроизведение звука, качество инструментов, возможность приобретения аппаратуры для концертной работы – не простые проблемы и для сегодняшнего дня. Но как же они были велики тогда, в середине 60-х?! А энтузиазм? А радость познания, свершения нового? Это было счастливое время…

В Москве играли, создавали музыку более 300 ансамблей. Спорили, ссорились, мирились, устраивали совместные концерты. Учились друг у друга, у „звезд“. У хорошей поэзии, ибо наша поэзия – предмет национальной гордости. И росли. Но Молодежный“ возраст переходит в „средний“. Появляются семьи, заботы каждого дня. Проблемы остаются. И… Застой. То, что у Бернеса или Магомаева было мужественно, наивно и просто, тут получилось лживо, сентиментально и, прямо скажем, не по-мужски. Так появился новый жанр – ВИА. Причем играть в такие ансамбли пришли те же „энтузиасты“ из самодеятельных бит-групп, ибо самодеятельным был лишь статус, а многие из них окончили музыкальные вузы и училища. Значит, „годились“ для филармонической и концертной работы. Почему они ушли от своей музыки? Почему не заставили администрацию считаться со своим талантом? Почему променяли на постоянную (высокую, кстати) зарплату свои юношеские мечты? Не хватило упорства, дарования, целеустремленности, силы воли? Кто знает? Но пути наши разошлись.

Главная задача музыки – воспитание. Все примитивное понятно и человеку недалекому. Чтобы воспитать, образовать, необходимы сложные примеры. А если язык труден для понимания, на выручку приходят талант и мастерство исполнителя. Ход рассуждений „непонимающего“ зрителя (если, конечно, он воспитан хорошо): „Да, я не понимаю. Да, сложные стихи. Да, необычная музыка. Но какой голос! Как владеет инструментом! Как двигается! Какой прекрасный актер! Наверно, это интересно. Надо присмотреться, попытаться понять“. Конечно, это элементарная схема. Однако можно условиться о термине. Итак, „мостки“. В каждой новой музыке должны присутствовать эти „мостки“ от уже знакомых образов к новым. Тогда путь верен, ибо основан на опыте предыдущих поколений, пусть даже с необычными „перилами“ эти „мостки“. Пусть чересчур активно звучат в новой музыке барабаны, но слово, то есть поэзия, всегда поможет зрителю приобщиться и попытаться понять новый музыкальный язык.

Надо много читать, слушать музыку. Старую, новую. Знать о своей профессии как можно больше, быть честным, делать действительно то, что чувствуешь. Легче всего писать и петь про то, что легко понимается и привычно. Нужно пытаться открывать людям новое, пусть спорное. Истинное остается, ложное отомрет. Если музыкант талантлив, прогрессивен, самобытен, его образ мышления передается зрителям, делает их в чем-то богаче. Зрители ищут новых встреч на концерте, при помощи радио и телевидения, пластинок. Хотят знать все об исполнителе, его жизни, планах, ибо он часть их самих. Так рождается популярность. Она условно делится на две категории: популярность действительная и мнимая.

Сравним два понятия: знают и любят. Есть исполнители, которых знают, и только. Знают многие. Видели по телевидению, слышали многократно по радио, на концертах. (Эти исполнители существуют постольку, поскольку концерты не могут состоять только из очень одаренных – таких ведь немного.) Кто же они? Чаще всего профессионалы, которым не хватает, казалось бы, совсем немногого – своего лица. Что же стоит за этим термином? Бессонные ночи, муки творчества, самостоятельные занятия по музыкальной грамоте, поиски новых пластинок и тщательное их изучение, общая образованность, которая заставляет музыканта не повторяться, ибо, только зная все о других, можешь попытаться сказать свое слово. Если это есть, то такого исполнителя не только знают, но и любят. Самобытность всегда выделяет артиста из артистов. Рождаются его имя и популярность. Не важно, среди многих или среди немногих. Артист не обязан быть понятен всем и всеми любим. Ему нужен свой зритель, ибо на всех не угодишь. Разные формы и жанры, разная степень музыкальной образованности… Интересно также, что известность многих исполнителей объясняется количеством их выступлений по телевидению (фактор, конечно, мощный). А известность других? Которых показывают реже или вообще не показывают?.. Один из самых сильных факторов возникновения популярности. Это – легенда.

О чем? О том, допустим, что это все (в телеконцерте) скучновато, а где-то там… есть такой… и красивый, и поет как соловей, и все по нему сходят с ума. Опять две стороны. Вот запись «легенды», вот концерт. И… провал, конец популярности. А если же нет? Тогда билет на концерт не достать.

Касаясь организации эстрадного дела, можно заметить, что определенные сдвиги есть, но уж больно долго приходится их ждать. Появляются высказывания маститых музыкантов и критиков о том, что, дескать, засилье плохих текстов, примитивной музыки, тупых, однообразных, прямо целыми блоками слизанных с западных образцов аранжировок, причем к месту и не к месту. Все тексты последних «хитов» приблизительно об одном и том же: „Я люблю, ты не любишь, я пришла, ты ушел, сентябрь и октябрь, листья и грусть“, „скорей меня встречай на новостройке…“

Говорят, капля камень точит. Казалось бы, у новой музыки есть и положительная пресса, иногда пластинки, реже – телевидение и радио, чаще – концерты. Но нет-нет да и проскакивают высказывания по ее поводу, которые иначе, как странными, не назовешь. Факты, приводимые такими авторами, часто грубо искажены или нахватаны из самых разных источников, объединены произвольно в „новые“ выводы типа: „очень громко“, „чужеродный жанр“ или, скажем, „190 децибел могут убить человека“. На такое звуковое давление никакая аппаратура не рассчитана.

По поводу громкости уже много писали. Добавлю лишь, что обычно рок-ансамбль состоит из трех – пяти человек. При этом сама музыка требует особой плотности звучания, не меньшей, чем у симфонического оркестра в 90-100 музыкантов. Конечно, обеспечить на такой мощности звучание чистое, без раздражающих слух искажений может только высококачественная аппаратура. А ее нет. Интересно, что те, кто ругает рок-ансамбли за громкость, оперируют теми же аргументами, что и „горе-критики“ музыки великого Вагнера, называвшие его оркестр грубым, тяжеловесным и режущим слух. Не думаю, чтобы сегодня о музыке Вагнера или Берлиоза кто-либо посмел высказаться подобным образом.

Сегодня популярны рок-группы. Им продолжать заложенные еще в 60-х традиции отечественной школы рок-музыки, существующей, как видим, уже два десятка лет. Это серьезный творческий период. Жанр рок-музыки развивается, при этом неизбежны и ошибки. Но если не искать новых путей, то и не найдешь. Если не ошибаться – не сделать выводов на будущее. Если не пробовать петь, то и не спеть».

Градский 1985

Вышел двойной альбом. Лишь в 1983 году была закончена работа, которую композитор начал вместе с поэтессой Маргаритой Пушкиной в 1974 году: «Стадион», «эстрадно-песенная опера». Первый вариант либретто, который тандем авторов сочинял около года, все-таки не был принят, прошел только третий вариант. Центральной фигурой оперы является образ Певца, в котором однозначно угадывается поэт, театральный режиссер, певец, политический активист и член Коммунистической партии Чили Виктор Хара, погибший во время военного переворота 1973 года в Чили, организованного генералом Аугусто Пиночетом. В течение четырех дней его избивали, пытали током, ломали ему руки и в конце концов расстреляли. В его тело было выпущено 34 пули. Похоронен певец на Центральном кладбище Сантьяго. Надпись: «До победы!». В 2003 году стадион, где погиб Виктор Хара, был назван его именем.

В опере два акта, каждый звучанием по часу. Около двух десятков персонажей, хор, оркестр.

Автор, как всегда, выступил в роли мультиинструменталиста: гитара, фортепиано, синтезаторы, пиано-родес, хонер-клавинет, бас-синти, челеста, ударные (на ударных играл и Владимир Васильков).

Сергей Зенько играл на флейте и саксофоне.

Ну и хор & симфонический оркестр под управлением Александра Петухова.

Действующие лица «Стадиона»:

Певец – Александр Градский

Люсия, жена Певца – Алла Пугачева

Женщина – Елена Камбурова

Священник – Андрей Макаревич

Капитан – Владимир Мозенков

Лейтенант – Александр Лосев

Сержант – Иосиф Кобзон

Торговец лимонадом, Маленький человек – Александр Маршал (Миньков)

«Ехидный» – Александр Кутиков

«Трус» – Андрей Миронов

«Хам» – Михаил Боярский

«Прогрессивный» – Тарас Калиниченко

«Левак» – Владимир Кузьмин

Торговец рыбой – Александр Катаев

Булочник – Евгений Шершнев

Цветочницы – Ирина и Елена Базыкины

Газетчики – Юрий Шахназаров, Леонид Ярмольник, Всеволод Абдулов, Александр Казаков.

Градский 1986

Сразу после бурных новогодних праздников, 14 января, Ольга родила Саше дочь Марию Александровну.

Про Машу надо писать отдельную книгу. Я считаю, что дети Градского не реализованы в той степени, в которой могли бы. Все время пытался их пиарить, но им это, увы, без надобности.

Даня и Маша красивы и ликом схожи с отцом и дедом Борисом. Их мать, третья жена певца Ольга Семеновна, тоже, спору нет, красивая женщина, однако кажется, что дети их произведены путем клонирования, без материнского участия, так на отца похожи.

Даниил с пяти лет учился на скрипке. А потом в Лондоне – чему-то финансово-рентабельному. А Мария играла на фортепьяно, занималась танцами, вела программу «Времечко» и гламурила в полный рост. Сейчас работает в серьезной компании, фотографирует и думает. И воспитывает двух животных; не брата с отцом, а пару карманных собачек. Хотя ее отец когда-то зарекался: мол, не будет никаких животных в доме, кроме комаров. Это случилось после того, как однажды он принес кошку, которая долго не протянула, ну и дети, естественно, расстроились.

Они оба (Даня & Маша) замечательно поют. Считаю, что ремейк советского хита «Как молоды мы были» в исполнении дуэта Мария и Даниил Градские взорвал бы интернеты наши, уже зажравшиеся слабым рэпом и бессмысленными хипстерскими штучками. Мегахит был бы, если бы дуэтом исполнили. Именно вдвоем. Трио – нельзя. Градскому нельзя позволять петь с кем-либо. Это унижает партнеров. Поскольку любой, даже чудный вокал в сравнении с божественной глоткой Александра Борисовича имеет шанс зазвучать проигрышно.

Была у меня мысль сделать альбом ремейков песен Маэстро в исполнении его наследников. Весной 2012 года привел домой к Градским Андрея Ковалева, того, который то депутат, то металлист, то макаронный магнат, то поэт. Готов он был выступить продюсером такого проекта. С Борисычем мы договорились. Но красивая Маша, выслушав трех немолодых мужчин, красиво передернула красивыми плечами и сказала, что, мол, не интересантэ.

Мария Александровна, конечно, имея рядом такую глыбу духа, как ее отец в качестве мужской модели, во всем имеет высокую планку.

И еще. Мария отлично фотографирует. Лучший Сашин портрет последних десятилетий – ее исполнения, он украсил авантитул сборника Сашиных стихов «Избранное», который Градский выпустил в 2011 году. Кстати, и мое собственное фотоизображение Машиного производства – лучшее за тот же период. Я эту фотку, сделанную у Градских на кухне, пристраиваю во все аватары.

Пусть все будет у нее хорошо.

Градский 1987. Сатиры

Градского в 1987 году приняли в Союз композиторов.

САТИРЫ. Запись Всесоюзного радио 1980 года. Вокальная сюита на стихи русского поэта Саши Черного (1880–1932). Многие числят этот альбом лучшим, поскольку достигнута полная гармония между гениальными стихами великого знатока русской души Саши Черного и музыкой болеющего за Россию Саши Градского. В стихах – конфликт. То, что является неотъемлемой бытийной частью самого Градского. Это их роднит. Конфликт бесприютного духа и городского пейзажа, чужих грехов и собственных ошибок. Как заметил Маэстро:

– Через призму времени сделал я попытку взглянуть на стихи этого прекрасного поэта и нашел их вполне современными. Финал сюиты – голоса Карузо и Шаляпина, Бесси Смит и Луи Армстронга, Вертинского, Рэя Чарльза и других – как бы мост от вечных ценностей искусства к сегодняшнему дню.

«Мы не ждали перемен» в хрестоматийной бардовской стилистике написана в разгар перестройки – 1987 год. Вопреки всеобщему энтузиазму АБГ трактует горбачевские экзерсисы как бесполезные потуги:

Ах, время наше сучее,

летучее,

ползучее,

и прочее жулье,

и партии разучены,

и рукава засучены,

готовы под ружье…

и на вершине случая

в тоске благополучия

цепные кобеля.

* * *

Интернациональным гала-концертом 12 сентября завершилась советско-американская встреча «Новое видение друг друга», проходившая в Москве в течение недели: Крис Кристофферсон из США спел с Градским «Дайте миру шанс» Джона Леннона, и им подпевали пять тысяч зрителей, заполнивших Дворец спорта «Динамо».

В этом же году вышла новая пластинка «Звезда полей» – песни на стихи Николая Рубцова. Плюс альбом «Флейта и рояль» на стихи Маяковского и Пастернака. Об этом интервью в «Собеседнике»:

«Александр, в последнее время вы занимаетесь исключительно крупными музыкальными формами – оперы, сюиты…

– И даже – балет. „Маугли“ по Киплингу я написал еще в восьмидесятом. Но кому его ни показывал, все в один голос говорили: „Ааа… «Маугли» – это детский балет“. И я решил назвать свой совсем не детский балет «Человек». Переговоры о постановке ведутся.

Я не предполагал, что увлечение рок-музыкой станет профессией на всю жизнь. В четырнадцать лет оканчивал музыкальную школу по классу скрипки и разрывался между рок-музыкой и классикой. Играл в разных группах, создавал их сам. Скажем, организовал „Скоморохи“, играл в „Скифах“. В девятнадцать я поступил в Институт имени Гнесиных. И там я окончательно понял, что одно другому не мешает. Даже наоборот – происходит взаимное обогащение направлений.

Я не считаю себя чистым рок-музыкантом. Из рока я вырос, как из коротких штанишек. Это только один язык из многих, которыми я владею.

В пятнадцать я мог материально себя обеспечить. Но нынешнее поколение молодых, мне кажется, менее инфантильно, чем наше. Хотя, я знаю, распространена и другая точка зрения. Инфантилизм многогранен. Сегодня они лучше понимают, что ложное, а что нет. Их на мякине не проведешь. Но, с другой стороны, они безнравственнее, что ли, чем мы. Те идеалы, которые им кажутся ложными, они лихо отвергают, но выработать что-то свое не могут. Слишком уж часто они считают, что бороться, отстаивать свои убеждения бесполезно, главное – хорошо устроиться в жизни. Не виновато ли в этом старшее поколение?

Видите, начинаешь говорить о песне и невольно переходишь на другие, социальные аспекты. Наверное, это нормально, тем более если речь идет о молодежной музыке. Между теми песнями, с которых я начинал и которые начал писать в начале восьмидесятых, – пропасть. Те песни оказались заготовками для будущих сюит. Вообще мыслить циклами или сюитами мне показалось интересней. Так в свое время родились „Размышления шута“ (1974), „Русские песни“ (1976–1979). А песни на свои стихи я рассматриваю как высказывания на ту или иную социальную тему. Если мне есть что сказать по какому-либо поводу, я пишу песню. И музыка в ней несет уже скорее знаковый характер. Так были написаны две песни памяти Владимира Высоцкого, „О белом и черном“, „Песня о телевидении“…

– Как-то вы сказали, что будете выступать в опере в несколько необычном для себя качестве…

– Верно. Геннадий Николаевич Рождественский предложил мне участвовать в опере „Борис Годунов“, которую он собирается записывать на „Мелодии“. Петь партию Самозванца. Но я в свою очередь сделал ему контрпредложение – исполнить партию Юродивого.

Часто слушаю Шаляпина. И понимаю – вот настоящая опера. Ведь почему пустуют оперные театры на периферии, а столичные часто заполняются приезжими, которые идут отметиться в известном театре? Скучно и неинтересно в опере. Что может быть нового, скажем, в „Пиковой даме“? Сюжет известен.

Нужна, значит, убедительность режиссера и исполнителя, которые по-новому помогут зрителю прочесть слово этой оперы. А этого в театре сейчас нет. Артисты озабочены лишь тем, как поставить ноту, которая, кстати сказать, еще не всегда и звучит».

Градский 1987–1988. USA

Градский опубликовал в «Мелодии» отчет о самой значительной рок-тусовке прошедшего года:

«Как метко заметил художник-постановщик фестиваля Анатолий Исаенко, происходящее весьма напоминало полет на допотопном самолете (в отличие от „Рок-панорамы-86“, скорее напоминавшей хоть и роскошный, но все-таки велосипед…). Столь резкий скачок произошел благодаря поистине титанической работе, проведенной самими музыкантами, продюсерами и поэтами рока, а также упорству и благим намерениям Оргкомитета фестиваля, созданного тремя московскими организациями: горкомом ВЛКСМ, главкомом культуры и МГСПС.

Отдавая должное официальным работникам, рискнувшим в трудное для рок-музыки время организовать столь серьезную акцию, не могу не заметить, что перестраховка с их стороны все же имела место. Прежде всего – полное отсутствие рекламы, думается, намеренное, дабы не вызвать ажиотажа; причем даже непосредственно на Малой арене Лужников только на третий день появилось скромное объявление о том, что, дескать, идет фестиваль… По опыту своих выступлений знаю, что такие действия могут только отпугнуть зрителя (кстати, в первые дни так и произошло). Что же было на самих концертах? Несмотря на городской статус, фестиваль явился событием всесоюзного значения, ибо формально из Москвы было не более четверти всех участников, а география остальных оказалась чрезвычайно широкой: Украина, Латвия, Эстония, Литва, Казахстан, Армения, Ленинград, Свердловск, Тамбов, Йошкар-Ола, Рязань, Калуга, Орджоникидзе, Горький, Грозный, Махачкала…

Скажу откровенно, лично для меня музыкальных открытий не произошло. Думаю, в силу специфики моей деятельности. Все коллективы хорошо известны, репертуар был отобран Оргкомитетом, членом которого я был, так что удивиться было нечему, да и не эту цель все мы преследовали. Основной задачей фестиваля было сплочение музыкантов, поэтов и исполнителей рок-музыки, демонстрация достижений, уточнение проблем, но главное – общение. Кстати, последнее и не получилось в силу опять-таки излишней перестраховки по поводу возможных беспорядков. Сложнейшие системы контроля репертуара, организация охраны порядка, путаница с аккредитациями, каждая из которых (а они были аж разных цветов!) давала право прохода сквозь определенную дверь, а через другую дверь – нет, наконец, непонятная изоляция прессы от участников – все эти сложности в конечном счете испортили атмосферу праздника, и „Рок-панорама-87“ стала фестивалем деловым, будничным, похожим на отчетное собрание. Что ж, пусть так, зато, по общему мнению, ничего подобного – ни по свету, ни по звуку, ни по сценографии – в нашей стране не было. Беру на себя смелость утверждать, что хотя бы этот факт перечеркивает все указанные недостатки и превращает фестиваль в уникальное событие международного значения. Подтверждением моих слов может быть присутствие на каждом дне многих зарубежных специалистов жанра, телерепортеров ведущих компаний, аккредитация более чем четырехсот журналистов, советских и иностранных, подробное освещение работы «Рок-панорамы» в прессе (к сожалению, чаще в зарубежной), реакция на качество света и звука, которую трудно скрыть даже при наличии негативного отношения к недостаткам фестиваля.

К сожалению, еще один грустный факт: билеты (в который раз) распределялись по организациям и ведомствам – отсюда прохладное отношение части публики к происходящему, в то время как другая часть громогласно, и порой бестактно по отношению к участникам, требовала «металла», не понимая, что это встреча друзей, а не концерт «хеви» с какими-то там «вместе».

Грешно, конечно, высказывать претензии к аудитории, но, кажется мне, большая часть московской публики Дворцов спорта в силу разных причин полностью дезориентирована и не понимает, что рок-музыка невероятно разнообразное явление, в котором есть место и социально-философским стихам, проповедям-призывам, коммерческой (в хорошем смысле) лирике, музыкальному мастерству, просто песне под гитару и многому другому. Дешевая попытка некоторых музыкантов приписать себе и своему направлению в роке истинность, стремление обвинить всех других в соглашательстве, сколотив вокруг себя компанию „фанов“, смотрящих в рот своему кумиру, вызывает у меня просто смех, а то и раздражение, ибо людям давно, поющим и давно работающим известны мотивы подобных действий. Прежде всего неуверенность в том, что тебя примет публика таким, каким ты сам хочешь быть, – отсюда и спекуляция на своей „непонятости“ и элитарности, отсюда желание шокировать аудиторию или, как случилось на одном из концертов „Панорамы“, в случае неприятия ансамбля из принципа „достоять“ на сцене и „додавить“ зрителя, заставив его вежливо похлопать…

Я не хотел бы казаться диалектичным, но сами события каждого дня „Рок-панорамы“ подвигают к диалектике. Самодеятельные группы, все без исключения, выглядели интереснее в театральном, идейном и творческом отношении, но при этом чрезвычайно слабыми в музыкальной сфере. Профессионалы – наоборот: прекрасно пели и играли, зато были довольно скучны. Вот бы позаимствовать всем друг у друга то, чего каждому не хватает. Впрочем, для этого и „Рок-панорама“. Событиями фестиваля явились выступления свердловского „Наутилус Помпилиус“, ленинградской „АВИА“ и московской группы „Алиби“, которые покорили аудиторию своей непосредственностью и искренностью стихов, остротой социальной атаки и настоящей театральностью.

По общему мнению, удачным был день московской рок-лаборатории (к сожалению, без „Звуков МУ“); подтвердили свой класс солисты А. Барыкин, А. Алешин, А. Малинин, на высоте были группы „Ария“, „Круиз“, „Браво“ и „Черный кофе“.

В течение двух-трех месяцев предполагается выпустить на фирме „Мелодия“ пластинку „Рок-панорама-87“, смонтировать видеофильм о фестивале (съемка велась шестью телекамерами), организовать продажу изделий с рекламой фестиваля, фотопродукции, снять видеоклипы с участием лидеров „Панорамы“, переведя при этом все полученные средства на текущий счет Детского фонда. Наконец, учтя все недостатки организации, приступить к подготовке „Рок-панорамы-88“, намеченной на середину сентября будущего года».

* * *

А в «Юности» Саша опубликовал своего рода некролог. О Башлачеве, который ушел из жизни. В одном из интервью Градский вспоминал:

«Он ничем не отличался от стилистики многих русских поэтов. Он хороший поэт, прекрасно знающий русскую речь. То, что ему понадобилось на гитаре себе аккомпанировать, что он никогда не умел делать, и музыка его ни в какие ворота не лезла и не может называться музыкой, – так это Сашины проблемы. В конце концов Есенин исполнял свои песни под гитару, Клюев – под гармошку, Рубцов – под баян. Многие стихи русских поэтов стали основами романсов. Это вполне нормально. Я тоже периодически занимаюсь тем, что пишу стихи и затем подбираю аккомпанемент. Одной из лучших своих песен я считаю вещь „Мне не сладок, не приятен дым сгоревшего Отечества“ и еще „Век поэтов мимолетен. Недолет, пролет, полет“. Это традиционная русская поэзия, не буду говорить о ее качестве, но суть в том, что музыка здесь играет роль нюанса.

При прочтении его стихи мне были более понятны, чем когда он их исполнял под гитару. Порой он так прикрикивал и верещал, что терялась половина слов и смысла. Я предложил ему поработать над аккомпанементом и артикуляцией, если он собирается исполнять свои песни и дальше. Мы просидели 4–5 часов, и встреча была действительно интересной, поскольку я даже забыл о том, что у жены в этот момент был отходняк после операции, связанной с близорукостью. Ей резали глаз, и я должен был ходить все время капать ей успокоительное. Обычно свои домашние обязанности я не забываю. Потом мы попрощались. Саша оставил мне подборку стихов с хорошей надписью и посетовал, что вот, дескать, выступаю то там, то здесь, а все никак не могу пробиться. На что я ему ответил: „Вам сколько? 23–24 года. Вы пробиваетесь пару лет. А мне уже 35, и я пробиваюсь почти двадцать. Так что наберитесь терпения. У вас еще есть лет десять“. На следующий день позвонил Троицкий и поинтересовался: „Ну, как тебе?“ Я сказал, что, по-моему, это талантливый человек и видно, что он тщательно работает над стихом. А что я мог еще сказать? Какую поддержку оказать? Устроить его на работу в филармонию? Вряд ли бы он согласился на это. Да, и у меня самого в тот год были страшные худсоветы. Троицкий оспорил мое утверждение о долгой работе Башлачева над стихами и воскликнул: „Да ты что?! Он их как Бог на душу положит выдает!“ Я рассмеялся: „Ну, тогда он просто гениальный парень!“ Вскоре это было подано как снисхождение мастера к будущему гению. Чушь какая-то! На самом деле все было не так, и вообще все разговоры начались после его смерти. В журнале „Юность“ работал мой друг Юра Зерчанинов, и я несколько раз упоминал ему о Башлачеве. Когда Саша погиб, мы решили опубликовать несколько его стихотворений. Я написал вступительную статью, даже не статью – строк двадцать. Но Троицкий считал себя главным „башлачевцем“ и, видимо, обиделся, что вступление доверили не ему. Хотя я не помню ни одного его материала о Башлачеве, пока тот был жив».

Комментарий Александра Борисовича Градского (успевшего в режиме курортного цейтнота прочитать по диагонали рукопись настоящей книги летом 2012 года в Крыму): – Спустя много лет Таня Щербина, очень близко знавшая Саш-Баша, сказала мне, что я был прав, а Троицкий – нет, в том, что Башлачев на самом деле всегда помногу работал над стихами, чему она была свидетелем.

А некролог тот АБГ написал, считаю точно, честно, как привык:

«Журналист, выпускник Уральского университета, поэт, он предпочел журналистской карьере трудную, опасную и свободную жизнь бродячего певца „из города в город, из дома в дом, по квартирам чужих друзей“. Создал за эти считаные годы около шестидесяти песен, хотя некоторые – „Ванюша“, „Егор Ермолаевич“ – и песнями-то не назовешь, скорее это былины – каждая из „больших“ вещей, а содержит в

себе целый мир, целую философию, подобно эпическим поэмам древности. Несколько лет тому назад меня разбудил утренний телефонный звонок. Глуховатый, чуть смущенный голос. Чувствую, волнуется очень. „Не могли бы вы послушать мои песни?“ Я решился на встречу и благодарен судьбе за это решение. „Здравствуйте, я Башлачев. – Чуть помедлив, добавил: – Александр“. Простое, открытое лицо, помесь мастерового с Леонардо, зуб металлический торчит как-то некстати, достал из немыслимо замусоленного чехла гитару а-ля „полный нестрой“, схватил ее за горло (писк, треск, негубименядобрыймолодецятебеещепригожусь ) и закричал.

Как будто свежий российский ветер вдруг заполнил всю мою антикварную кухню. Помню, говорил себе: вроде не играет, не поет, половину слов глотает, почему же мне так радостно и горько на душе, почему сопереживаю я тому, что вижу и слышу? Захотелось немедля сказать ему что-то очень хорошее, доброе, но сдержался, решил, все, что споет, выслушаю, вытяну из него все, что смогу, заставлю раскрыться полностью, истощу, черт его дери. „Чай-то наш остыл небось“. Стоп, подумал я, это уже не песня. Вот так заговорил, запел меня во время нашей первой и последней встречи прекрасный русский поэт Александр Башлачев.

Какие-то вялые мухи ползали по столу. Мы выпили немного; лимон… Потом я взял свою гитару, он свою, запели из „Beatles“, невпопад подстраивая двуголосие. Что я сказал ему перед расставанием? Кажется, звоните, дескать, чем могу – помогу, бред какой-то нес – что я мог тогда? Он не позвонил… Потом часто слышал его записи, перечитывал стихи, что он подарил мне, замечательные стихи, удалые, скоморошьи – бесшабашные (уж не потому ли полюбил я их сразу и навсегда), вдруг какие-то резкие, непримиримые, но всегда искренние, с невероятной болью и трагизмом.

Трагизмом…

Я понял сразу, почему он выбросился в окно. Это беспроигрышный вариант. Головою вперед вроде он вниз упал, а мне все видится другое – полет в небеса, резко запрокинуто его лицо, волосы развеваются, руки распростерты, глаза устремлены в неведомое».

По-моему, оч хорошо Саша про своего тезку сказал. Без лишних слов, но произнеся все нужные. Есть у Высоцкого горькая песня о смертных сроках нынешних поэтов, где вспоминал он и Лермонтова, и Есенина: «На цифре 27 один шагнул под пистолет, другой же – в петлю слазил в „Англетере“». Александр Башлачев выбросился из окна восьмого этажа. Ему было двадцать семь. «Кто кончил жизнь трагически, тот истинный поэт, а если в точный срок – так в полной мере». Его не стало, и никто не скажет о нем не то что слов недобрых, но и просто равнодушных. Ведь заведено: о мертвых или хорошо, или ничего. Но… Покуда Башлачев был жив, о нем немного говорили. И слишком не то. Холодные оценки знатоков – еще больнее, чем столь же прохладное молчание. По-моему, последнее прижизненное упоминание его имени в центральной печати – спокойная, как айсберг, констатация: «Не стоит идеализировать рок-культуру. Что, к примеру, сейчас происходит с лидерами нашего рока? Александр Башлачев вот уже почти два года как не написал ни одной песни». Башлачева единодушно числили лучшим отечественным рок-поэтом. Но единодушие не означает слияния душ, увы. Он никак не умел свести свои переживания до уровня комнатной температуры. Саш-Баша постепенно забывают.

Хотелось озвереть. Кусаться и рычать.

Пытался умереть. Успели откачать.

Не успели… Ему не хватало внимания со стороны критики, да и публики тоже. Ему, исповедовавшему Слово, недостало слов.

Башлачев погиб средь бела дня.

О нем посудачили и забыли – много новых имен! О нем, увы, лишь после гибели напишут «Огонек», «Семья», «Юность», «Собеседник», «Советский экран» и десятки других журналов. Позже, на концертах, ему посвященных, нагреют руки те, кому это привычно. Те, с кем он едва ли был знаком. Те, для кого он при жизни не стал лакомым кусочком. А для других Башлачев хорош хотя бы тем, что перекинул органичный мостик между роком вообще и тем течением КСП, которое можно обозвать хард-бард: жестокое, на изломе, кровоточащее сочинение-и-пение. Полуподпольный рок и полуподпольный Высоцкий соприкоснулись во второй половине 70-х так тесно и горячо, что для устранения зыбкого зазора не хватало… Александра Башлачева.

Ну почему древняя аксиома «о мертвых – только хорошо» трансформировалась сегодня в металлическую теорему «хорошо – только о мертвых»? Теорему, которую приходится доказывать смертью. И кому?! Артистам, не ведающим расчета, живущим с пугающе обнаженными нервами. Зачем у поэтов-покойников всегда оказывается вдесятеро больше добрых знакомцев и неразлучных друзей, нежели у тех, кто, быть может, завтра, истомленный волчьим одиночеством и бессонным ядом вечных сомнений, распахнет-таки, подобно Башлачеву, кухонное окно в привычно прохладный день?

Во время его последнего «квартирника» (в Москве) обсуждалось – как и положено на таких домашних концертах – услышанное. И приговор был точен – репертуар самоубийцы. Все его творчество обернулось реквиемом. Напоенным не смутным предчувствием, но безжалостным знанием. Стало быть, он, у которого столько друзей, остался одиноким до конца. Башлачев не имел возможности выплескивать недовольство собой в зрительный зал. В отличие от, опять же, Владимира Семеновича, у него не было театра – точки приложения своей боли. Поэтому-то Высоцкий страстно любил жизнь, а Башлачев хорошо разучил музыку рваных вен.

У медиков это называется суицидальным синдромом.

О его гибели написали кроме Градского еще несколько знакомых. О том, КАК именно он погиб, молчали. Наверное, правильно. Наверное. Однако среди нас по-прежнему живут поэты. И излом их вымученных улыбок есть всего лишь метка души, по-детски открытой и напуганной суетливой жизнью. То есть нами. Как там у Высоцкого: «Слабо стреляться? В пятки, мол, давно ушла душа… Поэты ходят пятками по лезвию ножа и режут в кровь свои босые души».

* * *

В самом начале 1988 года Градский впервые выехал за границу – в США «с группой деятелей искусства, кино и политики». Выездную визу ему пробил Генрих Боровик. Впрочем, сам он констатирует:

– Но начинать гастролировать после сорока лет было уже поздновато. Хотя потом я много ездил с концертами и по Германии, и по Америке, и по другим странам, причем выступал там не только перед русскоязычной аудиторией. Например, когда я пел в Карнегихолле, каждый четвертый зритель был англоязычным американцем. Считается, что это престижный зал, где кто попало не выступает, вот они и пришли посмотреть на русского певца. Чаще всего меня приглашают в Японию. Где на пресс-конференциях меня всегда спрашивают про Курильские острова, и я замучился уходить от ответа. Все хотелось сказать им: да идите вы, наше это все! Но я щадил их национальные чувства. Я далек от того, чтобы давать политические оценки, но если бы хоть один из наших президентов хоть раз сказал им: «Да не видать вам этих островов!» Они бы успокоились и поняли – не видать. А когда им никто не говорит окончательного «нет» и водят их за нос, пытаясь денег получить, они не знают, как себя вести. Я на месте Путина так бы им и сказал: «Не получите вы этих островов! Никогда! Мы их лучше сами взорвем или затопим, а врагу не отдадим. Нечего было в войну вступать, а теперь все наше, что хотим, то и делаем». Они бы поняли и тут же подписали бы мирный договор! Зарубежная публика всегда принимала меня хорошо, однако идеи уехать у меня никогда не было. Если бы была, я бы уехал. Но для меня наличие корней имеет большое значение: уезжаешь, а корни из чужой почвы не подпитываются. Вот и получается, что наша жизнь, бедная и неухоженная, мне милее, чем все, что я видел за границей. Уродство иногда бывает милее, чем красота. Эмиграция тем и проблематична, что если для человека корни не имеют значения, то он легко переходит из одной системы в другую, а если имеют – то нелегко.

Вывез тусу на симпозиум Choices For The Future, организованный Джоном Денвером и Тедом Тернером, небезызвестный Александр Чепарухин, который вспоминал: – Американские визы тогда были очень строгие, мы могли находиться только в штате Колорадо, где проходил симпозиум. Градский же умудрился слетать в Калифорнию и дать концерт для эмигрантов в Нью-Йорке. Со мной, как с главой делегации, даже встречались фэбээровцы и говорили: вы скажите Градскому, что так вести себя нельзя, он рискует в Штаты больше не попасть. На что Градский сказал, чтобы они шли на х…, он – свободный человек, что хочет, то и делает. Когда мы возвращались, на регистрации в нью-йоркском аэропорту у него обнаруживается колоссальный перевес на тысячу долларов (он вез домой запчасти к своему «бьюику»). Градский завопил, что у нас нет никаких денег, разогнался и просто протаранил их нагруженной тележкой с кличем: «Я – больше чем Брюс Спрингстин!» Сотрудник аэропорта дрожащими руками проштамповал талоны на посадку, а Градский потом бросил нам: «Во как надо!»

Потом, кстати, Градский стал ездить в Штаты регулярно. Америка для людей нашего поколения осталась во многом страной, предельно мифологизированной усилиями советского агитпропа. «Нас так долго учили любить твои запретные плоды», – горевал Слава Бутусов, и был прав. Даже зная всю подноготную этой державы, невозможно нивелировать восхищение небоскребами. Помню наши прогулки по Манхэттену с тогда еще дружным семейством Градского (у них с Ольгой был там любимый японский ресторанчик, который потом, увы, закрыли), когда лейтмотивом звучало банальное: «Могли ли мы представить, что когда-нибудь будем рассекать по Бродвею?». Действительно, в бутусовском хите «Гудбай, Америка» ключом припева остается «…где я не буду никогда». Да, Америка, да, «нам стали слишком малы твои тертые джинсы».

АБГ вспоминал:

– И с Денвером пел, и с делегацией Комитета защиты мира ездил, участвовал в концертах в пользу Армении после землетрясения. Эта акция была проведена в Лос-Анджелесе в январе 1989-го. Собрался хор «звезд», который должен был записать песню Шарля Азнавура «Для тебя, Армения». С одной стороны от меня стояли Лайза Минелли, с другой – Дайана Уорвик. Были еще Сэмми Дэвис-младший и много голливудских актеров. Помню, что специального наложения голоса не делали, запись шла одновременно со съемкой. Я все свои куски спел точно. Минелли раза три ошиблась. Спросила меня: «Ты где так научился петь? Вообще – откуда?» – «Из России». – «Не может быть! А ну скажи мне по-русски грязные слова!» Я сказал, как умею… а она аж закричала: «Точно! Мне Барышников тоже так говорил, когда злился!..»

С Денвером мы записали клип «Зачем мы делаем оружие?» – эта вещь много раз звучала по радио и ТВ… В Сан-Франциско довелось выступать вместе с известной кантри-роковой группой «Грейтфул дэд», и вместе с ними же – в Беркли. Это по-прежнему одна из самых популярных команд Штатов. Немолодые люди – лет уже под пятьдесят. У «старого хиппи» Джерри Гарсия – откровенный животик, гитара лежит на нем почти плашмя. Слушателей тысяч семь – народ собрался со всей округи, многие приехали на мотоциклах с детьми в специальных корзиночках. Поиграли минут сорок пять, потом уступили место мне на несколько песен… Пел также в общих концертах с Билли Брэггом и Кэролом Андерсоном… Америка – особая страна. Записались-то тут многие русские ребята, но успех имели – и то ограниченный – лишь пластинки «Парка Горького». Тут вообще чужих не любят. Группа «Скорпионе» куда уж, казалось бы, как раскручена, а вот поди ж ты, американцы услышали в их английских текстах легкий немецкий акцент, и все лопнуло.

О гастролях в США писал и ударник «Машины» Макс Капитановский:

«И вот „Машина времени“, усиленная для концертной убедительности Александром Борисовичем Градским, летит на боинге в Штаты. Летим мы на „Марш мира“ по инициативе Комитета защиты мира. От кого собирался защищать мир этот комитет – от нас или от американцев, – я точно не знаю. Самолет прибыл в Нью-Йорк, там мы аккуратно пересели на лос-анджелесский рейс и около полуночи по местному времени, слегка замученные долгой дорогой и неизвестностью, растопырились в зале прилета аэропорта Лос-Анджелеса, штат Калифорния. Как всегда, никто из нас точно не знал, будут ли встречать, дадут ли суточные и когда придется „мирно маршировать“ – прямо сейчас или все-таки немножечко попозже.

Через некоторое время ловкие шоферы в серой форме растащили по длинным лимузинам прилетевших бизнесменов, и мы остались в зале одни, не считая очень бойкой и симпатичной девицы, с небольшой табличкой „HARD-ROCK“ в руках. Девушка пританцовывала, вертела головой и, беспрестанно улыбаясь, энергично разгоняла табличкой и без того кондиционированный воздух. Убедившись лишний раз, что, кроме нее и нас, никого в зале нет, и бросив взгляд на длинные прически Кутикова и Градского, она решительно подошла и с ужасающим техасским акцентом осведомилась, не видали часом мы тут где-нибудь группу из Москвы. А мы-то как раз и видали. Девушку звали Маделина, она позвала лохматого босого парня Тома, мы загрузили вещи в грузовичок, сели в две машины и по ночной прохладе приехали в чудный дом Маделины на берегу океана. Еще в этом доме жил непрописанным ее друг Лэни, которого за странный рычащий голос пришлось тут же прозвать Тайгером, то есть тигром. Они позвонили, заказали пиццу; потом пришли еще несколько друзей, а мы тоже достали разные московские припасы и стали с ними со всеми очень сильно дружить.

Андрей спел под гитару несколько песен в стиле кантри, была открыта пара баночек икры, а наш директор, не говоривший по-английски, выразил свою признательность гостеприимным хозяевам тем, что, не сходя с места, в уголке быстро выиграл у Тигра сто с лишним баксов в карты, неосмотрительно оставленные тем на виду. Директор сильно гордился своим выигрышем, и стоило больших усилий упросить его проиграть деньги назад. К середине ночи обстановка была такая приятная и свободная, как где-нибудь в Малаховке под Москвой.

Два следующих дня мы провели на пляже и вообще всячески красиво отдыхали, посещая маленькие пляжные магазинчики и соседей Маделины, которые проявили к „этим странным, но веселым русским“ неподдельный интерес. Было жарко, кое у кого сгорели плечи, а Саша Градский купил себе красивую шапочку с приделанными к козырьку небольшими руками и веревочкой. Если дернуть за веревочку, то ручки делали жест, который американцы называют „Fuck off“. Дергал он за веревочку часто, несложный механизм быстро сломался, и руки застыли в постоянном жесте, который уже нельзя было ни отменить, ни изменить. Шапочку пришлось снять…

Когда поет Градский, я забываю обо всем. Мы знакомы с ранних юношеских лет, репетировали в разных группах в легендарном Доме культуры „Энергетик“, я всегда восхищался его уникальным голосом, даже когда он не поет, а так просто, в разговоре. Еще меня очень привлекали бескомпромиссность его суждений и очень здоровое чувство юмора. С тех пор, конечно, прошло много лет. Градский стал известнейшим певцом и композитором, а я всего лишь гениальным звукорежиссером и писателем, поэтому не могу называть его на бумаге Саша, а в крайнем случае – Александром.

Так вот, в Америке Александр купил себе стекло. Будучи человеком предусмотрительным, еще задолго до этой поездки он приобрел огромный „бьюик“ 72-го или 75-го года и с первых дней пребывания в Штатах искал для этой машины ветровое стекло. Нашел и купил. Стекло было очень большое, а ящик для его хранения так просто огромный, и в нем хотелось жить. Валандались и таскались мы с этим ящиком исключительно из уважения к таланту и личности Александра.

Как-то раз в Сан-Франциско я был дежурным по ящику. Сижу, привалился к нему, как к горе Машук, и за него отвечаю. Присматриваю, как бы в нем бездомные не расселились или океанский контейнеровоз за своего не принял и не уволок незнамо куда. Покуриваю тайком запрещенные в США сигареты „Родопи“. Их еще президент Линкольн запретил, как пустую трату времени, а под категорию марихуаны они подходят разве что по запаху. Я все сидел и размышлял, как этот ящик завтра волочь в другое место, и вспомнил кучу всяких историй о громоздких предметах и их перевозке…

Было у нас в свое время трое рабочих: Басов, Шитов и Калахов. Кличка у них была – „три молодца, одинаковы с лица“. Действительно, очень похожи друг на друга: плотные, немногословные, обстоятельные. Никто о них толком ничего не знал, только однажды Шитов сказал, что брат у него „на шофера кончил“. Работники они были хорошие, меж собою крепко дружили: придут, бывало, утром все с „фонарями“, директор им допрос с пристрастием. „Упали, – говорят, – ударились“. Еще им почему-то очень нравилось быть евреями. „Мы, – говорят, – евреи: Басман, Шитман и Калахер“.

Когда приезжаешь на гастроли в другой город, одним из самых доступных развлечений является дневное посещение местного универмага. Вот в одной украинской поездке приходим в универмаг. Походили, посмотрели, потом, конечно, заходим в музыкальный отдел. Я гляжу, глазам не верю: стоят звуковые агрегаты типа „Маршал“. Две колонки, одна на другой, и сверху усилитель. По виду ни дать ни взять фирменная аппаратура, на которой обычно западные „монстры“ рока выступают.

Оказывается, местный радиозавод выпускает. И название залихватское – что-то вроде „Ритм“ или „Гамма“. Мы эту аппаратуру обступили, гадаем, какова она в деле. Тут, откуда ни возьмись, трое „евреев“ протискиваются. Басман с Шитманом обошли агрегат вокруг, потом, не сговариваясь, схватили за ручки, приподняли, опустили. „Говно“, – говорят. А Калахер даже плюнул. Мы тоже плюнули: чего уж тут смотреть – все ясно. Я этот способ проверки качества взял на вооружение, и, когда в первый раз за ящик со стеклом Александра уцепился, сразу понял – сильная вещь.

Первая (и последняя) очередь, которую я увидел в Штатах, была очередь за билетами на наш концерт. Публика собиралась солидная, так как цена билетов была довольно высока – около 35 тысяч рублей на 1993 год, хотя для американцев уже давно „пробил час рэм“.

Все, конечно, очень волновались. Концерт открыл тремя песнями Александр Борисович. Пел он по-русски, но зрители были буквально потрясены его вокальным мастерством и этого не замечали. Некоторые в волнении закурили, другие обменивались вполголоса восхищенными репликами. Тогда Градский сделал следующее: оборвав на полуслове волнующий рассказ о приключениях Гарсии Лорки, он, пользуясь буквально тремя английскими словами (типа „ноу смокинг“, „фастен белтс“), заставил зал замолчать и прекратить курение, чем поднял престиж советских артистов на небывалую высоту. Об этом взахлеб с одобрением написали утренние газеты.

После этого „Машине“ работать было легко, зрители были само внимание, и я даже слышал, как по залу пролетели две мухи. Еще до поездки Андрей удачно перевел несколько песен, а перед русскими текстами делал по-английски небольшой анонс, так что для зрителей не пропала ни музыка, ни смысл, что было особенно приятно. Был большой успех…

На вечерней „разборке полетов“ вышел небольшой спор о программе, но все согласились, что в целом концерт прошел хорошо; Андрей с достоинством комментировал по-английски русскую часть концерта, а я ничего не сломал.

Александр Борисович, зашедший на огонек, тоже сдержанно похвалил коллектив, но чувствовалось, что у него есть свое собственное мнение о том, кто принес концерту успех. (Александр всегда относился к „машинистам“ как к братьям меньшим, на что, безусловно, имел право, и позволял любить себя и восхищаться только издалека.) В ответ на этот демарш я вынужден был тут же наврать, что слышал из верных источников о планирующемся открытии Звезды в честь „Машины времени“. Градский хохотал так, что стекла чуть не лопнули, и предложил в качестве материала для звезды трехслойную фанеру. Было грустно».

Комментарий Александра Борисовича Градского (успевшего в режиме курортного цейтнота прочитать по диагонали рукопись настоящей книги летом 2012 года в Крыму): – Интересно, что «звезду» «Машине времени» в Далласе открыли все-таки! У Макара нет газеты с их фоткой, а у меня есть…

* * *

В этом же году вышла феноменальная пластинка со стихами Набокова. Сам Маэстро рассказывал об этой работе спустя много лет:

– Написана и записана эта работа была в конце 1983-го, а вышла в продажу году в 1988-м. Вообще, у меня была с ней интересная история… Мой приятель, замечательный критик и музыковед Аркадий Петров, говорил: «Ну, что ты деньги тратишь на запись. Конечно, хорошая работа, но ее же никогда не издадут. В лучшем случае через 25 лет!..» Я сказал, что пусть хотя бы через четверть века, но надеялся все-таки, что раньше… И действительно, в 86-м году кое-что из Набокова появилось в шахматном журнале «64», а еще через два с половиной года вышла моя пластинка…

К Набокову я пришел очень поздно… До 19 лет я был верным ленинцем и считал, что надо срочно создать ВКП(б). Причем так, как это через много лет сделала Нина Андреева. Я, правда, болел этим недолго. До тех пор, пока мне в руки случайно не попала книга Антонова-Овсеенко «Портрет тирана». Затем я ознакомился с Зиновьевым и с несколькими трудами, скажем так, связанными с критическим антисоветским реализмом. Но вскоре я устал от антипропаганды, так же как и от пропаганды. Наверное, я просто понял, что все эти идеи утопичны. И тогда я стал обращаться к людям, к писателям, которые, на мой взгляд, были отстранены от этой борьбы. И таким для меня стал Набоков. Первую его книгу я прочел в возрасте 26 лет, а ровно через пять месяцев я стал единственным в Москве человеком, у которого были 16 книг этого писателя. Но среди них не оказалось сборника стихов. Только спустя некоторое время ко мне попала книга его стихов, правда в виде распечатки. К тому времени я уже сделал работы на стихи Элюара и Рубцова. Меня поразила щемящая нота ностальгии по России, ведь такой тоски нигде в прозе у него нет, наоборот, критический анализ… Он с безразличием мог сказать: «А в России кое-как скончался Ленин…» Вот Бунин был ярым антисоветчиком и открыто выражал свою позицию. Но тем не менее его два раза издали при советской власти, хотя в эти издания «Окаянные дни» не вошли. А Набоков относился к советской власти как к какой-то паутине, пренебрежительно, точнее – никак. Этого власть не любит, это ее больше всего коробит. Мне настолько понравилась творческая и человеческая позиция писателя, что я решил сделать пластинку. Кстати, до сих пор я не нашел ни в одном его произведении ничего такого, что не смог бы принять. Кроме того, он удивительно поется и легко ложится на музыку.

Александр Великий «отзвездочетил» в Большом, о чем он вспоминает не без удовольствия:

– С моей трактовкой ситуация была действительно интересная. Ибо на эту партию было четыре исполнителя. Это уникальная вещь для Большого театра. То есть я был – как я, а Олег Бектимиров – как он. Так не бывает! Внутри образа ты можешь делать что хочешь, но трактовка образа должна быть одна! Обычно Звездочет старый, седой, с дребезжащим голосом. Я был – молодой, наглый, ебарь-террорист, в своих темных очках… Еще сбрасывал с себя в конце на последних фразах балахон и оставался в джинсах и джинсовой рубахе.

В Большом был шок! Причем Светланов это одобрил… В отличие от режиссера спектакля, который все время нас призывал к современному видению, к современному прочтению. А как только я всем своим видом показывал, что это сегодня мы смотрим на Золотого петушка, это сейчас, это мы – современные люди… ну да, мы можем прикинуться… там балахончик, все такое… Но это мы – ребята в джинсах. Вот что это было! Так вот режиссер все время кричал: «Ребята, давайте отражать современность!» Как только я ее отразил, он сказал: «Да ну! Что это такое? Это дурной тон!» Видимо, потому, что не он это все придумал. Наталья Дмитриевна Шпиллер подошла ко мне и сказала, что я сумасшедший и «этого» делать не надо. А Светланов сказал: «Во! Во! Класс!!!» А чем кончилось? Шок! Звездочет, чуть ли не пришелец со звезды в моей трактовке, говорил: «Ребята, вы видели эту вот сказку? Все не так просто! Это вам намек! Смотрите: царь может получить по башке… Понимаете? Не надо за девками гоняться!» Когда я снимал балахон и оставался в таких же джинсах, как и человек из третьего яруса… опера заканчивалась под стон публики. 25 минут овации! Сейчас этого нет в Большом. На оперных спектаклях, во всяком случае.

И операм в Большом театре не хлопают так, как балетам. Это факт. Но мы тогда побили и балет. Нам хлопали 25 минут, и это зафиксировано на пленке, потому что Леня Ярмольник, мой приятель, каким-то образом пронес в театр камеру! Как он ее пронес, я не знаю! Билетерши отнимали камеры даже тогда – сейчас просто бы убили! За руки, за ноги вытащили бы Леньку из зала. А он из четвертого ряда все это снимал. И снимал только мои номера на память. Заодно снял все аплодисменты в конце. Вот эти двадцать с лишним минут все сняты! Наши выходы, наши поклоны, уходы… Все у него зафиксировано, как в протокольной съемке. Да, да… Если кто-то скажет: «Да ну, ладно врать-то! Не было этого!» Извините! Это – не монтаж… К чему я это говорю? К тому, что я, как режиссер, теперь уже и как актер, точно знаю: неожиданная развязка, неожиданный шокирующий трюк (если ты рискнул на трюк в классике) должны быть поставлены в нужное место и в нужное время. Тогда можно публику убедить в своей правоте. А когда люди фиглярничают в классическом театре, будет разочарование и несколько заумных статей: «Посмотрите, какая трактовка! Раскольников с голым хером! Ну надо же!» Чистый Ильф и Петров. Понимаешь? Вот тогда это игра, и только, а внутри ничего нет, пустота… За этим нет решений и фантазий, а есть только эпатаж.

Я работал не с Большим, я работал с Евгением Федоровичем Светлановым – это большая разница! То, что мы находились в помещении Большого театра? Да, это святая сцена! Но кто сейчас ходит по ней и вокруг нее? Если сравнить его с Мариинским театром, где сейчас Гергиев, то Большой – это заросший даже не мхом, а лишайниками пень, где нет ни великих певцов, ни режиссеров, ни музыкантов, ни дирижеров. Даже хорошие музыканты, придя туда, как-то скучнеют. Я дважды спел Звездочета в опере Римского-Корсакова «Золотой петушок», но готовился четыре месяца. Участие в «Золотом петушке» было для меня хорошим музыкальным спортом. Я доказал самому себе, что я это могу, порадовался музыке Римского, что говорить, прекрасная музыка – ну вот.

Я доказал себе, что я могу совершенно спокойно, не будучи оперным певцом по работе, в великом театре, с великим дирижером выйти в сложнейшей партии и спеть ее так, как ее надо спеть. На самом деле этот спектакль оказался довольно проблемным для Большого. Дело все в том, что театр эту работу как-то не очень принял. У всех оклады, и лишний спектакль никому не нужен. Спектакль получился очень тяжелый, с трудной музыкой. Для вокалистов – тем более. Но когда мы эту оперу показали, выяснилось, что она очень привлекательна для иностранных гастролей. И вот как только японцы нас пригласили, артисты Большого сказали: «Как же так?! Мы тоже будем петь! Мы тоже люди! Хотим иены…» И как только это случилось, сначала меня в спектакле не стало, а потом и Светланова. Думаю, что кое-кто этому очень сильно порадовался. Просто создалась ситуация, при которой надо было играть в игры. А мне это было неинтересно.

Большой театр для меня в какой-то мере – спорт. Просто я вовремя почувствовал, что все зависящее от меня уже сделано. Опера существует только в идеальных формах. Только тогда, когда на сцене такие мастера, как Монсеррат Кабалье или Лучано Паваротти, а дирижирует Евгений Светланов или Риккардо Мути… Это классика – и на сцене должны быть мастера высокого уровня. А не среднеодаренные люди, при плохом свете и дешевых декорациях. Особенно если на спектакль пришли дети. Для того чтобы они слушали, понимали и участвовали в действии, их надо заворожить… Выдающимся мастерством! Не может существовать в России опера, в которой музыканты – непрофессионалы. Соответственно должен быть ангажемент. В московских оперных постановках должен петь, как в былые времена, Каррерас. Ведь сейчас в Москву приезжает певец, а события нет. Недавно на Красной площади был концерт Паваротти, получился чисто коммерческий акт, а не творческий. Я помню, как пели «Кармен» в 60-х годах Архипова и Дель Монако. Вот это было искусство, которому двести с лишним лет…

Мне просто захотелось глотнуть какого-то другого воздуха! Я работал в Большом театре в конкретном спектакле, было дело…. Никто меня не приглашал остаться на оперной сцене. Это раз. Два: я бы никогда не пошел на 500 рублей в месяц. Три: работать в театре – это подчиняться театральным правилам, не тобою созданным, я просто не хочу этого делать. Создать свой театр – это еще можно, а работать в театре и подчиняться его устоям – это для меня невозможно. На спектакль – да, на конкретный проект – да, это здорово и интересно.

* * *

В этом же году вышел фильм Юнгвальд-Хилькевича «Узник замка Иф», музыку к которому написал Градский. Композитор вспоминал:

«Тексты к песням были написаны действительно очень быстро. Я был в этот момент в другом городе, а Юнгвальд-Хилькевич готовился к записи и дал мне темы, по которым нужно было в фильме высказаться. Нужна была, например, песня о грехе. Песня о надежде. Песня о золоте. Песня о Монте-Кристо. И я их написал. Бывает так, что тема пришла со стороны, и поэт откликается на это событие. В данном случае мне было дано конкретное задание. Финальную песню „Прощай“ я уже предложил режиссеру сам. Но Юра-то считает, что он музыку сам составляет. Ха-ха-ха! У него, впрочем, как и у всех остальных режиссеров, дикое самомнение на этот счет. На самом же деле режиссеры ни черта не решают, я так считаю. Композиторы дают им готовые попевки и варианты. И все зависит от того, насколько композитор искусно умеет раскрашивать эти кубики. А дело режиссера – составить эти кубики фронтально, горизонтально, вертикально. От этого, поверьте мне, ничего не меняется. Главное, чтобы сам кубик был сделан профессионально и грамотно. Профессия режиссера – большей частью импровизация, она с математикой никак не связана. А музыка – это математика, геометрия и даже тригонометрия. Если посмотреть на ноты с расстояния двадцати пяти – тридцати сантиметров, то партитуру симфонического оркестра можно принять за геометрическую фигуру.

В случае с Андроном Кончаловским, которому я писал музыку для „Романса о влюбленных“, была одна ситуация. В работе с Юрой – другая. „Романс“ – моя первая картина. Естественно, тогда я почти ничего не знал о кино. Притом что Андрон был уже режиссером известным, он тоже ничего не понимал в музыкальных фильмах.

Поэтому мы шли друг к другу через незнание. И помню, мы с ним там здорово бились.

С Юрой было уже легче. Он думал, что в принципе знает, как делать музыкальное кино, а я думал, что я уже знаю, как делать музыкальные фильмы. Когда мы с ним встретились, мы просто должны были найти точки соприкосновения.

Юра начал со мной разговор с полного идиотизма. Он сказал буквально следующее:

– Слушай, ты пойми меня правильно. Я хотел пригласить…

И стал перечислять: Макаревича, потом Матецкого, потом назвал Дунаевского. И еще двенадцать фамилий композиторов, самых разных, которые пишут все совершенно по-разному. Я прямо обалдел от такого заявления.

– Я тебя держал в запасе. То есть напоследок, – продолжает Юра. – Думаю: сначала я их всех перепробую, но если они ничего похожего на то, что мне нужно, не смогут сделать, тогда уж я приду к тебе.

На что я ему ответил:

– Только глупый режиссер может держать в своем „пакете“ настолько разных композиторов, предлагая им высказаться на тему своей картины. Только не имея музыкальной концепции, можно так шарахаться.

На это ему было нечего ответить, он только посмеялся. На самом деле, думаю, дело было в другом. Хилькевич любит давить на всех. Он хотел влиять на автора музыки. А зная понаслышке обо мне, он понимал, что на меня давить не получится. Наоборот, я его буду давить. Поэтому он перепробовал всех, кто будет поддаваться давлению. И когда понял, что это невыгодно картине, плюнул в сердцах и обратился ко мне. И мне кажется, результат получился хорошим.

В принципе ни то ни другое кино мне не нравится. Фильм Кончаловского мне нравится даже меньше. Мое кино – это „Крестный отец“.

Дело вот в чем. Я пишу музыку на уровне Нино Рота, а они не снимают фильмов уровня Феллини, Спилберга, Кубрика, Лукаса. Технически, подчеркиваю технически, написать музыку не хуже, чем Морриконе или любой другой западный супердорогой композитор, я могу. А вот режиссеры наши так снять неспособны. По разным причинам, и талант тут бывает ни при чем. На Западе просто кино технически организовано по-другому. И нам до этого уровня не дойти.

Поэтому у нас есть разные режиссеры: те, которые, как Кончаловский, стараются музыку придушить, чтобы уравнять со своим кинематографом, и другие – такие, как Хилькевич, – которые, наоборот, дают музыке звучать в полную силу. Эти последние прекрасно понимают, как бы хорошо ни звучала музыка, все равно будут говорить: ФИЛЬМ ЮНГВАЛЬД-ХИЛЬКЕВИЧА.

Отношения у нас с Юрой развивались как в романе. Непонятно, правда, кто у нас играл роль женщины, а кто – мужчины. Но наши отношения очень напоминали роман, в котором была завязка (на первом фильме), потом – любовная игра и что-то вроде полового акта, потом – долгая семейная жизнь, и, наконец, на третьей картине у нас произошло что-то вроде разрыва. На „Двадцать лет спустя“ мы просто не сошлись. У Юры была концепция, которая оказалась для меня неприемлемой. И в результате наш роман прекратился.

Хотя для этой картины мною были написаны замечательные вещи, которые он даже не слышал. Четыре песни. Он не успел их услышать, потому что решил, что в фильме должны быть не только мои вещи, но и рефрен Дунаевского, напоминание о „Мушкетерах“. А для меня это как любовь втроем. И я сказал „нет“. Я не буду делить с другим автором эту картину. Даже если бы это был Верди или Пуччини. А ведь Дунаевский – не Верди. Правда, я же тоже не Верди. И даже не Пуччини.

Несмотря на то что в целом картины мне не очень нравятся, я стараюсь не говорить об этом в прямых интервью. Наоборот, я возмущен тем, что Хилькевича ругают, и ругают сильно.

– Зря, – я им говорю, – ругаете. Вот сделайте сами хоть один фильм, который люди смотрят уже много лет и по нескольку раз. И объясните, почему по телевизору раз, два, а то и три в год идут „Искусство жить в Одессе“, „Узник замка Иф“ и „Три мушкетера“. И пусть задумается Юра. Про „Мушкетеров“ говорить не будем, это самая популярная у него картина. Но пусть он задумается, почему „Узник“ и „Искусство жить в Одессе“ пользуются таким зрительским успехом! Так что его удел – снимать музыкальные фильмы. Он правильно делает, что монтирует картины под музыку. Он – хитрый, самый хитрый режиссер. Он понимает, что лавры все равно достанутся ему. Особенно если он успешно соединит всех, кто для него работал. Чем лучше он выделит оператора, тем лучше будет выглядеть сам. Чем лучше он выделит актера, тем лучше скажут о фильме, тем лучше будет выглядеть режиссер. Ведь он единственный, по сути, является автором картины. Кстати, Юра актеров очень любит и очень хорошо их подает. Так что Хилькевич один из самых хитрых и умных режиссеров. Есть способ везде кричать „я!“, как это делает Кончаловский, который никогда не говорит обо мне как о человеке, в прямом смысле сделавшим его фильм. Не будь там музыки, не было бы никакого „Романса о влюбленных“. Вот!»

* * *

В другой беседе Саша подчеркивал:

«Хилькевич дает не совсем верную информацию, или его подводит память. Я не отказался от работы с режиссером над продолжением „Мушкетеров“ – „20 лет спустя“. У нас с ним была определенная договоренность. Это было в чем-то продолжение „Д\'Артаньяна и трех мушкетеров“. Мне предложили написать музыку к фильму, и я написал и даже записал несколько тем, песен со своими стихами, для „20 лет спустя“. Поскольку до этого работал с Хилькевичем над картинами „Узник замка Иф“ и „Искусство жить в Одессе“, то думал, что все будет по старой схеме. Потом вдруг Хилькевич изменил музыкальную концепцию и решил, что кроме моей музыки там должна быть переработанная мною или еще кем-то музыка Максима Дунаевского из предыдущих „Мушкетеров“, что просто развалило всю нашу с ним договоренность. Я сказал, что это глупость, поскольку стилистически нельзя объединить совершенно разную музыку: Максим мог сам написать музыку к картине „20 лет спустя“ со своими темами из первого фильма. В конце концов мы расстались, поскольку не пришли к единому мнению. Потратив чуть ли не год на музыку, я даже предположить не мог, что режиссерская концепция изменится. Естественно, я получил гонорар за проделанную работу и потратил его (запись, оркестр, студия и т. д.), а режиссер, видимо, посчитал, что я должен был вернуть деньги, а музыку выбросить на помойку. Видимо, Юнгвальд-Хилькевич сильно перенервничал, тем более что деньги были отнюдь не большие, а музыку, стихи и песни я не использовал до сих пор ни в одном контексте…

Кстати, в России, по сравнению не только с Голливудом, но и с СССР, композитор в кино до сих пор очень униженная должность. Это просто издевательство со стороны постановочных групп, режиссеров и продюсеров. Не говорю уже о том, что мы являемся объектом чудовищного пиратства – гонорары небольшие, а власти над своей музыкой у нас практически нет. И хотя я написал музыку к 40 картинам, сейчас не соглашаюсь ни на какую композиторскую работу в кино. Думаю, что только Артемьев, благодаря уважительному отношению к Михалкову, продолжает работать в кино.

Очень мало настоящих композиторов, которые бы согласились сейчас работать в кино. Или сотрудничество может произойти при безвыходных обстоятельствах. Также не отрицаю возможности возникновения правильных отношений с режиссером или продюсером».

* * *

Требовательность к партнерам – это, вероятно, то качество, которое не позволило Градскому стать автором музыки к тысяче фильмов: он бы смог в соответствии с талантом и работоспособностью. В одном из прошлых интервью Саша признавал:

– Я написал музыку к двум десяткам фильмов: художественным, документальным, мультипликационным. Музыка ни к одному из них не принесла удовлетворение. Картины, в которых я работал, были неинтересны: как в киноотношении, так и в сочетании музыки с изображением.

К тому же музыка вырезалась… Пожалуй, лишь в „Романсе о влюбленных“ я получил удовлетворение. Там был интерес и в процессе работы, и в ее итоге. Я практически отказываюсь от кино. Соглашаюсь только на мультфильмы: там интересно ( в тот год, 1984-й, композитор работал с режиссером Тарасовым над «Перевалом» – научно-фантастическим мультом по Киру Булычеву.  – Е.Д. ). Желания сняться в музыкальном фильме нет. Я смотрел картину „Начни сначала“ – она ужасна. Макаревич там мил, приятен, но кино-то нет. Фильма нет. Фильм – это прежде всего драматургия, драматургия развития образа. А там нет этого. Зато есть странные „находки“, которые я видел уже много раз и в лучшем исполнении. А потом: слушать песни Макаревича, конечно, очень приятно, но они просто „прилеплены“ ко всему, что происходит в фильме. Макаревич должен был играть свои проблемы. Понимаете, их у него куда больше, чем у героя картины. Жизнь сложнее, чем ее показывают авторы „Начни сначала“.

Градский 1990

Вышел диск «Экспедиция». Песня, давшая название альбому, по словам Саши, «любимая» композиция Горбачева. Во всяком случае, выступая 1 марта 2010 года в Киеве, автор объявил об этом со сцены Октябрьского дворца:

– Я пытаюсь понять, что петь… Во! Любимая песня Михаила Горбачева. Он мне так и сказал: «А я и не знал, что у тебя есть такая хорошая песня». Кстати, мы с ним выпивали. Хорошо выпивает человек, несмотря на возраст. И песни тоже хорошо поет.

А творческий вечер Градского в концертном зале «Россия» чудесно обрисовала замечательная Марина Тимашева:

«Луч прожектора выхватывает второй ярус: в сопровождении Государственного симфонического оркестра стоящий на верхотуре юбиляр патетично, ностальгично и надрывно, потряхивая длинными волосами и надменно поправляя очки, исполняет народную сентиментальную „Как молоды мы были“. Зал взял носовые платки на изготовку. Но в этот момент зажегся свет, Градский снисходит к своему народу по лестнице. Благодарно следя за ним, влажными глазами зрители уперлись в помеху, которой служила фигура… еще одного Градского. Полное недоумение разрешилось, когда лже-Градский сдернул парик, стянул очки и оказался артистом Ярмольником. Зал отозвался на розыгрыш гомерическим хохотом.

Шутки в сторону: сразу симфонический оркестр, сразу фрагмент балета „Человек“ композитора Градского (явно испытавшего влияние композиторов Равеля, Шостаковича, Хачатуряна, Прокофьева и Гершвина). Оркестр искрился светомузыкой: лакированные поверхности инструментов и лысины музыкантов отражали бордо, зеленый и фиолет, почти как легендарные усы Кисы Воробьянинова. Из-под оркестрантов валил дым – то ли от вдохновения, то ли от бессильной ярости, – настолько все происходящее не соответствовало привычной для симфонистов обстановке. Позже следствию удалось установить, что дым шел ни от того и ни от другого, а от специальной машины.

Вслед за классическим отступлением кордебалет в меру своих способностей проиллюстрировал песню из к/ф „Романс о влюбленных“ (о котором лично я помню только благодаря этим песням) „Птицы“, а мим Жеромский, чьи способности значительно выше кордебалетных, показал небольшой этюд на тему „Жалко птичку“. В финале первой части Градский пропел в микрофон арии Каварадосси из „Тоски“ Пуччини и Хозе из оперы „Кармен“ Бизе.

Итак, в первом отделении мы обнаружили Градского в нескольких ипостасях: композитора, аккомпаниатора, оперного вокалиста, эстрадного певца и абсолютно живого человека, который не относится к себе и своему творчеству с монолитной серьезностью.

Второй акт был отдан Градскому – рок-музыканту. Градский для рок-мира – личность уникальная. Едва ли не единственный, кто шел не от профессии к рок-музыке и не от рок-музыки к профессии, но абсолютно естественно соединял в своем творчестве два, казалось бы, несмешивающихся потока.

Нет смысла говорить об уникальности вокальных данных Градского, конечно же, не зря Светланов пригласил его на роль Звездочета в „Золотом петушке“ Большого театра (эту партию у нас могут петь считаные исполнители). Нет смысла рассказывать и о том, как Градский наследует академической школе, рок-н-ролльной стихии и отечественной традиции поющих поэтов (особенно Галичу). Все это в соединении с удивительным артистизмом, неподражаемой внутренней пластикой и называется: Градский.

Он самодурен и своенравен. Кокетлив и капризен. Он любит себя и любуется собственным голосом – но ведь есть чем! Вот Градский все дальше и дальше отходит от микрофона, а его уже ничем не усиленный голос шлейфом тянется за ним.

Он сентиментален и патетичен, но ведь и ироничен одновременно. Как мгновенно меняется его настроение: на середине песни отключается микрофон, и кажется, что концерт уже не спасти, настолько удручен юбиляр, но публика принимается аплодировать, и через секунду он оживает. Градский поет песни, посвященные памяти Высоцкого и Сахарова, – и плачет. А через минуту исполняет полный мальчишеского лукавства: „Не идет нам масть, беби, не идет нам масть. Но мы заслужили власть, беби, мы заслужили эту власть. Им всем на нас накласть“. Сочетание блюзовой томной, подсолнечной интонации и дивного английского словечка „беби“ с грубоватой публицистичностью придает потрясающе тонкое качество изящной вещице.

Только что он полон ностальгии и сентимента, но сразу вслед „Нежному запаху тубероз“ на сцену выходит ансамбль песни и пляски военного округа и исполняет „В полях под снегом и дождем“ (стихи Р. Бернса, музыка А. Градского). И сам факт смычки военного хора с патлатым рок-музыкантом – свидетельство радужных перемен. А уж когда мужской хор из тридцати человек в военной форме нежно и красиво выпевает: „С каким бы счастьем я владел тобой одной, тобой одной“. Даже и не знаю, какие чувства владели представительницами прекрасного пола в зале.

Так начался третий акт спектакля – Градского поздравляли гости. Сами по себе все они (В. Маркин и С. Шустицкий, А. Макаревич, группы „Нюанс“, „Зодчие“, „Алиби“, „Домино“, сатирик Л. Измайлов и артист М. Грушевский, А. Кнышев из телепередачи „Веселые ребята“, Ю. Шерлинг) – люди одаренные и, наверное, симпатичные, но здесь воспринимались лишь постольку, поскольку их участия в концерте пожелал сам Градский. Градский самодостаточен. Это видно даже тогда, когда в финале концерта к нему присоединяются друзья-музыканты и все вместе они поют классические рок-н-ролльные композиции».

Градский 1992

13 января в Киноцентре состоялась премьера фильма Градского «Антиперестроечный блюз», которую «Вечерний клуб» описал так:

«Перед началом главный виновник и два его сообщника – Макаревич и Ярмольник – попытались оправдаться. Как объяснил Градский, концерт, посвященный его 40-летию, который лег в основу фильма, был снят случайно, так как у именинника „оказались лишние деньги“. Юбилей получился на славу, съемки были неплохие, и Александр решил создать этакий „подпольный фильм для детей“ – рассказать потомкам как все это безобразие проходило. Жанр картины создатель определил, как „концерт, снятый каким-то странным способом“. После чего все трое, мило улыбнувшись, предупредили, что фильм „вялый, тягучий, длинный и нудный“, так что, если кто-нибудь в зале уснет, ничего особенного не пропустит. И свет погас.

Они не обманули. Фильм действительно оказался длинным и ленивым, как змея на солнцепеке. Любого профессора от кино во время его просмотра хватил бы удар. С точки зрения кинематографа он просто ужасен. Куски с юбилея Градского перемежаются с кадрами, где Макаревич мудро рассуждает о музыке („Что бы ни писал Градский – песню, оперу, балет, – это все равно рок-н-ролл“), а Ярмольник валяет дурака, рассказывая о скромности главного героя („Я его спрашиваю: Саша, трудно быть гением? А он думает и говорит: знаешь, Леня, трудно“). И вперемешку со всем этим – Градский в разных видах и ракурсах. И так два часа. Заканчивается фильм титрами, в которых упомянуты около 700 его создателей – от режиссера до гардеробщиков и билетеров. Градский, Макаревич и Ярмольник занимают соответственно с 657-го по 659-е места. Короче, туши фонари. Но самое ужасное, что фильм при этом замечательный. Перед началом Ярмольник справедливо заметил, что фильм будет интересен только тем, кто любит Градского. Прошу прощения за сравнение, но „битловский“ фильм „Лэт ит би“ тоже абсолютно бессодержателен и был бы мукой для любого зрителя, если бы это не были „Beatles“. Больше двадцати прекрасных песен в этом фильме. Плюс всякие „тусовые веселки“ типа зачитывания фельетонов двадцатилетней давности, разговора Градского с Горбачевым, группы „Домино“ в пионерских галстуках поверх фраков и т. д.

В общем, этот фильм очень узок по назначению. Он только для тех, кто знает и понимает. И дай бог, чтобы таких людей было побольше».

Вот что сказал сам автор, предваряя показ картины: – Я хочу пожелать зрителям, чтобы они усидели у экрана эти два часа. Пусть будут строги в оценках, ежели такие оценки будут иметь место, и пусть будут добры в оценках, если будут иметь место какие-то хорошие чувства, которые они получат от общения с такого рода фильмом. Это фильм-концерт, и я должен сказать, что хоть я и монтировал это кино как режиссер, но мне было довольно-таки легко это делать, потому что я умею отстраняться от себя самого. Я помню, как я говорил монтажеру: «ОН повернулся… ОН как-то не так посмотрел… ОН тут неинтересен…» Я все время говорил это «он» о себе в третьем лице. То есть я умею – музыканты-профессионалы это делают легко – отстраниться от себя самого и воспринять себя как другое лицо. Мне действительно будет очень хорошо в эти несколько дней, потому что вместе с видеопоказом – на всю страну – этой картины, очевидно, состоится тематический показ в киноконцертном зале «Октябрь». Туда смогут прийти те, кто захочет еще раз посмотреть это кино на большом экране, потому что телевизионный и киноэкран, это совершенно разные вещи. Но проката этой картины по стране не будет, будет просто тематический показ в одном кинотеатре, в другом, может быть, в каком-то еще городе… Но не более того. Проката не будет, потому что это обусловлено моим договором с Российским телевидением. И еще – интересный факт: это будет первый раз за все годы моей карьеры, за все двадцать семь лет, когда по Центральному телевидению пройдет подряд больше чем две мои песни. Такого концерта не было никогда; если показывали, то всегда не больше двух вещей, а обычно, как правило, одну… Так что вот и я уже стал почти как Кузьмин, или Леонтьев, или Алла Борисовна Пугачева. Наконец-то и я дождался этого момента. (Ха-ха-ха…)

В начале этого же года телекомпания BI/ID стала издавать свою газету, куда меня пригласили главредом; в проекте «Новый взгляд» я придумал рубрику: персональный хит-парад. В пятом выпуске еженедельника представил читателям пять любимых песен отца советского рок-н-ролла Саши Градского (на февраль 1992 года):

1. I look in your eyes – А. Градский

2. «Кино» – Александр Борисович Градский

3. «Розы» – Александр Градский

4. «Человек на диване» – Саша Градский

5. Englishman in New York – Стинг

– Поскольку я только что записал второй лазерный диск для фирмы «Виктор», – сказал Саша, – то слушаю в основном себя. Но так как надо сравнивать свои произведения с конкурентноспособной музыкой, – добавил он, – то иногда ставлю и Стинга. Некоторые вещи он поет не хуже, чем я, – признал Градский. – Мой новый диск называется «Фрукты с кладбища» (название подарил Володя Матецкий). Знаю, – взгрустнул напоследок Градский, – что обзовете меня отцом соврока, оттого и хочу продекларировать: ненавижу музыку, которую породил, это ужас какой-то, неправдоподобные страдания, в наше время никто не тряс головой, когда не хотелось трясти, никто не дрыгал ногой, когда не хотелось дрыгать… Поэтому и слушаю Стинга.

Четыре года спустя, отвечая на вопрос, что, мол, по жизни слушаем, ответил: – Слушаю я все. Включаю, скажем так, «Радио 7 на семи холмах», и, если слышу хорошую музыку, я ее оставляю, а плохую или что-то вроде «бегите скорее, покупайте чего-то» я выключаю или переключаю на ту станцию, где рекламы нет. Теперь станций достаточно, и, если быстро переключать, можно в конце концов найти себе что-нибудь по вкусу.

Раздел III ПОРЫВ

Градский = журналюга

Общим местом являются заявы немолодых мужчин, что в душе они, мол, ощущают себя четырнадцатилетними. В случае с Градским вот какая вещь: он – реальный подросток. Невзирая на его заслуги, признавая авторитет подлинного Гения, я, тем не менее, всегда ощущал себя старшим, общаясь с ним (хотя Саша сел за школьную парту еще до моего рождения). Меня всегда восхищала его абсолютно мальчишеская сущность. Которая, берусь утверждать, лежит в основе его безусловного обаяния. Сашка – вечный мальчишка, это уже можно утверждать… После шестидесятилетнего-то рубежа… вряд ли произойдет трансформация личности.

У такого характера есть, естественно, не только плюсы. Его почти что детская непосредственность может быть бичом для соседа, склонного к занудству и неспособного восхищаться бурлением Сашиного темперамента в режиме non-stop. Помню, на улице Марии Ульяновой Градские дружно соседствовали с семьей Валерия Тодоровского, и молодой режиссер ощущал присутствие на своей территории матерого музыканта в те дни, когда последний не гастролировал: Саша мог объявиться в любое время суток с каким угодно вопросом и/или предложением.

Знаю по собственному опыту. Лето 1992 года мы решили провести вместе. Жили в соседних номерах эксклюзивного пансионата в Никитском ботаническом саду. Этот уютный ресорт для вельмож ВАСХНИЛ располагался на красивом скалистом пьедестале, обсаженном реликтовыми соснами, откуда открывался восхитительный вид на ленивую гладь Ялтинского залива. А на закрытый пляж для заслуженных «лысенковцев/мичуринцев» можно было попасть двумя непростыми маршрутами:

1) по-спортивному сбежать вниз по живописной полукилометровой лестнице, петлявшей среди ароматной зелени,

2) на экспресс-лифте и далее пешком через мрачный просторный тоннель, выбитый в крымском граните и напоминающий столичное метро.

Очевидно, что себестоимость этой по-сталински размашистой конструкции и ее эксплуатация не могли быть компенсированы, даже если бы над ней располагался многоэтажный отель с номерами по тысяче долларов за сутки. А ведь резиденты этого оазиса безмятежности не платили почти ничего. Я ездил каникулярничать в незабвенный Никитский ботанический сад с подачи Кости Эрнста, чей отец был вице-президентом ВАСХНИЛ. Райский оазис в бумагах академии, по всей видимости, числился как полигон для выращивания чудесных мегаперсиков, кража коих из-под носа недокормленных сторожевых овчарок и вооруженных дробовиками пьяниц охранников была одним (но, увы, не единственным) из наших экстремальных крымских развлечений. И ездили мы туда с Костей и его друзьями до тех пор, пока не рухнула страна, в которой только и возможно было существование столь нерентабельных и по-пелевински невероятных заведений, как дом отдыха в Никитском саду.

А потом пансионат начал переползать на коммерческие рельсы, и в первое постсоветское лето (1992) я сагитировал двинуть туда Ольгу Градскую с детьми (Маша была еще совсем крохой), втроем они навалились на главу семейства, и Саша, поворчав, решился на «элитный отдых». Он много лет ездит в Крым дикарем практически на одну и ту же, освоенную много лет назад, точку. Кстати, рукопись этой книги он вычитывал именно там, в Крыму. Добавил свои комменты и блиц-послесловие, которые, конечно, и являют собой самое ценное в данном манускрипте.

А то, что он умеет «включать публициста», я узнал именно в НБС. Возвращаясь к совершенно мальчишеским прихватам Маэстро… Саша в любой момент мог оказаться в нашем номере. В любой. Просто грациозно перемахнув через балконную перегородку с бутылкой вина и риторическим вопросом мальчика с сачком, «сквозного персонажа» из культового фильма Элема Климова «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен».

– А чё это вы здесь делаете, а?

Бывало, что заставал совсем врасплох: на югах после обеда грех не погрузиться в негу курортной сиесты. Хотя мы с женой, как правило, во второй половине дня либо читали, либо сочиняли. Что и сподвигло нашего любимого соседа на газетный эксперимент, поскольку он уверен (не без оснований, опять же), что может «сделать лучше». Да, Градский, как и многие гении, полагает, что может взяться за всякое дело и все у него получится. А получается не все. Например, он, как и Пол Маккартни, смело берется за музыкальные киноработы, снимая клипы и фильмы о себе, но не для себя. И получается у него как… у экс-битла. Хотя из того материала, из которого Саше пришлось делать свой главный музыкальный фильм-концерт, никакие копполы ничего лучше не слепили бы, надо признать. И не надо, может, было браться. То есть лучше бы пел. По мне. То есть, повторю, не все получается. Хотя многое. Если бы он пожелал променять муздар Вседержателя на низкое искусство публицистики, точно преуспел бы. В том же 1992 году Саша от скуки курортной за пару часов на моих глазах наваял газетную полосу. Шедевр немедленно мною опубликован был в «Новом взгляде». Воспроизвожу по оригинальной рукописи, где текст несколько отличается от воспроизведенного на газетной полосе.

ГОЛОС ИЗ ЗРИТЕЛЬНОГО ЗАЛА (ГОЛОС С ГАЛЕРКИ)

Дело было на море. Совершенно случайно я изменил обыкновенному «дикому» отдыху и с легкой руки господина Додолева, соблазнившего мою жену горячей водой и сортиром, оказался в академическом пансионате, без каких-либо перспектив в очередной раз пообщаться с народом; разве только скудный ялтинский рынок обратил на меня внимание, да и то больше этнографическое, словно не веря, что «оно» вот так, запросто, «само» ходит за продуктами.

Давно известно, что море (а балкон моей комнаты нависает над ним, словно нос корабля) успокаивает человека, а заодно наводит на разные мысли, чаще всего аналитического свойства, которые я и предлагаю вам сегодня, предупреждая, однако, что как легко, при помощи южного ветерка, залетели они в мою голову, создав при этом музыкальную путаницу, так легко и вылетели, оставив лишь скромную надежду, что читатель сохранит их в своей памяти чуть дольше, чем его покорный слуга.

Ну, как говорил Юрий Гагарин: «Поехали!»… твою мать.

«Преступно не менять с течением времени своих убеждений». Эта цитата преследует меня все последнее время (это, напомню, 1992 год. – Е.Д. ); то есть не меняешь, дескать, их – преступник. Во как! И то правда, этих, не изменивших себе, – единицы, чаще всего это обыкновенные люди, работавшие на макаронной фабрике, или починявшие примуса, или включавшие световые приборы на киноплощадках, которые продолжают свое «грязное», то есть связанное с физическим трудом, дело, и только. Одна надежда теплит их усталые сердца, что наконец дадут им то, на что они давно имеют право, – собственность.

Вместо шоковой терапии, вполне русской по своему характеру, ибо дали бы раз по морде, зато потом тут же умыли и налили стакан, используется нечто садистски-иезуитское, типа: сломали ногу и танцуют на ней, приговаривая: ну как, еще терпишь?

«Ой, терплю, барин», – орет обыватель, ибо при этом в виде анестезии ему показывают (издалека, правда) различные предметы западного быта: шведскую водку за тыщу и китайские дерматиновые шлепки за две.

Рядом с работягами совершенно «преступные» ученые, которые вместо того, чтобы свалить на Запад, жить в миллионных виллах, жрать киви и заниматься любимым делом, сидят где-нибудь в Мухосранске-42 и куют нашу научную победу за две пары колготок в месяц.

«О, Русь!»

Итак, за жабры. Сейчас выдохну. Внимание! Все, что произошло с Россией за XX век, есть заговор международного капитализма против нее (что совершенно нормальное явление). А теперь расшифровочка. Да только моя собственная.

Да, заговор. Да, международного капитализма. Но против кого? Да против русского капитализма. Все на редкость просто, и никакого Канта не требуется, как говаривал Воланд. Могучая держава, силой и уговорами распространившая сама себя на одну шестую часть мира, обладающая громадным сырьевым и человеческим потенциалом, скрипя как несмазанная телега, с великим трудом начала разворачиваться в сторону мирового порядка. Помимо общеизвестных примеров богатства страны: устойчивости рубля, сильного товарного экспорта, неслыханного расцвета культурной жизни в начале века, что невероятно для России, – в ней появились первые, еще робкие признаки нарождающейся, чуть ли не парламентской демократии. К собственным проблемам Запада добавилась и эта головная боль. Россия все четче обозначалась как мощный конкурент на общем рынке, обладающий всеми качествами (при условии демократических преобразований) для мирового влияния. Этого-то и нельзя было допустить Западу, ибо, с его точки зрения (кстати, я считаю, что по-своему Запад был абсолютно прав), Россию надо всячески вывести из борьбы за мировое господство.

Все это вполне объяснимо. Природа человека – конкуренция, но во все века в задачу разумно мыслящих входило придать ей веселые и хитрые формы в противовес силовой империалистической манере, порождающей войны и катаклизмы. Идея дестабилизировать Россию сформировалась окончательно к 1905 году и укрепилась в сознании западных политиков как двойная стратегия.

Первое: втянуть Россию во внешний конфликт «Япония + Германия», и второе: используя внутренние проблемы и неуверенность первых шагов народовластия, создать силу, способную взорвать конкурента изнутри. Проба пера – революция 1905–1907 годов, как ни странно, привела общество к еще большей уверенности в необходимости демократических преобразований, но то, к чему призывал Чехов интеллигентов – болтунов и фразеров, – к полезной работе, осталось неуслышанным.

Всякое предназначение интеллигентов, коими я лично величаю либо разорившихся аристократов, не приученных к иному труду, чем разглагольствование на разные темы, либо попросту начитанных бездельников, смущающих своими бреднями готовых платить за них (впоследствии своей шкурой) рабочих, крестьян, врачей, музыкантов, поэтов, инженеров – словом, всех, в поте лица живущих. Всякое их, интеллигентов, действие и есть дестабилизация. Сегодня надо отметить, что стратегия себя полностью оправдала. Россию действительно удалось втянуть в военные конфликты, при этом на ее долю выпала основная роль, заодно были оплачены и через Германию (что оказалось выгодным и Антанте, и немцам) и с помощью английских фунтов тоже, к нам были засланы большевики – наиболее экстремистски настроенная марксистская организация, ведомая абсолютно беспринципным лидером, способным во имя своей цели применить и оправдать любые средства.

У России был шанс.

После Февраля к власти могла прийти подлинная демократия, но амбиции Временного правительства и его нечистоплотность, продолжение им войны (а значит, западной стратегии на стабилизацию России), всяческие затяжки с созывом Учредительного собрания сделали свое: к власти пришла коалиция марксистских партий. Но уже через месяц большевикам стало ясно, что их экстремизм общество добровольно не примет: 25 процентов мест в Учредительном собрании – это не власть. И большевики совершают истинный переворот, разогнав Учредительное собрание, который и был их приходом к управлению страной.

Подавляющее большинство мыслящей России приняло Февраль скрепя сердце, смирилось с Октябрем, надеясь на выборы в Учредительное собрание, но Март расколол общество. Стало ясно, что власть узурпирована кучкой мошенников, сумевших наврать народу с три короба и привлечь его на свою сторону.

И как следствие раскола – Гражданская война и полная победа стратегии Запада, ибо налицо продолжающийся внешний военный конфликт, а внутри страны также война, которой нет оправдания и объяснения, – русские убивают русских. Запад между тем проводит техническую революцию, перевооружает и развивает экономику, занимая выгодные места на общем рынке. Интервенция носит скорее театральный характер. При первых серьезных военных проблемах западные войска ретируются, оставляя на фронте одну лишь Германию (до поры до времени), и предпочитают активным военным действиям редкие денежные вливания в Белое движение, что подтверждает мою мысль о желании Запада в первую очередь дестабилизировать Россию, а не помочь победе белых.

По окончании Гражданской войны Россия в очередной раз удивляет мир. Несмотря на потери в науке, культуре и экономике, отъезд за границу или гибель многих талантливых людей, страна пусть вокруг нравственных уродов и политических негодяев, но консолидируется и превращается в мировую державу, правда с идиотской экономикой, консервативной армией и зашоренной культурой, но… но… и но… Первые робкие попытки Ленина вернуться в лоно мирового порядка (нэп и Бухарин) наталкиваются на противодействие ортодоксов-большевиков, происходит короткая схватка (опять же на руку мировому капитализму), и одна часть общества начинает следить, доносить, а затем и уничтожать другую. Продолжая двойную стратегию и ведя хитрую дипломатическую игру, Запад стремится втянуть Россию в новый военный конфликт. И опять с Германией, ибо после прихода Гитлера к власти, Германия – опасный военный и экономический конкурент.

Стравить два диктаторских режима – советский и германский, – выступив впоследствии на стороне ослабленного победой и навязав ему свою политику, есть главная цель международного капитализма на этом этапе. Отсюда все затяжки с открытием второго фронта и на редкость робкие военные действия на суше, напоминающие попытку не любящего мыться попробовать ногой, какова температура воды. Убедившись, что вода не горячая и ошпариться не грозит, войска Запада активно вступают в уже выигранную Россией военную кампанию, удачно разделив при этом все выгоды победы. Последовавшее за этим быстрое восстановление Советским Союзом народного хозяйства, попытка реабилитировать ту, вторую, гонимую ранее часть общества, а значит, консолидировать его и направить к демократии, преобразовать экономику на нормальный лад – все это не входило в планы мирового капитализма, ибо Россия, оставаясь одной из двух военных супердержав, могла приобрести и экономический, и политический вес, снова была бы конкурентом.

Отсюда и постоянное заигрывание Запада с коммунистами, его уступки СССР, всяческая (на словах) поддержка диссидентства, а на деле, пожалуй, лишь бойкот Олимпиады в Москве и частичная поддержка моджахедов как ответ на агрессию в Афганистане. Стратегия… И тут появление Горбачева в паре с Ельциным, сумевших в оптимально короткий срок повернуть нас, как слепых котят, к миске с молоком (к рынку то есть) и дать даже понюхать и лизнуть его.

Вековая мечта Украины о независимости, освобождение от российского диктата Средней Азии и Кавказа и, я уверен, последующее устремление всех этих регионов, но на добровольной основе, к прочному союзу с Москвой есть достижения, не видеть которые могут только все новые коммунисты и национал-патриоты. Не имея реальных шансов прийти к власти выборным путем, они пытаются втянуть Россию во внутренний конфликт («наши» против «ненаших») и внешнее противостояние, что есть полное повторение и продолжение двойной стратегии западного капитализма, чьими скрытыми агентами они, конечно не подозревая о том, и являются. Как часто бывает в таких случаях, вор громче всех орет о вреде воровства, а сексуальный маньяк рядится в одежды блюстителя нравов.

Отсюда и лозунги «наших» о западном капитализме и сионизме, кои отравили нашу жизнь, что полностью соответствует действительности, ибо западный капитализм и его политика сами за себя говорят, а сионизм как идея и теория – собрать всех евреев в Израиле, а значит, обескровить и обесталантить другие страны, в том числе и Россию, – конечно, яд для нас, только в другом смысле. Наоборот, не «Убирайтесь в Израиль», что есть идея сионизма, а «Евреи, оставайтесь в России» должны орать истинные патриоты. «Убирайтесь в Израиль» же есть сионистская пропаганда, и гг. Анпилов и К° есть сионисты, мать их так и разэтак. К слову, один из моих знакомых с характерной внешностью перед эмиграцией намеренно пристраивался к митингующим около Останкино, а другой «отъезжант» фотографировал его в позе загнанного кролика близ ревущей толпы с антисемитскими лозунгами. Небось теперь легко получит статус беженца в Нью-Йорке, а это приличная сумма ежемесячно. Да здравствует агент международного сионизма – ленинский Центральный комитет РКП! Ура! Кстати, об Останкино. Что есть сегодняшнее Останкино и почти вся «демократическая» и «патриотическая» пресса, как не агенты мирового империализма и сионизма. Постоянное нагнетание трудностей повседневной жизни, противоречивая информация с мест национальных конфликтов, которые подаются как репетиция к общероссийской гражданской войне, повсеместное приучивание людей к мысли, что Союз, то есть государство, развалился, что Россия больше не великая держава, а значит, воспитание комплекса неполноценности, всяческое разжигание агрессии в обществе есть основные «темы» дня. Когда же наконец мы победим в себе апокалиптичность?

Понятно, что поводов к здоровому оптимизму немного (егорояковлевские фонограммщики и суперзвезды с мордами дешевых проституток не в счет), но англичанину, немцу и французу не помешали стать богатыми их национальные черты. Соответственно: чопорность, сентиментальность и прижимистость. Что мы все время ноем? Ой, беда! Ой, завтра война! Ой, жрать будет нечего! (А это просто крик души, и чаще всего харя кричащего попросту не влазит в экран.) Да полноте, где же мы не великая держава? Что изменилось-то? Территория практически та же. Армия на месте. Даже лучше стала за счет отборных частей из Германии, Польши, Чехословакии. Размещать вновь прибывших военных негде, с границей никак не разберемся – так это от широкой природы нашей доброй и тупой души. Ничего, разместим, поставим заслоны, хрен проскочишь.

Культура? Культура в говне, столь же убогая, как и раньше, но есть перспективы роста.

Свобода? Но это просто смешной вопрос. Значит, мы еще более великая держава, чем прежде.

Да, согласен, власть была одна. Теперь – четыре: Верховный Совет, Президент, Суд и Пресса. Договорятся, разделят сферы влияния, как во всем цивилизованном мире. Мы сможем. Мы преодолеем. Вот какой основной лейтмотив должен быть. Вместо этого прислужники мировой буржуазии и сионизма, враги русского капитализма – «Останкино» заодно с митингующими вокруг него – призывают нас к конфронтации и дестабилизации, в который раз с начала века раскалывая российское общество и выводя его из конкурентной борьбы за мировой рынок и сферы влияния.

Запад до сих пор не оставил идею о втягивании России во внешние ссоры, но тут мы, слава богу, уже поумнели. Благодаря сдержанной политике почти улажены конфликты в Приднестровье и Южной Осетии, грозившие перерасти попросту в международную трагедию. Финансы кое-как стабилизируются, рубль, ранее шедший десять к одному украинскому купону, теперь стоит полтора купона. Эстонцы объявили крону в десять раз дороже рубля.

Ну-ну, поглядим, что будет через год.

Да, многие люди, в особенности пожилые, попали в трудные условия. Грядет безработица, но вместе с ней и пособие по ней. А не так ли работали при Брежневе? Не делали ни хера, а зарплата, хоть и мизерная, была. Все то же самое. С одной лишь разницей. Сегодня если хочешь и есть силы, то можешь заработать. Садись, учи английский, французский, немецкий, компьютер, разгружай вагоны, бегай курьером, иди в шлюхи, если Бог дал длинные ноги и смазливое лицо, а всего остального не дал, но делай что-нибудь! Воруй, наконец, но знай – это наказуемо законом и обществом. Ничего лучшего мир пока не придумал. Ах, какой кошмар: один доллар – сто тридцать рублей, а один доллар к ста тридцати иенам почему не беспокоит японцев? Зато последние два месяца я вижу товар в Москве впервые не на складе с заднего «кирильца», а на улице и без проблем. Дорого? Так заработай! Ребята, Витя Анпилов и компания! Владимир Вольфович, К. Аксючиц, вас дурит мировой капитал, хочет втянуть нас с вами в драку, а сам, гад, бабки будет на этой нашей драке зарабатывать. Давайте мириться, не дадим буржуям этот шанс. А если серьезно: в середине восьмидесятых власть имущим наконец стало ясно, что страна безнадежно отстает в соревновании с Западом и надо менять общественную систему, а то проиграем навсегда, а перемена системы – вещь трудная, процесс (даже пошедший) долгий. Переориентировать столь долго дураченный народ тяжело, так как подвигнуть к свободному труду того, кто приучен воровать с общего склада, задача по силам только российскому уму и российскому таланту.

Да, согласен, новая власть практически та же старая, с привычкой к нечистоплотности, трудно соображающая, запоздало реагирующая, но мы, замечающие все это, разве не видим того, что об этом везде говорится и время, когда общественное мнение будет иметь значение, пресса будет доводить президентов до отставки, а взяточников до самоубийства, не за горами? Разве не достижение то, что можно реально переизбрать власть, ежели она тебе не нравится, организовать забастовку и добиться повышения зарплаты и не быть посаженным за это в психушку или тюрьму?

Где вы, инженеры с окладом в 120 рэ образца 1980-го, не имевшие ни голоса, ни силы воли за себя постоять? Уж не на «мерседесе» ли вы теперь разъезжаете? Господа Ельцин, Хасбулатов, Гайдар и их команда, мне кажется, даже не понимают, что в следующий раз их попросту могут не избрать, если введение частной собственности и всеобщая приватизация не будут ими осуществлены в максимально короткий срок.

Ну, ладно Б. Н.: если у него и есть тщеславие, то, я считаю, оно удовлетворено. Он – фигура историческая, но остальные-то куда опосля пойдут? Капитализм-империализм преподавать? Приверженцы особого пути России, спросили ли вы наших граждан, хотят ли они этого пути, или опять вы, получив 25 процентов голосов, силой попытаетесь заставить остальные 75 процентов жить по-своему? Неужели вы не поняли, что Украина не покорится вам теперь никогда? Каким же образом вы с нею справитесь, если даже русские на Украине против особого пути? Не верите? Спросите на референдуме. Но это не ваш стиль. Идея о референдуме против Ельцина подтверждает, что вы полностью не в курсе дела. Не хочет вас народ. Но объяснять вам это – все равно что говорить насильнику, что его не хочет насилуемая им женщина, одна надежда на некоего благородного киногероя, который отшибет насильнику руководящий им орган.

Еще деталь. Кого хочет воспитать из нас Международный валютный фонд? Нищих, радующихся подачке? Зачем нам их миллиарды, все чаще напоминающие кость для собаки, которую показывают ей, наслаждаясь прыжками влево-вправо? Откуда так много западных советников? Чью политику они проводят? Неужто мы сами не понимаем такой простой вещи, как экономика? Да прежде всего она в том, чтобы сохранить ежегодно теряемый урожай. Это те же деньги, только свои и без процентов. Дайте законы о частной собственности и о скорой судебной ответственности за преступления против собственности. Землю – крестьянам, и не в аренду, ведь понятно, что народ не верит правителям (тому есть исторический пример). Моя земля. Мой завод. Мой огород. Моя гитара. Мои штаны. Это есть закон природы, другого мы пока не знаем, а штаны в аренду вряд ли кто возьмет.

Некоторых беспокоит последующая перепродажа земли. Что здесь плохого? Те, кому их участок нужен, будут его обрабатывать, те, кому не нужен, пусть продают, но результат все равно будет тот же – земля будет как-то использована: либо возделана, либо отдана под застройку, то есть под офис, магазин, завод, фабрику, ресторан, пансионат – все вещи, в хозяйстве необходимые. Только идиот может предположить, что ВСЯ земля, отданная людям в результате земельной реформы, должна быть обработана и засеяна. Куда же тогда все эти продукты девать? В Эфиопию, что ли? Даже черешню после трех-, четырехкратной перепродажи пусть дорого, но все равно покупают непосредственно едоки, после чего черешня становится перегноем и все равно идет в дело.

Все же я думаю, правители вовремя поймут и перестроятся, как «перестроились» Горбачев, Яковлев и Ельцин, а Шеварднадзе продолжает перестраиваться, боюсь, не запутался бы он сам в себе. Надо ему дать прочесть все его собственные высказывания на разные темы, а то стратегия его перестройки ему самому будет неясна. Одно ясно: все эти люди не преступники, ибо стараются изменить свои убеждения, разобраться в ситуации и научиться жить праведно. А я так и не научился перестраиваться, а жить не умею и подавно, посему не изменил своим убеждениям и, следовательно, преступник. Ничего нет страшного в том, что бывший секретарь комсомольской организации создает диссидентский театр.

А бывший первый секретарь ЦК борется с диктатурой, что «правдист» «толкает» на телевидении свободу слова, а гэбэшник – предприниматель, капиталист и политикан одновременно. Не беспокоят и даже веселят та скорость и тот практицизм, с которыми комсомольские серые «тройки» с обязательным синим галстуком были заменены «Карденом» и свистнутыми из театральных запасников казацкими атрибутами.

Не раздражает меня бывший антисоветчик, матерщинник, плейбой, любитель джаза и фарцовщик, ставший моралистом и славянофилом, ибо давно известны его привычка и талант быть всегда «анти» – что угодно и умный, тонко просчитанный авантюризм. Очаровательны скорбно страдальческие лица нынешних телегероев, повествующих о тяжких испытаниях в парижских застенках, нью-йоркских каменоломнях и казематах Мюнхена. Но плохо, когда человек, надевший дедова «Георгия», сидит в одном ряду с идейным последователем того, кто казнил его деда, а христианин выбирается в президиум вместе с представителем партии, гнавшей и уничтожавшей христианство.

Одно из двух: либо господин Аксючиц, под впечатлением замечательного выступления которого на съезде я находился долгое время, не понимает, что после возможного прихода к власти коалиции его партии и марксистов последние его неминуемо повесят (тому есть аналогии), либо все они: христиане и демократы, казаки и националисты, патриоты и коммунисты, сионисты и антисемиты – есть не более чем маски, придуманные умелым режиссером, которые будут сброшены по условному сигналу, и откроются подлинные лица участников спектакля. Но пьеса начинает утомлять. Да и мы, зрители, предвидя ее развитие, имеем право свистнуть с заднего ряда и выкрикнуть «халтура!» или «старо!» и перестать покупать билеты. Но эти билеты приобретут новые люди и выйдут на сцену из зрительного зала гораздо скорее, чем предполагает режиссер.

Александр ГРАДСКИЙ. Июля 16-го сего года. Крым, Никитский сад.

Резонанс был адекватный масштабу колумниста. Однако впредь упражняться в публицистических экзерсисах музыкант поленился. Отечественная периодика так и не приобрела харизматичного мастера складывать слова во фразы. Александр продолжает складывать ноты. В нечто восхитительное.

Градский 1993

Про слово «журналюга». Тем вечером я почему-то приехал на съемки «Пресс-клуба» с Градским (по-моему, мы с женой тем вечером просто бухали у Александр Борисыча дома, и он поехал с нами за компанию, что называется). Там я впервые, кстати, узрел 24-летнего Диму Быкова, которого сейчас бы никто не узнал – моя супруга обозвала начинающего публициста розовощеким Керубино. Он был самым активным, поскольку носил титул дежурного по клубу. На ГКЧП-заговорщиков наезжали все собравшиеся журики, и те огрызались вполне достойно. Но вот в какой-то момент Павлов завелся по-настоящему. Потому что накануне в «МК» на первой странице была опубликована невероятная лажа: якобы премьер Советского Союза торговал в Стокгольме командирскими часами, чтобы срубить сотню баксов себе на вискарь. Нервничал он сильно. Я внимательно, стоя у входа (сесть мы отказались), наблюдал за этими разборками. Потому что знал, что Саша Минкин сидел в метре от взведенного, словно курок револьвера, экс-премьера.

После того как один из подонковатых пресс-клубовцев сказал только что освобожденным узникам: «Вы – дерьмо!» – троица покинула съемочную площадку. И тут слово взял Градский, потребовав, чтобы журналист принес извинения. Тогда, собственно, и прозвучало Сашино словечко «журналюги». Стрела попала в цель. Поджала губы прелестная Кира Александровна Прошутинская и стала обращаться к «отцу советского рок-н-ролла» не иначе как «певец Градский», всячески подчеркивая, что его, мол, дело петь, а не рассуждать. Однако при монтаже его пассаж все-таки не выкинула, потому что (как блистательный профессионал) прекрасно поняла: это единственное живое слово, которое прозвучало в ее передаче.

Быков тогда очень рассердился, приняв, видимо, этот нелицеприятный эпитет на свой личный счет. Кстати, мне тогда довелось обсуждать сакраментальный термин с одним из самых заметных совжурналистов, и мэтр однозначно трактовал словечко «журналюги» как нечто негативно-похвальное: крутой, мол, такой, настоящий репортерище. После той передачи все ведущие газеты дружно «отбились». Причем старшие представители профессии (такие, как Александр Аронов, Лева Новоженов и другие) отреклись от гениальной непосредственности непосредственного (именно так!) Градского, написав, что он-де «пал», «утратил» и т. д. Оказавшись впоследствии в одном круизе, Градский с Новоженовым ни разу не поздоровались. Точнее, Саша не замечал Леву.

Однако за кадром остался тот факт, что Градскому оборвали телефон все: от именитых друзей до знакомых сантехников, – поздравляя с немузыкальным, но великолепным выступлением. Это был успех. Настоящий успех.

Любопытно. Ведь дело не в народной любви к ГКЧП, за представителей которых Градский тогда косвенно вступился, а в искренности человека, который отреагировал на ситуацию естественным для себя образом, не задумываясь о том, как и что нужно сказать. Именно эта непосредственность и подкупает того, кто «потребляет» средства массовой информации. Ведь помимо маленькой и подонковатой тусовки «журналюг», которая путает (в силу туповатости ее представителей) свой местечковый обмен мнениями с гласом народа, существует и сам народ. Он лишь малой своей частью отзывается на те или иные публикации, а в массе потребляет увиденное по ТВ и прочитанное в газетах, оставаясь при своем, неведомом журналистам и социологам, мнении.

Единственным реальным проявлением народной любви и одобрения можно считать, пожалуй, лишь тираж издания. Перефразируя Костю Кинчева, «все в жизни рок-н-ролл». В том числе и журналистика. Одних любят, других – нет. Конечно, все особо тонкое и изысканное недоступно большинству, но именно это обстоятельство дает возможность рядиться под талант любой суетливой бездарности. И списывать отсутствие популярности, «любимости» за счет отсутствия вкуса у нас с вами, которые вольны любить или не любить, потреблять или не потреблять то или иное произведение искусства или массовой культуры.

Слава богу, не все «журналюги» готовы рассуждать о том, в чем некомпетентны. Не все в качестве единственного своего достоинства дают длинный перечень фамилий уважаемых людей, с которыми в жизни довелось познакомиться. Так, был один поэт, переводчик и литературовед по фамилии Найман, который в постперестроечные годы объездил весь мир, читая лекции о том, как он в молодые годы был лично знаком с Анной Ахматовой и являлся даже ее любимцем. Жаль, когда не приходится гордиться личными достижениями. Вернее, единственным достижением является список достойных знакомств. Все это безнадежные прихваты, которые пускаются в ход, когда нет истинной уверенности в себе, нет способности к самовыражению, нет чувства собственного достоинства, но есть дикий страх: «Что будет со мной, если каноны рухнут?»

Сам Маэстро спустя несколько лет вспоминал об этом скандале:

– Дело в том, что я знал предысторию этой съемки. Телевизионная группа договорилась с Валентином Павловым и его коллегами по ГКЧП, что они придут на разговор, на обыкновенную беседу. Но вместо этого было открытое хамство. Меня поразило отношение прессы к людям, подчеркну – к обыкновенным людям, какие бы взгляды они ни выражали и как бы я к ним ни относился. Еще я заметил, что меня постоянно снимает камера, хотя я сидел в самом конце зала и не собирался ничего говорить. Передача должна была идти в записи, не в прямом эфире. И я понял, что происходит все это безобразие без моего участия, а в итоге получится, что я заодно с «журналюгами», которые ни за что нападают на людей. Поэтому я встал и открыто высказал все, что я об этом думаю. В зале было несколько людей, которые думали так же, как я. В «Московском комсомольце» же написали: «Авторитет так трудно завоевывается, а теряется за пять минут». Но это они так думают. На самом же деле среди людей, которые понимают, что такое нормальные человеческие отношения, я только укрепился как человек с авторитетом. Со стороны Киры был прекрасный журналистский ход. Она оставила все как есть, сохранив остроту конфликта и резкий тон. Прошло уже столько лет, а об этом все вспоминают. Псевдодемократически настроенная пресса, которой сейчас полно, меня раздражает. Но я стараюсь ее не замечать. Потому что, если я начну реагировать на людей, которые ей служат, так им только этого и надо. Зато многие современные журналисты, которые забыли о своем профессиональном долге, знают, что мне на язык лучше не попадаться. Однако ко мне можно прийти тихо, спокойно побеседовать. Но, к сожалению, многие журналисты сейчас видят своей задачей не столько информирование людей о том, что происходит в мире или что думает тот или иной человек, а информационное давление, идеологию, воспитание.

Кстати, Градский очень потом сдружился с Прошутинской (и Анатолием Малкиным): у них ныне дачи рядом в Новоглаголево (мы все тогда, в 1994 году, накупили там участков).

И с Минкиным они дружны, при всей разности темпераментов.

Сам Градский рассказывал сибирской журналистке:

– Сначала была история со словом «совок». Оно было придумано мной, да только через какое-то время стало народным, и бессмысленно стало говорить, что это я его придумал. Слово «совок» я придумал как объяснительно-ласкательное, а затем в устах многих людей оно приобрело оскорбительный оттенок. Дело было так. Мы с Юрой Шахназаровым выпивали в детской песочнице во дворе. Мне в качестве «бокала» достался совок. Цена 23 копейки. Затем я написал песенку… Женя Додолев как-то сказал: «Вот ты придумал хорошее словечко „журналюги“, давай мы его залитуем». Он во всех статьях стал писать: как сказал Градский… как заметил… как придумал… Он счел, что если он это будет делать, то все запомнят, кто автор слова «журналюга». Прошло три-четыре года, и вот я читаю одну из статей известного журналиста, которая начинается так: «Не знаю, кто уж придумал такое замечательное слово – „журналюга“, но…» Я тут же Жене позвонил и радостно заорал: «Ну! Кто был прав? Слово вылетело – забудь, что ты его придумал!» Были у меня и другие прекрасные слова, которые не прижились, например «целкомудренность» или «башлевик», особенно в контексте того, что бывшие партийцы стали банкирами!

Градский 1994. Hесвоевременныя пђсни

«Несвоевременные мысли» – это было у Горького, усатый буревестник революции безуспешно пытался полемизировать с Лениным. К сожалению, глас вопиющего в пустыне не был опознан вождем адекватно, хотя была в нем боль за судьбу державы. Вот и песни Градского на том этапе казались действительно несвоевременными, не ко двору, не в унисон со всеобщим хором.

Песни, которые он сочинил, редко бывают связаны с каким-то определенным временем. Будь то «Сатиры» на стихи Саши Черного или «Фрукты с кладбища» на стихи самого Градского, это в большей степени размышления о жизни вообще, нежели осмысление конкретного периода истории. Если же брать «Hесвоевременныя пђсни», то и они проникнуты юмором отстраненности. В них нет никакого подъема и романтизма, которыми в целом было отмечено начало горбачевской перестройки, скорее грустная ирония человека, который на самом деле знает цену сиюминутному вдохновению и смотрит далеко вперед. Градский всегда отдавал себе отчет в том, что живет по ту сторону времени. И его ответом (как бы рок-н-роллу – перестройки) стала песня «Мы не ждали перемен»:

А мы не ждали перемен

И, с веком шествуя не в ногу,

Но совершенствуя дорогу,

Благословляли свой удел.

Да, мы не ждали перемен,

И вам их тоже не дождаться,

Но надо, братцы, удержаться

От пустословия арен

И просто самовыражаться,

Не ожидая перемен.

«Мы» Градского можно отнести лишь к нему самому, в отличие от «вам», которое относится не только к Виктору Цою и его песне «Мы ждем перемен», но и ко всему поколению восьмидесятых. Их было много, кто-то не оставил и следа, кто-то вошел в историю как герой своего времени, в то время как Градский так и остался стоять особняком. Градский не претендует на роль социального пророка, лишь как художник, смешивая контрастные краски, выплескивает на холст свое смятение. Когда ставишь вопрос, ты должен пытаться ответить. Чтобы не заводить в тупик. Ответом мастера становится искусство. И в этих песнях, где, кажется, акценты смещены на стихотворный шок, остается музыка. Пожалуй, этим приемом владел только Александр. И были рок-группы, которые бичевали пороки системы, а на самом деле уничтожали музыку. Рок-поэзия – это протест изначально, однако этот посыл не должен становиться деструкцией музыкальной гармонии. Об этом забывали. Градский в любом фрагменте оставался КОМПОЗИТОРОМ И ПОЭТОМ. В этом его уникальность. В этом его власть.

Закрывает альбом «Песня без названия»:

Мы не сладили с эпохою,

потому что все нам…

все равно.

Разгильдяи, плуты, рохли…

Невдомек, кому мы впрок.

Градский 1994. Фрукты с кладбища

Он снова во власти гробокопательного образа. Пакостного, как вся наша действительность. Но у этого альбома есть стильное качество – профессионализм с первого до последнего аккорда. Вокально-инструментальный профессионализм как фирменный стиль Градского.

Градский 1996. «45/32»

Сольный концерт Александра Градского под названием «45/32» (отмечающий 45 лет со дня рождения и 32 года творческой деятельности) прошел в ГЦКЗ «Россия». В почти четырехчасовой программе, состоявшей из двух отделений, певец исполнил классические оперные теноровые арии (Хозе, Калафа, Лоэнгрина) в сопровождении оркестра Дударовой (дирижер Владимир Симкин), который окружал мэтра на сцене. Русские романсы и «песни народов мира» («Только раз бывают в жизни встречи», «Выхожу один я на дорогу», «Санта Лючия», «О Sole Mio») маэстро исполнял под оркестр имени Осипова, «засевший» в оркестровой яме. Суперхит «Как молоды мы были» Александры Пахмутовой был исполнен под аккомпанемент обоих коллективов, западные рок-хиты (ария Призрака из «Fantom of the Opera» Ллойда Веббера, «Every Breath You Take» Стинra, «Imagine» Джона Леннона) под синтезаторный аккомпанемент и, наконец, собственные произведения («А мы не ждали перемен», песни из кинофильма «Романс о влюбленных», «Как ни стараться, как ни мучиться…» и другие) под гитару. Из числа именитых гостей сольник посетили Андрей Макаревич, Станислав Говорухин и Иосиф Кобзон, лично принесший герою вечера букет роз на сцену.

Градский 1996. Вторая прессуха

Октябрьская пресс-конференция Александра Градского по поводу выпуска полного собрания сочинений артиста на CD состоялась под открытым небом около бывшего кинотеатра «Буревестник» (ныне – недостроенный театр Александра Градского). Пришедшие журналисты мило разместились во дворе кинотеатра: сначала вокруг «линкольна» певца, на котором были разложены новые компакт-диски, представляющие собой полное собрание сочинений, а затем и вокруг самого Александра.

Последний прежде всего сообщил, что это вторая в его жизни пресс-конференция (первая состоялась 17 марта 1995 года перед сольными концертами в ГЦКЗ «Россия»), Такое малое количество встреч с пишущей братией певец объяснил так: «Не было необходимости». Но в последнее время, заметил певец, все знакомые и друзья убеждают его в обратном. По словам Градского, тема пресс-конференции – не выход его коллекции или строящийся театр; идея разговора – «развеять образ человека, которому пресса неинтересна, так как он и без нее хорошо себя чувствует».

Но теперь певец полностью убедился, что «среди журналистов есть люди смышленые». «Лица у вас хорошие», – заявил мэтр. Рассказал Александр о том, ради чего собрались журналисты: о выходе коллекции, состоящей из 10 альбомов, в том числе три двойных компакт-диска. В коллекцию вошли произведения певца с 1971 года. Продемонстрировал Градский и два альбома, выпущенных одной японской фирмой: Metamorphoses (1991) и The Fruits From The Cemetery (1995), сообщив, что в ближайшее время японцы собираются продолжить с ним договор. На вопрос, будет ли выпущена коллекция на аудиокассетах, певец заявил, что ни разу в своей жизни не получил денег ни с одной кассеты

и в выпуске коллекции на таких носителях не видит никакого смысла. По поводу театра Александр сообщил, что он начинается не с вешалки, как принято считать, а с очистки канализации, света, воды и многого другого. В течение четырех с половиной лет он занимался передачей здания кинотеатра «Буревестник» «из рук дирекции ему». После реставрации «Буревестника», про которую Александр сказал, что «планирует закончить к началу следующего века», певец собирается ставить в нем «различные мюзиклы, создать студию, может быть, даже дискотеку, бар и многое другое». Надстраиваются еще два этажа, расширяются нижние, подземные помещения. «Я всегда считал себя строителем, – поведал Александр Борисович. – Это будет единственный театр в Москве такого уровня».

Александр Градский: – Средства выражения могут быть самые разные – можно взять гитару, а можно петь а капелла, можно сочинить музыку к фильму, можно выйти в классическом спектакле, но самое лучшее, чего можно добиться, это то, чтобы о тебе говорили как о конкретном лице, с конкретной фамилией. Невозможно сказать, что такое Фредди Меркьюри. Как его назвать? Композитором, автором, музыкантом? Он просто конкретная фигура. Есть стиль Меркьюри, есть музыка Дэвида Боуи, музыка Стинга. Все это очень близко к тому, что я понимаю под словами «мировая музыкальная культура», туда и скрипачи, и альтисты, и баянисты, и виолончелисты входят. Находиться в этом русле – вот это хорошая задача. Добиться того, чтобы тебя ассоциировали с какой-то конкретной музыкой, стилистикой, скажем, вот эта музыка того-то, этот такой-то. А не папа там какого-то рок-н-ролла или мама.

Градский 1997

Сольный концерт Александра Градского состоялся в КЦ «Меридиан» 5 декабря 1997-го. В программе – ретроспектива песен музыканта начиная с 1967 года. По словам самого артиста, «подобные редкие концерты – единственная возможность живого общения с публикой, которое гораздо продуктивней постоянного присутствия на телеэкране». Этот вечер также стал своеобразной презентацией подарочного CD-box, в который вошли все 10 альбомов Александра Градского. Градский сказал, что, по существу, это была «презентация не дисков, а коробки, в которую их можно положить».

Его музыка по сложности и красоте попадает в разряд классической, но ему этого мало, и он не стал работать исключительно в классических формах. Его вокал позволяет ему петь в опере, но ему и этого мало, поэтому, исполнив арию Звездочета в Большом театре, он вернулся к песенному жанру. Он пишет не только прекрасную музыку и хорошие стихи, но и просто живет, ни на кого не оглядываясь.

И круг

Из ваших рук

Брошен нам,

Но мы спасемся сами.

Здесь слово «мы» относится к тем единомышленникам, которые так же, в одиночку, идут по жизни, мечтая о единении со временем, спасающем человека от чувства экзистенциального одиночества, которое не скомпенсировать общительным характером, хорошей семьей и массой друзей-приятелей. Он не примет спасательный круг из чужих рук. Он сам по себе и спасаться, если надо, будет сам. У него одному ему ведомая система координат и особая дорога в жизни. Градский есть человек, которому дано «не потеряться и не растеряться» и «не растереться… в пыль дороги». Он внушает людям уважение одним своим видом, несмотря на достаточно экстравагантную манеру себя держать. Его лицо служит ему пропуском, и никто никогда не позволит себе фамильярности в его адрес. Это подлинный талант, стремящийся объять необъятное в масштабах короткой человеческой жизни, которая, подобно легкому дуновению ветра, приносит из космоса море смутных ощущений, осмыслить кои (и увековечить в искусстве) не хватит времени даже гению.

Градский. Из интервью 1997 года

В представлении древних музыка была важнейшим из искусств, а музыка сфер выражала гармонию мироздания. Какая музыка должна звучать сегодня, чтобы восстановить утраченную гармонию жизни?

– Желательно всякая в более или менее равных пропорциях. Это, конечно, несбыточное предложение, потому что так называемая музыка развлечения сегодня, пользуясь тем, что она легко воспринимается, насаждается теми, кто эту музыку продает, по всем каналам. Но если будут выдерживаться какие-то временные рамки, то о конкуренции вообще не будет разговора – эту музыку не будут слушать. У нас уже начинается движение снизу, информация до людей быстро доходит, но надо всем довлеет русский способ объяснения действительности: мол, у нас и так сойдет, конечно, у них там, на Западе, иной уровень, а у нас все так и должно быть, что мы в том дерьме, которое нас окружает, должны находить для себя приятное.

И это, конечно, абсолютно ложная позиция, потому что Россия ничем не хуже остального мира, а во многом, может быть, даже и интереснее, и всегда была одним из центров мировой культуры, и сейчас, несмотря на все трудности, продолжает им оставаться.

Дурак не хочет оставаться дураком всю жизнь, со временем он вырастает, приобретает образование, может, даже в институт поступает, общается с другими людьми, и в 35 лет у него в памяти останутся, может быть, один или два исполнителя, под чьи мелодии он танцевал со своей будущей женой. А все остальное останется мурой и дребеденью.

Все замыкается на качестве. Качественно сыграна поп-музыка – отлично, качественно сыгран рок – пускай, была бы своя аудитория. Долгое время, лет 30–40, будет формироваться вкус, и потом все вернется на круги своя, опять вернется классика, опять будут высокие образцы музыки.

– В эпоху застоя музыка Градского для духовной элиты была своего рода обезболивающим средством, наркотиком. Безусловно, это творчество рассчитано на людей, обладающих достаточно высокой культурой, знакомых с поэзией Поля Элюара, Саши Черного, Бориса Пастернака, Роберта Бернса, Николая Рубцова… Кто он, зритель 90-х годов? Как складываются взаимоотношения с аудиторией сегодня?

– Мой зритель – это те же люди, я и сейчас продолжаю делать то же самое, что и раньше. Есть и молодежь среди моих зрителей, но у совсем юных сейчас другие кумиры, на которых они более ориентированы. Молодежь 60-, 70-, 80– и 90-х годов – это совершенно разные люди с разными идеалами, у них только одно общее: они ищут себе сопереживания, содуховности в исполнителях. Молодежь предыдущих поколений была более близка к сатире и экзистенциализму, сегодняшняя молодежь, скажем так, тяготеет больше к романтике. В той жизни почему им была нужна духовная, интеллектуальная пища? Да потому, что все вокруг было страшно бездуховно, дикое вранье с утра до ночи и по телевидению, и в газетах, и в политической и в социальной жизни – сплошное оболванивание, и молодежь в качестве внутреннего протеста хотела духовного развития в разных формах, будь то музыка, стихи хорошие или вечера самодеятельной песни. Короче, мы отделяемся от вас, сволочей, мы будем жить иначе, у нас будет свой духовный мир, и мы будем его противопоставлять вашей гнилой идеологии. Сегодня эти люди, которые жаждали духовности, надоели всем своей нудьбой, они только ныли, а действия от них было мало. На первое место в обществе официально вышли деньги, получение удовольствия, красивых вещей, еды. Все это стало возможно, легкодоступно, и не надо ради этого унижаться, надо зарабатывать. Все это изобилие настолько обескуражило публику – ну разве можно было себе представить в ближайшем киоске 20 сортов водки?! – что у многих от возможности выбора голова кругом пошла. Настолько сейчас жизнь вокруг денег построена, что настоящая, духовно ищущая молодежь хочет отхода от вещизма. Я говорю о той молодежи, которая ищет смысл жизни, а не о той, которая согласилась с этим потоком. Если раньше купчик катил на тройке, то теперь – на «мерседесе»; если раньше он показывал свой кураж, разбивая посуду в ресторане, то и теперь он снимает «Метрополь». Вообще богатый человек – это не просто деньги, это еще и стиль, то есть не малиновый пиджак, а скромный темно-синий «Карден» тысяч за пять долларов. Если спорт, то теннис, гольф. Если музыка, то Моцарт; если вуз, то Оксфорд; если ботинки, то чистые, черные, скромные, но каждый день новые. Это все дикий снобизм, для меня неприемлемый, но общий стиль богатеев мира известен, и музыка для них – только классика. Реальная возможность получить от жизни удовольствие порождает в голове чистую прагматику: человек готов стать даже бандитом, лишь бы сорвать куш. Ну а когда он удовлетворит свои потребности, вот, может, тогда он задумается о том, какую музыку он слушает. Должен задуматься, когда поймет, что музыка, которую крутят по ТВ, не дает ему ни малейшего движения в сторону или вверх, никакого развития для души.

О душе-то вспомнят когда-нибудь наши «новые»? Я даже не называю их новыми русскими, они нувориши, новые богатеи, они хорошо забытые старые русские времен Достоевского, рулетки, поездок за границу.

– Но там была культура, было образование!

– Что значит «была культура»? Какой слой у нас вырезан? Ведь культура не существует без преемственности, она обязательно должна передаваться из поколения в поколение. В старину тоже были свои выродки и придурки. А теперь, когда просто уничтожен огромный пласт, надо же все заново восстанавливать – это же целое дело, сразу не получится!

– Что значит «муки творчества»?

– Совершенно никаких мук! Просто радость испытываю, когда вдруг приходит идея: «Вот так надо сделать!». В этом отношении я абсолютно утилитарен. Что такое компонист, он же композитор? Это человек, который соединяет все, что он знает, в какую-то новую форму. И у меня это происходит абсолютно спокойно, в любой момент. Мне для этого не надо специально настраиваться, идеи приходят ко мне, где бы я ни был: в троллейбусе, в туалете, в ванной, в разговоре с друзьями, да где угодно. Если я начинаю создавать для себя какую-то атмосферу, то у меня не получается сочинять; через какое-то время возникает желание отвлечься, телевизор посмотреть или вообще поехать куда-нибудь. Есть люди, которые специально отправляются в Дома творчества, чтобы запереться там и в одиночестве работать. Для меня это совершенно невероятная вещь. Я не могу себе представить, что я поеду куда-нибудь специально, приеду, закрою дверь, налью себе чаю и скажу себе: «Ну давай сочиняй!» Я понял, что у меня так не выходит. У каждого творческий процесс протекает по-своему, но для меня это невозможно.

– То есть в творчестве Градский не Сальери, а Моцарт, который не достоин сам себя?

– Это мнение Сальери, то бишь Пушкина. Нет, я не Моцарт, я другой (смеется). Скорее Сальери со связками. От Сальери у меня – форма, я приверженец формы во всех смыслах, потому что как бы ни было красиво и вкусно содержание, если оно не будет находиться в красивой законченной форме, то содержание просто будет валяться на полу в грязном виде. Музыка Сальери, кстати, в профессиональном отношении ненамного хуже, чем у Моцарта, скажем откровенно, хотя гения Моцарта он не достиг…

Просто мы всегда мыслим мифологично. Русские всегда мифологичны. К сожалению и к несчастью, это нам постоянно вредит в жизни. Сказали «там»: «Моцарт!» – и глаза к небу возвели. Кто у нас лучший певец или певица всех времен и народов? Вот! И все! Создали миф. Человек уже лет 15 как не поет, у него пердячий пар из горла выходит, а он все равно лучший!

Это знакомая система. Я говорю вам слово, а вы мне отвечаете символом. Я говорю: «Полонез». – «Огинского». – И наоборот. Я вам говорю: «Огинский», а вы: «Полонез». То есть у нас в сознании система знаков и соответствий. Кто первая певица? – Пугачева. Все! Даже не Камбурова, которая всегда для меня была интереснее. Лучший композитор? Говорят: Тухманов! У него были прекрасные песни, но он уже сто лет как здесь не живет и не пишет. Почему он лучший композитор, а не Оскар Фельцман? Я про новых даже не говорю. Передача такая есть, где надо угадать самый популярный ответ «толпы». То, что говорит толпа, это ее право, она как раз это и может сказать. Это ее право считать хорошим то, что ей хочется, и считать лучшим того, кто ей нравится.

Мы не будем говорить о том, что толпе постоянно по телевизору это внушают, но при этом надо учитывать мнение профессионалов, которое тоже должно быть отражено и известно. Иметь равные условия, тогда не будет этих перекосов, появится хоть какое-то равновесие.

– А ваши дети собираются продолжать традиции семьи в музыкальном плане?

– Сыну скоро будет шестнадцать, он с пяти лет учился играть на скрипке и начинал свои занятия музыкой очень увлеченно. Сейчас у него в голове компьютер, он любит слушать хард-рок, металл, слушает и другую музыку, но к классике у него пока меньше любви, потребности нет. Под угрозой лишения отцовского расположения я заставил его окончить музыкальную школу и получить диплом, а дальше пусть делает то, что хочет. Дочка поучилась несколько лет игре на фортепиано, что-то ей не понравилось, теперь она занимается танцами.

– Колыбельные песенки исполнялись?

– Да, конечно, я им распевал две колыбельные песни, во всяком случае, были времена, когда только я их мог уложить спать, у жены они выходили из повиновения.

– В семьях с великими родителями бывают серьезные конфликты с детьми, потому что над ними постоянно довлеет бремя славы родителей и окружающие ожидают от них постоянно чего-то необыкновенного, и детям бывает трудно жить под этим постоянным прессом.

– У меня, конечно, тоже возникают время от времени конфликты с детьми, как в любой семье… с сыном, пожалуй, чаще, с дочерью почти нет.

– А существует ли такое родительское чувство, когда хочется, чтобы дети превзошли своих родителей?

– Раньше у меня было такое желание, потом я понял, что им это не удастся (смеется). Если они займутся в жизни чем-нибудь другим, чего я не умею, тогда, конечно, они меня превзойдут. Меня это мало беспокоит. Что такое превзойти? Большинство считает, что то, что я делаю, это не то, чем нужно заниматься, никто не стремится к тому, чтобы сделать лучше, чем я, все делают по-другому, и это считается правильным. Но я-то считаю, что надо делать именно так!

Нюанс. С кем вы, мастера культуры?

Сакраментальный вопрос Максима Горького «С кем вы, мастера культуры?» ныне, похоже, звучит риторически. С властью. С Кремлем. С едросами. Любовь взаимная.

И если, допустим, в 1932 году, когда автор «Буревестника» полемизировал со своими US-оппонентами на страницах «Правды», не быть подкремлевским для деятеля культуры тождественно было жесткому оппозиционированию, то сейчас вопрос так не стоит. Сейчас звезды шоу-биза льнут к власти превентивно, так, на всякий случай. Не всегда, кстати, получая в обмен $$$ в виде грантов и дотаций. Хитом ЖЖ стал рассказ Натальи Ветлицкой о super-корпоративе, где мегазвезды выступали бесплатно «перед самим Царем» (догадайтесь с трех раз, о ком речь); просто потом хозяин раздал подарки: «артистке О – бриллиантовое колье; артистке Д – каминные часы; артистке Н – наручные часы; артисту М – гитара; артисту Л – принтовая икона в дорогом окладе». Причем последний попросил вождя оставить на иконе… автограф! Да, на иконе. И если верить Ветлицкой, просьба артиста была без промедления удовлетворена. А если верить журналистке Божене Рыльске, под инициалом Л скрывался виртуоз шансона Григорий Лепс. Киркорову там же, в лесном мегакоттедже, присвоили звание народного артиста, утверждают его коллеги. Они же без запинки палят тех, кто зашифрован в дневнике Ветлицкой: М = Макаревич, О = Орбакайте и т. д.

Вот не готов я осуждать артистов за это. Бог им судья. Но! Дружба дружбой, чес чесом, подарки подарками, однако не пойму: зачем же певцам да танцорам вступать в организацию, которую в блогосфере величают партией жуликов и воров? Разве членство в «Единой России» что-то артисту дает в смысле творческом?

Опять же, в советское время альтернативы не было, и пример, скажем, Юлиана Семенова, не вступившего в КПСС и сделавшего при этом блистательную карьеру писателя/сценариста/медиаменеджера, скорее исключение из правила. Ему не надо было потом, как Марку Захарову, сжигать партбилет в эфире, он просто не счел нужным обзаводиться этим пропуском в элиту. Но ныне-то расклад иной. И не суть важно, какова эта партия и какая у нее репутация. Пусть даже самая она распрекрасная, просто как Компартия при Леониде Ильиче, но ведь правящая! Это правящая партия. И публичному челу становиться ее членом, не будучи при этом последовательным апологетом, просто не очень прилично, по мне. Ну некрасиво. Считаю, что имею право на подобную декларацию: я, будучи совшкольником, даже в комсомол отказался вступать, что было чревато последствиями (и по этой причине у меня не приняли документы приемные комиссии МГУ и МАИ; поступил на матфак МГПИ им. Ленина – коммунисты считали, что идейно ненадежным можно доверить школьников, но не летательные аппараты!).

Насколько понимаю, этот тренд – одаривать партбилетами шоу-бизнесовских персонажей – организовал Владимир «Жирик» Жириновский, некогда пригласивший в ЛДПР силиконовую принцессу Марину Садкову (aka Маша Малиновская), которую, правда, в конце 2008 года либерал-демократы слили, что сподвигло ее на мероприятие под слоганом «Я не член, но у меня есть мандат». Sex-символ советского кино Наталья Фатеева вступила в свое время в СПС. А «экс-гардемарин» и «экс-заворотнюк» Сергей Жигунов – в РПЖ (Российскую партию жизни). Впрочем, сейчас он в «Единой». Тогда же, в середине нулевых, в могучую нео-КПСС просто ломанулись парами: Роксана Бабаян + Михаил Державин, Надежда Кадышева + Александр Костюк, Наташа Королева + Игорь Николаев, Алексей Гуськов + Лидия Вележева, Лариса Долина + Илья Спицын.

Зачем членство в «Едре» замечательной вокалистке Ларисе Долиной? Или, допустим, Алсу – у нее что, «бентли» отнимут или ее дела как банкира (у нее доля в одном из крупных банков) пойдут хуже, если она не запишется в ряды? Борис Моисеев хотя бы практическую пользу отымел: когда в 2008 году духовные деятели потребовали отменить концерты экстравагантного гея в Карелии, как «проповедника содомии», певец обратился к своим соратникам (не по сексуальной ориентации, но по политической). Едросы его тогда не то чтобы рьяно поддержали, но история была распиарена в СМИ, что для любого выступающего неплохо. Собственно, партия использует всех этих поющих/танцующих партийцев с той же PR-целью. То есть «иванушка» Андреев мог бы рекламировать и зубную пасту, но предложение ему поступило от кремлевских.

Федор Бондарчук? Ну, тут наследственное. Отец, лауреат Сталинской и Ленинской премий, всегда был приближен, и Федор Сергеевич, в отличие, например, от некоторых журналистских звезд, никогда от родителя и его программы не отрекался. С гимнасток (Алина Кабаева и Светлана Хоркина) тоже не спросишь: они же гибкие по определению. Но вот когда балерина Волочкова вошла/вышла, словно лопнувший шарик в полезный горшочек Ослика Иа из бессмертного мульта «Винни-Пух», это уже был цирк. Кстати, о цирке: братья Запашные тоже членствуют в «Едре».

Никому из них не стыдно. Они же работники сцены, лицедеи в некотором смысле. Однако есть категория сценических, с которых спрос особый. Я о рокерах. Ясно, что певичка с пером в попе изначально заточена на клоунаду, а где клоунада, там и Жириновский, вот все и сложилось. Однако рок-музыканты с истеблишментом, особенно кремлевским, как-то совсем смешиваться не должны, как минералка с оливковым маслом. Конечно, БГ и прочие могут чаевничать с президентом где и как угодно. Но они-то все не идиоты, понимают, что их используют. Поскольку встреча-то «товарищеская» транслируется по федеральным каналам, и всем фанатам должно быть ясно: Медведев = свой. Такие альянсы работают по той же схеме, что и браки немолодых джентльменов с нимфетками: девочки сразу как-то выглядят старше, а искушенные самцы, испив младой крови, по-вампирски молодеют. Ну да, да, конечно, это неодностороннее движение, взаимовыгодное сотрудничество: юная дама обзаводится интересным партнером и, как правило, материальными благами. Но что автор «Поезда в огне» почерпнул из перепихов с гарантом конституции? Не надо только парить про увлечение тов. Медведева творчеством Deep Purple, наберите в любой поисковой системе словосочетание «Медведев танцует», и вы увидите запись, слитую, по всей видимости, кем-то из резидентов Comedy Club: президент делает движения под песню American Boy группы «Комбинация». «Тот, кто однажды видел это, тот не забудет никогда» (©). Кстати, Алена Апина тоже член правящей партии.

Когда Александр Розенбаум объясняет в ТВ-интервью, как и почему он сходил в «Едро», он выглядит неубедительно. Другое дело, член политсовета Московской организации партии Александр Буйнов или славная Надежда Бабкина: эти предельно циничны, их аудитории вообще пофиг, в какой они там партии, и заморачиваться оснований нет. Jedem das Seine (каждому свое): невозможно представить себе на кремлевских посиделках Костю Кинчева или предположить, что в партию какой-либо власти вступит Александр Градский.

Когда и в эфире какой программы Марк Захаров и остальные будут сжигать свои новые партбилеты? Вопрос столь же риторический, сколь и беспомощное воззвание несчастного Максима Горького к мастерам заокеанской культуры.

«Власть отвратительна, как руки брадобрея» – этот любимый Градским приговор Осипа Мандельштама никто не отменял. Любая власть. Для всякого художника. Должна быть омерзительна. По определению. И дело не в том, что, подобно цирюльнику, хмельная власть, держащая лезвие в дрожащих руках, может и по горлу полоснуть, а потому, что лапы у нее несвежие. Просто то, что они делают (власть и художник) в параллельных мирах. Ну, только если художник не делает деньги.

Градский 1998

Блицинтервью «Музыкальной правде» (февраль 1998 г.):

– Первую, прекрасную половину выходных я провел в Нью-Йорке, а вторую, менее прекрасную, – в самолете по дороге домой. Суббота была замечательная: светило солнышко, было приблизительно десять градусов тепла; мы встретились с моими друзьями, купили креветок, красной рыбы, устриц, все это приготовили, и я сделал свой фирменный салат из овощей. Затем мы купили пива и французского белого вина и по старому русскому обычаю устроили пьянку на кухне – милую, веселую и смешную. Это были как бы мои проводы. А в воскресенье я уже весь день провел в самолете по дороге домой. Почти все мои поездки в Нью-Йорк – это поездки познавательные, я очень интересуюсь тем, что делается в театрах Нью-Йорка, что выходит в кино, потому что посмотреть фильм «Братья Блюз 2000», который вышел только шестого числа, я смог именно шестого числа вечером. Конечно, это не помешает нашим ребятам быстренько его переписать пиратским способом и привезти в Москву через какое-то время, но тем не менее приятно, когда мировая премьера фильма проходит в городе, а ты вечером того же дня смотришь его. Еще сейчас в Нью-Йорке я занимаюсь организацией своего концерта, который скорее всего пройдет в Карнеги-холле. Это достаточно тяжелое и долгое занятие, я все готовлю очень тщательно, потому что хочу все сделать хорошо. И в этот свой приезд я вел переговоры, как и когда лучше это сделать. Есть уже несколько чисел на выбор, но конкретное еще неизвестно, потому что окончательно определено оно будет только по подписании договора, но это будет месяцев через десять-одиннадцать. На самом деле в Нью-Йорк я прилетел сразу же после православного Рождества и старый Новый год встретил уже там вместе со своей семьей, которая меня там уже ожидала. Потом у моей дочки Маши был день рождения, мы погуляли, сходили в театр на «Cats», после чего все отправились в Москву, а я остался заниматься проблемами, связанными с организацией концерта. Вот, пожалуй, и все.

Блицинтервью «Музыкальной правде» (март 1998 г.): – Лично для меня выходные были посвящены 85-летию Сергея Михалкова. В пятницу вечером я принимал участие в концерте в его честь. А в субботу вечером был праздничный ужин и небольшой концерт, то есть такой прием, на котором я тоже был постольку, поскольку меня с этой семьей многое связывает. А субботнее утро и весь день, равно как и всю пятницу, я занимался строительством: у меня идет ремонт некоторых помещений и работа над документами по началу реконструкции моего театра. Реконструкция – дело решенное, на это уже выделены деньги, которые мы почти получили, сейчас решается вопрос выбора строительной организации, которая будет непосредственно все это делать, а курировать строительство буду я. Кстати, средства выделяет правительство Москвы. Где-то в апреле – мае мы уже будем «рыть», потому что театр будет реконструирован так, что у него будут подземные помещения. А чтобы их создать, необходимо тепло. Это значит, что к маю мы должны уже все подготовить и всю документацию довести до конца, хотя и на сегодняшний день проект реконструкции полностью принят руководством города. В воскресенье я опять-таки весь день сидел над документами и под вечер дал себе немного расслабиться: мы с женой выпили вина, ко мне приезжал старый друг из Германии, которого я давно не видел, – совершенно случайно залетел на полтора дня. И вот он ко мне в ночи прискакал, я был очень ему рад, мы с ним тоже чуть-чуть выпили, посидели, и он убежал. Потом я стал чинить диван, у которого оторвалась специальная пуговица, я приделал ее на место, лег на этот же диван, стал смотреть какой-то идиотский фильм, но остановиться не мог и досмотрел его до конца. И в ужасе, плюясь, лег спать.

Блицинтервью «Музыкальной правде» (апрель 1998 г.): – Второй апрельский уик-энд прошел в двух событиях: одно радостное, другое тревожное. Радостное – это то, что я наконец принял решение, что 2 июня у меня будет концерт в зале Чайковского. Мы уже начали продавать билеты, я уже практически договорился с двумя оркестрами – Оркестром русских народных инструментов имени Осипова и Симфоническим оркестром Московской государственной филармонии. Мы вывесили рекламу, и много билетов уже продано. Я впервые сделал такую акцию – за долгое время до концерта начал продавать билеты. Все это пошло. Правда, я, как всегда, пытаюсь обойтись без спонсоров и делаю все сам. Так вот то, что билеты стали продаваться заранее, и то, что мне удалось убедить руководство Концертного зала им. Чайковского в том, что на сегодняшний день так и надо, – это небольшая победа. А тревожное – это проблема с нашим сыном Даней. Он играл в баскетбол за свою сборную команду, повредил ногу, и ему сделали операцию в военном госпитале. Вроде бы все прошло хорошо. Я каждый день езжу к нему, навещаю его. Конечно, все это беспокоит, потому что теперь ему придется несколько месяцев преодолевать последствия этой травмы. Но парень он мужественный, все нормально выдержал и теперь постепенно поправляется. Вот так.

В том же номере «Музправды» я опубликовал фрагмент из «Популогии» Владислава Тарасова, который принес Отар Кушанашвили:

«Всегда почитал себя человеком ответственным, а потому на кушанашвилевское „надо“ ответствовал тарасовским „есть“. Перед вами выжимки из моего многодневного труда. Постарался представить только новый, не публиковавшийся ранее материал, но тем не менее все равно – выжимки.

АРТИСТ – основное название людей, выступающих на сцене (например: „Я не певица, я – Артист“, или „Прежде всего я, конечно, Артист“, или „Что вы себе позволяете?! Я – Артист!!!“). Надлежит писать с большой буквы. Все песни и речи исполнителей, которые они поют и произносят от своего настоящего лица, устало стирая грим и скидывая блестящие сценические одежды, обязательно включают в себя этот эпитет (от трех до восьмидесяти четырех раз).

БАКСЫ ( сленг, бабки, капуста, грины, зелень, копейка, деньги) – небольшие бумажки прямоугольной формы, плотные на ощупь, издалека бледно-зеленого цвета, с нанесенными типографским способом цифрами и портретами дядечек с буклями, с бородой, с лысиной и др. (особо ценятся лысины, но бороды тоже ничего), импортируются из США. Единственный товар, который до сих пор является остродефицитным. Б. служат для регулировки отношений между Артистами (см. Артист), акулами шоу-бизнеса (см. Акулы шоу-бизнеса), журналистами (см. Журналистика) и другими имеющими отношение к сфере развлечений людьми (см. Братва). Отечественный аналог Б. рубль не выдерживает с ним никакой конкуренции. Б. – самая представительная визитная карточка. Их количество определяет степень уважения к человеку со стороны окружающих. Случаев пренебрежения к Б. со стороны людей шоу-бизнеса не зарегистрировано. Б. берут у спонсоров (см. Спонсор).

ГОЛОС – в музыке данное понятие обычно обозначает способность Артиста извлекать из себя посредством голосовых связок (расположены в горле) достаточные по громкости и насыщенности звуки, кои вкупе с музсопровождением или а капелла (без аккомпанемента) и представляют собой собственно песню (подробнее см. Песня). Голосовые связки вы можете обнаружить и у себя. Для этого необходимо встать перед зеркалом, раскрыть как можно шире рот и посмотреть на отражение (если помещение плохо освещено, воспользуйтесь электрофонариком). Не акцентируя внимание на том, что находится у вас во рту (зубы, язык, непроглоченная пища), загляните в горло и издайте какой-нибудь более-менее приличный звук. Завибрировавшие части плоти и есть голосовые связки. Следовательно, голос у вас тоже есть. Все. Можете петь. Большинство популярных Артистов именно таким образом обнаружили у себя наличие голоса и, как видите, теперь радуют нас своими песнями. Кроме того, вокальные данные можно подчеркнуть наличием у вас красивых ног, приятного лица, сексуальной фигуры, а также, как это ни парадоксально, присутствием какого-нибудь физического уродства.

ГРАДСКИЙ Александр Борисович – известнейший… с богатым диапазоном… работающий во многих жанрах… Да что там, вы и сами все знаете. Подчеркнем лишь две вещи. Именно Г. приписывается изобретение термина „журналюга“ (история, правда, утаивает, было ли это клеймо поставлено на какую-то конкретную личность). Но самое важное состоит в том, что это единственный человек на нашей эстраде, который умеет петь, помимо И.Д. Кобзона. Автор последнего утверждения также Г. Наше же мнение на сей счет см. в дефиниции Голос.

УРЮПИНСК – название реально существующего (в отличие от Пырловки – см. Пырловка) российского города, ставшее общепринятым для обозначения удаленных от шоу-центров географических точек, по которым проходят гастрольные поездки Артистов (см. Чес). Это происходит, видимо, из-за колоритного названия данного населенного пункта. Таким образом, урюпчане прославились на всю страну. У. расположен в Волгоградской области неподалеку от реки Хопер, давшей имя легенде бизнеса по-русски, ныне покойной компании „Хопер-Инвест“ (см. Академия).

ХАЛЯВА – всем известный термин, обозначающий бесплатное удовольствие. Примерами шоу-Х. могут служить фуршеты, презентации, бесплатное пиво на концертах, раздача „за спасибо“ всяческих атрибутов-безделушек. Интересно, что любая самая никчемная мелочь, которую можно приобрести „на Х.“, сразу же обретает в глазах ее соискателей какую-то ничем не оправданную ценность. Это лишний раз доказывает старый тезис о том, что X. любят все. Существуют даже особые кланы халявщиков, которые появляются на любом мероприятии, где предполагается бесплатная жратва, хотя их никто и не приглашал. Способы проникновения в зал многочисленны и составляют тайну этих талантливых людей. „Популогией“ предпринята попытка разобраться в этимологии (не путать с энтомологией – наукой о наших братьях-насекомых) слова X. Нами найдены следующие объяснения значения этого слова: сапожное голенище; машинный рукав; раздутое в пузырь стекло; рот, пасть, зев, хайло; неряха; просто лентяй и дрянь и, наконец, – о боги! – непотребная женщина. Вот и судите сами, которая из этих трактовок ближе к современной. То ли раскрытая ленивая пасть, то ли распрастанная безотказная девка».

Блицинтервью «Музыкальной правде» (май 1998 г.): – Весь день девятого мая, как и любой праздник, я провел дома с семьей. Некоторое время пришлось уделить заполнению анкет для японского посольства –17 июля у меня будет сольный концерт в Токио в одном из самых престижных залов практически с той же программой, что и в Москве. Правда, на тот концерт все билеты уже проданы. Ближе к вечеру мы с женой и дочкой отправились на дачу, где в замечательной компании наших друзей-телевизионщиков отметили праздники. Почти весь воскресный день я пытался сделать какую-то рекламу своему концерту, который пройдет 2 июня в зале Чайковского. Дело в том, что не все часто бывают в центре, а вся реклама – это только небольшой плакат на здании зала Чайковского. Хотя билеты и так продаются и половина уже продана, но хочется, чтобы пришла именно та публика, которая хочет прийти, а не те люди, которые просто зашли на концерт. И вот я пытался донести информацию именно до своих поклонников, чтобы они все знали, что, когда и где будет происходить. В понедельник я уже вылез из дома и отправился на рынок стройматериалов. Дело в том, что у меня, временами активнее, временами пассивнее, идет работа по ремонту помещений театра. И вот я купил 130 погонных метров штукатурной сетки, пять пачек электродов для сварщиков, загрузил все в свой джип (иначе приходится нанимать грузовую машину), вымазался весь в грязи и отправился на объект. Принимаю непосредственное участие в строительстве – процесс надо знать изнутри. А закончились выходные телефонными разговорами с Николаем Калининым – дирижером Русского оркестра, который будет принимать участие в моем концерте, и руководством симфонического оркестра, с которым я также выступаю.

* * *

В начале июля Градский изучал документы Союза композиторов Москвы по финансовой и творческой деятельности. Дело в том, что его назначили первым заместителем председателя правления этой организации.

* * *

Градский посетил Японию с 14 по 18 июля, основной целью визита стал концерт в Токио 17 июля. Кроме того, был подписан контракт на выпуск компакт-диска.

Градский 1999

Февраль. Александр Градский активно готовится к празднованию своего 50-летия. Поэтому случаю наступивший год будет отмечен двумя концертами. Первый из них состоится в Нью-Йорке в Carnegie Hall 5 марта, второй – в ГЦКЗ «Россия» 3 ноября, в день рождения певца. Свое выступление в Carnegie Hall Александр Градский считает этапным концертом и стремится сделать его по-настоящему заметным событием в музыкальной жизни Нью-Йорка.

* * *

В конце года АБГ стал первым гостем нового ТВ-проекта Дмитрия Диброва «Аутодафе» (НТВ).

* * *

Награжден. Как сам вспоминал:

– За концертную программу, которую показал в зале имени Чайковского. Потом я входил в комиссию по Государственным премиям и горжусь, что по моей инициативе лауреатами стали Игорь Бутман, Елена Камбурова, Давид Тухманов. А меня, кстати, к этому званию представляла Людмила Зыкина. Изумительной Изабелле Юрьевой «пробил» Премию Президента, но получить ее она не успела, уйдя из жизни за несколько месяцев до вручения. Денежный фонд передали каким-то родственникам, а ее награда так и лежит у меня в сейфе, дожидаясь музея какого-нибудь….

Градский 2000

На излете года «Музыкальная правда» первой рассказала об очередной киноработе Маэстро: «Александр Градский записал композицию „Песня о маятнике“ для фильма Михаила Пташука „Момент истины (В августе сорок четвертого)“ по произведению Владимира Богомолова. Работа над картиной совместного производства Белоруссии и России уже завершилась. Премьера должна состояться зимой. В ролях заняты Евгений Миронов, Александр Балуев, Владислав Галкин, Беата Тышкевич и др. Как сообщил Александр Борисович, его вклад в картину – „серьезная песня о войне“. Она уже несколько раз исполнялась на концертах. В саундтреке расписаны, и расписаны гениально, три великолепные темы. По мнению киноведа Марины Леско, которую Александр Борисович на днях ознакомил с фонограммой, любой произвольно выбранный десяток фрагментов может вдохновить мало-мальски чувствующего режиссера на создание ленты. В этой музыке есть все: мистика, напряг, саспенс и, конечно же, волшебная энергетика Гения. Написанная и записанная в рекордно короткие сроки, музыка являет собой очередное (и яркое) доказательство гениальности отца русского рок-н-ролла АБГ. А качество фонограммы убедило самого создателя, что он может (и должен!) приступить к записи своего многообещающего (и обещанного многим) шедевра – мегаоперы „Мастер и Маргарита“ (по Булгакову, само собой). Бесспорно, творческим стимулом является и то, что у Градского-семьянина появилось больше свободного времени: сын Даниил учится в далекой Англии, а дочь Мария работает над собой уже вполне самостоятельно (что постулировано переходным – во всех отношениях – возрастом). Примечательно, что сам композитор на сегодняшний день еще не ознакомлен с киноматериалом в его окончательной версии и, стало быть, не знает, какие именно фрагменты и в каком виде дойдут до зрителя. Во всяком случае, очевидно, что не все, ведь записано около четырех часов божественной киномузыки. Отдельно, наверное, стоит упомянуть, что к созданию фильма причастен один из друзей музыканта (экс-политик и бизнесмен)».

Добавлю, что речь шла о Владимире Семаго.

Раздел IV ВЕРШИНА

Интервью 2001 года. Быть Градским

Эту беседу записал Саша Коган, который всю весну умолял меня организовать беседу. Зная, что журналист он занудный, а объект его интереса своенравен, я колебался. Но результат получился сносный, опубликовал в трех частях, предлагаю ознакомиться с лучшими фрагментами:

«Я ломился в закрытую дверь с настойчивостью, достойной лучшего применения. Кнопки домофона под отчаянным натиском моих пальцев визжали, скрипели, свистели… Но металлическая дверь была холодна и клинически равнодушна. Все это продолжалось минут пять… десять… пятнадцать… Все это продолжалось бы вечно, если бы… Если бы из соседнего подъезда не вышел Градский и не сказал:

– Какой же вы путаник! Зачем к соседям-то рветесь? Я же вам сказал: мой подъезд рядом с трактиром. Простым советским трактиром. Неужели это понять сложно?

– Александр Борисович, большой музыкант, как правило, не возникает на пустом месте. У него есть свои „родители“, „прародители“, „сестры по материнской“… Так что предъявите миру свою „родословную“.

– Это очень сложный вопрос, и на него однозначно нельзя ответить. Было несколько персон, которые оказали на меня воздействие. В выборе… что делать и не делать вообще.

– Окуджава, наверное, Высоцкий?

– Галич, Высоцкий, а Окуджава, к примеру, в меньшей степени. Просто я с самого начала был воспитан больше как музыкант. Поэтому музыка, классическая музыка – основа всего. Когда начинаешь заниматься музыкой, музыка тут же начинает заниматься тобой. То есть формировать тебя самого, твои взгляды, вкусы. Тебе уже совершенно некуда деваться от этого. Ты вынужден следовать тому, что профессия тебе диктует. И поэтому классическая музыка в первую очередь. Ибо это было все-таки самое первое. Затем то, что мы считаем русской эстрадной классикой: Утесов, Бернес, Русланова, Шульженко. Вертинский и Петр Лещенко – это несколько позже, иногда декаданс в чистом виде, что явно противоречило моему вкусу в то время. Лишь потом я стал декадансом увлекаться и полюбил эту музыку, этот стиль, эту изящную „романсовость“… Изабелла Юрьева… Ведь я был инициатором присуждения Изабелле Юрьевой Премии Президента России. И все сделал для того, чтобы она ее получила… Она, к сожалению, не дожила до дня вручения…

– А как менялись ваши музыкальные вкусы с течением времени? Ваши нынешние музыкальные пристрастия, вероятно, отличаются от тех, которые имели место в пору юности? Это кардинальная смена?

– Абсолютно нет. Вы знаете, что получилось? К тому, что мне нравилось тогда, добавилось кое-что еще. А то, что мне нравилось тогда, нравиться не перестало. Как я любил Бернеса, Шульженко, Утесова, так они нравятся мне и сейчас. Видите, я говорю постоянно в настоящем времени. Потому что для меня, например, Карузо или Каллас поют сейчас. Я ставлю пластинку, и они поют сейчас. Эти вещи не умирают. Может умереть тело, руки, ноги… Но, к счастью, звукозапись оставляет нам все это как реальное жизненное действие.

– Я где-то читал, что, будучи поклонником Карузо, вы отнюдь не являетесь поклонником, скажем, Козловского и Лемешева. Это действительно так?

– Лемешев и Козловский всегда мне нравились меньше в силу своей, я бы сказал, узкой специфичности. Конечно же, я люблю, когда поет Лемешев, я люблю, когда поет Козловский. Это совершенно неоспоримо. Но я при этом вешаю на это все такой ярлычок – „наше искусство“. То есть говорить о Лемешеве и Козловском как о явлении мировой культуры вряд ли возможно. Хотя и тот, и другой – уникальное, выдающееся явление русской культуры. Но так уж сложились обстоятельства, что есть сугубо национальная культура и та часть сугубо национальной культуры, которая является общемировой. И с этим спорить совершенно невозможно.

– Для вас явление, не выходящее на международный уровень, теряет что-то?

– Конечно, нет. Но надо просто эти ярлыки и бирочки стараться четко развешивать. Иначе ты никогда не поймешь, что и как. Иначе за русскую культуру, которая, дескать, у нас такая, а в мире не понята, можно будет выдать любое дерьмо. Любой хрен с гитарой, который тут распевает свою чушь мимо нот, может заявить, что он-де факт русской культуры, недопонятый и недооцененный культурой общемировой. Никакой на фиг он не факт русской культуры. Он факт русского, точнее, советского бескультурья. И более никто и ничто. Очень часто эти неумейки скрываются за такого рода выражениями: „это наше“, „это мы“, „это вот ЗДЕСЬ“. И в общем, наплевать, что там ГДЕ-ТО им дают 20-е места. А вот у нас, а мы вот настоящие, российские, русские и т. д. Неправда. Они и в нашей классификации национальной ничего собой не представляют. Они имеют значение только как социальный факт. У нас есть певцы и музыканты, которые собирают огромные аудитории, ничего не умея на сцене делать. Но это социальный факт, и с этим нельзя никак бороться. Мириться с этим тоже не стоит. Просто нужно говорить, что это так. Нужно называть вещи своими именами.

– Вас раздражают подобные социальные факты?

– Нет. Абсолютно до фени. Их существование или несуществование, их доходы, их жизнь волнуют, очевидно, только журналистов и тех людей, которые у них на содержании или у которых они на содержании. Понять этих людей и даже оправдать я могу. Они выживают. Они больше ничего не умеют – таланта Бог не дал. Что делать? Надо кормить семью. Но не хочется ведь работать на макаронной фабрике! Хотя судьба тебя к этому как раз и предполагала! Гениально сказано у Саши Черного:

Рожденный быть кассиром в тихой бане

Иль агентом по заготовке шпал,

Семен Бубнов сверх всяких ожиданий

Игрой судьбы в редакторы попал.

Читай – в певцы, в музыканты, в политики… Точнее не скажешь! Ну нельзя некоего Семена Бубнова ругать за то, что он был рожден кассиром, а не хочет им быть! А хочет на сцене петь! Если ему это позволяется, если люди платят еще и деньги за то, чтобы послушать даже не живое исполнение Бубнова, а его фонограмму… Крутят магнитофон!!! Странная ситуация, странная договоренность между публикой и исполнителем, между исполнителем и критикой, между критикой и телевизионщиками… Она может только восхищать, но порицать ее бессмысленно. Ибо как только ты начинаешь что-то и кого-то порицать – ты этих людей замечаешь. Ты встаешь с ними на одну доску. Я – на другой доске. Существуют они или нет – мне совершенно без разницы.

– Александр Борисович, давайте поговорим о приятном. Давайте поговорим о „Beatles“. Для вас они много значат?

– Очень много. Они исподволь объяснили мне подходы и варианты. Ведь я начал сочинять и петь ненамного позже, чем они. Мои первые опусы – 1963–1964 годы, у них – конец 50-х. Но первые успехи у них как раз приходились на 1963–1964 годы. То есть это „Лав ми ду“, „Плиз плиз ми“… Я опаздывал на три месяца, на полгода. А потом перестал опаздывать. Я с ними не соревновался. Соревноваться с „Beatles“ мне было бы сложно. Я сидел у себя на кухне, они совершали мировые турне. Со временем, когда я научился многие вещи исполнительские делать лучше, чем многие, и многие, и многие, хамская уверенность в своих силах только усилилась во мне. И тогда я понял: если что-то умеешь по-настоящему делать, можно сидеть на кухне.

Когда меня спрашивают, почему ты себя не доказываешь, не снимаешь какие-то телевизионные программы, демонстрируясь во всей красе, не пытаешься себя где-то нагнетать, каких-то нанимать агентов, продюсеров, тыкать Паваротти в лицо свои до-диезы… Для чего? Чтобы Паваротти отмахнулся и сказал: „Достал ты, Саня, всех своими до-диезами“. А вот когда сидишь на кухне под абажуром и знаешь, что у тебя есть до-диез, а у него нету… Ну нету, нету… И, вероятно, уже никогда не будет… Само сознание, что это так, дает очень много. Мальчишке очень трудно самому себе доказать, что ты что-то умеешь. Человеку взрослому, уже прошедшему многое, многое, многое, очень просто.

– А как вам нравится наимоднейший мюзикл „Метро“? Мне, как человеку из этого самого метро, он недоступен. В силу известных цен… на „Метро“.

– Мне не нравится эта постановка, и вот почему. Они опять не умеют ни петь, ни играть. Но все мне говорят: „Но у нас-то вообще не умеют петь и играть! А поскольку эти хоть чуть-чуть умеют петь и играть, это уже хорошо“. Не хорошо. Плохо. Не можешь петь – не пой. Не можешь не петь – учись. Была в семидесятые выпущена книжка о рок-н-ролле, по-моему, журналиста Феофанова: „Тигр в гитаре“. Состоялось обсуждение в журнале „Юность“ этой книжки. Сидели, как сейчас помню, Аксенов Вася… много продвинутых людей – писателей, музыкантов… Рок-н-ролл, как таковой, в то время был нежелателен. И вдруг вышла книжка, где более-менее доступно говорилось о рок-н-ролле, но с огромным количеством ошибок и с каким-то душком: вот, мол, как они там живут. Все исходили слюной по поводу этой книжки: и Аксенов, и все эти молодые-продвинутые… Единственным человеком, который разнес эту книгу полностью, был я. Потому что я сказал: „Лучше не писать о рок-н-ролле совсем, чем писать вот так, с ошибками и пренебрежением“. Лучше не участвовать, чем делать нехорошо. Это принцип, касающийся всего того, что я в жизни делаю. Написал ли я песню или музыку к кино. С ужасом соглашаюсь на написание музыки к кино. Потому что я знаю, что режиссеры наши бездарны, а звукорежиссеры – почти все уроды, которые вообще не понимают, что творится в современном мире и КАК должно звучать кино. Если бы не было конкретных примеров, какой должна быть музыка в кино, я бы еще мог сказать о себе, что я какой-то претенциозный дурачок. Но когда на тех же колонках, в том же зале некий американский фильм звучит ТАК, и я знаю, как сделать, чтобы наш фильм звучал ТАК ЖЕ, а мне говорят, что это совершенно невозможно… Ну совершенно это невозможно, Александр Борисович! Тогда мне становится не по себе. Вот я пытаюсь в своей последней картине, „В августе 44-го…“, сделать так, КАК НАДО, а мне продюсер, режиссер, звукорежиссер рассказывают, что это нельзя… А я им говорю: „Да дайте, я сделаю, уйдите отсюда, выйдите из зала! Дайте мне сделать! Я же бесплатно! Я же не прошу у вас еще денег!!! Уйдите отсюда на хрен!!!“ Нет, они, бл…, делают по-своему. Потом, после премьеры, продюсер мне встречается, говорит: „Да, что-то вот там музыка как-то не так…“ Я говорю: „Я даже знаю, кто это сделал!“ Он говорит: „Кто?“ Я говорю: „Это ты сделал! Ты помнишь, я встал и вышел? Вот я встал и вышел! А ты – остался!“».

Градский 2003

В январе 2003 года я с подачи своего давнего коллеги по «МК» Саши Перова, который в ту пору рулил редакционной политикой Издательского дома Родионова в качестве шеф-редактора, возглавил журнал «Карьера». Мы с Мариной Леско придумали делать монохромные обложки без всяких выносов.

Рекламная служба была в трансе: они считали, что без подробных анонсов журнал продаваться не будет.

Решили, для того чтобы отличаться от всех остальных, делать обложки не просто со знаменитостями, а парные. Начали со своих знакомых. В первом же (после ребрендинга) номере, то есть в марте, вышла облога с Антоном Табаковым и Настей Чухрай. Потом Леонид Ярмольник с Оксаной Афанасьевой (о последней чуть позже). Саша Гафин с женой Ириной. А осенью, к очередному дню рождения АБГ, мы решили отойти от сложившейся традиции и впервые показать публике красивых детей Саши Градского. Съемку тогда делал арт-директор «Карьеры» Сергей Горбунов у композитора дома, в Козицком переулке. Обложка, по мне, получилась шикарная. Интервью я попросил записать своего товарища Андрея Ванденко. Назвал он материал «Александр Градский: Не спешите меня хоронить». Воспроизвожу не текст сданной мне рукописи, а опубликованный вариант:

«Кажется, Александр Градский всерьез надумал сменить пластинку. Уж сколько лет кряду пел в концертных залах, во Дворцах спорта, на стадионах и даже, наверное, „в полях, под снегом и дождем“, пока не решил: „Первый тайм мы уже отыграли…“ А коль Александр Борисович что-то замыслил, остановить его нет никакой возможности. Словом, перешагнул он собственное пятидесятилетие и начал тайм второй…

– Знающие люди утверждают: был раньше такой певец Александр Градский. Рассказывают, вроде даже неплохо пел. Не слышали случайно?

– Напрасно пытаетесь меня подкалывать – не получится. Впрочем, могу напомнить, чего добился в музыке, рассказать, почему соревноваться в России мне больше не с кем…

– Лучше поведайте, с чего вдруг решили ориентацию сменить. Профессиональную.

– Все случилось само собой. Волею судьбы.

– И куда же она, судьба, вас завела?

– В строительство.

– Проснулся дремавший дотоле талант зодчего?

– Строго говоря, жизнь любого мужчины состоит из обустройства окружающего его пространства. Поскольку я определенно принадлежу к мужскому полу, всегда, сколько себя помню, так или иначе занимался этим обустройством.

– Классический вариант „дерево – сын – дом“? Все происходило именно в такой последовательности?

– Посадить дерево элементарно просто, большого ума этот процесс не требует. Заделать сына еще легче, тут вообще нужен не ум, а нечто иное. А вот чтобы построить дом, необходимо знать и уметь очень многое…

До 1991 года у меня и в мыслях не было, что когда-нибудь займусь строительством. Достаточно сказать, что за десять лет, которые к тому моменту прожил вместе с женой и детьми в квартире на улице Марии Ульяновой, ни разу не делал ремонт. Однажды, правда, на пару с приятелем мы совершили героическую попытку переклеить обои. Но все вылилось в крупную попойку, и на том заглохло. Если помните, как у Джерома дядюшка Поджер вешает картину, то легко можете представить, во что превратилось жилище после наших «усилий». Сначала мы попробовали передвинуть старый сервант; в результате Сережа, мой товарищ, уронил этот тяжеленный гроб себе на руку и чуть не стал инвалидом. Как тут было не напиться? Над нами смеялась вся семья, но мы с Серегой хотя бы удовольствие от процесса получили…

Потом мне выделили несколько нежилых помещений под мастерские и здание кинотеатра под концертный зал, и все началось…

– Юрий Михайлович вас облагодетельствовал?

– Разумеется.

– Долго прогибаться пришлось?

– Вообще не понадобилось. Хватило одного вопроса.

– Мэра?

– Мэру… Впрочем, Лужков тогда еще не был главным начальником в Москве, но я почувствовал: этот человек станет городским головой. Всерьез и надолго.

– Проинтуичили?

– Я четко сформулировал вопрос: считаете, что такой музыкант, как Градский, необходим городу? Да? Тогда создайте необходимые условия для работы. Мне нужны театр, мастерские, в конце концов. Демонстрация элементарной заинтересованности в моей персоне. Обивать пороги многочисленных столичных чиновников проку мало, а вы, Юрий Михайлович, производите впечатление человека ответственного. Скажите свое слово, и мне этого будет достаточно. Лужков сказал.

– И стал мэром.

– Это уже потом…

– Но обещание не забыл, отдал вам здание кинотеатра „Буревестник“.

– Он никогда не забывает того, что обещал. Но чтоб вы знали, с этим помещением возникли огромные проблемы. За четыре года, что длились суды, я стал стряпчим и адвокатом в одном лице – сам участвовал в арбитражных процессах.

– Пока эта бодяга тянулась, чем вы занимались?

– Ремонтировал помещение, отведенное под мастерские, – около 600 квадратных метров. Параллельно начал строить дом в Подмосковье. Довел до ума первую квартиру – ту самую, в которой когда-то клеил обои. Продал ее, купил другую, привел в божеский вид. Сделал это вовремя, поскольку буквально через пару месяцев цены на жилье выросли в два раза.

– Стали вникать в строительные проблемы, разочаровавшись в специалистах?

– Мой стиль работы выглядел следующим образом: я приглашал людей, объяснял задачу. Они начинали делать. Как правило, получалось плохо. Выгонял халтурщиков, звал других «умельцев», первым делом объяснявших мне, почему предыдущие не справились с заданием. Все начиналось заново и заканчивалось столь же плохо. За четыре года принял на работу более ста человек и почти столько же уволил.

– Но „опыт – сын ошибок трудных“…

– Вот-вот! В итоге научился разбираться в строительстве. Плюс, конечно, некоторые мои природные способности. Например, хорошо вижу неровности. Для этого мне не нужен нивелир, называемый в народе уровнем.

– Неужели так уж важна идеальная прямизна стен?

– И стен, и откосов, и полов… А иначе какой смысл строить?

– Гауди, к примеру, любил искривленные пространства.

– Он их специально создавал. Но для начала научился строить прямое… и как! Это все наука, постигаемая исключительно эмпирическим путем. Тяп-ляп ничего не получится. Время, только время… Год я делал ремонт в квартире на Марии Ульяновой, параллельно шлифовал мастерские. На это ушло четыре года.

– Безумие какое-то! Дворцы скорее строят!

– Все затянулось, скажу откровенно, из-за моей безграмотности – я ведь учился по ходу дела, но в любом случае ремонт стометровой квартиры не может длиться менее полугода. Люди же часто хотят уложиться в три месяца. Укладываются. А потом долго и нудно устраняют недостатки, неизбежно вылезающие наружу. И я когда-то торопился закончить все поскорее, допуская типичные ошибки.

– После чего решили строить раз и навсегда?

– По крайней мере, последние шесть лет я в квартире практически ничего не менял. Мне хотелось добиться сравнительно простых вещей. Качества. Единства формы и содержания. А главное – получить удовольствие от результата.

– В свое время вам понравился сам процесс. Помните, для этого достаточно было уронить другу на ногу сервант, а потом распить бутылку водки.

– Во-первых, не на ногу, а на руку, а во-вторых, мы сейчас говорим о кайфе совсем иного рода – от реализации собственных замыслов, от того, что создал нечто сам.

На секунду отвлекусь от рассказа о строительстве. Вы в курсе, что я занимаюсь реставрацией музыкальных инструментов?

– Впервые слышу.

– Идемте, покажу кое-что. Перед вами концертный рояль. До реставрации стоил тысячи четыре у. е., был покрашен в жуткий грязно-черный цвет, вид имел абсолютно непрезентабельный.

– А сейчас на какую сумму этот музыкальный „роллс-ройс“ потянет?

– Тысяч на пятьдесят… Ремонт мне обошелся еще в четыре тысячи долларов. Вот и считайте.

– Нехилый, скажу вам, бизнес!

– Процесс реставрации очень долгий и кропотливый… И потом, „Стейнвей“ не продается по определению.

– Почему?

– Подобным не торгуют. Кощунственно. Если такое богатство попадает в руки настоящего музыканта, он уже не сможет ни отдать его, ни продать.

– Жалко?

– Не то слово! Я и делал рояль, можно сказать, для себя.

– Вы показали один инструмент, а я еще три по соседству заприметил. Все себе оставите?

– Это не «Стейнвей», их можно и реализовать.

– Но вы же, Александр Борисович, не пианист, вам бы какую-нибудь гитарку от Маккартни приобрести, да?

– Во-первых, в моем распоряжении уже есть парочка весьма приличных, во-вторых, у сэра Пола все равно нет того, что мне нужно.

– Берем выше. Страдивари?

– Мастер делал гитары крайне редко. Не уверен, что они вообще сохранились до наших дней. На скрипке же я играю, как ученик седьмого класса. С таким умением брать в руки Страдивари стыдно…

– А почему мы вдруг перескочили на реставрацию?

– Хотел объяснить: в любом деле надо быть специалистом. Я своими руками инструменты не восстанавливал, но, чтобы грамотно поставить задачу мастеру, самому надо разбираться в процессе, иначе не оценить качества исполнения, к тому же есть риск, что тебе попытаются втереть очки.

– Случалось?

– Были разные мелкие пакости…

– Значит, вы можете строить, инструменты реставрировать, а в чем, интересно, еще Градский преуспел?

– Умею стряпать, правда без изысков. Могу грамотно пожарить котлеты и мясо, правильно отварить креветки, сделать несколько вариантов очень вкусных салатов. Знаю, как принять людей. Когда приходят друзья, готовлю почти всегда сам.

– Не доверяете женщинам?

– Я же не каждый день гостей приглашаю, для меня это праздник. Если бы в доме постоянно толклись чужие люди, требующие внимания, наверное, сошел бы с ума. А раз в неделю можно и постараться.

Но возвращаемся на стройку. Я научился отличать хорошее от плохого – это главное умение. Приобретенное за последние годы. К примеру, прилично разбираюсь в стройматериалах. Могу оценить их качество. Готов выступать в качестве эксперта, давать рекомендации другим. Практически любую халтуру в состоянии выявить в два приема.

– Сколько, по-вашему, сегодня нужно выложить за ремонт метра жилой площади в новостройке?

– На такой вопрос ни один нормальный специалист вам не ответит. Если же кто-то, прикинув на глазок, назовет конкретную сумму, гоните в шею этого „мастера“ – он хочет вас обмануть. Впрочем, можно плясать от некой стартовой цифры: есть фирмы, берущиеся сделать квадратный метр жилья за 700–800 долларов.

– Не многовато будет?

– Это даже мало! И до тысячи доходит, и до двух. Все зависит от того, что вы хотите получить. Скажем, мне не нравится стиль high-tech, стиль техно. Стены синие, полы зеленые, мебель красная, кругом кнопочки-фигопочки… Понимаю, это дорого и, наверное, красиво, но жить в такой квартире… Кроме всего прочего, остромодные вещи – всегда риск. Сегодня пользуется успехом одно, а завтра – совсем другое. Надо опираться на нечто более основательное, не сиюминутное. Шкафу, который стоит за вашей спиной, более ста сорока лет. Мы помрем, дети мои отойдут в мир иной, а он должен уцелеть. И гарантированно не выйдет из моды, напротив, с годами лишь приобретет дополнительную ценность. Двадцать лет назад я купил шкаф за триста пятьдесят рублей. Мне говорили: „С ума сошел! Такие деньги за прабабушкину рухлядь!“ Сейчас антикварный магазин оторвет эту вещь тысяч за тридцать. Долларов. Но я не отдам. И стулья прошлого века не продам.

– Вкладываете деньги?

– Мне нравится жить в окружении красивых предметов!

И повторяю, я умею ценить качество, настоящее качество. Добиться его непросто. Уже говорил, что строю дом в Подмосковье. Когда начинал, соседи даже не приступали к работам. Сегодня все живут в готовых домах, а я по-прежнему в процессе. Строительство идет восемь лет. Опять скажете долго?

– Скажу.

– А я отвечу: в самый раз. Столько, сколько нужно.

– Но это хотя бы будет настоящий дворец?

– Самый что ни на есть.

– С башенками и фонтанами?

– Обойдемся без восточной пошлости. Дом сделан в хорошем русском стиле. С колоннами, лепниной… Есть четыре основных материала, из которых надо строить: дерево, сталь, гипс и камень. Все остальное – производное.

– Площадь дома большая?

– Около двух тысяч квадратных метров. Но дело не в размерах, это видеть надо. Там участок красивый, на нем сосны растут.

– А земли много?

– Гектар. Я озеро вырыл. Дно гранитом обложил, на берегу построил японский домик… Будет большой зал на двести квадратных метров… Красота!

– Небось со временем втридорога загоните этот дворец какому-нибудь олигарху?

– Это тоже из разряда „Стейнвеев“: не продается. Только дети мои или внуки теоретически могут пожелать выставить дом на торги. Надеюсь, у них рука не поднимется. Даже хотел написать завещание с просьбой похоронить меня там, на участке.

– Типа Лев Толстой в Ясной Поляне?

– Вроде того. Думал, если меня закопают у дома, дети не смогут его продать. С другой стороны, ничто не помешает им под предлогом, что Градский, дескать, народное достояние и должен лежать в доступном для почитателей месте, выгрести мои косточки, отвезти их на Ваганьковское, а особняк с землей загнать какому-нибудь залетному миллионеру. Впрочем, в той ситуации мне будет уже все равно…

– Хорошего же вы мнения о своих чадах!

– Они ведь не страдали на строительстве, как я, им дом, подозреваю, не так дорог.

– А вы, значит, лишения терпели?

– Повозиться пришлось много. Не могу описать, сколько всякого было за эти годы.

– Наверное, постоянно прорабите на объекте?

– Деваться некуда, приходится контролировать. Иначе и воровать будут, и сделают плохо. Люди никак не научатся получать удовольствие от собственного труда, уважать чужой. Скажем, маляр покрасил стену, тут же приходят гранитчики и прислоняют к ней плиту. Или наоборот: гранитчики положили мрамор, после чего появляются маляры и начинают белить потолок… Ничего не остается, как самому следить, объяснять…

– При помощи русского нелитературного языка.

– Некоторые граждане и без крепких выражений так изъясняются, что их без слез слушать невозможно… Не считаю мат руганью, это совершенно естественная и необходимая часть языка.

– Но для общения с рабочими используете именно ее?

– По-разному. Иногда приходится и поругаться. Все-таки я в доме хозяин.

– На Западе, наверное, все было бы по-другому, вам не пришлось бы переквалифицироваться из музыканта и певца в строителя?

– Когда принимаешься за работу сам, выходит дешевле. Тратишь время, но экономишь деньги. Вместо того чтобы строить, мог бы петь и зарабатывать. Но я стал старше, и на моих концертах нет того ажиотажа, что раньше. Дело даже не во мне сегодняшнем. Люди в принципе перестали активно ходить на концерты. Если сравнить доходы от выступлений и от строительного бизнеса, в итоге так на так и выйдет. Вот, например, нашел ванну начала века из тонкостенного чугуна – сейчас такие не льют. Длина – сто восемьдесят пять сантиметров. Красота! Особенно теперь, когда поставил ее, ванну, на бронзовые ноги. Подобные модели есть в Америке, Италии и стоят пятнадцать тысяч долларов. Моя обходится в двадцать долларов в год – плачу человеку, который приезжает, чистит ее и делает новое покрытие.

– Мрамор тоже удалось добыть где-нибудь по дешевке?

– Мрамор греческий… На такое понимание красоты, которое есть у меня, нужно много денег.

– Откуда этот разорительный дар? Врожденное?

– Не знаю. Родители точно ни при чем. Жили в говне, попросту говоря. Да и сам я только в 97-м году переехал в помещение, которое можно назвать шикарным. До этого максимум, что имел, – восемьдесят квадратов на пятерых. Это считалось супер.

– Сколько метров у вас сейчас?

– Много. Здесь четыреста.

– Откуда эта гигантомания? От недоедания, что ли?

– Перечитайте Булгакова. В „Собачьем сердце“ все написано. Не было у меня стремления всех уделать: вот я был голодный, а теперь нажрался. Человеку должно быть комфортно, нельзя у него спрашивать: зачем, мол, вам восемь комнат? Да хоть двадцать восемь, если это красиво и удобно!

– Дети согласятся жить с вами под одной крышей?

– Это и не нужно. Ни мне, ни им. Скажем, с сыном нам не тесно, но его жене наверняка будет некомфортно. Зачем полноценной семье кто-то посторонний, да еще хозяин? Буду покупать детям квартиры. Метров по сто двадцать каждому.

– По-вашему, нормальное жилье должно быть не меньше ста квадратов?

– Конечно. Человеку творческой профессии требуется место для работы, жене – для отдыха, ребенку – для игр. Я сейчас говорю элементарные вещи, которые нам почему-то кажутся странными. Весь мир уже давно существует в таких метражах.

– Москвичу, чтобы не отстать от Запада, надо иметь в заначке как минимум миллион долларов на покупку квартиры.

– Можно обойтись и половиной суммы.

– Подскажете, где ею разжиться?

– Люди, ругающие нынешний режим, забывают: он подарил каждому в среднем от тридцати до пятидесяти тысяч баксов, а кому-то и больше.

– Не ощутил.

– Почти все население Советского Союза приватизировало квартиры. Собственников в Америке десять процентов, а у нас девяносто. Чего плакаться-то? В мире все может рухнуть – доллар, евро, золото. Недвижимость – никогда. Строительство – самое правильное капиталовложение. Плюс удовольствие.

– Все обсудили, Александр Борисович, кроме музыки. Так и не понял: как у вас обстоят дела с „Буревестником“?

– Процесс идет, но медленнее, чем хотелось бы. Дом я ведь строю на свои, а театр – на казенные. Инвестиции дает город. Деньги наконец выделены.

– Сумма?

– Опускаем… Названы заказчики, подрядчики, архитекторы. У меня есть понимание, что хочу сделать в театре, а у руководства Москвы желание содействовать мне в этом. Авось с Божьей помощью управимся.

– Значит, есть шанс, что Градский из строителя снова станет певцом?

– Все шутите, да? Я и не переставал петь. Люди совершенно потеряли, выражаясь интеллигентно, критерии оценки творчества. Все решают деньги, проплаченные проекты.

– Но кого-нибудь слушать можно?

– Из наших? Некого. Уж лучше сходить в ресторанчик, где молодые играют джаз, где поют новые люди. Это гораздо веселее и интереснее, чем смотреть по телевидению на очередного…

– Баскова?

– Нечестный вопрос. Про Николая я уже все сказал. Он оказался в нужное время в нужном месте, в него вложили средства. Из человека с голосом он стал звездой – вот и вся история. Умение Баскова петь неадекватно успеху, но никто не мешает ему повысить мастерство. Девяносто же процентов тех, кто ругает Колю, попросту завидуют, что удача улыбнулась не им.

– Название своему театру придумали? Или именем поделитесь?

– Не знаю. Именем вряд ли. Это было бы слишком просто.

– А к чему усложнять? В жизни и так хватает трудностей».

2003. Марина Коташенко

В этом году в жизни Градского появилась Марина. Мне кажется, что разрезом глаз Коташенко очень схожа с Вертинской, но сам Градский мое наблюдение не разделяет. Он рассказывал:

– Подъехал на машине к девушке, как мне показалось, небесной красоты. И решил, если я с ней не познакомлюсь, никогда этого себе не прощу. Хотя я был в тот момент не в лучшей форме для знакомства – грязный, возвращался со стройки. Не было никакой уверенности, что она захочет со мной знакомиться. И тогда я сказал сакраментальную фразу: «Девушка, у вас есть шанс прикоснуться к истории, к легенде то есть!» – и заржал, как бы стесняясь. Марина ухмыльнулась, поскольку не только не узнала меня в лицо, но и вообще не знала, кто такой Градский, однако взяла мой телефон. А через две недели перезвонила… Мужчина всегда развивает женщине мозги, особенно когда есть разница в возрасте и когда у него самого мозги имеются… Так положено делать. Когда наоборот, получается не совсем удачный брак. Но у Марины мозги были достаточно развиты и до знакомства со мной. Она окончила юридический факультет Киевского университета. Но решила, что профессия модели будет ее кормить сытнее, а работать юристом никогда не поздно… Я далеко не самый богатый человек, на которого могла бы рассчитывать Марина. С ее данными она могла бы заинтересовать мужчину намного богаче, моложе и красивее, чем я. Поэтому мне удобнее считать, что ей нравится быть рядом именно со мной благодаря неким, неведомым мне моим достоинствам.

С Даней & Машей, которым Марина, будучи ровесницей Даниила Александровича, конечно, не может быть мачехой, отношения ровные, сам глава семейства определяет их как «дипломатические». Я лишь однажды видел новую Сашину тещу, которая была моложе своего зятя. Она явно обожала Градского. К сожалению, Маринина мама очень рано ушла в лучший из миров… Что, кстати, может роднить пару. Помимо еще и того факта, что они оба – Скорпионы.

Про отношения Марины с детьми Саша говорит: – Конечно, есть чувство ревности со стороны детей. И такой американоподобной семьи, когда все вместе счастливо общаются, у нас не получилось. Но дети и жена ведут себя дипломатично… Нет контактов, которые могли бы привести к спорам. Дети приняли мое решение. Даже если им что-то не нравится, ведут себя корректно. Во многом это и моя заслуга. Я так отношения выстроил… Мы предпочитаем не вмешиваться в эту сферу жизни друг друга. Для нее основным моментом при знакомстве было то, что я творческий человек. Это на женщин действует. Если женщина видит творческого человека, если он при этом еще не сумасшедший, не напивается, валяясь на полу и излагая философские истины, это ее цепляет. А высказывать мнение по поводу работы? Зачем? Даже дети ни разу не сказали, что папин проект плохой. Даже если папа занимается полной фигней, дети должны радоваться.

Нюанс. Градский & матерщина

Тема ненормативной лексики, упомянутая в процитированном выше интервью, сопряжена не только с творчеством Градского, но и с его бытом. Да, он матерится. Но как! Виртуозно. Вкусно. Вольно. Великолепно. Весело.

Памятные нынешним рок-музыкантам и поп-продюсерам гонения на так называемый рок-н-ролл (а фактически, пользуясь лексиконом ЦК ВЛКСМ, на любую «молодежную музыку») в основе своей отражали исторически необратимую тенденцию бетонирования противостояний между новым (новаторским) и отмирающим (ортодоксальным).

«Мы ждем перемен», – вполне дружненько декларировала разномастная молодежь устами Виктора Цоя, пришедшего в пределы Отечества прямиком из пульсирующего Космоса. А тексты всякой песни при этом надо было литовать! Тогда же и была заложена мина под уже сложившийся советский новояз. Причем исконно расейская нецензурщина шаг за шагом прорывалась в газетно-киношную плоскость вместе с американизмами. Как это ни парадоксально.

На планерке в «МК», году в 1986 году, известный в ту пору, но, как время показало, недальновидный медиаменеджер (позднее – глава «Коммерсанта») Саша Перов сказал мне про публикацию, в которой был «дерзкий» подзаголовок «Бордель на набережной»: «Сохрани газетку с этой своей статьей. Такие времена не повторятся. Станет этот номер раритетным».

Имелось в виду, что набранное крупно на газетной полосе слово «бордель» – некий революционный прорыв. Знал бы он, куда стройными рядами двинет вся комсомольская пресса! Нет, тогда никто не мог предположить, что еще через десяток лет другое комсомольское издание – «Собеседник» – выпустит (причем под патронажем поэта Дмитрия Быкова) ладненькое приложение под названием «Мать», в коем матерных слов будет больше, чем аббревиатур в отчете с очередного пленума. Воистину, неисповедимы пути Господни. Хиппующая молодежь семидесятых привнесла в речь, помимо реанимированных словечек «клево» и «кайф», массу англорожденных: «герла», «шузы», «фейс». Однако же прошло время, и (с хиппи вместе) ушли из употребления, не оставив следа, и воспетые Гребенщиковым «мочалки».

Наши доблестные борцы за родниковую чистоту русской речи резко и возмущенно возражают против ее мерзкого огрубления. Хотя в данном случае лексикон расширяется за счет употребления истинно российских слов! В то же время засорение иностранными их, блин, совершенно не волнует! Появляются такие перлы: «Эксклюзивный дистрибьютор корпорации X – дилерское бюро Y приглашает вас на презентацию своего опенинга». Антиматерщинников подобного рода навороты не особенно волнуют. Эти люди явно не обременены знаниями в области филологии. И не ведают, что язык находится в постоянном развитии. Повторюсь! Литературно-письменная речь с течением времени превращается в памятник. И перестает употребляться живыми людьми. А каждая более или менее значительная группа людей (допустим, помянутые уже экс-хиппи или экс-афганцы) привносит в язык что-то свое. Понятно, что «люди старшего поколения крепко держатся за языковые привычки своего времени, видя идеал правильности в прошлом, а современный язык представляется им обедненным, насыщенным всякого рода неправильностями. Это порождает пуризм – стремление из консервативных побуждений оградить язык от всяких новшеств, сохранить его в полной чистоте и неизменном виде. И наоборот, люди молодых поколений готовы с легкостью отказаться от выразительных средств прошлого».

Это все, опять же, не я придумал. Просто обильная цитата из Ожегова. Что касается упомянутого выше Горби, то уместно процитировать Тамару Виркунен, с которой работал в Издательском доме Родионова (она была главредом «Крестьянки»): «Михаил Сергеевич – матерщинник виртуозный». Так это или нет, могут утверждать только люди, достаточно долго проработавшие с ним бок о бок: мат в высоких партийных кабинетах всегда считался, во-первых, признаком некоторой демократичности руководителя, а во-вторых, знаком особого доверия матерящегося к обматеренному. Знаток «опальной словесности» В. Л. Гершуни так описывает не столь уж далекое 20 августа 1991 года, когда «люди с ровным характером в те дни не чувствовали достаточным наш словарный запас и выходили за его пределы, дабы полновесно воздать „этим блядям“», – такими словами закончил свою речь депутат из Петербурга Н. Аржанников на митинге у Белого дома, на который собрались сотни тысяч граждан. И это не единственный пример: вся Пушкинская площадь, узнав по включенному громкоговорителю о конце путча, дружно и долго скандировала: «П. ец, п…ец!!!» Да и люди, которых не заподозришь в низком культурном уровне – Мстислав Ростропович и Елена Боннэр – открыто употребили в дни августовского путча опальную лексику. Кстати, считается, что мат – язык нищеты и отчаяния. Отчаяния – может быть. По свидетельству Льва Скворцова, профессора Литинститута, в 1946 году академик П.Л. Капица в ответ на грубое обращение Берии к физикам, создававшим ядерное оружие, не побоялся вспомнить родственников Лаврентия Павловича по женской линии. Но то, что мат – язык нищеты, вряд ли. Есть немало примеров того, как виртуозно матерятся люди, далекие от этого состояния. Говорят, гениально, как и все, что она делала в жизни и в театре, материлась Фаина Георгиевна Раневская. Знаменитый модельер Слава Зайцев делает это, если так можно выразиться, интеллигентно и изобретательно и вообще относится к мату «очень положительно», считает, что именно эта лексика «помогает жить и точно выразить свою идею людям, которые ее не понимают».

Языки как бы разбегаются во времени. Как и Вселенная. Существовал же когда-то праязык, из которого выросли все романские, германские, славянские и многие другие. Будущее – и это не только мое личное мнение – всегда за разговорной речью! Бесспорно, не всякий может, как Мих. Мих. Жванецкий (в своем «Монологе подрывника»), изящно порадовать зрителя выразительным жестом (паузой), вздохом, грамотно заменяющим некое словцо. Порадовать именно эффектом узнавания. Ведь если бы слушатели сатирика тех самых «блиноподобий» не знали, то и узнавать-то было бы нечего! А стало быть, и радоваться нечему.

Не всякий, повторю, сможет. Некоторым приходится резать вслух. Юлиан Семенов еще в далекие перестроечные времена на страницах газеты «МК» употребил редкое слово «целка». И ничего. Ни стены, ни небеса, ни МГК ВЛКСМ не рухнули. Потому что употреблено было не всуе. Хотя, помню, когда на редколлегии разбирался этот материал, я, процитировав великого писателя, все-таки покраснел… хотя, казалось бы, с чего? Вопрос, дело ясное, риторический.

Еще пример? Легко! Мне, опять же, и в голову не пришло бы винить лидеров «Аквариума», «Алисы» и «Наутилуса» за рок-проброс матерных ударов. Каприз мироздания. В самом деле, разве есть адекватная замена хлесткого термина, скажем, в программной песне Гребенщикова «Электрический пес»:

А те из них, что могли быть как сестры,

Красят лаком рабочую плоскость ногтей

И во всем, что движется, видят соперниц,

Хотя уверяют, что видят блядей.

Крепкие слова оттого и величаются таковыми, что эмоционально окрашены более интенсивно, чем – пусть самая блестящая – лекция. У забористой ругани, конечно, не может быть приоритета, но притворяться, что ее и вовсе не существует, нонсенс. Грубые обозначения, употребление которых ограничено приличиями (ибо находятся в соприкосновении с табуированными действиями сексуального и туалетного планов), отличаются, напоминаю, большой эмоциональной насыщенностью. Что, кстати, и объясняет употребление их в экстремальных ситуациях. Те, кто был в Афгане или Чечне, подтвердят. Сцена скандала, как правило, строится на грубых выражениях, употребление которых впоследствии оправдывается переживаемым аффектом. Этим же объясняется и бурное негодование (по поводу сквернословия) тех, кто следует этим табу. Или необходимым считает, в силу ситуации, сделать вид, что следует. Ведь абсолютно очевидно, что многие из возмущающихся не отказывают себе в удовольствии называть вещи своими именами в быту. Да, Градский матерится. Имеет на это право. Спасибо ему и за это тоже. Кстати, его родные, абсолютно спокойно воспринимая ненорматив Борисыча, сами не злоупотребляют острыми специями русского языка, предпочитая более диетическую манеру общения. Он говорил:

– Дети у меня не ругаются абсолютно. Хотя им разрешено абсолютно все. Я всегда им говорю: «Смотрите, как папа ругается, пусть для вас это будет одним из самых дурных примеров. И если у вас есть протест против ваших родителей, выразите его тем, что не будете делать, как ваш отец». Тут, опять же, важнее всего результат.

Раздел V СПИРАЛЬ

Градский 2005

Согласно воспоминаниям звукорежиссера Виктора Глазкова в мае этого года в жилье Градского была оборудована мини-студия:

– В квартире появился некоторый монстр, которого он ласково называл «Моя студия». Вот такой расклад: компьютер Pentium 4,1.1 Гб оперативки, стол гранитный, две колонки древних АНеков, колонки Таппоу, стоящие на полу и радующие своей мощностью соседей, а впереди радующий глаза монитор – телевизор 1,5 на 1,5 метра, на расстоянии одного метра, и справа концертный мини-пульт Yamaha! Ни переговорника, ни выхода на подзвучку! А посреди на кресле восседал Мессир, радуя всех пришедших: «Ботинки снимайте…»

* * *

Осенью мы сделали красивую, как я считаю, обложку для журнала Fly&Drive, на которой Маэстро позировал вместе с Музой – Мариной. «Подобложечный» текст сочинила другая Марина, Леско, которая и возглавляла этот журнал для путешественников:

«Александр Борисович объездил вдоль и поперек сначала всю Россию, потом ближнее, а затем дальнее зарубежье, но по-прежнему живет в Москве. Поскольку убежден, что для человека творческого огромное значение имеют корни. На чужеродной почве гений может и утратить свои волшебные качества…

Градский считает, что, когда речь идет о музыке или поэзии, нужно как минимум лет двадцать или тридцать на то, чтобы люди осознали величие содеянного. Впрочем, никто не может знать, с чем человек войдет в вечность. Сам Градский полагает, что его занесут в разряд людей Ренессанса, назначат человеком Возрождения, который умел делать многие вещи: „А иначе куда девать все, что я умею, кроме пения? Сочиняю, пишу стихи, сам играю, сам записываю, сам строю себе дом, сам деньги зарабатываю: никаких администраторов и продюсеров у меня нет и не будет. Концерты свои я сам снимаю и сам монтирую“. Есть, конечно, вещи и объективно рекордные: например, трехоктавный диапазон. Феномен из разряда цирковых подвигов. То, что может удивить.

– На мой взгляд, все состоит из удивления. Кажется, Станиславский сказал когда-то: „Учитесь удивлять“. И главное качество актера – это умение удивлять публику, чтобы она прониклась откровением при общении с ним.

Удивлять Градский и вправду умеет. И не только талантами. Он может, к примеру, сесть и за три дня написать аналитическую записку политического содержания, страниц эдак на десять. Получаются такие вещи у него очень неплохо. Образно и по существу. По стилю эти заметки напоминают статьи Ивана Ильина, а по сути – высказывания героя Французской революции генерала Лафайета. Поскольку свои эссе Александр Борисович почти никому не показывает и публиковать отказывается, возникает законный вопрос: зачем все это? Ответ таков: „Просто так. Игра ума. Зачем ум, если им нельзя поиграть?“ В универсуме Градского горя от ума не бывает, напротив, разум там является источником развлечений. И можно лишь порадоваться, что, путешествуя по жизни, гений готов поделиться с окружающими не только плодами творческой активности, но и побочным, интеллектуальным продуктом».

В рамках проекта «Красивые вечера у Гоголя» в Театре им. Гоголя состоялся творческий вечер Александра Градского. Сцена встречала зрителей серебрящейся на дальнем плане луной, висящими на бельевых прищепках рубашками и газетой, а также рядом спиртовых ламп на авансцене. Поприветствовав публику, Александр Градский бросился в продолжительные размышления о телевидении, о том, нужно ли ему появляться на нем, о далеких деревнях, где люди только с голубого экрана могут узнать, что можно петь чистым, несинтезированным голосом.

– К чему я говорю всю эту чепуху? А к тому, что мне нужно поставить пленку, а я не помню, где она лежит,  – заключил музыкант.

Программа для выступления, как поведал сам музыкант, была выбрана та, которая обычно звучит на концертах в провинциальных городах. Для начала были исполнены «Как молоды мы были», Una Furtiva Lagrima, «Гори, гори, моя звезда» и еще несколько произведений, раскрывающих во всей красе вокальные возможности певца. Затем пришла очередь вопросов от публики. Во время музыкальных номеров «почтальон» «Красивых вечеров», прохаживаясь между рядами, собирал заполненные карточки, и потом все они попали в руки г-на Градского. Первый же вопрос касался отношения героя вечера к Николаю Баскову.

– Он мне нравится,  – сообщил Александр Борисович. – Коля очень вежливый парень.

Далее последовала тирада о значении случая в судьбе и о том, что «иногда человек становится зоотехником и очень хорошо поет, а бывает, рожденные быть зоотехниками идут в певцы».

– Я считаю, у Николая хороший, приличный голос. Но у него одна проблема: нужно добирать мастерства, потому что надо соответствовать уровню своей славы,  – сделал вывод г-н Градский.

Вскоре же еще один зритель поинтересовался, почему Александр Борисович не споет дуэтом с Николаем Басковым.

– А он не будет со мной петь. Он же умный парень. Зачем ему это? – сыронизировал музыкант.

Многие карточки содержали просто слова благодарности или заявки на редкие песни. Были вопросы о грядущем концерте г-на Градского в ГЦКЗ «Россия» (4 ноября). Как рассказал музыкант, на этом мероприятии будет «революционный звук»: планируется использовать технологию Dolby Surround, с помощью которой уровень звука по всему залу будет выровнен. В репертуар вечера войдут многие произведения классического характера. Своей любимой сказкой исполнитель, стеснительно улыбаясь, назвал «Колобка»:

– Так мне нравилось, как он и от бабушки сбежал, и от дедушки. Только его все-таки сожрали. Поэтому до конца я ее не дочитывал.

На вопрос об отношении к нынешней власти музыкант сказал следующее:

– Да такое же, как и ко всем остальным: подальше от них. Если награждают – не выпендривайся, принимай. Если не замечают – не обижайся, следуй своей дорогой.

Когда у певца спросили, что делать, если «корзина разочарований полна», он радостно заявил:

– Советую водки выпить! Во-первых, перестанете замечать, что вы разочарованы, а во-вторых, появится надежда на перемены.

Вопрос «Кого считаете равным себе вокалистом?» вызвал лишь длительный смех исполнителя. После того как все карточки были удостоены внимания, Александр Градский вновь вернулся к музыке. Теперь звучали его собственные сочинения – «Ливни у моря», «Пора забыть обиды и боль» (под ритм самбы певец стал подтанцовывать), «Я закрываю глаза» и др. Несколько песен прозвучало под аккомпанемент гитары. Ими стали редко звучащие «Подруга угольщика», «Караул устал», сочинение этого года «Я позволил себе песню написать». «Антиперестроечный блюз», по мнению певца, с некоторых пор стал опять актуален: на строчках «Все на лыжи. Новый лидер в пустыне лыжню проложил» г-н Градский сделал паузу, а публика зааплодировала. По окончании этого эмоционального произведения герой вечера даже уронил пюпитр. Завершение встречи было ознаменовано песнями «Мы не ждали перемен» и «Южная прощальная» и продолжительными овациями публики.

Градский 2009. «Мастер и Маргарита» = гвоздь

Человек-эпоха. Еще в 1997 году, отвечая на вопрос: «А есть что-то невоплощенное, что терзает как гвоздь в ботинке?» – Градский сказал:

– «Мастер и Маргарита» – это натуральный гвоздь! Восемнадцать лет я работаю над этим. Мне уже ясно, как это должно быть. Получится, не получится – другой разговор, а в принципе по музыке многое придумано, но ничего еще не зафиксировано на нотах. Все в голове. Есть пьеса, ее написал по Булгакову Павел Грушко. Сейчас я решил делать с этой пьесой то, что хочу, мне нужно, чтобы появилась многообразность. Что есть в книге, то должно быть и в музыке – это синтетический жанр, конечно. Постановка? Это очень сложно хотя бы даже записать. Феерически сложно, а уж поставить это практически невозможно. Ставить надо с теми людьми, с которыми запишешь, а этому вообще невозможно их научить. Я даже не знаю, кого мне приглашать. Вот кого мне приглашать? Я сегодня ни одного исполнителя не знаю, который бы мог вообще хоть что-нибудь спеть. Ни одного, кроме себя, естественно. Я-то могу спеть все партии! Это тогда не опера будет. Нет, это не годится. Должны быть исполнители. Учить надо! Молодая Пугачева, года до 73-го, могла бы еще спеть Геллу. Вот говорят, когда возникает такая проблема, надо создавать свою собственную студию. Только не музыкальную! Если иметь в виду Станиславского и Немировича, то и они брали уже готовых исполнителей. И потом, та культура режиссерского понимания, которой они обладали, и сегодняшняя – это, как говорится, две большие разницы. Я в Гнесинском училище и в институте преподавал эстрадный вокал с оперными приемчиками лет восемь или девять, а в ГИТИСе занимался чистой воды оперным вокалом, но в этом институте другое понимание музтеатра. Я пришел туда руководить вокальной кафедрой и продержался там на должности профессора около двух лет: сначала было понимание со стороны педагогического состава, а потом это понимание я потерял, разошелся с педагогами, потому что многих данное положение вещей в институте устраивает, а меня – нет, у меня другая работа есть. Этим факультетом руководят режиссеры. Эта профессия в оперном театре, может быть, и незаслуженно, но вообще не считается за профессию. Одно дело, когда режиссер с именем приходит в музыкальный театр, где есть великие певцы, великие дирижеры, великие музыканты – это один подход, и совсем другой подход, когда в учебном заведении сидит какой-то режиссер и говорит: «Это не важно, как вы там поете, важно, как вы на шпагах деретесь, важно, какое у вас актерское понимание». Я ему пытаюсь объяснить, что выпускники придут в театр пробоваться, и как только откроют рот – их взашей выгонят, никто не будет их просить на шпагах драться или танцевать. Я потыркался, попыркался, понял, что не в силах ничего изменить, и ушел, хотя с несколькими моими учениками у меня были, на мой взгляд, просто невероятные результаты.

Все мужские вокальные партии Саша в результате исполнил сам (Мастер, Иешуа, Понтий Пилат, Воланд). При этом шедевр абсолютно эклектичен, чего автор не отрицает:

– Что есть в книге, то и в опере – это синтетический жанр, конечно. Книга абсолютно эклектична по композиции, и в этом ее прелесть. Взять уровень диалогов – эклектична, взять уровень описания – как будто от нескольких лиц оно ведется. Язык автора почти что всегда психологически и, если хотите, характеристически совпадает с тем персонажем, который в этот момент действует. Создается такое впечатление, что смотришь кино, снятое разными режиссерами: вот этот кусок снял Трюффо, а этот – Тарковский. Когда Булгаков описывает Бегемота и Азазелло, летящих по небу, – это язык, соответствующий этим персонажам как дьявольской силе, когда он пишет об Алоизии Могарыче или о Понтии Пилате – это другой язык, о Ване Бездомном или о директоре варьете – это уже третий. Он описывает персонажей так, как они могли бы описать сами себя. Чтобы выполнить поставленную перед собой задачу, во-первых, надо стилями хорошо владеть, во-вторых, нужно четко приклеить музыкальную сторону дела к текстовой и к сюжетной, потому что если музыка будет помогать в виде намеков или имитаций, то это только усилит впечатление. Короче, это синтетическое произведение, оперой его назвать сложно. По форме – это опера, а вот по количеству и качеству всего разного – это сумбур, конечно. Я даже хотел назвать это «Мастер и Маргарита», а в скобках – «сумбур вместо музыки».

* * *

В 2009 году Градский перешагнул рубеж – пять дюжин лет. Шесть десятилетий. Три из которых он писал мегаоперу. Накануне юбилея он познакомил с творением ограниченный контингент публики. Исполнитель партии Коровьева Николай Фоменко («В бит-квартете „Секрет“ Коля никогда не решал таких вокальных задач») диагностировал лаконично: «Градский насрал в Вечность». Так, собственно, я и планировал изначально назвать книгу о Гении, зная, что Саша – чел с чувством юмора и оценит эту подачу; полосной панегирик, который мы сочинили с Мариной Леско для «Нового взгляда», был озаглавлен «Насравший в Вечность». Однако борьба законодателя за стерилизацию умов и ограничения на использование слов, депутатам хорошо знакомых, остановила меня. Тем более что участие Градского в мегапроекте Константина Эрнста «Голос» (Первый канал, конец 2012 года) подсказало лаконичное: THE ГОЛОС.

Вообще говоря, Градский и Вечность сопряжены как Чапаев и Пустота. И главный недостаток Александра Борисовича – ему про это ведомо. Недостаток номер два – скрыть это знание он не умеет. Ну а номер три – ему пофиг, что остальные про это мыслят. Вообще, недостатков у него – обойма. А достоинство, пожалуй, всего лишь одно: он – Гений.

2 ноября 2009 года певцу Николаю Баскову вручили в Кремле государственную награду. Он спел. На следующий день Александру Градскому исполнилось шестьдесят. Он промолчал. Госнаграды удостоен не был. Два певца, два голоса. Фигуры разного масштаба. И с точки зрения наградораздающих, и с точки зрения Вечности.

На вопрос, не обидно ли, что юбилейной награды не случилось, усмехается:

– Да мне по… Все равно мне. Я власть не трогаю, она меня не трогает. У нас пакт о ненападении. Всегда так было. С детства.

Градский умеет многое. И многое имеет

Во второе ноябрьское воскресенье 2009 года закончился юбилейный марафон Александра, который отметил свое 60-летие обоймой выступлений: кульминационным стал трехчасовой концерт в столичном зале имени Чайковского (9 ноября). В первом отделении Маэстро исполнял неаполитанские канцоны и старинные романсы в сопровождении Национального академического оркестра русских народных инструментов им. Осипова. Фишкой стало появление на сцене Иосифа Кобзона с роскошным букетом. Дуэтом они спели «Мiсяць на небi». Во втором отделении Александр Борисович одарил аудиторию своими собственными композициями, которые, похоже, выбирал спонтанно. Послеантрактовой фишкой стали забавные реплики голосистого (и не без вокальных данных) таинственного поклонника с галерки. Про последнего Градский рассказал друзьям (за кулисами post factum): в течение полугода постоянно отслеживает график сольных выступлений Гения, выбирает место подальше от сцены и привносит живой пластический момент в шоу, несколько раздражая Гения, но забавляя публику.

За кулисы поблагодарить за выступление пришли почитатели таланта: телеведущий Михаил Леонтьев, основатель «Машины времени» Андрей Макаревич, Стас Намин, певица Алена Свиридова, культовый фотограф Александр Тягны-Рядно, координатор журнала «Однако» Мария Разлогова, актер Леонид Ярмольник.

Ну а в воскресенье, 15 ноября, Градский поставил-таки точку в череде юбилейных празднеств, собрав друзей в ресторации рядом со своей резиденцией на Тверской. Застолье с музыкантом и его семьей (представленной в полном объеме – от 83-летнего отца юбиляра до 23-летней дочери) разделили друзья & соратники музыканта: Константин Воробьев, нью-йоркская художница Ксения Голубкова, поэт и продюсер Александр Лебедев, медиаидеолог Марина Леско, Андрей Макаревич (в компании супруги и младшей сестры), музыкальный продюсер Александр Морозов (кстати, сосед Градского по даче), ресторатор Игорь Радов, кинопродюсер Александр Шкодо. Ну и к разговору о фишках: фишкой отмечалова стал импровизационный перерыв – в разгар веселья Градский отлучился в Кремль, чтобы спеть «Как молоды мы были» в сборном концерте, и вернулся к гостям под вечер. Он всегда возвращается. И его ждут.

Нюанс. Градский & никотин

Градский теперь курит. У него двойная зависимость от никотиновых «палочек здоровья». Наркотическая & ритуальная. На моей памяти он раз сто бросал. Неубедительно и ненадолго. А еще он заморачивается с пепельницами. Странная история. На столах (везде: в студии, на кухне, в кабинете) всплывают нелепые мутные баночки. Наполненные водой ровно наполовину. С лениво плавающими в них бычками. Цветом никотиновое содержимое напоминает добротный чифирь. Андрей Макаревич, помню, сидя в домашней мини-студии товарища (дело было году в 2010-м), флегматично однажды заметил:

– Ты когда-нибудь хлебнешь из этого сосуда.

На что хозяин, бровью не поведя, отмахнулся:

– Да уже…

При этом пепельницы-то есть у Градского в ассортименте. Разные и красивые. Вот. Могучая инерция привычки. Аршином общим не измерить…

Градский 2011

Градский презентовал в книжном магазине «Москва», что в двух минутах ходьбы от его

дома, свою книгу «Избранное». В нее вошли тексты песен, рассказы и либретто его оперы «Мастер и Маргарита». Объяснил он это на прессухе так:

– В интернете я обнаружил, что некоторые любители музыки выкладывают на общедоступных сайтах тексты и стихи песен, которые я исполняю на своих концертах. Причем они печатали эти стихи так, как их услышали, допуская ошибки. Вот и пришла мысль зафиксировать оригинал моих текстов на страницах книги. Я решил, что мое «Избранное» по стилю и художественному оформлению должно быть похоже на знаменитую в советское время серию «Библиотека поэта». В ней издавали произведения Пушкина, Ахматовой, Есенина. В «Избранное» вошло несколько десятков моих фотографий. Но поскольку сниматься я не люблю, то в основном вы увидите фотки, где я с друзьями… Я трудился над оперой 30 лет. И всем актерам и певцам, принявшим участие в ее записи, я низко кланяюсь. Иосиф Кобзон исполнил в «Мастере» роль первосвященника Каифы. Мало кто знает, что Иосиф Давыдович, будучи секретарем парткома Москонцерта, получил страшный выговор по партийной линии за то, что на концерте в Колонном зале, где в первом ряду сидел Ясир Арафат, стал петь на иврите и идише песни своего народа. Арафат после этого нажаловался на Кобзона в ЦК, и Иосифа Давыдовича долго таскали на ковер. У меня в студии свою партию он спел великолепно, причем это было после медицинской процедуры. Обычно после таких процедур человек дней десять встать не может. А Кобзон приехал ко мне через полтора часа…

Интервью 2011 года

Самое неформальное интервью именно в этом году дал Маэстро маргиналу от журналистики Саше Никонову, который назвал беседу «Дедушка русского рока». Что дало мне основание летом 2012 года обозвать Градского так в прямом эфире канала «Москва-24», но песнь, конечно, не о том. Беседа у двух неординаров (©Мой) вышла забавная:

«Когда-то Александр Градский был шумен и мелькал, а теперь тих и неприметен. Когда-то он матерился неустанно, а теперь за время беседы сказал лишь два матерных слова – я и то больше. Что же случилось с дедушкой русского рока? Может, просто старость? Или и того страшнее – он помудрел? Сейчас проверим…

– …Мы говорим уже полтора часа, а вы сказали за это время всего два матерных слова. А ведь всем известно, что Градский – страшный матерщинник.

– Да я мало ругаюсь на самом деле, просто делаю это смачно. Но должен сообщить, что порой гораздо страшнее сказать человеку без всякого мата: „А ну-ка иди отсюда!“ Идут. Потому что понимают: иных вариантов нет. Но я в последнее время очень ограничил свое общение с теми, с кем могут возникнуть даже мало-мальские контры, – стараюсь с такими вовсе не общаться…

Живет Градский в самом центре Москвы – в двух шагах от Пушкинской площади. Его квартира столь огромна, что два мелких йоркширских терьера смотрятся на ее бесконечных просторах, как две мухи на тарелке военного локатора. И только сам Градский вполне соответствует габаритам квартиры – он огромен. И не только душой.

– Вы сколько весите?

– Около 120 кг.

– Срочно худеть!

– Сейчас я этим занимаюсь, правда, тогда петь будет сложнее. Есть законы природы, которые не обманешь. Для пения нужен определенный объем легких. Конфигурация тела меняется. Я это на себе замечаю: меняется вес – меняется качество пения. Чтобы три октавы выдавать, нужно иметь опору – и мышечную, и скелетную. Тенор вообще считается голосом неестественным для мужчины. Очень редко тенор бывает худым. Паваротти вообще 150 килограммов весил. Пока я пел только рок-н-ролл, я весил 70 килограммов. А чем больше занимался классикой, тем больше полнел.

– Градский – состоятельный человек?

– Средней состоятельности. Есть два способа приобрести состояние. Первый – стырить и быстро все необходимое себе приобрести, на это тратится очень мало времени. Да, это опасно, зато быстро. А есть другой способ. Отказывая себе в каких-то житейских мелочах, самому воздвигать вокруг себя нечто, что тебе нравится. Это долго, и это мой способ. Я зарабатывал достаточно много, но не настолько много, чтобы позволить себе все просто по щелчку. Свой дом за городом (Новоглаголево, по соседству с двумя Александрами: Морозовым и Толмацким. – Е. Д. ), например, строил пятнадцать лет. Квартиру вот эту после покупки ремонтировал семь лет… Я все делаю основательно, не ворую, а беру пустое место и начинаю возводить там все с нуля. Мой дом строили пять человек. Плюс я, который говорил: вот здесь так надо сделать, а тут – так. Никаких у меня не было подрядчиков, архитекторов, проектов. Все придумывал сам, и дом получился помпезный, большой. Не знаю, правда, зачем я его строил, потому что теперь понял: дом этот мне практически не нужен! Он не очень жизненный оказался. Понятно, что он красивый, но как-то в нем мне неуютно. У меня на участке есть еще маленький домишко в сто метров квадратных, в котором и живу, вот там хорошо. А большой простаивает – только когда гости приезжают, там их принимаю. Мне Господь дал талант, которым можно заработать. Но для такой жизни, какую я описал, – пиво и поболтать – много денег не надо. А вот для того, чтобы серьезно повысить свой социальный статус, нужно…

– Жопу рвать.

– И не просто рвать! Нужно, чтобы рванье этой самой жопы приносило тебе адекватный заработок. А если человек будет жопу рвать напрасно, если ему от этих стараний обломится к его тремстам долларам лишь лишняя сотка, которая ничего в его жизни не решит… Бесполезно уговаривать! Лучше с друзьями пивка попить, поругать правительство. Поэтому государство должно создать такую реальность, чтобы можно было простого человека позвать и сказать ему: будешь получать две тыщи долларов и существенно улучшишь свое социальное положение. И тогда есть шанс, что человек задумается: „Может, мне бросить пить? Может, моя жизнь не такая уж пропащая?“ Человек начинает считать: множит свои тыщи на количество месяцев и понимает, что через несколько лет его жизнь и жизнь его детей улучшится кардинально. Тогда и не пить можно! Вернее, можно и пить, но только вечером в пятницу и в субботу, а в воскресенье ни-ни, поскольку в понедельник на работу. Тогда есть смысл работать!

Комментарий Александра Борисовича Градского (успевшего в режиме курортного цейтнота прочитать по диагонали рукопись настоящей книги летом 2012 года в Крыму):

– Прямо Микоян какой-то!

– Я ведь тоже не родился состоятельным. Вот мы переехали в новую квартиру. Мама умерла, и в новой квартире жили я, бабушка, папа, его новая жена и ее ребенок. Сестра бабушки сломала ногу, ей нужен был уход, поэтому она тоже переселилась к нам. Вшестером жили. Затем папа с женой и ребенком уехали в другую квартиру, тетя вылечила ногу, и мы остались вдвоем с бабушкой, стало полегче. А вскоре я женился и оказался с женой и детьми в двадцати шести метрах. Через несколько лет, когда я уже был я, нам удалось переехать в квартиру побольше, и там мы обитали впятером вместе с сестрой бабушки на 80 метрах. И так мы жили до 1997 года. Потому что в 1991 году я купил вот это помещение, где раньше была контора какая-то советская, и семь лет делал тут ремонт.

– Когда же наступил такой момент жизни, когда вы сказали себе: «Все, я обеспеченный человек!»?

– После 1995–1997 годов. Именно тогда качественно возросла оплата за концерты и появилась возможность что-то приобретать. Ведь до 1995 года даже дверей на строительном рынке купить было нельзя! Вот эти двери, которые вы тут видите, они все отреставрированные, мы принесли их с помойки, потому что заказать нестандартные двери тогда было нельзя. Вы, похоже, запамятовали – все то изобилие, которое мы сейчас наблюдаем вокруг, появилось совсем недавно. Да, забываем, что Россия совсем молодая страна. Я про то вам и говорю! Мы очень быстро пошли вверх. Если бы еще человеческую инициативу не подавляли так, как ее подавляют сейчас. Если бы проводили правильную политику… Ну, если не выдерживает конкуренции Волжский автомобильный завод, разгоняй его на хрен, коль они производят говно, а не машины! Снимите пошлины! Пусть люди ездят на хороших и недорогих иномарках! А лучше – отнять у чиновников и депутатов гособеспечение, пусть живут, как все, на зарплату, даже и высокую, глядишь, и законов драконовских никто бы не предлагал, ведь тогда им за все пришлось бы платить самим.

– А правда, что вы „самый лучший певец России“?

– Да, была у меня такая фраза, я ее когда-то ляпнул по молодости журналистам. И, быть может, не зря: я должен был сказать себе что-то в этом роде, чтобы чего-то достигнуть… В спорте легко определить, кто лучший: прыгнул выше всех – чемпион. Но для того, чтобы это сделать, этому спортсмену в начале пути надо сказать себе: я стану чемпионом. В искусстве это сложнее, особенно в таких жанрах, как живопись или поэзия. В певческом деле чуть полегче – там можно судить по технике владения голосом. Если певец владеет техникой филирования: громкая нота, а за ней очень тихая, – молодец. Если эта нота предельно высокая для тенора: си или до, – значит, ты самый крутой! Есть возможность сравнивать. Скажем, Паваротти пел арию Неморино из „Любовного напитка“ быстрее, чем она написана, потому что у него не хватало дыхания. А он Паваротти! Первый тенор мира! А ты сидишь где-то в России, и тебя в мире знать никто не знает. Хотя поешь ты эту арию в том темпе, в котором она была написана и в котором ее не мог петь Паваротти, потому что ему дыхания не хватало… Парадокс в том, что никого не интересует, хватает Паваротти дыхания или не хватает, потому что он публике нравится, и хоть тресни! Он – великий певец, а ты – какой-то Саша Градский, который живет в Козицком переулке. И всем плевать, что у тебя дыхание длиннее и легче подход к верхним нотам.

– А прожить долго собираетесь?

– Моему отцу под девяносто.

– А вы ему подкидываете денег?

– Он человек гордый, и, даже если бы я ему попытался „посодействовать“, он бы меня послал. Но если ему что-то будет нужно, то я буду рядом, само собой. У меня бабушка получала маленькую пенсию, при этом она дожила до ста одного года, и, когда я пытался ей что-то вкусненькое купить, она ничего из этого не ела. Никогда. Диета. Конечно, и отец, и я давали ей денег, приносили какие-то нужные продукты. Но после восьмидесяти лет ей уже ничего не стало нужно. Она даже на улицу перестала выходить. Читала. Смотрела телевизор. Мне было это удивительно, а потом я и в себе заметил это самоограничение. Причем у меня это началось лет с тридцати. Вот есть у меня три свитера и пара штанов, и больше мне не надо.

– А машин у вас сколько?

– У меня их пять штук. Но три из них настолько старые, что не ездят. Стоят, гниют. А две остальные тоже немолоденькие, поэтому на ходу две: если одна сломается, на другой поеду. „Мерседесу“ дизельному лет двенадцать, а „лексусу“ шестой год.

– Они стареют вместе с вами… А как бы вы хотели умереть?

– Поскорее. Бздынь – и все. Я теперь понимаю, почему римские патриции так умирали – ложились в ванну с горячей водой, резали вены и тихо, спокойно засыпали. Мне такая смерть очень нравится. Но я бы так не смог».

* * *

В том же году «Вечерка» опубликовала более традиционное, но не менее интересное интервью «Москва полна энергии творчества», где тоже было про Стоящую-За-Левым-Плечом:

«– Боитесь ли вы смерти? И в чем, на ваш взгляд, смысл жизни?

– Да, боюсь. Объясню почему. Я так привык к тому, что не существует проблем, с которыми нельзя справиться. Или, по крайней мере, пригнуть ситуацию так, чтобы она не нарушила моего пути и не давала большого негатива. И есть только одно, с чем невозможно смириться и справиться. Это смерть твоя собственная, смерть близких и вообще смерть, как таковая. Вот недавно поехали люди на пароходе кататься, всех детей увели в музыкальный салон, откуда выхода нет, и тут корабль тонет. Произошло стечение каких-то безумных случайностей. Как можно с этим смириться, как можно с этим бороться? Ответить невозможно.

На вопрос о смысле жизни ответ я придумал лет восемь назад. Смысл жизни – в постоянном поиске этого смысла, а если этого поиска не происходит и никакая энергия не выделяется, считай, ты просто помер. Если ты ищешь смысл жизни, никогда его не находя, то выделяешь при этом некую человеческую энергию, которая может кому-то пригодиться. А если кто-то скажет мне, что нашел смысл жизни, то я этого человека направил бы в больницу Ганнушкина или в Кащенко, потому что на следующем этапе он начнет этим найденным смыслом делиться с окружающими.

– У вас очень мужественный облик. А есть ли что-либо, что может заставить вас заплакать?

– Довольно странно, но, когда происходит настоящая трагедия, я никогда не плачу. Помню, мы с отцом на похоронах матери оба стояли с белыми лицами, но не плакали. Мы до такой степени заморозились оба, что нас можно было ткнуть палкой, и мы ничего бы не заметили. Но у меня бывают ситуации, когда я не плачу, но слезы текут. И ничего с этим сделать не могу, причем совершенно точно знаю, что вот сейчас, через 30 секунд, у меня потекут слезы, и вот я сижу как дурак, жду, что это произойдет.

Во-первых, плачу, когда поет Мария Каллас, и ничего с собой сделать не могу. Я, хорошо обученный, профессиональный музыкант, умею петь достаточно свободно, но я не понимаю, как у нее получается так петь. Но, может быть, мне и не надо этого понимать.

Также я не понимаю, почему в течение очень многих лет, когда смотрю фильм „Судьба человека“, в том месте, где мальчик кричит: „Я знал, что ты меня найдешь“, начинаю плакать. Даже сейчас, вспоминая этот момент, не могу спокойно говорить. Когда я как-то рассказал об этом самому Сергею Федоровичу Бондарчуку, то он признался, что тоже в этот момент плачет. Хотя, по его словам, во время съемок он думал о чем угодно, но только не о высоком и значительном. Есть еще пара музыкальных произведений, не буду их называть, вызывающих у меня слезы.

– Когда-то ваша песня „Как молоды мы были“ стала гимном целого поколения. А сегодня есть ли такая, которую можно назвать гимном 20–30-летних?

– У песни „Как молоды мы были“ довольно любопытная история. Когда я ее записал, мне было 26 лет. И слова „как молоды мы были“ в исполнении 26-летнего разгильдяя звучат странновато, но мне удалось на какое-то время влезть в шкуру человека взрослого, видавшего виды. И получилась красивая песня, с очень точно подобранными стихами Николая Добронравова. Но эта песня не сразу стала такой, какой мы ее знаем. Она писалась для кинофильма „Моя любовь на третьем курсе“ по пьесе Михаила Шатрова „Лошадь Пржевальского“ о студенческом отряде. По замыслу режиссера петь ее должны были стройотрядовцы – в бардовской манере, сидя у костра. Но когда Александра Николаевна Пахмутова придумала эту роскошную мелодию, ей показалось, что песня слишком хороша, чтобы ее промычать у костра. Что касается дня сегодняшнего, то, насколько я могу судить по своим детям, они вообще не слушают нашу современную музыку. Сейчас такой песни нет. Хотя, может быть, я просто не знаю такой.

– Вы известны своими свободолюбием и независимостью… А ведь в советские годы говорить и петь можно было далеко не все.

– Нет, это не про меня, я всегда на эстраде делал только то, что хотел. Другое дело, я никогда не пытался бегать по сцене голым или ломать гитару об усилитель, как это делают некоторые музыканты. Но у меня не было случая, когда я чего-то не спел, потому что мне сказали: это петь нельзя. Конечно, бывало, что пластинка, которую я записал, выходила не в том виде, в каком я хотел. Но если ко мне на концерт приходили и говорили, что эту песню не стоит петь, потому что в обкоме будут недовольны, я просто разворачивался и говорил: отменяйте концерт. Никто не отменял, зрители пришли в зал, билеты проданы, и отменять концерт очень накладно. Из-за этого у меня сложилась определенная репутация – скандалиста, человека, который всегда настоит на своем.

– Какие московские места вы бы могли назвать своими любимыми?

– Я люблю многие московские местечки и какое-то одно из них выделить в качестве самого любимого не могу, настолько они все разные и непохожие друг на друга. В каждом из дорогих для меня московских уголков есть что-то особенное, подходящее под определенное настроение. Например, застывшая гладь воды на Патриарших прудах или шумная и суетная Тверская. Еще мне очень нравится юго-запад, где я прожил довольно долго. Сами понимаете, что этот список далеко не полный.

– Наверное, в него следует включить и консерваторию, которую вы оканчивали?

– Нет, я не люблю это место. Хотя центр Москвы сейчас мне нравится значительно больше, чем раньше. Потому что если в годы моей юности вечерами он выглядел тяжело и мрачно, то в наши дни благодаря подсветке он преобразился, заиграл новыми красками и выглядит очень привлекательно. И сейчас мне очень хотелось бы как-нибудь вволю побродить по вечерней Москве. А времени нет абсолютно. Еще мне очень нравится Третье кольцо, когда там нет машин и поэтому можно очень быстро ехать.

– Ас какой музыкой вы ассоциируете Москву?

– Московские бульвары я бы сравнил с Шопеном, а центр – это конструктивизм какой-то… Даже сложно так с ходу назвать какое-то конкретное имя… Наверное, это Скрябин».

Градский 2012

В самом начале 2012 года в российском ЖЖ опубликован пост блогера christopher_d, чей журнал именован «Зеркальная Книга Христоносца»:

«В музыкальные магазины поступил зловещего вида артефакт, представляющий собой закатанную в целлофан черную коробку – эдакий инновационный ящик Пандоры. Каждый, кто, проявив интерес, брал данный артефакт в руки и пытался рассмотреть черные-черные буквы на черной-черной поверхности, неизбежно ухватывал взглядом полоску белой бумаги, приклеенную к обратной стороне этого загадочного бокса. Надпись на полоске гласила: ЭТОТ CD НЕ РЕКОМЕНДОВАН ЛИЦАМ, НЕ ДОСТИГШИМ 18-ЛЕТНЕГО ВОЗРАСТА. СОДЕРЖИТ НЕНОРМАТИВНУЮ ЛЕКСИКУ И ГРУБЫЕ ВЫРАЖЕНИЯ.

При более внимательном изучении артефакта все благополучным образом прояснялось: заслуженный деятель искусств, лауреат Государственной премии, народный артист России Александр Борисович Градский выпустил свой долгожданный авторский альбом „Неформат“.

Вы довольно много проворонили, если до сих пор не пополнили свой музыкальный арсенал этой ядреной часовой (часовой в самом прямом смысле слова) бомбой в черной картонной оболочке. Отец русского рока с огоньком и присущим только ему нешаблонным профессионализмом подтверждает права на свое отцовство. Лично мне в процессе прослушивания вспомнились и фестивали „Задворки“ конца 80-х с искрящимися от энергетики музыкантами «ДДТ» и упоительными акустическими сетами Градского, и зажигательные телеэфиры того же времени, и полночные эфиры радиостанции „Юность“ с хит-парадом Александра Градского, открывшие мне Саш-Баша и „Наутилус Помпилиус“, и, конечно же, диск „Несвоевременныя пђсни“, изданный в начале 90-х, в который вошла фактически вся перестроечная обойма „градских“ песен, с ошеломляющим воодушевлением принимавшихся рок-фэнами на стадионах: там были и посвященная Высоцкому „Песня о друге“, и „Баллада о лицах «страдальцев»“, и „Антиперестроечный блюз“, и „Мы не ждали перемен“, и „Песня без названия“, и много других нетленок. С тех пор прошло двадцать лет, история страны сделала очередной неуклюжий виток, и снова настало время песен о свободе и достоинстве – песен честных, непричесанных и неотформатированных. И уж коли большинство местных рок-н-ролльщиков, подсевших на ипотеку и сладкие корпоративные пайки, набрало в рот воды, за дело снова берутся зубры. Своеобразной связующей нитью времен служит лучший, на мой взгляд, трек альбома „Неформат“ – „Баллада об «уставшем» карауле“, отсылающий нас, согласно информации в буклете, к 1991 году. Эта песня вполне могла бы украсить репертуар блистательного „Наутилуса Помпилиуса“ периода записи саундтрека к так и не снятому фильму „Человек без имени“ (вспомним хотя бы песню „Боксер“), настолько она „дышит“ тем воздухом, утоляя духовную жажду кристально выверенным текстом и щемящим симфонизмом. К слову, альбом „Неформат“ записан с помощью симфонического оркестра (пусть это не пугает приверженцев рок-традиции, поскольку этим песням к лицу любая рубашка), а также Национального академического оркестра народных инструментов России, хора Краснознаменного академического ансамбля песни и пляски Российской армии имени Александрова и детского хора „Мандрагора“ (зацените название!) из Клина. В числе других хитов альбома можно назвать и полный спокойного достоинства „Шансон“ (аккомпанемент заставляет улыбнуться, вспомнив деловитых гусляров из фильма „Иван Васильевич меняет профессию“), и „Песню о любви“, и „Песню об иносказательности“, и, безусловно, посвящение-стилизацию „Галичу“ (альбом вообще изобилует интонациями Галича и Вертинского), и забойный сатирический блок „Спортивная + Застольная“, и цепкий суперхит 10-летней давности „2000-й год“, и как бы выпадающий отсюда в иное измерение лирический „Романс“, и ударное завершение альбома (только не слушайте пластинку с детьми, тут едва ли не каждый трек взрывоопасен, не говоря уже о двух финальных!). В общем, как мы видим, фактически весь цикл достоин многократного и вдумчивого прослушивания и мотания на ус, и за это автору альбома низкий поклон. Будем же, братья-сестры, добры друг к другу и чутки к происходящему вокруг. А выход из „ситуевины“ давно уже подсказан мудрым создателем „Несвоевременных пђсен“ и „Неформата“ – удержаться от пустословия арен и просто самовыражаться, не ожидая перемен».

Об этом проекте в мае 2012 года певец побеседовал с газетчиками местного «Интера» при посещении славного города Волжского:

«В первый раз я был у вас году в 75-м или в 76-м,  – начал общение с публикой Александр Градский, – так что сегодня, пожалуй, мой последний концерт в Волгоградской области: за 37 лет я вам уже, наверное, надоел». Не надоел, судя по тому, как основательно был заполнен ДК «Октябрь» Волжского. И это притом, что дело было в среду. Правда, народ, собравшийся послушать знакомое и любимое, был несколько обескуражен, когда после ритуальной «Как молоды мы были» музыкант стал исполнять песни из своего нового альбома «Неформат». Остропублицистичные, приправленные солеными словечками. Чутко уловив замешательство зала, Градский взял в руки гитару и восстановил лирическую линию. Голос певца по-прежнему силен и уникален, так что ностальгический вечер продолжился, к взаимному удовольствию. Волжанки исправно дарили цветы, а певец удивлялся: «Надо же, у вас розы пахнут, а в Москве почему-то – нет». После концерта Градский дал специальное интервью нашей газете.

– Александр Борисович, альбом «Неформат» вышел в 2011-м, до оппозиционных волнений, а большинство песен в нем остропублицистичные… Почему? Время такое?

– Публицистичный? Да, пожалуй, там даже перекос в эту сторону. Хотя есть там песни, написанные и десять, и пятнадцать лет назад. А насчет времени… не знаю. У Вознесенского, помните: «Какое время на дворе, таков мессия»?

– А ненормативная лексика зачем? Что, без мата о нашей жизни уже не скажешь?

– В обиходе, когда разговариваю с друзьями, я использую мат и не считаю его чем-то плохим. Заметьте, ни в одном другом языке больше нет такого обширного пласта нецензурной лексики, слов, признанных «плохими». Хотя оскорбление становится оскорблением, когда ты вкладываешь в него оскорбительный смысл, а вложить этот смысл можно и в обычное слово. Русский язык богат, и бывают случаи, когда ненормативная лексика уместна, если ты хочешь оценить ситуацию жестче и точнее. Что же касается художественного текста, имеет значение, поэзия это или просто грубость. Стихи Маяковского – помните, про «б… с хулиганом да сифилис» – опубликованы в его собрании сочинений. Пушкин писал о себе: «Опершись жопой о гранит… с мосье Онегиным стоит». Ну не мог Пушкин написать «попой»! Он писал в соответствии с художественным смыслом. Какая «попа», если речь идет о мужике. У женщины еще может быть «попа». Что же касается мата в моих песнях, я, признаюсь, сомневался, показывал разным людям, пытался придумать по-другому. Но 99 процентов тех, с кем я советовался, сказали, что не надо ничего трогать.

– Недавно вышла книга ваших стихов «Избранное»…

– Просто решил опубликовать все, что я сочинял и пел на протяжении многих лет. Потому что столкнулся с тем, что люди, перепевая мои песни со слуха, перевирали какие-то слова. Потом это все попало в интернет. И мне стали задавать вопросы: «Что вы имели в виду, спев то-то и то-то?» А это совсем не моя фраза! И я решил опубликовать, чтобы все знали, что на самом деле я пел. Хотя поэтом себя не считаю.

– Классика, романсы, рок – что вам ближе?

– Все. А вот джаз я не пою, хотя это несложно для меня вокально. Просто – не мое. На самом деле, не так важно: классика, рок. Когда тебе удается добиться, что публика знает твои имя и фамилию, – это самое главное. Имя и фамилия артиста – это целый мир, и больше не надо никаких эпитетов.

– «Бурановские бабушки» выступили на «Евровидении», и весьма успешно. Остались ли еще конкурсы, где важен голос вокалиста, а не шоу?

– Мне понятно, почему отправили именно их. Для европейской публики это фрик, эдакий прикол. А они не прикол, это милые чистые люди, которые любят петь. Делают они это не хуже, но и не лучше, чем бабушки в любой нормальной деревне. Поверьте мне, я в свое время ездил в экспедиции, собирал фольклор. Как-то неловко от того, что их используют как некий стеб. Но сейчас вообще время прикола, стеба… Чтобы над чем-то прикалываться, надо создавать непреходящие ценности. Условно говоря, для того, чтобы подшучивать над Моцартом, Мусоргским, Бабаджаняном, Пахмутовой, надо, чтобы они были. И потом, стеб тоже бывает талантливым и нет. Одно дело – работы Сальвадора Дали. Другое дело – когда какой-то сумасшедший рисует Христа с кока-колой, причем рисует плохо, потому что просто не умеет рисовать. Когда ценностей нет, а просто стеб ради стеба, становится скучно. Что же касается конкурсов, то зачастую бывает, что побеждает какая-то чушь собачья. Дальше начинают раскручивать, вбухивать деньги – все равно никто не слушает… Да…

Я порой сам хожу и мычу рекламу какого-нибудь йогурта, потому что она постоянно в телевизоре. Даже самую дурацкую, плохо сделанную мелодию можно так засунуть в голову, что не будешь знать, куда от нее деться. Ну, мне-то ладно: как задурили голову, так я ее и очищу. А молодой человек?! Мы встали на тот путь, по которому движется европейский мир, теряя свою культуру: английскую, испанскую, французскую. Молодежь движется по дорожке примитивного развлечения, спортивного, тупого прыганья. Такое уже бывало в истории: разделение на высокое искусство для «элиты» и площадное, примитивное – для «простого» народа. Но все одно – видится и чувствуется синусоида: сейчас спад, значит, когда-нибудь будет и подъем.

Сентябрьский концерт

В КЗЧ 22 сентября состоялся не вполне обычный концерт.

– Последнее время из концерта в концерт у меня большие составы – оркестры,  – рассказал Александр Борисович, – поэтому репертуар соответствующий. Я обычно пою классику, романсы, а песни под гитару в желаемом количестве просто не влезают в программу. И зрителям каждый раз не хватает песен под гитару, старых и новых. Поэтому в этот раз решил сделать исключительно песенный акустический концерт без оркестров и приглашенных гостей.

На концерте Градский представил композиции из нового альбома «Неформат». Диск стал «попыткой облечь в камерную и симфоническую формы простые песни, создать оркестровое обрамление простых гармоний». Этот музыкальный эксперимент оттеняют довольно резкие тексты песен, включающие ненормативную лексику.

Телепроект года

Доля за 50 процентов. Таков рекорд телепроекта «Голос», ставшего бесспорным лидером сезона и ТВ-прорывом 2012 года. Этот год, анонсированный индейцами майя как конец света, таковым и стал. Не для всего человечества, конечно, а для отечественного медиапространства. Проект Эрнста/Аксюты возвестил миру о том, что на руинах СССР выросла новая неведомая страна, о существовании которой никто не подозревал.

По структуре проект «Голос» не представляет из себя ничего революционного. Это придуманный голландцами конкурс вокалистов, единственным существенным отличием которого от массы «фабрик звезд» является первый этап отбора – члены жюри, состоящего из профессиональных музыкантов, при отборе не видят, а только слышат поющего. То есть у выбирающего нет главного инструмента отбора, которым по жизни пользуются все зрячие люди, – они не получают «невербальной» информации, исходящей от человека. А если верить науке, именно «невербалка» (которая снимается подкоркой, а не сознанием) является определяющей в человеческих контактах. Выбирая людей, мы лишь пять процентов получаем из «открытых источников» (то, что человек рассказывает о себе сам, и то, что о нем говорят другие). Остальное же постигаем интуитивно и, как показывает практика, нередко заблуждаемся.

Поскольку проект «Голос», как и все подобного рода конкурсы, является популярным развлекательным форматом, нет ничего удивительного в том, что, прокатившись по всей Европе и дав высокие цифры на Украине, он оказался и на главном канале страны. Удивительно другое – во всех без исключения странах наблюдался скачок цифр между первой серией эфиров (когда жюри отбирает себе команду, не видя участников) и последующими сериями, когда артисты соперничают друг с другом в традиционных условиях. Наша страна показала другой результат – цифры не упали, то есть интерес к проекту не упал, а значит, фишка для наших зрителей оказалась в чем-то другом, а вовсе не в слепом отборе. В нашей медийной среде уже давно бытует нелицеприятное мнение об аудитории. Считается, к примеру, что массовый зритель любит только «дурновкусие» – дешевые бытовые разборки, чужое грязное белье, ну и так далее. Многие телевизионщики горестно вздыхают: «публика – дура», зачем ей предлагать хорошее, если она его не ценит. И правда, канал «Культура», который демонстрирует лишь качественные исторические сериалы, интересные познавательные передачи и интеллигентные ток-шоу, не имеет высоких цифр, хотя, казалось бы, смотри и радуйся – там даже рекламы нет.

Косвенным симптомом деградации массового зрителя постоянно объясняется и многолетний успех трэш-шоу «Дом-2», равно как и высокие цифры (особенно в Москве) скандальных передач канала НТВ. В результате создалось устойчивое представление о том, что смотрибельность телепродукта обеспечивают только семейные разборки звезд & героев полусвета да страшные истории про жизнь – где, кого и как задавили пьяные водители, убили подлые врачи или изувечили подонки-полицейские. Никто при этом не фиксирует внимание на высоких цифрах спортивных мероприятий, знаковых национальных праздниках, шоу класса российского «Евровидения», выступлениях первых лиц страны и семейства Пугачевой. И вот теперь сюрприз – телепроект «Голос» побил все мыслимые рекорды. А ведь тут ни тебе закулисного трэша, ни гламурной эстрадности, ни показухи, ни гламурной фальши. Люди просто приходят, поют и уходят. Вопрос: на что повелся зритель? Внимательные люди не раз обращали внимание на любопытный факт. Весь мир интересуется едой, в каждой стране выходят сотни книг рецептов, пользуются этими рецептами миллионы, но у одних получается вкусно, а у других нет. Одна хозяйка готовит так, что пальчики оближешь, а другая исполняет все то же самое, но гастрономического экстаза нет как нет. Так и на телевидении, где тоже «всего семь нот». Любой формат можно воспроизвести или купить, ни одна новая придумка не защищена авторским правом, но у одних телевизионщиков получается «вкусно», а у других – ну никак. И в этом дистанция между Первым и «Россией 1» оказалась огромной. Видимо, потому, что на Первом есть «шеф» от Бога. Понятно, что многое в «телеготовке» зависит от качества исходного продукта (то есть бюджета), но в интересующем нас вопросе деньги точно не являются главным аргументом.

«Свет мой, зеркальце…»

Прежде чем делать выводы о том, что же обеспечило «Голосу» его фантастическую популярность, надо сказать пару слов о медийном пространстве в целом. На сегодняшний день оно выстроено таким образом, что каждый может выбрать себе ту атмосферу жизни, которая соответствует его внутреннему настрою. Хочешь – слушай «Эхо Москвы» и живи при «кровавом режиме», хочешь – тусуйся между охотой и рыбалкой. Именно поэтому распространение кабельного телевидения уронило цифры федеральных каналов – кто-то выбрал себе атмосферу смеха и смотрит только Comedy Club, кто-то упивается «Ностальгией», кто-то ушел в художественное кино, а кто-то погрузился в Fashion.

В последние годы дециметровые каналы стали резко форматизироваться: ТНТ и СТС обслуживают молодежь, РЕН балансирует между псевдонаукой и тем, что можно назвать «НТВ для бедных», все маленькие пытаются отбить себе кусок пирога за счет удовлетворения отдельных страт, а так называемые мейджоры сражаются за аудиторию в целом, пытаясь найти некий общий знаменатель, вычислить «среднюю температуру по больнице». Тем более что половина населения страны еще не приобщилась к кабельному ТВ. Но многие специалисты уверены, что, как только доступ к нишевым каналам и интернет-телевидению перестанет быть проблемой, крупные федеральные каналы растворятся в массе телегномов. Но этого скорее всего не случится по одной простой причине – где-то куранты должны отбивать время.

Если человек живет один в лесу, ему не важно знать, который час. Если он живет вдвоем с товарищем, они могут договориться о каком-то общем времени, чтобы скоординировать свои действия. Но если человек живет в социуме, он неизбежно будет пользоваться «общим» временем, даже если оно не соответствует его биологическим часам. Крупные федеральные каналы и выполняют в культурном пространстве роль «общего времени» – они показывают мир, в котором мы существуем, а мы смотримся в них как в зеркало и либо узнаем свое отражение, либо выключаем телевизор.

Живущий в социуме человек всегда ориентируется на свою социальную группу и чувствует себя достаточно неуверенно, когда попадает в незнакомую среду. Деревенский житель всегда будет неловко себя чувствовать на венском балу. Но помимо частностей в каждом языковом культурном поле существуют и общие поведенческие стандарты эпохи. Оттого так много комедий строится на принципе перескока во времени – попадая из прошлого в будущее и/или наоборот, человек становится нелепым. Так же смешно выглядят в фильмах инопланетяне, пытающиеся вести себя как все. То есть у людей, живущих в одно время, в одной стране и на одной планете, есть общие стандарты поведения. И для нормального функционирования в социуме нужно их понимать.

Чем, по сути, являются программы «Дом-2» или «Пусть говорят»? Это выставка-продажа моделей поведения. По ним видно, как люди строят отношения друг с другом, как мотивируют поступки, как считают правильным себя вести в той или иной ситуации и как поступают на самом деле. Это и есть полезная информация для зрителя. Так же новости – они пользуются спросом и потому, что содержат помимо самой информации много живых моделей поведения, которые зритель оценивает и судит.

Многие женщины листают модные журналы вовсе не потому, что собираются менять гардероб, а потому, что хотят понимать, каков стандарт, и соответственно ему выстраивать свой облик. Ведь быть модным или экстравагантным можно только относительно чего-то. Так и телевидение, показывая нам живых людей и их истории, является набором стандартов поведения, эдаким магазином, в котором сегодня, к примеру, не выставлены модели бледных девиц с нюхательными солями а-ля XIX век или дерущихся на дуэлях молодых людей.

Но как у каждого магазина одежды есть своя специфика, так и федеральные каналы отличаются модельным рядом, который выставляют на продажу. По контенту видно, что НТВ аккумулирует вокруг себя людей негативно настроенных, тех, кому мир видится полным корысти, зависти, низменных мотиваций и всяческого предательства. Канал «Россия 1» представляет собой магазин без байера, куда каждый продавец тащит свое на продажу. Поэтому он аккумулирует зрителей без выраженных настроений и стремлений, в то время как Первый канал пытается работать на позитивно настроенную часть общества. Ту, которая хочет себя уважать и готова гордиться своей страной, но не тупо, как во времена СССР, а за дело. То есть на сегодняшний день три базовых федеральных канала предлагают аудитории три разных модельных ряда отношения к жизни. И по тому, как аудитория распределяется между ними, видно, что мы как общество из себя представляем.

Выводы относительно того, кто что смотрит, делаются во многом интуитивно, потому что в стране отсутствует внятная система подсчета телерейтингов. Про TNS Gallup говорить не приходится, особенно после многочисленных скандалов, связанных с покупкой панелей, в частности на Украине. В беспристрастность этого измерителя никто не верит и потому, что владелец у TNS Gallup и канала НТВ общий, поэтому цифры логично было бы подтягивать под желаемое, что, по всей видимости, и происходит, ведь рейтинг = рекламные деньги.

Система обсчета СТИ тоже не дает объективной картины, поскольку проводится лишь в Москве. Поэтому приходится судить не только по цифрам (но в случае «Голоса» их показывают все измерители), но и по косвенным признакам. И по частоте упоминаний тех или иных программ в СМИ, и по составу поклонников & критиков. Необходимо лишь делать поправку на выбранную «панель». Например, то, что популярно в журналистской среде, не всегда является востребованным в стране, и это закономерно – журналистам свойственна экстраполяция собственных вкусов за пределы своей тусовки. Так, если бы клетки печени стали обсуждать, из чего состоит организм человека, то решили бы большинством голосов, что человек – большая печень, хотя с периферии и раздавались бы слабые голоса, утверждающие, что там, за пределами печени, есть еще какие-то органы.

Именно поэтому важно исследовать исключения из правил, типа проекта «Голос». Что же он из себя представляет с точки зрения моделей поведения, предъявленных публике? Во первых, и это уже было отмечено многими, в нем участвуют «нормальные» люди. То есть пришедшие на конкурс практически не подверглись обработке визажистами, костюмерами, продюсерами и прочими телеспециалистами. Мы увидели людей «из новостей», наших самых обычных сограждан, просто одаренных, которые приходят, поют и уходят. Но главное даже не в них, а в том, кто и как их отбирает. И если сами по себе члены жюри – Леонид Агутин, Пелагея и Дима Билан – не то чтобы экзотика для телепространства, то Александр Градский никогда не принимал участия в подобных шоу.

Вообще Градский = раритетная модель отношения к жизни. Limited edition в количестве «одын штюк».

На сайте Первого канала проект описан лаконично: «В шоу проходят только те, кто умеет петь, и делает это очень хорошо. Заявки для участия в шоу принимались вплоть до начала сентября. Всего было принято десятки тысяч заявок, из которых лишь каждая десятая преодолела стадию предварительного отбора. Из одной тысячи претендентов в ходе очных прослушиваний и собеседований было отобрано 150 человек. Именно они станут главными героями первого этапа конкурса – „Прослушивание вслепую“. „Голос“ принципиально отличается от привычных вокальных конкурсов и шоу по поиску музыкальных талантов. Первый ищет лучшие голоса страны! Незаурядные вокальные данные – единственный способ попасть в проект! Из нескольких сотен претендентов на участие в проекте мегазвезды российской музыки (наставники) – люди, чьи песни любит и слушает вся страна, – будут набирать свои команды. Уникальность процесса в том, что звезды будут оценивать только голоса конкурсантов, не видя их самих. По итогам прослушивания вслепую будут сформированы четыре команды.

Наставники, помогая каждому из своих подопечных лучше подготовиться к финалу, одновременно будут вести в своих командах жесткий внутренний отбор в ходе так называемых поединков и песен навылет. Это музыкальные дуэли, в которых участники одной команды будут противостоять друг другу, исполняя одну и ту же песню. Те, кому не повезет, отправятся домой, остальные продолжат путь к славе. Непростые решения наставник принимает единолично.

В конце концов у наставников останется в строю только по одному исполнителю, которые померяются голосами в грандиозном суперфинале. И только один из них станет обладателем титула „Лучший голос страны“ и удостоится главного приза!

Наставники проекта – Леонид Агутин, Дима Билан, Александр Градский, Пелагея».

В квартете наставников Борисыч предстал этаким абсолютным патриархом, чей авторитет не меряется рейтингами mp3-скачиваний и размерами гонораров.

Там же, на сайте канала (в разделе «Мнения»), зрители рассыпаются в благодарностях.

«Елена Николаевна, Москва | 15:46, 26/11/2012

Добрый день! Я с большим интересом смотрю шоу „Голос“. Прекрасные голоса, прекрасные песни и очень позитивная атмосфера. Хочу от всего сердца поблагодарить Александра Градского за его объективность, профессионализм, юмор и очень доброе отношение к участникам. Я просто очарована им. У меня и, думаю, у всех появилась возможность узнать о каждом наставнике хоть немного как о человеке, понаблюдать за каждым: как говорит, что говорит, как смотрит, как шутит даже. Градский просто покорил. Певец – замечательный и прекрасный человек. Спасибо вам, Александр Борисович! Вы – украшение этого шоу!!!»

«Юлия Март, Новосибирск | 14:04, 26/11/2012

Я просто влюбилась в Градского! Волшебник! Проект бесподобный, очень хочется подольше его смотреть, чтоб он не кончался. Можно было бы ввести систему, чтоб сперва они сольно как-то соревновались, возможно, набирали очки, а потом согласно набранным очкам, каждый в своем сегменте, соревновались парно, и необязательно, чтоб соревнования были между участниками одного наставника, очень хочется такую красоту смотреть дольше!!!! Да и у ребят опыт был бы гораздо колоссальнее, а так всего две песни спел и вылетел – куда торопимся, как говорится

Под конец года огромный подарок от Первого. Присоединяюсь к предложению выше, Первый, сделайте новогоднее ШОУ с этими ребятами! Все рейтинги будут ваши в НГ ночь:):):)

В общем, спасибо Первому за такое удовольствие, порадовали!!! еще хотела бы обратить внимание, на канале „Культура“ по воскресеньям начался новый проект „Премьера Балет“, такого в мировой практике еще не было! Рекомендую любителям искусства!!!!»

«Ракова Алла, Москва | 18:14, 25/11/2012

Глубокий поклон руководству Первого канала! Наконец-то мы увидели на экране, какие у нас роскошные молодые таланты! Все зрители устали видеть бесконечные хвалебные оды друг другу пугачевских ставленников. Никак они не могут уйти достойно на покой. Помогите им! Дайте возможность нам увидеть на Новый год программу из всех участников ГОЛОСА на Первом! По поводу наставников: бесконечное уважение вызывает Градский. Как повезло тем, кто оказался у него в команде! Истинный педагог и большой музыкант!»

«Татьяна, Россия, Москва | 18:12, 25/11/2012

Никогда не была поклонницей Градского, но теперь изменила свое мнение. То, как А.Б. подобрал репертуар для дуэтов, характеризует его не только как профессионала, но и как порядочного человека. Так подобрал произведения, что каждый участник имел возможность проявить себя. Никого не подставил. И насчет Пушкина я с ним согласна на 100 процентов. Браво, Александр Борисович, кроме вас, некому планку держать».

Градский показал себя на проекте с иной стороны. Стало ясно, что это человек добрый, справедливый, который никогда не похвалит из вежливости, но всегда найдет теплые слова, если конкурсант их заслуживает.

Впрочем, на излете проекта Маэстро напомнил народу, что он как ежик: симпотный, но с колючками. Говорят, Пугачева, готовящая свои «Рождественские встречи», вместо «здрасте» спросила тогда пришедшего ее поприветствовать Юрия Аксюту:

– Ну что, Севару слили?

Аксюта, напомню, рулит на Первом музвещанием и курирует мегапроект «Голос». А тогда из гонки выбыла абсолютная, как казалось кому-то, фаворитка Севара Назархан.

В Facebook’e старинная знакомая Градского (см. «Романс о влюбленных»!) Елена Коренева заметила:

– Такое впечатление, что после наезда Саши на Билана и Агутина за их комментарии о пении Сашиных девочек – предыдущей пары, ему с Севарой показали (показал А.) свое мнение авторитетное. Имеет право, но не в данном случае, по-моему. А может, женщину сильную на эстраде не хотят… Такие мысли сразу пришли на ум.

В унисон с легендарной актрисой выступили многие комментаторы. Пара цитат:

«Мне тоже показалось, что Агутин сорвался больше на Градского. А так – ощущение, что подарили что-то симпатичное в коробочке, а в коробочке оказался фантик от конфетки».

«Севара выглядела заметно сильнее остальных участников. Сочетание высокой вокальной культуры, прекрасного тембра голоса, профессионального вибрато, непревзойденного воплощения образа. Всегда ценил и уважал Агутина. Здесь же – опустились руки… это ответ Агутина на заявление Александра Градского по поводу неспособности и Агутина, и Билана что-то приличное изобразить в эфире без ошибок (с чем я, как звукорежиссер, вполне согласен). А Градский высказался за Севару абсолютно однозначно. И тогда Агутин поступил в отместку, что очень неумно. Но если это действительно его мнение (несмотря на то, что соперник Севары, по словам Агутина, даже не сможет петь что-то у нас по-русски), тогда Агутин в моих глазах пал ужасающе».

Позвонил я Градскому. Ну что же, певец уже был в курсе такого рода трактовки исключения узбекской звезды из проекта (месть Агутина). Знал Борисыч и то, что его самого прозвали Дантесом за то, что в том же туре он слил конкурсанта Павла Пушкина. На это Саша предложил мне ознакомиться на форуме Первого канала с наездами в его адрес, когда гениальный наставник выбрал из дуэта контртеноров Васильев/Пушкин именно последнего. Всем не угодишь.

К вопросу о комментах. Про инцидент с печальной Севарой я написал в блог «Московского комсомольца» (http://www.mk.ru/blog/posts/1894-sliv-sevaryi-mest-agutina-gradskomu.html). А там обитают комментаторы не то что ядовитые, но в массе своей просто ну совсем злобные. Но даже там не нашлось недоброжелателей, хотя в первый же день пост (на волне интереса к «Голосу») просмотрело тысяч пять читателей «МК». И среди сотни реплик преобладали «проградские». Приведу несколько. «Александр, 9 декабря 2012 в 20:30

Градский – суперпрофи. Какой Билан, какой Агутин, их место в переходе. Очень жаль, что сейчас Градского опять отправят в чулан, а о том, что прекрасно, нам будут рассказывать Биланы!»

«Люба, 9 декабря 2012 в 21:29

А. Градский! Вы большой человек. Вы сохраняете себя, свое „Я“. И не знаю, помогает вам это по жизни или нет, мы всегда с ВАМИ! Спасибо за Севару. За то, что человек ушел, услышав от вас теплые слова, а не слова Агутина, что она что-то там наковыряла. Я не сентиментальна, но плакала».

«Светлана, 9 декабря 2012 в 21:44

Настолько уважала Агутина, а после того, как он слил Севару, просто стал отвратителен! Просто не музыкант! Просто боятся сильных музыкантов, как Севара, ведь это большая конкуренция нынешним певичкам! А может, его просто подкупили?!»

«Джордж, 9 декабря 2012 в 21:45

Респект Градскому! Истинный музыкант со вкусом!»

«Калинин Виталий, 11 декабря 2012 в 01:00

Градский, конечно же, единственный в жюри, кто адекватен проекту под названием „Голос“. Пелагея – это девчонка, балдеющая от солдатиков и „безбашенных“ попрыгушек. Агутин не скрывает, что не голос выбирает, а удовлетворяет свои личные продюсерские амбиции. Он чуть ли не на коленях стоял, уговаривая („Иделия, я готов на всё!“) уникальную камерную певицу Иделию пойти к нему в команду после ее прекрасного авторского исполнения Let it be. А затем заставил ее в нелепом виде отплясывать „Кабаре“, после чего удалил из проекта со словами: „Ты извини, Иделия, дело не в тебе, это ТУПО мои личные дела“. Ну а Билан, несмотря на свою одаренность, находится просто по уши в попсовой помойке и измеряет все ее критериями. А то, что отсеяли Севару, это может, и правильно. Это все не ее уровень. Да и не из России она. Хотя это уже не столь важно».

Комментарий АБГ: – Никакой «ссоры» с Леней и Димой не было. Просто был с моей стороны слишком жесткий ДЛЯ ЭТОГО ПРОЕКТА выпад, о котором я сожалел впоследствии, что и подтвердил в прямом эфире, ибо сам считал и считаю, что формат проекта по-любому прежде всего ДОБРЫЙ и нарушать его кому-нибудь, да и мне самому, просто не стоит. А Севару Леня «отставил» неспроста – видно, потому, что решил, что лучше ей уйти на «пике» успеха, чем в оставшихся турах просто «показаться»…

Патриарх АБГ

В тот же день, когда комментаторы курили фимиам на сайте «МК», «Центральное телевидение» (НТВ) порадовало. Рассказывая об участии Маэстро в мегапроекте Первого канала, «ЦТ» акцентировало внимание: Александр Борисыч, мол, уже три месяца не был… в родном Питере. Журналисты НТВ, конечно, славятся своей безграмотностью (им конкуренцию только ведущие любимого канала премьера Медведева могут составить), но не до такой же степени!

Впрочем, молва отчего-то всех рокеров норовит поселить в Ленинграде, хотя, кроме БГ и Цоя, там никто из легендарных не родился (Бутусов из Красноярского края, Кинчев – москвич, Шевчук родился в Магаданской области, etc.).

Вадим Такменев и его ребята, замечу, и не должны блистать профессионализмом: канал НТВ в 2012 году персонифицировала Света-Из-Иванова, которая отняла пальму первенства у Ксении Собчак в ремесле «более лучше» иллюстрировать тезис «чем вульгарнее, тем рейтинг выше». Однако успех именно «Голоса» показал: зритель устал от трэша и способен оценить прекрасное. То, что Первый выиграл нынешний сезон у НТВ, отрадно именно в этом контексте.

Одно несомненно: «Голос» не только напомнил публике, что у нас помимо распиаренной Примадонны Аллы есть еще и Патриарх Александр. А земля наша богата не только нефтью да тайгой, но и тенорами + баритонами, которые могут реабилитировать нашу эстраду, опущенную десятилетиями недостойных игрищ.

Именно АБГ произнес в эфире «Голоса» ключевое высказывание: «В творчестве не бывает выигравших или проигравших». Он был абсолютно естественным и настоящим, извинился, после того как позволил себе вспылить (показал себя же образца 70-х), когда коллеги несправедливо (по его мнению) раскритиковали двух вокалисток, не раз смахивал слезу, когда пение брало его за душу. Видно было, как он искренне переживал, причем не за результат, а за процесс. Вообще эмоции лились рекой – мы видели слезы всех членов жюри. То есть проект «Голос» показал нам людей, переживающих за искусство.

Маша Градская, которую родитель привлек в качестве советника-эксперта на втором этапе проекта, рассказывала:

– У нас очень доверительные отношения, мы советуемся с ним по всем вопросам – личным, деловым, важным и не очень. И «Голос» мы очень бурно обсуждали. Не знаю, признается ли он в этом, но он очень рад, что такой проект появился. А тут еще я ногу травмировала, так что обсуждение проекта для меня было единственной радостью. Папа приходил со съемок, и мы садились за стол: «Кого слушал? Кого выбрал? Как спели? Что дальше?» Вот так я и втянулась. У нас с папой схожие музыкальные вкусы. Но по звуку и вокалу – это к отцу, он в этом деле профессор. Я лишь могу высказать мнение, но папа все равно принимает решение сам. Спросить совета и сделать по-своему – наша семейная черта… Еще до начала поединков он сидел дома и дергался: как я им скажу, как я смогу отправить кого-то домой? Он правда не знал. И вообще для него этот проект очень серьезный. Я была потрясена, когда увидела, как он чуть не прослезился во время выбора. Такого я не видела давно. В одном из выпусков он просто не смог сказать, кто покинет шоу!

Из успеха «Голоса» многие телевизионщики сделали поспешный вывод: «Зрителю нужен позитив». И приготовились его фабриковать. По принципу «барышня-крестьянка». Только фальшь – сложное блюдо. Либо клиент должен быть лошарой и перепутать настоящую крестьянку с переодетой барышней, или барышня должна бы быть гениальной актрисой. Забавно, что никто не подумал о том, чтобы показать зрителю то, что он хочет увидеть, задача не найти искомое, а сфабриковать его… Как в сказке Андерсена «Свинопас», наши телевизионщики, за вычетом, похоже, ровно одного человека, нацелены на горшок с бубенчиками и не видят, что зрителю нужны настоящие розы и живые соловьи, а не их безупречные механические копии. А запрос на «настоящее» нельзя удовлетворить, настроившись на режим «чего изволите?».

Главный вывод, который можно сделать из фантастического успеха «Голоса», очевиден. Фальшь утомила. И не только в пении. Утомило, что люди все время выдают себя не за то, чем являются, что они никогда не бывают честны, особенно когда на них смотрят. Утомили белозубые керамические улыбки, пришитые части тела, придуманные биографии и желание вписаться в испанский сапог надуманного стандарта. Утомил и сам стандарт. Люди, думающие на русском языке, хотят быть такими, какие они есть, жить так, как им кажется правильным, и видеть по телевизору свое отражение. И вовсе не сказочное в стиле «я ль на свете всех милее…», а адекватное.

Интересно, что страна всегда была такой, и ее выбор в пользу трэшевых программ НТВ в 2008–2010 годах объяснялся вовсе не любовью к мрачным разоблачительным историям. Люди смотрели нескончаемую колбасу «Программа максимум»/«Ты не поверишь»/«Русские сенсации» только потому, что благодаря великолепной репортерской работе энтэвэшников находили там крупицы живых эмоций. Только искать их приходилось, копаясь в мусоре.

И теперь, когда эти живые эмоции и правильные модели можно найти в красивом шоу, никому не надо рыскать по помойкам. Есть вещи, которые не дано оценить в момент их осуществления. Понимание часто приходит позже. А поначалу никто не замечает, что в курятнике из совершенно обычного на вид яйца вылупился дракон. И он пока маленький и неопасный, но скоро вырастет и всех неправильных съест. А страна наконец не только услышит свой голос, но и увидит свое отражение.

На своем официальном сайте Маэстро объяснил, почему он вписался в проект:

– Меня, как мне кажется, знают как человека, чье мнение или поступок нельзя «проплатить», посему когда я соглашался в проекте участвовать, то сразу сказал и Эрнсту, и Аксюте, что мне телепиар не нужен, я без него 47 лет карьеры обходился и дальше могу обходиться, и если, не дай бог, заподозрю что-либо такое, то встану и выйду к чертям собачьим со съемки – и «до свиданья»! Будет скандал: один из наставников слинял по ходу проекта, и что теперь делать?.. Мне клятвенно обещали, что все будет честно, и пока так оно и есть… Почему и зачем я кого-то выбираю, оставляю, отстраняю и т. п. – это мой секрет, и делиться им с окружающими не считаю обязательным. Более того, давно я не попадал в практически безвыходные ситуации, когда мне самому себя приходится «резать по живому» и отстранять от дальнейшего участия в конкурсе людей, с которыми я сам работал и, честно сказать, получал удовольствие… И Павел, и Даша были чрезвычайно хороши, каждый по-своему, каждый сделал для себя поистине несколько шагов вверх за очень короткое время, иногда даже без моей помощи. Следующие два тура уже отсняты, и зрителей ждут еще более тяжелые впечатления, и будут слезы и переживания от якобы несправедливых решений судей. Народ наш очень любит проигравших, и это прекрасно, что их поддерживают, но всегда плохо, когда не любят выигравших и успешных, и это тоже наша российская особенность… Такая же, как та, что все в нашей стране привыкли ко всеобщему мздоимству и поиску «блох» и «подводных камней» и просто не представляют себе, что кто-то живет иначе… Конечно, я могу объяснить любое свое решение, но эти объяснения все равно кого-то не устроят. Конкурс не нами придуман, имеются жесткий формат и железные обязательства по его выполнению, причем КОНТРАКТНЫЕ! С серьезными материальными последствиями для Первого канала, который уже «погорел», транслируя первый выпуск на заграницу, чего не имел права делать… К сожалению, не так много у нас современных песен и вокальных произведений по-настоящему конкурсных, чтобы показать ВСЕ свои возможности певцам. А в таком проекте это участникам совершенно необходимо. Англо– и итальяноязычный репертуар – это проверка на умение, ибо мировые хиты становятся таковыми именно потому, что являются образцами музыкального и вокального искусства для всего мира, а не только для отдельно взятой страны, иначе весь мир пел бы наши дурацкие поп-хиты, что, к счастью, не происходит. Нельзя при этом забывать, что советская эстрада, конечно, была великолепна, но для своего времени, и тоже не всегда конкурсная. Великие Шульженко, Бернес, Утесов, Вертинский – список можно продолжить – все-таки чисто наше, русское задушевное и не всегда выигрышное в примитивном понимании конкурса. Кстати, будут далее и наши песни у многих участников, но в основном из старых, великих… А про современную «естраду» просто не хочется говорить – это «дело» наконец надоело всем: и зрителям, и исполнителям – отсюда и интерес к проекту и к новым голосам и лицам. Всем участникам проекта, и тем, кто победит, в том числе, предстоит тяжелая дальнейшая жизнь и, если повезет, карьера, но в поисках СВОЕГО русского репертуара, что проблема острейшая… Моя же задача та же, что и всегда: показать всем, что наша страна чрезвычайно богата на таланты самые разные, – и это, как мне кажется, удается сделать.

Человек Возрождения

Оглядывая монумент во плоти по имени АБГ во всей его исторической перспективе, хочется сделать пару наблюдений. Для начала пройдемся по общеизвестному – у Градского изумительный вокал, и он гениальный сочинитель. С первым никто никогда особо не спорил, второе стало фактом, окончательно и бесповоротно, после первого прослушивания оперы «Мастер и Маргарита». Писал он свой шедевр ровно половину жизни, и потратил столько лет явно не зря. В своем произведении Александр так свободно полемизирует с другими великими композиторами, так «на равных» говорит с Булгаковым, так легок в обращении с базовыми смыслами, такими, как «жизнь» и «смерть», что невольно перестаешь считать его смертным. Он явно бесконечен, а потому и общается свободно с «мировым гением». Гений – вот ключ к пониманию его фигуры.

Вдумываясь в смысл этого слова, уносишься мыслью в эпоху Ренессанса, представленную персонажами вроде Леонардо да Винчи. Те уникальные «штучные» люди были подобны Миру. Они многое умели, и ничто не было для них невозможным. Но впоследствии из Ренессанса выросло Просвещение с его тезисом о равенстве людей. Как величие единиц превратилось в массу, понять трудно. По всей видимости, произошла очередная подмена, ведь все прорывы людские всегда интерпретируются самими людьми, которые любой божественный тезис способны превратить в полную его противоположность. Так и вся суть великого Ренессанса была благополучно извращена, а ведь было оно, то «третье течение»…

Так вот Градский как явление природы относится именно к тому далекому типу так и не восторжествовавшего Возрождения. Он талантлив во всем – поет, играет, пишет (публицистику не хуже, чем стихи), он даже строит хорошо! И готовит. И говорит. Это удивительный феномен, за которым невероятно интересно наблюдать. Особенно за его взаимоотношениями с системой, управляющей социумом. Ведь Градский не системный человек – он никогда не унижался перед люмпенами, ее представляющими, и ничего у них не просил – сами давали. Иногда…. Из пиетета. Даже, можно сказать, страха. Подобного тому, что испытывает гиена перед львом. Но в целом система не любила его никогда. И не любит. И если бы не Кончаловский с Пахмутовой (засланные в систему «казачки» штучного мира), которые благословили Градского своими именами, ему было бы и того сложнее.

Система в массе своей состоит из людей бездарных, безликих и серых. Созерцая «штучных», они кожей ощущают собственную штампованность. И едва ли какому сотруднику администрации придет в голову выйти на сцену и спеть после Градского, дабы доказать, что он тоже так может… Поэтому система не даст Александру орден за заслуги перед отечеством, которых не счесть. А он не унизится и не попросит. Знает, что награждать его по уровню лишь Творцу, остальные тут права голоса и не имеют.

Легко ли быть человеком Возрождения? Конечно, нет. Отмотав столетия назад, можно было бы стать объектом восторгов и восхищения, но в наши дни все «неравное» раздражает. Впрочем, живя в своем собственном мире, Градский спокойно абстрагируется от того, что музыкальная журналистика, привыкшая оперировать явлениями, которые резюмируются словом fake, неспособна по достоинству оценить того, что делает он. Не волнует Александра и то, что эфиры и экраны забиты все тем же fake. Демонстрируя порой неплохие образцы, торговцы масскультом оставляют за кадром труд сотен людей, продавая его публике как достижение одного, ведь аудитория на самом деле хочет восхищаться! Именно тем, что ей не равно…

А Градский реально один. Поэтому не сможет поставить свою оперу на сцене – сам поет ведущие партии за неимением лучших исполнителей.

Аплодирует же нашему герою не ущербная медийная среда, которая в поте лица трудится над созданием пресловутого «общественного мнения», а люди «с рецептором», те, что умеют отличать настоящее от фальшивого.

Градский – настоящий человек Возрождения еще и потому, что не заплатил за свою гениальность «помешательством» (всем известный доктор Ломброзо был уверен, что гений и помешательство одно и то же – тому многие гении послужили доказательством). Александр великолепно социально адаптирован, у него были и есть чудесные, «штучные» жены, растут красивые, талантливые дети, единственная проблема которых заключается в том, что, родись они в любой другой семье, отец был бы счастлив, что его потомство столь одарено: музицирует, рисует, поет, соображает… Но с высоты самого Градского все это так, «ничего особенного», поэтому сын и дочь гения знают лучше, чем кто-либо, что в тени больших деревьев исключительно трудно расти.

Глядя на феномен Градского, видишь воочию, до какой же степени люди не равны. Никогда не были. И никогда не будут. И те, что «равнее» по Оруэллу, всегда будут свиньями.

Уныло было бы полагать, что мы так и сгинем в свинском мире, где не на кого будет равняться и некем будет восхищаться, но появление из Вечности таких Гаргантюа, как Градский, спасает от чувства экзистенциальной тоски. Обозревая сие «человекособытие», начинаешь верить, что мир еще одумается, оглянется назад и догадается, где и когда отклонился от того «третьего течения». И homo sapiens’ы научатся наконец, не страдая от чувства ущербности, гордиться тем, что реально красивее, талантливее и во всех смыслах лучше среднего статистического. Научатся ценить гения, пока он с нами, хотя ему, в силу бессмертия, это в целом и не нужно. Гений – гонец из Вечности, где ему и аплодируют. Независимо от количества прожитых лет.

Градский превратился в несокрушимую скалу духа. И ему дано «не потеряться и не растеряться» и «не растереться… в пыль дороги». Это подлинный талант, стремящийся объять необъятное в рамках человеческой жизни, которая, подобно легкому дуновению ветра, приносит из Космоса море смутных ощущений, осмыслить кои (и тем более увековечить в сочетании нот и слов) не хватит времени даже гению. У него одному ему ведомая система координат. И особая дорога в жизни.

PS Александра Борисовича Градского

Считаю своим долгом заявить, что к созданию и тем более к изданию этого всего я не имею никакого отношения.

Конечно, за несколько крымских дней мне удалось что-то подкорректировать, в особенности в тех местах моих интервью, где были искажены мои слова или даже добавлена редакторская отсебятина.

Кроме того, я позволил себе прокомментировать некоторые эпизоды из моей жизни, исключительно в случаях беспардонного вранья (на обычное вранье я не обращал внимания, так как не придаю ему какого-либо значения и оставляю его на совести самих его авторов).

И последнее: считаю все характеристики, данные мне автором, чрезвычайно бредовыми, ибо, кого, как или кем назовут впоследствии люди, устно или письменно, никому – и тем более нам – неведомо.

Библиография

Александр Градский и СМИ на свежем воздухе // «Музыкальная правда», октябрь 10,1996, № 44.

«Александр Градский: от Хозе до „блюза“». Март, 25,1995, № 11.

Алешина А. «Размышления серьезного шута» // «Независимая газета» от 08 сентября 2000.

Апефьев Е. «Если у папы слезы в глазах – это серьезно!» // «Комсомольская правда» от 23 ноября 2012.

Бабаева Д. «Александр Градский: даже если папа занимается полной фигней, дети должны радоваться» // «Антенна» от 14 ноября 2012.

Баранов С. «Советую водки выпить!» // «Музыкальная правда», № 40, Октябрь 21, 2005.

Басс В. «Акустический концерт Градского» // «Музыкальная правда», № 15 (780) от 07 сентября 2012.

Буйнов А. «Звездные розыгрыши» // «Вечерний Саранск» от 31 марта 2010.

Бухарин А. «Везет же людям: Интервью с Александром Чепарухиным» // «Rolling Stone», № 16 от 26 января 2007.

Ванденко А. «Как молоды мы были» // «Итоги», № 45 (699) от 02 ноября 2009.

Ванденко А. «Не спешите меня хоронить» // «Карьера», № 11, ноябрь 2003.

Горбатов А. «Маленький романс о Градском» // «Подмосковные известия» от 01 февраля 1992.

Градский А. «Будет музыка» // «Советская культура» от 1 августа 1978.

Градский А. «Голос из зала» // «Новый взгляд», № 24 от 18 июля 1992.

Градский А. «Продолжение разговора» // «Студенческий меридиан», № 7,1984.

Градский А. «Рок-панорама, 87» // «Мелодия», № 2,1988.

Градский А. «Судьба скомороха» // «Юность», март 1988.

Графов Э. «Вышел, спел, поехал дальше?» // «Советская культура», апрель 1979.

Гусакова П. «Всем досталось от Градского» // «Музыкальная правда», № 27 от 15 июля 2005.

Добрюха Н. «Рок из первых рук» // «Молодая гвардия», 1989.

Додолев Е. & Николаева Э. «Техника телебезопасности» // «Совершенно секретно», № 2, июль 1989.

Додолев Е. «Большой и маленькие» // «Медведь», № 6 (151), июнь 2011.

Додолев Е. «В эфире канала „Москва-24“: Pussy Riot Vs Queen» // «Музыкальная правда», № 11 (776) от 06 июля 2012.

Додолев Е. «В кадре всесоюзная жалобная книга» // «Парламентская газета», № 2 (2418) от 22 января 2010.

Додолев Е. «„Взгляд“. Хроника запрета» // «Совершенно секретно», № 7,1991.

Додолев Е. «Градский юбилей» // «Музыкальная правда», 20 ноября 2009, № 24.

Додолев Е. «Двадцать лет без „Взгляда“»// «Комсомольская правда» от 27 декабря 2010.

Додолев Е. «Дихотомия-2010» // «Музыкальная правда», № 20 от 17 сентября 2010.

Додолев Е. «Жизнь без драки скучна» // «Неделя», № 1,1992.

Додолев Е. «Им закон не писан» // «Однако», № 34 (143) от 20 ноября 2012.

Додолев Е., Леско М., Житенев А. (фото) «Пять дюжин Градского» // «Однако», 02 ноября 2009.

Додолев Е. «Насравший в вечность» // «Музыкальная правда», 06 ноября 2009, № 23.

Додолев Е. «„Наутилус“ или „Pompilius“?» // «Смена», № 1461, апрель 1988.

Додолев Е. «Начало» // «Московская комсомолка», № 1 от 25 октября 1999.

Додолев Е. «Неоконченный реквием» // «Музыкальная правда», № 15, Июнь, 16,1995.

Додолев Е. «Слово из трех букв, «у» посередине» // «Музыкальная правда», октябрь 33,1996, № 46.

Додолев Е. «Слово» // «Новый взгляд», № 1 от 12 февраля 1992.

Додолев Е. «Странные люди эти телевизионщики» // «Московская комсомолка», № 13 от 12 марта 2001.

Додолев Е. «Субкультурный диалог» // «Однако» от 05 октября 2009.

Додолев Е. «Теледиктатура» // «Неделя», № 49, декабрь 1991.

Додолев Е. «Я почему-то не пользуюсь уважением среди коллег» // «Журналист», № 12,1991.

Ефимова А. «Шопен не мог, а я не хочу» // «Совершенно секретно», № 7,1994.

Ильченко С. «Мы живем в великой стране» // «Невское время», № 218 (2440) от 29 ноября 2000.

Капитановский М. «Все очень непросто» // «Оракул», 1994.

Коган А. «Быть Градским. Часть раз» // «Музыкальная правда», август, 24, 2001, № 32.

Коган А. «Быть Градским. Часть три» // «Музыкальная правда», ноябрь 2, 2001, № 42.

Кондрашов А. «Дети колбасы» // «Литературная газета», № 25 (6373) от 20 июня 2012.

Коренева Е. «Елена» // «Караван историй», март 2000.

Кушанашвили О. «В стране симулякров» // «Новый взгляд», № 07 (463) от 12 июля 2012.

Леско М. «Борис Березовский: разбор пролета» // «Карьера» № 4 (67), апрель 2004.

Леско М. «О кумирах 80-х» // «МузОБОЗ», № 10 от 20 января 1995.

Леско М. «Путешествие гения» // «Новый взгляд», № 11 от 19 ноября 2005.

Леско М. «Слово о Градском… Еще не замолвлено» // «Музыкальная правда», № 25 от 10 июля 1997.

Леско М. «Человек Возрождения» // «Музыкальная правда», 06 ноября 2009, № 23.

Мазуров В. «Между оперой и эстрадой» // «Клуб выходного дня» (Иркутск), 1984.

Марголис М. «Композитор в российском кино – униженная должность» // «Экономические известия», № 27 (1260), 2009.

Марголис М. «Лучше бы я стал строителем, а не певцом» // «Неделя», № 24 от 07 июля 1997.

Марочкин В., Сычева Н., Игнатьев А. «Песни нашего поколения. Шестидесятые» // «Феникс» (г. Ростов-на-Дону).

Медведев Ф. «Мои концерты запрещал сам Борис Николаевич» // «Мир новостей», № 44 (306) от 30 октября 1999.

Никонов А. «Дедушка русского рока» // «Story», февраль, 2011.

Одинцова Н. «Александр Градский: свою первую песню я написал в троллейбусе» // «Музыкальная правда», июнь, 28,1996, № 31.

Павленко М., Ягольник А. «По-моему, вы все спятили» // «Комсомольское знамя», 1988.

Петров А. «Мы – поколение рока» // «Труд» от 24 октября 1992.

Плешакова А., Подъяблонская Т. «Александр Градский: Жена должна гордиться своим мужем!» // «КП-Воронеж» от 06 ноября 2006.

Райкина М. «Интервью» // «Собеседник», № 12, март 1987.

Рассказова Т. «Транквилизаторы мне не помогут» // «Неделя», № 2, 1998.

Свинаренко И. «Карьера хунвейбина Додолева» // «Медведь», № 11 (73), ноябрь 2003.

Славуцкий А. «Москва полна энергии творчества» // «Вечерняя Москва», № 133 (25648) от 21 июля 2011.

Смирнова Л. «Александр Градский: своих врагов я ликвидирую» // «Молодость Сибири», июнь 2007.

Стариков Г. «Разгневанный Градский и божественная Гинтаре» // «Советская Белоруссия» от 08 июля 2010.

Тимашева М. «Человек-одиночка» // «Экран и сцена», № 6 от 8 февраля 1990.

Худенко К. «Я считаю их всех дерьмом…» // «Суббота» № 29 от 5 июля 2004.

Шахматова Е. «Я не Моцарт, я – другой» // «Новый взгляд», апрель, 12, 1997, № 08.

Шестопалова О. «Барышников научил Лайзу Миннелли русскому мату» // «ТВ Плюс» (Славянск), 1999.

Щербина Т. «Александр Градский» // «Певцы советской эстрады. Выпуск второй», 1984.

Иллюстрации

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский: «Мои первые «левиса» я надел аж в 1962 году – их привез мне дядя после американских гастролей, и таких обалденных джинов ни у кого в Москве я лично не видел».

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский: «Кто придумал название “Славяне” – я или Турков, – не помню, скорее всего я, так как Миша, помню, предлагал варианты с гитарами: “кричащие”, “вопящие гитары”, какие то “струны” и что-то в этом роде. Но уж точно не Витя Дегтярев, который присоединился к нам с Турковым позднее. На фото с Турковым (печатаем его для правды дела) мы с дурацкими гитарами в идиотских позах плюс наши первые барабанщик и басист (Гена, кажется)».

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

В конце концов Градский стал исполнять свои песни соло и вскоре привлек внимание Пахмутовой, которая записала с ним «Как молоды мы были». Пять или шесть показов по Центральному телевидению за полгода сделали исполнителя всесоюзно узнаваемым.

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

В «Романсе о влюбленных» Саша исполнил все мужские песни картины («продублировав» на звуковой дорожке фильма таких артистов, как Евгений Киндинов и Иннокентий Смоктуновский).

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский: «Лайза Миннелли плохо поет, но женщина очень интересная. У нас было так: каждый должен спеть свою партию, несколько фраз. Это была запись, посвященная армянским событиям. Тому времени, когда произошло землетрясение в Спитаке. И Азнавур (он ведь армянин Азнавурян) написал песню. Лайза шесть или семь раз спела, и все семь раз фальшиво. А я спел сразу… Но потом, после совместного выступления, я уехал на разбитом такси в аэропорт и улетел домой. А она в огромном лимузине с девятью собаками, пятнадцатью телохранителями и четырьмя чемоданами направилась к себе в апартаменты. Вот такой шоу-бизнес».

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

С Джоном Денвером

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский: «С Джоном Денвером мы записали клип “Зачем мы делаем оружие?” – эта вещь много раз звучала по радио и ТВ».

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Монтажный пульт привычней, чем обеденный стол.

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Рожден для сцены.

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

«Скоморохи»

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Не Ринго Старр ни разу, но Леннон – это он.

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский: «Обычно Звездочет старый, седой, с дребезжащим голосом. Я был – молодой, наглый, ебарь-террорист, в своих темных очках… Еще сбрасывал с себя в конце на последних фразах балахон и оставался в джинсах и джинсовой рубахе. В Большом был шок!»

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский: «Отвечаю: концерт очень понравился, а больше всего понравилась пьеса с переменным размером – 7/8, 9/8 и 11/8. Как в русской музыке. Стинг говорит: да, как у Стравинского. Я говорю: да, как в “Весне Священной”. Стинг: да, как в такой-то части. Отвечаю: да, как в аллегро. Он мне: “Я знаю, кто ты такой и чего стоишь”».

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

У него двойная зависимость от никотиновых «палочек здоровья». Наркотическая & ритуальная. А еще он заморачивается с пепельницами. Странная история. На столах (везде: в студии, на кухне, в кабинете) всплывают нелепые мутные баночки. Наполненные водой ровно наполовину. С лениво плавающими в них «бычками».

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

С Макаревичем они во многом антиподы, что не мешает им дружить веками.

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Приглашение совсем еще молодого музыканта,  студента вокального (а не композиторского!) факультета Музыкально-педагогического института имени Гнесиных в качестве автора музыки двухсерийной картины «Романс о влюбленных» – факт для советского кинематографа беспрецедентный. Но герои фильма молоды, и это потребовало, чтобы и музыка была близка «музыкальному языку» молодежи. Вот почему приглашение Градского логично. Михалков-Кончаловский сделал выбор абсолютно точный… Тридцать лет спустя.

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Градский + Ольга, Кинчев + Александра Аманова: у автора в гостях, начало 90-х.

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Известный всем гостям дома кухонный мегаабажур, подвергаясь упорным реставрациям, десятилетиями кочует с АБГ из квартиры в квартиру.

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Сочинский кинофорум «Кинотавр» эпохи Рудинштейна (конец девяностых – начало нулевых) для Градского всегда был не только площадкой для демонстрации вокальных данных, но и тусовочным плацдармом.

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Ремейк советского хита «Как молоды мы были» в исполнении дуэта Мария+Даниил Градские взорвал бы интернеты наши, уже зажравшиеся слабым рэпом и бессмысленными хипстерскими штучками.

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Просто Мария.

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Мария Александровна с автором – Евгением Юрьевичем.

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

С подачи «Фомы» появилось экстравагантное название этой книги. В 2009 году Градский перешагнул рубеж – пять дюжин лет. Шесть десятилетий. Три из которых он писал мегаоперу. Накануне юбилея он познакомил с творением ограниченный контингент публики. Исполнитель партии Коровьева Николай Фоменко диагностировал лаконично: «Градский насрал в Вечность».

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Анна Субботина, Евгений Додолев и Александр Градский (2007 год, на тусовке журнала «Компания», который автор тогда возглавлял).

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Лицо Марии стало известно телезрителям после телемарафона «Голос» Первого канала: ее стали узнавать на улицах.

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Градский, Агутин, Пелагея, Аксюта, Билан: так начинался самый яркий проект отечественного ТВ 2012 года, «Голос». Тренерский квартет мегапроекта заставил страну иначе взглянуть на разномасштабных звезд российского шоу-биза.

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Дина Гарипова (слева) стала Голосом России. Кумир ее родителей Градский выбрал талантливую девушку на отборочном этапе (единственный из квартета наставников), провел до финала и возвел на пьедестал.

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский: «Мама очень рано ушла из жизни, и нам не удалось увидеться в возрасте, когда можно было бы поговорить по-серьезному двум взрослым людям».

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский: «Нам было мало лет, и у нас с Наташей были поначалу чудесные отношения, которые постепенно стали исчезать. И мы решили: вот сейчас пойдем, поженимся, и все восстановится. Пошли, поженились, а через три месяца, когда поняли, что ничего не восстанавливается, пожали друг другу руки, поцеловались и разошлись».

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский: «До брака с Настей Вертинской был серьезный большой роман, почти четыре года. Может быть, не надо было жениться. Такой роман иногда лучше брака».

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский: «С кем у меня сохранились прекрасные отношения, так это с сыном Насти Вертинской Степой. Я, конечно, был “маминым мужем”, очень неопытным по части воспитания детей, но сразу инстинктивно почувствовал, что парень нуждается в общении с настоящим отцом. Пару раз я даже разговаривал с Никитой Михалковым – в том смысле, что неплохо бы ему зайти… Я, конечно, старался быть Степе приятелем, но какие-то вещи тогда просто не мог понимать и, наверное, допускал ошибки в общении».

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский: «Самое интересное, что по прошествии многих лет Степа Михалков пришел ко мне за кулисы после концерта и неожиданно наговорил массу хороших слов: что он меня всегда вспоминал как отчима и так далее. Я думаю, это еще и потому, что у нас с ним был общий друг – его бабушка Наталья Петровна Кончаловская, мама Никиты и Андрона».

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Не было тогда мобильных.

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Градская № 2 Оля Фартышева (слева) была совсем юным созданием, эффектной нимфеткой. Ее младшая сестра Люда ростом чуть пониже, улыбкой загадочней, нравом отрывистей.

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Первенец

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Даниил Александрович Градский

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Дети удивительным образом похожи на отца, такое впечатление, что мамины гены отступили.

Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность»

Этот портрет Михаил Королев стилизовал под знаменитую обложку альбома Imagine Джона Леннона. Впрочем, титульную песню культовой пластинки Градский исполняет лучше автора. Есть такое мнение.


home | my bookshelf | | Александр Градский. The ГОЛОС, или «Насравший в вечность» |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 5
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу