Book: Охота на викинга



Охота на викинга

Нильс Хаген

Охота на викинга

Купить книгу "Охота на викинга" Хаген Нильс

Роман основан на реальных событиях. Некоторые имена и географические названия изменены.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Луна в России похожа на студентку, смешливую девушку с короткой стрижкой. У нас в Дании она другая. Мне с детства казалось, что Луна один в один копия тетушки Марты, жены дяди Ульрика, брата моей матери.

Тетушка Марта была толстая и все время пекла маргариновое печенье для благотворительных ярмарок, потому что состояла в огромном количестве всевозможных организаций, помогающих малоимущим, иммигрантам, сиротам, инвалидам и жертвам бедствий в странах третьего и четвертого мира. Мои родители говорили, что это из-за того, что у тетушки Марты нет детей. Так или иначе, но луна у меня всегда ассоциировалась с нею. Всегда — пока я не приехал в Россию.

Я включаю планшет и открываю фотографии своей семьи. Отец, мать, сестры, дедушка… Отчего-то мне кажется, что фотографии на экране выглядят неестественно. Настоящая фотография должна быть напечатана на бумаге. Тогда она становится вещью, предметом, который можно повесить на стену, заключить в раму, преподнести в подарок… А на экране монитора — или того же планшета — это просто картинка, время жизни которой — мгновения.

Интересно, что русские называют планшеты айпадами. Любые, не важно, какая компания их произвела. Они вообще любят множить сущности, а их бритва Оккама заржавела где-то на полке в чулане. Например, здесь называют все хетчбэки Волжского автозавода «Жигулями», хотя такое название носила только одна модель — ВАЗ-2101, я проверял специально. Все копиры у них — ксероксы, а все планшеты — айпады. Зато доллар имеет здесь такое великое множество наименований, что их приходится записывать, чтобы не путаться. Я даже завел отдельный файл, который постоянно пополняется. Вот как он выглядит на сегодняшний день: доллар — это зеленый, зелень, зеленка, зеленый рубль, твердач, американский рубль, грин, гринбек, бакс, бакинский, баксис, бабаха, уе, уешка, убитый енот, узбекский еж и долларевич. И если долларевича, зелень, грин и даже твердача я еще могу объяснить, то при чем тут узбекский еж? Это определенно выше моего понимания.

Я изучаю русский язык четвертый год, я знаю много слов, почти не делаю ошибок в построении предложений, освоил сленг и ругательства, но этот язык, как и этот народ, буквально каждый день преподносит все новые сюрпризы.

Сюрпризы… подарки… Завтра у меня день рождения. Дома, когда я был маленьким, мама делала в этот день эблескивер,[1] как будто бы на дворе декабрь. Дедушка ворчал, что это кощунство, но ел с удовольствием — у мамы золотые руки. Вообще с родителями мне повезло. Они познакомились в знаменитой коммуне хиппи «Вольный город Христиания» в 1975 году. У отца была своя группа, он играл на бас-гитаре и пел — свои и чужие песни. Отец дружил с Якобом Лудвигсеном, ездил на фестиваль Вудсток, на настоящий, в шестьдесят девятом, выступал за свободную любовь и жил в старых казармах. Я видел фотографии — у него тогда была борода, волосы до плеч, а на груди болтался медный кальян для марихуаны.

Мама оказалась в «Христиании» случайно — в их школе проводили благотворительный ужин для ветеранов Первой мировой войны, и ее отправили отнести приглашение какому-то старику-артиллеристу. Одноклассники решили подшутить и подсунули маме вместо адреса артиллериста адрес старых казарм в «Христиании».

Когда мама заглянула туда, шла репетиция. Отец — а он у меня почти двухметрового роста — расхаживал по импровизированной сцене и ругался на своих музыкантов. Увидев мать, он гаркнул и на нее: «Эй, девчонка! Или садись за клавиши, или убирайся!»

Мама хорошо играла на фортепьяно — бабушка с дедушкой вообще дали ей неплохое образование, потратив на это кучу денег, а уж решительность маме досталась бесплатно, по наследству.

Она села за синтезатор и сыграла «В пещере горного короля» Грига. Когда она заканчивала, казармы были набиты битком — большинство хиппи знали толк в Doors и Beaties, тащились от Jefferson Airplane и Grateful Dead, могли наиграть «San-Francisco»[2] на одной струне, но классическую музыку никогда не слышали.

В общем, так они и познакомились.

Хиппи… Если посмотреть на моего старика сейчас, то никто никогда не поверит, что этот благообразный седой мужчина с аккуратной прической, сделавший карьеру муниципального служащего, когда-то был бунтарем, драчуном и спал с десятью девушками одновременно, то есть в одной постели.


Скоро приедет Дмитрий. Он не хиппи, он — хипстер. Пузатый, веселый хипстер с ранней лысиной и пушистыми усами, в кедах «Конверс», в розовой майке, на которой изображен Гай Фокс. Дмитрий заведует в нашем филиале

отделом маркетинга и пиара. Его любимое занятие — придумывать информационные поводы и организовывать брифинги, потому что после брифингов бывают фуршеты. Поесть Дмитрий любит, особенно если за еду не нужно платить. Нет, он не жаден и не беден, любовь к бесплатной еде и выпивке сохранилось у него с тех лет, когда Дмитрий был журналистом и достаточно преуспевающим писателем.

Сам он рассказывает о тех временах со смехом — мол, я был властителем дум, модным беллетристом, и восторженные почитательницы таланта носили меня на руках. Глядя на сто-с-чем-то-килограммовую тушу Дмитрия, я обычно высказываю сомнения в последнем факте, а он начинает нервничать и все время обещает предоставить доказательства в виде фотографий и видеозаписей.

Книжки, которые писал Дмитрий, выходили с яркими целлофанированными обложками, на которых мускулистые красавцы в камуфляже или кевларовой броне, сжимая в одной руке меч, а в другой плазмоган, крушили мутантов, инопланетян и драконов, а к ним льнули полуголые грудастые красотки с зелеными, непременно зелеными глазами. Подобные книги до сих пор продаются во всех магазинах России. Мне иногда кажется, что они размножаются на полках делением, как амебы.

У нас такие книги издавались в восьмидесятые, я тогда был маленьким и помню, как бабушка запрещала мне рассматривать всех этих обложечных барбарелл и суперменов, «чтобы не испортить вкус».

Писательский бизнес в России, судя по рассказам Дмитрия, — дело неблагодарное. Издатели буквально грабят писателей, выплачивая нищенские гонорары, но при этом создают условия для привлечения в отрасль все новых и новых молодых и талантливых авторов, готовых работать за копейки, лишь бы увидеть свой опус напечатанным.

Дмитрий занимал в книжном мире России неплохую нишу, а потом ему это наскучило, по крайней мере так утверждал он сам.

— Понимаешь, — говорил он мне в минуты алкогольной откровенности, — надоело. Я — как воздушный шарик, летел вверх, летел, и вдруг — бац! — потолок. Неба нет, понимаешь? Тогда я плюнул и ушел…

Сравнение небритого сорокалетнего толстяка с воздушным шариком, конечно, забавно, но я списываю это на литературные атавизмы Дмитрия. Как пиарщик он весьма неплох, есть и креатив, и поиск, и стремление к совершенству. С таким человеком мне комфортно работать, а это главное, если хочешь добиться результата.

Я — хочу. Моя цель — сделать наш банковский филиал лучшим в Восточной Европе. Зачем? Не знаю. Наверное, для того чтобы почувствовать удовлетворение от своей работы и жизни. Или от жизни и работы… Впрочем, эти два понятия последние три года для меня слились воедино. Я живу, чтобы работать, и работаю, чтобы жить. Так уж получилось.

Виновата в этом девушка с вишневыми глазами. Ее звали Мархеритта — креолка с французских заморских территорий, не то с Гваделупы, не то с Мартиники. Хотя почему звали? Зовут до сих пор, только уже другие. Я зарекся произносить это имя, слишком больно. Больно даже по прошествии трех лет. Видимо, рана оказалась куда глубже, чем я думал поначалу.

Мархи… Так я называл ее в минуты близости. Нет, не буду сейчас о ней. Может быть, когда-нибудь потом, позже. Продолжу лучше про Дмитрия.

Забросив писательское ремесло, он похудел на пятнадцать килограммов, изменил свои привычки, например, он не пьет теперь коньяк по утрам и всерьез рассчитывает к шестидесяти годам стать вице-президентом по связям с общественностью всего холдинга. Я в него верю. Не только потому, что он мой друг, но и потому, что русским уже давно пора быть в Европе не только пугалами и туристами.

Дмитрий вместе с коллегами из своего отдела подготовил для меня сюрприз. Он так и сказал:

— Шеф, эту днюху ты запомнишь надолго.

Днюха — это он специально. Я хочу выучить русский язык так хорошо, чтобы меня не принимали за иностранца. Для этого мало освоить произношения, научиться образовывать из четырех исходных матерных слов три с лишним

тысячи производных и понять великий сакральный смысл распространенного русского ответа на любой вопрос: «Да нет». Нужно впитать в себя все разнообразие слов, диалектов, неологизмов, впитать нюансы интонаций и эвфемизмы, которые еще необходимо научиться правильно вставлять. Например, я полгода пытался постичь смысл фразы, которую произносит мой заместитель Анатолий, вызывая к себе офис-менеджера:

— Встань передо мной, как лист перед травой!

А когда я при всех однажды пересказал Дмитрию случайно подслушанный диалог моей секретарши Ани (это очень по-русски — «секретарша», а не секретарь!) с девушкой Светой из кредитного отдела, то попал в неудобное положение, потому что подставил Аню.

Диалог был таков:

Света:

— Мы сегодня в клуб. Ты с нами?

Аня:

— Глеб будет?

Света:

— Да.

Аня:

— Тогда я — мимо.

Света:

— Почему?

Аня:

— Красная армия наступает. Наступление показывают по цветному телевидению. А запасной выход заколочен. Все ушли на фронт.

Света:

— А-а-а… Ну, извини, подруга, едем без тебя.

Я решил, что Аня не едет в ночной клуб потому, что у нее занятие в клубе исторических реконструкторов, посвященное Великой Отечественной войне советского народа, и прямо спросил ее об этом, а когда она начала отнекиваться, озвучил разговор. Аня покраснела и убежала. Дмитрий долго смеялся, а потом перевел мне с русского на русский, о чем говорили девушки. Пришлось дарить Ане премию, а коллег я попросил разговаривать со мной, особенно в неформальной обстановке, так, как они разговаривают со своими близкими людьми, чтобы быстрее освоить этот великий и могучий, непонятный и перезамороченный русский язык.


Телефонный звонок выводит меня из задумчивости. На входящий неизвестный вызов у меня стоит «Smells Like Teen Spirit» от Nirvana. Говорят, это лучшая песня девяностых. Не знаю, у меня она прочно ассоциируется с тем, как я напился в день окончания университета и едва не утонул в канале. Именно поэтому я поставил эту мелодию на входящие звонки. Входящий аноним не несет ничего хорошего, это аксиома нашего времени.

Номер британский, прямой. Отчего-то ощущаю некоторую взволнованность. И сразу возникает желание не нажимать кнопку с изображением маленькой зеленой трубки. Возникает, но я его гоню прочь — звонок может быть связан с работой.

— Yes?

— Bonjour, ami… — чуть хрипло шепчет мне в ухо женский голос. Шепчет по-французски. Это естественно — она не знает других языков. Она вообще ни черта…

Три года! Три года я не слышал этого голоса. Три года я старался забыть его, уверенный, что эти хрипловатые, грудные обертоны не потревожат мой слух.

— С днем рождения, дружочек, — говорит тем временем Мархеритта. — Видишь, я не забыла…

— Забыла, — переходя на язык Мопассана, говорю я. — Мой день — завтра.

— У нас на Мартиники, — она не меняет тембра и не повышает голоса, — поздравляют за день до того, как… Это обычай, дружочек.

Вранье! Я уверен, убежден, готов биться об заклад, держать пари на что угодно, что это — наглое вранье, причем пришедшее в ее голову только что. Она забыла точную дату, поэтому и позвонила на день раньше, а когда я ее уличил, или, как говорят русские, ущучил, мгновенно соврала.

Но!

Проверить я не могу. Да даже если бы и мог, что с того? Она засмеялась бы — о боже, я помню, как она умеет смеяться… — и легко перевела разговор на другое.

Стиснув зубы, спрашиваю как можно равнодушнее:

— Чего тебе надо?

То, что ей что-то надо, — это факт, медицинский, научный, да какой угодно. Три года Мархи молчала. И вот вдруг…

Пауза — видимо, она пожимает плечами, как всякая женщина, которая не делает различий между обычным и телефонным разговорами. Я слышу ее дыхание. Потом звучат слова:

— Разбирали с Jojo бумаги, нашли свидетельство о регистрации нашего брака…

Конечно, это оскорбление. Позвонить-брошенному мужчине и сообщить, что о нем вспомнили только тогда, когда с любовником наткнулись на свадебный документ… Jojo… Я даже не знаю, не уверен до сих пор, мужчина это или женщина.[3] Но именно это существо с оранжевыми волосами увело у меня Мархеритту, мою Мархи…

Ее кожа была словно облита шоколадом и имела тот неуловимый оттенок коричнево-кремового, какой можно увидеть только в чашечках с chocolat chaud,[4] что подают в кафе «Ротонда», расположенном по знаменитому адресу «бульвар Монпарнас, 105». Об этом кафе писал знаменитый русский поэт Маяковский, застрелившийся из-за несчастной любви.

Сезан

      становился на линии,

и весь

      размерсился — тронутый.

Париж,

      фиолетовый,

            Париж в анилине,

вставал

      за окном «Ротонды».

Мархи не читала Маяковского. Возможно, она вообще не умела читать, по крайней мере, я никогда не видел у нее в руках книги или газеты или даже женского модного журнала.

Зато она умела целоваться. Ее губы были упруги, как мармелад, а язык — словно ящерица, горячая и быстрая. И если закрыть глаза и провести рукой по ее спине, казалось, что гладишь оживший персик. Знаете, есть такие итальянские персики, покрытые нежнейшим пушком, кажется, они называются pesca? Вот такой была кожа у моей Мархи… Я опять говорю о ней в прошедшем времени, а ведь она есть, она звонит, и ее знойное дыхание бьется в трубке.

Она была гибкой, как бамбуковый шест или как китайский меч для кун-фу. Я намеренно сравниваю Мархи не с растением, не с животным, а с оружием, потому что она и была им — опасная, грозная, способная уничтожить любого, кто пытается взять ее без должной сноровки и умения.

Я почти год овладевал этими навыками. Я ездил за ней по всей Европе, ночевал в прокуренных польских мотелях и греческих домах для приезжих, где по стенам бегают богомолы. Я дрался за нее! Дрался с французскими

байкерами, с румынскими цыганами и с албанскими бандитами, которые хотели продать Мархи в турецкий бордель. Причем, по-моему, она не была особенно против.

Я едва не загубил свою карьеру этими бесконечными отлучками, но в конечном итоге мне удалось то, чего еще не удавалось никому, — я повел Мархи под венец.

Зачем? Я и сам не знаю. Мы могли бы жить просто так, любить друг друга под солнцем и луной, купаться в морях и океанах и снова любить друг друга на влажном песке, а утром завтракать в маленьких ресторанчиках у моря и есть жареных каракатиц — пищу пиратов и влюбленных.

Но мне хотелось, чтобы Мархи не была сном, предутренним наваждением, который в один далеко не прекрасный миг исчез бы из моих объятий, как уже случилось.

Наверное, феминистки правы, и каждый мужчина действительно собственник. Это заложено в нас матушкой-природой, это основа выживаемости вида homo sapiens. И чтобы не упустить, не потерять Мархи, я решил приковать ее к себе с помощью золотого колечка на безымянном пальце.

Она не сопротивлялась, нет. Ей было интересно, забавно, ново и непонятно это состояние, этот статус — замужняя дама. Кроме того, она, как птица, любила все блестящее, а в придачу к кольцу шел фактически титул «госпожа Хаген», положение в обществе и деньги. Да, именно

деньги. Возможность распоряжаться счетом. Для женщины, как я понял, это иной раз значит больше, чем реальная королевская корона на голове.

В общем, первые два месяца ничто не омрачало горизонт нашего супружеского рая. Ничто и никто, да.

И я расслабился, потому что был счастлив.

Естественно, по всем законам мелодраматического искусства, именно в этот момент мне и был нанесен подлый, подлейший просто удар в спину. Русские в таких случаях говорят «дураку наука» и еще что-то про круг друзей и щелканье клювом. В общем, не хочу даже вспоминать, как обнаружил отсутствие присутствия денег на счету, отсутствие присутствия одежды в гардеробной и отсутствие присутствия Мархи в нашем старом доме с видом на Ботанический сад Копенгагена.

Записка была короткой и почему-то на английском: «Sorry. It's My Life».[5] Потом я узнал, что писала не сама Мархи, а ее Jojo.

Вот так я лишился ста пятидесяти тысяч евро и жены. Русские бы сказали: «хорошо отделался», — у нас бы заметили, что это была хорошая сделка. Но я так не думал и бросился на поиски.

Долго искать не пришлось. Это была какая-то коммуна в Амстердаме, сборище антиглобалистов, анархистов, наркоманов и феминисток. Когда я вошел, Мархи лежала на полу, задрав голые ноги, измазанные краской, а двое негров с дредами прикладывали к ее ступням куски белого картона. Получившиеся отпечатки моих милых пяточек подписывал синим фломастером мрачный старик с персидской бородой до ремня. Потом я узнал, что их продавали на набережной туристам как неизвестные работы Энди Уорхола.



Увидев меня, Мархи захохотала. Старик включил Manu Chao и предложил выпить. Негры ушли за краской.

Через два дня мы развелись.

Я вернулся домой, написал заявление об увольнении и уехал в Россию руководить филиалом не самого крупного европейского банка — подальше от Европы, от мультикультурности и Manu Chao.

И вот звонок.

— Эй, — говорит Мархи, обеспокоенная моим долгим молчанием, — ты тут?

— Здесь. Так что тебе нужно?

— Дружочек, прости, что я…

Дальше она произносит фразу, которая звучит как «Меnеr qn par le bout du nez».[6] Я неплохо знаю французский и понимаю смысл сказанного, но почему-то перевожу в голове не на датский, а на русский. И у меня получается: «Я вила из тебя веревки».

— Прощаю, — говорю я. — Это все?

— У меня год назад родился ребенок, — шепчет Мархи. — Мальчик. Я назвала его… Нильс.

Бух! — сердце взмывает в голову, взрывается, горячо и мощно толкаясь в виски. Перед глазами все плывет.

Мальчик! Сын!

И тут же приходит трезвое понимание того, что рожденный год назад ребенок не может быть моим. Никак не может.

Зачем она мне это говорит? Может быть, хочет вернуться, все начать сначала? Перебесилась? Я готов ее принять. Принять с ребенком, с двумя, с десятью. Потому что люблю…

Люблю? А она?

— Дружочек… — говорит Мархи. — Прости, пожалуйста… Я уезжаю…

— Куда? — тупо спрашиваю я.

— В Китай. Jojo получила контракт на оформление торгового центра в Шанхае, крупнейшего в мире.

— Получила? — переспрашиваю я. — А от кого тогда ребенок?

Мархи смеется. Наваждение рассеивается. Она просто дурачит меня, опять дурачит! Меnеr qn par le bout du nez!

— Пошла ты к черту! — рычу я в трубку и… и продолжаю слушать ее смех.

— Прощай, скучный дядя Нильс, — мурлычет она сквозь смех. — Будь счастлив в свой тридцать третий день рождения…


Тридцать три года. Возраст Христа. «Земную жизнь пройдя до половины…» Во времена Данте

средняя продолжительности жизни мужчин была едва ли больше сорока лет — войны, болезни, антисанитария. Но почему-то считается, что Данте писал именно о возрасте Христа.

Кладу теплую трубку на столик, иду к холодильнику. Там на дверце стоит водка. Это очень по-русски держать водку не в баре, а в холодильнике и пить ледяную, не используя лед.

Надо выпить. Проклятая чертовка с Мартиники или Гваделупы, обладательница персиковой кожи, облитой горячим шоколадом, хозяйка вишневых глаз и хриплого смеха, словом, моя маленькая крошка Мархи, родившая ребенка невесть от кого, — она вывела меня из себя.

Колдунья. Ведьма. Она вновь пробудила во мне чувства. Это магия, колдовство. Именно за это таких, как она в Средние века и во времена Данте сжигали на кострах.

Но дойти до холодильника я не успеваю — гудит домофон. Пришел Дмитрий.

Мы идем в гостиную, он снимает очки в черной пластиковой оправе, выкладывает на стол планшет, телефон — все, естественно, Apple, — молескин и золотой карандашик.

— Будем работать, шеф, — сообщает он мне.

— Подожди, — говорю я ему. — Давай немного поговорим о русском языке. У меня есть ряд вопросов…

Дмитрий делает жест «рука-лицо», вздыхает.

— Шеф, не парься. Ты болтаешь на рашене лучше, чем восемьдесят процентов населения этой страны.

Я его не слушаю. В конце концов, я — начальник, а в патерналистской системе управления есть свои плюсы, которые четко характеризуются фразой: «Как я сказал, так и будет!» В России это работает, причем эффективно. Возможно, это вообще самая рабочая схема взаимоотношений между руководством и подчиненными.

— Что такое «вить веревки»? — спрашиваю я, глядя на Дмитрия в упор. Он не любит, когда на него вот так смотрят, теряется и становится похожим на большого усатого ребенка, провинившегося школьника.

Вот и сейчас Дмитрий растерян. Его короткие толстые пальцы, покрытые волосами, начинают ползать по столу, словно личинки, губы шевелятся, глаза перепрыгивают с одного предмета на другой.

— Ну ше-еф… — выпевает он наконец. — Ну заче-ем…

— Говори! — я приказываю ему.

Потому что я — начальник. Как скажу — так и будет.

Дмитрий вздыхает и начинает мямлить:

— В старину крестьяне делали веревки из пеньки…

— Из пенька?! — я удивляюсь, потому что никогда не слышал о таком способе делания веревок. Пенек в моем понимании — это то, что остается, когда срубают дерево. Как из пенька можно сделать веревку? Впрочем, русские все могут.

— Не из пенька, а из пеньки. — Дмитрий немного приободряется. — Это размочаленные волокна конопли…

— Каннабис? — я снова удивляюсь. — Ваши предки делали веревки из каннабиса?!

— Да что заладил: «пенька, каннабис»! — взрывается наконец Дмитрий. — Можно подумать, в вашей гребаной Дании веревки делали из чего-то другого… Да, брали коноплю, бросали на дорогу и ездили по ней на телегах. Потом волокно крутили, мяли, а когда становилось совсем мягким, из него вили веревки. Какие хочешь — хоть до соседнего села. Ну, и когда про человека говорят: «Из него можно вить веревки», это значит, что он такой же мягкий, как волокна пеньки… конопли…

— Каннабиса, — подсказываю я.

— Угу, каннабиса.

Мы умолкаем. Потом я тихо говорю:

— Интересно, а веревку до соседнего села можно курить?

Дмитрий с самым серьезным видом подтверждает:

— Можно. Причем всем селом и курили…

И мы начинаем давиться от хохота. Дмитрий смеется совершенно искренне, а мой смех — он немного сквозь слезы, ведь я только что узнал, что в представлении Мархи я мягкий, как волокна каннабиса, и из меня можно вить веревки.

Вить веревки…

Черт, я же хотел выпить!

Оставляю Дмитрия досмеиваться, иду к холодильнику, достаю водку, беру на кухне низкие

пузатые стаканы. Русскую водку надо пить из стаканов, так она вкуснее. И наливать сразу грамм семьдесят, чтобы был эффект.

Дмитрий, увидев в моих руках бутылку и посуду, удивленно крякает:

— Эт-то что такое, шеф? День же еще!

— То есть ты не будешь?

Дмитрий сопит, водит пальцем-личинкой по корешку молескина. Собственно, ответа я и не жду — мы же не первый день знакомы! — и разливаю водку.

— А закусь? — Дмитрий стряхивает с лица выражение сонного отличника и становится деловито суетлив. — Чего там у тебя есть?

Допускать его к холодильнику нельзя — разграбит. Но мне хочется выпить, а не возвращаться на кухню и делать бутерброды для этого Гаргантюа. И я только машу рукой — дескать, давай сам.

Дмитрий с неожиданной для его комплекции резвостью срывается с места и рысит к холодильнику. Я беру стакан, шумно выдыхаю — так меня учили, вот сам Дмитрий и учил — и проглатываю водку одним большим, тягучим глотком.

Ледяной огонь прокатывается по гортани, струится по пищеводу и разливается в желудке озером кипящей лавы. Я налил себе больше, чем обычно, — грамм сто двадцать, и у меня сразу немеет верхняя губа, а перед глазами словно повисает вуаль, типа той, что так любят невесты. Невестам вуаль нужна, чтобы спрятать от всех бесстыдно счастливые глаза, мне — чтобы не видеть Мархи, которая через три года снова заколдовала меня и теперь смотрит из каждого угла.

Из кухни, тяжело топая, приходит Дмитрий. В руках у него тарелка, на тарелке — стопка бутербродов с пармской ветчиной, зеленым сыром и помидорами. Я — фанат пармской ветчины и покупаю ее не в магазине, а в одном итальянском ресторане, который находится тут, рядом, на Смоленке. И сыр у меня тоже особый, называется Базирон Песто, его делают в Голландии, он зеленого цвета и имеет вкус соуса песто. А вот помидоры я предпочитаю местные, точнее, азербайджанские, большие и розовые. Словом, я люблю поесть вкусно.

А Дмитрий любит — много. Ему, по большому счету, все равно, пармская ветчина у него на бутерброде или соевая колбаса эконом-класса. И в сырах он разбирается так же, как в ветчине, то есть никак. Так что мои деликатесы сейчас будут варварски уничтожены безо всякого гурманства. Ну да и черт с ними. Мне все равно.

— На здоровье, — говорю я жующему Дмитрию. — Ты хотел поработать?

Но он видит мой опустевший стакан, видит, сколько убыло в бутылке, и перестает жевать.

— Стоп-стоп-стоп… — говорит Дмитрий и не глядя ставит тарелку на край стола. — Шеф, что произошло?

2

— Что ревешь, дуреха?

Рита не ответила, только беспомощно помотала головой. Слезы бежали по щекам черными дорожками поплывшей туши, и остановить их не было никаких сил.

Даже сейчас, когда все уже окончательно решено, ненавистный город детства, малая родина, не хотел отпускать, сопротивлялся. А ведь уже казалось, вырвалась из родного захолустья, добралась до Новосибирска, и от столицы, от новой жизни теперь отделяли только рельсы, шпалы и два дня вагонной качки…

— Поезд девятьсот семнадцать Владивосток — Москва отходит со второго пути, — прогундосил динамик.

От этой безобидной фразы плакать захотелось еще больше. Зашипело, что там обычно шипит у готового к отправлению поезда, состав дернулся.

Все…

— А, черт с тобой! Полезай, — сжалилась проводница.

Не веря своему счастью, Рита подхватила сумку и торопливо полезла в тронувшийся уже вагон. Проводница, некрасивая женщина лет сорока в форменном кителе, с уставшим от жизни лицом, перехватила сумку.

Взобравшись в тамбур, Рита оглянулась на Новосибирск.

На перроне толпились провожающие, но провожали не ее. Махали руками на прощание, но прощались не с ней. Рита отвернулась и с благодарностью посмотрела на проводницу.

— Спасибо, тетенька.

«Тетенька» набычилась, кивнула в сторону.

— Идем.

Идти пришлось всего ничего — до купе проводника. В детстве Рите всегда было интересно заглянуть внутрь, понять, как там все устроено, для чего все эти кнопочки и краники. Сейчас интересы переменились, да и внутри купе не обнаружилось ничего любопытного. Обыденно и тесно. Пахло сладким дешевым парфюмом.

Проводница небрежно кинула сумку. Повернулась к замявшейся в дверях девушке, бросила покровительственно:

— Сядь.

Рита послушно присела на нижнюю полку. Проводница склонилась над ней и заговорила быстро, словно читая инструкцию:

— Значит так: сиди тихо, не высовывайся. Дверь закрою, будут стучать, не отпирай. И голос не подавай. Тебя здесь нет. Жди. Вернусь, поговорим.

— Хорошо, те…

— И еще раз назовешь меня «тетенькой», высажу на ближайшей станции, — недовольно оборвала проводница на полуслове. — Нашла себе родственницу…

Проводница вышла, дверь захлопнулась, и Рита осталась одна в совершенной растерянности. Все случилось настолько быстро и неожиданно, что некогда было даже осмыслить происходящее до конца. Зато теперь времени для раздумий появилось более чем достаточно. И Рита стала раскручивать в памяти последние сутки.

Спешные сборы, электричка до Новосибирска, украденные билет и деньги…

Пропажу Рита обнаружила уже возле поезда, когда проводница попросила предъявить проездные документы. Билета на месте не оказалось. Рита обшарила все карманы, сумку — ничего.

В документальной передаче по телевизору рассказывали, что люди, просящие милостыню и рассказывающие об украденных билетах, деньгах и документах, на самом деле профессионалы. Никто у них не крал, ничего у них не пропадало. Все это сказка, придуманная для того, чтобы выбить слезу и денежку из особенно сердобольных. После той передачи возникло ощущение, что никто никакие билеты и документы не ворует, а деньги разве только выклянчивают, давя на жалость. Опасное, как оказалось, ощущение. Подкреплялось оно еще и тем, что в свое время Рита ездила в Новосибирск каждый будний день и за три года такой езды у нее ни разу ничего не украли.

Пропажа настолько выбила из колеи, что Рита оторопела и честно ляпнула проводнице, что билет у нее украли. Недовольное жизнью «лицо РЖД», вероятно, тоже смотрело ту передачу. Во всяком случае, в ответ на Ритины откровения проводница лишь фыркнула и сообщила: «У вас у всех украли. Придумали бы чего пооригинальнее, что ли».

Рита попыталась оправдаться, объяснить что-то, но проводница перестала обращать на нее внимание. Рита говорила правду, а ее, не выслушав, записали в лгуньи. Время шло. Накатило ощущение полной беспомощности, и она разревелась. Не специально, просто внутри что-то надорвалось, сломалась какая-то преграда, выпуская наружу давно копившееся отчаяние. И эти искренние слезы неожиданно сработали.


— В другой раз за карманами следи, — проводница грохнула на стол стаканы с кипятком в чеканных подстаканниках.

Ее звали Клавдией. В жизни она давно разочаровалась. К работе своей привыкла и привычно ее не любила. Но менять ничего не собиралась, оправдываясь отсутствием стимула. Так и плыла по жизни вместе с вагонами поездов, покачиваясь и постукивая на стыках.

Клава бросила в кипяток пакетики с чаем, положила рядом с подстаканниками сахар. Выудила откуда-то подсохший лимон и сточенный от частого употребления нож с черной пластмассовой ручкой, протянула Рите:

— На-ка вот, порежь.

Девушка послушно взяла нож и с усердием школьницы принялась шинковать цитрус. Брызнул сок. Запахло лимоном. Причем запах был куда ярче, чем от пакетированной чайной требухи.

— Я следила, — тихо сказала Рита. — А потом с электрички сошла, давка началась. Наверное, там и…

— Не «наверное», а точно, — безапелляционно перебила Клавдия. — В давке и карманы потрошат, и сумки режут.

Проводница бросила толстыми пальцами по дольке лимона в оба стакана, не спрашивая.

— Чай пей.

Клава не отличалась изящными манерами, была грубовата и разбиралась если не во всем, то очень во многом. Про то, как режут сумки, она знала не понаслышке: один из ее бывших был ментом, а другой сидел за кражу. Неудачный опыт с многочисленными «бывшими» в свою очередь дарил Клавдии ощущение знания мужиков. В нагрузку к этому иллюзорному пониманию шла святая непробиваемая убежденность в том, что представители сильного пола — козлы. Причем через букву «А» и поголовно.

В отношениях с Ритой она сразу же заняла позицию наставника или старшей сестры. Та не сопротивлялась. Во-первых, она находилась на чужой территории. Во-вторых, была обязана.

— Точно, — согласилась Рита. — Я ведь тогда даже не подумала, когда он меня окликнул. Парень милый такой, улыбчивый. «Девушка, — говорит, — у вас упало». И паспорт мне мой протягивает. Я-то думала — это я обронила, а выходит, вор бросил.

— Чукча ты, — фыркнула Клава. — Этот твой милый-улыбчивый тебе карманы и почистил.

— Не может быть, — воспротивилась Рита. Тот парень симпатичный, вежливый и не походил на вора. — Зачем ему тогда паспорт отдавать было? И почему билет не вернул?

— Ага. Почему деньги не отдал? Почему прощения не попросил, не покаялся, не сдался властям и не попросился лес валить? Глупындра! И куда тебя такую несет из Новосибирска в столицу?

— Я не из Новосибирска, — Рита прихлебнула невкусный чай. — Я из Тогучина.

— Еще лучше! И чего ты в Москве забыла, тогучанка? Чего тебе там ловить?

Клава снова говорила свысока, как будто все об этом знала. Вот только про Ритину тогучинскую жизнь она не знала ничего.

— А здесь мне что ловить? — вспылила Рита.

— Не ори, девочка, — спокойно поставила девушку на место проводница. — Тебя здесь нет. Забыла?

И Рита прикусила язык.


Рита не могла похвастаться причастностью к «рожденным в СССР». Она появилась на свет в июле того самого года, когда Страна Советов почила в бозе. Формально Союз еще существовал, но союзные республики давно и упорно лихорадило, а поскольку среди руководства страны не нашлось ни одного решительного и властного человека, развал был неизбежен, так утверждали родственники, причем почти все. Сама Рита мнения на сей счет не имела, но особенно от этого не страдала.

Магазины светились пустыми прилавками, родители поголовно озадачивались не воспитанием детей, а банальным выживанием. О светлом будущем уже никто, не думал. Какое тут светлое будущее, если каждый день приходится бороться с незнакомым и непредсказуемым настоящим?

Риту воспитывала бабушка. И улица. По очереди. В результате воспитание вышло своеобразным. Ни два, ни полтора. Слишком воспитанная для дворовой оторвы, слишком отвязная для домашней плюшевой девочки.

Она была честна, умела дружить, в каких-то моментах казалась наивной. По советским меркам это считалось положительными качествами, по современным — скорее, непрактичными. Эту непрактичность Рита прекрасно восполняла иными чертами характера, более подходящими для современной жизни, в которой мечту о светлом будущем для всего человечества успешно заменила мечта о больших деньгах в своем кармане.

А вот привить ей любовь к малой родине бабушке не удалось. Родной город Рите не нравился с детства. Ее манили совсем иные горизонты. Родись она лет на пятнадцать раньше, возможно, так навсегда и осталась бы в Тогучине, с букварем впитав, с чего начинается родина. Но, на беду или к счастью, в школу Рита пошла тогда, когда про любовь к родине уже не пели и мечты сбежать туда, где лучше, не выглядели чем-то зазорным.



До определенного времени грезы эти она оставляла при себе.

Закончилась школа. Вика — младшая сестренка — все еще училась. Мама с отцом по-прежнему были заняты зарабатыванием на жизнь. Да и других забот у них хватало. Папа повадился ходить налево, загулял и был застукан на месте преступления. Скандал вышел грандиозным, семью залихорадило. И помимо материального обеспечения потомства перед предками замаячил вопрос построения личной жизни.

Будущее Риты повисло в воздухе. Сама она мечтала лишь о свободе. Полной, ото всего. От неуместной родительской опеки, от заболоченного образа жизни, от ненавистного Тогучина.

Других пожеланий у девушки не было, а имеющиеся выглядели весьма абстрактно.

Положение спасла бабушка. Именно она предложила отправить внучку поступать в Новосибирский педагогический. Спорить с необходимостью высшего образования Рита не стала. С коркой хоть специалиста, хоть бакалавра, хоть магистра шансы сбежать из родного болота возрастали. И девушка отправилась сдавать документы.

Поступила с первого раза. На дневной, на психологию. Без блата и денег. Бабушка расплакалась счастливыми слезами. Мама удивилась. Папа даже не заметил, он вил новое семейное гнездо на стороне. И Рита принялась точить зубы о гранит науки.

Впрочем, ни магистром, ни специалистом, ни даже бакалавром стать ей суждено не было.

Первые два года Рита училась на полную катушку, с увлечением и глубокой самоотдачей. На третьем курсе энтузиазма поубавилось, но вкладывалась она все еще по полной программе. Так продолжалось почти до самого конца года.

Проблемы возникли по профильному предмету. Преподаватель общей психологии Леонид Иванович, сухонький мужичок под пятьдесят с колючими глазами, взъелся на Риту едва ли не с первого дня и гнобил ее на каждом занятии.

В то время как от других сокурсников познания трудов Уотсона,[7] Вертгеймера,[8] Фромма, Адлера с Юнгом и Фрейда с дочкой требовались, в пределах статьи из учебника, от Риты ждали глубокого анализа первоисточников. Она считала, что к ней придираются. Кто-то сочувственно соглашался, кто-то нет. Преподаватель тем временем давал понять, что знания Риты его не удовлетворяют и делать с такими знаниями на психфаке нечего.

К концу года намеки на то, что такими темпами она предмет не сдаст, потеряли утонченность и вовсе перестали быть намеками.

— Что же делать? — спросила Рита.

— Может быть, вам имеет смысл позаниматься дополнительно? — предложил Леонид Иванович и пригласил студентку на факультатив.

Дополнительные занятия психолог назначил у себя дома. Рита не имела ничего против. В конце концов, это нужно ей, так что можно и прокатиться, куда скажут. И она дала согласие.

Первое занятие Леонид Иванович назначил на субботу. Рита поинтересовалась, не стеснит ли она домочадцев психолога, тот попросил не беспокоиться.

Девушку он встретил в махровом халате на голое тело, с улыбкой матерого ловеласа. В квартире, помимо психолога и застывшей в прихожей студентки, никого не было. Леонид Иванович с порога заговорил таким елейным голосом, что все сразу стало ясно-понятно, как божий день.

Рита к тому времени уже успела распрощаться с девственностью, причем достаточно давно, еще на первом курсе, и желания мужчин угадывать худо-бедно научилась. Но и торговать собственным телом охоты не имела.

От психолога она сбежала. У того были и основания, и возможность для того, чтобы раздавить строптивую девчонку окончательно, но вместо этого Леонид Иванович вдруг испугался: все претензии к студентке снял и проставил ей автоматом то, что грозился не поставить вовсе.

А может, и не испугался.

Рите впору было бы разутешиться, но радость так и не пришла. За спиной зашушукались о том, какими средствами симпатичные девочки становятся любимицами преподавателей. Этот шепоток она чувствовала постоянно. И самый лестный эпитет из тех, что слышала за глаза в свой адрес, был «шлюха».

Чертов психолог не смог поиметь ее физически, но поимел морально. Рита психанула, написала заявление и отчислилась из родного института, так и не закончив третий курс.

Новость о том, что Рита бросила институт, прогрохотала над развалившейся семьей горным камнепадом. Бабушка причитала и глотала корвалол лошадиными дозами. Мать под видом воспитательной работы закатила истерику, сделала безосновательный вывод, что причина отчисления в нежелании учиться. Во всем винила дочь, припомнив ей и прогулки с подружками, и встречи с мальчиками. Единственная, кто поддержал и понял Риту, была сестренка Вика, но проку от той поддержки было немного.

Несколько дней истерии закончились семейным советом. Позвонили отцу. Папе все было до лампочки, к тому времени он жил новой семьей, откупаясь алиментами, и в чужую жизнь впутываться не хотел.

На агрессивный выпад матери: «Это твоя дочь!» отец попросил к телефону Риту, поговорил с ней три минуты спокойно, выслушал историю и отнесся к ней рассудительно. Когда трубка вернулась в руки матери, он сказал лишь:

— Перестань верещать. Девочка большая, пусть сама решает.

И дал отбой. Мать взбеленилась еще сильнее. Мысль, что «большая девочка» способна что-то «решить сама», ни мамой, ни бабушкой даже не рассматривалась.

В итоге семейный совет постановил, что Рита идет работать по так и не полученной специальности, а на следующий год готовится и восстанавливается в институте.

Рите диктат к этому времени порядком надоел, и она уже дозрела до того, чтобы хлопнуть дверью. Вот только уходить оказалось некуда. Уйти к отцу было невозможно, а на личном фронте как раз в этот момент установился мертвый штиль. Оказаться на улице ей, понятное дело, не улыбалось. Пришлось стиснуть зубы и принять правила игры.

По специальности ее не взяли. Неполные три курса никак не давали молодой девчонке без опыта работы возможность претендовать на должность психолога. И все же три года в педагогическом свою роль сыграли.

Рита устроилась в детский сад помощником воспитателя. Количество свободного времени резко сократилось. Возня с чужими детьми съедала куда больше времени и сил, чем учеба. Зарплата выходила копеечной.

Но возвращаться в институт Рита не хотела, потому искала плюсы в своем новом положении и находила. Мама с бабушкой немного успокоились. Да и работа все же была не самой плохой. Кроме того, детский сад располагался недалеко от дома.

Самый главный плюс нарисовался неожиданно и сперва показался минусом — в последних числах августа к ним в группу привели нового мальчика. Вечером накануне этого знаменательного события заведующая лично пришла в «воспитательскую» и популярно разъяснила педколлективу, что четырехлетний Денис не просто ребенок, а ребенок, за которого на самом деле могут оторвать голову. А кроме нестандартных родителей у малыша еще и своеобразный характер, он требует индивидуального подхода. О том, что «малыша со своеобразным характером» вытурили уже из четырех детских садов, где уставшие от нестандартности педагоги грозили всем штатом положить заявление об уходе, если им придется еще хоть один день работать с Дениской, заведующая благоразумно умолчала.

Денис отличился в первый же день и продолжил доказывать свою нестандартность с завидным постоянством. Он был совершенно неуправляем. Приводила и забирала его няня, интеллигентная женщина бальзаковского возраста. Она мило улыбалась и разводила руками: «вы же понимаете…»

Понимания не было, терпение кончилось к исходу третьей недели. Воспитатель Нина Андреевна, сдерживая ярость, сквозь зубы рассказала интеллигентной няне все, что она думает о Дениске, и изъявила горячее желание пообщаться с кем-то из родителей. Лучше с родителем мужеского пола.

На другой день, в пятницу, за Дениской приехал молодой напористый парень с квадратной челюстью победителя. Он посмотрел на Нину Андреевну с барским небрежением и через губу хрипловато поинтересовался: «И о чем базар?»

Воспитательница изложила суть претензий. Парень выслушал со скучающим видом и в кратких емких выражениях объяснил, что если у педагогов и возникают проблемы с ребенком, то исключительно по причине их профессиональной непригодности.

Морально оплеванная Нина Андреевна покинула раздевалку, а парень впервые повернулся к Рите, которая к тому времени закончила одевать Дениску. Кто из них удивился больше, сказать было трудно.

— Ё-моё, Ритка! Ты откуда здесь?

— Работаю, — пробормотала Рита, не зная, как реагировать на ситуацию.

С одной стороны, перед ней стоял хам, нагрубивший Нине Андреевне, с другой — бывший одноклассник, весельчак и балагур Мишка Климов.

— А это твой, что ли? — так и не решив, как относиться к бывшему однокашнику, спросила Рита, подталкивая к Мишке Дениску.

Климов добродушно хохотнул:

— Не, не мой. Одного хорошего человека. Ритк, а ты чего вечером делаешь?

Планы на вечер у Риты отсутствовали, причем перманентно. Мишка был ей симпатичен еще в школе, а сейчас он возмужал и из подростка превратился в интересного молодого человека, этакого провинциального мачо сибирского разлива. Рита в их совместном детстве считалась одной из трех красавиц класса и со временем только похорошела.

В общем, через час Мишка вернулся за ней уже без мальчишки, и они поехали посидеть в «кафешке».

Отцом Дениса Мишка действительно не был. По его собственным словам, он еще не созрел для «спиногрызов». Зато парень носил дорогие шмотки, катался на BMW Х5, и «кафешка», в которую он притащил Риту, оказалась дорогим рестораном.

После школы Мишка не учился ни дня. Богатых родственников, насколько Рита помнила, у него не было. Оставалось только порадоваться за одноклассника.

На вопрос, чем он занимается, Мишка ответил уклончиво. Рита так и не поняла толком — то ли он водитель, то ли охранник, то ли партнер в бизнесе, то ли мальчик на побегушках. Ясно было лишь одно: Мишка теперь при серьезном человеке.

— Хорошо устроился, — оценила Рита, непроизвольно подумывая, насколько далеко может зайти продолжение этого вечера.

Бывший одноклассник, без стеснения пялившийся в вырез Ритиной кофточки, подмигнул и предложил:

— Хочешь, и тебя устрою?

— Нянькой к Деньке? — усмехнулась Рита.

— Зачем? — не понял Мишка. — У нас же не детский сад.

И сменил тему. Они пили шампанское и весело проболтали ни о чем почти до полуночи. Разговор тек на удивление непринужденно. С Мишкой было легко, и Риту охватило давно забытое спокойствие. Даже звонок матери, которая, ничего не желая слушать, с ходу заорала в трубку: «Где тебя носит? Немедленно домой!» — не вывел из состояния равновесия.

— Предки лютуют? — спросил Мишка, как только она отключила трубку, продолжающую надрываться маминым голосом.

— Мать, — отмахнулась Рита.

— Поехали? — без перехода предложил Мишка.

Вовремя предложил. Она не спросила куда, не спросила зачем. Только представила, что вернется домой, где сидит истерящая мать, и любая перспектива на контрасте с этим показалась радужной.

Мишка заплатил по счету, заказав еще бутылку шампанского с собой. Полуночный воздух не отрезвил. Они вышли, сели в BMW и поехали. Мишка гнал, как чумной, семафорил дальним светом попадающимся на пути машинам.

Дорога выбежала за город. Мишка с Ритой продолжали болтать, смеяться и пить шампанское из горла. В другое время Риту все это насторожило бы, но не сейчас. Именно теперь, повесив трубку и не став слушать материны вопли, она почувствовала себя свободной. И это чувство пьянило сильнее шампанского.

Отъехав от Тогучина, Мишка свернул на узкую, темную дорожку и погнал сквозь лес. Дорога позволяла, асфальт здесь был на порядок лучше, чем на шоссе. Дорожка попетляла немного и уперлась в высоченный забор, за которым обнаружился дом, по размаху и помпе напоминавший те, что показывали в кино про далекую Рублевку.

Потом была подземная парковка, какие-то коридоры, двери, лестницы… У нетрезвой Риты все смешалось перед глазами, возникло осознание, что сама, без Мишки, она не выберется отсюда никогда.

— Миш, а мы где?

Мишка цыкнул и поднес палец к губам:

— А вот теперь серьезно, — и открыл неприметную дверь.

Тогда Рита понемногу начала трезветь и думать, во что она вляпалась.

За дверью обнаружился бассейн внушительных размеров. Тут же была парилка, душевая, бильярдная — все, что хочешь для отдыха на широкую ногу. В бассейне в обществе двух полуголых девок плавал толстый белобрысый мужик с огромными голубыми глазами.

«Как у Дениса», — подумала Рита и тут же поняла, что все наоборот. Это не мужик в бассейне напоминает ее четырехлетнего подопечного, а Дениска как две капли воды походил на мужика.

Белобрысый, увидев Мишку, вылез из бассейна, светя обнаженным естеством, обмотал чресла полотенцем и, отослав девочек «попариться и покатать шары», поманил за собой Риту и ее бывшего одноклассника.

Они обошли бассейн и завернули в комнатенку, где ждал диван, пара кресел, журнальный столик и бар.

Рита опасливо поглядывала по сторонам. Белобрысый указал на кресла, сам по-хозяйски плюхнулся на диван, разлил по бокалам какой-то алкоголь из дорогой бутылки. Поправил съехавшее полотенце, подвинул бокал.

На девушку он смотрел таким взглядом, будто умел видеть сквозь одежду. Рита почувствовала себя раздетой и с раздвинутыми ногами. Непроизвольно свела колени.

Постаревшая и потолстевшая копия Дениски понимающе ухмыльнулась, подняла бокал и провозгласила неуклюжий тост:

— Чтоб у нас все было и нам ничего за это не было.

Пить не хотелось, но отказаться Рита не посмела. Звякнули бокалы. Крепкий, но приятный алкоголь растекся по венам. А в уши так же приторно потек голос «одного хорошего человека» и по совместительству толстого белобрысого Денискиного папы.

Подробности того вечера размылись в памяти. Рита ждала от хозяина жизни грубости, белобрысый, напротив, шутил и был галантен. Она что-то отвечала. Он снова и снова предлагал выпить. Сам больше не наливал, свалив эту почетную обязанность на Мишку. Восхищался ее красотой, потом предложил работу.

Вернее — не так. Сперва он поинтересовался ее жизнью, потом вошел в положение. Проблемы с жильем? Не проблема, он снимет ей квартиру в Новосибирске. У нее будут самые модные шмотки и зарплата совсем не такая, как в детском саду, а на несколько нулей побольше. У нее будет все, от нее потребуется совсем немногое.

Он ни разу не произнес слово «проститутка». Какие проститутки? Мы ведь солидные люди. Девушка для сопровождения важных лиц. Эскорт-леди. Он ни разу не заговорил о сексе. Только приятная беседа и массаж.

Рита невольно покосилась на дверь, за которой плескались в бассейне полуголые девки. Белобрысый понял без слов и тут же объяснил, что специалисты бывают разных категорий. Там, в бассейне, низшая.

Быть может, Рита запьянела, а может, ее окончательно достала в тот день истеричка-мать, неоконченное образование, неоплачиваемая работа — словом, все прелести этой беспросветной жизни.

Трудно сказать…

Но там, в той жизни, не было ничего, кроме желания сбежать. А здесь и сейчас ей показывали и давали пощупать, попробовать на зуб совсем иное. Даже если придется собой торговать, здесь речь не о перепихоне с преподавателем психологии за оценку. Здесь — другие люди и другие ставки.

И Рита ответила согласием.

На ее пьяную честь никто не посягнул. Белобрысый набрался до свинячьего визга. Напоследок сходил в парилку, окунулся в бассейн, потом извинился и, прихватив одну из девок, удалился на покой. Мишка, напротив, начал трезветь, сидел хмурый и морщился. Не иначе голова болела.

После ухода толстого хозяина он предложил Рите сходить в парную и, получив отказ, пригласил на выход, чтобы отвезти домой. Назад ехали молча. Рита задремала. Мишка разбудил ее уже у подъезда. Светало.

Дома ждал скандал. Мать не спала и устроила такой разгон, какого не помнили эти стены. Рита не реагировала. Она устала. Хотелось спать. Потому просто слушала вопли матери, пока та не выдохлась. Когда мать перестала брызгать слюной, сказала только:

— Все? Тогда спокойной ночи.

— Дрянь! — гневно рявкнула мать и впервые в жизни ударила Риту по лицу.

Пощечина вышла звонкой и болезненной. Рита ее не ждала и не считала заслуженной.

В глазах матери метнулся страх. Рита вдруг поняла, что она сама не ожидала этой оплеухи и уже раскаивалась за нее. Боялась последствий, готовясь к реакции дочери.

Теперь можно было расплакаться от обиды, можно было спокойно выйти, но этот страх в глазах матери показался настолько нелепым, что Рита только рассмеялась. Она смеялась над жалкой истеричкой, потерявшей мужа из-за своего дрянного характера, а теперь теряющей и дочь. Смеялась над этим болотом и над исковерканными жизнями провинциальных теток, которые принимали исковерканность эту за норму и неосознанно пытались изломать новые жизни так, как прежде изломали их собственные. Не со зла, по традиции. Она смеялась, потому что точно знала, что вырвалась из болота.

Телефон зазвонил вечером в воскресенье. Белобрысый толстяк был трезв и сосредоточен.

— Приезжай. Это срочно. Оденься поприличнее.

— Хорошо, с замиранием ответила Рита.

— Нет, не хорошо, — отозвался Денискин папа, — а поприличнее. Выходи через десять минут. Мишка будет ждать тебя у подъезда. По дороге заедете в магазин, купите все что надо, чтобы ты выглядела как леди. Я оплачу.

— П-простите…

— Что еще?

— Мне завтра утром в детский сад на работу, — смущенно промямлила Рита.

— Забудь. С детским садом без тебя разберутся. Считай, что ты уволилась по собственному желанию и тебе как особо ценному сотруднику премию выплатили под уход.

Рита нервно хихикнула.

— Я серьезно, — без тени улыбки в голосе сообщил белобрысый. — Все, вперед.

И трубка запищала короткими гудками.

Рита поспешно натянула джинсы, кофту и без объяснений выскочила из дому. Мишка ждал у подъезда, хотя десяти минут еще не прошло. От его веселости и легкости общения, которые так поразили Риту в тот первый вечер, не осталось и следа.

Одноклассника как подменили. Все вышло скупо на эмоции и по-деловому. Подсобка единственного в Тогучине бутика, охапка дорогущих шмоток с громкими лейблами, потом салон красоты. Дальше — шоссе, петляющая через лес дорожка, знакомый особняк.

Денискин папа ждал у бассейна в компании еще одного человека. Подтянутого черноволосого мужчины.

Если белобрысый смотрелся мелким барином, то его гость даже с голой задницей выглядел благородно. Это чувствовалось во всем: в манерах, во взгляде, в жестах. И достоинство это — не наносное, оно в крови.

Черноволосый окинул Риту взглядом с головы до пят.

— Что, красавица, массаж делать умеешь?

Рита перевела взгляд на Денискиного папу, тот едва заметно кивнул. И Рита сказала «да».

— Хорошо. Тогда пошли.

В комнате, в которую они зашли, было интимное освещение и огромная кровать с кованой

спинкой. Черноволосый, оставшись в неглиже, опустился на матрас. Словно тюлень перекатился на живот и сказал, как само собой разумеющееся: «Спину помни».

Не помня себя, Рита на ватных ногах приблизилась к кровати, присела на край и принялась массировать плечи черноволосого, насколько позволяли представления о массаже.

— На психолога училась? — спросил черноволосый, не поворачивая головы.

— Да.

— Знаешь, что такое НЛП?

— Нейролингвистическое программирование. Нам рассказывали.

— Скромничаешь. В моде разбираешься?

— Как все, — пробормотала Рита.

Происходящее было совершенно непонятно, а вместе с тем неясно, как себя вести.

— Все, — проворчал черноволосый. — Сегодня шмотки сама выбирала или тебя эти одели?

— Сама.

Черноволосый перевернулся, резко сел на кровати и посмотрел Рите прямо в глаза.

— А если не врать?

— Сама, — твердо повторила Рита.

— Молодец, со вкусом все в порядке, — похвалил черноволосый. — И больше не ври. Лучше признаться, что ты чего-то не умеешь, чем соврать. Вранье все равно всплывет. А когда оно всплывает, возникает раздражение. Поняла?

Рита кивнула.

— Вот и хорошо. Потому что массаж ты делать не умеешь.

Рита потупилась. Черноволосый поднялся и пошел на выход, в дверях остановился, поманил девушку за собой.

При всем при том раздражения на его лице не было. К белобрысому он вернулся весьма довольный.

— Значит, говоришь, не дура и беседу поддержать может, — сказал благодушно. — Что ж ты, балбес, такой бриллиант в гейши записал? Это же то, что нам нужно.

Белобрысый виновато развел руками.

— А что вам нужно? — пьянея от собственной смелости, спросила Рита.

— Нам нужна красавица, которая будет представлять наш город и область в мире моды. Давно пора продвигать наших в модельный бизнес. В науке новосибирцы есть, в спорте есть. В шоу-бизнесе опять же. Лазарева там, Пушной… Эта, как ее, рок-бард… Янка Дягилева. — И вдруг посмотрел Рите в глаза: — Ты как, в Москву поедешь?

От надвигающейся перспективы пересохло во рту, закружилась голова.

— А что надо делать? — быстро спросила Рита.

— Дать принципиальное согласие. Сесть на поезд, доехать до Москвы. Там встретят и все расскажут. Я договорюсь. Ну и имя какое-то позвучнее придумать надо. Рита — это не для подиума. Мадмуазель Марго?

— Арита, — поспешно предложила Рита.

— Загадочно, — усмехнулся черноволосый. — И что сие означает?

— Мультик такой был, — потупилась Рита. — Японский. «Принцесса Аритэ». Мы с сестрой в детстве смотрели. Там король свою дочь в башне запер до замужества, а она убегала и ходила в народ. Моя сестра Вика после этого мультика стала меня Аритой называть.

Черноволосый с белобрысым переглянулись и засмеялись.

— Нехай будет Арита, — согласно кивнул папа Дениски.

— Так что, поедешь? — спросил черноволосый.

Инструктаж был простым и недолгим. Домой Рита вернулась с билетом, деньгами и новыми вещами. Мать с ней не разговаривала. Рита посчитала, что оно и к лучшему. Вике сказала, что уезжает в Москву, как устроится, даст о себе знать. Попросила не говорить пока бабушке, рассказать потом, когда она уедет.

Это отдавало трусостью. Но бабушка не смогла бы сохранить такое знание при себе, попыталась бы удержать внучку, для этого тут же рассказала бы все матери, а от ее истерик Рита устала.

Утром вместо того, чтобы идти в детский сад, Рита села в электричку до Новосибирска, где ее ждал поезд в новую жизнь.

На тумбочке под пришедшей платежкой за квартиру она оставила почти все деньги, полученные от новых знакомых, — примерно полугодовой

заработок воспитательницы. Оставила, потому что была уверена — если все будет хорошо, она заработает еще. А если не будет, то и эти не помогут.


— Ну и дура, — фыркнула Клавдия, когда Рита дошла до финальной на сегодняшний день точки в своем жизнеописании. — Развод это.

— Почему? — не поняла Рита. Клаве она рассказала не все. Некоторые пикантные подробности опустила.

— Потому что чудес не бывает. В сказку про Золушку только американцы верят. Это у них миф такой национальный. А у нас все жестко. И не жди от Москвы ничего хорошего.

— Хуже, чем было, — не будет, — покачала головой Рита.

— Глупындра. Вот продадут тебя в бордель или на органы, будешь знать. Или еще проще. Вот не встретит тебя завтра никто, что будешь делать?

Рита не ответила и уставилась в окно. Там мелькали черные поля и перелески, спящие деревни и полустанки. Есть такие люди, которым надо всем вокруг испортить настроение. Вот Клавдия не верит в хорошее, разуверилась, а Рита… Нет, она тоже не верила. Она знала, что все теперь будет по-другому. Она вытащила свой счастливый билет. Пусть даже его сперли на вокзале, но поезд все равно несет ее в новую жизнь. И это не остановить.

* * *

Ярославский вокзал встретил мягкой московской осенью. Рита тепло распрощалась с суетящейся Клавдией и первой выпрыгнула из вагона.

На платформе было столпотворение похлеще, чем в Новосибирске. Рита отступила в сторону, встала возле вагона и принялась шарить глазами по разношерстной толпе, выискивая взглядом встречающего.

Человек из мира моды рисовался ей молодым и красивым. Или пусть даже зрелым, но все равно непременно красивым. Люди, работающие в модельном бизнесе, обязаны иметь притягательную внешность, обязаны одеваться изысканно или, напротив, — ярко, провокационно.

Встречающий, в представлении Риты, мог походить на старика Лагерфельда, или на душечку Влада Лисовца, или хотя бы на благородного Славу Зайцева из «Модного приговора». Глаз неосознанно искал в толпе яркое пятно, запоминающееся лицо, но все лица были обычными.

Обычные приезжающие, обычные встречающие. Какие-то таджики с тележками и диким акцентом, предлагающие подвезти ее сумку. Какие-то суетливые мужики, наперебой, словно попугаи, повторяющие «такси, такси».

В стороне стоял жутковатый лысый мужчина, похожий на лилльского палача из советского фильма про трех мушкетеров.

Толпа рассасывалась, размывалась, откатывала к зданию вокзала, как прибрежная волна. Лагерфельда не было.

«Может, опаздывает? — зашевелилось в голове. — Может, что-то перепутал? Может, я что-то напутала? Может, про меня забыли?»

От последней мысли прошиб холодный пот.

Неужели Клавдия оказалась права?

Что дальше? Одна, в чужом городе, без денег. Куда идти? Что делать?

Рита вертела головой по сторонам. Из дверей вагона высунулась Клавдия, поглядела с сочувствием.

— Не встретили?

— Встретят, — вымученно улыбнулась ей Рита.

«А если не встретят, тогда что? Пока не поздно, попросить Клаву, чтоб взяла ее с собой обратно?» — метнулась малодушная мысль.

Мимо пробежал таджик с тележкой, за ним прошествовала дородная тетка с недовольным взглядом, и на платформе не осталось никого. Только Рита и «лилльский палач».

Мужчина по-прежнему стоял в стороне. На вид ему можно было дать лет пятьдесят. Хотя с тем же успехом — лет на десять меньше или лет на десять больше — бывают такие люди без возраста. В свитере и джинсах. Высокий, совершенно лысый, с водянистыми, мертвыми глазами. И глаза эти смотрели на нее.

Рита поежилась. Она привыкла к тому, что на нее пялятся мужчины, но ни один никогда не глядел на нее так.

Взгляд был оценивающим. И вместе с тем она совершенно не интересовала палача как женщина. Быть может, его вовсе не интересовали женщины. G таким же успехом патологоанатом мог разглядывать труп в прозекторской. Чисто профессиональный интерес.

Словно уловив ее мысли, мужчина неспешно сдвинулся с места и зашагал Рите навстречу. Этому-то что от нее нужно?

«А может, он к Клаве, — мелькнула спасительная мысль, — передают же люди какие-то посылки с проводниками».

Лысый между тем подошел вплотную и посмотрел на Риту немигающим, как у варана, взглядом.

— Ты Рита?

Голос прозвучал спокойно, ровно, но от него почему-то внутри все сжалось.

— Арита, — поправила она, улыбнувшись через силу.

Пора привыкать к новому образу.

— Мадам де Помпадур, — хмыкнул себе под нос лысый и протянул руку. — Давай сумку. Идем.

3

Дмитрий уходит, забыв на столе золотой карандашик. Ничего, заберет в другой раз. Разговор у нас с ним получился какой-то скомканный, как несвежая простынь. В итоге он посоветовал мне выспаться и просто дождаться завтрашнего дня — «тогда жизнь расцветет новыми красками».

Что ж, доживем до завтра…

Я выливаю в стакан остатки водки — получается грамм пятьдесят, — выпиваю и морщусь. Водка стала теплой и неприятно обжигает рот. Ставлю стакан на стол, вытягиваю ноги, закрываю глаза…

Мархи подходит сзади, обнимает меня за шею своими горячими руками и шепчет в самое ухо:

— Здравствуй, дружочек…

Черт! Я подскакиваю, словно в кресло вмонтирована катапульта, хватаю воздух открытым ртом. На лбу выступает холодный пот, ноги дрожат.

Проклятие! Эта ведьма с Мартиники сведет меня с ума. И в могилу.

Я пропал. Всё — моя жизнь, судьба, карьера, биография — всё кончено. Мархи будет приходить ко мне, будет говорить со мной, обнимать меня…

И душить. Выхода нет!..

Мечусь по комнате, как чаинка в стакане мате, натыкаюсь на мебель, спотыкаюсь о край ковра. Мне страшно.

Мне очень страшно — я один, в чужой стране, никому не нужен, и если со мной что-то случится, то некому даже позвонить и позвать на помощь.

Комната качается перед глазами, картины на стенах пляшут безумную самбу, занавески шевелятся, как живые, провода извиваются, точно змеи.

Оно уже случилось! Меня заколдовали. Я больше никогда не смогу спать, потому что стоит только мне закрыть глаза, как тут же в ушах будет возникать этот хрипловатый шепот. Я не смогу спать и умру от истощения через четверо суток. Я читал — больше человек без сна выдержать не может, умирает. Или сходит с ума.

Останавливаюсь, пораженный. Вот он, выход! Я должен сойти с ума, чтобы избавиться от чар. Сумасшедшего нельзя заколдовать, он и так находится в волшебном мире своих грез и фантазий. Хотя…

Новая мысль заставляет меня застыть на пороге ванной комнаты. Мир фантазий, ну конечно! Надо только попасть туда, и для этого вовсе не обязательно терять рассудок. Я знаю волшебницу, которая с радостью отправит меня в Неверленд. Она не имеет никакого отношения к наркотикам — нет, нет, никогда больше в этой жизни! — ее зовут… Зеленая фея! Да, да, именно так: Absinthe. Она крепко, на семьдесят градусов, развернет меня — и отправит в страну грез, туда, где Мархи никогда меня не достанет.

Решено, я иду на свидание к Зеленой фее!

В конце концов, чем я хуже Гогена или Тулуз-Лотрека? Ночной супермаркет буквально за углом, вернее, через двор, вверх по лестнице, по подземному переходу через «Садовое» и оттуда еще метров сто. Пешком минут десять, не больше. Да и прогулка перед сном будет не лишней. Прощай, Мархи, шоколадная чертовка, еще совсем немного, час, полтора — и ты меня не достанешь.

* * *

Ночь. Сырая, холодная, бодрящая. Клены о чем-то шепчутся над моей головой и роняют большие красные листья, похожие на отрубленные руки. Где-то за домами шумит вечный двигатель-город, но здесь, во дворе, более-менее тихо. Выпитая водка звенит в ушах назойливым комаром.

Двор пуст, только перемигиваются во мраке огоньки сигнализации у припаркованных повсюду автомобилей. Русские почему-то называют их «машина», хотя это вообще название любого механизма. При этом мачо тут именуют «машина любви», а агрегат для стирки белья называют «стиральная машина». Интересно, что было бы, если скрестить между собой две эти машины?

Развлекаясь подобными мыслями, пересекаю двор по диагонали. Здесь, у больших железных ящиков, которыми укрывают автомобили и которые почему-то называются «ракушки», есть проход, пролом в кирпичном заборе, ведущий в соседний двор, из которого можно сразу попасть на улицу. Этот путь намного короче, чем «правильный» — через арку моего дома и в обход его по переулку.

Раньше, когда только поселился в этом доме, я пользовался исключительно «правильным» путем, но вот уже год хожу, как выражается Дмитрий, «народной тропой». Почему? Наверное, становлюсь немножечко русским. Русскость прорастает через меня, как побеги омелы прорастают через кору дерева-хозяина.

На улице горят оранжевые фонари, несколько человек, несмотря на ночное время, стоят у перекрестка, ожидая переключения светофора. Наверное, иностранцы — русские давно перешли бы, ведь на улице нет ни одной машины.

В этом районе живет много иностранцев — тут хорошие, старые дома с большими квартирами, такие обычно называют «сталинскими», относительно спокойно и близко ко всем жизненно важным точкам моего московского быта: работе, ресторанам, торговому центру. Кроме того, в шаговой доступности расположились несколько посольств и дипломатических представительств.

Вот и супермаркет. Шумная компания молодежи о чем-то переговаривается с кассиром и охранником. Все улыбаются, смеются. Это хорошо и… редко. Обычно в магазинах ругаются и даже дерутся. Русские вообще мало улыбаются. А если ты будешь улыбаться, тебя примут за умалишенного. У них даже поговорки на эту тему имеются: «Смешно дураку, что нос на боку» или «Смех без причины — признак дурачины». Один мой знакомый американец сказал, что не любит ездить в Россию, потому что «они все злые».

Я теперь знаю, что русские не злее датчан, немцев, французов или тех же американцев. Они просто всегда готовы к худшему, а мы — к лучшему. Поначалу мне казалось неестественным то, что все тут постоянно ждут беды, а потом я даже начал находить в этом глубокий философский смысл и практичность. Когда наступает радость,

ты принимаешь ее в любом случае, а вот если ты не готов к беде, то она может сломать тебя. И в этом плане русские, наверное, правы. Я изучал русскую историю и уверен — навык быть готовым к неприятностям у них вырабатывался веками. И без него они бы не выжили.

Но я все равно люблю, когда мне на улице улыбаются.

Беру две маленькие бутылочки Absinthe, большую бутылку воды без газа, хлеб взамен съеденного Дмитрием, йогурты на завтрак… Завтра день рождения! После звонка Мархи я как-то и забыл об этом. Дмитрий обещал сюрприз… Что ж, осталось только скоротать ночь вдвоем с Зеленой феей, а утром выяснить, что за сюрприз мне приготовили.

В прошлом году в этот самый день Дмитрий вручил мне сертификат на то, что они здесь называют «американка», а если говорить человеческим языком — на исполнение желания. Список желаний прилагался в специальном купоне. Выбор был велик и заманчив для каждого мужчины — от прыжка с парашютом до стрельбы из пулемета или вождения настоящего танка времен Второй мировой войны.

Я выбрал занятие с профессиональным инструктором по метанию топоров, ножей и прочего смертоносного железа — с детства интересовался такими штуками. Набросался я в тот день от души, что называется — всласть, потом неделю руки не мог поднять. Теперь могу, как настоящий викинг, воткнуть топор в дерево с десяти шагов десять, а то и двадцать раз подряд.

В нашем филиале работают хорошие люди, и поэтому корпоративный дух выше среднестатистического. Я сразу сказал, что мы должны быть командой, так принято, так правильно. Европейцы, которые работают у нас, меня поняли, а русские поначалу воспринимали новые требования как причуду и старались при первой возможности увильнуть от общих собраний, походов в тренажерные залы, выездов на природу. Впрочем, они охотно и с большим энтузиазмом устраивали коллективные попойки, называемые страшным словом «междусобойчик» — здесь это самая настоящая традиция. В итоге я совместил эту традицию с корпоративной политикой — и все наладилось.

Кассир сканирует мои покупки, спрашивает про пакет, здесь, как и во всем городе, они почему-то не бесплатные, берет карточку, снимает деньги, протягивает чек для росписи. Над кассой висит плакатик: «С днем рождения, Москва!» Он остался тут со дня города, который праздновали несколько недель назад. Если бы я был владельцем этого магазина, уволил бы менеджера, которому недосуг следить за оформлением торгового зала.

День рождения Москвы… Мы с русской столицей разминулись, и, наверное, это хорошо. Она по гороскопу рождена под созвездием Девы, а я — под Весами. Мархи тоже Дева. Моя мама всю жизнь увлекается астрологией. Она сразу сказала мне, что Девы равнодушны к Весам, тогда как Весам Девы по сердцу.

Мама сказала правду, все так и есть. Я люблю Мархи, а она меня — нет. Мне нравится Москва, а она ко мне равнодушна.

Москва вообще очень странный город — я таких никогда не видел, хотя бывал в разных странах и на всех континентах, кроме Антарктиды, но это не в счет, потому что там городов вовсе нет.

Москва огромна, как какое-то гигантское тропическое дерево, у которого ветви свисают до земли, пускают корни и становятся новыми деревьями, не теряя связи с материнским стволом.

Во все стороны, куда бы ты ни поехал из центра, в Москве ты будешь неизменно приезжать в районы с многоквартирными домами, перекрестками, торговыми центрами, автосалонами, ночными клубами и старыми церквями, оставшимися здесь еще с тех времен, когда эти районы были селами. Везде будет пестрить реклама, а огромное стадо автомобилей не даст проехать. И так километр за километром, светофор за светофором… Говорят, что Москва — крупнейший мегаполис Европы, а вот в мире есть города и побольше. Не знаю, не знаю…

Официально тут живет двенадцать миллионов человек, но я видел эти тысячи автомобилей, припаркованных у конечных станций метро, — на них каждое утро в город приезжают на работу те, кто живет в соседнем регионе, его очень по-русски называют Подмосковье, хотя по логике Подмосковьем должно называться местное метро.

Кроме того, здесь масса нелегалов. Их, как мне кажется, миллионы — приезжих из бывших колоний Советского Союза, русских из других городов, настоящих иностранцев: китайцев, вьетнамцев, африканцев, арабов. Есть еще те, кого здесь называют «черные». Это не африканцы, а выходцы с Кавказа, горного юга России. Кавказ похож на Испанию или Корсику лет пятьсот назад — там до сих пор в ходу кровная месть, работорговля и все конфликты решаются с позиции силы. Кавказцам нравится в Москве здесь много красивых девушек и денег. Они обожают и то, и другое, а вот жить по законам не стремятся. Дмитрий советовал мне держаться от кавказцев подальше. Наверное, это правильно. Цивилизация еще не скоро придет к этим людям, хотя, если честно, чтобы быть столь категоричным, стоит, наверное, узнать кого-то из них лично.

Москва — яркий, шумный, динамичный город, но москвичей в России не любят, как американцев не любят в странах третьего мира, хотя при этом каждый русский хочет стать москвичом. Квартиры в Москве очень дорогие, купить их по карману только олигархам, поэтому очень развит рынок жилья, сдаваемого внаем. Я тоже снимаю свою квартиру с двумя спальнями и одним санузлом, плачу три тысячи долларов в месяц. Я предлагал платить в евро, но хозяин, офицер полиции, не согласился. Доллар здесь, по-моему, популярнее, чем в Америке.

Аренда этой квартиры по европейским меркам стоит дорого, но для Москвы это нормально, средняя цена. Вообще соотношение цен на одни и те же товары в этом городе и в других странах — это какая-то сюрреалистичная фантастика, не имеющая здравого объяснения. Почему пачка одних и тех же сигарет здесь стоит сорок рублей, а в Париже — шесть евро?

И таких «Почему?» в Москве множество. Искать им объяснение — можно лишиться рассудка. Остается только принять на веру и относиться к этим причудам русского образа жизни как к климатическим явлениям. Слава богу и святому Бернардину Фельтрскому, покровителю банкиров, в банковском секторе русские ведут дела уже вполне цивилизованно.

Вхожу в соседний двор, через который проходил двадцать минут назад. Тогда он был абсолютно пуст, сейчас же встречает меня какой-то висящей в воздухе тревогой. Но водка бродит во мне, глуша чувство самосохранения, и я слишком поздно замечаю, что в дальнем углу двора, там, где проходит «народная тропа», движутся какие-то тени.

Поворачивать поздно — меня заметили. Уже прозвучало традиционное для русских уличных грабителей:

— Эй, мужик! Закурить есть?

В Европе принято в случае ограбления отдавать все, что требует преступник, — жизнь бесценна, и она не стоит кошелька с наличностью, тем паче что сейчас никто не носит с собой более-менее крупных сумм. У нас все расчеты давно уже идут по карточкам, а вот в Росси бал правит «его величество кэш».

Меня в Европе грабили трижды. Всякий раз я спокойно отдавал портмоне, а потом звонил в банк и блокировал карточку. В России за три года я еще ни разу не подвергался нападению с целью лишить меня имущества, хотя мои коллеги постоянно рассказывали об уличных налетах, а с экрана телевизора им вторили ведущие криминальных новостей.

Нет, не сказать, что я прожил в России три года абсолютно беспроблемно. Конфликты, конечно же, бывали, но, во-первых, это издержки местного темперамента, а во-вторых, всегда удавалось уладить дело миром.

— Курить есть? — повторяет вопрос грубый голос из темноты. Я оглядываюсь. Грабителей трое. Двое подошли совсем близко — крепкие, спортивные парни примерно моего роста, а он у меня не маленький, метр девяносто. Оба в спортивных костюмах, словно только что вышли из спортзала. Но я уже давно знаю: в России спортивный костюм — универсальная одежда, в них ходят даже директора фирм.

Третий грабитель, небольшого роста, в куртке с капюшоном, маячит в стороне. Капюшон надвинут на лицо.

— Я не курю, — спокойно, не повышая голоса, говорю я им. В голове всплывают строчки инструкции, которую мне выдали в посольстве в первый день приезда: «При обнаружении со стороны окружающих вас людей действий, вызывающих обоснованную тревогу, целесообразно покинуть данное место и возвратиться в квартиру или офис, зайти в магазин, сесть в автомобиль и отъехать подальше, после чего обязательно связаться с представителями службы безопасности вашей компании, сотрудниками посольства, а если это не удается, то с местными правоохранительными органами. Во время звонка нужно четко и кратко (желательно в зашифрованном виде) сообщить об уровне тревоги, месте своего нахождения, планируемых шагах, необходимости помощи».

Крайне полезная вещь эта инструкция. При случае скажу составителям спасибо.

Ночной ветер шумит в кронах деревьев. Где-то далеко завывает сирена полицейского автомобиля. Впрочем, возможно, это «скорая помощь». Очень может быть, что скоро мне понадобятся обе эти службы.

— Не куришь — спортсмен, что ли? — хмыкает второй грабитель и лениво предполагает: — Боксер?

Они вообще ведут себя показательно лениво, эти парни. Движения их медленны, нарочито небрежны. Они топчутся возле меня, как медведи. Когда меня еще в студенческие годы грабили в славном городе Гамбурге, куда мы приехали на какой-то рок-концерт, все было совсем иначе. Там четверо турок, резких, быстрых и очень свирепых, орали, брызгая слюной, чтобы я немедленно отдавал им бумажник и мобильный телефон, иначе они отрежут мне нос и уши и заставят все это сожрать. Они орали так громко, что привлекли внимание полиции, и я не успел достать бумажник и мобильник — нас окружили сразу три полицейские машины.

Здесь ничего подобного явно не предвидится. Собственно, Москва — не Гамбург, кричать тут бессмысленно. Дом, что каменной громадой нависает справа, смотрит на меня равнодушно темными глазницами окон.

— Ты что, глухой? — один из грабителей надвигается на меня.

— Что вам нужно? — спрашиваю я как можно спокойнее. Главное — не показать им, что мне страшно. — Если деньги — я отдам…

— О-па! притворно радостно восклицает второй, хлопая себя по бедрам. — Ты что, забугорный?!

Наверное, он услышал мой акцент или понял по построению фраз. Дмитрий говорит, что у меня нерусское лицо, но тут темно, и вряд ли этот парень в спортивном костюме мог меня разглядеть, по крайней мере я его лица не вижу.

Первый грабитель, он стоит ближе ко мне, не поддерживает веселый тон своего приятеля.

— Деньги? — зло шипит он. — На хрена нам твои деньги. Ты больше тысячи с собой не носишь. Мне нужна кредитка, понял? Твоя кредитка и пин-код…

Тут уже я начинаю злиться, потому что так не принято. Деньги, телефон, кредитку — пожалуйста, но пин-код — это уже моя собственность высшей категории, это личные данные, и я их никогда и никому не отдам.

— Нет! — говорю им твердым голосом. — Код я не скажу!

В темноте тускло вспыхивает отсветом дальних фонарей лезвие ножа — словно рыба блеснула серебряным боком в мутной воде пруда. Парень шагает ко мне вплотную, хватает за шею — у него горячая и потная ладонь, подносит нож к лицу.

— Я тебе глаза вырежу, падла!

От него пахнет какой-то химией, как от диабетика. Нож описывает кривые в нескольких сантиметрах от меня. Краем глаза вижу, как второй тоже приблизился.

— А если назвездит? — спрашивает он.

Нож замирает напротив моей переносицы. Грабитель тяжело дышит, раздумывая, потом принимает решение:

— С нами пойдешь, понял? Там, возле магазина, банкомат. И не рыпайся — перо в бочину засажу. Снимешь бабки — и вали…

Он крепко хватает меня под руку, упирает нож в бок.

— Пошли!

И тут третий грабитель, который все это время молчал, вдруг произносит мягким, хрипловатым голосом:

— Здравствуй, дружочек…

Я резко поворачиваюсь — из-под капюшона на меня смотрят вишневые глаза, зажегшиеся в темноте, точно у персонажа компьютерной игры.

Холод продирает по спине, из легких куда-то девается весь воздух, становится нечем дышать. Перед глазами плавают цветные пятна, сердце оглушительно грохочет в ушах.

Это и вправду колдовство! Мархи нашла меня и здесь, в ночном московском дворе. Это она погнала меня за Зеленой феей. Это ее подручные заставляют снять им с кредитки все мои деньги. Это…

Я открываю рот, со свистом втягиваю в себя холодный ночной московский воздух, пахнущий бензином, мочой и дорогими духами.

Удар в скулу, не сильный, но болезненный, заставляет обратить внимание на парней. Оказывается, они что-то говорят мне, буквально кричат прямо в ухо.

— Шевелись, козел!!

Второй удар приходится в челюсть.

И вдруг — всё.

Наваждение исчезает, словно мне дали понюхать нашатырных капель. Мозг переходит на какой-то странный, автоматический режим функционирования. Я как будто вижу себя со стороны: солидный человек, бизнесмен, руководитель банковского филиала, празднует труса перед парой уличных воришек с ножом. Парой, потому что третий их соучастник — не в счет. Это — девушка.

Обычная русская девушка, никакая не Мархи. Наверняка наркоманка и потаскуха.

Я не хочу сказать, что все русские девушки такие, вовсе нет. Наверное, количество наркоманок и потаскух среди них ничуть не больше, чем среди немок, француженок или датчанок. Просто ночью, в темном дворе, в компании с двумя парнями, грабящими одинокого прохожего, с большой долей вероятности может оказаться именно наркоманка и потаскуха.

У меня есть привычка носить пакеты с покупками на сгибе локтя. Эту привычку мне привила еще в детстве тетя Марта, та самая, что все время пекла маргариновое печенье. Сама она носила так свою кошелку, настоящую датскую кошелку, сплетенную из старых рыбачьих сетей.

— Нильс, мой мальчик, — говорила тетя Марта, — человеку лучше иметь руки свободными, чтобы он всегда мог перекреститься, подать милостыню или погрозить кому-нибудь кулаком…

Спасибо тебе, тетя Марта! В мою левую руку клещом вцепился парень с ножом, а вот правая свободна. Пакет с Зеленой феей и другими покупками висит у локтя — он мне не помешает.

Я действую быстро и четко, сам удивляясь, как это у меня получается. Бью того грабителя, что держит меня под ножом, в голову.

Раз, другой! Голова у него твердая, словно из чугуна, но на самом деле это, конечно, не так. Парень что-то кричит, ругается и отшатывается от меня, нелепо размахивая ножом.

Теперь и левая моя рука свободна. Ну, дорогие русские друзья, посмотрите, что такое датский викинг в гневе!

— Илюха, вали его! — уже не орет даже, а буквально визжит атакованный мною хозяин ножа.

Второй грабитель налетает сбоку, и я получаю несколько очень чувствительных ударов в плечо и грудь. Он бьет не кулаком, а чем-то железным. Кажется, такая штука называется кастет, она надевается на руку и похожа на большие железные перстни, скрепленные между собой.

А потом он попадет мне в голову, и там все взрывается, словно много-много петард. Из носа по верхней губе течет кровь, я чувствую ее первобытный, соленый вкус во рту. И вдруг слышу, как мой дедушка, старый дедушка Гуннар, поет на древнескандинавском языке свою любимую песню про Филлемана и Магнхилд. Эту песню пели викинги, когда гребли на драккарах против течения, входя в устья европейских рек. По ним они поднимались к богатым городам, брали их на меч, сжигали и уплывали восвояси с богатой добычей и пленниками.

Филлеман шел к реке

К самой красивой липе

Там хотел он поиграть на золотой арфе

Потому что руны обещали ему удачу

Филлеман обходил течение реки

Мастерски мог он на золотой арфе играть

Он играл на ней нежно, он играл на ней хитро

И птица была тиха на зеленом дереве

Когда я был маленьким, то думал, что дедушка узнал эту песню от своего дедушки, тот от своего — и так далее, а в начале этой цепочки был тот самый викинг Филле, что любил девушку Магнхилд и освободил ее из плена у тролля. А потом выяснилось, что это известная песня и ее даже играют современные группы — In Exstremo, например.

Но это не важно. Важно другое — для меня песня про Филлемана всегда была гимном победы. И я запеваю ее, размахивая кулаками, в темном московском дворе, запеваю, как заклинание, а в пакете звенят две бутылки абсента, и это — чудесный аккомпанемент.

Я несколько раз сильно бью парня с кастетом, потом поворачиваюсь и бросаюсь на парня с ножом, который хотел напасть на меня сзади. Мы сшибаемся, и я хватаю нож прямо за лезвие и выдергиваю из его ладони. А потом я начинаю бить его, выкрикивая слова песни:

Он играл на ней нежно, он играл на ней громко

Он играл Магнхилд, свободный от рук тролля

Потом поднялся тролль из глубин озера

Он громыхал в горах и грохотал в облаках

Тут разбил Филлеман арфу со всей своей силой

И отнял так у тролля его силу и мощь

— Антоха! — кричит за спиной парень с кастетом. — Ну его на хрен, он же псих!

Я поворачиваюсь, заношу руку для удара. Парень исчезает в темноте. Возвращаюсь к Антохе.

— Су-ука… — хрипит он, шатаясь, — я попал ему кулаком в горло. Надвигаюсь на него — добить. Антоха машет на меня руками, как на пчел, и уходит куда-то в темноту.

Я умолкаю — песня кончилась. Во дворе тихо и пусто. Я, кажется, победил.

Впрочем, нет, я здесь не один. Мархи стоит в нескольких шагах от меня. Она что-то хочет сказать, но у нее не получается.

— Сгинь! — говорю я ей и смеюсь. В воздухе сильно пахнет полынью — это моя Зеленая фея не выдержала битвы с силами зла. Чары Мархи ее одолели — из пакета капает, хрустят осколки.

Вытряхиваю содержимое пакета на землю. Оказывается, что одна бутылочка уцелела. Беру ее за тонкое горлышко, сворачиваю пробку и лью в рот горький, обжигающий напиток.

Я победил! Я, как Филлеман, одолел тролля, причем этим троллем было мое собственное прошлое.

Мархи исчезает бесшумно и незаметно. Все, ее больше нет. А теперь мне нужно идти домой, ложиться в постель и спать, потому что у меня завтра день рождения. Мне исполняется тридцать три года…


Я просыпаюсь в темноте. Изумрудно светятся на музыкальном центре цифры часов: 04:57. Я абсолютно трезв, чувствую себя выспавшимся и полным сил. У меня такое ощущение, что я выздоровел после долгой болезни. Это ощущение я впервые испытал в детстве, мне тогда было лет пять. Я простудился на Хэллоуин, когда с Северного моря пришел циклон, и весь Копенгаген завалило снегом по самые крыши автомобилей. Мы с братом и сестрой отправились к дяде Ульрику, тому самому, женой которого была тетушка Марта, а перед самими их дверями нарядились привидениями — сняли куртки и закутались в простыни. Вот только открыли нам не сразу, и мы совершенно промокли и замерзли.

А на следующий день у меня поднялась температура, начался кашель, и через два дня меня увезли в больницу. Я лежал там долго-долго — всю осень, всю зиму и даже немножко весны. Мне кололи уколы, ставили капельницы, давали дышать кислородом и еще много чего всякого делали, но я все равно чувствовал себя плохо, у меня была слабость, и я почти ничего не ел.

Но, однажды вот так же в самый темный предутренний час я проснулся оттого, что понял — я здоров. И еще мне захотелось есть. И не просто какую-нибудь еду, нет, я захотел бабушкину индейку, румяную, с темной корочкой и нежным мясом, пропитанным соком можжевеловых ягод. Я лежал и захлебывался слюной, представляя, как папа отломит мне ножку, и я вопьюсь зубами в эту индейку, а пахучий сок будет брызгать в разные стороны, и все будут смеяться, глядя на то, как я ем…

Сейчас я тоже хочу, только не индейку. Я хочу женщину. Молодую, сильную, красивую, ласковую и нежную. И впервые за три года эта женщина — не Мархи.

Мархи больше нет. Я прошел через обряд изгнания ее из своей жизни, через жертвоприношение собственной кровью. Один сделал так же, когда висел на Мировом древе Иггдрасиле. Мои предки были язычниками и приносили своим богам в жертву живых людей. Я живу в двадцать первом веке, но я — достойный потомок тех, кто держал в страхе всю Европу.

«А furore Normannorum libera nos, Domine!»[9]

Русские называют викингов-норманнов варягами. Они тоже считают, что варяги были их предками. Получается, что там, в темном дворе, столкнулись потомки великих мореплавателей и воинов. Столкнулись по злой воле креольской ведьмы с Мартиники и своей кровью смыли черное колдовство. Так это или нет, конечно же, неизвестно, но одно я знаю точно — теперь я очистился от этой скверны, от этого любовного безумия, от черной магии и злых чар. Или просто перестал быть дураком. Что более похоже на правду и логичнее.

Из-за крыши соседнего дома выползает луна. Я уже говорил, что здесь она похожа на смешливую девушку с короткой стрижкой. Представляю, как эта девушка, улыбаясь в темноте, входит в мою комнату. На ней нет одежды. Совсем никакой одежды, только тоненькая золотая цепочка на правой лодыжке. Полные груди покачиваются в такт шагам, стройные бедра двигаются, словно большие рыбы в воде. На белой коже, чуть ниже плоского живота, темнеет треугольник волос…

— Стоп! — говорю я вслух по-русски. Или по-английски? Какая к черту разница, главное, что нужно остановиться, а то дело зайдет слишком далеко, при том что жриц любви в Москве гораздо больше, чем в любой другой столице мира, достаточно просто зайти в Интернет.

Человек слаб, и я — не исключение.

Ощущаю жажду, встаю, шлепаю босыми ногами по холодному ламинату на кухню. В холодильнике ждет одинокая бутылочка Tuborg. Не бутылка «Туборга», изготовлено на российском пивзаводе, а бутылочка настоящего, датского Tuborg, любимого пива всех мужчин семейства Хаген. Я привез летом из Копенгагена несколько упаковок, но все хорошее когда-то кончается. Сейчас осталась одна, последняя бутылочка.

Ароматное шипучее блаженство стекает мне в горло. В ночном оранжевом небе за окном летит китайский фонарик. Здесь их очень любят запускать влюбленные. Я поднимаю опустевшую бутылочку, словно это ствол какого-то невозможного, фантастического оружия, целюсь через прозрачное донышко в фонарик и «стреляю»:

— Пу!

Фонарик продолжает свой полет. Я улыбаюсь, возвращаюсь в постель.

Мне хорошо.

4

Лысый двигался быстро. Рита, хоть и шла теперь налегке, едва за ним поспевала. Вокзал запомнился гамом, пестрой толпой, ларьками, магазинчиками и многочисленными указателями. Те, что указывали в сторону метро, лилльский палач промахивал не задумываясь. На Риту мужчина не оглядывался, словно был уверен, что девушка не отстанет и не потеряется.

Они вышли на шумную улицу. Свернули к парковке, утыканной большим количеством иномарок. Возле одной из них, черной, наглухо тонированной, напоминающей гладкую и хищную акулу, палач остановился. Пискнула сигнализация.

Мужчина распахнул багажник, кинул в него Ритину сумку.

— Чего стоишь? Садись, — сказал походя, даже не удостоив ее взглядом.

И Рита полезла в салон. Внутри все было из кожи и похожего структурой на благородный бриар пластика. Почему-то совершенно не пахло машиной. Запах оказался солидный — тонкое сочетание дорого одеколона, кожи, хорошего табака и еще чего-то незнакомого. Завелась черная «акула» тоже неслышно.

Рита пристегнулась. Палач молчал. От этого молчания она почувствовала себя неловко. Машина мягко тронулась с места.

— А я слышала, что в Москве быстрее на метро ездить, — сказала девушка, лишь бы только о чем-то заговорить.

— Вот пусть тот, кто так говорит, на метро и ездит, — бесцветно ответил лилльский палач.

Сказано это было так, что продолжать беседу расхотелось, и Рита замолчала.

Черная акула протиснулась сквозь, казалось, сплошную стену машин и вывернула на широкую улицу. Рита украдкой глянула на мужчину. Тот бесстрастно крутил руль. На лице его не было ни единой эмоции, и это пугало, словно машину вел не человек, а робот.

— Простите, а вас как зовут?

— Пафнутий.

— Как?.. — выдохнула Рита и запоздало прикусила язык.

Палач посмотрел искоса.

— Тебе что, имя не нравится?

— Нет, — совсем смутилась Рита. — Просто…

— Просто звучит по-идиотски, как все придуманное. Правда, Арита?

Он сделал акцент на последнем слове — ее свежеизобретенном псевдониме. Рита потупилась. Палач спокойно следил за дорогой, не обращая на девушку никакого внимания, будто ее вовсе не существовало.

— Николай Александрович меня зовут, — без намека на эмоцию произнес он в пространство. — И отучайся от этих ваших уездных привычек. Всякая сикуха, приехавшая покорять Москву, считает своим долгом выпендриться. Создается впечатление, что самые распространенные имена в России не Маша, Катя, Настя, а Анжелика, Марго, Есения, на худой конец Кармен. Откуда вы это берете?

— Простите, — окончательно стушевалась Рита.

Палач не ответил, и девушка уткнулась в окно.

Москва завораживала.

Когда-то давно, в далеком детстве, отец ездил сюда в командировку и привез Рите набор открыток со столичными видами. То, что она наблюдала сейчас сквозь тонированное стекло, совсем не походило на те фотографии. Это был другой город, другая Москва. Отличная от постановочно сфотографированной десятилетия назад, отличная от той, что показывали по телевизору. Настоящая? Может быть. Но в любом случае живая. Наполненная жизнью. Стремительно несущаяся куда-то. Деловая и озадаченная. Суетливая, хаотичная и от этого немного нелепая. Но за этим внешним хаосом чувствовалась некая упорядоченность. Как в кишащем муравейнике, где букашки бегут куда-то, кажется, без цели и смысла, но при этом у каждого муравья есть цель, а каждое движение имеет смысл.

Машины впереди затормозили, Николай Александрович тоже сбавил скорость, пока акулообразная иномарка не остановилась совсем. Машины теперь стояли со всех сторон. Справа и слева, плотно, наплевав на разметку и рядность. И впереди — насколько хватало глаз.

Палач достал портсигар, выудил коричневую сигариллу, прикурил. Салон наполнился табачным дымом, но дым этот имел благородный оттенок, не раздражал.

— Куришь?

— Нет, — ответила Рита.

Не объяснять же, что не имеет привычки, а только баловалась сигаретами, причем исключительно подшофе.

— Если хочешь, можешь открыть окно, — разрешил Николай Александрович.

— Спасибо.

Машины еле ползли. Наверное, там, впереди что-то случилось. Может быть, какая-то авария или дорожные работы. В любом случае спрашивать об этом Рита не стала. Палач индифферентно задымил весь салон. Наконец включил по-воротник, медленно протиснулся в правый ряд и съехал на узкую почти провинциальную улицу, она вывела на набережную. Здесь было свободнее, и черная акула продолжила рассекать пространство и время, легко и беззвучно, словно призрак.

Они ехали вдоль набережной, потом свернули, запетляли узкими улочками, завертелись, закрутились, утопая в паутине столичных проулков. Наверное, это был центр, потому что дома здесь стояли по большей части старые и невысокие.

Наконец машина остановилась возле дома так называемой сталинской постройки. В Новосибирске таких было не очень много, и жить в них считалось престижным.

— Вылезай. Приехали.

Рита выбралась из машины, притворила дверцу, стараясь не хлопать. Николай Александрович к тому времени уже вытаскивал из багажника ее сумку. Лязгнула крышка багажника, пискнула сигнализация. Лилльский палач, не говоря ни слова, двинулся к дому. В подъезде стояла тяжелая дверь с кодовым замком. Пальцы лысого быстро забегали по клавишам, набивая цифры.

«Я знаю пароль, я вижу ориентир», — некстати завертелось в голове.

Дверь распахнулась. Из темного чрева подъезда потянуло странной смесью запахов: сыростью, освежителем воздуха, табаком и легко, еле уловимо — старой мебелью. Палач кивнул, приглашая пройти вперед. И Рита с опаской шагнула в будущее.


Квартира располагалась на третьем этаже и занимала его добрую половину. Во всяком случае Рите показалось, что изначально это были разные жилплощади, потом их кто-то скупил, соединил, перепланировал и зафиксировал все «евроремонтом». А вот высоченные потолки остались родными, из далекого советского прошлого, когда строго выполнялись нормы по количеству кубических метров пространства на каждого жильца. На пороге ждала девушка в шортах, плюшевых тапочках и полупрозрачной кофточке с таким глубоким декольте, что Рите против ее воли стало стыдно перед палачом за то, что он это видит. Стыд был детский, из той далекой поры, когда она не могла вместе с родителями смотреть фильмы, в которых целуются.

— Здравствуйте.

Рита отметила, что девушка здоровалась с Николаем Александровичем, на нее же обратила внимание не больше, чем на багаж. Это уже входило в традицию. Складывалось впечатление, что для столичных жителей Рита и ее сумка являлись ценностями одного порядка. Вслед за палачом она вошла внутрь и запнулась в дверях, оглушенная размерами прихожей, если это помещение можно было так назвать.

— Филька здесь? — буднично поинтересовался Николай Александрович. — Он мне нужен.

— Да.

— Хорошо.

Бесцеремонно пихнув встретившей их девушке Ритину сумку, палач по-хозяйски распорядился:

— Ната, солнышко, возьми девочку, проводи, покажи все, что нужно. Пусть приведет себя в порядок. Я пока поговорю с Филиппком. Девочка нужна сегодня вечером.

Декольтированная Ната кивнула, качнув полуголыми грудями, и посмотрела на Риту.

— Идем.

Робея и не понимая, как реагировать на происходящее, Рита посеменила за девушкой.

Они прошли в зал. Еще минуту назад поражающая воображение прихожая рядом с ним показалась жалким предбанником. Визуально объем зала увеличивали светлые стены. Здесь все было просто, но солидно и по делу. В центре расположился подиум. Вокруг него стояли глубокие, обитые тисненой кожей диваны. Кроме того — бар, отделенный от основной площади стойкой, пара высоких стульев рядом с ним и бонсаи в нишах. По сравнению с простой роскошью этого помещения загородный особняк «хороших людей» из Новосибирска выглядел жалкой подделкой, причем подделкой провинциальной. Здесь все было иначе. Здесь была другая жизнь. А может, жизнь была только здесь, а там, дома — муляж?

«Ради этого стоило сбежать», — подумалось вдруг. Пусть даже ее тут, в этой Москве, пока в упор не видят. Это все временно. Она еще докажет, что не просто какая-то девочка из захолустья.

Декольтированная Ната, бесстыдно виляя бедрами, прошла через зал к дальней стене, где темнели еще несколько дверей. Девушка толкнула правую. Кивнула Рите:

— Проходи.

Рита послушно шмыгнула в дверь. За ней обнаружилась спальня. Огромный встроенный шкаф с зеркальными дверями, огромная кровать, трюмо и полупрозрачная дверь, ведущая в персональную ванную комнату.

— Я — Натали. — Девушка небрежно бросила Ритину сумку на кровать. — Если что, позовешь. А сейчас быстро в душ. Слышала, что Коля сказал? Поторопись.

— Коля? — удивленно вскинула бровь Рита.

— Николай Александрович, — пояснила Натали.

Рита не ответила. Лысый лилльский палач напоминал бездушного варана и, сказать по чести, навевал страх. Мысль о том, что кто-то может называть этого жуткого человека «Колей», не укладывалась в голове.

Натали вышла. Рита заглянула в ванную. Маленькую ванную комнату в спальне, которая была в разы больше, чем совмещенный санузел в маминой квартире. И эта персональная ванная сверкала дорогим кафелем и хромом. Глядя на всю эту роскошь, девушка сообразила, что не мылась несколько дней, и поспешно скинула одежду.

Несмотря на просьбу поторопиться, Рита провела в душе не меньше получаса. Долго стояла под теплыми тугими струями и наслаждалась, проводя ладонями по груди, животу, бедрам. Наконец выбралась из ванны, вытерлась огромным мохнатым полотенцем и, завернувшись в него, вернулась в спальню. Здесь ждал сюрприз. Сумки на кровати не оказалось. Рита заглянула в шкаф, но не нашла там ничего, кроме пустых полок и голых вешалок. Чувствуя себя совсем уж глупо, на всякий случай заглянула под кровать. Сумки не было.

Рита подошла к двери, позвала негромко:

— Натали?

Ответа не последовало. Положение было нелепым, отдавало глупым розыгрышем. Рита осторожно приоткрыла дверь. Высунулась в зал с подиумом, надеясь увидеть там Нату.

В зале новой знакомой не было. Зато нашлась сумка. Она валялась на кожаном диване, а рядом сидел дядька, словно бы сошедший с экрана какого-то фильма про жизнь модельеров. Чисто выбритый, с длинными ухоженными волосами, в белоснежной рубахе, застегнутой на две трети. Умеренно волосатую грудь прикрывал небрежно повязанный шейный платок. На тонком, с легкой горбинкой носу сидели узкие очки в стильной оправе. И этот дядька смотрел на Риту.

— Ой, — вырвалось у нее против воли.

— Наконец-то, — голос у манерного был неприятным. Выглядел дядька лучше, чем звучал.

— А Натали?

— Иди сюда, — манерный не просил, он требовал. Требовал так, будто Рита была его собственностью.

— Простите, я не одета.

— Позволь спросить, ты вот это собралась надевать?

Дядька запустил пятерню в Ритину сумку и выволок на свет божий ком перепутанной одежды. Среди смятых кофточек мелькнуло нижнее белье. Рита смутилась.

— Дискотека восьмидесятых? — брезгливо прокомментировал манерный. — Спрячь это, чтоб я больше никогда не видел. А еще лучше сразу выброси.

— Верните мне вещи, — едва не заикаясь, пробормотала Рита.

— Подойди, возьми, — предложил дядька.

Это было слишком. Разрываясь между злостью и растерянностью, Рита вышла из комнаты и прошла через зал к подиуму. Остановилась в шаге от наглого дядьки и требовательно протянула руку.

— Потом. Сейчас убери полотенце.

— Что? — опешила Рита.

— Слышишь плохо? Покажись лор-врачу. Потом. А сейчас убери эту махровую тряпку, которая на тебе намотана.

— Я… вы…

— Деточка, я топ-стилист. Со мной не спорят, меня не стесняются. Я как мать. Или гинеколог. Как мать-гинеколог. Меня надо слушаться. Так что вариантов два: или ты слушаешь и выполняешь все, что я говорю, или собираешь манатки и катишь обратно в свой усть-пердянск, или из какой говноперди ты там приехала? Я доступен?

— Его не надо бояться. Если просит, нужно выполнить.

Голос прозвучал бесстрастно, но подействовал, как ледяной душ. Рита повернулась к входу. Лилльский палач стоял, облокотившись о дверной косяк, и смотрел на Риту взглядом рептилии. От этого взгляда, как и от того, насколько неожиданно появился Николай Александрович, сделалось не по себе. Палач тем временем отклеился от косяка и медленно, с неспешной грацией удава, двинулся к дивану.

— Николя, ты кого приволок? — в голосе манерного дядьки появились капризные нотки. — Что за пуританские мотивы? Что за ломкое крестьянство?

— Филя, успокойся. Просто делай свою работу.

Лилльский палач подошел вплотную к дивану, встал за левым плечом манерного дядьки и облокотился на спинку. На Риту посмотрел все тем же холодным немигающим взглядом.

— Филипп здесь не для того, чтобы пялиться на голые сиськи. Поверь, он их видел столько, что у него уже не стоит.

— Все у меня стоит, — делано возмутился манерный. — Просто я в другой теме.

— Филипп придаст тебе товарный вид. Слушай и делай все, что он говорит, — пропустил мимо ушей реплику дядьки палач.

Голос Николая Александровича звучал бесцветно, но было в нем что-то такое завораживающее и пугающее, что Рита почувствовала, как теряет волю.

— Сегодня вечером ты работаешь, — добил палач.

От этих слов в груди екнуло. Рита почувствовала, как сбивается дыхание, а сердце начинает колотиться чаще.

— Мне вечером… на подиум?

— Подиум? — поднял бровь манерный Филипп.

— Нет, — отрезал Николай Александрович, — знакомство. Подиум — это мишура. Настоящая работа модели — вовсе не то, что показывают по телевизору. И сегодня вечером ты должна выглядеть круче, чем на подиуме.

— Что нужно делать?

Палач молча кивнул на манерного дядьку. Филипп так же без слов посмотрел на полотенце. Борясь со смущением, Рита распутала узел и отбросила полотенце на диван. Она старалась выглядеть естественно, но под взглядами двух чужих мужчин чувствовала себя неуютно. И не потому даже, что стояла голая перед незнакомыми людьми, а больше оттого, что этих людей ее нагота интересовала примерно так же, как нагота покойника интересует патологоанатома.

Филипп скривил губы. Рита не выдержала и прикрылась.

— Ну не зна-аю, — протянул манерный дядька, брезгливо морщась.

— Сиськи колом, задница есть, ноги стройные, — оценил лысый.

— Контур соска не ярко очерчен… — начал Филипп.

— Не придирайся, — оборвал Николай Александрович. — Он иностранец. У него скромный опыт. И пристрастия его ты тоже видел… Или ты опять не смотрел материалы?

— Смотрел, — поджал губу Филипп.

— Можно мне одеться? — вмешалась Рита, потерявшая нить разговора. К тому же она замерзла.

— В это?

Манерный снова поворошил содержимое сумки и встал с дивана.

— Деточка, мы будем делать из тебя мечту, а не доярку из Хацапетовки. Забудь про эти тряпки.

И Филипп направился к шкафу.

Рита подобрала полотенце, неуклюже обмоталась заново.

Ощущения от происходящего были странными настолько, что девушка почувствовала приближение истерики.

— Без меня справитесь, — не то спросил, не то констатировал Николай Александрович.

— Когда мне была нужна твоя помощь, Николя? — огрызнулся Филипп.

Палач не обратил на него внимания, он смотрел на Риту.

— Паспорт давай, — потребовал все с тем же ледяным спокойствием.

— Зачем? — не поняла Рита.

— Это Москва. Необходимо оформить регистрацию.

— Да, конечно, — засуетилась Рита и полезла в сумку.

Руки дрожали. То ли от холода, то ли от напряжения. А может, от неудобности ситуации. Человек ей помогает, заботится, а она ему дурацкие вопросы задает.

— А вы потом отдадите?

— Это не стройплощадка и не рынок. Для меня чужой паспорт — проблема, а лишние проблемы мне не нужны. Будет регистрация, получишь обратно.

Рита смутилась окончательно, протянула паспорт. Палач принял красную двуглавоорластую книжечку. Развернул, глянул краем глаза на фотографию, сунул документ в карман и вышел из комнаты.

— Надень вот это, деточка.

Рита обернулась. Перед ней стоял Филипп, протягивал вешалку с дорогим нижним бельем.


Следующие несколько часов прошли в хлопотах. Филипп заставил Риту перемерять добрую половину битком набитого и такого же необъятного, как сама квартира, шкафа, пока наконец не удовлетворился результатом.

Манерный дядька оказался не таким противным, как показалось при первом знакомстве. Он не только создавал новый образ Риты, но еще и между делом, походя, рассказывал разные истории. Иногда смешные, иногда странные. Трудно сказать, кого он развлекал этим, Риту или себя, но в любом случае ей было любопытно послушать байки из такого заманчивого и недоступного еще вчера «мира глянца».

Но самое интересное для Риты происходило не где-то в рассказах стилиста, не с гламурными дивами и брутальными мачо. Самое интересное происходило с ней.

Здесь и сейчас.

Рита никогда не страдала чрезмерным самолюбованием. У зеркала она проводила ничуть не больше времени, чем любая другая девушка.

Не больше, но и не меньше!

Несмотря на это, ей всегда казалось, что себя она знает как облупленную. И если по жизни Рита допускала возможность ситуаций, в которых она могла повести себя непредсказуемо, то в зеркале сюрпризов быть не могло.

Она знала, как выглядит. Знала, как может выглядеть. Знала, что ей идет, что не идет. Филипп, не напрягаясь, всего за пару часов разметал это знание до основания. Он выбирал одежду из тех фасонов, которые Рите никогда бы не пришло в голову примерять на себя. Брал цвета, которые Рита всегда считала «не своими». Манерный дядька не боялся искать и экспериментировать, быстро и профессионально нащупывал совершенно нестандартные решения.

Одежда, прическа, макияж — все, вплоть до последнего аксессуара, казалось Рите чуждым и вызывало внутренний протест. Но то, что в итоге она увидела в зеркале, ей понравилось. И нравилось все больше с каждым новым штрихом.

Рита перестала быть домашней девочкой. Она вообще перестала быть девочкой. Из зазеркалья на нее смотрела женщина. Яркая, впечатляющая, непредсказуемая, с толикой загадки и агрессии. Это было неожиданно и здорово.

За окном темнело. В зале горел оглушительно яркий свет. Филипп набрасывал последние штрихи и ворчал на нехватку времени, хотя Рите казалось, что делать стилисту здесь больше нечего, шикарнее она не сможет выглядеть уже никогда.

Лилльский палач Николай Александрович вновь появился неожиданно и беззвучно, словно выкристаллизовался из воздуха. Секунду назад его не было, мгновение — и вот он уже стоит в дверях, будто никуда не уходил. Рита, увлеченная магией Филиппа, естественно, не заметила, как он пришел. Просто увидела вдруг отражение в зеркале и едва заметно вздрогнула.

— Не дергайся, — тут же отреагировал Филипп, обернулся. — Николя, что за вечная манера входить без стука?

— Ты закончил?

— До «закончил» тут как до Хайнаня раком.

Николай Александрович приблизился к Рите, ухватил ее двумя пальцами за подбородок, повертел, осмотрев по-хозяйски. Кивнул Филиппу.

— Пройдись.

Это касалось уже Риты. Девушка сделала шаг, другой. Палач смотрел на нее фирменным, ничего не выражающим взглядом варана. Без угрозы, но почему-то от этого взгляда хотелось спрятаться, закрыться.

— А родинка где?

— Без тебя рисовать не стал. Покажи место.

— А на картинке посмотреть? — лилльский палач глянул на Филиппа с угрозой.

Манерный стилист напрягся, но выдержал взгляд.

— Я предпочитаю получить четкое указание, чем быть потом крайним.

Палач подошел к Рите, небрежным движением откинул волосы. Палец Николая Александровича неприятно ткнулся в шею ближе к ключице.

— Здесь.

— Хорошо, — не стал спорить Филипп.

— Татушку сделаешь?

Рита невольно поежилась. Вокруг нее, ее тела снова происходило что-то непонятное, что-то такое, о чем она могла только догадываться. А спросить в лоб у лилльского палача почему-то было страшно. Николай Александрович со своим вараньим взглядом пугал ее. При этом перспектива татуировки, если она правильно понимала, о чем речь, не нравилась категорически.

— Николя, — в голосе манерного дядьки появились капризные нотки. — Ты издеваешься? Какая татуировка? Татуировка — это время. Если я ее набью сейчас, будет раздражение, краснота, гиперемия. Это же не просто нарисовал и пошел. Кожу в порядок приводить надо, и не один день.

Палач коротко глянул на часы.

— У тебя два часа.

— Хна. За два часа высохнет. На неделю точно хватит.

— Простите, — попыталась вклиниться Рита.

Николай Александрович выставил в сторону девушки открытую ладонь, коротким движением сомкнул большой палец с остальными, приказывая заткнуться.

— Рисуй, — велел Филиппу таким тоном, что стало ясно: скорее в Москве начнется извержение вулкана, чем он изменит свое решение.


Нарисованную родинку прикрывал легкий шарфик. Шея зудела. Манерный Филипп сказал, что это фантомный зуд, зудеть там нечему, если только аллергии нет. Аллергии на хну у Риты не было, но проклятая родинка все равно не давала покоя.

— Перестань о ней думать, — приказал палач.

Николай Александрович сидел за рулем своей иномарки, следил за дорогой. Машина скользила по вечерней Москве. Пробки поредели. Стемнело, и город горел бесконечными огнями, фонарями, вывесками. В другой раз Рита прилипла бы к окну, но не сейчас.

— Ты должна выглядеть естественно, — бесстрастно наставлял лилльский палач. Он говорил так, будто ехал в машине один и разговаривал сам с собой. — Это твоя родинка, она была там всегда. Она тебя никогда не смущала и не раздражала.

Рита коснулась пальцами шарфика, поймала себя на этом и поспешно опустила руку.

— Зачем она?

— Это часть твоей работы.

— А что еще я должна делать? — Рита только теперь сообразила, что до сих пор не получила никакого инструктажа.

— Ты должна быть естественной, — повторил Николай Александрович. — Это твой город. Расслабься. Впереди — веселые приключения. Никакой опасности. Никаких проблем. Мы всегда поможем и защитим. Поняла?

— Д-да…

— Мы едем на вечеринку. Отдыхай, веселись, но без перегибов. Там тебя представят нужному человеку. Постарайся ему понравиться. Ты это можешь. Только без вранья и провинциальных фантазий. О кокетстве в стиле «Этот мальчик еще смотрит на меня?» забудь. Это не новосибирская дискотека. Главное — будь естественной.

— А если он будет спрашивать меня? Что можно говорить?

— О своей жизни? Все, что посчитаешь нужным, вплоть до того момента, как ты села в поезд. После этого можешь говорить, что приехала работать в модельном бизнесе, — и все.

— Но ведь это так и есть, — опешила Рита.

Палач, едва ли не первый раз за день, позволил себе намек на улыбку.

— Конечно, так и есть. Не трогай родинку!

— Х-хорошо… А дальше?

— Дальше пусть все идет само собой. В крайнем случае — позвонишь. Сейчас твоя задача — понравиться. И учти, в нашей работе, как у саперов: один раз ошибешься — другого не будет.

У Риты от этих слов по спине пробежали мурашки — и тут же исчезли. Вместе с ними почему-то отступил страх. Сделалось весело. Она вдруг вспомнила одну из своих любимых книг — «Мастер и Маргарита» Булгакова. И поняла, что с главной героиней ее роднит не только имя. Невидима и свободна! Это ведь действительно так, так! То, о чем она украдкой мечтала еще в школе, пряча пунцовое от стыда лицо в подушку, то, что казалось несбыточной мечтой, вдруг обернулось удивительной, почти волшебной явью! И те люди, что окружали ее в последние дни, очень даже походили на персонажей из свиты Воланда, и вечеринка, ожидавшая ее, вполне могла обернуться настоящим Балом Сатаны…

А дальше? Рита улыбнулась своему отражению в зеркале заднего вида.

Дальше все будет хорошо!


Машина остановилась возле ярко освещенного входа в ночной клуб. Рита осторожно выглянула в окно. Вывески с названием видно не было, зато из стены вываливалась странная не то фигура, не то декорация. У входа шумела толпа, за ней с каменно-суровыми лицами приглядывала охрана. Чересчур много охраны.

В стороне нервно покуривал плешивый пучеглазый толстяк со странными усами. Фальшивыми. Нет, не наклеенными, Рита видела, что они живые. Просто на толстяке эта растительность выглядела неестественно.

Мужчина, словно услышал ее мысли, посмотрел на иномарку. Губы толстяка растянулись в улыбке.

— Жди, — велел Николай Александрович и вышел из машины.

Он направился к толстяку. Тот подошел ближе. Мужчины обменялись коротким рукопожатием. Рита смотрела на них через тонированное стекло. Палач общался прохладно, сдержанно, словно это общение было вынужденным. Не самым приятным, но важным. Впрочем, Николай Александрович так общался со всеми, кого она сегодня рядом с ним видела. Толстяк улыбался, явно пытаясь казаться раскованным. Наверное, у него это даже получалось, но Рита чувствовала, что к палачу он относится с опаской. А быть может, она это себе придумала…

О чем они говорили снаружи, девушка не слышала. Разговор продолжался недолго. Уже через пару минут дверца распахнулась, и толстяк подал Рите руку.

— Прошу-с, — фальшивым, как его усы, голосом произнес он.

Рита позволила помочь ей выйти из салона. Оглянулась на Николая Александровича, но лилльский палач уже садился в машину с таким видом, будто все происходящее его больше не касалось.

— Дмитрий, — представился толстяк.

— Рита.

Черная акулоподобная машина мягко тронулась с места и мгновение спустя растаяла в сумерках — словно в океанской пучине. Рита почувствовала, что осталась одна в чужеродной среде. Она уже ни в чем не была уверена. А еще хотелось снять шарфик и почесать зудящую родинку.

Дмитрий мягко, но настойчиво потянул за руку.

— Идемте, Рита.

Рита засеменила за ним, не чувствуя ног. Вновь ожили позабытые было страхи. Дмитрий уверенно прошел мимо охраны, красиво обронив: «столик 48», проскочил через металлодетектор и уже вместе с Ритой нырнул в темное чрево клуба.

Внутри был полумрак, неестественное освещение. Грохотала музыка. Дмитрий провел Риту коридорами, лестницами и вновь коридорами, пока они не попали в большой зал. Здесь было людно. Мужчины, женщины, молодые и уже зрелые. Пили, танцевали, говорили о чем-то, пытаясь перекричать музыку и друг друга.

Рука Дмитрия сделалась влажной. Толстяк потел. А еще у него были толстые, короткие, сильно волосатые пальцы.

Николай Александрович велел «понравиться нужному человеку». Рита не знала, как понравиться толстяку. Он с первого взгляда вызывал у нее только неприятные эмоции. И никак не походил на сподвижника Боланда. Скорее это был какой-то персонаж из сочинений Ильфа и Петрова, бухгалтер Берлага или Васисуалий Лоханкин. «Неприятный тип», — подумала Рита и поймала себя на том, что с каждой минутой утверждается в этом определении.

Тем временем Дмитрий с удивительной для его комплекции грацией прошмыгнул между столиками в дальний угол, где какой-то длинный нетрезвый мужик лет тридцати — тридцати пяти с русыми волосами и выпяченной челюстью размахивал черным причудливым топором, явно собираясь запустить им в толстый деревянный щит, прислоненный к стене. На щите красной краской была нарисована мишень. Гул голосов на мгновение стих, длинный выкрикнул что-то вроде «Хэй-я!» и метнул свое оружие. Топор с глухим стуком вонзился точно в яблочко.

— Восемь! — закричали сидящие рядом люди. Многие зааплодировали.

— Стой здесь, — велел Дмитрий.

Рита посмотрела на толстяка с недоумением.

— Клиент не я, — пояснил он и кивнул на нетрезвого детину, выдирающего топор из щита. — Он.

Мужчина тем временем выдернул свою игрушку. Отошел на несколько шагов. Вскинул руку, чуть качнул ею, прицеливаясь, и снова метнул. Топор молниеносно пролетел расстояние до мишени и утоп в ней глубже, чем в прошлый раз.

— Девять! — радостно завизжали болельщики.

— За десятый! — заорал кто-то.

Мужчине пихнули в руку кружку с пивом. Зазвенели стаканы и рюмки. Народ загомонил. Кто-то выпалил короткий, как поцелуй на вокзале, тост. Выпили.

Дмитрий подтолкнул Риту:

— Давай!

И снова кивнул на отставившего пустую кружку блондина. Пока тот пил, кто-то заботливо выдернул топор и передал ему для очередного броска. Рита смотрела на того, кто был «клиентом», смотрела, как он смеется, блестя белыми крупными зубами, как уверенно, несмотря на хмель, принимает топор, что-то говорит, странно, не по-русски артикулируя…

В голове пролетело: «Железный дровосек…» Губы растянула невольная, нервная улыбка. Что ж, во всяком случае, дровосек был симпатичнее Дмитрия.

Вот он вскинул руку, задержал, взвешивая в ней оружие. Потом, куражась, выкрикнул:

— Хэй-я!!

Замахнулся. Любуясь собой, оглядел окружающих. На секунду Рите показалось, что он задержал взгляд на ней. И что-то в этом взгляде изменилось, словно «нужный человек» узнал ее. Или кого-то в ней.

Топор сорвался с руки.

Иллюзия развеялась.

Нелепо кувыркаясь, оружие пролетело отделяющее мужчину от мишени пространство, ударилось обухом о щит и зазвенело по каменному полу. Та часть зрителей, что до того восторженно принимала каждое попадание, на этот раз взорвалась недовольным улюлюканьем. Зато другая половина возликовала.

— Идем, — велел Дмитрий, кривя мокрые губы.

Его потные пальцы сжали Ритину кисть, и она снова почувствовала, как ее тянут куда-то, словно козу на веревке.

Дмитрий протиснулся сквозь толпу, приблизился к виновато улыбающемуся любителю швырять топоры, остановился, что-то крикнул, потом пододвинул Риту вперед.

— Шеф, — позвал он и, когда тот повернулся, просто сказал: — С днем рождения…

5

После странной, жуткой, очистительной ночи я чувствую себя заново родившимся, хотя почти ничего не помню. Точнее, не помню деталей. Ну, пошел ночью в магазин, ну, напали уроды, ну, подрался…

Нос, правда, слегка распух и побаливает, на скуле обнаружилась небольшая царапина, а костяшки пальцев основательно рассажены, но это все пустяки. Дядя Ульрик, человек буйного нрава, в молодости частенько попадавший в полицию за драки с портовыми рабочими, всегда говорит: «Гордись сбитым кулаком, а не синяком». Так что в общем и целом все нормально. Баланс.

Жизнь продолжается.

За завтраком, заедая кофе тостами с джемом, обнаруживаю на кухонном подоконнике пустую бутылочку из-под Tuborg. Машинально беру ее в руки, ощущаю холод стекла под пальцами — и вдруг ночь прыгает на меня, словно леопард с ветки.

Мархи!

Жертвоприношение кровью!

Пустота!

Да, зияющая пустота в душе. Рана, каверна, провал, в который льется лунное серебро. Это хорошо и… и холодно. Пусто. Я больше не мучаюсь от любви, но на смену тем мучениям, озаренным призрачным светом надежды, пришли новые — надежды нет, света нет, ничего нет.

Пустота…


День проходит так себе — еду в офис. Пробка, хмурые лица. На работе дежурно улыбаюсь во время дежурных поздравлений от руководства — Skype все же чертовски удобная вещь, — принимаю доклады от отделов, в обед Дмитрий приносит букет из тридцати трех пунцовых роз «от неизвестных воздыхательниц», ставит в вазу в приемной и, многозначительно двигая бровями, говорит:

— Шеф, вы не забыли — сегодня «Рай»…

Секретарша улыбается, курьер улыбается, даже золотые рыбки в аквариуме улыбаются. Ах, какие они все милые, добрые, заботливые люди! И нелюди.

А мне грустно. У меня внутри ледяная пустыня. Я словно пациент после операции. Все, что было ненужно, отрезали и утилизировали. Жить можно — но зачем?

— Дмитрий, — говорю я. — Наверное, ничего не надо… Я что-то плохо себя чувствую… Голова…

— Ше-еф! — глаза его становятся круглыми и блестящими, как собачьи носы. — Прекрати немедленно! Народ к разврату готов, водка стынет, мы с кредитниками зарубились, что ты десять из десяти воткнешь, штуку баксов поставили. И потом: за все уплочено!

«Воткнешь десять из десяти» — это он про метание топора. Ничего, перебьются. Я молча качаю головой — нет, мол.

Дмитрий ерничает, кривляется, чтобы подбодрить меня, сыпет цитатами из советских фильмов, щедро перемежая их мировой классикой кинематографа. А я вспоминаю ночную смешливую луну, качающиеся груди, рыбины бедер, привкус крови во рту — и выдавливаю из себя:

— Нет. Извини, Дима, но я не могу… Веселитесь без меня. Мне будет приятно, что вы где-то далеко станете выпивать за мое здоровье…

Он хватает меня за руку, тащит в кабинет.

— Шеф, ты чего, озверел? А сюрприз?!

Мне, конечно, становится немного стыдно — все же люди старались, готовились. Пока я мешкаю, загоняя стыд в самые темные закоулки души, Дмитрий меняет тактику.

— Ух ты! — кричит он вдруг и тычет толстым пальцем в часы. — Уже два часа дня, а именинник ни в одном глазу! Нехорошо. Точнее — очень плохо. Чего мы, не русские, что ли?!

Я понимаю, что сейчас будет какая-нибудь ерунда про русские обычаи — все эти «ты меня уважаешь?» и «между первой и второй перерывчик небольшой». Все же я живу в этой стране уже три года и кое-что понял про загадочную русскую душу. Предчувствия меня не обманывают — Дмитрий бесцеремонно лезет в бар, выволакивает оттуда дежурную литровую бутылку Ballantineʼs и стаканы.

— Безо льда! — весело орет он. — Только пламень, жидкий пламень! За родителей, шеф! Пусть они у тебя всегда будут здоровыми, счастливыми и богатыми! Ну, будем!

Наверное, вот именно поэтому у русских самая большая страна и они побеждают во всех войнах. Дело тут вовсе не в особой силе русских мужчин или точности русского оружия. Они просто всегда и всех заставляют играть по своим правилам. Ну как я могу не выпить за здоровье собственных родителей, а? Это решительно невозможно, а ведь между тем — кто сказал, что их здоровье хоть как-то зависит от ста грамм купажированного скотча тридцатилетней выдержки?

Ballantineʼs я называю «дневным виски». Он идеально подходит для того, чтобы снять стресс или поднять настроение. Дмитрий тоже прекрасно это знает — и, коварно улыбаясь, льет по второй порции.

— Не надо… — каким-то блеющим голосом говорю я, и вдруг на смену стыду номер один, стыду перед людьми, которые хотят поздравить

меня, приходит стыд номер два — вот я, здоровый мужчина почти двухметрового роста, преуспевающий топ-менеджер, отбиваюсь от стакана с виски, как фрещмен гёрл от старшекурсника на заднем сиденье автомобиля его отца: «Не надо, Ди-има, не стоит. Не на-адо… О, Ди-има-а…» При этом она прекрасно знала, чем все закончится, когда садилась к нему в авто. И я прекрасно знал, когда Дмитрий полез в бар. Знал — и не остановил его, не применил то, что русские называют «административным ресурсом». Так чего теперь ломать комедию?

Я протягиваю руку, забираю бутылку и набулькиваю себе полный стакан. До краев. Русские говорят: «с линзой».

— Ого! — крякает Дмитрий.

Подмигиваю ему, молча пью. Тостов сегодня

будет предостаточно, сейчас можно и помолчать.

Дмитрий выпивает свои «два пальца», ставит стакан и спрашивает:

— Шеф, а все-таки — что случилось?

Он уже пытал меня утром — и по поводу опухшего носа, и по поводу ссадины на скуле, да и сбитые костяшки спрятать не удалось. Я тогда как-то отвертелся, но Дмитрий настырен.

— Ничего, просто немного устал, — отвечаю, глядя ему в глаза, чтобы не сомневался, что я искренен. Они, все эти политтехнологи, пиарщики, имиджмейкеры, психологи и прочие инженеры человеческих душ — как дети. Начитаются книжек, посидят на семинарах и уверены, что знают про людей все. Мол, мы вот научились читать жесты, взгляды, позы, словечки — и можем теперь управлять кем угодно.

Ага, держите карман шире, господа!

— Может, и правда перенесем на воскресенье? — бормочет Дмитрий, скорее для порядка — он уже все понял, вечеринка состоится, угроза миновала.

— Не стоит, — я улыбаюсь. Скотч ударил в голову, мягко и мощно. — Где там? В «Раю»? Отлично. Я буду без пяти.

— Без пяти мы вместе подъедем, вначале у нас ресторан… в узком кругу, без лишних. Ты, главное, топорик не забудь. Мы уже мишень отвезли. — Дмитрий тоже улыбается.

Иду к дверям, на ходу спрашиваю, скорее для проформы:

— А ты на кого поставил?

Он хлопает меня по плечу:

— Ты что, шеф! Я верю в тебя, как в Деда Мороза!


Топоры бывают разные, но суть у них одна. Древнейшее на земле оружие, которое одновременно является и инструментом. Кажется, сейчас это называется технологиями двойного назначения. Расщепление ядра урана, например, — как раз такая технология. С ее помощью можно запустить электростанцию, а можно сделать атомную бомбу. Так вот топор — то же самое. Кусок железа на деревянной рукоятке или вообще

цельнометаллическая штуковина способна помочь человеку выжить в экстремальных условиях, с его помощью можно свалить дерево, нарубить дров для костра, вытесать весло, древко копья или кол, взрыхлить землю и еще множество разных вещей. Некоторые умельцы, я видел видео на Youtube, умудряются даже побриться топором. Но все эти полезные и важные функции попросту меркнут перед тем, что может топор на поле брани.

Начиная с самых примитивных каменных топоров, когда острый кусок кремня приматывался куском лианы к обычной палке, топор забрал множество жизней людей и животных. Он проламывал черепа, дробил кости, раскалывал позвонки, рубил, рассекал, колол, плющил… Русский язык — я специально смотрел в словаре — предлагает еще несколько десятков всевозможных слов, в основном, правда, диалектных и устаревших, которыми можно охарактеризовать действия, производимые топором. И все они так или иначе связаны с убийством.

Он — царь и бог древней войны. Он имеет множество форм, видов и типов. Он — и изящный кельт с поперечным лезвием, и легкий томагавк, в который древко вставляется сверху, и летучая франциска, и смертоносный сагарис, и коварный чекан, и страшный стальной полумесяц на длинной рукояти, способный рассечь надвое коня вместе с всадником и называемый здесь, в России, бердышом, и его европейская младшая сестра лохаберская секира. И, конечно же бородовидные топоры Северной Европы, топоры моих предков, широколезвийные секиры, чьи полированные стальные улыбки добыли норманнам честь, славу и земли от Сицилии до Англии.

Есть в топорах что-то завораживающее, манящее, сакральное. Не зря именно топор стал символом честной казни, символом аристократической смерти через «усекновение главы» в противовес плебейской «грязной веревке».

Я люблю топоры той странной любовью, что не проходит с годами. Неуклюжее словечко «хобби» тут неуместно. Когда моя рука сжимает рукоять топора — не важно какого, пусть даже обычного инструмента для колки дров или туристической безделки, — я ощущаю, как где-то в астрале открывается незримый канал, и из прошлого, из бесконечного далека, из тех времен, когда мир был юн, небо — бездонно, а трава — в рост человека, в меня начинает перетекать бодрящая, кипучая энергия, что даровала предкам победы на полях сражений.

Конечно, имея такую страсть, я в молодые годы посещал тусовки и клубы реконструкторов, бегал на фестах в кольчуге и шлеме, с огромным вульжем в руках, но постепенно под грузом повседневных забот все это отошло на второй план, осталось милым воспоминанием, а реконструкторское снаряжение заменила небольшая, «походная», как ее называет Дмитрий, коллекция метательных топоров.

Моих «энергетиков».

Их всего пять. Настоящая франциска, точная копия метательного топорика франков эпохи Меровингов, сагарис, некая вольная интерпретация современного турецкого оружейника, однако отлично сбалансированная и прекрасно подходящая для метания, затем — английский томагавк-трубка девятнадцатого века, раритет, слегка попорченный временем, но все еще годящийся, чтобы расколоть кому-нибудь лобную кость. Помимо этого, есть две «рабочие лошадки»: габонская «голова птицы» — клиновидное лезвие на древке, в опытной руке совершенно смертоносная штуковина, не оставляющая человеку никаких шансов, и цельнометаллический вороненый хищник с причудливо выгнутым лезвием и острым оттянутым клювом на обухе — венец современных технологий, просчитанный на компьютере топорик с лихим названием Vampire bat. Этого нетопыря мне преподнесли на прошлый день рождения, и с тех пор я не менее трех тысяч раз послал его в цель — практически со стопроцентным результатом.

Дмитрий на полном серьезе утверждает, что моя любовь к топорам — свидетельство существования генетической памяти. Мы как-то поехали с ним в «Президент-отель» на круглый стол, посвященный улучшению инвестиционного климата, и намертво встали в огромной пробке, сковавшей весь центр Москвы. Вот тогда он и пустился в рассуждения:

— Шеф, ты же не шестоперы любишь и не катаны. Потому что твои предки были викингами и ими не пользовались.

Помню, я тогда спросил у Дмитрия:

— А кем были твои предки? К какому оружию тянет тебя?

Он усмехнулся, почесал лысину и уныло сказал, глядя в окно, за которым сверкали огни вечерней Москвы:

— Наверное, я итальянец из рода Медичи. Меня тянет к рюмкам, бутылкам, фужерам — словом, ко всему, во что можно налить вино. И яд.

Мы долго смеялись над его словами, но я запомнил, что он ушел от ответа.


«Рай» — большой известный клуб в самом центре Москвы. Леночка и Полиночка, две смешливые блондинки с ресепшн и ветеранки клубного движения, любят рассказывать об этом месте веселые, с их точки зрения, и совершенно невозможные, леденящие кровь, по моему мнению, истории. В недавнем прошлом клуб был частью завода «Красный Октябрь», где производили всевозможные сладости и конфеты. Место это известное и очень популярное. В туалете, опять же по рассказам подружек, приторговывали наркотиками, а по танцполу бродили злые клофелинщицы — модные дамы, подсыпающие в мужские бокалы всякую гадость, от которой в момент отшибало память и терялись все деньги. Конечно, верить в эти синопсисы криминальных боевиков» сочиняемые Леночкой и Полиночкой, нужно было очень осторожно, но даже если поделить все их рассказы на десять, все равно волосы у меня на голове вставали дыбом — как такое возможно в самом центре Москвы?!

Дмитрий, когда я спрашиваю его о достоверности этих рассказов, всегда лукаво смеется и высказывается примерно в таком ключе: «А что ты хотел? Становление дикого капитализма — это не ишак чихнул. Вспомни, что у вас в Европах триста лет назад происходило… Вспомнил? То-то. А мы эти триста лет за десять прошагали».

По его словам «Рай» — приличное заведение, даже в журнале Time Out о нем написано. Неплохой клуб, в нем есть более-менее тихие уголки, где можно спокойно посидеть с бокалом мохито и подумать о жизни.

Насчет трехсот лет и десяти — это он прав. И насчет клуба тоже. А вот про жизнь — это, конечно, для красного словца. В клубы ходят за другим. Меня поразило количество определений, подобранных тем же Дмитрием: «разобрать крышу», «снести башню», «отстрелить башку», «срубить мачту», «сбрить кок», «полирнуть извилины», «сбросить кепку», «потрясти пружинками» — и еще много других. Но все эти фразы являются синонимами одного слова: «расслабиться».

Вот и мы сегодня будем расслабляться. Впрочем, до этого времени, до часа «Ч» — еще уйма времени. Нужно взять себя в руки и поработать, хотя больше всего хочется удалиться в комнату отдыха и прилечь. Но как говорит мой отец, лучшее лекарство от лени — хороший обед, и я отправляюсь в корпоративное кафе, именуемое русским словом «столовая».


После ударного захода в ресторан, как описал его Дмитрий, «Рай» встречает синими фонарями и здоровяками из фейс-контроля, облаченными в мешковатые куртки какого-то неправильного черного цвета. В клубе тематическая вечеринка, что-то связанное с постапокалиптикой. На плакатах неприличное английское слово, где буквы разделены точками: «S.T.A.L.K.E.R.». Кокни именуют сталкерами эксгибиционистов, подстерегающих свои жертвы в переулках Ист-Энда. Очень надеюсь, что здесь я таковых не встречу. В толпе, бурлящей в фойе, то и дело попадаются какие-то мрачные типы в армейском камуфляже, лохмотьях и с фиолетовыми лицами. Постапокалипсис, как я слышал, сейчас очень популярен у молодежи, Что ж, с одной стороны, это понятно — побег из реальности и все такое. А с другой — получается, что у будущего нет будущего. Странно, нелогично. Но «все проходит», как было начертано на известном кольце. Пройдет и это.

Наша личная вечеринка за отдельным столиком чуть левее главной сцены посвящена, по словам Дмитрия, «годовщине появления на свет босса всех боссов». От танцпола нас отделяет ветвистая перегородка и охранники. Меня встречают громкими криками, здравицами и «штрафной»— полулитровым бокалом аперитива. Обеденный Ballantineʼs давно выветрился, в ресторане я пил только вино, и от этого хочется пить и выпить, поэтому я с легким сердцем под восторженные вопли и женский визг выпиваю смесь кампари с соком красного грейпфрута. Наверное, со стороны это выглядит эффектно — пивной объем крепкого алкоголя, но на самом деле и в бокале не пол-литра, а меньше, сока туда Дмитрий налил щедро, от души, да и кампари — не ром и не текила.

Он подмигивает мне, принимает опустошенный бокал. Начинается «торжественная часть» — финансистки читают стихи, на стену приклеивается фотоколлаж юмористического содержания со мною в главной роли, сводная «межотдельная» группа девушек, мило стесняясь, танцует канкан.

Девушки в России красивые — это даже не аксиома, а явление природы, закон мироздания и проявление воли Творца. Почему-то в Европе, особенно в Северной, девушки и женщины выглядят грубовато. Не то чтобы они не следят за собой, нет, следят, конечно, но все равно нет в них вот этой русской мягкости, еле уловимого шарма, изюминки какой-то. Ну и питание — а следственно, и формы — играет немаловажную роль. Будь проклят тот, кто изобрел фастфуд. Он убьет нашу цивилизацию.

Или даже уже убил.

При всем при этом русские девушки совершенно не ценят себя. Вообще. Я множество раз — сотни, тысячи! — наблюдал пары, в которых настоящая красавица, достойная кисти Боттичелли, идет вместе с мужчиной, который может играть орка в фильмах Питера Джексона, причем без грима. Он плюется, сквернословит, курит, третирует свою подругу и убежден, что является центром Вселенной, а бедная красавица покорно следует в его кильватере, считая, что так и должно быть. Это, наверное, та часть загадочной русской души, понять которую мне не суждено никогда.

Веселье между тем набирает обороты. Из дымки являются привлекательные представительницы «Рая», Маша и Юля, вручают золотую карту клуба и коллекционный набор виски в деревянном ящике. Прибывает делегация из финансового департамента и осчастливливает меня китайской напольной вазой. Это как сигнал, как выстрел из стартового пистолета — подарки тут же начинают сыпаться, словно из рога изобилия.

Золотая заколка для галстука Ronson с бриллиантом, никелевый подстаканник с золотым орнаментом и вставками из яшмы, палисандровый ларец с шахматами, выточенными из бивня мамонта, шкура белого медведя, узорчатый ритуальный нож, вырезанный из моржового клыка, с инкрустацией самоцветами, состоящий из четырнадцати предметов настольный письменный набор «Президент» — серебро, обсидиан, малахит. Два сервиза кузнецовского фарфора я прошу не распаковывать — с детства терпеть не могу все эти чашечки и блюдечки. Гжель, хохлома, «руська матрешка» и всевозможные фляжки-трубки-зажигалки дополняют натюрморт, возникший на отдельном столике, к которому как-то незаметно прикрепился охранник. Когда все это украшает несколько букетов, я низко, до пояса, кланяюсь всем и с чувством огромного облегчения приглашаю гостей вернуться к танцам и питию.

Конечно же, вся эта мишура и мужская бижутерия мне, что называется, и даром не нужна. Вообще обычай дарить подарки всегда казался мне варварским. Он прополз в нашу жизнь из далеких времен, когда гость должен был отплатить за угощение, чтобы семья хозяина дома не умерла потом, после праздника, с голоду. В Европе давно уже подарок стал фикцией, знаком внимания, формальностью. Но у России, естественно, свой путь, кто бы сомневался. Поэтому тут существует целая индустрия, производящая бессмысленные, но страшно дорогие вещи — те же подстаканники и позолоченные письменные наборы. К примеру, если продать все то, что мне подарили, на вырученные деньги провинциальный детский дом где-нибудь под Костромой или на Урале сможет безбедно прожить целый год.

Я, собственно, так и делаю уже два года — потихонечку ото всех продаю эти помпезные шахматы с изумрудами и кинжалы с топазами на E-bay и перечисляю деньги детям, только не на Урал, а в родную Данию, там ведь тоже есть сироты и им тоже нужна помощь. Это хорошо, правильно и приятно. Наверное, это эгоизм, но эгоизм со знаком плюс.

Водитель Николай собирает подарки — он увезет их ко мне домой, а потом вернется.

Несут фрукты и еще шампанского, много шампанского, настоящее, винтажное, Krug, хотя настоящий там Krug или нет — вопрос открытый, содержимое может оказаться и подделкой, в России много и часто подделывают любой, даже самый дорогой алкоголь, и порой отличить подделку от подлинника бывает сложно, особенно если вечер уже в самом разгаре, ну и ладно, пусть, главное — весело… Звучат тосты. Дмитрий улыбается, словно праздник не у меня, а у него.

Ах да, сюрприз! Я уже и забыл об этом. Что ж, стало быть, интрига возрождается, и вечер, как написано у одного русского писателя с двойной фамилией, перестает быть томным. Или это фраза из кино про русскую сейлайфвумен и мужчину по имени Гоша, мечту всех русских женщин? Уже не помню. Это потому, что после аперитива в меня проникло грамм сто пятьдесят водки. Зато настроение начало стремительно улучшаться! Кто там ставил, что я не воткну десять из десяти?

Иди сюда, дорогой друг Дмитрий, и неси датскому викингу его любимый топор!

Нет, я еще не набрался, но мне хорошо. Рукоять «нетопыря» ложится в руку, точно влитая. Где ты, сила предков?

Один с нами!!!

Щит с нарисованной мишенью прислонен к стене. Дмитрий направляет фонарь. Вокруг все хлопают, подзадоривают. Правильно, так и надо. Сейчас, друзья и коллеги, важно только почувствовать нужный момент, собраться и вдруг понять, что ты попадешь, что все получится…

— Хэй-я!! — ору я древний клич викингов и с силой отправляю топор в цель. На мгновение все умолкают, и становится слышен свист, с которым смертоносная железяка рассекает воздух.

Глухой, тупой удар — есть! Затихшая на мгновение компания взрывается от криков восторга. Я улыбаюсь. Дмитрий лезет ко мне с рюмкой в одной руке и клубникой на зубочистке в другой.

— За удачу! — кричит он.

Пью — за удачу грех не выпить. Жую ягоду и понимаю поймал кураж. Ну, дорогие мои, держитесь!

— Хэй-я!! Хэй-я!! Хэй-я!!

Зрители в восторге — они верят в меня, как в древнего скандинавского бога. Прибегают обеспокоенные Маша и Юля — наш ор перекрывает музыку на танцполе. Узнав, в чем дело, они расслабляются и вступают в тесные ряды болельщиков. По-моему, даже делают ставки. А я, между тем, уже шесть раз поразил мишень. Принимаю снова из чьих-то услужливых рук топор, краем глаза

вижу, что Дмитрий, прижав мобильник к уху, торопливо протискивается сквозь толпу к дверям. Куда это он? Впрочем, не это сейчас важно.

— Хэй-я!! Хэй-я!

Усатая физиономия Дмитрия появляется, когда мне остается последний бросок. В рядах тех, кто поставил на мое поражение, царит глубокое уныние. Их противники, напротив, бушуют, словно английские ультрас на стадионе.

Я заношу топор над головой, привычно уже «ловя волну». Сейчас особые мурашки в нервных окончаниях пошлют в головной мозг импульс, благодаря которому я буду точно уверен, что бросок окажется удачным.

В последний момент скольжу взглядом по толпе. По-русски это называется «красоваться». Итак…

— Хэй-я!!

Рука идет, топор уже почти покидает ладонь и вдруг…

Это словно ледяной душ!

В толпе гостей, среди раскрасневшихся, орущих, смеющихся лиц я вижу ее.

Мархи?!

Нет, абсолютно точно — нет. Но в то же время — да.

Это она. Она — другая.

Раньше в фотографии были негатив и позитив. Так вот, та Мархи, что явилась ко мне на день рождения, является полной противоположностью себя прежней.

Вместо шоколадной — белая кожа. Вместо смоляных кудрей — светлые, золотистые волосы. Вместо вишневых, жгучих — очень голубые глаза. И губы, ох, эти губы… Мне в какой-то момент кажется, что это призрак, привидение, фантом. Но девушка живая. Живая — и совершенно спокойная, хотя в ее глазах мне чудится легкий испуг. Испуг — и ожидание чего-то…

Бросок я, конечно же, срываю. Чертово женское колдовство! Топор идет совсем не так, как надо, и позорно бьется о мишень обухом. Восторженные вопли одних и заунывный рев других озвучивают окончание состязаний.

— Ну что ж ты, ше-еф! — делано сокрушаясь, басит Дмитрий, пробиваясь ко мне. По-моему, он не особенно расстроился — все же поставил против, хитрец.

А вот я расстроился, и не столько из-за броска, сколько из-за девушки. Я только-только начал отходить от того состояния, в котором находился три года, — и вдруг это явление, это лицо. Я все пытаюсь разглядеть его в толпе, но не могу и внутренне холодею, понимаю, что, видимо, сошел с ума…

— Шеф, — зовет меня Дмитрий. Я поворачиваюсь к нему — и застываю, как соляной столб.

Девушка стоит с ним рядом, совсем-совсем близко, достаточно только протянуть руку. Голубые глаза в опушке ресниц, золотые волосы, знакомый изгиб губ…

— С днем рождения…

6

Его звали Нильсом. Произнесенное один раз, это имя намертво застряло в голове. От него странным образом одновременно тянуло холодом севера и теплом детства.

Железный дровосек. Нильс, путешествовавший с дикими гусями…

«Нужный человек» — звучало взросло, официально, по-деловому безлико. Таким он мог быть для Николая Александровича. При ближайшем рассмотрении рисовался совсем другой образ. По-детски наивный и непосредственный. Как будто жизнь по какой-то причине еще не испытывала на прочность этого детину, или же он был настолько светел, что не обратил внимания на крутые повороты, не ожесточился, не обзавелся скепсисом и цинизмом, не растерял умения удивляться и восторгаться. Был и другой вариант: все это маска, под которой на самом деле скрывается другой человек. Но эту версию Рита отмела как несостоятельную.

Лет в пятнадцать она заинтересовалась Эрнесто де ла Серна.[10] Его склоняли в Интернете, его использовали в нелепых карикатурах с Чебурашкой, он героически смотрел вдаль с футболок одноклассников и — не только. Он был символом, который ни Рита, ни ее сверстники толком не понимали. Ей стало интересно, она озадачилась вопросом, и символ заиграл совсем иными красками.

На самом деле Эрнесто проиграл. Проиграл в пух и прах, став символом того, против чего боролся. Символом, который продавали и покупали оптом и в розницу и те, с кем он боролся, и те — за кого. Но речь не о том.

Помимо героической фотографии, сделанной Альберто Корда, Рита откопала и множество других. Простых, житейских. Потом она еще много чего читала про этого кубинского партизана, но, что бы там ни писали про него, верила только Эрнесто. Потому что человек с чистыми глазами ребенка не может врать. Он может заблуждаться, быть неправым, но делать это искренне, потому что люди с таким взглядом не врут.

Железный дровосек Нильс показался ей человеком того же сорта. В его глазах светилось что-то по-детски чистое, что никоим образом не облегчало ему жизнь.

Николай Александрович сказал, что надо быть естественной и непринужденной. Рита старалась, но чувствовала скованность. Легко сказать — сложно сделать. Особенно в обстоятельствах, когда непринужденность как раз неестественна. Чужой город, незнакомая ситуация, помпезность клуба и посторонние люди к естественности не располагали.

Все закрутилось очень быстро. Несколько слов — короткий разговор. Какие-то подвижки и перестановки, и вот она уже за столом рядом с Нильсом. Но Нильсу вроде бы было не до нес, хотя неприятный Дмитрий с небогатой мимикой, усиленно корежил лицо, делая Железному дровосеку недвусмысленные намеки. Рита предпочла занять выжидательную позицию. Она мило улыбалась и отвечала, когда обращались непосредственно к ней, в остальное время молчала и со значением потягивала сухое красное вино. Пить ей не хотелось, есть тем более, сухие вина она никогда не любила, но нужно было хоть чем-то занять руки, чтобы не показать волнения. Оставалось цедить сквозь зубы виноградную кислятину, изображая роковую женщину в ожидании агента с двумя нулями в позывном.

Нильс веселился, но в этом веселье чувствовалась внутренняя дилемма. Иногда он забывался и радовался совершенно искренне, порой словно вспоминал о чем-то, и тогда веселье становилось немного натянутым, будто не для себя, а для других. Временами Рита ловила на себе его взгляд, и под этим взглядом ей начинало мерещиться, что она все же ошиблась в Нильсе.

Что-то в нем было странное. И даже жутковатое.

Время шло с непонятной скоростью. Рита не могла сообразить для себя, сколько она здесь находится: двадцать минут или два часа. Веселье развалилось и частично переползло на танцпол. Застолье поредело.

Нильс пил водку с толстым, словно бы надутым мужиком в солидном костюме. В отличие от костюма его обладатель растерял всю солидность. Узел галстука закосел и съехал набок, рожа толстяка была красная, голос громкий, повадки грубоватые. Дядька пытался научить «принца датского» пить с локтя, но ему мешал объем, и урок приобретал пьяную неуклюжесть.

Отвлекая от разнузданного зрелища, рядом громоздко плюхнулся Дмитрий.

— Ты чего такая? — спросил с прикрытым улыбкой недовольством. Усы зашевелились, словно жирная мохнатая гусеница.

— Какая? — не поняла Рита.

— Квелая, как размороженный кальмар. Потанцуй с ним, что ли…

— А если я не танцую?

— Танцуешь.

— А если он не хочет?

— Постарайся, чтоб захотел. Ты ж на работе, крошка.

Рита почувствовала неожиданный прилив злости. Дмитрий ей не понравился с самого начала, а теперь просто раздражал. В конце концов, он-то кто такой, чтобы ей указывать? Нильс — нужный человек, Николай Александрович — работодатель. А Дмитрий? Посредник? Заинтересованный человек? Просто хамло? Последнее — в точку.

А может, усатый жирдяй не виноват, просто давно копившееся напряжение подбиралось к той черте, за которой край, точка кипения. Рита хотела ответить что-то едкое, но не успела.

— Он к вам пристает?

Девушка обернулась. Рядом стоял нетрезво раскрепощенный Железный дровосек.

— О, шеф, — немедленно среагировал Дмитрий. — Еще по полста за твое здоровье?

Нильс нетрезво кивнул.

— Только я сначала отлучусь в места не столь отдаленные, — пошел на попятный Дмитрий и с неожиданным для своей комплекции проворством налима выскользнул из-за стола. С безопасного расстояния щелкнул пальцами, наставив указательный на виновника торжества: —

Я вернусь.

И поспешно ретировался.

Рита благодарно посмотрела на Нильса. Успела заметить, как тот отвел взгляд в сторону, хотя она была уверена: еще секунду назад он смотрел на нее. Что это? Застенчивость? Не похоже, чтобы этот человек испытывал подобные чувства. Или…

Ее не покидало ощущение, что Железный дровосек все время то ли сравнивает ее с кем-то, то ли пытается узнать в ней кого-то.

— Любите красное вино? — поинтересовался Нильс, глядя на бокал, что Рита по инерции покручивала в руках.

— Сухое — нет, — излишне откровенно выпалила она. — Сладкое люблю.

Спохватилась: не обидела ли? Но Железный дровосек вдруг посмотрел на нее и заговорщицки улыбнулся:

— Сбежим отсюда?

— Куда? — растерялась Рита.

— Туда, где есть сладкое вино, но нет людей и шума.

— А как же ваши гости?

— Они догуляют и без меня.

Никаких инструкций по поводу отъезда из клуба Рита не получала. Звонить Николай Александрович велел лишь в крайнем случае, не уточнив, какой именно случай можно считать крайним. Да и не получилось бы сейчас позвонить.

— Сегодня ваш день рождения, — ушла от прямого ответа девушка, однако намек прозвучал, и Нильс его понял.

— Тогда поехали.


Ускользнуть из клуба удалось довольно легко. Правда, виновник торжества выскочил в одной рубахе и оставил внутри все — от гостей до пиджака с кошельком и машины с водителем.

Рита плыла по течению. В этот бесконечно долгий и странный день все менялось настолько быстро, что она устала не только удивляться и реагировать, но даже воспринимать происходящее всерьез. Сейчас все казалось какой-то странной игрой с непонятными правилами, в которой свою роль она представляла весьма смутно.

Такси нашлось мгновенно. Целый ряд машин, от огромного старого «Мерседеса», который в девяностые принято было обзывать «пятисотым», до корейских малолитражек российской сборки. Но почему-то из всего этого изобилия Нильс выбрал побитую жизнью «шестерку». В смысле шестую модель «Жигулей». Рита подумала, что такой машины она в Москве точно не ожидала увидеть. Ее «похититель» тем временем склонился к окну и о чем-то договаривался с водителем. Потом махнул рукой.

«Неужели важный человек поедет на этом?» — мелькнуло в голове.

Подтверждая прошмыгнувшую мысль, Нильс приглашающе распахнул заднюю дверь. Рита села, надеясь, что Железный дровосек поедет впереди с водителем, но тот плюхнулся рядом.

Хлопнула дверца, трескуче защелкал поворот-ник, и машина, натужно взревев, рванула от клуба. Рита посмотрела в окно на удаляющееся заведение. Как и где ее теперь станет искать Николай Александрович? Или они вернутся обратно? Или не вернутся?

И кто заплатит за эти посиделки в клубе? Счет-то там должен быть солидным, а они вроде как сбежали не заплатив.

Мысли в голове крутились совершенно странные. По идее, неоплаченный счет в клубе ее не должен заботить вообще никак. Она к нему не имеет никакого отношения.

И вообще она — сама по себе.

Железный дровосек забросил ручищу ей за спину, положил на спинку сидения. Рита внутренне напряглась, готовясь к закономерным приставаниям и не зная, как себя вести, но рука «похитителя» лежала спокойно.

Машина вывернула на огромный широкий мост и понеслась к Кремлю, мимо красных башен, увенчанных пятиконечными звездами. Рита жадным взглядом вцепилась в древние стены, торопясь рассмотреть как можно больше, и неожиданно отметила, что Нильс вглядывается в подсвеченный кремлевский ансамбль с не меньшим интересом, чем она сама. В глазах Железного дровосека отражались пролетавшие за окном огоньки, и они светились едва ли не ярче, чем рубиновые звезды на фоне ночного неба.

«Жигуленок» выскочил на очередную набережную, крутанулся по бульвару, а потом запетлял по темным улочкам, окончательно запутывая и без того недоступную для запоминания дорогу. Наконец машина остановилась возле интимно светящихся окон небольшого ресторанчика. Водитель повернулся к пассажирам и сообщил:

— Приехали.

Пока Рита выбиралась из пропахшей бензином шестерки, ее похититель расплатился мелкими купюрами и даже позвенел в ладони мелочью. «Он совсем без денег, — подумала Рита. — Зачем же привез меня в ресторан?»

Облезлая «шестерка», помнившая, должно быть, еще похороны Андропова, покряхтывая, покатила в ночь.

В отличие от клуба, в ресторане было пусто и тихо. Приглушенный свет, негромкая музыка фоном, дорогие скатерти. Официант в белоснежной сорочке и черном фартуке поздоровался с Железным дровосеком как со старым знакомым, мягко опустил на стол перед Ритой тяжелое меню в массивной кожаной обложке, улыбнулся.

Нильс потянулся за винной картой. Наметанным взглядом побежал по наименованиям.

Рита между тем заглянула в меню и еле-еле удержалась от удивленных восклицаний. Цены под кожаной обложкой не поддавались осмыслению. Есть и без того не очень хотелось, а после увиденных циферок расхотелось окончательно.

Палец Железного дровосека остановился на строке в винной карте.

— «Пассито ди Пантерелия» две тысячи первого года.

— Бокал?

— Бутылку, — поправил Нильс и посмотрел на Риту. — С этим вином хорошо сочетается сыр и десерт. Вы ведь не ели?

— Я не голодна, спасибо.

Это прозвучало настолько скованно и неискренне, что Рита потупилась.

— И сырную тарелку, — добавил к заказу ее похититель. — Все на мой счет.

Официант вежливо кивнул и беззвучно удалился.

— Я не самый главный ценитель сладких вин, но это неплохое. Кто-то предпочитает «Сатерн» из Франции, но мне он кажется уж слишком сладким. Предпочитаю Италию.

Сырная тарелка оказалась необъятным блюдом с разложенными на кучки странными сырами, порезанными небольшими кусочками. Рядом зачем-то лежали крупные, едва ли не крупнее слив, виноградины, немного меда и орехи. Бутылка «Пассито», напротив, была маленькой, водочного объема. Вместо того чтобы поставить ее на стол, официант лихо вывернул пробку и налил совсем немного в бокал Нильса.

— Господин Хаген, прошу…

«Хаген, — запомнила Рита. — Странная фамилия. Немец? Нет, не похож. Скорее, швед или финн. Хотя у финнов вроде бы в фамилии должно быть окончание на «-найнен». Значит, швед. Или норвежец».

Железный дровосек тем временем пригубил вино. Едва заметно кивнул. Официант с каменной физиономией наполнил бокал Риты, долил Нильсу и удалился.

Рита осторожно подцепила кусочек сыра с мраморными прожилками плесени. О существовании этой экзотики она знала, но никогда не пробовала. Мама говорила, что покупать испорченные продукты глупость, как и искать вкусовые изыски в горечи. На самом деле мать лукавила. Просто семейный бюджет не позволял дорогостоящих экспериментов.

Экзотический сыр Рите не понравился. Выплюнуть было нельзя, заесть нечем. Стараясь не морщиться, она поспешно разжевала кусочек и судорожно проглотила. Только бы не заметил нужный человек.

Нильс смотрел на нее прежним, странно ищущим взглядом. И, конечно же, он все видел, но почему-то Ритино неприятие заказанной им закуски неожиданно обрадовало Железного дровосека. Как будто нелюбовь к горгонзолам, бри и пармезану была каким-то вопиющим достоинством.

— Здесь уютно, — сказала Рита, чтобы нарушить затянувшееся молчание.

— Да, немного, — как-то не совсем по-русски ответил ее похититель. — Знаете, я в Москве всего три года и знаю далеко не все.

— Мне показалось, мы едем в какое-то особенное место, — удивилась Рита. — Вы так уверенно говорили с водителем.

— Это хороший ресторан. Здесь тихо, и открыт он двадцать четыре часа, — с нетрезвой искренностью улыбнулся Нильс. — А вы здесь были?

— Я в Москве всего… совсем недавно, — вовремя поправилась Рита, — и еще пока нигде не была.

— Вот у нас уже нашлось что-то общее.

Он поднял бокал, салютуя. Рита пригубила вино. Беседа выходила простой и непритязательной. Легкой. В другой ситуации Рита уже давно расслабилась бы, но сейчас не получалось.

«Отдыхай, веселись, но без перегибов, — звучал в голове голос Николая Александровича. — Постарайся ему понравиться. Главное — будь естественной».

Она так старалась быть естественной внешне, что внутри все дрожало от напряжения. А еще было душно. Рита потянула шарфик, обнажая шею.

Нильс замер с бокалом в руке. Улыбка слетела с его лица с той же легкостью, с какой ткань шарфа скользнула по Ритиной шее. Взгляд Железного дровосека намертво прилип к ключице, где красовалась нарисованная родинка, о которой Рита успела позабыть.

— Мархи… — хрипло произнес он.

Или зарычал, как раненый зверь?

— Что? — не поняла Рита.

Взгляд нужного человека снова стал вменяемым. Нильс даже попытался вернуть улыбку на лицо.

— Вы сказали, вас зовут Маргарита. А домашние вас как называют? Мархи? Марго?

— Арита, — тихо произнесла она, мимолетно вспомнив о японской мультяшной принцессе Аритэ.

— Арита, давайте выпьем по вашей традиции и станем говорить друг другу «ты».

— Вообще-то это средневековая европейская традиция, — поправила Рита.

Нильс не ответил, он обвил ее руку своей и припал к бокалу. Рита тоже. Сладкое вино пилось легко, но согревало и пьянило буквально на глазах. Похититель не отпускал ее взглядом. Казалось, он пил из двух сосудов сразу: вино из бокала и саму Риту глазами. До дна.

Наконец он отставил в сторону пустой бокал, дождался, пока Рита опустит свой, и придвинулся лицом — для поцелуя. Рита обмерла — все же это не украдчивые чмоки-чмоки с одноклассниками на вечеринке в одиннадцатом классе, — но Нильс вдруг замер, продолжая близко-близко, в упор, разглядывать ее глаза. Эта странная дуэль длилась секунды три, не больше, но Железного дровосека точно что-то напугало. Он осторожно освободил руку, не глядя поставил бокал и без голоса, с неожиданным акцентом, сказал:

— М-может быть, пойдем прогуляемся?


Говорят, свежий воздух трезвит. Рита этого не почувствовала. Они выпили еще одну бутылку вина, покинули ресторан, долго ловили машину, потом нарезали круги по центру города, разглядывая подсвеченные достопримечательности через окно автомобиля. Потом поехали на смотровую площадку на каких-то Воробьевых горах, но, доехав только до моста через Москву-реку, решили погулять и бросили машину.

Количество воздуха, попавшего в организм после алкоголя, было значительным, а Рита по-прежнему чувствовала хмельную расслабленность и легкое головокружение. Видимо, усталость, нервотрепка и пустой желудок дали о себе знать.

Нильс тоже не выглядел трезвым. Впрочем, это как раз было неудивительно. Выпить он успел порядочно, а кроме того, мешал все подряд, меняя градус во всех направлениях. Такое количество при таком замесе могло свалить кого угодно, несмотря на габариты.

Железный дровосек держался. Кроме того, держал Риту под руку и шел почти ровно, ориентируясь на линию бордюра, как на нить Ариадны. При этом умудрялся что-то рассказывать. Разгоряченный, оживившийся, увлеченный. В одной рубашке.

Рита зябко поежилась.

— Тебе не холодно?

Нильс покачал головой.

— Я человек севера, — гордо поведал он и указал вперед. — Знаешь, что это?

Рита знала. По фотографиям на открытках, что привез из Москвы отец. И местность была знакомой — Ленинские горы. Так значилось на обороте открытки. Правда, ее спутник еще в машине сообщил, что они едут на Воробьевы горы, но за последние двадцать лет, в которые фактически умещалась вся Ритина жизнь, в России столько всего переименовывали туда и обратно, что это как раз не удивляло. Кроме того, иностранец мог и напутать. А вот перепутать здание, на которое указал Нильс, было трудно.

Готическая громадина университета подсвечивалась только сверху. Нижняя часть не то в целях экономии, не то еще по какой причине тонула в условной темноте московской ночи.

— МГУ, — поделилась познаниями Рита.

— У вас при Сталине строили очень странные и очень интересные здания, — с каким-то благоговением в голосе сообщил Нильс. — В России вообще все странно и интересно.

Рита с удивлением посмотрела на спутника. Она привыкла думать, что все европейцы поголовно недолюбливают шестую часть суши и презирают тот период истории, что закончился в год ее рождения.

— Нравится Россия?

— Да, — не задумываясь, ответил Железный дровосек.

— Мне казалось, в Европе не очень любят русских. И Сталина.

— Сталин — это история. Зачем любить или не любить? Надо трезво оценивать.

Он споткнулся, увлекая Риту за собой, но удержался на ногах и виновато поглядел на девушку.

— Идем?

Рита не стала спорить. Она уже давно не спорила, отдавшись приключению.

Аллея поредела. Впереди светилась смотровая площадка. На дороге рядком стояли припаркованные мотоциклы. Черные силуэты «Круизеров», отблескивающие хромом, пара «Чопперов». С краю пестрела яркой петушиной расцветкой спортивная «Ямаха».

В стороне у парапета, перегородив тротуар, расположилась компания массивных мужчин в кожаных куртках. Байкеры потягивали пиво и спокойно говорили о чем-то. Их негромкая многоголосица звучала вполне мирно. Но от вида толпы мужиков на пустой безлюдной улице ночью Рите интуитивно захотелось перейти на другую сторону.

Нильс же пер, как танк, держась линии бордюра. Казалось, если сделает шаг в сторону, пойдет винтом или вовсе завалится. Здравый смысл все же возобладал над беспечностью приключения. Рита потянула Железного дровосека за руку.

— Давай обойдем, — предложила тихо.

— Зачем? — не понял тот.

— Не надо туда, — пробормотала Рита, не зная, как в двух словах поделиться с иностранцем жизненным опытом новосибирской девчонки, подсказывающим, что встреча поздним вечером с большим сборищем выпивающих русских мужиков не предвещает ничего хорошего.

— Почему?

— Там люди, — совсем уж несуразно объяснила она.

— А мы кто?

Притормозивший было, Нильс снова набрал крейсерскую скорость. Рита почувствовала, как чужая воля несет ее вперед, туда, куда, в самом деле, не надо.

Толпа приближалась. Уже можно было в подробностях расслышать разговоры, но Рита не слышала слов, они пролетали мимо. Романтическое настроение без следа растворилось в ночи. Ноги сделались ватными, внутри зрела тревога. Наверное, необоснованная, потому что байкерам не было до идущей мимо парочки никакого дела. Она уже почти успокоила себя, когда ее спутник, топающий вдоль самого бордюра, локтем зацепил стоящий с краю мотоцикл, ту самую спортивную «Ямаху». Звякнул брелок — крохотный серебристый череп с крылышками.

— Э! Конь педальный! Ты не охренел? — перекрыл байкерские разговоры недовольный вопль.

Внутри у Риты все оборвалось. Сердце пропустило удар.

Нильс между тем повернулся в сторону толпы и с пьяно-дружелюбной улыбкой направился к парапету.

— Вы мне?

— Тебе! — из толпы навстречу выдвинулся молодой парень.

Слишком лощеный для этой компании. Он отличался от кожаных мужиков примерно так же, как кичливый спортивный мотоцикл от спокойных основательных «Круизеров». Лишившийся путеводного бордюра, Нильс, пошатываясь, подошел ближе, остановился совсем рядом.

— Извините. Я не нарочно.

— Маме своей это скажи, — огрызнулся парень.

— Мажор, ты поспокойнее, что ли, — предложил стоящий рядом круглолицый бородач с добродушной ухмылкой. — Он нечаянно.

— Иди в жопу, Бегемот. За нечаянно бьют отчаянно, — петушился Мажор. — Если б он твой байк забодал, ты бы так не лыбился.

Байкеры прекратили разговоры, но на рожон не лезли, с любопытством наблюдали за разговором. Рита осторожно подошла ближе. Нильс оглянулся на нее, кинул взгляд на спортивную «Ямаху».

— Это ваш? — спокойно спросил у Мажора. — У меня в юности такой был.

Кто-то в толпе хмыкнул.

— Не звизди, в твоей юности ни хрена таких не было, — парень снова повысил голос, словно безобидная реплика Нильса задела его за живое. — Это модель две тысячи седьмого года. Пол-ляма стоит. У тебя денег не хватит расплатиться.

Рита остановилась рядом с Железным дровосеком. Тот, будто почувствовав ее присутствие, добавил в голос бравады, с какой пьяные мужики любого возраста красуются перед слабым полом:

— Чужие деньги считать некрасиво.

Байкеры одобрительно загыгыкали. Смешки своих заводили Мажора все больше и больше.

— Забирай свою шалаву и мотай отсюда, понял? — с угрозой прорычал парень.

Рита вздрогнула. Мажору не стоило этого говорить. Нильс изменился в лице и пошел на обидчика, расставив руки. Тот, не дожидаясь продолжения, отступил в сторону и резко ударил. Нильс отшатнулся. Кулак парня шваркнул по челюсти Железного дровосека.

Рита вскрикнула. Ее спутник пошатнулся, но удержался на ногах и качнулся в обратную сторону. Она не успела понять толком, что произошло. Двое — молодой и пьяный — опасно сблизились, замелькали руки, послышался тупой звук удара, яростный крик «С-сука!», а затем ее спутник отлетел назад и грохнулся-таки на землю.

Все замелькало, как в калейдоскопе.

Мажор с рассаженной скулой дернулся добить поверженного…

Нильс с невероятным для нетрезвого человека проворством поднялся на ноги…

Рядом с Мажором появился все тот же бородатый дядька лет пятидесяти и взял молодого парня за плечо…

Рита схватила за руку Нильса…

— Спокойно, Мажор, — осадил бородатый.

— Убью суку! — прорычал парень. — Дядя Веня, какого хера? Отпусти!

Байкеры обступили молодого со всех сторон, нехорошо смотрели на чужака. Нильс напрягся. Рита повисла на его руке всем весом.

— Не надо, — попросила тихо и жалобно.

У парапета повисло напряжение. Воздух звенел, как перетянутая струна. Тяжело сопел Мажор, хрипло дышал Нильс. Бородатый дядя Веня смотрел на него, как взрослый смотрит на нашкодившего ребенка.

— Слушай, друг, — сказал спокойно, — вечер хороший. Давай не будем его друг другу портить. Идите, куда шли, ага?

Нильс стоял напряженный как скала.

— Пойдем, — с мольбой в голосе попросила Рита еле слышно.

Томительно тянулись секунды. Наконец Железный дровосек выдохнул, и она почувствовала, как расслабляются мышцы любителя пошвырять топор. Хорошо, что топора у него с собой не было.

Рита потянула его за собой, и Нильс поддался. Не думая, куда идти, лишь бы поскорее покинуть смотровую площадку, она заторопилась в обратную сторону, на аллею. Мимо мотоциклов.

Нильс шел, спотыкаясь, повинуясь теперь ее воле.

— Мотай, ссучила! — ударил в спину злой голос Мажора. — Скажи спасибо дяде Вене и сучке своей.

Рита почувствовала, как снова напрягается рука Железного дровосека. Как возвращается решимость. И вот уже не она тащит его за собой, а он тащит ее.

— Не надо! — предчувствуя страшное, отчаянно пискнула она, боясь, что он повернет обратно.

— Иди за мной, — процедил Нильс сквозь зубы.

Голоса за спиной снова ровно загудели, возвращаясь к прерванным разговорам, кто-то обсуждал случившееся. Сердито, на повышенных тонах, говорил что-то Мажор.

Закончился ряд припаркованных мотоциклов. Нильс резко остановился возле спортивной «Ямахи».

— Садись, — приказал таким голосом, что невозможно было не повиноваться, и в одну секунду оказался в седле.

Все произошло молниеносно. Поворот ключа, на котором болтался черепок с крылышками, убранная подножка.

— Э-э! — завопил сзади Мажор так, будто его режут живьем.

Еще не осознав, что происходит, Рита прыгнула в непривычное, но вдруг такое удобное седло за спину Нильсу. Взревел мотор, дернуло.

Она испуганно обхватила своего спутника, вцепилась ногтями в неожиданно мускулистый торс. «Ямаха» с места набрала оглушительную скорость.

— Сука!!! — верещал сзади молодой хозяин спортивного мотоцикла.

— Мажор, мудрило, кто ключи в зажигании оставляет? — громогласно веселился в улетающем гвалте круглолицый бородач.

А потом все потонуло в реве мотора.


Ветер свистел в ушах. Мелькали огни большого города — фонари, дома, витрины. Мотоцикл несся куда-то с бешеной скоростью. Рита изо всех сил вцепилась в Нильса, старалась не смотреть по сторонам. Смотреть куда-то было страшно. Вообще было страшно. На этот раз хмель выдуло напрочь. Не осталось приятного головокружения и расслабленности. Только накатившее волной напряжение и ужас осознания происходящего. Они угнали дорогой мотоцикл. И Рита неслась на нем со скоростью двести километров в час в компании пьяного незнакомого иностранца…

Может быть, модельный бизнес и не ограничивался подиумами и показами, но в ее понимание профессии никак не умещались ни конфликты с байкерами, ни кража мотоциклов, ни езда в пьяном виде с нарушением всех правил. И хотя ехал Нильс ровнее, чем шел, это никак не отметало ощущения, что она сидит сейчас верхом на бомбе, готовой взорваться в любой момент.

А завтра в новостях скажут: «Ночью на пересечении такой-то и такой улиц произошло дорожно-транспортное происшествие с участием мотоцикла «Ямаха». Превысив скорость, мотоцикл вылетел на перекресток, водитель не справился с управлением и врезался в столб. От удара «Ямаху» выбросило на встречную полосу. Водитель и пассажирка скончались до приезда “скорой”..»

Рита зажмурилась. Господи, только бы не врезаться! Только бы ее похититель не завалил мотоцикл. А это легче легкого даже в трезвом виде. Два колеса — не четыре. Бабушка не переживет. Да и мама тоже…

Опасно кренясь, мотоцикл вошел в поворот. Рита закусила губу, чтобы не завизжать от страха. Но Нильс удержал мотоцикл, выровнял, снова понесся ночными улицами по прямой. Может, он тоже протрезвел?

Словно подслушав ее мысли, Железный дровосек вдруг запел на странном языке:

Villemann gjekk seg te storan å,

Hei fagraste lindelauvi alle

Der han ville gullharpa slå

For de runerne de lyster han å vine

Голос у Нильса оказался мощным и довольно приятным. Песня на незнакомом языке звучала бодро и яростно. Под такую песню можно идти на смерть, совершать подвиги. Или заниматься любовью. Почему-то Рита подумала об этом.

Villemann gjenge for straumen å stå,

Hei fagraste lindelauvi alle

Mesterleg kunne han gullharpa slå

For de runerne de lyster han å vine

Язык был совершенно незнакомый. Рита не поняла ни слова, зато надежда на то, что ее спутник протрезвел, унеслась в осеннюю московскую ночь вместе с ветром. Так, с куражом и самоотдачей, петь могут только очень пьяные люди.

Han leika med lente, han leika med gny,

Hei fagraste lindelauvi alle

Han leika Magnhild av nykkens arm

For de runerne de lyster han å vine

Нильс сбавил скорость, свернул во двор. Рита почувствовала облегчение. Однако радость оказалась преждевременной. И без того узкие дорожки во дворе были сплошь уставлены машинами.

Мотоцикл замотало. Чем меньше становилась скорость, тем сильнее болтало угнанную «Ямаху». В какой-то момент показалось, что они сейчас завалятся набок. Нильс шкрябнул припаркованную на углу иномарку, качнулся в сторону, едва не забодав мусорный бак, и остановился, заглушил мотор.

— Все! — выдохнул он.

Рита отцепилась от Железного дровосека, на дрожащих ногах слезла с мотоцикла. Внутри все дребезжало, как крышка у закипающего старого бабушкиного чайника. Хотелось плакать. Нильс неуклюже сполз с седла и повалил-таки «Ямаху». Мотоцикл грохнулся набок, ободрав полировку об асфальт.

— Т-туда, — нетрезво махнул рукой в сторону пьяный угонщик. Покачиваясь, двинулся в темноту двора.

Не зная, что делать, Рита пошла следом. Догнала, взяла под руку, как настоящая подруга. Нильс петлял дворами, забирая то влево, то вправо. Сколько они так ходили, Рита не знала. Время потеряло осязаемость. Вскоре возникло ощущение, что ее спутник просто заблудился и не может найти дорогу домой. А может, он вообще ехал не домой? Кто знает, что у пьяного мужика перемкнуло в голове. Сейчас заведет на какую-нибудь стройку и…

— О! — поведал Нильс, когда Рита была уже на грани истерики, и свернул к подъезду огромного старого дома.

На нужный этаж поднялись с трудом. Потом Железный дровосек долго тыкался в дверь, пытаясь попасть в замок ключом, ругаясь на незнакомом языке. Когда дверь наконец открылась, он оторвался от Риты, как корабль от причала, и винтом ушел вглубь квартиры, громко бухая ботинками по паркету.

Рита прикрыла дверь, нащупала выключатель. Постояла, пока глаза привыкли к свету, разулась, поискала глазами тапочки, не нашла и осторожно пошла следом прямо так. Нильс не ушел далеко. Его хватило лишь на то, чтобы добраться до комнаты, посреди которой стояла большая кровать, и, не раздеваясь, рухнуть поверх покрывала.

Угонщик спал. Его разметало по всей постели. В комнате стоял могучий храп. Рита постояла в дверях, подошла ближе, осторожно заглянула в лицо, освещенное полоской света из прихожей. Отрубился.

Что дальше?

Она подумала, потом совершенно по-бабьи вздохнула и сняла с Железного дровосека огромные ботинки. На цыпочках вернулась в коридор, прошла в другую комнату, прикрыла дверь, села за стол. Уняв нервную дрожь, достала телефон и набрала номер. Единственный, который знала. Который мог помочь.

— Алло, — холодно отозвалась трубка голосом лилльского палача. Он что, никогда не спит?

— Это я, — тихо сказала Рита.

— Ты где?

— У… у него, — выдавила Рита.

— Хорошо, — без намека на эмоцию ответила трубка. — А он?

— Спит. Он очень много выпил… — затараторила Рита. — Николай Александрович, миленький, заберите меня отсюда.

— Успокойся, — посоветовал бесцветный голос. — Забирать тебя сейчас никто не будет. Оставайся там. Работай.

В груди екнуло. Слова, которых еще секунду назад было так много, куда-то потерялись.

— Николай Александрович, — помертвевшим голосом произнесла Рита. — Я не хочу так. Я не могу так. Это не та работа, которая… Заберите меня, я не буду больше работать. Я уйду!

— Все? — осведомилась трубка. — Девочка, меня не интересует твое отношение к работе.

О том, будешь ты или не будешь, надо было думать вчера. Сегодня ты уже работаешь.

— Я уйду, — повторно пригрозила Рита, чувствуя приступ отчаяния.

— Далеко? Без паспорта, без денег. Работай. И не зли меня. В сердитом состоянии я неприятен. Позвонишь, когда он тебя выпроводит. И мой тебе совет: постарайся, чтобы он тебя не выпроводил. Ясно?

— Как? — зло процедила Рита. — Сказки Шахерезады ему рассказывать? В постель к нему прыгнуть? Это вы предлагаете? Как сутенер?!

— Не груби, — спокойно осадил Николай Александрович. — Будет нужно, прыгнешь. Работай — и без глупостей.

Она хотела ответить дерзостью, но трубка отозвалась короткими гудками. Тогда Рита опустилась на холодный пол и тихо заплакала.

7

Я просыпаюсь счастливым — и мне очень плохо. Эти два взаимоисключающих состояния накатывают на меня, словно волны на пустынный пляж.

Пляж, на котором валяются кучи вырванных штормом водорослей, туша мертвого дельфина, какие-то ракушки, поплавки от рыбачьих сетей, винные бутылки, спасательный круг с давно затонувшего корабля (так и подмывает сказать: «парохода»), детская игрушка, китайский веер из бамбука, женская шляпка, надувной матрас и прочая ерунда, отторгнутая или, если быть честным, то попросту выблеванная морем.

Не хочется открывать глаза. Совсем. Плоть вопиет и стонет под гнетом продуктов разложения алкоголя, а мозг блаженствует. Это называется когнитивным диссонансом — мне и хорошо, и плохо. Плохо потому, что я слишком много выпил накануне, а хорошо оттого, что день рождения удался…

Нет! Не так…

Хорошо оттого, что и познакомился с великолепной, прекрасной, восхитительной…

Опять не то.

Как сказал бы мой старик: «Пафос, Нильс, ты съезжаешь на пафос!» Он прав, и абстиненция, которую русские называют похмельем, тут ни при чем.

Это моя женщина. И точка. Я понял это в тот момент, когда ее увидел. Дмитрий чего-то там бухтел про подарок и прочую ерунду, а я смотрел на нее и плавился, как свинец, в огне ее красоты…

Чер-р-рт! Опять спектакль. Спектакль хорош с девицами на одну ночь, они его обожают. А эта Девушка…

Арита…

Еще раз, медленно, с наслаждением:

А-ри-та…

Имя, нежное и звенящее, как японский фарфор арита-имару.

Неотвратимое и надежное, как пристанища души Арита из древнеегипетской «Книги мертвых».

Грозное и отточенное, как малайский боевой серп Арит.

Изящное и утонченное, как «Арита-стиль».

Благородно сверкающее, как полированный сплав никеля и меди с тем же наименованием.

Безбрежное, как океан между землями Шон-чан и Западным континентом.

Плывущее над миром, как музыка соул, Ари-той же и порожденная.

Пока я нежусь, очарованный и обольщенный, организм постепенно начинает возрождаться к жизни — и требовать своего. Он, словно якорь-кошка, дергает воздушный шар моего блаженства, заставляя вспомнить о бренном и насущном.

Внизу — земля. Мне на ней жить. Пора спускаться. Не хочется, но надо. И я с трудом, медленно, открываю глаза. Боже, какой яркий свет! Дмитрий в таких ситуациях говорит странную фразу, глубокий сакральный смысл которой я постигаю только сейчас: «Что ж я маленьким не сдох!»

Руки двигаются сами по себе, словно они — члены семейки Аддамс. Они ощупывают ноги, тело и подают сигнал в мозг: «Одет!» Это хорошо. Было бы хуже, если бы я был голым…

Глаза видят потолок, стены, торшер, шторы, телевизор, картину на стене. С нее мне подмигивает белолицый японский самурай. У него в руках катана. Наверное, если бы я был самураем, я бы попросил своего хатамото отрубить мне голову — чтобы не болела. Впрочем, говорят, что самураи раз в месяц напивались до беспамятства, ползали по улицам и валялись в канавах — дабы истребить в себе гордыню.

В самом деле, человек, упившийся до положения риз, утром испытывает прежде всего жгучий стыд.

Я стыда не испытываю. Мне хорошо, хотя голова раскалывается, страшно хочется пить, а во всем теле чувствуется некая эзотерическая дрожь, как после пяти часов в спортзале или после часа, проведенного с ведьмой с Мартиники.

События вчерашних вечера и ночи постепенно всплывают из глубин океана, называющегося «алкогольная амнезия». Они похожи на кальмаров или осьминогов, потому что каждое имеет по несколько смысловых ответвлений, похожих на щупальца.

Мне приятно вспоминать — ведь во всех событиях так или иначе участвует Арита. Ее лицо, глаза, волосы стоят у меня перед глазами.

Клуб. Вечеринка. Гости. Побег. Ресторан «Остерия», один из моих любимых. Ночная Москва — город дьявола. Или город дьяволов? Но, черт возьми, как же прекрасно нестись по ее оранжевым пустынным улицам, вдыхать ее влажный запах, быть частью ее — и в то же время чувствовать себя независимым, сильным, крутым, словно горы. Правда, Дмитрий использует термин: «крутой, как вареное яйцо», но я не очень его понимаю. Как связаны крутизна — и вареные яйца?

Что было дальше? Воробьевы горы? Смотровая площадка? Да, я люблю это место. Там — хорошо. За спиной высится готическая громадина университета, слева — небольшая церквушка, словно бы перенесенная сюда, в Москву откуда-то из настоящей России, а прямо перед тобой — гигантский, бескрайний город, хаотичное на первый взгляд нагромождение домов, храмов, памятников, труб и столбов, перевитых сверкающей огнями лентой реки.

Так, а что было дальше? Я по-прежнему смотрю в потолок, а левая рука продолжает изыскания. Вот она, опустившись с кровати, шарит по полу в поисках бутылки с минеральной водой — я обычно всегда ставлю ее у изголовья. Пить хочется нестерпимо! Жажда забивает желание вспоминать. Где же вода?! Дьявол!

Есть! Пальцы касаются выпуклой гладкой пластмассы. Я хватаю литровую бутылку за узкую шею и бережно, чтобы не задушить, поднимаю на кровать. Отвернутая крышка летит в никуда — я пью.

Пью.

Пью…

Пью!

Уф… Жизнь понемногу приходит в мое измученное тело. Можно вернуться к воспоминаниям. Итак: смотровая на Воробьевых.

Арита.

Ночь.

Один из всплывших осьминогов оказывается похожим на крохотный серебристый череп с крылышками. Где я его видел? Не помню. Огни ночной Москвы, звезды в небе, шелест деревьев, профиль Ариты…

Дальше в моих воспоминаниях зияет темная бездна, черная дыра, провал, пустота… Это нехорошо настолько, что я хмурюсь и даже делаю попытку подняться. Попытка не засчитывается — спортсмен употреблял допинг.

Но надо вставать. Сон алкоголика краток и беспокоен — это всем известно. Я не алкоголик, поэтому спал долго. Скашиваю глаза на стену напротив двери — там часы.

Ого, уже девятый час!

Пора, Нильс, пора, чертов тридцатитрехлетний мужчина! Праздник кончился, тебя ждут суровые будни, великие дела и…

И Арита.

Я обязан увидеть ее сегодня. И я ее увижу!

Поднимаюсь с кровати, словно падающее дерево — медленно, с кряхтением и стонами. Спотыкаюсь о собственные ботинки, валяющиеся на полу. Надо же, я вчера умудрился разуться!

Перед глазами опять встает серебристый череп с крылышками. Что он такое, откуда?

Ни-че-го не помню, решительно ничего.

Толкнув дверь, покидаю спальню. Ходить в моем состоянии — уже подвиг. Пока иду по коридору, вырабатываю алгоритм поведения на ближайший час: туалет, душ, кофе, рубашка-галстук-костюм, телефон-такси — и нудная поездка в офис.

Первый пункт выполняется легко. Санузел у меня, как любят уточнять русские, раздельный. Теперь необходимо пройти через холл в ванную комнату. Предвкушая тугие струи воды на плечах, на ходу начинаю раздеваться. Рубашка, футболка — как я мог спать одетым, бр-р-р! — летят на пол. Елена Александровна потом соберет.

Поддерживая незастегнутые брюки — пряжка ремня клацает, словно челюсть стальной змеи, — делаю два последних шага, касаюсь пальцами ручки двери в ванную.

И замираю.

Замираю потому, что взгляд мой цепляется за небольшую вещицу на столике под зеркалом. Это ключ, незнакомый, с красной граненой нашлепкой, цепочкой и брелоком. Я машинально беру ключ, поднимаю, и перед моими глазами покачивается в воздухе серебристый череп с крылышками. Беззвучно грохочет темпоральный взрыв. Память рвется в клочья, и эти клочья, закрутив безумный хоровод, вдруг складываются в четкую картину вчерашнего вечера и ночи.

Смотровая — байкеры — сопляк на «Ямахе» — перепалка, драка — вздрагивающая Арита — мерзкий в своей авторитетности Бегемот — постыдное для каждого викинга отступление — «Ямаха» с ключом в замке зажигания — бешеная гонка по ночной Москве…

Я пел песню дедушки Гуннара! Второй раз за два дня, вернее, за две ночи, я пел про Филеманна, а Арита держалась за меня и боялась упасть с этой долбаной «Ямахи». Мотоцикл я бросил в соседнем дворе, а потом мы шли «короткой тропой», а потом…

Арита! Она была здесь!

Или…

Или до сих пор?..

Выронив ключ, я бросаюсь к дверям, ведущим в комнату. Распахиваю их — и замираю, ухватившись за косяк.

Арита сидя спит за столом в чудовищно неловкой позе человека, играющего в игру «Замри-умри-воскресни». Светлые волосы разметались по темной полировке, впадинка на тонкой шее, нижняя губка трогательно оттопырилась. Я испытываю мгновенный катарсис и пароксизм нежности, отступаю назад, в прихожую, аккуратно прикрыв дверь.

Мне нужно осознать то, что произошло, принять какие-то решения и выполнить их. Машинально поднимаю одежду, одеваюсь. Работа, понятное дело, идет к черту. В мозг буром ввинчивается запоздалая мысль: «Нильс, Нильс, чертов дубовый викинг, а если бы вчера ты уронил на одном из поворотов эту долбаную «Ямаху», сейчас ее бы здесь не было. И не было вообще…»

И я даю себе торжественную клятву, что больше никогда не подвергну жизнь Ариты опасности.

* * *

Зеркало. Из его серебряной глубины на меня смотрит человек с помятым лицом, решающий сложнейший вопрос: что делать? Дмитрий говорит, что это один из двух важнейших русских вопросов. Второй вопрос я тоже знаю: кто виноват? Вместе с парой «дураки-дороги» они образуют шикарный тандем: «Кто виноват? Дураки! Что делать? Дороги».

Если с первой сентенцией я согласен, то у второй должен быть другой ответ. У меня дома провела ночь молодая, красивая девушка. Девушка, которая мне, кажется, нравится. Вчера я чуть-чуть не убил ее. Я виноват. Вот он, ответ на первый вопрос! Теперь вину следует искупить.

За три года в России я, конечно же, общался с женщинами, хотя тоска по Мархи высушивала меня не хуже перлита. Но вот такое со мной впервые — девушка в квартире. Она может проснуться в любой момент. Чем я ее встречу? Извинениями? Конечно, я извинюсь, но слов явно недостаточно, хотя, как утверждают психологи, женщины любят ушами. Нужны дела. Поступки.

Может быть, позвонить Дмитрию? Он-то точно в курсе того, что делать. Хватаюсь за телефон — и вдруг мне становится стыдно. В конце концов, что я, не мужчина, сам не справлюсь? В голове начинают с калейдоскопической быстротой мелькать отрывки из книг, фильмов, историй, рассказанных коллегами… Из всей этой мешанины возникает вальяжная, пахнущая горячим шоколадом и гренками фраза «завтрак в постель».

Вот оно, есть! Я сделаю Мархи… К черту Мархи, к черту! Я сделаю Арите завтрак. Сам. Прямо сейчас. Конечно, не совсем «в постель» — бедная девушка уснула за столом, — но все же.

И я, стараясь не шуметь, отважно передвигаю свое измученное похмельем тело на кухню. Открываю холодильник. И тяжело вздыхаю.

Дело в том, что обычно дома я плотно не ем, только завтракаю, но мой завтрак — это чашка кофе и тост с медом. Ланч я ем на работе, обедаю и ужинаю тоже там. В выходные дни ем в ресторанах. Посещаю приемы и банкеты. В общем, я, как большинство нормальных деловых мужчин, не умею готовить. Иногда, редко, когда ко мне приходят гости, я прошу Елену Александровну сделать какой-нибудь салат или сандвичи. Оплачивать эти услуги приходится дополнительно — в нашем контракте нет ни слова о приготовлении пищи.

Елена Александровна, нервная женщина пятидесяти с чем-то лет, когда-то занималась бизнесом, но, как говорят в России, прогорела и осталась на бобах. Теперь ей приходится зарабатывать деньги с помощью пылесоса и тряпки. Что ж, каждому — свое. Однако на все готовой за лишнюю сотню евро Елены Александровны сейчас поблизости нет, а вызывать ее из дома — это долго.

Что я могу? Кинуть маленькую капсулу с кофе в машину «Неспрессо», засунуть хлеб в тостер. Это, конечно, завтрак, но уж больно аскетичный. Нужны овощи, нужны яйца, нужны ягоды, йогурт.

И цветы! Конечно, как я сразу не догадался — цветы!

«Стоп! — говорю я себе. — Нильс, соберись. В сложных ситуациях нужно довериться профессионалам. Есть срочная доставка цветов, есть служба «еда — на дом». Звонишь, немножко ждешь — и все».

Неожиданно перед глазами возникает укоризненное лицо тетушки Марты. Поджав губы, она качает головой, а потом говорит: «Ай-я-яй, Нильс, как же тебе не стыдно, бездельник. Ты хочешь просто купить расположение девушки, а сам не удосужишься палец о палец ударить для этого? Мне стыдно за тебя, Нильси…»

Тетушка Марта права. Никакой «еды на дом». Я должен все сделать сам. Это моя епитимья, кара за безрассудное, а если откровенно, то просто идиотское поведение. Еще раз вздохнув, начинаю изучать содержимое холодильника.

Яйца, сливочное масло, сыр, остатки какой-то копченной рыбы… Пожалуй, рыба мне не нужна, а вот яйца и масло… В придачу к тостам и кофе я накормлю Ариту яичницей. Почему-то вспоминаю известную фразу: «Не разбив яйца, не поджаришь яичницы». Говорят, это любимая поговорка Наполеона, хотя я читал, что это сказал Чарльз Дарвин.

Достаю из шкафа сковородку, ставлю на огонь. Что дальше? Отделяю ножом кусочек масла, бросаю на разогретую сковороду. Масло плывет, как маленький желтый айсберг, тает, оставлял за собой шипящую дорожку.

Кидаю еще масла. К этому времени предыдущий кусочек растаял полностью, а его след потемнел и запекся коричневой корочкой. В воздухе начинает витать запах гари.

Чер-р-рт! Может быть, масла надо больше?

Решительно половиню пачку, подцепляю ножом желтоватый брусок и кладу на сковородку. Пускай топится, а я пока поставлю тосты.

Маленький стальной тостер потрескивает мирно, но громко, возвращаюсь к сковородке. На этот раз все получилось — ее дно покрыто слоем кипящего масла. Значит, пришла очередь яиц.

Разумеется, я множество раз видел, как делают яичницу — разбивают яйца, выпуская их на сковородку. Но видеть — это одно, а делать самому — совсем другое.

Итак, соберись, Нильс, это наверняка не сложнее, чем бросать топор или руководить филиалом банка. Яйцо в левую руку, нож — в правую. Нужно расколоть скорлупу и вылить содержимое на сковороду. Расколоть. Рас-ко-лоть…

Уф, похоже, отступившая было под напором насущных дел абстиненция возвращается — нож в моей руке начинает дрожать. Бью им по шершавой скорлупе. Глухой, тупой звук — яйцо не колется. Наверное, нужно сильнее?

Бью сильнее — с тем же результатом. Может быть, в России из-за природных условий у куриных яиц очень толстая скорлупа? Точно, у них тут даже сказка есть про яйцо, которое не могли разбить гросмутер и гросфатер.

Поднимаю руку с яйцом чуть выше и наношу удар ножом, как самурай мечом — резко и сильно. Яйцо неожиданно легко раскалывается, скорлупа летит на сковородку вместе с содержимым. Белок, как ему и положено, мгновенно белеет, желток растекается неровной кляксой. А вот у тетушки Марты он всегда был круглым, словно глаз. Кухню тем временем наполняют звуки и запахи. Кажется, сковорода разогрелась слишком сильно — по краю яичного пятна появляется коричневая корочка. Это плохо — в таких подгорелых корочках содержатся канцерогены. Осколки яичной скорлупы торчат из того, что скворчит на сковороде, словно какие-то странные чипсы.

Лопаткой сгребаю неудачный вариант на тарелку — и тут меня осеняет: чтобы яичница не горела, нужно уменьшить уровень нагрева! Даю сковороде немного остыть и берусь за второе яйцо. Я уже понял, что бить по нему ножом нужно сильно, но не очень. Это чисто русский вариант: «сильно, но не очень», цивилизованному человеку его понять сложно. Но я в России, в соседней комнате находится лучшая девушка в мире, и у меня просто нет выхода — нужно становиться русским.

Сильно, но не очень…

Тюкаю ножом по яйцу. Безрезультатно. Проклятье! Хорошо, увеличим силу удара…


Чер-р-рт!

Опять половина скорлупы — на сковороде. С досадой отбрасываю то, что осталось от яйца, в раковину. Нож в моей руке дрожит все отчетливее. Кухню затягивает сизый чад. Дзинькает тостер. Слава богу, хоть это я умею.

Отважно берусь за третье яйцо, поднимаю его над сковородой. Неожиданно откуда-то сбоку появляется женская рука с браслетом на тонком запястье и отбирает у меня яйцо.

— Что ж ты делаешь, а? Горит же!

Я отхожу от плиты, смущенный и растерянный. Тут же понимаю, как выгляжу со стороны — помятый, с кругами под глазами, с перемазанным яйцами ножом в дрожащей руке. Арита смотрит на меня, и в ее взгляде я читаю целую гамму чувств — от неловкости и презрения до испуга и любопытства.

Наши глаза встречаются, как вчера в «Эштанги». Это длится несколько мгновений. Наверное, она тоже смущена — сон за столом в чужой квартире не красит ни одну женщину. Но в то же время Арита просто прекрасна, потому что сейчас она очень естественна — с растрепанными волосами, с чуть припухлыми глазами, с влажными губами…

На сковородке что-то стреляет. Арита вздыхает и забирает у меня нож.

— Давай, горе луковое. Куда ж ты столько масла-то набуздал…

Это ворчание кажется мне пением ангелов, хотя на самом деле она просто скрывает за ним свое смущение. Как-то очень быстро и споро Арита очищает сковородку, разбивает три яйца — именно так, как это делала тетушка Марта, с «глазами», — режет сыр и укладывает пластинки сверху на жарящуюся яичницу.

Я бестолково топчусь посреди кухни, потом спохватываюсь. Яичница почти готова, сыр расплылся в лужицы. Лезу в сушильный шкафчик за тарелками.

Возбуждение первых минут прошло. Мы почему-то больше не разговариваем. И даже избегаем смотреть друг на друга. В какой-то момент, случайно коснувшись руки Ариты, раскладывающей яичницу — себе одно яйцо, мне два — на тарелки, я вдруг чувствую, что краснею.

Как тинейджер!

Это невероятно, но я действительно очень смущен. И она, похоже, тоже. Мы не говорим о событиях вчерашнего вечера и ночи, не обсуждаем их со смехом, как это обычно делают добрые друзья. Мы молча едим, глядя в свои тарелки. В тишине слышно только позвякивание столовых приборов.

Потому что мы не друзья. Друзья не краснеют, касаясь рук друг друга. Молчание затягивается. Я собираюсь с духом и выдавливаю из себя:

— Э-э… Арита…

Она вскидывает голову, отводит от лица прядь волос.

— Что?

— Кофе? Я хотел предложить… вам кофе.

— Д-да, спасибо.

Запускаю машину, немного шипения, немного пара, кофе тонкой струйкой бежит в чашку, запах разлетается по кухне, сливается с другими ароматами, перемешивается. Я беру чашку.

— Вот, прошу… вас

— Благодарю… вас, — еле слышно отвечает Арита.

Телефонный звонок бьет по нервам, заставляет вздрогнуть. Это не мой телефон. Арита бледнеет, достает плоский дешевый смартфон, прикладывает к уху.

— Да? Я. Да. А как? Поняла. Да, конечно. Прямо сейчас? Хорошо, еду.

Убрав телефон, она смотрит куда-то в угол кухни и тихо произносит:

— Мне пора. Где тут у вас ближайшее метро?

Я вскакиваю, чуть не уронив стул.

— Через двор, вверх по лестнице есть две станции — и обе «Смоленская»… я провожу!

— Нет. Я сама. До свидания!

Арита буквально бросается к двери. Я пропускаю ее и огромными шагами иду следом. Догоняю у двери.

— Э-э…

Она отводит прядь от лица.

— Что?

Я сжимаю кулаки и отважно задаю самый главный для меня вопрос:

— Когда мы увидимся?

Арита смотрит в пол.

— Я не знаю…

— Может, я вам позвоню?

Она открывает дверь, застывает на пороге, вдруг делает шаг обратно в квартиру, встает на цыпочки и, прежде чем я успеваю что-то сказать или сделать, целует меня в небритую щеку.

— До свиданья! — доносится с лестницы под дробь каблучков.

Спохватившись, кричу ей вслед:

— До свидания, Арита!

Закрываю дверь, вижу в зеркале свою донельзя довольную физиономию и вдруг понимаю, что не смогу позвонить этой удивительной девушке — она не оставила мне номер своего телефона…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

День проходит как в тумане. Работа, хлопоты с угнанной «Ямахой», которая так и валялась в соседнем дворе, пока мы с водителем Николаем не выкатили ее на улицу, совещание, онлайн-конференция с головным офисом, сострадательное лицо Дмитрия — все это идет каким-то фоном» обоями, а на первом плане я все время вижу лицо Ариты.

Кто ей позвонил? Почему она так быстро ушла? Как ее найти?

И главное: как она ко мне относится? Что значит этот поцелуй в щеку — прощение или аванс на будущее?

Естественно, первым делом я набросился на Дмитрия — кто, что, откуда, давай контакты. Но выяснить удалось немногое: наш пиарщик решил, по его собственному выражению, «украсить серые будни начальства» и обратился в агентство, предоставляющее разного вида услуги для VIP-клиентов. Была в списке и эскорт-услуга. Услышав слово «эскорт», я поначалу напрягся — слишком четкая тут ассоциация с проституцией, но Дмитрий меня успокоил, сказав, что для «этого дела» существуют «другие конторы».

В общем, Ариту он нашел по портфолио, которое предоставил менеджер агентства, а дальше все просто: заказ и оплата.

Едва Дмитрий закончил рассказ, как я потребовал телефон агентства, — и немедленно его получил. Но, сколько бы я ни набирал номер, почему-то никто не подходил к трубке. Пришлось задействовать айтишников.

По моему глубокому убеждению, в России все айти-специалисты — хакеры. Не потому что преступники, а потому что их изначально учат добиваться результата с минимальными затратами, то есть — используя нелегальный софт и пиратские данные, которые почему-то всегда эффективнее легальных.

Однако и наши труженики мышки и клавиатуры развели руками: сайт агентства в сети есть, но доступ к нему заблокирован.

Номер телефона, записанный Дмитрием, оформлен на некоего Абалдегяна Сурена Гагиковича, но в телефонной компании сообщили, что у них имеется заявление владельца об утере и аннулировании номера, датированное прошлым месяцем. При этом сам Сурен Гагикович, являясь гражданином Армении, покинул пределы Российской Федерации.

Почему-то последние добытые айтишниками факты оказывают на меня тяжелое впечатление. Дмитрий суетится, бегает по кабинету, и его живот колышется, словно резиновый.

— Ерунда какая-то! — в сотый, наверное, раз повторяет он. — Я же с ними разговаривал, менеджер приезжал, у меня в отделе был… Шеф, его должна была заснять видеокамера!

— Дмитрий, — устало говорю я ему. — Подумай сам — зачем мне смазанное черно-белое изображение человека, которого никто не знает? Мне нужен телефон Ариты, а его нет. Все, это мои проблемы. Успокойся. Иди работай.

Дмитрий вздыхает, как большая старая лошадь, — и уходит, виновато пряча глаза.


Третий после дня рождения (и без Ариты) день начинается с того, что на мой электронный почтовый ящик вдруг приходит огромное количество спама. Обычно я, как всякий нормальный человек, не читая, отправляю спам в корзину, но в этот раз глаз цепляется за заголовок одного из сообщений: «Мотоцикл «Ямаха» — и все девушки Москвы твои».

Повинуясь мгновенному интересу, открываю сообщение — и замираю, потрясенный. С красной «Ямахи», несущейся по набережной Москвы-реки, на меня смотрит облаченная в купальник… Арита — на губах озорная улыбка, волосы развеваются…

«Олух! — говорю я себе. — Ну конечно же, такая красивая девушка не может быть просто VIP-эскортом. Она наверняка модель и работает в рекламном бизнесе… Остается только найти телефон тех людей, кто делал рекламу и…»

Я сохраняю изображение на рабочий стол, вызываю Дмитрия и, пока он поднимается ко мне, медитирую, всматриваясь в лицо Ариты.

Получив задание, Дмитрий уходит, а мне приходится заниматься работой. И вновь все вокруг словно в тумане — мои мысли постоянно возвращаются к Арите. Я боюсь спугнуть удачу и поэтому запрещаю себе думать о том, куда я ее приглашу, когда найду, о чем мы будем говорить, что делать…

Главное — найти!


Дмитрий приходит понурый. Я встаю ему навстречу.

— Ну?!

Он разводит руками:

— Шеф, опять пусто. Фотограф, который снимал девушек, сейчас в Канаде. Контакты моделей были у него. Такие дела…

Я молча машу рукой. Все и так ясно. Не судьба.

— Шеф, а может быть, съездим в клуб? — начинает Дмитрий.

Я, опять же молча, показываю ему скрещенные руки — нет, мол. Он шаркает ногами, сопит — и уходит.

Вечером дома я не зажигаю свет. Хожу в темноте по комнатам, наполненным синими тенями, смотрю в окна на вечерний город. Где-то там, среди огней, домов, улиц — Арита. Где она, с кем, что делает?

В голове сумбур. Воспаленное воображение рисует картины одна другой тревожнее. Я помимо воли представляю Ариту то в лапах торговцев донорскими органами, то в сексуальном рабстве, а то и вовсе в пустом, гулком морге под серой простыней…

От последней мысли мне становится не по себе. Я включаю ноутбук, сажусь в темноте на кровать. Монитор — как окно в мир. Набираю в поисковике «Арита». Это похоже на капитуляцию.

Я проиграл мне никогда ее не найти. Отставив ноутбук, ложусь на спину. В полумраке надо мной потолок, тот самый, что и три дня назад. Три дня назад Арита была здесь, в моем доме, а я не сумел ее удержать!..

Закрыв глаза, пытаюсь уснуть. Глупо жалеть о том, чего невозможно изменить. Я потерял Мархи, я потерял Ариту. Жизнь не удалась, да и не жизнь это больше, так… существование.

Жужжит телефон. Наверное, Дмитрий. Будет утешать, по русской привычке предлагать какую-то помощь, что-то советовать…

Да пошел он к черту! Не буду брать. Хочу побыть один.

Телефон, пожужжав, успокаивается. Я поворачиваю голову, открываю глаза и смотрю на фотографию Ариты на экране ноута. В это мгновение ко мне приходит уверенность — я обязательно найду ее. Нужно просто распечатать эту фотографию, прибавить текст, размножить и расклеить по городу.

Ну конечно! Почему это не пришло мне в голову раньше?! Я вскакиваю, охваченный мгновенным возбуждением. Нужно срочно озадачить Дмитрия.

Хватаю телефон. Последний вызов был от него, значит… Пальцы привычно нажимают кнопку ответного звонка.

Гудки, гудки…

— Алло?

Голос женский, знакомый и незнакомый одновременно. Сердце дает сбой и вдруг начинает гулко стучать в виски — я понимаю, чей это голос…

— Алло? — голос в телефоне снижается до полушепота. — Это… вы?

Облизываю мгновенно пересохшие губы.

— Я.

— Я вам звонила. Я случайно оставила у вас браслет…

2

— Ну что ты как скумбрия мороженая? Раскованности тебе не хватает.

Дмитрий сидел напротив Риты и сально улыбался. Говорить с ним не хотелось совершенно.

— Не ваше дело, — огрызнулась Рита и вернула мобильник хозяину.

Толстяк отчего-то развеселился еще больше

— Ла-адно, — протянул он. — И до чего вы договорились? Уж это мое дело.

— С какой стати? — не поняла Рита.

— С такой, что я должен знать, куда тебе такси заказывать. К нему или…

— К нему.

Дмитрий снова растекся в гадостной улыбке, встал и, набирая номер на мобильнике, вышел в соседнюю комнату.

«Все-таки он противный», — подумала Рита вслед толстяку.

Следом пришла мысль, что практически все происходящее в последние дни вполне попадает под это определение. Противно было сбегать от Нильса, повинуясь бесстрастным указаниям Николая Александровича. Нет, ей едва ли не больше всего на свете в то неловкое утро хотелось оказаться в другом месте. Даже вспоминать об этом совестно. Но ретироваться она желала не так, как это вышло. Противно было унижаться и упрашивать лилльского палача отпустить ее, оставить в покое. Рита перепробовала все: давила на жалость, требовала, пыталась угрожать. Николай Александрович выслушал истерику с видом ящерицы, обожравшейся фенобарбиталом.

— Закончила? — поинтересовался он. — А теперь послушай меня. Ты хотела работать, тебе дали такую возможность.

— Верните мне мои вещи, — из последних сил взмолилась Рита.

— Твои вещи тебе пока не нужны. Они побудут у меня вместе с твоими документами. Закончишь работу, получишь расчет и свои пожитки обратно.

— Я в милицию пойду, — давясь слезами, пригрозила Рита.

На лице Николая Александровича не дрогнул ни один мускул, зато ее запястье что-то больно сжало, словно девушка сунула руку в тиски. Рита ойкнула, лилльский палач не обратил внимания, потянул девушку в коридор, распахнул входную дверь широким жестом.

— Вперед.

Он был спокоен. Он не держал ее больше за руку и не преграждал дорогу. Но Рита опешила.

Путь был свободен. Но куда идти? В чужом городе, без документов. Что она может? Подойти к первому попавшемуся полицейскому на улице и… И что?

«Дяденька милиционер, меня обидели».

«Ваши документы?»

У Риты медленно опустились плечи. Николай Александрович спокойно закрыл дверь.

— Поговорим о работе. Мне сказали, что ты психолог.

— Я училась, — прошептала Рита. — Два года только.

— Без разницы. Главное — училась. А если училась, то почему все забыла? Хватит думать о своих комплексах и чувствах. Твоя задача думать о клиенте. Забудь о внешности. Это не твоя забота. Ты выглядишь так, как нужно. Для клиента ты выглядишь идеально. Думай о клиенте. Подыгрывай ему.

— Как? — шепнула Рита, чувствуя, как окончательно запутывается в этой липкой паутине.

— Спокойно, без нерва. Здесь не нужен надрыв и погружение в образ. Здесь нужен точный расчет. Это шахматы, а не театр. А из-за того что ты думаешь о себе, а не о партии, дело за тебя приходится делать другим. Ты чуть все не завалила. Но я тебя не виню. Все произошло очень поспешно, тебя не проинструктировали должным образом. Теперь мы все исправим.

Последние слова были сказаны так, что Рита почти поверила в это «мы», почти почувствовала свою вину, которую разделил с ней полный благородства Николай Александрович. И от этого тоже стало гадко.

Следующие несколько дней вышли не менее скверными. Она жила в той самой комнате, в необъятной квартире, куда привез ее с вокзала Николай Александрович. Только теперь эта квартира напоминала бордель.

По ней шастали полуголые девицы. Наглые, развязные. Они прекрасно находили общий язык с Филиппом. Трещали о какой-то несусветной глупости, сплетничали и вели себя совершенно бесстыдно. Рита чувствовала себя рядом с ними белой вороной. И хотя по идее это не она, а нахальные девки вели себя аморально, почему-то именно ей хотелось спрятаться, забиться в комнату и не высовываться.

Она почти и не высовывалась.

Иногда заезжал Николай Александрович, заходил к ней, рассказывал что-то, выдавал какие-то инструкции. Она все больше понимала, что от нее требуется и как это сделать, но так и не могла сообразить, зачем это делать.

Собственные догадки болтались где-то между игрой, брачным агентством и авантюрой, но лилльский палач об этом не распространялся, а спросить сама Рита боялась. Николай Александрович со своим непроницаемым вараньим взглядом по-прежнему дергал внутри какие-то тонкие струнки, которые натягиваясь, вызывали необоснованный животный, первобытный страх. Один раз он потребовал у Филиппа «быстро привести девочку в боевую готовность». Стилист поворчал для порядка, что ему, как всегда, оставили недостаточно времени, и позвал к себе Риту.

Под «боевой готовностью», как оказалось, понимался бодрый макияж и практически отсутствующий купальник. Филипп бурчал, Николай Александрович оглядел Риту и остался доволен. Кинул ей норковый полушубок со словами «накинь, а то замерзнешь». И прямо так, в купальнике и полушубке, довел до машины. Ехать пришлось недолго. Фотостудия оказалась рядом. Пустое просторное помещение, яркий свет. Много, очень много света, небольшой подиум — на какой-то момент Рите показалось, что все произошедшее до того — просто недоразумение, а сейчас начнется настоящая работа, та, о которой она мечтала…

По знаку фотографа на подиум выкатили яркий мотоцикл «Ямаха». Лилльский палач посмотрел с неодобрением:

— Не та модель.

— Похожая, — отмахнулся хозяин студии. — Коля, где я тебе «ту» найду с ограниченным бюджетом и в сжатые сроки? Радуйся тому, что есть.

— Ладно, — смилостивился Николай Александрович. — Работаем.

Риту усадили на мотоцикл.

— Расслабься, — велел фотограф и защелкал фотокамерой.

Николай Александрович следил за действом, иногда сдержанно выдавая комментарии:

— Мне нужно, чтобы она ехала по Кремлевской набережной.

— Кремлевскую набережную я тебе в «Фотошопе» нарисую, — пообещал фотограф. — Будет лучше и натуральнее настоящей.

— Я хочу, чтобы она неслась навстречу ветру. Счастливая и бесшабашная.

— Дайте ей «ветер в лицо», — тут же распорядился владыка фотоцарства и повернулся к Рите. — А ты улыбку изобрази. Искреннее. Не щурься! Губы! Естественнее улыбайся, ярче… Ну… Так.

И снова щелкал фотоаппарат.

И снова она ощущала что-то сродни брезгливости…

К тому времени, когда Николай Александрович пришел, чтобы сказать «работаем» и отвезти ее к толстому Дмитрию, Рите опротивело все, и она была счастлива вернуться к Нильсу, от которого несколько дней назад мечтала поскорее сбежать.

Дмитрий был последним противным звеном в этой омерзительной цепочке, и Рита терпела. Стоило только подумать о толстяке, как он снова возник в дверях, скользко улыбнулся — под носом зашевелилась мохнатая гусеница, — сообщил:

— Такси у подъезда.

Рита молча встала и направилась к двери.


Машина подъехала к дому Нильса с другой стороны. В салоне играло какое-то отечественное радио со странным подбором музыки. Пело под дешевую музычку плохонькими голосами. Ни драйва, ни харизмы. На могучую песню викингов, что горланил тогда, сидя на мотоцикле, нетрезвый Нильс, эти попсовые мотивы не походили совершенно. Профессиональные эстрадные песнопения на контрасте с воспоминанием выглядели фальшивкой, дешевой подделкой.

А вот двор Рита узнала.

Таксист крутанулся мимо мусорных баков, повертелся между плотно уставленных на ночь автомобилей, ругаясь под нос на кретинов, что не умеют парковаться, и на других, что не удосужились построить в городе нормальные стоянки, затем свернул к подъезду и остановился.

— Приехали, красотуля.

— Спасибо, — сухо поблагодарила Рита.

У подъезда тускло и желто светила лампочка. Наверху горело несколько окошек. За какими-то из них ждал ее сейчас Железный дровосек со странным сказочным именем. Рита справилась с домофоном, юркнула в подъезд, поспешила к лифту. Сейчас она поднимется, заберет «забытый» браслет. А дальше?

А что если взять и просто пойти против лилльского палача и его компании? Просто рассказать все Нильсу начистоту? Про паспорт, про инструкции, про Николая Александровича с его страшными рыбьими глазами. А потом вместе с Нильсом отправиться в милицию…

Стоп! А кто сказал, что Железный дровосек пойдет с ней в милицию, а не выставит Риту за дверь? Или не сдаст ее сам в ближайшее отделение?

Лифт дернулся и остановился. Двери расползлись в стороны, и Рита отогнала все мысли.

Нильс стоял на площадке и улыбался ей настолько радостно, искренне и заразительно, что Рита почувствовала, как невольно растягиваются губы в ответной улыбке.

— Добрый вечер.

— Добрый. Я забыла у вас браслет, и…

Она снова, как в то утро, почувствовала легкий приступ неловкости. Откуда? Ведь уже была готова к шахматной партии, как учил Николай Александрович. Но если и он сейчас запутается в словах и ответит неловкостью… значит, партия сорвана, и ей останется только забрать браслет и уйти.

— Проходите, — твердо сказал Нильс.

Рита послушно вошла, затопталась в дверях, оглядываясь по сторонам, по-новому воспринимая холостяцкую квартиру.

— Вы со мной поужинаете?

Он был решителен. Даже слишком. За этой решительностью прятался страх, обычный мужской страх оказаться отвергнутым. Рита про себя улыбнулась — а ведь Николай Александрович оказался прав. И тут же из-за этого ей сделалось противно.

По инструкции уходить было нельзя, да и возвращаться в квартиру, напоминающую дорогую смесь общаги с публичным домом, не хотелось, но Рита рефлекторно посмотрела на часы.

Нильс понял это по-своему.

— Арита, я вас искал все эти дни и не отпущу без ужина.

Это прозвучало с такой детской безапелляционностью, что Рита улыбнулась уже открыто, принялась снимать верхнюю одежду. Железный дровосек галантно принял пальто.

В комнате был накрыт стол. Скатерть, свечи, шампанское в ведерке со льдом, как в ресторане, зеленый салат в огромной прозрачной чаше, пара необъятных тарелок и огромное блюдо, заполненное спагетти, залитыми аппетитным томатным соусом. Романтика.

Эта интимная обстановка была в новинку, совсем не монтировалась с тем, что она помнила по прошлому визиту. Нильс галантно усадил ее за стол, предложил салфетку и посмотрел так, будто они были старыми друзьями и не виделись тысячу лет.

Железный дровосек сделал приглашающий жест. Рита кивнула. Нильс подхватил огромное блюдо и ловким движением перекинул на ее тарелку горку спагетти.

Она осторожно подцепила одну спагеттину, но та скользнула обратно. Рита попробовал еще раз. Нильс тихо наблюдал за этой борьбой, наконец не выдержал:

— Вы лучше на вилку сначала намотайте.

На этот раз получилось лучше. Рита улыбнулась. Соус был умопомрачителен.

— Спагетти у вас получаются лучше, чем яичница, — пошутила Рита, отгоняя неизвестно откуда взявшуюся робость.

— Не у меня. Это доставка из моего любимого итальянского ресторана, — честно ответил он и тут же добавил с улыбкой: — Правда, шампанское я выбирал сам.

Нильс вытянул пузатую бутылку из ведерка и принялся возиться с пробкой. Рита кинула взгляд на золотистую этикетку, похожую на щит со средневекового герба, и чуть не подавилась макаронами. Слова Dom Pérignon были знакомы по кино и журналам и ассоциировались исключительно с какой-то другой, заоблачной, запредельной жизнью, заглянуть в которую она не смела даже мечтать. Сам Железный дровосек тоже был знакомым и незнакомым одновременно. В нем странным образом сочетались азартный, дикий викинг, швыряющий топоры и угоняющий мотоциклы, с трогательным застенчивым утренним Нильсом, пытающимся пожарить яичницу. И это сочетание ей вдруг понравилось. Неловкость ушла. Все как-то само собой закрутилось в карусели общения.

Они ужинали при свечах, пили шампанское. Болтали ни о чем.

В какой-то момент Рита поймала себя на том, что забыла об игре, об инструкциях, о сценариях, о том, что она работает, обо всем. Ей не надо было стесняться или играть.

А еще она вдруг поняла, что не сможет рассказать Нильсу того, что готова была вывалить на него, поднимаясь в лифте.

Он ей нравился. Не притворно. По-настоящему.

На этой мысли Рита вдруг споткнулась. Уютный мирок, образовавшийся вокруг стола со свечами и вывалившийся из реальности, с грохотом обрушился обратно в обыденность. Туда, где за окном была осень. А где-то далеко, но навязчиво, будто за плечом, стоял незримый силуэт лилльского палача Николая Александровича.

Рита снова посмотрела на часы. Метро уже закрылось.

Нильс перехватил ее взгляд.

— Ты торопишься? — спросил просто, впервые за вечер снова переходя на «ты».

— Не знаю, — Рита пожала плечами.

— Далеко живешь?

— У подружки, — невпопад ответила она. — Ее Наташей зовут.

— Она будет волноваться? — крайне деликатно поинтересовался он.

Рита снова пожала плечами. Не будет она волноваться. Никто не будет. И Филиппу наплевать, где она и что с ней. И Николаю Александровичу. Хотя нет, последнему не все равно. Но у него свой интерес.

— Не будет.

— Тогда оставайся.

Рита поежилась. Возвращаться в гламурный бордель не хотелось. Нильс понял ее заминку по-своему, добавил очень мягко:

— Если хочешь.

И, выдержав паузу, сказал как-то совсем уж наивно, с вдруг проскочившим акцентом:

— Я тебя не обижу. Я просто очень не хотеть… не хочу, чтобы ты уходила.


Ночью Рите снился Николай Александрович. Он ничего не делал, просто молча существовал. Иногда его не было видно, но присутствие незримо ощущалось. Потом он прочно обосновался в сновидении в качестве наблюдателя и смотрел на нее — и сквозь нее — холодным, бесцветным взглядом, безразличным, как вечность.

Сперва Рита не обращала на него внимания, потом начала беспокоиться под этим взглядом, а когда он стал невыносим, проснулась.

В комнате было светло. За окном шумел город, пытался ворваться в квартиру, разбудить, поднять, швырнуть в жизнь, заставляя суетиться, подстраиваясь под законы муравейника, но, упершись в дорогой стеклопакет, лишь беспомощно шуршал.

Рита потянулась. В дверь постучали. Тихонько, тактично.

Можно было встать и быстро одеться, но вставать не хотелось. И она натянула одеяло до подбородка.

— Да-да.

Дверь открылась тут же. Потянуло тонким ароматом свежесваренного кофе. Забыв о стеснении, Рита присела на кровати, облокотившись на подушку, и приняла у Нильса поднос. На подносе, подчиняясь каким-то забытым еще в прошлом веке традициям, умостились чашка с кофе, сахарница и молочник со сливками.

Рита бросила в чашку бесформенный кусок коричневого тростникового сахара, взболтала ложкой и жадно потянула кофейный аромат.

Нильс свежий, гладко выбритый и одетый с иголочки, смотрел на нее с непередаваемой нежностью.

— Яичницу жарить я не рискнул, — честно признался он. — Пей кофе, и пойдем завтракать. Здесь неподалеку есть неплохая кофейня. А потом погуляем.

— Надеюсь, не на Воробьевы горы? — тонко улыбнулась Рита, делая первый обжигающий глоток.

— Просто погуляем, — серьезно сказал Нильс — Без приключений. Обещаю.


Кофейня оказалась милой и уютной, но посетителей в ней толпилось неожиданно много. Глядя на утреннее — хотя утро весьма условное, время приближалось к полудню — столпотворение, можно было подумать, что Москва не только никогда не спит, как пели в одноименной песенке, но и питается исключительно в кофейнях, кафе и ресторанах в любое время дня и ночи.

— Бизнес-ланчи, — объяснил Нильс.

Наверное, это объясняло отсутствие кулуарной атмосферы. Успев отхватить столик в курящем зале у окна, они быстро позавтракали и вернулись на улицу.

— А тебе не надо работать? — поинтересовалась Рита.

— У меня сегодня выходной, — отмахнулся Нильс. — Я позвонил, пока ты спала, предупредил, что меня не будет. Идем.

Он повел ее переулками, вывел на Старый Арбат, показал памятник великому поэту Пушкину и другой — советскому поэту Окуджаве. Потом повел на Красную площадь, к Кремлю, в Александровский сад…

Нильс прожил в Москве несколько лет, но ключевые достопримечательности знал не хуже коренных жителей. А то и лучше. После того как Рита призналась, что не знает столицы вовсе, он возложил на себя роль экскурсовода и успешно с ней справлялся.

Слушая его пересказ историй про купцов-охотнорядцев, про Барму и Постника или Аристотеля Фиораванти, можно было забыть о том, что Нильс иностранец.

С ним оказалось интересно. Может, потому что ему самому все это было интересно? Рита заметила, что ему нравится Россия и Москва. Истории про его родину, которыми Нильс разбавлял байки про столицу, были не менее интересны, но не так ярки, что ли… О Дании он говорил с врожденной любовью. Когда рассказывал о России, глаза начинали блестеть так, словно что-то загоралось у него внутри.

И Рита поддалась этому внутреннему огоньку. Растворилась в нем. Николай Александрович со своими псевдомоделями и голубоватым Филиппом, малая родина, семья, прошлое — все ушло на второй план.

Они гуляли до самого вечера, потом сидели в каком-то ресторане. Затем вернулись к Нильсу домой. И она опять осталась у него на ночь. И он снова был галантен и не посягал на ее девичество.

А на утро была суббота, и ему опять некуда было спешить.

Рита заикнулась о том, что ей надо бы переодеться, но Нильс только отмахнулся: будто в Москве мало магазинов! После завтрака он едва не

силой затащил ее в огромный торговый центр. Обилие людей и магазинов, выбор и разнообразие пугали и завораживали одновременно. В безграничных блестящих залах можно было потеряться на долгие годы, а сколько там можно оставить денег, Рита даже боялась представить.

Нильс предложил выбирать все, что нравится. Рита сопротивлялась, как могла, но Нильс улыбнулся, заверив, что ему не составит труда оплатить ей новый туалет, а вот отпустить ее от себя для него подобно смерти.

А потом они снова гуляли где-то по набережной..

Николай Александрович напомнил о себе в воскресенье утром. Мобильник зазвонил, прежде чем Рита проснулась.

— Куда пропала? — сухо спросил в трубку лилльский палач, так что Рита мгновенно проснулась.

— Я не могу говорить, — соврала она.

— Тогда отвечай односложно.

— Хорошо.

— Ты у него?

— Да.

— Все в порядке?

— Да.

— Когда тебя ждать?

— Завтра.

— Хорошо, — безлико отозвалась трубка и запищала куда более эмоциональными, чем голос, гудками.

Рита отбросила на кровать трубку. В дверях появился Нильс. Лицо у Железного дровосека было понимающим.

— Подруга? — уточнил он.

— Да, — соврала Рита.

— Беспокоится?

— Немного.

— А я хотел пригласить тебя в Нескучный сад, — расстроился Нильс. — Он переходит в парк отдыха имени Горького. Это такой писатель Пешков.

— Я знаю, — улыбнулась Рита. — И я не тороплюсь.


Нескучный сад оказался просто куском леса посреди города. С одной его стороны текла Москва-река, с другой бежал с превышением скорости Ленинский проспект, а между ними устроился зеленый массив. Конечно, и внутри этого массива присутствовала жизнь, но какая-то неспешная, размеренная. То ли из прошлого века, то ли из уездного городка.

Нильс, впрочем, сразу развеял ее представление о парке, рассказав, что он известен с восемнадцатого века и одно время был владением Екатерины Великой. Название свое парк получил потому, что был заложен изначально как сад. Он находился за чертой города, имел форму амфитеатра. Сюда свезли около двух тысяч редких растений, а над выравниванием почвы, так как берег был неудобен, ежедневно трудились на протяжении нескольких лет семьсот человек.

— Откуда ты все это знаешь? — удивилась Рита.

— Читал. Это интересно, — повел плечом Железный дровосек. — Когда приехал в Москву, у меня было много свободного времени, вот я и читал все, что смог найти, это и с русским языком помогло, — добавил он и потащил ее дальше.

Они долго гуляли по Нескучному саду, затем свернули в Парк культуры, ели дешевые, но невероятно, просто фантастически вкусные шашлыки и кормили лебедей в пруду. Лебеди аристократически гнули шеи, но совершенно по-плебейски бросались на хлебный мякиш, забыв о врожденной гордости.

Рита скормила лебедям чуть ли не весь купленный батон.

Когда хлеб кончился, птицы потеряли к ней всякий интерес и поплыли прочь, снова сделавшись гордыми и независимыми. Что-то знакомое почудилось Рите в этой модели поведения.

— Неблагодарные, — пожурила она.

— У птиц короткая память, — улыбнулся Нильс, беря ее под руку.

— Не короче, чем у людей.

— А у людей тоже короткая память.

— Неправда, — не согласилась Рита. — Они не помнят того, что случилось только что. А я помню, что было вчера.

Она посмотрела на Нильса.

— Я тоже помню. Такое не забудешь…

Он крепко сжал ее руку и больше не отпускал, вцепился, как ребенок вцепляется в руку матери, боясь ее потерять. Рита не сопротивлялась. От могучей ладони викинга тянуло теплом и надежностью.

Они обошли пруд, двинулись по аллее.

Рита пропустила тот момент, когда мягкая ладонь напряглась настолько, что ей стало больно. Не сразу поняла, что произошло.

Нильс побледнел и бессмысленно мял ее пальцы в своей руке. Взгляд его был прикован к лавочке, на которой сидела древняя сморщенная старушка.

— Что случилось? — не поняла Рита.

Он едва заметно вздрогнул, расслабил железную хватку и мягко, но настойчиво повлек ее вперед.

— Не переношу старость, — тихо обронил он, когда лавочка со сморщенной старушенцией осталась за спиной. — У нас в Дании приучают к смерти с детства. Детей водят в роддома, в морги, показывают им и смерть, и рождение. Дают понять, что это естественно и не страшно. А я все равно боюсь.

— Почему? — не поняла Рита.

— Мне было четыре года, когда умерла бабушка. Она… Она умирала долго, в муках. Наверное, я видел смерть слишком близко, чтобы испугаться по-настоящему.

Рита остановилась, мягко погладила его по напряженной руке.

— Бояться надо не мертвых, а живых.

— Это на словах. А на деле все боятся мертвых. И все боятся старости. Есть в этом что-то… исконное, хтоническое.

— Глупый, — улыбнулась Рита. — Я ведь тоже когда-нибудь стану такой же. И ты. Все стареют.

— Никогда, — упрямо помотал головой Железный дровосек.

— Что?

— Ты никогда такой не станешь, Арита. Ты всегда будешь молодой, — уверенно произнес он. — Я вижу людей, которые всегда молоды. Ты не постареешь.

Рита улыбнулась. И это тоже отдавало сказкой.

— Глупый, — повторила она и потянулась к нему.

Он ринулся навстречу неожиданно яростно и поцеловал. Впервые по-настоящему, искренне.

И губы у него были мягкими и горячими.

Рита зажмурилась, чувствуя, что плывет неизвестно куда. Поцелуй закончился, а она так и стояла с закрытыми глазами. И где-то далеко и совсем рядом кто-то незнакомый и неожиданно такой родной шептал:

— Никогда. Ты никогда не постареешь. Ты всегда будешь молодой. Мы всегда будем молодыми…

3

Арита остается у меня на ночь. Это странное ощущение — знать, что в твоем доме ночует красивая девушка, которая тебе очень нравится. Поздно вечером, когда она уже легла, я хожу на цыпочках по кухне, грею воду, делаю тосты, режу ветчину — захотелось перекусить — и все время прислушиваюсь. Потом ловлю себя на этом и улыбаюсь. Я не знаю, чем все закончится, но сейчас мне очень приятно.

Уже за полночь иду к себе. У дверей комнаты, где спит Арита, останавливаюсь. В голове сама собой рисуется соблазнительная картинка — она спит, залитая лунным светом из незашторенного окна, одеяло чуть сползло, открывая длинные стройные ноги, ночная рубашка сбилась…

Понимаю, что дышу слишком глубоко и часто. А еще ощущаю непреодолимое желание открыть дверь, войти, тихонько прокрасться к дивану, на котором лежит она. Зачем? Нет, конечно же, я не собираюсь ничего делать насильно! Просто поправить одеяло, а там… А там, может быть, Арита проснется, увидит и… и поманит к себе, в теплые тайники постели.

Точно со стороны вижу, как моя рука ложится на изгиб дверной ручки. Вот сейчас я надавлю на нее — и все случится.

Неожиданно слышу шелест шагов. В мгновенном испуге отпрыгиваю от двери, пятясь, двигаюсь в сторону кухни.

Дверь открывается. На пороге — заспанная Арита в халате и босая. Не заметив застывшего в позе ночного грабителя меня, она, словно сомнамбула, шествует в сторону туалета.

Мне становится стыдно, так стыдно, как будто я смотрю на непристойную фотографию, на которой изображена несовершеннолетняя. Стараясь производить как можно меньше шума, я даже не на цыпочках, а на самых кончиках пальцев крадусь в свою комнату, не зажигая света, раздеваюсь и ныряю под холодное одеяло.


Театр большой, даже можно сказать — громадный. В России вообще много больших театров. Не в смысле — Больших, Большой театр, конечно же, один, а больших по размерам, с огромными залами, широкими сценами. Я был в нескольких — в «Сатириконе», в театре имени Гоголя, во МХАТЕ, Малом театре… Так вот этот самый Малый театр, по-моему, больше Королевского театра в Копенгагене.

Театр, в который пришли мы с Аритой, тоже больше. Это очень необычное здание имеет в плане форму пятилучевой звезды и называется «Театр Советской армии» или «Российской», я так и не понял. Зал здесь помпезен, словно имперский форум, а из портьерного бархата можно пошить мундиры для целого полка.

Идея пойти в театр принадлежит Арите. Я, честно говоря, совершенно равнодушен к этому виду искусства, и мне как-то в голову не приходило пригласить ее.

Чуть-чуть поворачиваюсь и смотрю на свою спутницу. С каждым часом она мне нравится все больше и больше. Плавный изгиб шеи, еле заметный, персиковый пушок на коже, родинка. Та самая, точно такая же, как у Мархи. Помню, когда я впервые увидел ее у Ариты, меня словно прошило разрядом тока, даже круги перед глазами пошли. Но сейчас почему-то эта родинка меня не волнует, не возбуждает так, как прежде. Мне нравится другое, совсем другое — завиток волос, совершенностью своей похожий на линии, которые встречаются на полированных агатовых пластинках. Розовое ушко с крохотной сверкающей каплей сережки. Искры от хрустальной люстры под потолком, разбегающиеся по волосам, как солнечные лучи разбегаются июньским утром по росной траве. Линия лба, брови — Дмитрий рассказывал, что в русских старинных книгах такие называли «соболиные». Ресницы, от взмаха которых у меня всякий раз замирает сердце. Какие-то крохотные морщинки в уголке глаза, морщинки не от старости, нет, о какой старости может идти речь! — это как ямочки на щеках, такая индивидуальная особенность, придающая взгляду Ариты чарующую обворожительность, пугающую и манящую, как бездна.

И глаза. Она сейчас смотрит на сцену восторженно, увлеченно, как ребенок, и в глазах живет ожидание чуда. Там словно горят две свечи, два рождественских фонарика, и их теплый, лучистый свет делает весь мир вокруг лучше и добрее.

Я знаю почему. Теперь — знаю.

Я чувствую, что влюбляюсь в эту девушку.

Влюбляюсь в Ариту, быстро и бесповоротно.

Это стало понятно мне только сейчас. До этого было увлечение, потом страсть, желание завладеть сокровищем в цветке лотоса — и познать его, как обычно это делают мужчины. Но и увлечение, и страсть, и желание завладеть скоротечны, импульсивны, порывисты. И, конечно, жестоки. Они бы отпугнули от меня Ариту, отняли бы ее у меня. Да, именно так! Если бы в ту, вторую ночь, когда она впервые осталась у меня, я пришел к ней, все было бы кончено. Нет, не потому, что я обидел бы девушку, я умею быть и тактичным, и настойчивым так, как это любят многие женщины, я дал бы ей все, что может дать мужчина, и она осталась бы довольна, но в огне страсти сгорели бы чувства, сгорела бы любовь.

Любовь надо растить, как бонсай. За ней нужно ухаживать, поливать, ставить на солнце, но вовремя убирать, чтобы нежные листья не сгорели под палящими лучами. С нею нужно разговаривать, как с человеком. Я уверен, что с точки зрения страсти все красивые женщины одинаковы и различаются только темпераментом и размером груди. Любовь другая. Она подталкивает человека к познанию другого человека, как сын подталкивает маму к магазину игрушек, манящему красочными витринами.

Впрочем, аналогия с магазином не очень уместна. Магазин — это торговля, а любовь — а любовь не терпит товарно-денежных отношений, от них она умирает, как бонсай от чрезмерного полива.

Когда я был школьником, мы с родителями однажды отправились на уик-энд на остров Мон, один из датских островов, которые омывает холодное Балтийское море. Когда мы собирались туда, я был уверен, что выходные потеряны — что может быть хорошего на острове — берег, камни, трава, отель? Если повезет, выглянет солнце. Может быть, удастся покататься на корабле викингов, сходить в Луна-парк, если он там будет, или половить рыбу Даже если и так, все равно ничего особенного…

Но, оказавшись на острове, увидев Белые скалы, дворец Лиз, построенный каким-то французским дворянином для своей жены триста лет назад, парк вокруг, древние курганы с загадочными захоронениями, серые камни, средневековые церкви, на дверях которых оставили след, казалось, все прошедшие эпохи, вдохнув солоноватый балтийский ветер, услышав, как он тонко и зло поет в сухих травах на взморье, — я вдруг впервые в жизни почувствовал необъяснимую словами тоску и сладкую боль где-то внутри. Я убежал тогда в номер, ничком упал на кровать и пролежал до обеда, не двигаясь. Взволнованные родители уже собирались пригласить врача, но тоска прошла, а боль осталась. Я поднялся и отправился исследовать мой новый мир, мой остров, потому что чувствовал — только так я смогу унять эту странную сладкую боль.

Я бродил по пустынным пляжам, рассматривал мокрые блестящие камешки, серебряные куски дерева, что выбросил прибой на берег, ракушки, обточенные морем кусочки стекла и поплавки от рыбачьих сетей, сорванные штормами.

Я взбирался по уступам белых, как сахар, скал и находил птичьи гнезда, в которых лежали маленькие пестрые яички.

Я нюхал травы на вершинах курганов, и мне казалось, что я слышу, как скрипят в их глубине коричневые кости древних вождей и шаманов, похороненных здесь невесть кем и невесть когда.

Я разглядывал птиц в небесах и лишайники на камнях.

Я пил воду из родника под скалой, ледяную сладкую воду, от которой ломило зубы и делалось холодно в желудке.

Я познавал новый мир, и этот мир был — остров Мон. Признаюсь, я полюбил его, хотя и гостил там всего ничего. Это великое счастье, счастье, которое мне, видимо, уже никогда не удастся испытать, потому что первый раз есть первый раз.

Остров Мон стал своеобразной инициацией чувств. Больше я никогда там не был и точно знаю, что никогда не буду. Нельзя возвращаться туда, где было хорошо. Гераклит прав — в одну воду нельзя войти дважды. Познав настоящую любовь как чувство, как вещь в себе, я гораздо спокойнее, чем многие мои сверстники, отнесся, когда пришло время, к пробуждению страсти, к плотской стороне жизни.

Пока не появилась Мархи. Но с нею у меня не получилось полноценной любви, я понял это только сейчас. Остров Мон недвижим, величественен и вечен. Его было легко любить — он не источал никаких чувств. Мархи, напротив, светилась от чувств, как галогенный прожектор, заливая светом все вокруг. Некоторое время, ослепленный этим светом, я принимал ее чувства за любовь, но это была страсть, яркая, горячая, бешеная страсть ведьмы, ежечасно творящей какую-то жуткую, первобытную, древнюю волшбу. Я едва не сгорел, не стал зачарованным мальчиком из сказки…

И вот — Арита. Девушка, женщина, человек, но, глядя на нее, я вдруг понял, что она гораздо глубже, сложнее, загадочнее, чем остров, — в одном ее взгляде больше смыслов и загадок, чем в целом континенте.

И я начинаю познавать этот новый мир, я открываю его, как книгу, постепенно — сначала обложку потом титульный лист, потом первую страницу, вторую…

Свет начинает гаснуть. Арита поворачивает голову и смотрит на меня. Все смотрят на медленно темнеющую люстру — а она на меня. Почему? Неужели она умеет угадывать мысли?

— Ни, ты смешной, — говорит она вдруг.

Она со вчерашнего дня стала называть меня вот так, то~ли по-японски, то ли по-корейски — Ни. Я безразличен и к японцам, и к корейцам, но это короткое «Ни» умиляет меня чуть не до слез.

— Ты смешной, — повторяет она.

— Почему?

— У тебя глаза как у пингвина.

— Это как?

— Круглые и блестят. Почему ты смотришь на меня?

— Любуюсь.

Арита улыбается, но хмурит соболиные брови.

— Перестань. Смотри вокруг — тут очень красиво.

Я тоже улыбаюсь. Люстра под потолком гаснет, словно солнце в момент затмения.

— Тут темно.

Это сейчас. А до этого было красиво.

Арита настаивает. Она очень смешно это делает — пытается убедить в своей правоте. Как ребенок. Маленькая девочка с наморщенным лобиком, топающая ножкой. Я улыбаюсь еще шире, но Арита меня не видит — свет погас окончательно. В зале наступила шушукающаяся тишина. Я давно заметил, что люди в темноте стараются не шуметь и говорят только шепотом. Вот и Арита шепчет:

— Как в пещере…

И тут где-то раздается громкий, совершенно беспардонный рингтон — г та-да-да-та-да-да! Резковатый, уверенный басок из первых рядов рявкает на весь театр:

— Да! Что? Нет, ни хрена! Где-где — в театре, мать его… Да знаю я! Все, все, я сказал! А вот хрен им! Но если проявятся — сразу звони, понял? Что-о?! Да и хрен с ними, потерпят. Подумаешь — зрители… Хрен с ними. Все, отбой!

Мне становится смешно — Арита угадала с пещерой. Прямо-таки пещерное бескультурье. И вдруг я чувствую, как ее ледяные пальцы касаются моей руки.

— Ни, а давай уйдем? — шепчет мне Арита. — Ну, пока темно и никто не видит, а? Не хочу сидеть в одной пещере с этим… хреном. Хочу быть в одной пещере с тобой. Вдвоем.

Я чувствую на щеке ее горячее дыхание — и задерживаю свое. Далеко не первый год я изучаю русский язык, достиг, как говорят профессионалы, больших успехов, но вот сейчас не понимаю — это просто желание Ариты сменить обстановку или намек на то, о чем я думаю в последнее время все чаще и чаще?


Наверное, одной из самых важных вещей в жизни является понимание. Если ты не понимаешь другого человека, если человек не понимает тебя — начинается хаос. Все идет не так, рушится. Увы, мои родственники познали это на собственном горьком опыте.

У меня есть дядя по материнской линии по имени Йенс. Йенс Пребен, высокий, солидный мужчина, бывший владелец компании по перевозке грузов, имеющей собственные морские терминалы в трех датских портах. У дяди была семья, жили они хорошо, что называется, в достатке. Тетушка Улрике воспитывала сына Мортена, дядя Йенс пропадал целыми днями в своем офисе, а по выходным посещал шахматный клуб. Он утверждал, что всегда был большим любителем и знатоком этой древней игры, но мне почему-то в это не очень не верилось. Вообще у дяди Йенса странный характер — аккуратист, даже педант, он во всем и всегда соблюдал порядок, но при этом любил рискнуть.

Гордостью дяди являлись старинные, восемнадцатого века, шахматы — доска красного дерева, фигурки из слоновой кости, выточенные в старонемецком стиле «селенус». Дядя Йенс рассказывал нам, тогда еще школьникам, что этот стиль был придуман во времена Тридцатилетней войны неким Густавом Селенусом, автором трактата «Шахматы, или Королевская игра», и назван в его честь. Позже выяснилось, что под псевдонимом Селенус скрывался сын Брауншвейг-Люнебурского герцога Август. Фигурки, выполненные в стиле «селенус», отличает особое изящество — у них очень тонкие «талии», много всевозможных утолщений и ободков и очень высокие и острые верхушки. В общем, это такая шахматная готика.

Дядя мог рассказывать подобные истории часами, он очень любил шахматы. А еще он любил молоденьких девушек и, как я уже сказал, был рисковым парнем и поэтому занялся какими-то сомнительными операциями и что-то там нарушил в таможенных правилах. На горизонте замаячило расследование, суд и даже тюремный срок. Дядя Йенс очень быстро продал свой бизнес, переехал в Германию и открыл фирму по срочной доставке грузов, оформив ее на тетушку Улрике, сохранившую девичью фамилию. Светить свою фамилию — Пребен — дядя не мог, потому что у европейских таможенников оставались к нему вопросы.

Постепенно обжившись в новой стране, дядя нашел себе партнеров и единомышленников по части «шахмат» и вновь стал якобы ходить в воскресные и праздничные дни играть в городской парк, хотя на самом деле эти выходы вовсе не подразумевали павильоны со столами и лавками.

И вот однажды его жена, дабы сделать мужу приятное, записала супруга на сеанс одновременной игры с мировой знаменитостью, экс-чемпионом мира, гроссмейстером Борисом Спасским, приехавшим в город по приглашению мэрии на какие-то местные празднества. Сеанс должен был состояться все в том же городском парке, и каждому желающему сразиться со Спасским надо было прийти со своей доской. Естественно, дяде Йенсу ничего не оставалось, как взять свои дорогие знаменитые шахматы, тетю Улрике и отправился на встречу с гроссмейстером.

В парке было Довольно многолюдно. С моря дул свежий ветер. Он налетал порывами, хлопал полотняными навесами, шумел листвой деревьев. Я почему так уверенно об этом говорю — в тот момент я гостил в семье у дяди Йенса. Мне было семнадцать лет, я дружил с их сыном Мортеном, у нас обоих были каникулы, и мы составили компанию дяде Йенсу и тете Улрике. Разумеется, вместе мы дошли только до парка, а дальше наши дороги разошлись — мы с Мортеном отправились кадрить девчонок, дядя Йенс заспешил к павильону, чтобы занять место, а тетя Улрике пошла к открытому кафе за прохладительными напитками и пирожными.

Расставив фигуры, дядя Йенс, обеспокоенный тем, что жены нет слишком долго, попросил своего хорошего знакомого, одного из устроителей сеанса одновременной игры, приглядеть за шахматами и вышел из павильона, чтобы найти тетю Улрике. Как утверждал потом дядя, в дверях он споткнулся и ударился головой о косяк, рассадив лоб. Раздосадованный травмой и отсутствием тети, прижимая к окровавленному лбу платок и громко ругаясь, дядя ушел через толпу по дорожке парка. А вот тетя Улрике задержалась в кафе, потому что долго не могла выбрать, какие пирожные взять — ореховые, марципаны или мокко. В итоге она взяла по паре каждого сорта и отправилась к шахматным павильонам. Неожиданно в толпе она заметила своего всегда аккуратного до педантичности мужа, только без антикварных шахмат и в компании миловидной дамы средних лет с яркими рыжими прядями, которая уж очень походила на секретаршу Игу.

Первая мысль, которая пришла в голову бедной тети Улрике, — ее драгоценного Йенса ограбили, и он пытается разъяснить всё своей знакомой…

Неподалеку фланировали двое полицейских. Недолго думая, тетя отправилась к ним, чем очень удивила и дядю Йенса, и его собеседницу. А немецкие полицейские — они почти как американские. Пока нет юриста, они приглашают всех проехаться с ними в участок для выяснения обстоятельств. Дядя Йенс идти никуда, конечно, не хотел, но выбора ему не оставили, и вместе с тетей Улрике он отправился в здание местной полиции. Там его начали проверять, и тут всплыло старое таможенное дело. Дальше — всё только хуже… бедный дядя… суд, приговор, три года тюрьмы и штраф. А еще развод и алименты. В конце концов дядя лишился всего — фирмы по срочной доставке грузов, дома, фамильных драгоценностей и знаменитых шахмат в стиле «селенус». Мортен не смог поступить в престижный колледж — нечем было платить, — связался с дурной компанией, какими-то «зелеными», экспериментирующими с расширением сознания, покатился по наклонной, примкнул к радикальному крылу «Гринписа» и сгинул во время какой-то антикитобойной акции где-то в южных морях. Тетушка Улрике с горя начала принимать барбитураты и однажды переборщила с дозировкой. Дядя Йенс, выйдя из тюрьмы, обнаружил вместо крепкой семьи могилу жены, пропавшего без вести сына — и постригся в монахи. Так «случай в парке» разрушил людям жизнь, и произошло все это в благополучной, мирной Европе в начале двадцать первого века.

Между тем Арита начинает тянуть меня за руку. Странно! У меня нет жены, у меня нет лжи, я свободен, но почему тогда я чувствую себя, как дядя Йенс?

— Ну пойдем! Пойдем!

Рефлекторно пригибаясь, пробираюсь следом за Аритой по проходу. Кажется, эти проклятые кресла — и чужие ноги — никогда не закончатся. Наконец мы покидаем партер и по низким ши-роким'ступеням поднимаемся к выходу из сектора. У тяжелой портьеры монументально высится пожилая женщина в очках и темной униформе служащей театра.

— Куда? — грозно вопрошает она. — Сейчас спектакль начнется!

Я теряюсь. В России меня всегда поражает непробиваемое хамство обслуживающего персонала: контролеров, охранников, диспетчеров, вахтеров. Какое дело этой полной женщине средних лет с жуткой прической до того, куда мы идем? Мы же не пытаемся проникнуть в зал без билетов, а идем из него, наружу! Или ею движет профессиональная гордость за родной театр?

Мои благие подозрения тут же развеиваются — на меня падает гранитное:

— После звонка не положено!

Ситуацию разрешает Арита. Безо всякого пиетета она попросту отодвигает женщину в униформе с дороги.

— Дайте пройти!

За спиной слышится злобное шипение и шелест портьеры, а мы уже в темном проходе, ведущем в фойе. Арита останавливается, поворачивается ко мне…

— Что? — не понимаю я, но она вместо ответа целует меня так, что я все понимаю без слов.


Голова Ариты лежит на моем плече, волосы рассыпались по груди и щекочут подмышку. Нам хорошо. Нам хорошо уже третий раз за сегодняшний вечер.

За окнами в высоком чистом небе догорает закат, на столике остывает шампанское в высоких бокалах, и мы тоже остываем после яростного, жаркого танца на шелковых простынях. Называть секс «танго лежа» придумала Арита. Она вообще много чего придумала за последние несколько часов. Честно говоря, я даже где-то ошеломлен и удивлен — моя русская женщина раскрылась с совершенно новой, неожиданной стороны. Это как если бы на острове Мон я вдруг обнаружил укромную долину с настоящими джунглями, где растут экзотические деревья, летают яркие, пестрые бабочки, цветут орхидеи и плетут свои сети мохнатые пауки-птицееды.

Арита потягивается, словно большая теплая кошка, проводит ноготками по моей груди.

— Ни, я, наверное, скоро уеду.

Я вздрагиваю. Первая мысль: что-то не так. Я сделал что-то не так! Подсознательно все время боюсь, что Арита куда-то исчезнет. Я очень мало знаю ее, еще меньше я знаю про нее, и это пугает.

— Куда, зачем?

— Понимаешь… — Она садится, начинает убирать волосы в косу, не глядя, ловко заплетает пряди. Высокая грудь становится еще выше. — Я же приехала в Москву… как бы по вызову, на работу. А с работой, судя по всему, не сложилось. Нужно возвращаться в Новосибирск… в Тогучин. Там мой дом. Мама, сестра…

— Нет! — Это кроткое слово вырывается у меня само собой, против воли. — Не нужно! Останься.

Она смеется, но смех с грустинкой.

— Ни, ты как маленький. Это жизнь…

Я всё понимаю. Взрослый человек должен работать, зарабатывать деньги. Нет денег — нет жизни. Но ведь есть я… у меня есть деньги, есть возможности… я могу дать ей деньги. Я могу дать ей все и даже больше. Но при этом я не могу сделать это прямо. Если так, то получится, что я плачу ей за то, что она останется со мной. Наверное, очень многие женщины и в Росси, и в Дании — я не тешу себя иллюзиями относительно нравственности европеек — согласились бы на такой вариант. Но Арита — я знаю, чувствую — она не такая.

Нет! Я не могу, не хочу обидеть ее! Я буду действовать по-другому, очень осторожно. Это последний шанс… так я решил для себя, так я хочу… И я начинаю рассказывать ей про свою семью,

про отца-бывшего-хиппи, про маму, про дедушку Гуннара, про дядю Ульрика и тетю Марту, про несчастного дядю Йенса и его не менее несчастных жену и сына и про многих других моих родственников. И про то, что кроме дяди Йенса, у всех у них есть собственность, сбережения и бизнес. И про акции одной очень крупной нефтяной компании, которые они дарили мне десять лет подряд на день рождения. И про свою работу. И про счета в трех банках, которые у меня есть.

И про то, что с такими капиталами и связями я, конечно же, смогу помочь ей найти ту работу, которая будет интересной, хорошо оплачиваемой и достойной ее. Или, если она хочет, я оплачу ей учебу в любом университете, не важно где.

По мере того как я говорю, глаза Ариты становятся все тусклее и тусклее — она думает, я уверен, что она так думает! — сейчас я предложу ей деньги. Но Нильс Хаген не такой! У меня получается приятно удивить мою любимую, и вспыхнувшие в Аритиных глазах веселые огоньки становятся мне за это наградой.

А кроме того, конечно же, — жаркий поцелуй и еще один тур «танго лежа»…


Отдышавшись, мы откидываемся на подушки, и Арита мурлычет:

— Ты прямо как Онегин — всевышней волею Зевеса наследник всех своих родных…

— Кто это — Онегин? — расслабленно спрашиваю я, поглаживая ее спину.

Арита фыркает, как морской котик, приподнимается на локте и смотрит на меня.

— Ни, ты что, не читал Пушкина?! «Евгений Онегин» — я его знаю наизусть!

Вынужденно признаюсь — не читал. Я «Войну и мир» читаю второй год, и не потому, что не понимаю, нет, на такие глубокие произведения нужны и время, и усердие.

— Та-ак! — Арита надевает воображаемые очки и превращается в строгую учительницу. — Скажите, господин Хаген, а что вы вообще читали из русской литературы?

Старательно морщу лоб, закатываю глаза — и спустя несколько секунд сокрушенно признаюсь: почти ничего.

— Невозможно! Неслыханно! Кошмар! — всплескивает голыми руками моя «учительница». — Это просто стыд и срам! Нужно немедленно ликвидировать этот пробел в вашем образовании. Все, решено — с этого момента я займусь вашим воспитанием.

Арита явно говорит цитатами, и я, кажется, почти улавливаю, откуда они — из фильмов, а с этого я начинал, с простых русских советских фильмов, разных: о любви, о спорте, о работе и каких-то пятилетках. Но, в общем-то, она права — это действительно кошмар, в последнее время я очень мало читаю.

— Записывайте, — пальчик Ариты дотрагивается до моего носа. — Достоевский — «Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы». Далее Лесков — «Очарованный странник», «Леди Макбет Мценского уезда». Толстой Лев — «Воскресенье», «Анна Каренина». Булгаков — «Мастер и Маргарита» — это обязательно. Аксенов — «Остров Крым». На первое время достаточно. Вы все записали?

Она настолько потешна в этой роли учительницы — голая, строгая, соблазнительно обворожительная, — что я не выдерживаю, хотя организм сигналит, что пора сделать перерыв.

— Господин Хаген, разве можно так обращаться с учителем?! — возмущается Арита, но не выдерживает роль до конца, и ее ноготки впиваются мне в спину. — Ни-и…


За обедом встречаю Дмитрия. Он сейчас должен быть очень занят — их отдел готовит новую рекламную кампанию по продвижению нашего банка в России, и видимся мы редко.

Дмитрий мрачно ест холодный суп и одновременно говорит по двум телефонам. Увидев меня, он отодвигает тарелку, убирает мобильники и жестом приглашает за свой столик.

— Прошу, шеф! Не откажи в любезности — совершенно замотался, очень хочу хотя бы пять минут побыть в обществе нормального человека.

Я не отказываю. Дмитрий всегда был мне симпатичен, а сегодня, когда я люблю и любим, не только он, но и весь мир кажется мне гораздо лучше, чем есть на самом деле. Обсудив банковские дела, международную политику и вялотекущий финансовый кризис, мы как-то незаметно переключаемся на литературу. Я озвучиваю список книг, рекомендованных Аритой. Дмитрий саркастически улыбается.

— Стандартный набор провинциального всезнайки, — с пренебрежением говорит он. — Голые короли, дутые величины. Впрочем, русская литература была великой, лишь когда она писала о реальной жизни и реальных людях. Сейчас это вообще сборище графоманов, плагиаторов, называемых постмодернистами, и сумасшедших.

О, похоже, я наступил на любимую мозоль. Делано удивляюсь:

— Прямо так и сумасшедших?

— Точно говорю, шеф. Есть, например, в России один автор, тезка Сергея Михалкова. Живет не в столице, а в одном из волжских городов, когда-то носивших имя Сталина, но это не суть. Конечно же, он, как и большинство пишущих, мнит себя гением, достойным Нобелевской премии, но и это тоже не особенно важно, мы все глядим в наполеоны, двуногих тварей миллионы. Речь о другом: его роман, изданный мизерным тиражом, но распиаренный самим автором и кучкой поклонников как прорыв, новое слово в литературе, смелый эксперимент и так далее, однажды попался на глаза моему хорошему знакомому, психиатру по профессии. Он прочел несколько отрывков и сообщил, что практически на сто процентов уверен — автор текста страдает психопатологией, выражающейся в когнитивном расстройстве, сопряженном с синдромом сверхценных идей. У таких больных нарушается мышление. В своих высказываниях они могут переходить от одной темы к другой — совершенно не связанной с предыдущей, не замечая при этом отсутствия логической и даже смысловой связи. Порой они заменяют слова звуками или рифмами и придумывают свои собственные слова, которые совершенно непонятны окружающим. Их многословные усложненные или причудливые рассуждения оказываются совершенно бессодержательными, либо речь ограничивается короткими, многозначительными, но не связанными с ситуацией репликами.

Я улыбаюсь:

— Дмитрий, никогда не думал, что ты так хорошо владеешь этой терминологией.

Он хмурится, мнет салфетку.

— Я по первому образованию тоже врач-психиатр, отсюда и знакомство. Ну, теперь ты понял, как у нас обстоят дела в литературе?

— Понял, понял, успокойся. Кризис. Отсутствие тем. Пираты, ворующие книги. Конкуренция с Интернетом и телевидением. Читатель уходит в зрители. Я читал про все это, Дмитрий. На фоне этих проблем писатель-шизофреник с берегов Волги — вообще ничто.

Дмитрий грустно усмехается, тяжело встает из-за стола.

— Шеф, вот хороший ты мужик, только правильный очень. Прямой, как кий.

— Кий? — я напрягаюсь: слово очень похоже на ругательство.

— Расслабься, — Дмитрий дружески похлопывает меня по плечу. — Кий — это ваше, английское — большая гладкая палка, которой играют в бильярд. Ты, наверное, просто забыл.

Он уходит. Я доедаю ланч, смотрю через мутноватое стекло витрины на мокрый асфальт и спешащих людей. В Москве дождь, а мне хорошо. Дома меня ждет самая чудесная девушка на свете. И черт с ней, с литературой, с писателями-психами и даже с Дмитрием. Я никому не позволю испортить мне настроение.

Решено! Я готовлю Арите сюрприз! Нужно, нет, просто необходимо, чтобы она не чувствовала себя скованно, ей нужно пространство, ей нужна свобода. Да! Я сниму ей квартиру — тетушка Марта правильно говорила, что у каждого человека должен быть свой угол. Потом что-ни-будь придумается и с работой.

Ну как я могу ее сейчас отпустить? Нет! Я никуда не отпущу ее, ни в какой Ново- или Старосибирск, а тем более в городок с совсем уже непонятным названием. Арита нужна мне, и уверен — я нужен ей. Так распорядилась судьба…

4

Рита утопала в счастье.

Оно наступило не вдруг, но пришло само собой. Просто обычная жизнь незаметно сменилась жизнью счастливой, как одно время года сменяется другим.

Как и когда это произошло? Рита не могла назвать ни ключевого события, ни точной даты. Счастье вкрадывалось постепенно, словно утренний туман.

Поначалу она сбегала к Нильсу, ища отдушину. Находиться с ним было приятнее, чем сидеть в квартире лысого Николая Александровича с глупо веселящимися девками и тошнотворно-глянцевым Филиппом.

Для себя она все объясняла работой. При этом глубоко внутри Рита сознавала, что лукавит. Не желание поработать гнало ее к Нильсу. Да и под работой она понимала совсем иное.

И все же она ехала к нему при первой возможности. И проводила с ним время. Иногда игнорируя инструкции лилльского палача, иногда следуя им. Но это «выполнение инструкций» потеряло обязательность, и Рита скорее отмечала, что сделанное просто так, само собой, вдруг попадало в наставления Николая Александровича.

Поймав себя на этом, Рита задумалась. Первая мысль, пришедшая в голову, немного напугала: она научилась играть и играет не хуже лысого мужика с глазами варана. Другой бы порадовался открывшемуся умению манипулировать людьми, но Риту передернуло от одного сравнения себя с лилльским палачом. Мгновенно нашлись аргументы против таланта манипулятора, что немного успокоило, но тут накатила вторая мысль.

Оглушительная, беспощадная и еще более пугающая.

Неожиданно Рита поняла, что влюбилась. Наверное, даже впервые в жизни — всерьез, по-настоящему. Как и когда это произошло? В какой момент? Быть может, когда перестала думать о нем как о Железном дровосеке? А может, когда стала называть его «Ни»? Или когда поняла, что не сможет признаться, рассказать про Николая Александровича и странную модельную контору?

По счастью, лилльский палач пропал. Одно время он давал крышу над головой, деньги на карманные расходы и инструкции. Одновременно с этим Рита большую часть времени проводила у Нильса, существовала за его счет и уже активно сомневалась, кто на самом деле ее содержит: клиент или работодатель. А потом Нильс снял ей квартиру, и Николая Александровича не стало. И уже никто не мешал счастью. Это было необъяснимо, странно и здорово.

Все было хорошо.

Приподъездное словечко «любовники», отдававшее какой-то пошлятинкой, неожиданно перелицевалось в невозможно романтическое «влюбленные».

И это было про них…

Осень облетела. Ее увядшую желтизну украдкой спрятали в черные мешки дворники в оранжевых жилетках. Прохлюпал подмерзающей на ночь слякотью ноябрь. Посеревший город припорошили белым первые дни декабря.

Москва засуетилась, забегала по магазинам в преддверии Нового года, до которого оставался

еще месяц. Они с Ни не стали исключением — чуть ли не каждый вечер выбирались в какой-нибудь торговый центр, ходили по распродажам, подвальчикам, где продавали хендмейд, заглядывали даже в книжные магазины.

Как-то сыроватым снежным вечером на ярмарке, раскинувшейся у метро «Третьяковская», в палатке между Покровскими пряниками и елочными игрушками они наткнулись на лоток с ракетами, петардами, шутихами и прочими фейерверками. Продавец, седой старичок в огромном зеленом пуховике, радушно раскинул руки над своим товаром:

— Выбирайте! Прямо из Поднебесной, все лицензионное, никакого контрафакта! Традиционные китайские новогодние изделия. Порадуйте своих родных и близких, сделайте Новый год ярче!

Нильс решительно замотал головой:

— Нет, нет! В Москве запрещено…

А Рите вдруг очень захотелось, чтобы новогодней ночью в мутное московское небо взвились запущенные ими ракеты, чтобы там, наверху, забабахало, заискрило, засверкало пусть и иллюзорное, китайское, секундное, но счастье.

Как в детстве.

Рита продвинулась вперед, замерзшим пальчиком ткнула в какие-то сине-розовые цилиндрики с хвостиками.

— А это что?

— Отличный выбор! — обрадовался дедок. — «Поющий дракон». Эксклюзив, авторская работа. Там, внутри, такая костяная дудочка. Она летит и пост. Очень красиво.

Рита вцепилась в руку Нильса. Тот выкатил челюсть и с непреклонным видом смотрел куда-то в замоскворецкую мглу.

— Ни-и… Ну пожалуйста!

— Дракона нужно запустить в самый канун Нового года, — подлил масла в огонь ушлый дедок, — чтобы своим пением он отпугнул всех злых духов и демонов, и тогда наступивший год будет счастливым.

— Ни-и-и… Ты что, не хочешь, чтобы наступивший год…

Датская крепость оказалась «приступной» — сдалась после первого же штурма.

— Хорошо, дорогая! — кивнул Нильс и полез за бумажником. — Но только одну…

— Их всего две осталось, — голос продавца сделался масляным. — Берите уж обе, чтобы каждому по одной. Вы такая гармоничная пара…

Спустя пару часов они возвращались домой с двумя «Поющими драконами». Во дворе светили желтым мутноватым светом фонари. Черные голые ветви деревьев устремлялись в темное небо, переплетались замысловатой паутиной. Рита остановила Нильса посреди двора в стороне от деревьев, встала на цыпочки, поцеловала…

— А давай не будем ждать Нового года, — прошептала она. — Давай одну запустим прямо сейчас? Я так хочу послушать, как этот дракон поет и отпугивает духов!..

Ракета с шипением, оставляя дымный след, ушла в темное небо — и над домами, над голыми тополями и скелетами антенн, над дворами и машинами разлился вдруг заунывный, тоскливый свист, сменившийся тут же истошным воем. Бабахнуло — и стихло.

Нильс сдержанно фыркнул, тактично давя смех. Рите и самой было смешно. Лицензированный «Поющий дракон» орал противнее, чем коты в марте.

«Традиционные китайские новогодние изделия» забылись, едва они переступили порог квартиры. Этот год заканчивался счастливо безо всяких петард, отгоняющих злых духов.


Нильс неожиданно засобирался. Рождество он должен был встретить с родственниками на родине — такова семейная традиция. Рита оказалась поставлена перед фактом за завтраком.

— Едем. Познакомлю тебя с семьей.

Привыкшая уже к деликатности своего мужчины, Рита от неожиданности рассыпала приборы. Ножи и вилки бряцали о кафель кухонного пола.

Нильс посмотрел озадаченно.

— К гостям, — растерянно улыбнулась Рита и принялась собирать столовое железо.

Он опустился рядом с ней на колени, помогая поднимать вилки.

Завтракали молча. Такой натужной тишины не было со времен их первого знакомства.

Овсянка не лезла, тосты упорно драли горло. Нильс хмурился.

— Ты не хочешь со мной ехать? — спросил наконец в лоб.

— Хочу, — искренне выпалила Рита, — но…

Она замолчала, ища слова и собираясь с мыслями. Счастье вышло зыбким. Простой, понятный и требующий однозначного ответа вопрос оказался неразрешимым. Между ними поднималась тень палача Николая Александровича. И беда была в том, что он не видел этой тени, а она не могла о ней сказать.

— Если из-за визы, — по-своему понял затягивающуюся паузу Нильс, — то это не вопрос. У меня есть знакомые.

Рита помотала головой:

— Это не из-за визы, просто я…

Она снова замолчала. Как сказать, что ее просто не отпустят? А если осмелится пойти против воли лилльского палача, все одно ничего не выйдет, ведь ее паспорт до сих пор у Николая Александровича.

— У меня нет заграничного паспорта, — выдавила, почти не слукавив. — А его за два дня не сделаешь даже по знакомству.

— Все понятно.

Нильс встал из-за стола и вышел. Рита убрала со стола и принялась мыть посуду.

Кажется, он обиделся. Не удивительно. Нильс столько рассказывал о своей бесконечной родне, делал это так ярко, так живо, что самому бесчувственному слушателю понятно, насколько тепло и трепетно он относится к семье. Знакомство с родственниками было для него, наверное, очень важным моментом, практически ритуалом, а она… А что она? Она не могла поехать и не могла раскрыть ему истинных причин. Потому что правда стала бы концом всех отношений.

Рита выключила воду и прислушалась.

За все время это была первая ссора. Ну, или лучше сказать — размолвка. Рита догадывалась, что идеальных отношений не бывает. Знала, что когда-то в чем-то да разойдутся. Только не ждала, что причиной станет лысый Николай Александрович и…

Нильс вошел неслышно, подошел сзади, обнял, поцеловал. Рита чуть дрогнула от неожиданности.

— Прости, — тихо сказал он. — Мне просто очень хотелось познакомить тебя с семьей. Я не хотел… извини.

От этой мягкой деликатности, от этих непрошеных и незаслуженных извинений ей стало совсем горько. Она быстро развернулась и поспешно, чтобы он не видел подступивших вдруг слез, уткнулась ему в грудь.

Он нежно погладил ее по волосам.

— Мы обязательно поедем, — прошептала она, чувствуя себя так, будто обманывает, предает доверившегося ей ребенка. — В другой раз. Обязательно.

Нильс неуклюже поцеловал в макушку. Отстранил чуть, посмотрел обычным теплым взглядом.

— Конечно, Арита. Я вернусь до Нового года. Ты только обещай мне, что не уедешь в этот свой Сибирск, хорошо?

— Не уеду, — пообещала она.

— Честно?

— Честно, Ни. Обещаю.


Билеты Нильс купил быстро. У него вообще все происходило просто и быстро там, где у других возникала куча сложностей.

— Туда двадцать первого, обратно двадцать восьмого. Рождество встречу с родителями, Новый год с тобой, — отчитался он, как примерный муж

— А родственники не обидятся, что ты встречаешь Новый год не с семьей?

— Как раз с семьей, — заговорщицки улыбнулся Нильс и потребовал: — Закрой глаза.

Она послушно смежила веки. Сердце замерло, когда он порывисто ухватил ее за руку. Рита открыла глаза, давя рефлекторное желание отдернуть руку. На безымянном пальце посверкивало бриллиантиком золотое кольцо.

Мир замер. Потом перевернулся, и все, что могло упасть, с хрустальным звоном осыпалось вниз. Рита зависла на одно кратчайшее и в то же время бесконечное мгновение между небом и землей, окруженная множеством сверкающих звездочек.

Ей сделали предложение!

По-настоящему, как в кино — с бриллиантовым кольцом. И предложение сделал не постылый ухажер, а любимый человек.

Сам.

Без намеков.

Сюрпризом.

Счастье!

Оно вошло в Риту, как солнце входит в тучу, озаряя ее изнутри живым, теплым огнем.

— Ни… — прошептала она, — что это?

— Кольцо, — невозмутимо произнес он.

— Это предложение?

— А ты против?

— Ты ведь меня совсем не знаешь, — беспомощно произнесла Рита.

— Я знаю, — Нильс притянул ее к себе и поцеловал. — Я знаю, что я тебя люблю.

И снова внутри Риты что-то всколыхнулось, словно вот сейчас она предавала светлые, искренние и такие наивные чувства большого ребенка.


Аэропорт. Зачем она поехала его провожать, Рита не могла объяснить даже себе. Нильс был против, ворчал, что в этом нет никакого смысла. Но ее с самого утра охватило непонятное чувство тревоги, и Рита настояла на своем.

В «Домодедово» было пустовато. Рита не обнаружила ни ожидающих задерживающегося вылета пассажиров, спящих в креслах, ни суеты, которая всегда царит в аэропортах в кино. Так, люди то там, то здесь. Может, тут и случалась суматоха, но в огромных пространствах аэровокзала она терялась и лишалась всякой значимости.

Они попили кофе в местной ничем не примечательной кафешке. Потом Нильс сдал чемодан и пошел на посадку. Дальше Риту не пустили, и они целовались на прощание.

Но почему-то беспокойство не уходило. Только обострялось.

— Позвони, как долетишь, — попросила Рита, неожиданно для себя.

Она с детства терпеть не могла «дежурные от-звоны», которые казались бессмысленным ограничением, и никогда не думала, что сама станет приставать к кому-то с дурацкой просьбой «позвони, как только…».

— Конечно, — улыбнулся Нильс. — Да ты не волнуйся, тут лететь меньше трех часов. Домой вернуться не успеешь, а я уже позвоню.

Домой она возвращалась на такси. Водитель, угрюмый небритый мужик, всю дорогу сидел с непроницаемым видом и молчал. Его физиономия, унылая, как грязная московская зима, навевала тоску. Заговорил он лишь раз, когда остановился у подъезда, и то только для того, чтобы озвучить стоимость поездки. Она расплатилась и поднялась к себе наверх.

Снятая Нильсом специально для нее квартира, что всегда нравилась — Рита жалела даже, что жилплощадь не своя и своей никогда не станет, — впервые показалась пустой и мрачной.

Отсутствие Нильса ощущалось почти физически. За окном густели ранние сумерки. Холодно, темно, уныло. В голову лезли дурацкие сюжеты про упавшие самолеты из новостей.

Рита зябко поежилась, прошлась по комнатам. Включила свет во всей квартире, плиту на кухне, обогреватель и телевизор в комнате. Но ни теплее, ни веселее не стало.

Время шло. Телефон молчал.

Бурчание телевизора проплывало мимо ушей. Надо было чем-нибудь заняться. Убраться, что ли? Но мысль об уборке не вдохновляла.

Она выключила телевизор, прилегла на диван и закрыла глаза. Телефон не заставил себя ждать. В тишине пустой квартиры его пронзительный звонок заставил вздрогнуть. Рита подскочила С дивана и бросилась к надрывающемуся аппарату.

— Да?!

— Уехал? — поинтересовалась трубка подзабытым уже голосом лилльского палача.

— Откуда вы знаете?

— Для начала здравствуй, — бесстрастно отозвался Николай Александрович.

— Здравствуйте.

— Уже лучше. Собирайся, приезжай.

— Когда? — опешила Рита.

— Сейчас.

— Я не могу… я звонка жду.

— Не страшно. Он потом перезвонит. А к тебе тут родственники приехали.

— Что?.. — совсем растерялась Рита.

— Больше всего не люблю говорить с глухими и тупыми. Приходится повторять по несколько раз. А чувствовать себя попугаем раздражает, — без намека на раздражение сказал Николай Александрович. — Бери такси и приезжай.

И прежде чем Рита успела что-то ответить, трубка запищала короткими гудками.


Родственники приехали. В груди трепетало, в голове вспугнутыми белками скакали мысли. Как приехали? Как нашли? Главное — кто приехал? Мать? Наверное, мать. И явно не одна. Иначе Николай Александрович так бы и сказал: «мать», а он сказал: «родственники» — значит, несколько.

Мать и Вика? Может быть, даже бабушка? Нет, бабушка вряд ли. Бабушке такие переезды уже не по возрасту.

Рита поспешно заперла дверь, дробно стуча каблуками, пробежала по лестнице, как не бегала, наверное, с далекого детства. Выскочила на улицу.

Промозглый ветер слегка отрезвил. Рита запахнула пальто, принялась поспешно застегиваться. Только теперь сообразила, что не заказала такси. Ладно, это Москва, здесь достаточно выйти на дорогу и махнуть рукой.

Она подняла воротник и заспешила прочь со двора.

С другой стороны, мать никогда не любила ездить куда-либо. Жила в своем маленьком, простом для понимания мирке и боялась высунуть нос за его пределы. Чувствовала себя неуютно, даже если нужно было в Новосибирск съездить.

И чем дальше требовалось отъехать от дома, тем сильнее напрягалась. Закатывала отцу истерики, объясняя их какими-то бытовыми мелочами, а сама просто боялась мира. И с возрастом этот страх не уменьшился.

Так, может, не мать, а бабушка и Вика?

Рита вышла на дорогу, подняла руку. Рядом притормозил «Логан» неопределимого под слоем грязи цвета. Стекло пассажирской двери сползло вниз.

— Куда?

Рита назвала адрес. Водитель потянулся, распахнул дверь.

— Садись.

— Сколько?

— Там договоримся, — вальяжно отозвался мужичок.

Обычно Риту злил такой подход, но сейчас было не до того, и она плюхнулась на сиденье. В машине жарила печка, играла какая-то бодрая попса вроде «Русского Радио».

А может, они все-таки все вместе приехали? Втроем? Было бы здорово. Интересно, как там Вика?

Рита вдруг поняла, насколько соскучилась по забытым родичам. Особенно по сестре. Как она живет? С кем теперь дружит? Рисует ли еще? Вика здорово рисовала. Они даже мечтали вместе, что Рита станет моделью, а Вика будет рисовать ей платья.

Моделью…

Кем она стала?

— Я покурю? — оторвал от мыслей посторонний голос.

— Что?

Водитель убавил громкость орущей магнитолы, повторил:

— Закурю?

Рита махнула рукой. Пусть делает, что хочет. Это его машина, его правила. Да и какая разница?

Щелкнул прикуриватель. Водила с сигаретой в зубах запыхал, пуская дым. В одной руке руль, в другой прикуриватель.

Не включая поворотника, дернулся вправо, подрезал кого-то и тут же резко дал по тормозам, чуть не выронив сигарету. Риту мотнуло, она едва успела выставить руку и упереться ладонью в крышку бардачка.

— Козел! — рявкнул мужик на того, кого сам же подрезал, и нервно долбанул по клаксону. — Ездить научись! Понаехало вас…

Рита искоса глянула на водителя, но ничего не сказала. Зачем нервировать того, у кого с нервами не все в порядке. Лишь бы довез побыстрее, все остальное сейчас неважно. Поскорее бы увидеть Вику. И бабушку. Ну и мать тоже.

«Логан» остановился у знакомого дома, проскочив нужный подъезд. Рита не стала ничего говорить. Спросила:

— Сколько с меня?

Водила назвал цену. Она не услышала, мысли были далеко. Отсчитала деньги на автопилоте, пихнула купюры и выбралась на свежий воздух.

Уже в подъезде, приближаясь к ненавистной квартире-студии, Рита вдруг испугалась. А что она им скажет? Как вообще все это будет? Она ведь сбежала из дома втихаря, украдкой. Сбежала, боясь ссор, скандалов и серьезных разговоров. Сбежала неизвестно куда и пропала. Не объявлялась и не звонила даже ни разу за эти месяцы.

Забыла о семье.

А семья о ней не забыла. Нашли. Как нашли? А вдруг там милиция?

Рита поспешно убрала палец с кнопки звонка, но было уже поздно. Заскрежетал отпираемый замок, дверь распахнулась. На пороге стоял лысый Николай Александрович.

— Долго ехала, — бросил он вместо приветствия. — Заходи.

Рита прошла, затопталась в коридоре. Николай Александрович подтолкнул к комнате.

— Чего застыла, как неродная? Проходи.

Сердце бешено заколотилось. Рита вошла в комнату и застыла на пороге. На диване рядком сидели двое мужчин и пожилая женщина. Старуха смотрела остро и недобро, цыкала золотым зубом. Мужчины были ей знакомы, но их она точно не ожидала здесь увидеть.

— Привет, — помахал рукой Рите белобрысый толстяк — папа ее воспитанника из далекой тогучинской жизни.

— А-а-а… — протянула растерянно Рита.

— Рот прикрой, — посоветовал лилльский палач. — Сядь.

Ничего уже не понимая, Рита опустилась на диван напротив мужчин и старухи. Николай Александрович встал между ней и приезжими, словно рефери на ринге.

— Знакомься, — сказал буднично, указывая на белобрысого толстяка. — Это твой дядя Олег. Это, — последовал кивок в сторону черноволосого подтянутого мужчины, — твой двоюродный брат Костя. А это твоя бабушка, Надежда Ивановна.

Темноволосый, что прислал ее сюда, обещав модельное будущее, подмигнул. Все это выглядело глупым фарсом.

— Я не понимаю.

— Чего непонятного? Олег, Костя и Надежда Ивановна побудут твоими родственниками. Хорошо, что твой банкир уехал, у вас будет время договориться о нюансах, чтобы в показаниях не плавали.

«Здесь нет ни мамы, ни Вики, ни бабушки. Не было, нет и не будет», — пришла запоздалая и отчетливая мысль. А следом навалилась усталость, стремящаяся разом к истерике и к апатии. К чему больше, Рита пока не поняла.

— Это какая-то ошибка…

— Это бизнес, — сухо ответил Николай Александрович.

— Зачем это все?

— Вы ее не подготовили что ли? — возмутился темноволосый Константин.

В той, прошлой жизни, в доме с бассейном между Тогучином и Новосибирском черноволосый Константин выглядел по-дворянски благородным хозяином. На фоне уверенного лилльского палача с холодным вараньим взглядом образ терялся, и черноволосый в самом деле превращался в Костю — мальчика на подхвате. Словно подтверждая ее мысли, Николай Александрович вскинул руку, заставляя черноволосого замолчать.

— Это бизнес, — повторил он. — Твоему дяде и твоему двоюродному брату нужно будет устроить одно общее дело с господином Хагеном. Семейное, можно сказать, вы же семья. Вон и колечко на пальце. Так что семье он не откажет. Дело закрутится, все будут довольны. Получишь свой процент, а там делай что хочешь. Можешь остаться в бизнесе, можешь соскочить.

Слова звучали просто и вместе с тем странно, будто из детективного сериала с канала НТВ. Рита поежилась.

— А если я откажусь?

— А если не откажешься? — покачал головой Николай Александрович.

Он смотрел на нее своим бесстрастным взглядом древней ящерицы, так, словно гипнотизировал мелкого зверька, что в следующее мгновение должен стать пищей. От этого взгляда Рита задрожала.

— А почему вам просто не прийти к Нильсу и не предложить это дело?.. Без меня…

— Лишние вопросы задаешь.

— Но вы можете пообещать, что все будет законно? — отчаянно спросила Рита, чувствуя, как апатия уступает истерике.

— Я не собираюсь ничего тебе обещать, — в голосе лилльского палача впервые зазвенел металл. — Это твоя работа. Ты делаешь, мы платим. Всё просто и красиво. А дальше — на твое усмотрение: можешь остаться, можешь уйти. Но сейчас тебя никто не спрашивает. Ты просто делаешь то, что тебе сказали.

Сердце стучало, мысли прыгали, мешая сосредоточиться. Рита почувствовала себя мухой, застрявшей в паутине. И чем больше дергаешься, тем сильнее увязаешь.

— Я не стану, — тихо сказала она, но голос дрогнул и дал петуха.

— Николай Александрович, это фуфляк, — снова подал голос черноволосый Константин.

Лилльский палач повернулся к дивану напротив, недовольно посмотрел на Костю.

— Ты меня поучить решил? Если такой умный, надо было у себя там чище работать и обрабатывать ее раньше, чем сюда присылать. Надули в уши про подиумы-показы, халявщики! — последнюю фразу Николай Александрович прорычал так, что у Риты по спине побежали мурашки. Тут же добавил обычным спокойным тоном: — Так что захлопни варежку и не суйся, пока я не попрошу.

— Ты не забылся? — набычился темноволосый. — Я тебе не хрен с горы.

— Вам, — мягко поправил лилльский палач. — И ты именно хрен с горы. Это ты в Новосибе кто-то, а здесь — пустое место. И не забывай, кому ты своим «там» обязан. А теперь все — ам!

Черноволосый стал похож на закипающий чайник. Рите показалось, что сейчас сорвет крышку и с диким свистом наружу рванет пар, но Костя проглотил неприятную тираду. Николай Александрович улыбнулся, не снимая с лица улыбки, повернулся к Рите. От жесткого оскала лилльского палача захотелось бежать без оглядки.

Она отпрянула.

— Я не…

— Будешь. Будешь делать то, что тебе скажут, и так, как тебе скажут, — мягким голосом, продолжая улыбаться, заговорил Николай Александрович. — Или начнутся неприятности. Не у тебя, у Вики. Твою сестренку ведь Викой зовут? Вика любит на речку на этюды бегать. Представь, что она с этюда не вернется. Станут искать, найдут мольберт и краски. А потом и ее найдут, ниже по течению. Синюю, как Лору Палмер. Смотрела кино?

Рита похолодела.

— Н-нет…

— Есть вариант, — мягко улыбаясь, продолжил лилльский палач. — Твоя маленькая сестренка станет рисовать этюды вон у Олега в баньке. У него для юной художницы работенка найдется. И с Викой ничего не случится, поживет еще. Только когда в нее половина Новосибирска и области баллоны спустит, ты еще подумаешь, что лучше — чтобы девчонка умерла непорченой или вот так жила. Как думаешь, что лучше? Выбирай.

— Вы этого не сделаете…

Рита отчаянно посмотрела на троицу, что сидела напротив. Они же обещали ей модельный бизнес. А эта женщина… Она же взрослая женщина, она же не может в этом участвовать. Мужчины шарили взглядами по комнате, словно изучали незнакомое помещение. Старуха недовольно разглядывала ногти. Все трое вели себя так, будто ничего не происходило.

— Я — нет, — мягко произнес Николай Александрович. — Ты это сделаешь. Или выполнишь работу, получишь деньги и полную свободу, или выберешь новую судьбу для своей любимой сестренки. А если я ошибся и сестренка нелюбимая, то там еще мама есть и бабушка. И папа. Он хоть с вами и не живет, но есть же. Так что выбирай.

Он замолчал. В ушах оглушающе свистела тишина. По похолодевшим щекам текли горячие слезы. Молчаливые и беспомощные. Петля затянулась. Дергаться больше невозможно.

В голове некстати возник голос проводницы Клавдии: «Ну и дура! Развод это».

Тогда Рита, кажется, спорила. Или просто давила в себе несогласие.

«Не жди от Москвы ничего хорошего. Глупындра. Вот продадут тебя в бордель или на органы, будешь знать. Или еще проще. Вот не встретит тебя завтра никто, что будешь делать?»

Лучше бы ее тогда не встретили…

Рита опустила голову.

— Вот и хорошо, — снова отвратительно-мягко заговорил Николай Александрович. — Забирай родственников и езжай домой, а то жених не дозвонится, нервничать станет. А нам нервы лишние сейчас ни к чему. У нас все хорошо. А будет еще лучше.

5

Не люблю «Боинги». Есть в них что-то от сетевых фастфудных ресторанов. Хотя мы и живем в двадцать первом веке и «будущее наступило» — у нас есть Интернет, мобильная связь, Всемирная торговая организация, по Марсу ездят самоходные аппараты, а стволовые клетки омолаживают голливудских звезд едва ли не до состояния девственниц, но полет по воздуху из одной точки земной поверхности в другую все равно остается одним из самых волнующих приключений, доступных человеку.

Так вот, этот самый полет должен иметь соответствующую ауру, некий флер, напоминающий о юности авиации, об отважных пилотах в кожаных куртках, прокладывавших новые маршруты через горы, океаны и пустыни, о слепых полетах в метель и туман, о вынужденных посадках и погибших товарищах.

Почему-то «Боинги» напрочь лишены подобной романтики. Они прагматичны, функциональны и скучны. В них нет души — просто металл, пластик, велюр и резиновые улыбки стюардесс. Конечно, последнее зависит не от самолета, а от выучки персонала авиакомпании, но мне кажется, что в «Боингах» стюардессы улыбаются не так искренне и естественно, как в других самолетах.

Совсем другое дело — «Аэробус». Пузатые, уверенные в себе, вальяжные, «Аэробусы» напоминают китов и дельфинов, обитающих в пятом океане. У этих самолетов есть душа, они дружелюбны и ненавязчивы.

Скажу честно — сравнивать самолеты с китами придумал не я, а дядя Ульрик. Он подвел под это дело целую теорию. Я был подростком, и мы с ним летели из Копенгагена в Барселону. Зачем и почему с ним, а не с родителями — это отдельная история. Главное в другом — я жутко, до дрожи в коленях, до полуобморока боялся этого полета… Во мне уже жил подростковый мистицизм, я много думал о смерти и был уверен, что наш самолет обязательно упадет.

Ехать из Дании в Испанию поездом вот чего я хотел, но, ясное дело, все взрослые были против. Оно и понятно — только русские путешествуют на такие расстояния на колесах спокойно. Впрочем, у них тут есть и более длинные маршруты, я слышал про поезд, идущий до пункта назначения неделю. Наверное, пассажиры выходят из него покачиваясь, как моряки после плавания.

Не помню точно, как меня уговорили, но, по-моему, в этот процесс был даже вовлечен врач, знакомый дяди Ульрика, из-за чего, собственно, мы с ним и задержались. Так или иначе, мы приехали в аэропорт «Каструп», прошли регистрацию и отправились в дьюти фри. Я, напичканный успокоительными, хотел колу и жвачку, а дядя Ульрик — виски.

Потом мы стояли на залитой солнцем галерее, ожидая посадки на свой рейс, наблюдали за взлетающими и приземляющимися самолетами, и тут дядя Ульрик сказал:

— Нильс, представь себе, что мы сейчас находимся у поверхности океана, а там… — он указал в высокое голубое небо, — бескрайняя толща, в которой плавают киты, дельфины, акулы, медузы и прочая живность. Время от времени они всплывают сюда, к поверхности, чтобы отдохнуть или глотнуть свежего воздуха. Представил?

Я еще раз посмотрел на садящийся самолет, и у меня закружилась голова, как у человека, глядящего в пропасть. Мир перевернулся. Пузатые киты с огромными плавниками-крыльями отрывались от поверхности и уходили в бесконечные глубины, чтобы через несколько часов и тысячи километров снова всплыть и отдохнуть. Помимо китов, в безднах пятого океана обитали юркие и быстрые дельфины — под этих животных подходили спортивные самолеты, хищные акулы — истребители, неторопливые морские черепахи — вертолеты, вальяжные дельтапланы — скаты, величественные дирижабли — китовые акулы и медузы — воздушные шары.

И тут у меня в голове что-то как будто переключилось, словно бы щелкнуло некое реле, и страх исчез. В самом деле, не могут же киты, дельфины и рыбы утонуть в океане! Находясь в воздухе, они живут в своей стихии, а земля дает им приют и возможность набраться сил перед новым плаванием. Воодушевленный, я потащил дядю Ульрика к игровым автоматам, а он, шагая за мной, потягивал свой виски из упрятанной в бумажный пакет бутылочки и посмеивался.

Конечно, московский аэропорт «Внуково» не похож на «Каструп», да и мысли мои перед вылетом заняты одной лишь Аритой — черт, ну почему бог или дьявол поставил нам подножку и ей не удалось полететь со мной?! — однако, идя на посадку, я все же вспомнил дядю Ульрика и его теорию. В свое время я разработал целый классификатор, по которому выходило, что «Боинги» — это скучные полосатые киты, а «Аэробусы» — веселые и дружелюбные горбачи.

Я сегодня лечу на горбаче «Саса», ну или «Скандинавских авиалиний». Мое место — в хвосте салона, у окна. С некоторых пор я не летаю бизнес-классом, стараясь, чтобы при регистрации мне досталось именно такое место — сзади и с одним соседом.

Тут нет никакой паранойи, просто по статистике наибольшие шансы выжить именно у летящих в хвосте, а у окна веселее.

Моей соседкой оказывается странная дама лет тридцати пяти с коричневой от загара кожей, очень короткими белыми волосами и пронзительно-голубыми глазами-прицелами. На ней замшевая куртка, шерстяные клетчатые брюки и почему-то высокие коричневые сапоги для верховой езды.

— Здравствуйте, — говорит она мне по-русски с сильным акцентом и улыбается, показывая мелкие и очень белые — как волосы — зубы.

— Goddag! — приветствую я ее по-датски, что логично, учитывая, куда мы летим.

Однако моя логика дает сбой — дама улыбается еще приветливее и сообщает по-английски, что она — австрийка, датского языка, к сожалению, не знает, английский не любит, поэтому общаться с ней можно по-русски, если я, конечно, могу это себе позволить.

Хмыкаю — однако! Чего она вообще решила, что я буду с ней общаться? У меня внутри все дрожит и плавится от горечи разлуки с любимой девушкой, которой я только что сделал предложение, а тут эта загорелая нахалка. Небось считает себя неотразимой и привыкла, что все мужчины при виде ее вываливают языки.

Не дождавшись от меня ответа, дама достает из сумки вязание, надевает очочки и начинает постукивать стальными спицами. Я вижу ее руки, тонкие сухие пальцы и вдруг понимаю, что ей вовсе не тридцать пять и даже не сорок пять. Пожалуй, что и свои пятьдесят пять эта женщина тоже разменяла…

— Не любите старость? — искоса поглядывая на меня, говорит она. — Понимаю. Вы молоды, влюблены. Старость для вас равняется смерти. Она страшит вас, она тянет из темноты костлявые руки…

Меня передергивает — она попала в точку. Я действительно до жути боюсь старух. Это фобия, от которой практически нет спасения. Помогает только алкоголь.

И Арита.

— Не бойтесь, — доброжелательно продолжает моя соседка. — Я не старуха, хотя и прожила долгую жизнь. Меня зовут Уши, и я летала в Москву встретиться с любимым. Он альпинист, летел сюда из Китая.

Непроизвольно удивляюсь.

— Почему в Москве?

Она отвечает с обезоруживающей простотой:

— Тут нет гор.

За этой короткой фразой для меня неожиданно открывается целый мир, целая жизнь этой странной женщины. Жизнь — и трагедия.

Я словно смотрю документальное кино: она, молодая, красивая, он — тоже молодой, тоже красавец, а кроме того, уже знаменитость. Потом трагедия — у него во время восхождения на одну из величайших вершин мира Нанга Парбат гибнет брат, ему требуется поддержка, помощь, душевное тепло, и она бросает все — мужа-аристократа, детей — и мчится к нему, отдавая всю себя… Но проходит время, и горы властно зовут его. И он уезжает. Сперва ненадолго, потом — на более продолжительный период, потом еще и еще…

— Мы расстались на два десятка лет, — под стук спиц рассказывает Уши. — Виделись изредка. Шло время. Он покорил на этой планете все, что только можно. И вернулся.

Она улыбается, но я вижу слезы, глубоко упрятанные в ее прозрачных, ледниковых глазах. Я понимаю, откуда эти слезы. Русские говорят «дорого яичко ко Христову дню». Однако счастье по заказу не бывает.

Наш кит уже давно оторвался от поверхности и нырнул в толщу пятого океана. Стюардессы разнесли напитки, скоро должен быть ланч. Я то и дело посматриваю в окно, на белые громады облачных замков, а Уши, постукивая спицами, рассказывает мне про снежные вершины, про кислородное голодание, про палатки типа «гималайка», шерпов, «живые» ледники, горную болезнь и погибших друзей и знакомых. И про триумфы, победы, чествования, пресс-конференции, приглашения и приемы у сильных мира сего…

— Быть девушкой альпиниста — это большое счастье, — говорит она.

И тогда я задаю вопрос, который возникает у меня совершенно нелогично, вразрез всему сказанному.

— Зачем вы это все терпите?!

Она откладывает спицы на откидной столик, снимает очки, поворачивается ко мне и смотрит таким взглядом, что меня продирает озноб.

— Любовь — это жертва, — наконец отвечает она. И добавляет после секундной паузы: — Не зря говорят, что Бог и есть любовь. Только ему — и ей — человек способен жертвовать что-то безвозмездно. Наверное, это не случайно… Я скажу вам еще одну вещь. Есть, точнее, был такой поэт — Александр Кочетков. Он написал стихи, хорошие и правильные стихи, их должен знать каждый влюбленный. Вот, послушайте…

И откинув голову на спинку кресла, Уши прикрывает глаза, начинает читать:

С любимыми не расставайтесь!

С любимыми не расставайтесь!

С любимыми не расставайтесь!

Всей кровью прорастайте в них

И каждый раз навек прощайтесь!

И каждый раз навек прощайтесь!

И каждый раз навек прощайтесь,

Когда уходите на миг!

В Копенгагене меня встречает отец. Мы прощаемся с Уши, и она уходит по светлому коридору аэропорта — непреклонная, прямая, уверенная в себе и своей правоте. И я понимаю, что кто-то там, наверху, не случайно свел нас на соседних креслах воздушного кита-горбача.

Отец совсем не изменился за те семь или восемь месяцев, что мы с ним не виделись. Он жмет мне руку, хлопает по плечу.

— Долго же ты летел!

Я изображаю удивление, спрашиваю:

— Как мама?

Разумеется, я знаю, что с нею все в порядке, мы регулярно связываемся посредством Skype, но таков ритуал.

— Ждет тебя. — Отец перехватывает у меня сумку, увлекает через людный зал к выходу и снова повторяет: — Не устал?

— От чего уставать? — на этот раз я удивляюсь по-настоящему

— Долгий перелет.

— Почему долгий? Нормально.

Этому словечку — «нормально» — я научился у русских. Весь мир живет по законам дуализма, и только у русских есть три философские градации состояния чего угодно —: хорошо, плохо и нормально. Как машина? Нормально. Как работа? Нормально. Как отдохнул? Нормально.

Это не значит — «никак», это значит, что все прошло без неожиданностей, как позитивных, так и негативных.

— Вы опоздали на час двадцать, — сообщает отец. — На сайте авиакомпании написано, что самолет изменил маршрут из-за атлантического циклона над Центральной Европой.

Ого! А я, увлеченный рассказом Уши, и не заметил!

Выходим на «причал». Подъезжает такси. Это тоже ритуал — обязательно брать из аэропорта такси. Отец отдает водителю сумку, открывает мне дверь. Я сажусь, и только тут до меня доходит: Арита!

Я же обещал позвонить, а рейс задержался. Она там наверняка с ума сходит, мучается…

Включаю телефон, звоню на стационарный в квартиру Ариты. Стационарный телефон — русские его называют «домашний» — это в России настоящий фетиш. Квартира обязательно должна иметь точку подключения телефона, как в древние шестидесятые. То, что сейчас мобильный телефон с полным безлимитным пакетом обходится дешевле, никого не смущает. В квартире должен быть телефон! — это фактически аксиома и неписаный закон.

В трубке противно пищат длинные гудки. Такси трогается. Отец с тревогой посматривает на меня, держа в руке плоскую бутылочку Gammel Dansk. Это тоже наша традиция — по приезду пропустить в такси по паре глотков старой датской настойки. Однако чувствую — сегодня традиция будет нарушена. Нарушена, потому что Арита не берет трубку.

Это значит — что-то случилось.

Звоню ей на сотовый, находясь в некой прострации. Настроение — смесь раздражения, удивления и страха.

Она должна была ждать моего звонка!

В трубке играет Bongo bond, Арита поставила эту мелодию вместо гудков. Играет долго, практически до конца.

Чувствую, как ладони мои становятся липкими от пота.

Что-то случилось!

Я снова и снова набираю Ариту, пытаясь представить, прокрутить в голове все варианты, от самых невинных — вышла в магазин, забыв телефон, постучала соседка, и Арита просто не слышит звонка, находясь на лестничной площадке, — до роковых, инфернальных и зловещих. Их я гоню от себя, стараюсь не думать об этом, но подсознание упорно выталкивает жуткие видения с лужами крови, разбитыми машинами, маньяками в подъездах, грабителями в квартире и прочими ужасами, словно бы намекая: «Вот так оно и случается».

Нет! Арита жива, здорова, и с нею ничего не произошло. Умом я понимаю это, но пальцы мои все давят и давят на кнопку вызова, а в ухе все звучит и звучит проклятая Bongo bond…


Часа через два, которые я провел точно во сне — приехал домой, обнял маму, родственников, поел, как-то общался, что-то делал, — приходит SMS.

Я, оборвав на полуслове разговор с дядей Ульриком и родителями, выхватываю смартфон и дрожащими пальцами тычу в экран, зная, чувствуя — это от нее.

SMS-сообщение действительно оказывается от Ариты. Оно неожиданно длинное. И пугает меня даже больше, чем то, что она не отвечала на звонки.

"Милый, я даже не знаю, с чего начать. Все так неожиданно… все так странно… Моя жизнь как будто не принадлежит больше мне. Ты уехал, и теперь так холодно и одиноко…»

Набираю Ариту. Снова проклятая Bongo bond. И наконец — о чудо! — родной, любимый голос.

— Алло, Ни? Это ты?

— Конечно я, Арита!

— Ни, почему у тебя такой голос? Что-то случилось?

— Нет, любимая, все хорошо. Просто… Почему ты не брала трубку?! Я звонил много раз…

— Я Я не слышала звонка. Я заснула…

О господи — заснула! Ну конечно! Вот я кретин! Идиот! Навоображал себе черт знает что, а она, милая моя девочка, просто устала ждать, когда я соизволю позвонить, и задремала.

Я понимаю — во всем виноват атлантический циклон, заставивший самолет изменить курс, и женщина с пронзительными глазами по имени Уши.

Слава богу, все это закончилось. Теперь осталось только успокоить мою девочку.

— Арита, у меня все в порядке. Меня встретил отец, я сейчас дома, скоро будем есть пирог с макрелью. Не скучай. Осталось чуть-чуть, двадцать восьмого я прилечу.

— Ни, а ты мог бы… прилететь раньше?

Я вздрагиваю.

— Что случилось?

— Понимаешь… — голос Ариты, летящий через континент, начинает дрожать. — Понимаешь… Кое-что произошло.

— Любимая, о чем ты? То, что ты написала в SMS…

— Да, Ни. Я… я не свободна так, как ты думаешь.

О боже! У меня каменеет челюсть от дурного предчувствия. Она что, специально выбрала момент, когда я улетел, чтобы сказать мне об этом?

— Арита, ты… ты замужем?

— Нет. Но у меня есть родственники, брат, дядя и бабушка, которые…

— Ты никогда не говорила мне о них!

— Вот — говорю. Они приехали навестить меня. И узнали про тебя. Узнали про кольцо.

— И что?

— Они хотят увидеть тебя, познакомиться… У нас, в России, так принято, понимаешь?

Я мысленно выдыхаю. Ху-ух, это всего лишь родственники. «У нас так принято…» У нас, между прочим, тоже!

— Конечно, дорогая, обязательно. Как долго они пробудут в Москве?

— Несколько дней. Три, четыре… — голос Ариты снова начинает дрожать. — Я не знаю.

— Хорошо, я поменяю билет и прилечу двадцать седьмого утром. Договорились?

— Д-да… — Арита не уверенна, она словно что-то подсчитывает или с кем-то консультируется. С кем? С дядей, братом, бабушкой?

— Арита, а твои… родственники, они что, остановились у тебя?

Глупый вопрос. Во-первых, у русских в России принято жить не в гостиницах, а у родственников или даже знакомых. Во-вторых, почему меня это так… раздражает? Да, именно что раздражает. Мне почему-то очень не нравится, что у Ариты есть какие-то родственники, мужчины, которые могут, например, запретить ей выйти за меня.

— Нет, что ты, у них командировка, и они живут в другом месте, — отвечает Арита. — Ни, давай закругляться, ты потратишь на разговор много денег, и у меня тут тоже снимается.

— Милая, о чем ты!..

— Ни, я тебя прошу. Я буду писать тебе эсэмэски, хорошо?

— Как скажешь, любовь моя.

— Пока. Целую. Привет семье.

— О да, они тоже передают тебе привет! — торопливо говорю я. — И мама, и папа…

— Пока-а-а! — кричит трубка, и Арита отсоединяется.

Я убираю телефон. Мама и отец, и дядя Ульрик, и тетя Марта — все настороженно смотрят на меня. Потом мама говорит:

— Нильс, ты ничего не хочешь нам рассказать?

Я собираюсь с духом и выпаливаю, как из пулемета:

— У меня есть девушка. Она русская. Я сделал ей предложение. Она очень хорошая. Ее зовут Арита. Сейчас она в Москве. К ней приехали ее

старшие родственники. Я должен с ними познакомиться. Потом мы сделаем ей загранпаспорт и приедем к вам. Тоже знакомиться.

Первым реагирует отец.

— По этому поводу надо выпить, — говорит он.


SMS от Ариты приходит вечером. Я к тому моменту изрядно набрался, наш Akvavit! этому весьма способствует. Когда в кармане курлыкнул телефон, мы с дядей Ульриком как раз вспоминали тот перелет в Испанию. Оказывается, дядя сам страшно боялся лететь, для того и придумал всю эту историю с воздушными китами. Пока отец и дядя Ульрик хохочут, выхожу в коридор, тычу согнутым пальцем в экран.

«Мне грустно… — пишет Арита. — Все то, что происходит, не правильно. Я тебя очень люблю, но…»

Понимаю, что ничего не понимаю, и с трудом набирают ответное SMS: «Я тоже очень люблю тебя, милая. Скоро прилечу, и мы будем вместе, как прежде. Не скучай».

Ответ приходит быстро: «Ни, как прежде уже не будет. Мы перешли черту, границу. Мне очень грустно, любовь моя. Я хочу тебя видеть, но не знаю, стоит ли тебе…»

Akvavit шумит у меня в голове, путая мысли. Все же сосредотачиваюсь и пишу: «Арита, милая, я люблю тебя все сильнее, и мне плевать на границы. Все будет хорошо, не грусти. Целую».

Смартфон курылкает очередным SMS: «Ни, прости меня, прости. Я плохая, я недостойна тебя…»

Постепенно трезвею и начинаю осознавать, что причина такого странного поведения Ариты кроется, видимо, в этих новоявленных родственниках. Пишу: «Твои родственники против того, чтобы ты встречалась со мной?»

В коридоре появляется отец. Он весел, в руках — гитара.

— Нильс, мой мальчик, что ты тут делаешь?

— Общаюсь с невестой, папа.

Отец оглядывает меня с ног до головы, замечает телефон в руке и хмыкает.

— Ты знаешь, Нильс, в свое время я общался со своими невестами без помощи технических штук — просто брал их за руку и вел в комнату, где стояла кровать.

— Папа, — я сую трубку в карман. — Я сейчас приду. Буквально пять минут.

— Мать несет жаркое, — сообщает отец и уходит с недовольным лицом.

Из кармана доносится новое жужжание. Арита пишет: «Я не достойная тебя».

Пьяный черт толкает меня под руку, и я набираю: «Это я решаю, достойна ты или нет. Ты — лучшая, красивая, умная и моя любимая!!!»

Жду ответ. Тянутся бесконечные секунды, хотя Арита отвечает практически мгновенно:

«Ты ничего не понимаешь и ничего не решаешь!! Все уже решено за нас…»

Дрожащий палец бегает по набору: «Ты устала. Иди спать. Люблю тебя. Спокойной ночи».

И тут же приходит ответ: «Я не смогу уснуть без тебя. Так и буду сидеть всю ночь одна и смотреть на свечи… Это неправильно, но у меня вся жизнь неправильная…»

Чувствую — злюсь. Из комнаты кричит дядя Ульрик:

— Нильси! Жаркое!

Пишу: «Арита! Давай поговорим, когда я вернусь. Это уже скоро. Ложись спать и ни о чем не думай. Все будет хорошо. Мы поженимся, и у нас будут красивые дети. Люблю, скучаю».

Получаю в ответ SMS: «Ты такой хороший, а я плохая. Прости меня. Люблю-люблю-люблю…»

Злость достигает пика — плевать мне на договоренности и эту русскую экономию! Набираю номер Ариты, но вместо Bongo bond слышу женский голос, сообщающий, что аппарат абонента выключен.


Рождество прошло в фоновом режиме. Конечно, была елка со свечами, на столе были и непременный печеный гусь, и смёрребреды с паштетами, окороком, бужениной, вареной телятиной, рыбой и овощами, и жареная свинина с красной капустой, и камбала в сливках, и колбаски, и пироги, а на десерт — кексы и непременный «рёд-грёз-мез-флёзе», ягодный кисель со взбитыми сливками. Были гости, были подарки — метафизические знаки внимания от людей, которые и так постоянно внимают и помнят о тебе.

Я ел, пил Akvavit и пиво, плясал с мамой, тетями и двоюродными сестрами, ел и снова пил, но огни елки расплывались в моих глазах в какие-то оранжевые пятна, а за ними вдруг начинали проступать контуры квартиры Ариты и ее фигурка на застеленном диване.

Я был с семьей, а она — одна.

Когда наступил день отъезда, я с утра не находил себе места. Отец вызвал такси и повез меня в аэропорт, не дав толком даже попрощаться с матерью и родственниками.

У стойки регистрации он сказал:

— В следующий раз ты или привози свою девушку с собой, или не приезжай сам. Нам не нужна половина Нильса Хагена. Ты понял меня, сын?

Я ответил ему, что понял, а мысли мои были с Аритой — она с того памятного вечера так и не включила телефон.

Мы с отцом обнялись, и я шагнул через пространство и время, спустя несколько часов очутившись в занесенном снегом аэропорту «Внуково». В голове моей творилось черт знает что.


Добравшись до знакомой двери, звоню, испытывая внутреннюю дрожь — а вдруг…

В замке гремит ключ. Дверь открывается. На пороге стоит Арита. Мне сразу бросается в глаза, что у нее какой-то жалкий вид, словно у выброшенного на улицу котенка.

Бросаюсь к ней, начинаю целовать, обнимаю — и понимаю, что она застыла, словно жена Лота.

— Арита, милая, что случилось? Ты отключила телефон…

— Все хорошо, Ни, — чужим каким-то голосом отвечает она. — Телефон уронила в ванну. Случайно. Ты приехал… Я неважно себя чувствую.

— Что случилось? Заболела?

— Простуда. Ерунда. Ночью плохо спала, кашляла. Поэтому такая. Проходи.

— А где твои родственники?

Арита вздрагивает. Но отвечает вроде бы спокойно, даже равнодушно:

— Не знаю. Наверное, ездят где-то по делам. Они будут в Москве еще несколько дней.

Я расстегиваю пальто, не отрывая взгляда от Ариты.

Я вижу, что она обманывает меня. Но никак не могу понять, в чем заключается ложь. Уши и русский поэт Кочетков были правы — с любимыми нельзя расставаться даже на несколько дней…

6

Истерика немного улеглась. Рита старалась сдерживаться, и, кажется, у нее это получалось. А когда чувствовала вновь поднимающуюся волну страха, досады и непонимания, тут же напоминала себе о том, что сказал лилльский палач: надо устроить совместное дело, бизнес закрутится, и все будут довольны.

«Все! Значит, и Нильс тоже», — успокаивала себя Рита.

Этим людям просто нужно устроить совместный бизнес с Нильсом и всё. И все будут удовлетворены. И они, и Нильс. И сама Рита, потому что наконец освободится от Николая Александровича, бросит эту странную работу и станет жить с Нильсом, жить хорошо, по-человечески, а все, что происходит теперь, забудется, как страшный сон.

Но паника, затаившаяся внутри, снова поднимала голову, как кобра. Вновь и вновь вертелась мысль: «А если?..»

Если не забудется?

Если они не будут вместе?

Если не все сложится хорошо и не все останутся довольны?

Если Нильс узнает и не прости! ей? Ведь она соврала, как ни крути, а на лжи отношения не строятся. А если и строятся, то недолговечные, хрупкие, как карточный домик.

И снова Рите приходилось одергивать себя, сдерживать мечущуюся внутри кобру, делать вид, что все хорошо. Выходило вроде бы сносно, но Нильс все равно что-то заподозрил. Не лез в душу, но Рита видела по глазам — он чувствует ее состояние. Беспокоится, понимает, что она обманывает, но не подает виду. И это тоже ложь, а на лжи…

Рита украдкой закусила губу.

Они разбирали чемодан. Нильс привез ей кучу подарков. Чувствовалось, что в отъезде он все время думал о ней, с любовью подбирал сувениры. Теперь надо было радоваться. Изображать радость выходило с трудом. Подарки напоминали о предательстве, отдавались болью в груди. И улыбка получалась грустной, а благодарность сдержанной. Потом ужинали при свечах и в тишине. Разговор не клеился, будто за столом сидел кто-то третий и наблюдал за Нильсом и Ритой.

— Что с тобой, Арита?

Нильс накрыл ее кисть своей ладонью. Это произошло неожиданно, и Рита растерялась.

— Я боюсь, — честно призналась она.

— Чего?

— Будущего. Мои родственники…

Она запнулась. Нильс понял по-своему и крепче стиснул пальцы.

— Они такие строгие? Не бойся, я всегда нравился чужим родителям. И я умею быть обаятельным. Мы подружимся, вот увидишь.

Голос его звучал мягко, утешающе. От этого в горле возник комок, захотелось плакать. Рита кивнула и встала из-за стола. Еще не хватало разреветься прямо перед Ни.

Ночь прошла тревожно. Рита долго ворочалась, не могла заснуть, смотрела в черноту спящей комнаты. Когда проваливалась в сон, ее мучили кошмары, казалось, что она умерла, стала холодным трупом, куклой, и она снова просыпалась с часто колотящимся сердцем, напуганная, несчастная. Нильс был рядом, спал спокойно, как человек с чистой совестью, и она в полусне прижималась к нему, теплому, надежному…

Живому.

Заснула Рита уже под утро, вконец измученная.

Проснулась рано, от звонка. Подскочила на кровати. Нильса рядом не было. Трезвонил дверной звонок, долго и настойчиво. Потом послышались знакомые голоса. Хлопнуло, щелкнул замок. Гомон прокатился по коридору в сторону кухни.

Рита быстро встала с постели, схватилась за расческу.

В коридоре из-под оставленной под вешалкой обуви уже натекла лужа. Пахло принесенной в дом московской слякотью, а из кухни тянуло ароматом свежих тостов и кофе.

Дверь в кухню была прикрыта. Голоса гостей звучали приглушенно. Среди них выделялся родной басок Ни.

Рита шмыгнула в ванную комнату, на скорую руку привела себя в порядок. Еще не хватало явиться перед «родственниками» заспанной и дать повод для понуканий, но повод все равно нашелся.

— О, сеструха! — бодро сообщил черноволосый «кузен» Костя, стрельнув по Рите быстрыми глазами. — Долго спишь, блин.

Костя пил кофе стоя, подпирая задом холодильник. Он преобразился и играл роль «своего парня». В дальнем углу, словно заняв оборонительную позицию, сидела «бабушка» Надежда Ивановна и наворачивала тосты с конфитюром. Ее амплуа Рита поняла как «плохой полицейский». Белобрысый «дядя» Олег вальяжно развалился на стуле. Это был «хороший полицейский». Нильс тоже остался на ногах — не то еще не закончил возиться с кофеваркой, не то из солидарности со стоящим у холодильника Костей.

Прежде кухня в съемной квартире казалась Рите очень просторной, сейчас же в ней стало тесно, и не потому, что здесь теперь толклись пять человек, с тем же успехом тут можно было разместиться вдесятером. Просто в одном пространстве с «родственниками» ей делалось душно, неуютно. И тосты с конфитюром горчили, и кофе почему-то показался с кислинкой, хотя Нильс варил его в кофеварке и сделать иначе, чем вчера, просто не мог, а вчера кофе был вкуснейший…

— Доброе утро, — тихо обронила она.

— Какое утро? — проворчала Надежда Ивановна, вываливая ложечкой на очередной тост горку конфитюра. — Десятый час уже.

Нильс зябко повел плечами. Рита отметила, что при всей своей деликатности к старухе он старается стоять если не спиной, то вполоборота.

— У них, у московских, так заведено, — благодушно заметил Олег. — Ночью они не спят, утро у них в обед.

— Не всем же с петухами вставать, блин, — весело вступился начавший этот разговор Костя.

Ни усадил ее за стол рядом с Олегом, поставил чашку с кофе. Поцеловал.

— С добрым утром, любимая.

— Молодежь, — проскрипела из своего угла Надежда Ивановна. — Потерпели бы… чего на людях чмокаться-то?

— Завидуешь, бабуль? — поддел Костя. — Дело молодое, блин…

Рита машинально уточнила про себя и для себя нюансы ролей «родственников»: чернявый «кузен» был до неприличия жизнерадостен, подобно своему бодрому, веселому и молодому душой тезке из фильма «Покровские ворота» в исполнении актера Меньшикова или ехидному Питеру ОʼТулу из «Как украсть миллион». Белобрысый «дядя» Олег изображал вальяжность, старуха в углу — вековые моральные устои и патриархальный уклад русской глубинки.

Все три маски были насквозь фальшивы, Рита видела это отчетливо, а вот Нильс почему-то не обращал на фальшь внимания, верил. Верил, как ребенок.

— А так по жизни чем занимаешься? — вернулся к прерванной Ритиным появлением беседе Олег.

— Банковский служащий, — скромно ответил Нильс.

— Клерк, что ли? — развеселился Костя. — Бухгалтер, блин?

— Не совсем, — улыбнулся Нильс.

— Годовой доход три копейки, шесть — надбавка за работу в странах третьего мира? — со значением спросил Олег. — Мы ведь страна третьего мира? Вы ведь там, в своих Европах, нас дикарями считаете?

— Я не считаю, — Нильс покачал головой. — Россия — страна с богатой историей и культурными традициями. Я изучаю Россию, как сложную науку, уже не один год и не перестаю удивляться глубине. Матрешка-водка-балалайка — это штамп. Это все равно, что о культуре США судить по гамбургерам, а о культуре Египта — по кальянам и дешевым статуэткам Анубиса. Это не культура, даже не верхний ее пласт, это наносное, тематический мусор для туристов.

Олег подрастерял вальяжность и заерзал на стуле. По физиономии было видно, что про гамбургеры он понял, а про Анубиса — уже не очень. Нильс, однако, воспринял перемену в поведении «родственника» по-своему.

— А о доходах не волнуйтесь. Я, конечно, не Стив Джобс, но смогу содержать семью на достойном уровне.

— Посмотрим, — буркнул Олег и уткнулся в чашку.

— А вы чем занижаетесь? — поспешил Нильс, не давая повиснуть тишине.

— Кофю пьем, — проскрипела из угла Надежда Ивановна. — Вкусная у вас кофя.

— Бабуля на пенсии, — снова включился темноволосый «кузен». — А у нас бизнес, блин. Семейный. Для своих, блин. Станешь частью семьи, подтягивайся.

Костя сделал паузу и тут же затрещал, как из пулемета:

— Но об этом потом как-нибудь. Мы ведь не по делам, а так. Мимо ехали, блин. Решили заглянуть, познакомиться с Риткиным хахелем, блин.

— Хахелем? — Нильс приподнял бровь.

Вид он имел озадаченный. Не то нарочито исковерканное слово было ему незнакомым, не то применительно к себе не ждал его услышать.

— Парнем, — поспешил поправиться Костя,

— Бойфрендом, — добавил Олег с такой долей значительности, как будто к месту употребил сложный научный термин.

Рита вздохнула. Псевдопровинциальный стиль, который выбрали для общения «родственники», начинал действовать на нервы.

— Познакомились? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно, но вопрос вышел почти сквозь зубы.

— Ага, — кивнул Костя.

— И остались довольны, — сурово сообщила из своего угла похожая на бронетранспортер Надежда Ивановна и заглотнула кусок тоста.

Нильс скользнул по чей беглым взглядом, в глазах его мелькнуло что-то паническое, будто рядом с ним сидела не безобидная бабулька из

российской глубинки, а чумная средневековая старуха, к тому же уже признанная инквизицией ведьмой. Олег перехватил взгляд, вальяжно поднялся.

— Нам пора.

— Так скоро? — кажется, искренне расстроился Нильс.

— Дела, — объяснил все одним ничего не значащим словом Костя. — Но мы в Москве до первого числа, так что еще успеем надоесть, блин. Кстати, а вы что на Новый год делаете?

— Мы хотели встретить его вместе, — с нажимом проговорила Рита, предчувствуя, что ее сейчас лишат запланированного праздника.

— Хорошая мысль! — словно подтверждая ее мысли, обрадовался черноволосый «кузен». Подмигнул и — вот: — Встретим вместе, блин?

Он протянул Нильсу руку. Тот вежливо улыбнулся и ответил на рукопожатие.

Пустая кухня осталась за спиной, теперь тесно стало в прихожей. Костя обулся и вышмыгнул за дверь первым, следом устранилась Надежда Ивановна. Последним руку Нильсу с барской вальяжностью пожал Олег, затем повернулся к Рите и очень по-родственному велел:

— Проводи нас.

Она послушно вышла следом за ними на площадку, притворила дверь.

— Ты издеваешься? — тут же зашипел белобрысый «дядя». — Ты о чем вообще думаешь? К тебе родственники приехали, на жениха смотреть. А ты морду кирпичом и а молчанку играть?!

— А что я должна была делать?

— Кто из нас психолог? — играя желваками, подхватил Костя. — Могла бы обрадоваться или беспокойство изобразить. Вдруг он нам не понравится?

— Мне наплевать, — устало сказала Рита.

— Не дерзи, — прошипел Олег. — И в следующий раз думай, чего делаешь и что говоришь. Усекла? А теперь иди к нему, пока он чего не заподозрил.

Рита вернулась в квартиру. Закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и выдохнула. О гостях не напоминало ничего, только грязные лужи, натекшие с обуви, да пустые чашки на кухне, где, судя по звукам, прибирался Нильс.

Она отстранилась от двери, сходила за тряпкой и, опустившись на корточки, стала тереть пол.

Гости не оставили каких-то серьезных следов разрушения, но почему-то в воздухе витал дух Опустошенности, а в голове вертелась совершенно непонятно откуда возникшая строчка «враги сожгли родную хату». На этой строчке она словно зависла, продолжая автоматически тереть пол.

— Арита.

Она подняла взгляд. Рядом стоял ее Ни. Кажется, вполне довольный или по крайней мере не заметивший в происходящем подвоха.

Рита поднялась на ноги.

— Я хотела… Они…

Нильс притянул ее к себе, чмокнул в лоб.

— Не переживай. У тебя замечательные родственники. И они остались мною довольны.

Рита молча уткнулась носом в его грудь. Тяжелая рука Нильса мягко опустилась на макушку» ласково провела по волосам.

— Ты зря боялась. Мы с ними поладим. Вот увидишь.

— Конечно, — шепнула она, едва сдерживая подступающие слезы, и еще крепче прижалась к его груди, думая только об одном лишь бы не разреветься.

Надо было взять и все рассказать. Давно. Сейчас это уже невозможно. Правда сейчас равнозначна катастрофе, которая убьет их любовь, убьет их обоих, превратит все в головешки, в пепелище. «Враги сожгли родную хату». Оставалось лишь оттягивать эту катастрофу и надеяться, что ничего не произойдет.

А он все продолжал нежно гладить ее по голове, будто ничего не видел. Может, и вправду не видел?

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

— Разве ж это баня, блин, — заливался пьяным соловьем Костя, выходя из парилки. — Это хрень, Колян, хрень на постном масле, блин.

— Это са-ауна, — нетрезво протянул в ответ Нильс.

— Вот именно, — подхватил Олег. — То ли дело у нас, в Сибири!

Они вернулись к столу и рассаживались кособоко, как не вовремя разбуженные медведи.

— А что там? — поинтересовался Ни.

— Парилочка, веничек, — Олег раскраснелся, покрылся испариной и пыхтел, как паровоз.

— Пивасик, девочки, блин! — весело вторил ему куда более поджарый Костя.

Нильс торопливо глянул на сидящую у стола Риту. Та хмурилась. Олег перехватил взгляд и поспешил вмешаться.

— Балда, девочки — это только кайф портить, — весомо поведал он, — плюс нагрузка на сердце.

Костя посмотрел на Олега, обвел мутным взглядом Нильса и Риту Вскинул руку с оттопыренным указательным пальцем к лицу:

— Т-с-с-с! Прости, сестренка, твоего это не касается, блин… — Он громко икнул и состряпал конфузливую рожу. — Ох, сорри, дяденьки!

Рита кивнула. Говорить не хотелось. Мужики нажрались, праздник был испорчен. Новый год до недавнего времени был одной из немногих дат, которые вызывали ощущение праздника. Еще День Победы и день рождения. Но последний с каждым годом терял свое детское очарование, а девятое мая было скорее данью памяти прадеду, нежели реальным праздником. Оставался только Новый год со своей неповторимой елочно-телевизионно-курантовой атрибутикой, с запахами хвои и мандаринов, со старинными стеклянными игрушками, похожими на странные артефакты, с обращением президента, теперь уже «Ирониями судьбы» и конвертами в телевизоре. Теперь Рита поняла, что после сегодняшней ночи воспринимать тридцать первое декабря как праздник у нее уже не получится.

Никогда.

Собственно, то, что по-человечески встретить Новый год не удастся, она осознала еще до возвращения Нильса, когда Николай Александрович объяснил, что это у менеджеров, школьников и Госдумы праздник. А в их бизнесе новогодних каникул не бывает, у них, как у моряков, космонавтов, продавцов круглосуточных магазинов и советских колхозников в разгар страды, — «в пору рабочую пашут и ночью».

Ее отношения с Нильсом никого не интересовали. Новогодняя ночь прекрасно вписывалась в «рабочий график», более того, становилась ключевой точкой в плане, в который ее посвятили лишь отчасти.

Рите объяснили ее роль и подтвердили, что если все пройдет ровно, то она получит деньги и сможет идти на все четыре стороны. Увидит ли она после этого Нильса, Рита спрашивать побоялась, а точнее, больше всего она боялась услышать ответ, который предугадывала и который жег ее изнутри, словно капля раскаленного металла.

До сегодняшнего дня «родственники» появлялись еще трижды. Олег изображал уездного барина, Костя трещал без умолку. Утром тридцать первого они вломились в квартиру без предупреждения и с подарками. Это было «чиста по-нашему, блин!» — елка, водка, икра, соленые огурцы, апельсины и снова водка. Едва проснувшийся Нильс благодарил за заботу и принялся сокрушаться, что у него нет ответных презентов, на что черноволосый «кузен» Костя пообещал, что у него еще будет возможность отдариться, а вечером они идут в сауну и встречают там Новый год все вместе.

— Ты знаешь, блин, сколько стоит сауну в новогоднюю ночь в этой вашей Москве заказать? У-у-у, блин, машину можно купить!

Рита вежливо улыбалась, вымученно шутила, а когда за гостями закрылась дверь, бросилась уговаривать Нильса никуда не ходить, остаться дома вдвоем, с шампанским и телевизором. Но ее мужчина, уже захмелевший, задуренный пусть и искусственной, но русско-праздничной атмосферой, был настроен решительно и с будущими родственниками ссориться из-за мелочей не хотел.

— Это не мелочь, Ни, — настаивала она.

— Тем более, — ласково улыбнулся он, — это твои родственники, твоя семья. Отказаться сейчас будет невежливо.

У Риты защемило сердце…


Так водку пьют только в России, стаканами, долго и очень быстро одновременно. Каждый стакан улетает в мгновение, но почему-то самой водки меньше не становится.

Бутылка подрагивала в руке Кости, водка лилась мимо стаканов, щедро орошая лакированную столешницу светлого дерева. Рука была нетвердой, и в стакане самого Кости водки в итоге плескалось раза в три меньше, чем у Нильса. Впрочем, тот уже дошел до кондиции, когда на такие вещи не обращают внимания.

Черноволосый «кузен» отставил пузырь и поднял стакан.

— Ну, за Новый год мы уже пили. Давай за вас, — язык у Кости шевелился с большим трудом, — чтобы в Новом году мы с тобой уже наконец породнились, блин.

Нильс поднял стакан, звякнуло стекло. Олег наблюдал за ними со стороны. Вальяжность его сменилась квелостью. На вопросительный косой взгляд потенциального зятя «дядя» ответил размеренно:

— Не могу больше, печень шалит что-то.

Пьяного Нильса это объяснение удовлетворило, и он резким движением влил в себя водку. Костя пригубил, отставил свой стакан, зато вовремя подхватил опускающуюся руку новоиспеченного родственника и заставил допить до конца.

— Не-не, — бормотал при этом пьяно. — За вас до дна, блин… Ты что, нас обидеть хочешь, в натуре?

Рита закусила губу и отвернулась. Олег тут же пихнул ее локтем в бок и жестом велел нацепить улыбку.

Нильс, уже давясь, допил, грохнул пустым стаканом по столу и посмотрел на мир мутным взглядом. Таким Рита не видела его никогда. Даже в ту ночь, которая закончилась угнанным мотоциклом.

Костя обвел собутыльника таким же плывущим глазом и затянул неожиданно проникновенно:

Ой, то не вечер, то не вечер,

Мне малым-мало спалось,

Мне малым-мало спалось,

Ох, да во сне привиделось…

Мне во сне привиделось,

Будто конь мой вороной

Разыгрался, расплясался,

Разрезвился подо мной.

Налетели ветры злые

Да с восточной стороны.

Ой, да сорвали черну шапку

С моей буйной головы.

Рита наблюдала за «кузеном» и женихом с тоской. Нильс попытался подпеть, но лишь подвыл что-то мычаще-неразборчивое. Текста он явно не знал.

— П-чему у в-вас в в-веселые д-дни п-поют гр-рустные п-песни? — спотыкаясь на каждом слове, пробормотал он, обрывая провидческую казачью на середине.

— А у вас что, сильно веселее? — проворчал Олег.

Нильс пьяно тряхнул головой, на несколько секунд так и завис, словно готовясь упасть лицом в стол, но так же неожиданно встрепенулся.

И запел.

Villemann gjekk seg te storan å

Hei fagraste lindelauvi alle

Der han ville gullharpa slå

For de runerne de lyster han å vine

Песня была знакомой. Рита ее уже слышала в исполнении Нильса. Только тогда он пел ровнее. Сейчас язык заплетался, а голос срывался на фальшь.

Han leika med lente, han leika med gny,

Hei fagraste lindelauvi alle

Han leika Magnhild av nykkens arm

For de runerne de lyster han å vine

В одном Нильс был прав: песня, несмотря ни на что, звучала бодро. Под нее можно было брать крепости. Нильс вывел последний куплет и оборвал так же резко, как начал.

— Вот, — выдохнул он и икнул.

— Это на инглише, что ли? — не понял Олег.

— По-английски? — перевел для Нильса Костя и добавил: — Или по-немецки, блин?

— С-скандинавская п-песня, — выдавил Нильс.

— О чем это, Ни? — попыталась обратить на себя внимание Рита.

— О Филлемане. Он пришел к самой красивой липе, чтобы сыграть на золотой арфе самую красивую песню для самой красивой девушки, — каждое новое слово давалось Нильсу с большим трудом. — И даже злой тролль не смог ему помешать, потому что удача была на его стороне.

— И чего? — уточнил Олег. — Он типа тролля замочил?

Нильс кивнул, снова едва не уронив на стол голову.

— А бабу эту его как звали?

— Арита, — пробормотал Нильс и хрястнулся лицом в стол.

Рита дернулась было к нему, но Олег остановил ее, вскинув руку в предупреждающем жесте.

Замотанный в простыню Нильс так и не поднял больше головы. Только всхрапнул через несколько секунд. Костя удовлетворенно выдохнул.

— Отрубился наконец, — в голосе Олега не было больше ни намека на опьянение. — Теряешь хватку, Костик.

— Собачий хвостик тебе Костик, — огрызнулся Костя. — Сколько раз говорил так меня не называть.

Голос «кузена» был не столь отчетлив и трезв, но всяко трезвее, чем три минуты назад.

— Ты видел, сколько этот викинг выжрал? А еще говорят — в России пьют, а в Европе не умеют. Я масла нажрался, халявил по полной, шампуня в него под куранты полбутылки влил. И это после водки. И сверху еще водки. А он, гад, все сидит как ни в чем не бывало.

Костя поднялся, пошатнулся, схватился за край столешницы.

— Ой-ё! Во штормит-то…

Олег глянул на часы, сурово посмотрел на Костю.

— Ты чего, охренел? Я вас двоих не дотащу. И его без тебя не дотащу. Давай шустро, два пальца в рот и вперед, а то масло всосется и накроет.

— Пойду, почищу организм, — не стал спорить черноволосый.

Олег кивнул. Костя шаткой походкой поплелся в сторону душевой. Через минуту оттуда донеслись характерные неприятные звуки. «Кузен» выворачивался наизнанку, избавляя желудок от лишнего алкоголя.

«Дядя» без стеснения сбросил с бедер полотенце и принялся натягивать трусы на толстый белый зад.

— Чего сидишь? — рыкнул на Риту. — У нас поезд через полтора часа. Натягивай на него штаны.

— Я? — не поняла Рита.

— Предлагаешь мне этим заняться? Шустрее, девочка, шустрее.

Рита осторожно повернула спящего Нильса. Пьяное тело оказалось удивительно тяжелым, и она едва не уронила его, укладывая на лавку.

Вернулся Костя, утирая рот краем полотенца. Лицо его было бледным и злым, глаза припухшими и красными, как у кролика. Но при этом шел он ровно, взгляд очистились, а голос звучал уверенно.

— Не опоздать бы.

— Поить надо было быстрее, — огрызнулся Олег.

— Иди на хрен, — рыкнул Костя. — Сам бы и поил. У меня печень тоже не железная. А ты чего весь вечер с такой рожей сидишь, как будто в говно наступила? — переключился он на Риту. — Психологиня, мля, подыграть не могла.

— Я подыграла, — тихо ответила Рита. — Любая женщина в такой ситуации будет не очень довольна, что ее мужчина и родственники набрались в хлам.

Костя не ответил, он быстро менял полотенце на костюм.

— Поговори еще, — бурчал вместо него белобрысый «дядя» Олег. — Штаны натянула? Ботинки надевай. Да хрен с ними, с носками, в машине не замерзнет.


На улице уже было раннее утро, черное, непроглядное, неотличимое от ночи. На обочине, почти у самых дверей сауны, стоял белый микроавтобус. Бока его снизу покрывал ровный слой московской грязи, крышу, капот и ветровое стекло припорошило снегом. Видимо, машина ждала тут давно.

Олег и Костя выволокли ничего не соображающего Нильса на свежий воздух, подтащили к машине. С водительского сиденья соскользнула смутно знакомая фигура, метнулась им навстречу, распахивая дверь салона.

Человек повернулся, и на Риту глянуло одутловатое лицо с пушистыми усами. Она с удивлением узнала Дмитрия.

— Быстрее, — нервно подгонял он. — Поезд скоро. Чего вы там так долго?

Олег с Костей, не удостоив его ответом, натужно сопя, загрузили в микроавтобус бессознательного Хагена, залезли следом.

— А ты чего стоишь? — суетливо спросил Дмитрий.

— А ты сам здесь чего делаешь? — тихо, но с металлом в голосе поинтересовалась Рита.

— Шефа провожаю, — мерзко ухмыльнулся тот, пошевелив гусеницей под носом. — Полезай.

Рита залезла в салон, за спиной проехала дверца на ролике, грохнула так, что отдалось по ушам. Не успела она сесть, как микроавтобус рванул с места. Рита огляделась. Помимо Олега, Кости и пьяного до положения риз Нильса, в салоне сидела нахохлившаяся, как замерзшая ворона, Надежда Ивановна.

— Чего смотришь? — сердито спросила она, и Рита отвела взгляд.

Несмотря на то что ее готовили ко всему происходящему, Рита чувствовала себя не в своей тарелке. Мир приобрел совсем иные оттенки. Как будто ее выдрали из жизни и засунули в какое-то авантюрное кино, где все герои на своих местах, все существуют с пониманием происходящего и только она не знает, кто она, где и зачем.

За окном кружился легкий снежок, мельтешили спящие дома, мелькали припозднившиеся одинокие пешеходы, видимо, из тех, кто предпочитает спать дома, а не в гостях даже в Новый год и в очень позднее, а вернее сказать, раннее время. Микроавтобус свернул к трем вокзалам, крутнулся на пустой площади, припарковался.

— Приехали, — сухо бросил Дмитрий.

Костя перегнулся вперед через спинку сиденья и сунул ему внушительную пачку зеленых купюр, с которых загадочно, будто Джоконда, улыбался Франклин кисти Дюплесси в современной обработке.

Дмитрий сдернул резинку и принялся перелистывать купюры, подслюнявливая пальцы.

— Можешь не пересчитывать, у нас все точно. И времени нет, — остановил его Костя. — Сейчас куда?

— Домой, спать, — продолжая считать купюры, обронил Дмитрий.

— Заедешь к Санычу, скажешь, что у нас все по плану, пусть не дергается и не звонит до обеда. Спать будем, — сказал Костя и дернул ручку дверцы.

Дальше все закрутилось, как в калейдоскопе. Рита помнила, как Олег и Костя выволокли Нильса из микроавтобуса. Как Надежда Ивановна выпихнула Риту следом. Как укатил, едва захлопнулась дверь, предатель Дмитрий. То, что усатый помощник Нильса — иуда и сдал своего шефа, Рита поняла еще в машине. Этот Дмитрий был «в деле» с самого начала. Он просто продал Нильса. Как вещь, как гаджет, как ценные бумаги.

Ценные бумаги… Рита поняла, что это словосочетание возникло в ее голое не случайно, но додумать мысль не успела Надежда Ивановна больно ткнула ее в спину и прошипела:

— Шапка упала. Подыми!

Рита подхватила шапку Нильса, догнала, нахлобучила на безвольно катающуюся по плечам голову. Потом был спешный переход через вокзал, менты, пытавшиеся не пустить тело Хагена на перрон в таком виде. Поезд, проводница со следами новогодней ночи на лице, суета

с билетами. Купе, в которое впихнули Нильса, и второе, куда Надежда Ивановна заволокла Риту. Ее цепкие птичьи пальцы Рита чувствовала на своем плече от самого микроавтобуса.

— Провожающие! — каркнула проводница. — Просьба покинуть…

По коридору кто-то торопливо протопал.

С шелестом и финальным лязгом закрылась дверь купе. Поезд тронулся.

Только теперь Рита смогла перевести дыхание. Разобрала постель, застелила. Надежда Ивановна все это время сидела молча, глядя в окно на проносящуюся мимо темную зиму. До Риты ей, кажется, не было никакого дела. Во всяком случае, пока та не попыталась выйти.

— Куда? — «бабушка» резко повернулась от окна.

— Я хотела…

— Без тебя управятся, — отрезала Надежда Ивановна, не дав закончить. — Спать ложись. И вот еще что: когда проспится, скажешь ему, что это была его идея поехать.

— А куда мы едем? — осторожно спросила Рита.

— На историческую родину. Соскучилась по Новосибу?

Рита не ответила.

— А ему скажешь, если спросит, что нажрался и решил ехать с нами смотреть, что такое настоящая русская баня. И тебя с собой взял. И не вздумай дурить. Поняла?

Рита кивнула своему отражению в стекле Тьма за окном затягивала, словно омут.

2

Мне снится, что я плыву в лодке. В очень длинной и узкой гребной лодке, в старину такие назывались хелльристингарами. Мои предки использовали их и для каботажного плавания, и для набегов на соседние народы. Набеги — это вообще, похоже, главное, чем промышляли древние данскере,[11] их тогда называли данами и фризами. Но сейчас наш хелльристингар не участвует в военном походе. Он просто неспешно скользит по тихой воде.

Я лежу в самом носу, на спине, подо мною — свежескошенные травы, ароматные и мягкие, словно перина. Голова моя упирается в носовой брус, и слышно, как внизу тихонько шелестит разрезаемая форштевнем вода. Мне хорошо и покойно, глаза закрыты. Я не вижу, но знаю во сне так бывает, — что наш хелльристингар плывет по узкой реке или каналу, по берегам которого растут деревья, много высоких деревьев. Их черные ветви, лишенные листвы, проплывают надо мной в вышине. Еще выше — серое спокойное небо. Дали укутаны туманом. Вода за бортом тоже черная, как деревья, и в ней кружатся ярко-оранжевые осенние листья.

В лодке сидят гребцы, восемь человек они слаженно, но не в полную силу, и хелльристингар плывет мягко, без рывков, хотя мог бы лететь стрелой. Куда мы плывем? Почему я лежу?

Я болен? Ранен? Что будет, когда наш водный путь окончится? Эти вопросы прорастают через меня, как весенняя трава сквозь палые листья. Ответов на них нет, да и какие ответы могут быть у травы? Главное — это ощущение покоя и счастья. Все хорошо, хорошо так, как бывает только в детстве. Ветви в сером небе, вода внизу…

Еще я ощущаю удовлетворение, как после большой и тяжелой работы, которую сделал так, как надо. Кажется, врачи говорят, что подобное бывает после сильного нервного напряжения, есть даже специальное слово, то ли рецессия, то ли ремиссия, не помню. Но работа в данном случае ни при чем.

Арита…

Имя будит во мне множество эмоций. Во сне они кажутся сплетением трав, ветвей, водорослей, цветов и папоротников, этаким огромным и сложносочиненным букетом, манящим и завораживающим. Почему-то букет стоит в церкви, старой деревянной церкви, наподобие той, что я видел в Орхусе. Там странно пахнет деревом и историей, а в южной стене обязательно имеются «глазки прокаженных» — отверстия, через которые в Средние века больные проказой могли наблюдать за службой, не появляясь в храме — им было запрещено королевским указом.

Церковь — это понятно, это свадьба. Наша с Аритой свадьба, которая состоится совсем скоро, я убежден в этом. Хелльристингар медленно поворачивает. Я открываю глаза. Ветви в сером небе, вода внизу… Приходит понимание того, почему этот покой и это счастье.

Дело в том, что я прошел вторую инициацию и стал частью семьи Ариты. Первая инициация была, когда я принес жертву кровью и избавился от Мархи.

Пусть родственники Ариты оказались простыми и даже простоватыми, пусть бабушка — грубоватая деревенская старуха, это не важно, в конце концов, все мы, жители планеты Земля, не можем выбрать лишь две вещи — родину и семью. Наверное, это неслучайно, наверное, это кем-то заведено для того, чтобы мы не превратились в серую, безликую массу.

Аристотель немного ошибся: единство непохожих — это не только город, это все человечество.

Плыви, хелльристингар, неси меня к моей Арите!

Она — самая прекрасная из женщин.

Она — свет мой и тепло мое.

Она в белом одеянии, в руках — цветы лилий и вербены. Ноги ее босы и попирают порог церкви.

Она ждет.

Скоро, уже совсем скоро скрипучие двери распахнутся, и старый пастор, увенчанный небесной короной, выйдет нам навстречу, воздев руки и распевая псалмы, чьи слова древнее стен церкви, помнящих еще Харальда Синезубого…

Пастор поет все громче, вокруг церкви собираются гости, много гостей. Они нарядно одеты, у мужчин в петлицах фраков маргаритки, у женщин платья с пелеринами. Хелльристингар подплывает к пристани. Деревья, небо, вода, травы — все остается где-то там, в прошлом. Солнце бьет мне в глаза. Почему-то сразу становится жарко, я с трудом сглатываю и ощущаю дикую жажду. Пастор уже не поет — ревет, терзая уши собравшихся. Мужчины начинают громко выражать свое неудовольствие, их лица кривятся, изо ртов вылезают длинные желтые клыки. От шума голосов вода у пристани волнуется, и лодка начинает ритмично раскачиваться — туда-сюда, туда-сюда…

— Мля, башка трещит! — говорит кто-то из гребцов. — Я там пиво заначил… Э, а где синяя сумка?!

— В бане! — раздраженно рявкает другой гребец и добавляет: — Осталась.

— Да ты чё?! — искренне расстраивается первый.

— Не ори с утра пораньше, этого… разбудишь!

— Ну и хрен ли?. — бурчит первый. — Ему тоже похмелиться надо…

— Я те дам «похмелиться». Сейчас только пиво, понял?

Голоса гребцов кажутся мне смутно знакомыми. Я хочу видеть их лица, но для этого мне нужно открыть глаза, сесть или хотя бы поднять голову. Почему-то каждое движение отдается болью во всем теле — ломит спину, ноги сводит судорогой, плечи как будто прошивает раскаленными иглами. Тягучей, колокольной тяжестью наливается голова. Хелльристингар качает так, что меня подбрасывает. Церковь, Арита, гости, цветы — все пропадает. Мутные волны поднимаются вокруг все выше, они бьются в борта лодки с резким звуком: тудух-тудух! тудух-тудух!

Я еле-еле, с трудом, разлепляю отекшие веки и вижу над собой бежевый низкий потолок, на котором синими маркером написано по-русски «ДМБ-98». Никакой лодки, никакого длинного хелльристингара с гребцами нет. Поворачиваю голову — я лежу на кровати в какой-то узкой комнате с зеркалом — и вижу совсем рядом помятое лицо Аритиного дяди Олега. Его частично закрывает то ли полка, то ли столик. Все качается, под полом, снизу, что-то грохочет. Пить хочется просто невыносимо.

Где я?

Где Арита?!

Что происходит?!!

— А, разбудил он тебя все-таки, — бурчит Олег, недобро глядя на меня. — Ну, как чувствуешь себя? Живой?

Хочу что-то сказать, и тут наконец наступает озарение: я в кампере! В машине путешественников, которую еще называют «дом на колесах». Поэтому так тесно, поэтому все качается. Абстинентный синдром давит и корежит меня. Господи, зачем я вчера столько выпил!..

Рывками, как-то спазматически, возвращается память: Новый год, баня, водка, укоризненное лицо Ариты, ее брат Костя со стаканом в руке: «Ну, за вас, блин!» И я задаю вопрос, который удивляет меня самого своей ненужностью и бессмысленностью:

— А полотенца из бани взяли?


Пиво — удивительный напиток. Еще полчаса назад, после пробуждения, казалось, что жизнь моя завершена окончательно и бесповоротно, что ничего унылее и отвратительнее, чем заснеженный мертвый лес за грязным окном, я в жизни не видел, что это преддверие ада, куда, видимо, и идет наш поезд — кстати, это оказался именно поезд, а не «дом на колесах», но я никогда в жизни не видел настолько грязного и неуютного вагона, наполненного смрадом человеческой органики, дешевой пластмассы и почему-то горящего угля, — и что даже появившаяся Арита с поджатыми губами не спасет меня ни за что и никогда…

Но вот возвращается из далекого и даже практически мифического вагона-ресторана повеселевший Костя, несет, зажав горлышки между костлявыми пальцами, восемь бутылок со звучным и приятным для любого скандинава названием «Балтика» и почти силой заставляет выпить пузырящейся жидкости…

И всё! То ли наш экспресс проскочил околоадские области и вырвался на просторы матушки-России, то ли солнышко выглянуло, то ли улеглась где-то за пределами земной атмосферы магнитная буря, а может быть, на меня подействовала укупоренная в бутылки с невзрачными этикетками особая похмельная магия — пиво было слабым и оказать терапевтического эффекта не могло в принципе, — но настроение мое стремительно улучшилось. По заскорузлым и унылым воспоминаниям о вчерашнем вечере словно бы прошлись влажной тряпочкой, стерев пыль и паутину, и они засверкали под солнцем нового дня, как драгоценные кристаллы, подлинное украшение настоящего праздника.

Новый год! Праздник! Баня… нет, сауна, а в баню мы едем сейчас — ура!

— Ура!! С Новым годом, блин! — кричит Костя, размахивая руками. — Баба Надя, за тебя!

Мы чокаемся бутылками с ним и Олегом, лицо которого после выпитого пива поменяло цвет с серого на багровый, пьем прямо из горлышек и хохочем. Даже Арита улыбается, особенно после того, как я подмигиваю ей, давая понять, что отношения с ее родственниками сложились как нельзя лучше. Жизнь, как говорит Костя, «снова сделалась прекрасной и удивительной», впереди — новогодние каникулы длиной в десять дней, впереди — загадочный Новосибирск, веселье и настоящая русская баня, ставшая главной причиной, побудившей нас отправиться в этот вояж.

Я, правда, совершенно не помню, как мы покинули сауну, в которой отмечали Новый год, как покупали билеты и садились в поезд — на самолет в новогоднюю ночь мест не было, а вот на поезд оказались в наличии, но Костя рассказал об этом так смешно, что я, узнавая себя пьяного, даже пару раз засмущался, особенно после того, как вклинившийся в разговор Олег проворчал:

— Ты, Колян, когда посередь Казанского вокзала начал по-своему песню орать, все менты сбежались. Еле мы тебя выкупили.

Старуха тут же подтверждает:

— Тебе, соколик, блюсти себя надо. Выпил — с кем не бывает? — держись в рамках. А то повяжут вот так и все: был Коля — и нету Коли.

Коля, Колян — это отныне мое русское имя. Так Костя сказал. Он классный парень, душа компании и очень мне нравится. Вообще все они мне нравятся, и я очень рад, что вместе с любимой женщиной приобрел и такую дружную, веселую семью. Только Арита, хотя и улыбнулась пару раз, выглядит грустной и сосредоточенной. Я, улучив момент, нагибаюсь к ней и шепчу:

— Ты почему такая?

Она молчит. С близкого расстояния я вижу ее глаза, глядящие в сторону, на пролетающие за окном деревья, поля, какие-то домики. Поезд бьется на стыках рельс, и Аритины губы чуть заметно подрагивают в такт этому пульсу бесконечного движения.

Я повторяю вопрос. Она медленно переводит взгляд на меня — зрачки расширяются — и тихо произносит:

— Зачем ты так напился вчера?

Костя в это время рассказывает какой-то анекдот, Олег повизгивает от смеха, старуха рассыпает по купе дробь костлявых старческих смешков. Они не слышат меня, и я отвечаю честно:

— Чтобы понравиться твоим родственникам.

Арита смотрит мне в глаза — зрачки как две пропасти — и так же тихо говорит:

— Всё, понравился. Больше не пей. Ладно?

Я, несмотря на пивную терапию, вздрагиваю, словно к спине приложили кусок льда. Беру Аритины руки, сжимаю в своих. Слова даются с трудом, не потому, что язык заплетается, а потому, что мне трудно подобрать нужные — слишком много чувств и эмоций вдруг обрушиваются на мою бедную датскую голову.

— Арита, понимаешь, больше всего я хочу понравиться тебе, а поскольку это твои родные люди, я стараюсь быть для них как будто русским…

— Не надо стараться, — перебивает меня Арита. — Будь собой, Ни. И не пей, очень прошу…

— Всё! — я чиркаю большим пальцем по губам. — Сегодня только немножечко пива, а завтра — ни капли.

— И в бане? — с надеждой спрашивает она.

— В бане — особенно.

— А потом мы вернемся в Москву?

— Конечно.

— И будем вместе?

— Да…

Я наклоняюсь и целую Ариту в теплые, мягкие губы. Она отвечает на поцелуй, но тут, перекрывая грохот колес и голоса Кости и Олега, прорезается скрипучий дискант старухи:

— О, гляньте-ка, молодые-то наши опять слиплись…

Арита отталкивает меня, опускает глаза и бормочет:

— От тебя перегаром пахнет.

Я решительно встаю, откатываю дверь купе, спрашиваю у вопросительно глядящих на меня Кости и Олега:

— А где тут можно купить зубную щетку и пасту?

Они несколько секунд непонимающе переглядываются, а потом вдруг, словно по команде, пунцовеют и начинают хохотать так, словно выкурили кальян с каннабисом…


Я давно хотел попутешествовать по России. Все же Москва, огромный мегаполис, шумный, суетливый, яркий или, скорее, пестрый, — это не совсем Россия, а может быть, и совсем не Россия. Те туристические места, в которых я бывал, — Суздаль, Переславль-Залесский, Ростов Великий, городок Мышкин, остров Кижи — тоже показались мне немножко выставочными, искусственными, как театральные декорации, построенные вокруг настоящих, реальных древних церквей.

Иду по качающемуся коридору вагона к туалету — выпитое пиво побуждает меня совершить этот поход, несмотря на ожидаемый кошмар — увы, я практически не встречал здесь чистых общественных туалетов. За окном рассвело, я вижу лес, серый и угрюмый в своей зимней обнаженности, а за лесом — бело-красную вышку сотовой связи и неожиданно яркий купол дальней церкви.

Вообще это поразительно, как мало сохранилось в России старинных, средневековых памятников! У страны с такой богатой историей нет почти ничего — только леса, поля, реки. Моя маленькая Дания вся утыкана замками, они там, словно грибы после дождя, высятся повсюду, а тут только в некоторых городах есть несколько крепостей с церквями внутри, или, как говорят русские, кремлей, — и все!

Дмитрий объяснял мне, что российская история была чересчур бурной, и очень многое разрушилось и погибло во время войн, а главное — большую часть древних крепостей, дворцов и храмов строили из дерева, благо его тут буквально неисчерпаемые запасы. Наверное, он прав, но мне кажется, что дело в другом: русские не любят жить вчерашним днем, они устремлены в будущее. Их стихия — не беречь древние камни, а постоянно создавать что-то очень масштабное, великое и небывалое. Сначала это была империя, самая большая в мире, потом коммунизм, со своими каналами, мостами, плотинами, заводами, ракетами и ледоколами, а сейчас…

Когда возможностей для созидания нет, в России начинается упадок и деградация. Мне, как иностранцу, со стороны это очень хорошо заметно. Русские не умеют торговать и существовать за счет товарооборота, это не их стезя. Но, похоже, мы все живем именно в такую эпоху, в эру «абсолютной перепродажи», как говорит Дмитрий.

Для того чтобы убедиться в этом и еще для того чтобы найти признаки какого-то движения вперед, возрождения страны, я хочу посмотреть на Россию изнутри. Работа и разные проблемы никак не давали мне сделать это раньше, а вот теперь появился хороший и, как пишут в новостях, легитимный шанс.

Наш поезд все дальше и дальше уходит от Москвы. Я пытаюсь мысленно представить себе карту и железную дорогу, по которой движется состав, и буквально задыхаюсь от вдруг открывшегося внутреннему взору пространства. Огромная территория, покрытая деревьями, изрезанная реками, расчерченная редкими полосами дорог, покрытая снегом, предстает предо мной во всем своем пугающем величии.

На первый взгляд это дикий, совершенно пустой и лишенный признаков цивилизации край, но, если присмотреться, можно увидеть возвышающиеся над лесами и берегами рек конструкции опор линий электропередач, похожие на стальных великанов, шагающих на растопыренных ногах.

Великаны держат в своих раскинутых руках провода, по которым со скоростью света несется электричество. Оно, как кровь в человеческом организме питает внутренние органы, дает жизнь крохотным деревням, поселкам и большим городам, неожиданно возникающим из снежного тумана посреди лесов и полей. В деревнях, поселках и городах живут люди, обычные, настоящие, живые, со своими горестями и радостями. Им нет дела до иррациональной жути, которую генерирует их страна, для них она не монстр, не чудовище, пугающее весь мир, а милая и добрая мать, которая всех их произвела на свет и поэтому называется русским словом «Родина».

Наш поезд проезжает через место, где железная дорога пересекает автомобильную. Я вижу в окно несколько легковых автомобилей, стоящих у шлагбаума. Они украшены лентами, цветами и воздушными шариками, дверцы открыты, и на улице, прямо на заснеженной дороге, танцуют под неслышную мне музыку мужчины в костюмах и женщины в красивых платьях, а в центре этого безумия кружится пара молодоженов.

На улице стоит страшный мороз, проводница сказала, что там двадцать два градуса ниже нуля! Можно было сидеть в теплых салонах машин и ждать, когда переезд освободится и свадебный кортеж проследует дальше, но этим людям захотелось танцевать — и они начали танцевать в одних костюмах и платьях, наплевав на мороз! Когда рассуждают и пишут про загадочную русскую душу, наверное, имеют в виду вот именно это — западному человеку трудно понять мотивацию поступков русских.

Трудно, но я очень стараюсь и буду продолжать стараться. Главное — выполнить обещание, данное Арите. Излишний алкоголь в моем организме и вправду начинает приносить неудобства. Как говорит Дмитрий: «На этой неделе пора завязывать».

Возвращаюсь в купе. У всех почему-то напряженные, даже злые лица. Старуха поджала фиолетовые губы, Олег сосредоточенно ковыряется толстыми пальцами в пакете с сухариками, Арита смотрит в окно. Костя подскакивает с места, хватает меня за свитер:

— Слышь, Колян, твоя-то учудила, блин!

Непонимающе смотрю на Ариту. Она поднимает на меня глаза, в них стоят слезы.

— Что случилось? — спрашиваю я и отчетливо слышу в собственном, голосе какой-то, новый оттенок. Я никогда не участвовал в семейных ссорах и скандалах — в детстве был мал, а потом отец покинул своих хиппи, и они с матерью перестали ругаться. Теперь, похоже, у меня появилась возможность приобрести бесценный опыт.

— Она, — Костя тычет пальцем в Ариту и буквально кипит от возмущения, — квартиру на сигнализацию поставить забыла! Корова, блин!

Олег подает голос из своего угла у окна:

— Говорит, возвращаться надо. Правда, что ли?

Я вздыхаю. Это действительно так — сигнализация в квартире, которую я снимаю для Ариты, настроена таким образом, что, если в течение двадцати четырех часов не поставить ее на охрану или не отключить блок контроля, она сработает, и на пульт в полицию пойдет сигнал, после которого приедет группа с автоматами.

— Ну я забыла-а… — на горькой слезе тянет Арита. — Ни, что теперь дела-ать? Надо в Москву…

— Балда пустоголовая, — скрипит старуха. Мне очень хочется ударить ее, потом врезать Косте и напоследок Олегу.

— Почему вы довели ее до слез? — с трудом сдерживаясь, спрашиваю я у родственников. — Это же ерунда, пустяк! Каждый может что-то забыть. Позвоним и всё сделаем…

— Нет, по звонку не получится, — отвечает Рита, — ты же сам говорил, что нужно заранее заявку подавать, если мы хотим с ними по телефону связываться…

Я удивляюсь. Возможно, я такое и говорил, возможно, оно так и было, но после всего выпитого память сбоит.

— Ты же сам говорил, что, если я полечу с тобой, нужно не забыть в компанию обслуживания сигнализации позвонить и заявку оставить, что на время отъезда мы с ними будем по телефону связываться, если что. Перед твоей поездкой на Рождество. Ты что, не помнишь?

— Да… наверное, — бормочу я, хотя в памяти по-прежнему ничего.

— Так что теперь, поезд кидать, блин? — непонимающе смотрит на меня Костя. — Или пусть одна едет?

Все молчат. Арита встряхивает головой, поправляя челку, мизинцем снимает с ресниц слезинку и заявляет уже совсем с другой интонацией:

— Я одна не поеду. Боюсь…

Олег и Костя быстро переглядываются. Старуха всплескивает руками:

— Вот зараза! Весь праздник нам испортила!

— Сестренка, — очень приторным голосом произносит Костя. — А можно с тобой переговорить тет на тет?

Я вижу — он очень расстроен. И Олег огорчился, и даже старуха печалится. Все же они — хорошие люди, ведь все это путешествие затеяно ради меня, и то, что оно может не состояться, в сущности, мои проблемы.

Олег дергает Костю за штаны, жестом показывает — сядь, достает телефон:

— Успеете вы еще наговориться. А пока я позвоню Николаю Александровичу…

Арита почему-то бледнеет. Я не знаю, кто такой Николай Александрович, да это и не важно. Важно другое — все они, включая мою девочку, считают большой сложностью то, что таковой вообще не является.

Я прохожу к Олегу, удерживаю его руку с телефоном.

Не надо никуда звонить.

Я вдруг всё вспоминаю. Вернее, я вспоминаю всё про сигнализацию.

— Я сейчас всё улажу.

Достаю смартфон — сеть есть, все нормально, а то тут бывает, что поезд пересекает обширные зоны, где мобильная связь попросту отсутствует, как в пустыне Сахара, — захожу на сайт фирмы, которая устанавливала сигнализацию, ввожу пароль и логин. Когда я подписывал договор аренды, адрес сайта и все данные по сигнализации мне передал хозяин квартиры, как раз на подобный случай. Вхожу в личный кабинет, вывожу окно «состояние охранной системы», набираю нужную команду. Под зеленым флажком появляется надпись: «Система включена, объект на охране».

— Вот, — ласково говорю я Арите, — все в порядке, сигнализация включена.

— То есть все нормуль? Никуда ехать не надо? — радостно вскидывается Костя. — Ну, тогда по пивасу, блин!

Олег убирает телефон.

— До чего техника дошла! — скрипит старуха.

Только Арита молчит. Она с тоской смотрит на меня и беззвучно шепчет какие-то слова. Я не умею читать по губам, но неожиданно понимаю то, что хочет сказать моя возлюбленная:

— Что же ты наделал, Ни? Что же ты наделал…

Просыпаюсь посреди ночи, на лице — испарина, все тело затекло. Жарко — проводница включила систему отопления на полную мощность. Ее в русских поездах топят углем, как в девятнадцатом веке. Это неэкологично, но очень эффективно. Снаружи царит космический холод, а в вагоне очень тепло.

Поезд кидает из стороны в сторону, словно корабль в бурю. Громко храпит Олег, на верхней полке ворочается Костя. Арита и старуха спят в соседнем купе. Мне приходит в голову, что логичнее было бы переселить бабу Надю на мое место, а нам с Аритой ехать вместе. Я несколько утомился за сегодняшний длинный день, начавшийся пивным завтраком, продолжившийся обедом в вагоне-ресторане, где все же не обошлось без водки — «под соляночку, Колян, под соляночку святое дело, блин!» — и завершившийся опять пивом. Меня больше не забавляют однообразные прибаутки Кости, раздражает старуха, а Олег, хотя и молчит, тоже не вызывает желания находиться с ним в одной компании.

А главное я соскучился! Банально, по-человечески соскучился по своей любимой. Кроме того, мне пришла в голову интересная мысль — сделать это в поезде.

Вагон почти пустой, кроме нашей компании, еще только в трех купе едет несколько пассажиров, нам с Аритой никто не помешает. Нужно просто переселить старуху, занять ее место и… Воображение рисует картины одна заманчивее Другой.

Почему это сразу не пришло мне в голову?

Стараясь не шуметь, поднимаюсь, нашариваю в полумраке обувь, придерживая рукой, открываю дверь и выхожу в коридор. Тут почему-то совсем темно, только сквозь сизые окна пробивается тусклый свет далекой и льдистой луны, висящей в звездном небе. Странно, обычно свет в поездах ночью горит.

Купе, где спят Арита и старуха, рядом с нашим. Хватаясь за стены, занавески, поручни — вагон раскачивается просто немилосердно, — иду туда. Нажимаю на холодную ручку двери, тяну на себя — вдруг они забыли поднять защелку? Нет, не забыли. Черт, что же делать? Стучать? Пожалуй, да, больше ничего и не остается.

Поднимаю сжатую в кулак руку…

Дверь отъезжает неожиданно и резко. На пороге — старуха. В их купе, так же как и в нашем, работает ночное освещение, и подсвеченная этим тусклым, инфернальным светом баба Надя представляется мне выходцем из преисподней, жутким суккубом, пережившим свой возраст, воплощением смерти, явившимся за мной.

Она страшна, как ночной кошмар. Грузная фигура, тяжелый взгляд исподлобья, сурово выдвинутая челюсть. Мне кажется, я даже вижу редкие волоски на морщинистой коже, хотя вокруг густой сумрак.

— Тебе чего? — свистящим шепотом спрашивает старуха и, предвосхищая мой ответ, уверенно говорит: — Спит она. Намаялась с тобой, алкашом. Прости господи, нашла сокровище, как будто своих мало…

Собираюсь с духом и, стараясь не смотреть на белеющие в темноте белки глаз бабы Нади, деревянным голосом произношу:

— Я хотел…

— Знаю я, чего ты хотел, — безапелляционно перебивает меня старуха. — Все вы одного хотите!

Я, растерявшись, никак не могу придумать, что ответить. Вдруг баба Надя тычет меня пальцами в грудь, сильно и больно. Тычет — и приговаривает:

— А ну иди отсюдова! Домой пошел! А ну…

Под этим напором я отступаю в коридор — и дверь купе передо мной задвигается.


В Новосибирск поезд прибывает около девяти утра по местному времени. В дороге мы были пятьдесят три часа. Выхожу из вагона следом за Аритой, и меня ощутимо ведет — и от двухдневной качки и от выпитого за эти два дня.

Сдержать слово, данное моей милой девочке, я, увы, не сумел. Прав был дедушка Гуннар, когда говорил: «Человеку всегда проще лечь, чем встать». На следующий день после той кошмарной ночи, когда старая карга тыкала мне в грудь своими костяными пальцами, я проснулся совершенно разбитый, меня знобило, болела голова. Тогда Костя достал откуда-то бутылку водки, в которой плавал стручок перца, и произнес решившую все фразу: «Не пьянства ради, а здоровья для». После «перцовки» был новый поход в вагон-ресторан, опять суп, на этот раз борщ, не выпить под который — грех.

В общем, я рад, что наша поездка завершилась. Обратно мы с Аритой полетим на самолете, это я решил твердо.

Вокруг шумит вокзальная толпа — приехавшие, встречающие. Что-то невнятно бубнит диктор по трансляции, вырывающиеся изо ртов и носов клубы пара окутывают лица людей, нахохлившиеся голуби жмутся по карнизам над окнами вокзала.

— Карета подана! — весело сообщает Олег, закончив переговоры по телефону. — Пошли, он там поставил, на площади слева.

Мы идем по перрону. Арита вдруг вцепляется в меня так, словно кто-то сейчас схватит ее за руку и утащит. Я ободряюще улыбаюсь, прижимаю Ариту к себе. Позади нас семенит и часто сопит баба Надя, сбоку вышагивает Костя.

— Ща в баньку, попаримся — все как рукой снимет, блин! — трещит он. — А завтра на охоту, блин. Колян, ты охоту любишь?

Я киваю — почему бы не поохотиться? Спохватившись, спрашиваю:

— А Арита? Она с нами поедет?

— Баба на охоте — плохая примета, — не поворачивая головы, бурчит идущий впереди Олег.

Арита сжимает мой локоть так, что кажется, прорвет сейчас пальцами ткань пуховой куртки. Я рассеянно смотрю на нее, улыбаюсь. Что с ней? Нервничает из-за нашего пьянства?

Мы проходим через вокзал и оказываемся на площади. Над нею вьется голубой туман от автомобильных выхлопов, сбоку торчит остроконечная башня с часами.

— Вот и наш лимузин, — громко сообщает Олег, подходя к серому микроавтобусу с тонированными стеклами.

Водитель, человек без возраста, одетый в стиле милитари, вылезает из-за руля, хмуро смотрит на нас, откатывает дверцу. Внутри холодно, как в могиле, окна заросли фантастически красивыми морозными узорами. Сажусь сзади, Арита прижимается ко мне.

— Ну, брат! — провозглашает Олег. — Трогай.

Микроавтобус срывается с места и начинает кружить по городским улицам. Из-под сидений идет теплый воздух — там стоят калориферы. Мало-помалу становится более-менее комфортно. Я с удовольствием бы посмотрел на дома и людей, но сквозь изморозь на окнах ничего не видно, а смотреть вперед мешают высокие спинки передних сидений.

Неожиданно мне приходит на ум мысль, что в таких вот микроавтобусах с. замороженными окнами хорошо возить заложников — они никогда не запомнят дороги. Мне становится смешно. Костя, сидящий впереди сбоку, поворачивается, ловит мой веселый взгляд, делает ободряющий жест и кричит, перекрывая шум двигателя:

— Колян, ты веники какие любишь, блин? Березовые, дубовые или можжевеловые?

Я пожимаю плечами.

— Можжевеловые — ништяк, блин! — кричит Костя. — После них весь в дырочку, как от аппликатора Кузнецова!

Он, водитель и Олег довольно хохочут, хотя я, например, смысла шутки не понял. Баба Надя сидит нахохлившейся вороной — она вообще никогда не смеется и не улыбается, а Арита…

Я смотрю на нее и понимаю, что моей девочке плохо.

— Что случилось? Тебя укачало?!

— Д-да, — постукивая зубами, соглашается она. — Нужно… нужно выйти! Быстрее!

— Остановите! — говорю я водителю. — Арите плохо!

Микроавтобус виляет вправо и долго тормозит, хрустя колесами по снегу Арита пробирается к двери, одной рукой цепляясь за спинки сидений, а другой — увлекая меня за собой. Выскочив из салона, она буквально тащит меня назад, за машину. По пути я мельком оглядываюсь — оказывается, мы уже выехали из города! Вокруг поля, вдали темнеет лес, поодаль какие-то постройки, столбы с проводами и дорога, перпендикулярная нашей. По ней едут машины.

Хлопает дверца — из микроавтобуса выбрался Олег, следом — Костя.

— Че там, блин? — кричит он недовольно. — Приспичило, что ли? Пятнадцать минут ехать осталось…

Арита дергает меня в сторону и отчаянным шепотом умоляет:

— Давай уедем!

— Куда? — растерянно спрашиваю я.

— В Москву…

— Ну-кось, — скрипит над ухом старуха.

И когда она только успела покинуть салон? Бесцеремонно оттолкнув меня, баба Надя трогает лоб Ариты и сокрушенно качает головой.

— Жар у нее. Температура. Я — знаю. Давайте-ка в машину. Ехать надо.

Арита вяло отбивается, но старуха ведет ее к двери микроавтобуса. Я растерянно шагаю следом.

— Просквозило тебя, девонька, — воркует баба Надя. — Аспирину надо. И отлежаться. Поняла?

— Поняла, блин?! — вторит ей Костя, подталкивая Ариту в микроавтобус.

Трогаемся, едем. Арита больше не жалуется. Ее и вправду знобит, я чувствую это сквозь одежду.

— Милая, — уговариваю ее как маленькую, — потерпи. Сейчас приедем, ты выпьешь горячего чаю, ляжешь в теплую постель… Все будет хорошо,

Арита беззвучно плачет, уткнувшись мне в плечо. Я злюсь на себя из-за неумения и неспособности помочь. Что вообще такое происходит? Перенервничала, наверное. Надо будет поговорить с ней, когда выздоровеет, — может быть, имеет смысл сходить к невропатологу.

— А вот и наша фазенда, блин! — вдруг восклицает Костя. — Приехали.

Микроавтобус въезжает в распахнутые ворота. Я вижу большой двухэтажный дом под красной крышей, хвойные деревья вокруг, а за ними — желтый бревенчатый сруб с трубой, из которой валит густой дым. Видимо, это как раз и есть вожделенная «настоящая русская баня».

3

— Ты что вытворяешь, дура?! — яростно прошипел Костя.

Сейчас, когда они остались наедине, он растерял всю свою веселость, которой купил Нильса, и солидность, которой заворожил Риту в первую их встречу. Рот «кузена» кривился от бешенства.

Из машины они выгрузились вместе, хотя старуха держала ее под присмотром. В дом ввалились нарочито шумной толпой. В суматохе мнимо больную Риту оттеснили в боковой коридор, и она только успела заметить, как Олег и Костя уводят Нильса вверх по лестнице.

Потом, когда мужчины скрылись из виду, ее. грубо и бесцеремонно втолкнули в комнату. Птичьи пальцы Надежды Ивановны отпустили плечо. Старуха коротко каркнула: «Жди!» — и закрыла дверь.

Рита дернула ручку, дверь не поддалась — ее заперли. А Нильс сейчас там, один, с ними, ничего не подозревающий, доверчивый… Он ведь доверился сначала Дмитрию, потом ей и ее «родственникам». Хотел понравиться, пытался стать русским. А его продали и предали. Все.

И она…

Хотелось кричать, плакать, звать на помощь, но помощи ждать было неоткуда, голос пропал, а слезы кончились. Рита почувствовала, как накатывает апатия. Щелкнул замок, в дверях возник черноволосый «кузен».

— Ты что вытворяешь, дура?! — прошипел он, словно придавленная каблуком гадюка.

Рита взглянула на него практически с безразличием. Что он ей сделает? Все ужасное, что могло произойти, уже произошло. Что еще? Изнасилует? Убьет ее? Да пусть. По крайней мере, все закончится.

Константин приблизился, дико пуча глаза, играя желваками.

— Что-то не так? — спросила Рита и с удивлением услышала в собственном голосе издевку.

Константин резко оскалился в ответ:

— Отчего же? Все прекрасно, несмотря на твои старания.

«Кузен» подошел вплотную, сверкая надетой, словно венецианская маска, улыбкой.

— Что, жалко его стало, да? Жалко? Вот только поздно, девочка, поздно. Раньше надо было об этом думать..

— Вы меня обманули.

— Мы никого не обманывали, — покачал головой Костя. — Немного недоговоренности, да и то

в самом начале. Ты все давно поняла, в любой момент могла отказаться и уйти.

— Я не могла, — еле слышно пробормотала Рита. — У меня документы забрали…

— Не забрали, а попросили, и то только чтобы регистрацию тебе оформить. Так что ты все могла, но не стала. Это было твое решение, девочка. И не надо никого теперь винить.

Рита сглотнула. Чертов «кузен», кем бы он там ни был на самом деле, врал в глаза, но при этом был прав. Она долго занималась самообманом: сначала обманывалась мечтами о модельном будущем, о подиуме, о Москве, о Европе, потом планами на будущее с Нильсом, которого не было, — а когда опомнилась, оказалось слишком поздно что-то менять.

— Что теперь будет? — бледным голосом спросила Рита.

— Ничего, — спокойно ответил Костя, окончательно справившись с яростью. — Ты возьмешь свои деньги, охрана проводит тебя до дверей, водитель отвезет домой. Больше мы не увидимся. Насколько я понимаю, в дальнейшем сотрудничестве никто не заинтересован.

Константин выложил перед Ритой перетянутую оранжевой резинкой пачку с зелеными американскими купюрами. Толще и основательнее, чем та, что получил Дмитрий.

Ее доля сребреников.

— Я не возьму, — помотала головой Рита, стараясь не смотреть на деньги.

— Возьмешь. У тебя помимо твоего викинга есть родственники. Вика, мама — тебе ведь они не безразличны?

— Вы угрожаете?

— Я? Угрожаю? Вот уж ни разу. Бери, что заработала, и иди.

«Родственник» пододвинул к Рите деньги. Рядом шлепнулись документы.

— Твои документы: паспорт, страховое, трудовая…

— Трудовая?

— А как же. У нас все как в лучших фирмах столицы. Бери. Куда ты без них?

— А…

Рита запнулась. Имя Нильса почему-то сделалось непроизносимым, застряло, встало поперек горла. А еще вспомнилась старая, из детства, песня: «Круговая порука мажет как копоть…»

— А это не твоя забота, — голос «кузена» сделался вдруг усталым и все понимающим. — Ты ошиблась, девочка. Этот иностранец, он не твой и никогда твоим не был. Он тебе никто. Ты ему никто. Это обычная ошибка, так многие обманываются. Просто это работа не для тебя. Забудь.


За забором высились заснеженные деревья, трещал уже порядком подзабытый в хлипкой, размоченной реагентами Москве мороз. Водитель выплясывал вокруг микроавтобуса с щеткой-скребком, счищал со стекол наледь. Машина тихо урчала двигателем.

— Отвезешь и обратно, — коротко распорядился молчаливый охранник, что вывел Риту на улицу.

Черноволосый «кузен» не пошел ее провожать, сдал с рук на руки шкафообразному братку и удалился в глубины особняка.

Зябко поеживаясь, Рита забралась в салон. Бухнула дверца. Охранник удалился. Теперь тишину нарушало только хриплое воронье карканье и мерное пошкрябывание скребка по стеклу. Наконец водитель закончил, сел за руль, но машина осталась на месте.

— Чего ждем? — спросила Рита.

Тот не ответил, и она уставилась в окно. Замолкла ворона, наступила ватная тишина. Где-то там, за этой тишиной внутри особняка, сидели Нильс, Олег, Костя. Наверное, они уже выпили, говорили о чем-то шумно и весело, как обычно говорят люди в бане, но до нее не доносилось ни звука.

Значит, если закричать, Ни тоже ее не услышит. Между ними сейчас нечто большее, чем просто стена или две стены.

Ложь, предательство, деньги…

Распахнулась дверь особняка, снова появился охранник с ее сумкой. Надо же, какая забота, даже вещи ее собрали! Следом за братком вышагивала Надежда Ивановна.

Рита отвернулась — видеть «бабушку» ей сейчас хотелось меньше всего. Снова раскрылась дверь в салон. Пыхтя, в микроавтобус вскарабкалась Надежда Ивановна. Охранник закинул на сиденье Ритину сумку, бросил водителю:

— Езжай! — и закатил дверцу.

Машина заурчала громче, тронулась с места. Рита не повернулась, смотрела сквозь стекло с разводами от скребка, ничего не видя, ни о чем не думая.

— Тебя куда, Ивановна? — поинтересовался водитель.

— Как обычно, до станции, — каркнула старуха.

«Как обычно». Значит, эта женщина занимается такой пакостью не первый раз. В понимании Риты Костя вполне вписывался в образ афериста, и Олег не противоречил образу бандюка, но как может быть преступницей пожилая женщина вроде Надежды Ивановны, она понять не могла. Мировосприятие давало здесь трещину.

— Ты зачем истерику устроила? — вклинился в мерное урчание мотора дребезжащий голос старухи.

Рита не ответила, хотя поняла, что обращаются к ней. Затылком почувствовала взгляд «бабушки».

— Не хочешь говорить? Гордая? Поздно про гордость вспомнила. Все уже сделано. Знаешь, как в народе гуторят: на переправе конев не меняют.

Рита обернулась, полоснула по старухе испепеляющим взглядом, под которым та должна была бы растаять, как волшебница Бастинда из детской сказки. Но Надежда Ивановна не обратила на этот взгляд ни малейшего внимания.

— И много у вас «внучек»? — спросила Рита.

— Сколько ни есть, все мои, — отозвалась женщина.

— Зачем? Я понимаю — они, но вы… Вам-то зачем это?

— А сама как думаешь?

Рита посмотрела на Надежду Ивановну. На самом деле никакая она не старуха, не чумная из средневековья, не ведьма, просто пожилая женщина. Рано постаревшая, уставшая, со своими бедами, запрятанными где-то глубоко, в какой-то своей, внутренней, личной, не знакомой ни ей, ни Олегу с Костей жизни. Да и кому интересна ее жизнь? В этой, настоящей, которая свела вместе ее, Риту и других участников этого спектакля, она просто продажная старуха. Безликая и беспринципная, потому что ни ее принципы, ни ее беды, ни ее личность по большому счету никого не интересуют.

В этой жизни вообще никого ничего не интересует. Все сводится к простой схеме: деньги-товар. И снова деньги. А товаром становится все: люди, годы, принципы, мораль. Нет ничего святого, потому что все продается.

— Что с ним сделают? — тихо спросила Рита.

— Да ничего. Попарят, напоют, подсунут бумажки на подпись. Выдоят круглую сумму и отпустят на все четыре, если выкаблучиваться не станет. Кому он нужен-то, подумай сама? Иностранный гражданин, швед или кто он там?

— Датчанин, — процедила Рита.

— Во во, этот… датчанин. Мороки с ним не оберешься, если что. А так — все сам, добровольно — и в койку к тебе прыгнул, и подписал. Все по правде, все свободны…

Старуха меленько захихикала. Рита задумалась.

Никто никому не нужен. Все покупается и продается. Ничего личного, только деньги.

— И вам не совестно заниматься таким в вашем возрасте?

— А ты мне на совесть давить вздумала? — набычилась «бабушка». — Я ничем «таким» не занимаюсь, поняла? Я иностранные капиталы в россейский бизьнис привлекаю, ясно тебе?

Больше они не разговаривали. Старуху высадили на станции.


Тогучин совсем не изменился, жил своей привычной застывшей жизнью. Да и с чего бы ему меняться, не так уж много времени прошло с того дня, как Рита бежала с малой родины в лучшую жизнь. Детскую площадку возле дома привычно занесло снегом. Песочница, качели, скамейки скрылись под сероватыми сугробами и издали походили на могильные холмики.

Микроавтобус остановился у подъезда. Рита дернула ручку, но дверца не поддалась. Водитель криво ухмыльнулся и выскочил из машины.

Заперто. Нет, черноволосый Константин лукавил, когда говорил, что у нее был выбор и она всегда могла остановиться. Не могла. Ее всегда направляли, вели, как лабораторную крысу по лабиринту. Да, в этом лабиринте были развилки, на которых она имела возможность повернуть в ту или иную сторону, но всякий раз, когда сворачивала не туда, кто-то, наблюдающий сверху, закрывал перед ней проход, заставлял возвратиться и свернуть в нужном для себя направлении.

Водитель обошел кругом, открыл дверцу снаружи. Пахнуло тогучинским холодом, родным провинциальным унынием. Рита выбралась из салона в уездную тоску. Не прощаясь с водителем, не оглядываясь, побрела к стылому подъезду.

Перед дверью все же оглянулась. Микроавтобус, неспешно разгоняясь, укатывал в заснеженное далёко, унося горький привкус несостоявшегося счастья.

На площадке не горела лампочка. Обычное дело. Сколько Рита себя помнила, свет в подъезде если и появлялся, то не дольше чем на пару дней. В разное время лампочки выкручивали, уворовывали, просто били. По двору гуляла глупая присказка про «темноту — друга молодежи».

Рита постучала в дверь. Тихо, неуверенно. Вслушалась в тишину. Где-то далеко что-то шуршало и шаркало, но понять где: в родной квартире, в соседней или вовсе на другом этаже — было невозможно.

Выждав немного, она сильнее затарабанила костяшками пальцев по старенькой обшарпанной двери. Послышались шаги.

Все как раньше, будто никуда не уезжала. Сейчас откроется дверь, дальше по знакомой схеме: мама отчитает, бабушка не заступится, но посочувствует украдкой, а потом Вика будет долго мучить вопросами.

Щелкнул замок, отворилась дверь.

Пахнуло домом. Знакомый, привычный теплый набор запахов с примесью чего-то нового.

На пороге стояла мать. Еще больше постаревшая и еще сильнее обозлившаяся на весь мир. Черты ее лица заострились. Рита с удивлением отметила, что она чем-то напоминает ей Надежду Ивановну. Рано состарившаяся тетка, обиженная на весь свет, обозлившаяся на жизнь, кидающаяся на людей с морализаторством и вовсе не оттого, что сама высокоморальна — ничуть, — просто нутро ее изъедено завистью и злобой, и навязанное жизнью против воли затворничество, вынужденное непрошеное монашество требуют оправдания. Таким оправданием и становится морализм, переходящий в маразм, и вечная фраза: «Вот мы в ваши годы…»

— Мама, — просто сказала Рита.

Мать молчала. Стояла, как острый высушенный ветром и временем кусок скалы, закрывала собой проход и молчала. За ее спиной в прихожей появилась Вика. Лицо сестренки тоже изменилось, повзрослело, что ли. Но осталось при этом все таким же заинтересованным, небезразличным.

— Я вернулась, — сказала Рита. — Заработала денег и вернулась.

Мать молчала.

Чувствуя неловкость, Рита достала пачку зеленых бумажек, перетянутую резинкой, что впихнул-таки ей черноволосый «кузен», протянула матери… и, прежде чем успела что-то сообразить, охнула и дернулась, схватилась за щеку, на мать уставилась, широко открыв рот, будто рыба, выброшенная на берег.

Щека пламенела от пощечины. Мать опустила руку, смотрела зло, в глазах полыхала старая затаенная обида. Не на нее, Риту. Вернее, не только на нее — на жизнь. На мужа, сгубившего молодость, на мать и правильное воспитание, на неблагодарную дочь, на Тогучин, уездную тоску, на себя, застрявшую здесь навсегда, и на Риту — за то, что попыталась сбежать, сделать то, на что сама не отважилась в свое время, и снова на Риту — за то, что попробовала, да не сумела.

— Шлюха, — сквозь зубы процедила мать.

К деньгам она даже не притронулась, лишь смотрела на протянутую пачку со странной смесью злости, зависти и жадности.

— Уходи, — процедила сквозь зубы.

— Мама…

— Пошла вон! — взвилась мать. — Ступай туда, где ночевала! А сюда дорогу забудь!

Рита опешила. Теплого приема она не ждала, но и такого… а чего она, собственно, ждала?

Резко захлопнулась перед носом дверь. Вернулась относительная тишина подъезда. Что-то где-то шуршало, шаркало, кряхтело и кашляло. Дом жил, просто теперь он жил без нее. Что-то негромко сказала за дверью Вика. Резко ответила мать. Слов не разобрать, но интонации читаются. Снова заговорила Вика. И снова — мать. Громко, надрывно, истерично…

— За ней хочешь, да?! Как она хочешь, да?! — неслось из-за двери.

А что же бабушка молчит?

— Дрянь неблагодарная!

Распахнулась дверь. Выглянула Вика.

— Ритка, подожди меня, я сейчас.

— В кафешке через два двора, — тихо ответила Рита.

На лестницу, отпихивая Вику, снова выскочила разъяренная мать.

— Ты еще здесь? — верещала она, брызжа слюной и пуча глаза. — Вон пошла! Проститутка! Шалава! Вон пошла! Вон!

И Рита быстро побежала вниз по лестнице.

Почему же не вмешалась бабушка? Неужели ей все равно?


— Бабушка умерла, — Вика говорила тихо.

Она вообще изменилась. Сильно. Повзрослела, подтянулась, оформилась, окончательно перестав быть девочкой, превратившись в девушку. Интересную девушку.

И вечной детской радости на лице сестренки больше не было, ее место заняла светлая грустная улыбка. Будто Вика стала все повидавшей, через все прошедшей долгожительницей, будто заглядывала в себя, как в прошлое, и грустно улыбалась счастливой, но уже прожитой жизни.

— Хоронили всем двором. Народу было невозможное количество. Те деньги, что ты оставила, мать выбросила, а я достала и придержала, как знала, что понадобится. Если б не те деньги, если бы не ты… не знаю, как бы мы бабушку хоронили.

— Если бы не я, она бы была еще жива. Это я виновата.

Рита подняла чашку и сделала глоток, чтоб не расплакаться. Бабушки нет. А ей никто и не сказал, не написал даже. А куда ей было писать? Она же сама сбежала, не оставив ни телефона, ни адреса, ни разу не позвонив, не написав.

Вика осторожно взяла ее за руку. Рита подняла взгляд на сестру.

— Не надо так, — тихо сказала Вика. — Мать тоже говорила, что это ты виновата. Ты уехала, и это убило бабушку. Но это неправда. Ты уехала, мама кричала хуже, чем сегодня. Бабушка рта раскрыть не могла, мать в крик кидалась… Можно ведь и маму обвинить. Но никто не виноват, Рит. Просто так получилось. Это жизнь.

Рита кивнула. Никто не виноват. Просто бабушка умерла, сестра рано помудрела, мать рано постарела, а она…

— Закажи себе что-нибудь, — предложила Рита, просто чтобы что-нибудь сказать. — Чего пустой чай глушить?

Вика помотала головой. Рита и сама не хотела ничего заказывать. Только причины были разные. Вика считала, что сидит в дорогущем ресторане, а денег у нее нет. У Риты деньги были, но она знала, что находится в дешевой забегаловке, где кроме чая брать нечего.

Кафе выглядело убого. И пахло тут не кофе, а пронафталиненной столовой. Последний раз Рита была здесь с Мишкой Климовым тогда, перед самым своим бегством из Тогучина. Тогда Мишка и назвал это место пренебрежительным словом «кафешка», а Рита, как Вика сейчас, чувствовала себя приглашенной в дорогущий ресторан.

А ведь их разделяет не просто стол. Все сложнее.

— Ты куда теперь? — спросила Вика. — Обратно в Москву?

В нынешних обстоятельствах это прозвучало как издевка, хотя Вика не издевалась.

— А что, — спросила зачем-то Рита, — со мной хочешь?

Голос ее сделался вдруг неприятным, но Вика, кажется, ничего не заметила, покачала головой.

— Нет, не хочу. Знаешь, я их боюсь.

— Кого?

— Больших городов. Я подумала, когда кругом много людей, ты ведь лишаешься простого права на одиночество. А художнику одиночество временами жизненно необходимо.

— Ты все еще рисуешь? — спросила Рита.

— Ага, — впервые, как прежде, по-детски просияла сестренка.

Рита положила на стол перед сестрой деньги почти всю полученную от «кузена» пачку.

— Возьми, пожалуйста.

— Зачем? — напряглась Вика.

Рите захотелось заплакать, но слез не было, а выть без слез посреди тогучинского кабака казалось глупым и неудобным.

— Краски себе купишь, — выдавила Рита и заговорила вдруг быстро-быстро, на одном дыхании, словно читая молитву: — Возьми, пожалуйста. Возьми. Если я это все не для вас… не для тебя, тогда я вообще не понимаю, зачем все это. Возьми, пожалуйста, возьми, возьми, возьми!

— Ты что, Рит? — испугалась Вика. — Успокойся. Все хорошо.

Вика говорила что-то еще. Рита перестала вникать в смысл слов. Слова лились, обтекая ее, как вода обтекает камень. Все они были неважны. Рита вдруг придумала для себя, что важно теперь лишь одно слово.

И она ждала его. Ждала, что сестренка назовет ее как в детстве — Аритой. Хотя бы один раз.

Но детское имя японской мультяшной принцессы так и не прозвучало.

Зато так и остался висеть в воздухе неразрешимый вопрос: «Куда теперь?» Дома у нее больше не было. В Москву? Куда? В съемную квартиру? К «выпотрошенному», ограбленному с ее помощью Нильсу? К палачу Николаю

Александровичу? Или к «кузену» Косте и «дяде" Олегу — проситься обратно на работу?

Нет, в этот бизнес она не вернется. Ну а куда тогда? Куда ей идти? Что делать?

Рита тепло распрощалась с сестренкой и осталась наедине с тогучинским морозом.

Стемнело быстро. Мороз окреп, ветер усилился. Рита вдруг почувствовала, что она совершенно одна. У нее теперь никого нет, ничего не осталось.

Правда, есть деньги. Можно снять номер в гостинице или сесть в поезд и уехать в любую точку географии. Вот только какой в этом смысл? Ее никто нигде не ждет. Деньги со временем кончатся, а даже если б и не кончались… Человеческие отношения за деньги не купишь. Дом не купишь. Жилплощадь купить можно, а дом — нет.

Рита вышла на дорогу, пошла куда-то, не думая о направлении^

Началась метель. Колючий снег порывами кидался в лицо, ветер лишал возможности дышать. Свет редких тусклых фонарей едва пробивался через вьющуюся в бешеном танце снежную крупу.

В такой пурге невозможно было разобрать уже ничего, не то что дорогу.

«И хорошо, — подумала Рита, — так и буду идти, пока кто-нибудь не собьет».

Словно прочитав ее мысли, спину осветили огни противотуманных фар. Рита внутренне приготовилась к удару, но машина прошуршала мимо и мягко остановилась. Старенькая потрепанная «девятка». Рита поравнялась с машиной. Немолодой водитель опустил стекло, посмотрел из салона с отеческим беспокойством.

— Ты куда идешь, дочка? Садись, подвезу. Не по погоде пешком ходить.

Повинуясь судьбе, Рита села в машину.

— Так куда тебе?

Рита с благодарностью посмотрела на водителя и неожиданно для себя назвала адрес. Мужчина, предложивший подвезти, крякнул, но ничего не сказал, и машина завертелась в снежной круговерти.

Потом был чужой дом, чужой подъезд, чужая дверь и чужая женщина.

— Здравствуйте, — сказала ей Рита. — А папа дома?


Рита знала, где живет отец, но никогда у него не была. Мать построила отношения таким образом, что тема папы и его новой семьи была под запретом. Про отца вспоминали лишь тогда, когда нужно было сделать одной из дочерей внушение. Тогда происходил короткий сеанс телефонной связи. Этим общение чаще всего и ограничивалось.

Может быть, именно поэтому у Риты сложилось впечатление, что они не нужны отцу. Ощущение оказалось неверным.

Папа был дома. Папа принял ее без вопросов и оговорок. Впустил, накормил, напоил чаем, познакомил с женой. Только потом очень деликатно поинтересовался: «Что случилось?» И тогда Рита наконец разревелась, давая волю давно копившимся слезам.

Отцу она рассказала все. Разговор затянулся далеко за полночь. Ирина — новая жена отца — вежливо попрощалась, пожелала доброй ночи и ушла спать, а они все говорили.

Историю бегства из семьи папа выслушал с пониманием. Всю московскую аферу воспринял, хмуро играя желваками. Так же мрачно принял весть о смерти бабушки. А на последний выпад матери только тяжело вздохнул:

— Ксения в своем репертуаре.

В этих словах не было ни злорадства, ни обиды. Обеих своих женщин отец называл по имени, говорил о них спокойно с одной и той же интонацией и с одним и тем же чувством. Либо хорошо прятал истинные эмоции, либо, несмотря ни на что, одинаково любил как бывшую жену, так и настоящую.

— Что дальше делать думаешь? — спросил отец.

— Не знаю, — честно ответила Рита. — Может, в милицию заявить?

— О чем?

— Ну, вот человека… они…

— «Человека, они», — передразнил Риту отец. — Твой Нильс будет сильно удивлен, увидев в этой своей бане стражей порядка. И претензий он ни к кому не имеет. Тут хитрая схема — все всё делают добровольно. Да и не возьмется наша милиция, у твоих работодателей тут все, как говорится, схвачено. Так что это не вариант. А что вариант?

Вопрос повис в воздухе.

— Не знаю, — второй раз выдавила из себя Рита.

— Не знаю, — передразнил отец. — Любишь его?

Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что поставил Риту в тупик.

— Наверное, — ответила она осторожно.

— Что значит «наверное»? Да или нет? Вопрос простой.

— Да.

— Значит, надо его вытаскивать от Гусева.

— От какого Гусева? — не поняла Рита.

— От «дяди» твоего. Жирная никчемная туша. Сын Дениска. Полубизнесмен-полубандит. Олег Гусев.

Рита припомнила, что у ее воспитанника Дениса фамилия и вправду была Гусев. Только папе она об этом не рассказывала.

— А ты откуда знаешь?

— Ты забыла, кто твой отец, — с гордостью поведал тот. — Твой старший Гусь у меня пытался кандидатскую защитить. Бездарь, двоечник, лентяй…

Рита помнила. Папа был авторитетом, но не таким, как Олег или Костя. Папа был ученым, настоящим, успевающим все. Он работал в Новосибирском Академгородке, он преподавал, вел студентов, аспирантов, помогал защищать докторские и кандидатские, успевал писать статьи в периодику, издавать монографии, участвовать в составлении учебников, писать научно-популярные книжки. Папу знали и уважали. И было за что.

— А он тебя послушает? — усомнилась Рита.

— Мы просто поговорим. Он пользовался моими услугами, причем «за спасибо». Как ты думаешь, я имею право попросить об ответной услуге?

Отец поднялся из-за стола и поцеловал Риту в макушку.

— Ложись спать. Завтра утром поедем к Гусеву.

Рите постелили в маленькой комнате. Здесь пахло детством. Когда отец ушел из семьи, он унес с собой и часть запахов, и Рита успела их подзабыть. Сейчас они возвращались.

Она лежала на кровати, смотрела на проплывающие по потолку отсветы от редких, проезжающих за окном машин и качающегося фонаря и вдыхала запах детства.

Так пахли открытки, которые папа привез когда-то из командировки, те самые, по которым она знала Москву. Почти так. К запаху открыток примешивалось что-то связанное с матерью, бабушкой, Викой, домом. И здесь тоже были свои незнакомые примеси. Но детское ощущение надежности забивало все прочее. И тени, гуляющие по потолку и стенам, не пугали.

Интересно, как там Ни? Лишь бы только с ним ничего не случилось сегодня. А завтра вместе с папой они приедут и вытащат его. Рита поверила в отца сразу и безоговорочно. Наверное, потому что больше не во что было верить…

— Ритуль, просыпайся.

Рита открыла глаза. Было утро, над ней склонился отец.

— Вставай, поехали твоего кавалера выручать.


— Олег Евгеньевич не принимает. — Морда охранника была каменной. На Риту он вообще не обратил внимания, будто той не существовало. С отцом разговаривал сухо. Так реагируют на надоевшую муху, которую по какой-то причине запретили убивать.

— А ты сходи и скажи, что мне очень надо его видеть, — вкрадчиво, как тупому студенту, повторил отец.

Охранник тяжело выдохнул и молча скрылся за воротами. Отец с улыбкой повернулся к Рите.

— Вот видишь. Сейчас все будет. Пойдем пока в машину, а то холодно.

На самом деле в машине было не сильно теплее. Папа оказался счастливым обладателем старенького Renault, и печка в нем практически не работала, но гордость за машину отец ощущал, как любой другой автовладелец.

— А если он не согласится? — спросила Рита. — Это же бизнес. У них там такие деньги крутятся…

— У них бы эти деньги не крутились, если б им имидж не создали. Кандидатская, которую я помог защитить этому шалопаю, — часть имиджа. Ритуль, мне не очень приятно об этом говорить, но эти хозяева жизни, выскочившие из грязи в князи, сделаны простыми людьми. В том числе и такими, как я. Без всех своих директорских кресел, докторских корочек, генеральских погон и депутатских мандатов они никто. А всю эту атрибутику им создают по сходной цене.

— Ты тоже?

— Я — нет, — смутился отец. — Я просто пошел навстречу. Думал полезным знакомством обзавестись. Видишь, пригодилось.

Отец кивнул на вновь открывшиеся ворота.

— Идем, нас ждут, — и он вылез из салона.

Рита потянулась к ручке двери. Отчего-то возникло ощущение, будто что-то пошло не так. Вместе с мордоворотом-охранником из-за ворот вышло еще трое похожих, как однояйцевые близнецы, бритоголовых мужиков с квадратными челюстями.

Четверо прошли навстречу отцу. Рита дернула дверь, все еще не понимая, только предчувствуя, а дальше все поскакало, словно быстро сменяющиеся слайды в диапроекторе.

Первый охранник резко выбросил вперед руку. Его кулак врезался в живот отца. Отец издал хриплый чавкающий звук и сложился пополам. Леденея от ужаса, Рита выскочила из машины, кинулась к отцу.

Второй охранник пинком отправил отца на землю и со всей силы саданул уже упавшего ногой.

Отец скрючился.

Первый охранник перехватил Риту, отпихнул в сторону, в сугроб, бросил коротко:

— Не лезь, а то и тебе перепадет.

Рита дернулась обратно, ее тут же схватили сзади, сжали, не давая пошевелиться. Она попыталась вывернуться, но это оказалось бесполезно.

Второй охранник без злобы и ожесточения продолжал избивать отца. Спокойно, методично. С тем же успехом он мог бы выбивать ковер или отбивать мясо. Рита снова попыталась вывернуться.

— Стой спокойно, сказал, — одернул голос первого сзади.

Оставшиеся два мордоворота тем временем добрались до машины. В руках у них появились бейсбольные биты — Рита поразилась, откуда в Тогучине эти атрибуты американских фильмов про мафию? — дробно загремели по железу. Стонал гнущийся под ударами тонкий французский металл, хрустели, покрываясь сеткой трещин, каленые стекла, разлетались пестрыми осколками фары.

Рита пробовала сопротивляться, но ее держали крепко. Она старалась вывернуться, пыталась царапаться, кусаться — бесполезно. Хотела кричать, но рот зажали железной ладонью. Потом силы кончились, и она обвисла на руках у охранника.

Рита видела, как двое бросили изувеченную машину. Потом второй браток последний раз пнул отца, вытер носок армейского ботинка о снег, оставив кровавую полосу. Когда трое добрались до ворот, охранник отпустил Риту. Она без сил рухнула на колени прямо в снег. Охранник склонился перед ней, заглянул в лицо. Голос его прозвучал неожиданно ласково:

— Чтоб больше я тебя тут не видел. Это понятно?

Сил кивнуть не нашлось. Но охраннику, видимо, и не требовалось ее согласие. Он развернулся и пошел к воротам. Проходя мимо отца, остановился.

— И тебя, ботаник. Тут тебе не институт. Капишь, профессор?

Отец что-то прохрипел в ответ. Рита не разобрала слов, зато, кажется, их услышал охранник. Он резко поддал отцу пыром в бок и пошел к особняку.

Закрылись ворота. Отец лежал без движения, тяжело дышал. Снег вокруг него забрызган кровью. Рита поднялась, подошла на негнущихся ногах к папе. Лицо его было разбито в кровь. И, судя по всему, не только лицо.

— Вот и поговорили, — с трудом прохрипел он.

Рита опустилась на корточки, заплакала.

— Папочка, прости меня.

Срывая ногти, падая, снова поднимаясь и снова падая, она волокла его по снегу к разбитой машине. Надо было позвать на помощь, только

звать некого, хотя вот тут за забором, совсем рядом вроде бы, есть люди, причем знакомые. Только вдруг они оказались нелюдями.

Вдруг ли?

Оставалось только плакать, тащить и повторять, словно мантру:

— Прости, папочка. Прости…

И она тащила, плакала и повторяла. Просила прощения у отца, у Нильса, у Вики, у покойной бабушки, у матери… Просила, не надеясь получить прощение. Говорят, что надежда умирает последней. Рита впервые поняла, как бывает, когда надеяться больше не на что и не на кого.

На утоптанном снегу оставался кровавый след. Отец помогал, как мог, отталкивался ногой, хрипел какие-то ободряющие слова, почему-то все время вспоминал старое кино «Последний дюйм». Рита испугалась, что это сотрясение мозга, но в машине отец перестал повторять «тяжелым басом гудит фугас» и попытался завести Renault. Пока он жижикал стартером, Рита выбралась наружу, снегом попробовала очистить с куртки кровавые пятна. Машинально взглянула на часы — боже мой, они приехали к этому проклятому дому всего пять минут назад!

Все это время ей что-то мешало, давило в левый бок, под ребра. Рита полезла за пазуху и наткнулась во внутреннем кармане на небольшой цилиндр. Вытащила — и невольно улыбнулась.

«Китайский поющий дракон». Забавная безделушка, которую она упросила купить Нильса на ярмарке. Как там говорил продавец? «Дракона нужно запустить в новогоднюю ночь, чтобы своим пением он отпугнул всех злых духов и демонов, и тогда наступивший год будет счастливым».

4

— К нам приехал, к нам приехал Колян Коляныч да-арагой! — распевает Костя, размахивая огромным кубком, расписанным золотыми цветами. Кубок называется «хохлома», а в нем плещется, конечно же, водка.

Русское гостеприимство — это удивительно. Русские искренне считают, что должны дать гостям все, что они хотели бы для себя. Их не очень интересует, что у гостя может быть другой вкус, другие желания и потребности. Я несколько раз был в гостях у русских — и везде одно и то же: шикарный стол со множеством сытных и вкусных, но чрезвычайно вредных с точки зрения здорового питания блюд (один этот их, с позволения сказать, салат «оливье» чего стоит!), спиртное с приличным запасом, а из развлечений в лучшем случае семейные фотографии или просмотр спортивных программ. Вру, один раз был настольный хоккей, правда, сам хозяин сломал его через двадцать минут после начала игры.

К чему я все это? Только лишь к тому, что Олег и Костя сумели переплюнуть всех русских хозяев, о которых я говорил, а ведь там были не провинциальные бизнесмены средней руки, а весьма и весьма обеспеченные люди!

Вообще после «пьяного поезда» и болезни Ариты я несколько напрягся и хотел даже поскандалить, но Олег убедил меня, что с моей невестой все в порядке: Арита с бабушкой поехали в город, на квартиру, температура у племянницы хоть и высокая, но беспокоиться не стоит, бабушка — бывший медицинский работник, все лекарства есть, а так больной нужно просто отдохнуть, выспаться, в общем, все будет хорошо и завтра, ну, в крайнем случае послезавтра мы увидимся.

А пока нужно отдыхать, расслабляться и ни о чем не думать, потому что я — дорогой гость, а у них в Сибири не принято, чтобы гости были хмурыми.

Ну, я и начал отдыхать и расслабляться, правда, забыв уточнить, от чего я устал.

Дом, принадлежащий, как я понял, Олегу, поражает меня своими масштабами и странным дизайном внутренних помещений. Это какая-то дикая смесь, эклектика, возведенная в принцип, где натуральное дерево в стиле настоящих швейцарских шале и винтажные каминные решетки le style de provence[12] соседствуют с чудовищно безвкусными золочеными карнизами и аляповатыми искусственными цветами в дешевых вазонах, а полированный мрамор, более уместный во дворцах или общественных зданиях, декорирует лестницу, ведущую в подвал, где располагается дизельный генератор и газовый котел отопления. При всем при этом строители, устанавливавшие окна, почему-то забыли закрыть швы, залитые желтой монтажной пеной, декоративными накладками, что выглядит на фоне тяжелых бархатных портьер настолько сюрреалистично, что я понимаю, что очень нуждаюсь в русском народном транквилизаторе.

Окончательно добивает меня вид из окон второго этажа. Дом с трех сторон окружен забором, а здесь его нет, и прямо от стен начинается что-то вроде грандиозного поля, покрытого снегом. Кое-где из снега торчат голые кусты, а на небольших возвышенностях сиротливо машут ветками похожие на обглоданные кости березы. Поле, или, скорее, равнина, тянется вдаль практически до горизонта, где виднеется темно-серая полоска леса. Там вроде бы проходит дорога, но в тусклом свете пасмурного зимнего дня сложно что-либо рассмотреть.

Наверное, летом, когда все вокруг зеленое, пейзаж не столь уныл, но сейчас он просто убивает меня своей тоскливой безнадежностью. Нужно быть русскими, чтобы не просто жить в таких условиях, а строить дома, растить детей, запускать в космос спутники и радоваться жизни. Пока Олег показывает мне дом, в котором, кроме него, живет еще несколько человек прислуги, пока водит по большому двору, демонстрирует в гараже снегоход и японский джип с лебедкой, Костя занимается столом — перед баней полагается, как мне объяснили, «немножко расслабиться».

— Попаримся, пообедаем, — похлопывая меня по плечу, улыбается ставший вдруг словоохотливым Олег, — кстати, тут еще один человечек подъедет, сосед мой, ну и партнер по бизнесу. Не возражаешь?

— Нет, — улыбаюсь я в ответ, а сам думаю: откуда тут может взяться сосед, если вокруг не видно ни одного дома?

За столом, выпив «гостевую» под цыганские песнопения Кости, я задаю этот вопрос. Олег, с урчанием обгладывающий копченую утиную ногу, кивает куда-то за спину:

— У нас участки соседние. Мой у шоссе заканчивается, а его как раз начинается.

— А какая площадь у твоего участка? — интересуюсь на всякий случай.

— Пятьсот два гектара, — небрежно роняет Олег и тянется за квашеной капустой.

Я, как любит фигурально выражаться Дмитрий, роняю челюсть. Получается, что Аритин дядя — крупный землевладелец?

— Ты закусывай, Колян, закусывай, — смеется Костя. — Тут тебе не Европа: вышел за околицу, и поссать негде, везде одни заборы. Это, блин, Сибирь-матушка!

На огромной плазменной панели за его спиной, очень в тему, идет передача канала «Дискавери» про скученность жизни людей в таких мегаполисах, как Сан-Пауло или Мумбай. Убогие хижины, лепящиеся одна на другую, занимают огромные территории. Наверное, их жители, узнав, что есть люди, владеющие земельными участками площадью с весь их район и живущие на таких участках в одиночку, не сумели бы это себе представить, как мы, современные европейцы, не молсем представить, например, жизнь на острове, с которого невозможно уехать.

Олегу кто-то звонит по телефону. Я вопросительно смотрю на него — вдруг что-то с Аритой? Он машет рукой — все нормально, кладет телефон на стол.

— Сосед выехал. Давай махнем по одной — и пойдем, встретим. Он интересный человек, а кроме того, у него к тебе разговор.

— Мы же не знакомы! — удивляюсь я.

— Заодно и познакомитесь. — Олег снова улыбается. Чувствуется, что дома ему намного комфортнее и спокойнее, чем в Москве или поезде. — Я ж тебе говорил — мы партнеры, причем он как бы старший в нашем бизнесе. Дон Корлеоне. Ты «Крестного отца» смотрел?

Я вместо ответа начинаю насвистывать мотивчик Нино Рота. Костя кричит со своего места:

— Не свисти в хате, блин!

Я демонстрирую осведомленность в русских приметах и суевериях:

— А то денег не будет?

— Нет, — вдруг мрачнеет Костя. — Свист в дому — к покойнику…

Сосед приезжает как раз в тот момент, когда хмурый, наголо бритый слуга — кажется, у русских это называется «истопник» — докладывает Олегу, что баня готова, можно идти париться.


Его зовут Иннокентий Геннадиевич. Мне удается выговорить это имя со второй попытки, а вот дядя Ульрик, например, не справился бы и с десятой, я уверен. Все же у русских очень сложные имена. Мы, завернувшись в простыни, сидим в помещении для отдыха, называемом «предбанник». У Олега баня под стать дому — большая, с двумя парилками и бассейном, а в «предбаннике» стоит стол красного дерева и кожаные диваны. На тумбе сбоку — морской аквариум с пучеглазыми рыбками, неизменная плазменная панель показывает, слава богу, без звука, клипы леди Гаги.

Иннокентий Геннадиевич сидит напротив меня. У него костистое носатое лицо и угольно-черные глаза под низким лбом. Он жестикулирует во время разговора так, словно делает какие-то колдовские пассы. Голос у соседа Олега низкий, глубокий и удивительно приятный.

— Нильс, — говорит он, словно бы обволакивая меня со всех сторон теплой пеленой своего внимания, — вы мне глубоко симпатичны. Нечасто встретишь иностранца, который бы так хорошо понимал и чувствовал Россию, наш народ, нашу культуру. Вы — молодец, вы на практике опровергли фразу Тютчева о том, что, дескать, «умом Россию не понять». Понять, еще как понять. Конечно, на ваше отношение к нам оказала влияние ваша избранница… Ведь так?

Я отрицательно качаю головой и чувствую, что против воли улыбаюсь. Действительно, при чем тут Арита? Я всегда любил Россию, и русских, и культуру, и традиции…

— …традиции, — долетает до меня голос Иннокентия Геннадиевича. — Нужно попариться, выгнать сорок потов, а с ними выйдут и шлаки. Пойдемте!

Олег и Костя уже давно в парилке — оттуда слышны звуки ударов вениками и восторженные вопли. Присоединяемся к хозяевам дома. Я до этого бывал в русской бане с парилкой в Москве, Дмитрий водил меня, как он сам это назвал, «на экскурсию с практическими занятиями».

Олег, красный, как томат, лежит на верхней полке. Мокрый от пота Костя азартно хлещет его с двух рук вениками. Жара такая, что щиплет уши. Я сажусь на нижнюю полку, Иннокентий Геннадиевич лезет выше. У него жилистое тело спортсмена-легкоатлета и, в отличие от Олега и Кости, нет ни одной татуировки.

— Слабоват парок, — рокочет он. — Надо фирменного поддать.

— Я в бассейн… — стонет Олег. Он тюленем сползает вниз и, плечом открыв дверь, покидает парилку. Костя встревоженно смотрит ему вслед, бросает веники в широкую миску с темной водой.

— Пойду гляну, а то как бы, блин, кондратий его в холодной воде не обнял.

Он тоже уходит. Иннокентий Геннадиевич тем временем набирает в большой медный ковш воды, наливает туда что-то из стеклянного пузырька.

— Что это? — спрашиваю я.

— Хвойный экстракт, для духу, — отвечает он. — Сам делаю. Собираю по весне кедровый лапник, завариваю, настаиваю. Ванны с ним принимать — милое дело, и в бане незаменимая вещь. Сейчас сами почувствуете…

Размешав экстракт в ковше, он приказывает мне пригнуться и одним длинным профессиональным движением выплескивает содержимое ковша на раскаленные камни.

Взрыв пара! Надо мною словно прокатывается волна живого огня, заставляя вжать голову в плечи. Приятный аромат хвойного леса распространяется по парной.

— А-а-а, хорошо!! — восторженно кричит Иннокентий Геннадиевич. — Нильс, вы чувствуете, какая мощь? Вот это настоящая русская баня! Вы представляете, что будет, если мир потеряет эту традицию?!

— А что, есть такая угроза? — спрашиваю, не поднимая головы — очень жарко, но жар уже не убийственный, а приятный. Тело наливается легкостью, голова проясняется… — Кому-то не нравится русская баня?

— Конечно, — голос Иннокентия Геннадиевича возвращается на нормальный уровень и рокочет где-то чуть выше меня. — Глобализация вообще пагубно отразилась на многих русских культурных особенностях и традициях. Утрачены навсегда финифть, зернь, скань…

— Я покупал финифть в подарок маме, — говорю, все так же опустив голову. Жарко. С носа капает. — Красиво…

— То, что вы покупали в Москве, — это уже не настоящее народное искусство, а фальшивка. Подделка, — уверенно режет Иннокентий Геннадиевич. — Сейчас развелось множество дельцов, желающих подзаработать на доверчивых любителях истинно русской культуры. И только немногие подвижники, такие вот, как ваши новые родственники…

«Родственники…» — эхом отдается у меня в ушах. Мне внезапно становится очень грустно и обидно за русскую культуру и при этом необычайно радостно оттого, что Олег и Костя — такие замечательные люди.

— …Остаются верны традициям. Они открыли предприятие по производству изделий традиционных народных промыслов… Хорошие перспективы… развитие туризма в России… в ближайшем будущем… риски минимальны… высокая доходность…

Голос Иннокентия Геннадиевича то отдаляется, то приближается. Я закрываю глаза. Шумят в вышине сибирские кедры, на изумрудный луг выходят красивые ясноглазые девушки в красных сарафанах…

— …Но вы же знаете главную проблему России — коррупция. Ваши родственники попали в лапы к алчному и хищному чиновнику…

На поляну, где водят хоровод девушки, выползает огромный мохнатый арахнид. Щелкая челюстями, с которых капает ядовитая слюна, он заплетает красавцы-кедры липкой паутиной…

— …попали в беду. Долг велик, а в случае неуплаты или просрочки возможны большие осложнения — тюремный срок или даже…

Я резко открываю глаза, вскидываюсь.

— Что?! Вам, Олегу и Косте угрожают?! Кто?

— Тихо, тихо, — Иннокентий Геннадиевич похлопывает меня по мокрому горячему плечу. — В бане нельзя делать резких движений — голова может закружиться. Предлагаю пойти передохнуть, пивка попить. Там и договорим…


— Вы очень симпатичный человек, Нильс. Мне хочется называть вас по отчеству, но это, согласитесь, будет звучать нелепо, а мне совершенно не хочется ставить вас в неловкое положение. Хотя, должен отметить, отчество — это хорошая русская традиция. Называя человека полным именем, с упоминанием имени его отца, вы отмечаете уважительное отношение к предкам, к старшим, к традициям. Вы согласны со мной?

Я киваю, потягивая на удивление неплохое для российской глубинки пиво. Олег и Костя снова ушли париться. Иннокентий Геннадиевич сидит напротив меня. Он завернулся в простыню, как римский патриций, его руки снова летают над столом, совершая плавные движения, черные глаза полуприкрыты веками.

— Нильс, ваше прекрасное образование и воспитание делают честь вам и вашим родителям. У вас открытое и приятное лицо честного человека. Хотел бы я иметь такое…

Невольно бросаю взгляд на лицо собеседника. Вроде бы у него тоже вполне себе европейское и приличное лицо, если бы только не глаза…

Глаза… Черные, похожие на два портала в ничто, они приковывают к себе мой взгляд. В голове опять начинают шуметь кедры.

— Отличное п-пиво… — говорю я с трудом. Возникает чувство, что я хотел поговорить с Иннокентием Геннадиевичем о чем-то очень важном…

— …все хорошие люди должны держаться вместе и помогать друг другу, особенно если они — родственники… — рокочет тем временем он. — Это, если угодно, тоже традиция, русская народная традиция. Вы ведь теперь русский человек, Нильс.

Есть! Вот оно!

Конечно, я же думал о том, как спросить у Иннокентия Геннадиевича, могу ли я чем-то помочь ему, Косте и Олегу! Я очень хочу этого, и самое главное — я могу это сделать! Могу — только не знаю как.

Мне нужна помощь, подсказка.

Иннокентий Геннадиевич смотрит на меня — а кажется, что в меня, в самую душу. Его черные глаза обрастают щупальцами, шевелящимися, живыми. Они вытягиваются, оплетают меня уютным, мягким и теплым коконом. Голос моего нового друга звучит успокаивающе, как на приеме у психотерапевта:

— Поверьте, Нильс, мы очень ценим ваше желание помочь. Нам крайне приятно, что вы оказались столь отзывчивым и доброжелательным человеком. Маргарите невероятно повезло. Впрочем, вам с нею тоже. Я знаю ее с детства, она — чудесная девушка, но очень ранимая и тяжело переживает огорчения и обиды. Думаю, вы и сами это знаете и никогда не заставите ее страдать.

С трудом открываю рот — мне хорошо, и я боюсь, что слова могут разрушить это состояние. Но — надо, и я говорю:

— Конечно, я… я — никогда!

— Мы в вас не сомневались. — Иннокентий Геннадиевич улыбается.

С трудом наклоняю голову:

— Я сделаю все, что от меня требуется. Хотите… я…

— Ваш банк обслуживает клиентов в России на протяжении многих лет, — не то спрашивает, не то утверждает Иннокентий Геннадиевич.

— Почти двадцать…

— На счетах лежат крупные суммы…

— Конечно…

— И среди счетов есть такие, которые не обслуживаются, потому что…

Я поднимаю глаза на Иннокентия Геннадиевича, договариваю за него:

— Потому что владельцы много лет… не заявляли о себе. Так бывает.

— Да, — вальяжно кивает мой собеседник. — В России это хорошо известно. Жил-был человек, трудился, развивал бизнес, а потом — хлоп! И остались от него недостроенный дом и необслуживаемый счет в иностранном банке. Селяви, эпоха первоначального накопления капитала, ничего не попишешь.

Молча киваю.

— И вы, как управляющий филиалом, имеете возможность управлять такими счетами, простите за тавтологию…

— Д-да…

Это я сказал? Конечно, я.

— А что если поручений от клиента нет, что тогда происходит с деньгами?

— Ничего…

— Как ничего?

— Вот так… они сидят на счете и ждут указаний…

— И что, они, то есть деньги, вовсе не работают?

— Нет…

— Но ведь это абсурд, — мягко улыбается Иннокентий Геннадиевич. — Деньги должны делать деньги, не так ли? Это основной, базовый постулат, на котором держится весь мир. Вы согласны?

Конечно, я согласен. Вернее, Нильс Хаген, трезвомыслящий банковский работник, руководитель филиала в Москве, не согласен, а вот я, пьяный, мало соображающий иностранец, оказавшийся где-то на заснеженных просторах России… соглашаюсь… почему? Не знаю… может, водка? А может, и не водка, может, в моем состоянии трудно спорить со столь очевидным утверждением. Трудно — да и зачем?

Вот, к примеру, я — не арабский шейх или африканский принц, я европеец, и поэтому я работаю, а прибыль откладываю на счет под проценты. Деньги делают деньги, это действительно правильно.

— Ай-яй-яй, Нильс, — укоризненно качает головой Иннокентий Геннадиевич. — Как же вы недоглядели…

Глаза-щупальца придвигаются совсем близко к моему лицу. Стены, потолок — все начинает покачиваться. Мне становится тревожно.

— Ваш банк нарушает главенствующий принцип мироздания, позволяя бесхозным деньгам прозябать на необслуживаемых счетах. Это очень плохо. Это увеличивает энтропию и ведет к хаосу. Понимаете?

Горестно киваю. В самом деле, как же так? Что же это мы?

Деньги мертвым грузом лежат на счетах, они не приносят людям пользы…

Они бесполезны…

Бесполезны…

Это опять сказал я? Или Иннокентий Геннадиевич? Черт возьми, разве это важно? Главное — я, как собака на сене, долгие годы попросту гноил средства, которые могли бы помочь хорошим людям!

Мне стыдно. Мне очень стыдно!

Как я мог?

И как удачно, что я познакомился с Костей, Олегом, Иннокентием Геннадиевичем — у меня теперь есть шанс прийти на выручку российской, русской культуре, стать меценатом, поддержав традиции Пибоди, Тёрнера, русского мецената Мамонтова, Джорджа Сороса…

Я встану в один ряд с этими людьми!

Глаза-щупальца шевелятся непосредственно возле моего лица, руки Иннокентия Геннадиевича двигаются округло и мягко, словно бы создавая вокруг меня незримую сферу. Они летают над столом, как крылья.

Я унижен и раздавлен — как я до сих пор сам не догадался, что эти проклятые деньги должны, обязаны служить людям!

По щекам моим текут слезы раскаяния. Иннокентий Геннадиевич берет меня за руку. Прикосновение его приятно и успокаивающе.

— Ну-ну, перестаньте. Это эмоции. У вас открытые, чистые глаза. Все поправимо. Нильс, вы просто ненадолго, на месяц, переведете необходимую сумму на счет, который вам укажут, — и вам станет легче. Не волнуйтесь — через месяц деньги вернутся обратно. Это будет как помощь. Беспроцентный кредит новой семье.

Я киваю. Конечно, я готов!

Ведь все так просто. Но боже, как же кружится голова! Голова, голова…

— Д-да, — выдавливаю из себя с невероятным трудом. — Мне надо прилечь… А потом я…

Иннокентий Геннадиевич похлопывает меня по плечу:

— Конечно, конечно. Отдохните…


Шумят, шумят в вышине сибирские кедры!

Солнечно, тепло, покойно… Как это говорится у русских? «В здравом уме и трезвой памяти»? Вот-вот, я именно в таком состоянии. Я готов сделать доброе дело — помочь своим новым родственникам. Христианские проповедники учат помогать ближнему своему. Я следую их заветам, это правильно и хорошо.

Нужно только отдохнуть. Поспать, прийти в себя после многодневного алкогольного марафона и бани. Все же это тяжелое испытание для европейского человека. Тяжелое, но я прошел его. Я стал «почти русским». А может быть, и не «почти».

Сквозь шум кедров слышу голоса. Они еле пробиваются ко мне, словно бы доносясь из соседнего гостиничного номера. Фразы дробятся на словосочетания, смысл которых, скорее, угадывается, домысливается мною.

— Клиент готов…

Сон закрепит…

— Комп принес?

— Ага, всё как сказали…

— Геннадич, за тебя!

— А софт тот самый?

— Как сказали, сам проверял…

— Проблемы тут не нужны…

— Профессору на больницу работать…

— Лохов на наш век хватит…

— Жаль, отвалила эта Рита. Перспективная девка…

Эта Рита… Э-та Ри-та… Э т а Р и т а… Эт арита… Арита…

АРИТА!

Кедры, шум, слова, голоса, глаза-щупальца — все летит кувырком, в какие-то темные бездны. Меня подбрасывает, как будто внутри распрямляется пружина.

Где я?! Ах да, это дом Олега, дяди Ариты. А где сама Арита?

Чер-рт, как болит голова. Все тело словно набито ватой, ноги подгибаются, будто у детской игрушки. Баня, водка, парок, кедры. ..Я в комнате на втором этаже, отдыхаю…

К черту такой отдых!

Встаю с дивана, шатаясь, иду к окну, за которым сгущаются сумерки. Ощущения такие же, как после первой крепкой выпивки в подростковом возрасте, — мне очень плохо.

Очень. Похоже на отравление. Проклятая баня, проклятый «фирменный парок».

За окном — поле, далекий лес, бегущие огоньки. Там дорога, она ведет в город. Арита в городе. Она больна. Я должен ее увидеть.

Да, должен. Должен!

Ох, что же с моей головой? Неужели действительно от бани? Я перегрелся, как на пляже. Да еще Иннокентий Геннадиевич с его рокочущим голосом и плавными жестами…

Воздух, мне нужен воздух!

Чистый, холодный, прочищающий мозги и бодрящий тело. С треском распахиваю створку стеклопакета, вдыхаю полной грудью. За окном холодно, градусов двадцать, не меньше. Я одет в джинсы и свитер, и меня мгновенно пробирает до костей. Но это хорошо, это просто прекрасно! Мороз выстуживает всю банную дрему, всю теплую, липкую дрянь, что натащили в меня черные глаза-щупальца…

Неожиданно где-то в темном вечернем небе возникает странный звук. Звук неприятный и подозрительно знакомый. Я не вижу его источник, он находится где-то в стороне, за домом. Какой-то писк, а точнее, тоскливый свист, сменяющийся тут же истошным воем.

Где-то я это уже слышал. Где-то.

И вдруг, несмотря на холод, мне становится жарко, будто бы я окунулся в чан с кипятком.

Я узнаю этот звук, я вспоминаю, где его слышал!

«Эксклюзив, авторская работа». «Поющий дракон». Один мы с Аритой запустили во дворе ее дома еще тогда, до моего отъезда в Данию. А второй остался… остался у нее!

Не нужно быть профессором Оксфордского университета, чтобы понять, кто и зачем запустил «Поющего дракона».

Арита вовсе не в городе.

Она вовсе не больна!

В голове словно бы что-то щелкает — и вроде бы случайные моменты с SMS, якобы невключенной сигнализацией и болезнью Ариты вдруг складываются в логичную цепь поступков.

Она хотела меня предупредить!

И вот сейчас Арита подает мне сигнал, знак, что с нею все в порядке.

А со мной?

Я лихорадочно перебираю в голове события последних дней. Они, как частички пазла, кружащиеся в лотерейном барабане. Странная бабушка, излишне радушный Костя, косые взгляды Олега, обрывки фраз, бесконечная, выматывающая пьянка… И Иннокентий Геннадиевич с его манерами то ли колдуна, то ли экстрасенса-гипнотизера.

«Нильс, вы просто ненадолго, на месяц, переведете необходимую сумму на счет, который вам укажут, — и вам станет легче».

Легче! Вот оно в чем дело…

Черт! Я — вор! Хотя нет, не может быть. Я же не мог, никак не мог, даже если захотел бы, ведь компьютер в Москве… а ключ, ключ здесь со мной… а без ключа и компьютера ничего не сделаешь, ничего не переведешь. Хвала всем скандинавским богам, перестраховке и Европейской конвенции — перевод могу сделать только я и только в Москве.

Чья-то тяжелая рука ложится на плечо. Я резко оборачиваюсь, едва не выпав из окна.

Передо мной стоит дедушка Гуннар. Он смотрит на меня, по обыкновению чуть прищурившись — морщинки лучиками разбегаются от глаз, — и темные губы его кривятся в такой знакомой усмешке.

— Здравствуй, Нильс.

— 3-здрав… — я давлюсь этим словом, упираюсь лопатками в оконную раму.

Дедушка поворачивается, проходит к креслу, садится, кладет ногу на ногу.

— Как жизнь, мой мальчик? — спрашивает он, покачивая рыбацким сапогом. Он всегда любил эти тяжелые сапоги и говорил про них: «Они позволяют мне твердо стоять и на земле, и на палубе».

— Хорошо. Я в порядке, — отвечаю почти шепотом, горло сдавливает спазм.

Дедушка Гуннар умер двенадцать лет назад. Его похоронили на старом кладбище «Ассистентс», неподалеку от могилы Кьеркегора, и поставили сверху большой гранитный камень с короткой эпитафией: «Ты в море родился и в море умер».

Это было правдой: дедушка Гуннар родился на пароходе, шедшем из Мальмё в Копенгаген. Эресуннский мост тогда еще не построили, и из Швеции, где у нас жили родственники, в Данию нужно было плыть через пролив Эресунн. Моя прабабушка Сведала как раз возвращалась из гостей, когда у нее неожиданно, на две недели раньше срока, начались схватки.

Умер дедушка по странной прихоти фортуны почти на том же месте, где родился. Это случилось в лодке, когда он отправился вместе с моим отцом и своим старым приятелем Альбрехтом Огерупом ловить сельдь все в том же проливе Эресунн.

Дедушка поднимал садок с сельдями, когда его сердце остановилось.

И вот теперь он пришел за мной.

— Ты пришел за мной? — спрашиваю вслух.

Он смеется, показывая желтые прокуренные зубы, отрицательно качает головой.

— Нет, мой мальчик, тебе еще рано переселяться в долину вечной скорби. Я всего лишь пришел, чтобы сказать: настоящий мужчина — это тот, кто может двигаться против течения. А по течению плавает только дерьмо.

Он хрипло хехекает.

— То есть…

— Ты понял, — дедушка перестает смеяться. — Ты понял, и поэтому будь мужчиной, не позорь род Хагенов.

— Дедушка… — вопреки его словам, я искренне не понимаю, что он от меня хочет. — Я люблю девушку, я хочу жить с нею, хочу, чтобы она

родила мне детей и продолжила наш род. В чем же позор?

Старик суровеет, в его прозрачных глазах вспыхивают недобрые огоньки.

— Тебя используют, — жестко бросает он. — Ты — дичь, жертва. Агнец на заклании. Для мужчины из рода Хагенов это — позор.

Мотаю головой — этого не может быть! Арита не могла…

— Дедушка, ты ошибаешься…

Несколько секунд тупо таращусь на пустое кресло.

Дедушки Гуннара нет. Он умер двенадцать лет назад и похоронен на копенгагенском кладбище «Ассистентс», неподалеку от могилы Кьеркегора.

…Я смотрю вниз, на желтый квадрат света от окна, лежащий на сизых сугробах.

Второй этаж, совсем невысоко. Правда, у меня на ногах войлочные тапочки, но — плевать.

Арита в безопасности, это главное.

Пришло время спасать род Хагенов от позора…


Я бегу по заснеженному полю, высоко и нелепо задирая ноги, чтобы не завязнуть. Очень холодно, пар вырывается изо рта и повисает в воздухе. Наверное, если обернуться, я увижу позади себя крохотные облачка. Но я не буду оборачиваться, чтобы не испугаться, если вдруг фальшивые родственники Ариты наладили за мной погоню. Я очень боюсь еще раз увидеть черные глаза-щупальца Иннокентия Геннадиевича.

Снег искрится, колет глаза миллиардами крохотных голубых иголочек. В небе качается русская Луна, похожая на смешливую студентку. У нас в Дании Луна другая…

Я запеваю песню про Филлимана, песню дедушки Гуннара:

Филлеман шел к реке

К самой красивой липе

Там хотел он поиграть на золотой арфе

Потому что руны обещали ему удачу

Филлеман обходил течение реки

Мастерски мог он на золотой арфе играть

Он играл на ней нежно, он играл на ней хитро

И птица была тиха на зеленом дереве…

5

Консьержка меня не узнает. Эта женщина сидит в подъезде дома, где я снимаю квартиру, и днем и ночью. Иногда мне кажется, что она — муляж, манекен, чучело самки хомо сапиенс, настолько одинакова ее поза и выражение лица.

Я даже не знаю, как ее зовут!

А тут вдруг, впервые за все время, она покинула свою каморку за стеклом и железной решеткой, открыла дверь и вышла на лестницу, чтобы преградить мне дорогу.

Тяжелый взгляд едва не пригибает меня к полу.

— К кому?! — грозно интересуется консьержка.

— К себе, — я с трудом улыбаюсь обметанными губами. — Я живу в…

— Хоссподя, — сощурившись, вглядывается в меня женщина. — А еще иностранец. Проходи!

И, ворча что-то про алкашей, от которых житья не стало, она удаляется в каморку.

Путь свободен! Я, пошатываясь, бреду к лифту. Осталось совсем чуть-чуть, и я окажусь у себя дома, приму лекарство, возьму документы, деньги и вызову такси.

Мой побег от родственников Ариты оказался удачным. За полем и чахлой рощей и впрямь обнаружилась дорога, на которой меня подобрал огромный грузовик, ехавший из Новосибирска в Омск. Он довез меня до станции Чулым, где у водителя, сурового парня по имени Антон, брат служил начальником линейного отдела транспортной полиции.

«Я доверяю только брательнику», — сказал мне Антон.

Брательник не подвел — дал мне старые армейские ботинки, бушлат и посадил на поезд до Москвы. Там, в поезде, я и заболел. Точнее, заболел я раньше, простудился, когда бежал по заснеженному полю, опасаясь погони.

И она меня настигла, но это были не жутковатый Иннокентий Геннадиевич и его подручные, а крохотные, невидимые глазу существа, атаковавшие меня изнутри.

Температура, сильный кашель, чугунная голова… «Да тебе к врачу надо, парень!» — сказал мне случайный попутчик, предложил «полечиться» водкой, а когда я отказался, выдал упаковку какого-то русского лекарства с длинным названием «парацетамол». Не знаю, что это за снадобье, но температуру оно сбивает надолго. Наш «Панадол» не такой эффективный.

По дороге в Москву я много размышлял о том, как так получилось, что я едва не сделался преступником и не погубил свою жизнь, а вместе с нею и жизни родителей, которые не пережили бы известие о том, что их сын стал вором.

Русские очень гордятся тем, что все их неурядицы можно описать двумя вопросами: «Кто виноват?» и «Что делать?» Похоже, я действительно окончательно превратился в русского.

Кто виноват?

Тут у меня ответ простой: виноват я. Нужно было с самого начала вести себя как мужчина, а не плыть по течению, как… Эх, дедушка Гуннар, где же ты был раньше?

Конечно, удобнее всего было бы обвинить во всем обстоятельства, русскую мафию и… и Ариту. Но это то же самое, как если бы забравшаяся в мышеловку за сыром мышь обвиняла во всем сыроделов или производителей железа, из которого сделана мышеловка. Хотя я до конца не понимаю роль Ариты во всей этой истории. Если взглянуть на все непредвзято, со стороны, получается, что она выступила в качестве наживки. Стало быть, она — соучастница преступления и сама преступница. Но я видел ее глаза, я помню все, что она мне говорила, помню странности, начавшие происходить с нею после появления «родственников». И, наконец, нельзя не учитывать то, что в самый последний момент Арита захотела и предупредила меня.

Нет, она не может быть преступницей.

Если честно, мысли об Арите выматывают меня постоянно. Я толком не сплю и ничего не ем уже несколько дней. Впрочем, может быть, что это и из-за болезни.

Если с первым вопросом все очень путано, то второй — «Что делать?» — имеет четкий и внятный ответ.

Я должен уехать из России. Чем скорее — тем лучше. В Дании «родственникам» во главе с щупальцеглазым Иннокентием Геннадиевичем будет трудно до меня добраться. Однако нужно спешить — они или их, как говорят в России, подельники могут поджидать меня где угодно.

Например, вот тут, в подъезде.

От этой мысли меня внезапно бросает в дрожь. Лифт поднимается медленно, рывками — это винтажная техника, — и с каждым содроганием кабины я холодею все больше. Кажется, у меня опять поднимается температура.

Представляю, как разъезжаются двери лифта и у своей квартиры я вижу несколько крепких, наголо бритых мужчин в черных куртках. Почему-то мне кажется, что боевики мафии должны быть именно такими — в коротких черных куртках и с голыми черепами.

Что будет потом? Меня посадят в машину, вывезут за город, выстрелят в затылок и закопают в лесу.

И никто никогда не узнает, куда исчез гражданин Евросоюза, подданный Датской Марки Нильс Хаген.

Лифт останавливается.

Двери разъезжаются.

Лестничная клетка пуста.

Уф-ф-ф…

На ходу достаю ключи, пошатываюсь. Перед глазами — разноцветные крути. Как же мне плохо… Ключ не хочет попадать в замочную скважину, а попав, не хочет поворачиваться. Пальцы меня совершенно не слушаются.

Собравшись с силами, налегаю на ключ — и вдруг дверь поддается и открывается.

Она была незапертой!

Стою на пороге собственной квартиры, тяжело дышу открытым ртом. Меня опередили. Мышеловка все-таки захлопнулась… Нужно бежать, но у меня совершенно нет сил.

Господи, какой же я глупец! Зачем я приехал в эту квартиру… нужно было сразу с вокзала отправляться в посольство. Там я получил бы убежище и помощь.

Хотя в том виде и состоянии, в котором я нахожусь, и без документов скорее всего мне не удалось бы даже приблизиться к дверям посольства.

Спасительная, желанная кома маячит где-то на грани сознания, как канатоходец над пропастью. Я делаю последнюю попытку спастись — хватаясь руками за дверь, стараюсь уйти, пока меня не заметили.

Из глубины квартиры слышатся шаги. Они гулко отдаются в стенах и бьют мне в уши, как кузнечные молоты.

Это идет моя смерть.

Глаза затуманивает серая пелена. Сквозь нее вижу человеческий силуэт. Он приближается, растет, занимая собой все пространство дверного проема. Поднимает руку.

Сейчас ударит!

Страшная морда выплывает из серой мглы, выпученные глаза налиты кровью, скалятся из волосатой пасти зубы…

— Шеф! — грохочет страшный голос. — Шеф, что с вами…


— …беспокоиться начали, а телефон не отвечает. Не, ну я понимаю — Новый год, тыры-пы-ры, но сердце не на месте. Вот я и решил приехать, проведать. Смотрю — а дома никого нет.

— А как… как ты попал в квартиру? — с трудом ворочая языком, я все же нахожу в себе силы задать этот вопрос.

Дмитрий смотрит на меня по меньшей мере недоуменно, потом с облегчением улыбается, шевеля усами.

— Шеф, ну вы ваще! Вы ж сами мне ключи дали, еще осенью. Так и сказали — на всякий случай.

— А-а-а… прости, забыл. — Я откидываюсь на спинку кресла.

Шипучий напиток, сделанный Дмитрием из двух пакетиков «Терафлю» и горячей воды, уютно греет меня изнутри. Странно — я весь горю, но это снаружи, а внутри меня, оказывается, все последние дни жил ледяной холод, и вот только сейчас он начинает отступать.

Голова проясняется. Мысли, до того похожие на больших сонных рыбин, вяло шевелящихся подо льдом, на самом дне пруда, оживают, становятся подвижными, поблескивая чешуей, скользят туда-сюда.

— Шеф, ну как? — заботливо интересуется Дмитрий.

Я отвечаю ему очень по-русски:

— Ничего, пойдет.

Дмитрий смеется. Я тоже смеюсь.

Мне радостно оттого, что у меня есть на кого положиться. Да, я не хотел обращаться ни к кому из своих сотрудников за помощью, думая соблюсти инкогнито и улизнуть из Москвы. Не хотел, потому что Иннокентий Геннадиевич и его банда имели информацию о том счете, с которого я должен был перевести им деньги. Таких счетов с внешним управлением в нашем банке несколько, их открывали разные люди, и очень подозреваю, что многих из них уже нет в живых. Однако это не повод, чтобы становиться вором. Грабить мертвых так же гнусно, как и живых.

Внедренных агентов называют кротами. В нашем филиале сидит крот русской мафии. Нет, наверное, «русская мафия» — это не совсем верное определение, оно подходит для голливудского фильма, но нелепо звучит, если вы находитесь в России.

Здесь в ходу аббревиатура ОПГ, что расшифровывается как «организованная преступная группировка». Вот такая ОПГ из Новосибирска и заслала в наш филиал крота, а крот накопал информацию. И если я позвоню в офис кому бы то ни было, даже водителю или вот Дмитрию, где гарантия, что крот не узнает об этом и не предпримет каких-то действий? Вдруг у этого крота волчьи зубы и тигриные когти?

Господи, какая ерунда лезет в голову… В любом случае все мои опасения оказались напрасны — Дмитрий приехал сам, и крот ничего не узнал.

Ничего, в Дании я найду время, чтобы вычислить эту сволочь. Надо только выздороветь, прийти в себя…

И для начала вырваться из России!

— Дмитрий, мне нужно ехать, — я делаю вялый жест рукой. — Будь добр, закажи такси.

— Куда?

— В Шереметьево.

— Шеф! — глаза Дмитрия становятся очень большими и круглыми. — Куда вам ехать?! Вам врач нужен, постельный режим и уход.

— Отдых, — киваю я. — Мне очень нужен отдых. Отдых от этого места и улет в Копенгаген. Поторопись. Лечиться я буду там.

— Да я никуда вас не отпущу! — Дмитрий хмурит брови. Это выглядит потешно — большой, толстый мужчина, похожий на персонажа из сказочного кино, изображает брутала.

Я улыбаюсь. Он тоже.

— Ну, остаетесь? Я сейчас чайку заварю, в аптеку сбегаю… А может, вискарика по чуть-чуть?

— Нет, Дима, мне надо ехать.

Я едва ли не первый раз в жизни называю его «маленьким именем» и невольно отмечаю, как он вздрагивает, услышав его.

— Шеф, но вы погубите себя! Я… я просто физически не выпущу вас из квартиры. Вам нельзя!..

— Почему? — Я поднимаюсь из кресла и нависаю над ним. — Я пересек в таком состоянии половину вашей прекрасной страны — что может мне помешать добраться до аэропорта? Ты?

— Я… — Дмитрий растерян и то и дело поглядывает на часы. — Я должен! Мы же друзья, шеф! Вы никакой, вы даже толком стоять не можете, как я вас такого отпущу?

Он натянуто улыбается. Болезненное состояние подстегивает фантазию, и я впервые замечаю, что усы Дмитрия похожи на большую мохнатую гусеницу, ядовитую личинку какого-нибудь непарного шелкопряда или кленовой стрельчатки. Он снова смотрит на часы, замечает, что я это вижу, — и краснеет. Я отвожу взгляд и вдруг замечаю, что там, на столе покоится мой грубый ноутбук HP, тот самый, от которого зависела и зависит моя судьба. Только я свой ноутбук всегда закрываю. Это даже не прихоть, а привычка, издержка европейского образования, ведь у нас каждый профессор твердит изо дня в день, что энергию стоит экономить, что энергия ограниченна и что каждый закрытый ноутбук стоит сотни тонн леса.

Я всегда закрываю его, но сейчас он почему-то открыт.

И тут у меня наступает катарсис. Просто так, без всяких предпосылок и экспозиций, если не считать за них два пакетика «Терафлю».

Это Дмитрий привел на мой день рождения Ариту!

Это он до того активно намекал, что мне нужно отвлечься и познакомиться с красивой девушкой!

Наконец, это ему я показывал фотографии Мархи, на которую неожиданно так похожа Арита!

И, естественно, Дмитрий, работая в нашем филиале на топовой должности, мог получить информацию о находящихся в управлении банка счетах.

Рыбы в моей голове начинают метаться, как косяк балтийских сельдей, которых так любил ловить дедушка Гуннар.

Настоящий мужчина — это тот, кто может двигаться против течения. А по течению плавает только дерьмо…

— Это ты… — медленно произношу я, в упор глядя на стремительно потеющего Дмитрия. — Это ты сделал… Ты!

— А? Что? — Он делает непонимающее лицо. — Вы о чем, шеф?

— Ты… передал этим людям информацию! — Я медленно наливаюсь бешенством. — Ты подставил меня, банк, людей…

— А что такого? — суетливо перескакивая выпученными глазками с предмета на предмет, пожимает плечами Дмитрий. — Шеф, успокойтесь, все нормально! Какие подставы, о чем вы? Вы же получили удовольствие — и получите еще. А кроме того, вы получите деньги, хорошие деньги, шеф! Двадцать пять процентов, а? Это почти триста пятьдесят тысяч долларов! Положите их в офшор, будут капать процентики, будет на что, не привлекая внимания, съездить с красивой девушкой в Сен-Тропе… Счет все равно мертв, никто не пострадает, а нам польза.

Я молчу.

От внезапно нахлынувшей ненависти у меня сводит челюсти. Я скриплю зубами и сжимаю кулаки. Перед внутренним взором встает на мгновение лицо Ариты. Делаю над собой невероятное усилие и хриплю:

— Девушка… Рита… Она тоже участвует во всем… этом?

Рачьи глазки Дмитрия перестают бегать и фокусируются на сжатом кулаке моей правой руки. Оказывается, я уже занес его для удара.

— Не-ет, — блеет Дмитрий. — Нет-нет, что вы, шеф! Она просто с улицы. Ну, нашли, чтобы вам было приятно… такую… похожую, ага. Не-ет, она лохушка, дурочка провинциальная.

Я бью его не кулаком, а открытой ладонью. Оплеуха получается звонкая, желе щек Дмитрия трясется, глаза делаются испуганными, как у школьника, вызванного к доске с невыученным уроком.

— Я… Ай!.. — совсем по-детски вскрикивает Дмитрий и закрывается пухлыми волосатыми ручками.

— Сволочь! — говорю я ему. — Зачем ты это сделал?

— Я… Шеф, не бейте, я не виноват… — Он скулит, почти плачет. — Долг… Я сделал ставку, проиграл, а Николай Александрович предложил…

— Кто такой Николай Александрович?

Дмитрий неожиданно перестает скулить и изменившимся голосом произносит:

— Это плохой человек, шеф. Вам не нужно его знать…

Я снова бью его, теперь по другой щеке, для симметрии. А затем нарушаю симметрию еще одной оплеухой.

— Где они? Что тебе поручили?

— Шеф! — он кричит истошно, как заяц. — Я не могу тебя отпустить. Они будут через… — быстрый взгляд на часы, — уже через пятнадцать минут! Шеф, я вас не хотел подставлять, но мне сказали… у меня не было выбора…

Я бью Дмитрия еще раз, только теперь не по-детски, а как положено, со всей силы и кулаком. Он падает и, что-то крича, отлетает в сторону, а я бросаюсь к бюро, раскрываю ящики, выгребая документы и нужные бумаги. Сваливаю все в портфель. Дмитрий, даже не попытавшись поднять свое жирное тело, визжит мне в спину:

— Блин, это для вашей же пользы, шеф! Это бизнес! Правда! Просто бизнес!

Сдернув с вешалки в шкафу куртку, я поворачиваюсь к Дмитрию.

— Правда?! В твоей жизни никогда не было правды. Ты всегда врал, с детства. И всегда предавал. Ты и такие, как ты, сначала предали страну, которая вас вырастила, а потом начали предавать всех подряд — тем и живы. И моли своего «зеленого» бога, чтобы мы больше никогда не встретились…

Он еще что-то мычал, прижимая свои волосатые лапки к колышущейся груди, но у меня нет на него времени, и я просто набрасываю на Дмитрия покрывало с дивана — как на клетку с попугаем. Для меня он теперь покойник!


Аэропорт «Шереметьево», терминал Д, гулкоравнодушный и неожиданно пустой, встречает меня металлическим женским голосом:

— Вниманию пассажиров! Заканчивается посадка на рейс 2550, вылетающий в Амстердам. Повторяю…

Бросаю взгляд на табло. Одиннадцать тридцать две. Рейс на Копенгаген меньше чем через час. За это время я должен успеть оформить билет, пройти контроль… В принципе времени достаточно, можно немного расслабиться.

Иду по коридору, за стеклянной стеной устремляется в глубины небесного океана пузатый кит с эмблемой авиакомпании Alitalia на борту. Терпеть не могу Alitalia, там высокомерные стюарды и плохая еда. Слава богу, в Копенгаген летает SAS.

Краем глаза замечаю, как на стоянку на большой скорости влетает роскошный черный Mitsubishi Diamante, похожий на стальную рыбу. Автомобиль замирает у знака парковки, из него резво выскакивают трое — наголо бритый мужчина с неприятным лицом, крепкий спортивный парень и… и «двоюродный брат» Костя.

Погоня!

Я срываюсь с места, не обращая внимания на удивленные и встревоженные взгляды редких пассажиров, бегу по коридору к переходу в следующий терминал.


Ровный гул двигателей «Аэробуса» навевает сон.

Я — успел! Наверное, еще никогда в моей крови не было столько адреналина, как в те проклятые полчаса, что я провел в аэропорту «Шереметьево».

Преследователи отставали от меня на несколько минут. Я успел оформить билет и буквально у них под носом улизнул от стойки, спрятавшись в туалете. Интуиция подсказала мне, что именно там они будут искать меня в последнюю очередь — до вылета оставалось совсем мало времени, и по логике я обязан был идти на регистрацию.

Если бы они все втроем обнаружили меня в туалете, я ничего не смог бы поделать. Наверняка мне пришлось бы несладко, окружи они меня в терминале. Но, карауля у входа в зону посадки, они занервничали и допустили ошибку, на которую я надеялся, — разделились. У прохода остался один Костя, а «лысый» и «спортсмен» отправились проверять соседние залы.

Когда что-то, чему нет названия, толкнуло меня изнутри: «Пора!» — я выскочил из туалета, держа наготове паспорт и билет, бегом пересек зал.

Костя увидел меня слишком поздно — я уже протянул документы очаровательной девушке у стойки. Он бросился ко мне, доставая телефон, что-то зашипел за спиной, попытался схватить за руку, но я одновременно с клацаньем печати на посадочном талоне ударил его локтем в живот и вежливо произнес:

— Большое спасибо, что проводили.

Потом был таможенный досмотр, шоколад из дьюти фри и металлический кит, что несет сейчас меня через время и пространство в страну, где нет ОПГ и людей с глазами-щупальцами.

И нет Ариты…

Похоже, это моя главная и самая большая потеря в жизни. Даже Мархи, о которой я сейчас могу думать совершенно спокойно, не стала для меня тем, кем стала эта странная русская девушка из далекого Новосибирска.

Как только это имя — Арита — возникает у меня в мыслях, тут же обрушивается множество вопросов, на которые нет ответа.

Что с нею сейчас?

Не повредил ли ей мой побег?

По своей воле она пошла на сотрудничество с бандитами или ее заставили?

Какие чувства испытывала Арита ко мне на самом деле?

И главное: какие чувства она испытывает сейчас?

«Аэробус» начинает снижаться — скоро посадка. Адреналин давно выветрился из крови, и я вновь чувствую себя очень больным, но сто крат хуже болезни, терзающей тело, душевный недуг.

И имя этого недуга — Арита…

ЭПИЛОГ

Снег в Копенгагене мягкий и пушистый. Он бесшумно ложится на крыши домов, на ветки деревьев, на тротуары, на лед каналов и палубы барж, пришвартованных у набережных. По свежему снегу, укрывшему машину дяди Ульрика, прошла соседская кошка — осталась ровная цепочка следов, идущая по крыше. Я улыбаюсь — раньше эта кошка все время спала там, а теперь ее спальню засыпало снегом.

Теперь… теперь все в пращ дом.

Все, кроме Ариты. Я пытался связаться с нею, я нашел адрес и телефон ее настоящих родственников, ее матери, но эта женщина очень сухим и официальным голосом сказал, что Рита уехала в Москву и она не знает ее адреса и контакту.

Она не знает, я не знаю…

Вернусь ли я в Россию?

Конечно! Как только восстановлю силы после болезни, поеду искать Ариту. Я много думал об этом и точно уверен, что должен ее найти. Впрочем, увы, это будет еще нескоро — врач сказал, не раньше, чем весной.

Большая кружка тети Марты с горячим шоколадом стоит на подоконнике. Я смотрю поверх ароматного парка, струящегося над ней, смотрю вниз, на улицу. _

Снег… Копенгаген становится таким уютным и красивым, когда идет снег.

Тренькает смартфон — пришло сообщение. Я вспоминаю, что некоторые русские называют все смартфоны айфонами, а все планшеты — айпадами, и улыбаюсь. Протянуть руку и взять смартфон, чтобы узнать, кто прислал сообщение, откровенно лень. Но я все же пересиливаю себя, беру аппарат, провожу пальцем по экрану…

Странно, номер незнакомый. В окошке открывается какая-то абракадабра из латинских букв: «Posmotrivokno». Не сразу понимаю, что сообщение написано по-русски, просто буквы слиплись. Машинально перевожу взгляд за окно.

В Копенгагене идет снег. На машине дяди Ульрика — цепочка кошачьих следов. Рядом стоит девушка в оранжевом пуховике и вязаной шапочке и смотрит на меня.

Арита…

Жене моей Рите посвящается

Копенгаген, 2011

ОБ АВТОРЕ

Нильс Хаген родился в Копенгагене в год, когда Джимми Картер сменил Джеральда Форда на посту президента США, а в СССР приняли конституцию.

Родители Нильса приложили немало усилий, чтобы их сын получил достойное образование. В школьные годы мальчик проявил склонность к точным наукам и стал лауреатом Международной математической олимпиады. Это во многом предвосхитило его судьбу — Нильс поступил на экономический факультет Королевского Копенгагенского университета, затем стажировался в Англии и США.

На рубеже тысячелетий одаренный молодой человек получил степень магистра и поступил на престижную работу в крупный банк. Его карьера шла в гору, впереди открывались широкие перспективы. Знакомство с ведущей богемный образ жизни художницей Маргаритой Петти и последовавшие вслед за этим осложнения в личной жизни вынудили Нильса покинуть Европу и возглавить филиал банка в Москве.

Россия испытала потомка викингов на прочность: Нильс встретил здесь свою любовь и едва не расстался с жизнью. События, пережитые в нашей стране, пробудили в Хагене склонность к писательству и легли в основу романа «Охота на викинга».

Примечания

1

Эблескивер — датские сладкие пирожки или пончики, традиционное рождественское угощение. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Неофициальный гимн хиппи, автор — Джон Филлипс из группы The Mamas and the Papas.

3

Jojo — по-французски и «красавчик», и «красотка».

4

Горячий шоколад (фр.).

5

Извини. Это моя жизнь (англ.).

6

Водить за нос (фр.).

7

Джон Бродес Уотсон — американский психолог, основатель бихевиоризма.

8

Макс Вертгеймер — один из основателей гештальт-психологии.

9

«От гнева норманнов избавь нас, Господи!» (лат.) В 888 году нашей эры эта строка была включена в католическую мессу в связи с непрекращающимися набегами викингов.

10

Имеется в виду Эрнесто Рафаэль Гевара Линч де ла Серна — Че Гевара.

11

Самоназвание датчан.

12

В стиле «Прованс» (фр.).


Купить книгу "Охота на викинга" Хаген Нильс

home | my bookshelf | | Охота на викинга |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 3.0 из 5



Оцените эту книгу