Book: Наполеон. Афоризмы



Наполеон. Афоризмы

Наполеон. Афоризмы

Наполеон. Афоризмы

Мысли и максимы узника Святой Елены


I

Когда народ продажен, беспомощен любой закон, кроме тирании.


II

Как всякого властителя, свершившего вы дающиеся деяния, меня нередко переоценивали; но сам я всегда сознавал свою истинную цену.


III

Европейские монархи построили свои армии по образцу моей. Это вполне естественно; но главное ведь — знать, как ими управлять.


IV

Я очень мало забочусь о мнении парижан: они как те трутни, что беспрестанно жужжат, а смыслят в серьезных вещах не более чем мартышка в метафизике.


V

Я не буду писать до тех пор, пока лондонским клеркам не наскучит читать мои письма.


VI

С тех пор как я взял бразды правления в свои руки, мой главный советчик всегда находился в моей голове; и я был прав: ошибался я, лишь прислушавшись к своим советникам.


VII

Говорят, я оскорбил прусскую королеву, — ничего подобного. Я сказал ей: «Женщина, возвращайся к швейной иголке, сиди дома с семьей». Она обиделась, — но я не виноват. Я даровал свободу ее дорогому Хатцфельду, который, не будь ее, был бы расстрелян.


VIII

Надо признать, что судьба, играя с человеком, прелюбопытно устраивает дела в мире.


IX

Людовик XIV зимой выиграл Франш-Конте, но в ноябре он не дал бы сражения под Москвой.


X

Так союзники всерьез опасаются меня? Не советую им посягать на мое величие, это может им здорово повредить.


XI

В Потсдаме я нашел великолепную шпагу Фридриха и ленту, которой он перевязывал свои указы; и эти трофеи я ценю много больше, чем все миллионы, выплаченные мне Пруссией.


XII

Ваши подчиненные никогда по-настоящему не поддержат вас, если только не будут уверены, что вы непреклонны.


XIII

Я знаю анекдоты о европейских дворах, которые могут потешить современный мир, но мне чужда сатира.


XIV

Когда боль и дела покидают меня, я перечитываю Макиавелли, и теперь еще больше убежден, что он не смыслит ничего.


XV

Мой план высадки в Англии был грандиозен; я взялся построить порты и корабли. Брюи показал себя достойным помощником в этом предприятии; он взрастил пламенный ум в слабом теле.


XVI

Европейские журналы довольно несправедливо сравнивают террор 1793 и 1815 годов: не вижу ни малейшего сходства между ними: в одном все грандиозно, ужасающе и величественно, в другом же все подло, низко и мелочно. В 1793-м головы поправших закон довольно часто падали одновременно с головами их жертв; в 1815-м трусы и негодяи безрассудно проливали кровь побежденных и пили кровь преимущественно ради удовольствия ее пить. Режим 1793-го поглотил его собственных детей; режим 1815-го оставил их в живых. Никаких положительных последствий этого я не замечаю.


XVII

Нерешительность действует на принцев так же, как паралич — на движения ягнят.


XVIII

Если бы «Илиада» Гомера была написана современником, она бы никому не понравилась.


XIX

У моих солдат нет вины предо мной; это я виновен пред ними.

Те, кто ищет счастья в роскоши и беспутстве, подобны людям, предпочитающим великолепие горящей свечи солнечному свету.


XXI

Я сделал достаточно для потомков: я завещал свою славу сыну, а памятники — Европе.


XXII

Вульгарное тянется к великим; и не ради их самих, а ради их могущества, а те достигают своего из тщеславия или потому, что хотят этого.


Наполеон. Афоризмы

XXIII

Аббат де Прадт писал проповеди, планы военных кампаний и исторические сочинения; у него превосходный вкус на романсы, и он забавный архиепископ.


XXIV

У муниципального управления есть преимущества. Его недостаток в том, что оно не монархическое. Подданные слишком далеки от власти; это знание очень пригодилось бы древним галлам. Цезарю, завоевавшему их, такое управление пришлось по душе.


XXV

Справедливый человек — образ Бога на земле.


XXVI

Мы слабы из-за лени или недоверия к самим себе; горе тому, в ком сочетаются обе эти причины: если это простой смертный, то он ничтожен; если король, то он ничтожен вдвойне.


XXVII

Путешествие в Сен-Клу было всего лишь маскарадом; пыл революции и партии не могли противостоять мне и Франции. Фракции были в меньшинстве; они сделали единственное, на что были способны, — они сбежали. Еще были группы, которые более чем запутались в своих рядах; а также тот, кто выступал в роли Брута и двадцать четыре часа спустя был весьма обязан мне за то, что его выбросили вон.


XXVIII

Глупец имеет огромное преимущество перед образованным человеком: он всегда доволен собой.


XXIX

Если вы хотите узнать, сколько у вас настоящих друзей, попадите в беду.


XXX

До Ватерлоо я думал, что в Веллингтоне таится военный гений. Сведущие люди были поражены, когда он выстоял при Мон-Сен-Жан{1}: если бы не этот случай, ни один англичанин не ушел бы от меня. Он должен благодарить за свою удачу прежде всего счастье, а затем — пруссаков.


XXXI

Древняя Греция известна семью мудрецами; в Европе я не вижу ни одного.


XXXII

Между остроумием и здравым смыслом гораздо большая пропасть, чем люди склонны считать.


XXXIII

В Европе копируют мои законы, устанавливают подобные моим учреждения, заканчивают мои начинания, перенимают мою политику, подражают многому, вплоть до того тона, который задавал мой двор: значит, мое правление было не столь абсурдно и нелепо, как о том говорят.


XXXIV

Храбрость — судьбоносная монетка: кто-то, дрожащий перед топором экзекутора, смело встретит смерть от руки врага. Существуют лжехрабрецы, так же как и поддельные монеты. Словом, храбрость — врожденное качество; мы не можем получить его по своему желанию.


XXXV

Старые, заново оштукатуренные монархии держатся до тех пор, пока народ не почувствует в себе силы; такие сооружения всегда начинают рушиться от самого основания.


XXXVI

Ищущие почитания подобны любовникам: обладание преуменьшает ценность желаемого.


XXXVII

За свою жизнь я совершил немало ошибок; величайшей было вручение моей персоны англичанам: я поверил в то, что они следуют законам чести.


XXXVIII

Франция неисчерпаема; я испытал ее после войны с Россией и в борьбе против коалиции 1815 года, но она продолжала изобиловать сокровищами и солдатами. Такая страна никогда не будет покорена или разорена.


XXXIX

Вернейший способ оставаться бедняком — быть честным человеком.


XL

От десяти говорящих больше шума, чем от десяти тысяч тех, что молчат; вот ключ к успеху всех крикунов на трибунах.


XLI

Короли и обманутые мужья всегда последними замечают свое дурацкое положение.


XLII

Пытливый ум может охватить все, но невозможно достичь всего на свете.


XLIII

Я побеждал королей во имя власти; короли побеждали меня во благо народа: они совершили большую ошибку, лишив меня трона. Подождем же конца игры.


XLIV

Я предпочитаю весомый аргумент утонченному красноречию: дела всегда лучше слов.


XLV

При принятии решений люди делятся на две группы: на тех, кто их принимает, и тех, кто использует решение других.


XLVI

Мне нравится величественное в искусстве: тут нет среднего; оно либо возвышенно, либо убого.


XLVII

Месть злому человеку — дань уважения добродетели.


XLVIII

Сэр Хадсон Лoy — неотесанный тюремщик; это его дело. По тому, как он со мной обращается, ощущается, что он чувствует мое превосходство.


XLIX

Человек — как овца: он следует за первым, кто пойдет вперед. В управленческих же делах нам нужны соратники, без них невозможно довести дело до конца.


L

Твердый ум сопротивляется чувственности подобно тому, как моряк избегает подводных камней.


LI

Привычка обрекает нас на множество глупостей; наибольшая из которых — превращаться в ее раба.


LII

Если бы Корнель жил в мое время, я бы назначил его своим министром.


LIII

Роспуск моей армии займет в истории место в ряду грубейших политических ошибок королевского правления.


LIV

Просвещенной нацией нельзя руководить вполсилы; она требует энергичности, согласия и единства всех публичных решений.


LV

Тот, кто предпочитает богатство славе, подобен транжире, который занимает деньги у ростовщиков и разоряется на процентах.


LVI

В моей жизни было три счастливых дня: Маренго, Аустерлиц и Йена; пока не добавился четвертый — когда я дал аудиенцию императору Австрии во рву.


LVII

Победу одерживают не числом. Александр поверг триста тысяч персов своими двадцатью тысячами македонцев. И я откровенно преуспел в дерзких предприятиях.


LVIII

Палата представителей, которую я создал, завершила свою историю вместе со мной. Она могла спасти Францию, наделив меня неограниченной властью. Двадцать членов фракций потеряли все: им хватило глупости заговорить о конституции в то время, когда Блюхер расположился лагерем в Севре. Мне казалось, я вижу греков восточной империи с Магометом пред ними.


LIX

После моего отречения в 1815-м враг еще мог быть повержен. Я предложил взять на себя командование, но мне отказали. У меня не было никакого личного интереса выступать в роли наблюдателя.


LX

Публика поклоняется религии и восторгается могуществом. Чернь судит о жалованье придворного по количеству его лакеев; толпа судит о величии Бога по числу священников.


LXI

Я за всю жизнь не смог прочесть ни одной страницы Тацита, он страшный болтун; Полибий радует и наставляет меня, у него нет декламаций.


LXII

Мое правление было либеральным, ибо оставалось твердым и суровым. Я рассматривал каждого человека преимущественно как инструмент. Я не особенно принимал во внимание их убеждения, понимая, что главное — следование моим правилам. Моя игра удалась, я создал новую систему.


LXIII

Я обогатил своих офицеров; но мне следовало помнить, что когда человек богат, у него уже нет никакого желания умирать.


LXIV

Отвага укрепляет трон; когда трусость и позор расшатывают его, лучше отречься.


LXV

Я всегда восхищался Митридатом, который думал о завоевании Рима в то время, когда сам был побежден и бежал.


LXVI

Когда я был монархом, каждый раз, когда я пользовался правом помилования, впоследствии всегда раскаивался в этом.


LXVII

В точном наследовании природы не про является трагедия; я предпочитаю группу Лаокоона концу пьесы «Родогун».


LXVIII

Конституционные государства застойны; действия правительства слишком ограничены, что ставит их в самое невыгодное положение в борьбе с могущественными и единолично правящими соседями. Диктатура могла бы помочь им, но она подобна тарану, который пробьет врата столицы еще прежде, чем они будут готовы выдержать удар.


Наполеон. Афоризмы

LXIX

Эмигранты, дворяне и священники, потерявшие свои имения и привилегии во время революции, рассчитывали вернуть их с восстановлением старой династии. Они думали, что все еще находятся в Кобленце; они на все смотрели с ложной точки зрения. Они не видели света, они лишь плакали за своими деньгами.


LXX

Старики, которые сохраняют наклонности юнцов, теряют уважение к себе и становятся смешны.


LXXI

Дурак всего лишь утомителен, педант невыносим; никогда не понимал Бональда.


LXXII

Мир физического невероятно узок; правду нужно искать в мире духовном, если хотим проникнуть в глубь политики и войны.


LXXIII

Две партии, ныне существующие во Франции, хоть и разъярены одна на другую, объединяются — но не против конституционного правления, до которого им мало дела, а против кучки честных людей, чье молчание унижает их.


LXXIV

Когда я появился на политической арене, на ней было всего два типа людей; конституционные объединения, требующие аграрных законов во имя Гракха Бабефа; и фрюктидорианцы, которые хотели управлять с помощью военных судов, ссылок и отставок.


LXXV

Нынешние главы фракций во Франции — карлики, вскарабкавшиеся на ходули. Несколько талантливых людей и множество болтунов.


LXXVI

Был грандиозный протест против того, что называют моим деспотизмом; однако я всегда говорил, что нация не является собственностью человека, который правит ею; сейчас же монархи, установившие конституционное правление, другого мнения.


LXXVII

Если бы юрист Гойе, отступник Сиейес, поверенный Ревбель и старьевщик Мулэн сделались королями, я бы запросто стал консулом; я заручился опытом Монтенотти, Лоди, Арколе, Шебрэйса и Абукира.


LXXVIII

Неудачи Франции начиная с 1814 года обусловлены тем обстоятельством, что идеалистов с виртуозной способностью к манипуляции угораздило дорваться до власти. Это люди хаоса, ибо хаос проник в их разум. Они служат Богу и дьяволу.


LXXIX

Для меня не будет будущего, пока мое время не пройдет. Клевета добирается до меня, лишь пока я жив.


LXXX

Случай — единственный справедливый правитель в мире.


LXXXI

Корысть, что властвует над людьми во всех уголках мира, — это язык, который они выучивают без грамматик.


LXXXII

Вернейшее средство могущества: военная сила, обеспеченная законом и управляемая гением. Такова воинская повинность. Достаточно убедиться в этом могуществе — и противоречия исчезают, а власть крепнет. Какой, в самом деле, смысл во всех аргументах софистов, когда командование действенно? Те, кто подчиняется, обязаны придерживаться отданного приказа. Со временем они привыкают к принуждению; они вынимают шпагу, — и все противоречия рассеиваются как дым.


LXXXIII

Цинизм в действиях — это гибель политики государства.


LXXXIV

Правота обуславливается обстоятельствами; Диагор основывался на отрицании Бога, Ньютон — на утверждении его; во время революции вы можете быть то героем, а то грабителем, подняться на эшафот или обрести бессмертие.


LXXXV

Гоббс был Ньютоном политики; его учение так же хорошо, как и многое другое.


LXXXVI

Когда я положил конец революции, я дал понять обществу, на что я способен, тем самым вызвав неописуемое изумление революционеров.


LXXXVII

Очень многие воображают, что имеют талант править, основываясь лишь на том, что стоят у руля власти.


LXXXVIII

Короли, поправшие корону, чтобы стать демагогами, не могли предвидеть последствий.


LXXXIX

После моего падения судьба призывала меня умереть, но честь приказывала жить.


XC

В хорошо управляемом государстве должна быть установленная религия и контролируемая церковь. Церковь должна быть в государстве, а не государство в церкви.


XCI

Если бы христианство, как уверяют сектанты, могло бы предоставить человеку место, где есть все что угодно, то это было бы самым ценным подарком небес.


XCII

Выдающийся человек по натуре бесстрастен; его очень мало заботит, оценят его или обвинят, он прислушивается к своему внутреннему голосу.


XCIII

Есть люди, которые льстят, а есть такие, которые обижают. Следует опасаться и тех и других, в противном случае нам следует требовать удовлетворения за их деяния.


XCIV

Амбиции для человека то же, что воздух для природы: лишить духовный мир амбиций, а физический воздуха — и прекратится всяческое движение.


XCV

Пороки так же необходимы обществу, как грозы атмосфере. Если нарушается баланс между добром и злом, исчезает гармония — и тогда быть революции.


XCVI

Любой, кто совершает добродетели только в надежде снискать славу, близок к пороку.


XCVII

Красивая женщина радует глаз, мудрая — радует сердце; первая — украшение, вторая — сокровище.


XCVIII

Среди ищущих смерти лишь немногие находят ее в тот час, когда она могла бы оказаться им полезной.


XCIX

Монарху следует позаботиться о том, чтобы богатства не были распределены слишком неравномерно; тогда у него не будет необходимости ни содержать бедняков, ни защищать богачей.


C

Я был богатейшим монархом Европы. Богатство заключается не в количестве драгоценностей, а в пользе, которую из них извлекают.


CI

Если монарх уличен в одном проступке, общественность приписывает ему все остальные; клевета ширится, давая пищу для анекдотов; литературные вороны кружат над трупом, гниль пожирает его; сотни голосов подхватывают невероятные и скандальные обвинения, временами принимаемые на веру потомками. Это клевета Базилио, что летит подобно лесному пожару.


CII

Написано слишком много; я бы предпочел меньше книг и больше здравого смысла.


CIII

Монарх и премьер-министр должны любить славу. Некоторые спорят, что это ни к чему: они препираются подобно лисице, у которой отрезали хвост.


CIV

При высадке в Египте я был удивлен, когда не нашел ничего от былого египетского великолепия, кроме пирамид и куриных вертелов.


CV

Есть очень много льстецов, но очень немногие из них умеют похвалить сдержанно и к месту.


CVI

Однажды история поведает о том, какой была Франция во времена моего восхождения на трон и какова она была, когда я диктовал законы Европе.


CVII

Любая связь с преступником пятнает трон преступлением.


CVIII

Всегда удивлялся, что убийство Пишегрю приписывалось мне; он был ничем не лучше прочих заговорщиков. У меня был суд, чтобы осудить его, и солдаты, чтобы расстрелять. Я никогда не делал бесполезных вещей.


XCIX

Падение предрассудков выявило источник власти; короли больше не могут распоряжаться собственными способностями.




CX

Утвердив Почетный легион, я объединил все классы общества одним интересом; это стойкий механизм, который надолго переживет мою систему.


CXI

В правительстве не должно быть никакой частичной ответственности: это лишь плодит ошибки и потворствует игнорированию законов.


CXII

Французы так любят величие, что им даже нравится, как оно выглядит.


CXIII

Главное преимущество, которое я извлек из ситуации на континенте, заключалось в том, что я отличал своих друзей от врагов.


CXIV

Меня не удивляет судьба Нея и Мюрата; они умерли, как и жили, — героями; такие люди не нуждаются в надгробных речах.


Наполеон. Афоризмы

CXV

Я дал новый толчок предпринимательству, чтобы оживить французскую промышленность. Десять лет во Франции наблюдался прогресс. Она пришла в упадок, только когда вернулась к своему прежнему плану колонизации и займов.


CXVI

Я совершил ошибку, вторгнувшись в Испанию, ибо не знал духа этого народа. Гранды призвали меня, а толпа отвергла. Эта страна недостойна монарха из моей династии.


CXVII

В день, когда свергнутые правители вновь занимали трон, они утрачивали остатки благоразумия. И было непохоже, что они еще хоть когда-либо к нему прислушаются.


CXVIII

Со времен изобретения книгопечатания на царство было призвано Просвещение, но на деле власти управляют так, чтобы обуздать его.


CXIX

Если бы революционные атеисты не ставили все под сомнение, их утопия была бы не так уж и плоха.


CXX

Девятнадцать из двадцати стоящих у власти не признают морали; но в их интересах убедить мир, что они хорошо распоряжаются своим могуществом; это делает их честными людьми.


CXXI

Нивозские заговорщики не писали на своих стрелах, подобно противникам Филиппа: «Я целюсь в левый глаз правителя Македонии».


CXXII

Коалиция одержала грандиозную победу, когда отправила в отставку всю старую армию. Она не боится новичков; она их еще не испытала.


CXXIII

Когда я отказался от мира под Шатильоном, союзники не видели ничего, кроме моего неблагоразумия, и думали, что это удачный момент, чтобы противопоставить мне Бурбонов. Я не хотел быть обязанным за трон милости иноземцев. Моя честь осталась незапятнанной.


CXXIV

Вместо отступления под Фонтенбло я мог бы драться: моя армия была по-прежнему сильна; но я никогда не хотел проливать французскую кровь в своих личных целях.


CXXV

Когда я высадился в Каннах, там не было ни заговорщиков, ни заговоров. Я пришел с парижскими журналами в руках. Эта экспедиция, которая вошла в историю как рискованная, была совершенно разумной. Мои ворчуны[] были плохо одеты, но в их груди бились бесстрашные сердца.


CXXVI

Вызов брошен Европе; государства второго и третьего порядка, не защищенные главенствующими странами, исчезнут с лица земли.


CXXVII

Мне сказали, что великий критик Фьеве судит обо мне более придирчиво, чем естественный философ{2}. Чем более он разоряется о моем деспотизме, тем более меня уважают французы. Он — наименее значительный из ста двадцати префектов в моей империи. Я не знаю, что он имеет в виду под своей «административной перепиской».


CXXVIII

Философские определения ничуть не лучше определений теологических.


CXXIX

Ривароль нравится мне гораздо больше своими эпиграммами, нежели своими убеждениями.


CXXX

Мораль — искусство гадательное, как наука о цветах; но она является характеристикой высшего разума.


CXXXI

Даже самые величественные вещи могут быть извращены и представлены в самом дурацком виде. Если бы Скаррона подрядили переводить «Энеиду», получился бы бурлеск по мотивам Вергилия.


CXXXII

Политическая свобода, если разобраться, это басня, выдуманная правителями, чтобы усыпить бдительность управляемых.


CXXXIII

Чтобы люди могли быть по-настоящему свободными, управляемые должны быть мудрецами, а управляющие — богами.


CXXXIV

Сенат, который я назвал охранительным, вместе со мной подписал отречение от власти.


CXXXV

Я свел военное искусство к стратегическим маневрам, которые давали мне превосходство над моими противниками. В конце концов они приспособились к моему методу. Всему истекает срок.


CXXXVI

В литературе невозможно сказать ничего нового; но в геометрии, физике и географии все еще может быть какой-то прогресс, если он будет продвигаться хотя бы по шагу в столетие.


CXXXVII

Социальная система, треща по швам, страшится своего надвигающегося падения.


CXXXVIII

Победа всегда достойна награды, будь она достигнута личным везением или приложенными усилиями.


CXXXIX

Моя система образования была единой для всех французов; не законы созданы для людей, но люди — для законов.


CXL

Меня сравнивали со многими выдающимися людьми древности и современности; на самом деле я несхож ни с одним из них.


CXLI

Ни одну музыку я не слушал с таким удовольствием, как татарский марш Мегюля.


CXLII

Мой план высадки в Англии был серьезен. Ничто, кроме событий на континенте, не остановило бы меня.


CXLIII

Говорят, мое падение гарантировало спокойствие в Европе; и забывают, что она обязана именно мне за покой. Я довел революцию до конца. Теперь правительства блуждают без компаса.


CXLIV

Английское министерство покрыло себя позором за нападки на мою персону. Я был премного удивлен, когда прочел в газетах, что я стал арестантом. Я по своей воле поднялся на борт «Беллерофона».


CXLV

Когда в письме принцу-регенту я просил его о гостеприимстве, он упустил прекрасную возможность снискать себе славу.


CXLVI

Все в нашей жизни подчинено расчетам; мы должны поддерживать баланс между добром и злом.


CXLVII

Легче придумывать законы, чем воплощать их в жизнь.


CXLVIII

Законная сила правительства состоит в единстве интересов; в них не может быть расхождений без того, чтобы не нанести себе же смертельный удар.


CXLIX

Союзники доказали, что они хотели добраться не до меня, а до моих достижений и славы Франции; вот почему они наложили на нее контрибуцию в семьсот миллионов.


CL

Конгресс — это басня, совместно слагаемая дипломатами. Это перо Макиавелли, объединенное с мечом Магомета.


CLI

Мне обидно за честь Моро, погибшего в рядах врага. Если бы он пал в своей стране, я бы завидовал его судьбе. Меня упрекали за его изгнание; молва ошиблась: нас было двое, а нужен был лишь один.


CLII

Я дал французам свод законов, который проживет дольше, чем все памятники моего могущества.


CLIII

Считается, что молодому человеку лучше изучать военное дело по книгам; это верный путь воспитания плохих генералов.


CLIV

Храбрые, но неопытные солдаты лучше всего приспособлены к тому, чтобы бить врага. Кроме того, дайте им стаканчик о-де-ви{3}, прежде чем поведете их в бой, и можете быть уверены в успехе.


CLV

Хочешь сделать хорошо — сделай это сам; таков опыт последних лет моего правления.


CLVI

Итальянская армия пребывала в унынии, когда Директория дала мне командование ею; у нее не было ни хлеба, ни одежды; я показал ей равнины Милана, я распорядился выступить в поход — и Италия была завоевана.


CLVII

После побед в Италии, будучи не в состоянии вернуть Франции ее королевское величие, я принес ей блеск завоеваний и язык подлинного государя.


CLVIII

Пруссия, могущественная на географической карте, политически и морально является самой слабой из четырех монархий-законодательниц Европы.


CLIX

Испания завершила свою партию: у нее не осталось ничего, кроме инквизиции и прогнивших кораблей.


CLX

Ни одной нации не нравится английское ярмо. Люди всегда нетерпимо относятся к игу этих островитян.


CLXI

Когда я предложил экспедицию в Египет, я не намеревался лишать трона великого султана. По пути я мимоходом в течение двадцати четырех часов положил конец правлению мальтийских рыцарей, хотя до этого они успешно сопротивлялись объединенным силам Оттоманской империи.


CLXII

Никогда не видел я такого энтузиазма среди людей, как при моей высадке в Фрежюсе. Все они твердили мне, что сама судьба привела меня во Францию, и в конце концов я и сам в это поверил.


CLXIII

Если бы я хотел быть только вождем революции, моя роль вскоре бы исчерпала себя. Я стал ее повелителем благодаря шпаге.


CLXIV

Спорю на что угодно, что ни правитель России, ни правитель Австрии, ни король Пруссии не хотят принять конституционную монархию; но они поощряют зависящих от них государей сделать это, ибо хотят держать их в узде. Цезарь так легко покорил галлов, ибо они всегда были разобщены, находясь под началом представителей власти.


CLXV

Главное в политике — заполучить обладание необходимым объектом; средства не имеют значения.


CLXVI

Нидерланды — не что иное, как колония России, в которой установлена английская монополия.


CLXVII

Европейская политическая система удручающа; чем больше ее изучаешь, тем больше удивляешься ужасным последствиям ее действий.


CLXVIII

Моего последнего отречения никто не понял, ибо его причины не были обнародованы.


CLXIX

Всегда думал, что это Талейран повесит Фуше; однако, быть может, они пойдут на виселицу вместе. Епископ подобен лисе, оратор — тигру.


CLXX

Самоубийство — величайший из всех возможных грехов. Какое мужество может быть у человека, который дрожит перед любым поворотом колеса фортуны? Настоящий героизм в том, чтобы быть выше всех зол бытия.


CLXXI

Патриотизм Вандеи был поставлен мне на вид в Рошфоре: за Луарой еще оставались солдаты, но я всегда ненавидел гражданскую войну.


CLXXII

Когда офицеру больше не повинуются, он должен оставить командование.


CLXXIII

Власть над мыслью, кажется, принадлежит душе; чем выше наше сознание, тем более совершенен наш дух и тем более морально ответственен за свои действия человек.


CLXXIV

Посредственные правители никогда не могут быть безнаказанно ни деспотичными, ни популярными.


CLXXV

Союзники знали своего Макиавелли; они задумывались над его «Государем»; но ведь мы уже не в шестнадцатом веке.


CLXXVI

Есть произвол, который никогда не может быть стерт из памяти потомков; это мое изгнание на остров Святой Елены.


CLXXVII

Я не составлял плана высадки в Англии, «ибо мне ничего больше не оставалось», как я якобы сказал; я не собрал 200 000 человек на побережье Булони и не потратил восемьдесят миллионов, что бы поразвлечь парижских зевак; план был серьезен, а высадка возможна; но флот Вильнёва все расстроил. Кроме того, английское правительство поспешило разжечь войну на континенте.


Наполеон. Афоризмы

CLXXVIII

У французов ощущение национальной гордости всегда в тлеющем состоянии. Ему нужна лишь искра, чтобы запылать.


CLXXIX

Среди всех моих генералов Монтебелло оказал мне наибольшие услуги, и именно его я уважал более всего.


CLXXX

Дезе обладал всеми качествами выдающегося человека; смертью он прочно связал свое имя с великой победой.


CLXXXI

Самые небывалые из всех капитуляций в истории войн — Маренго и Ульм.


CLXXXII

Правительство, члены которого высказывают противоположные мнения[], способно функционировать лишь в мирное время.


CLXXXIII

Принципы революции проложили маршрут по Европе; вопрос лишь в том, как их регулировать. У меня для этого были и сила, и власть.


CLXXXIV

Ней был человеком мужественным. Его смерть не менее знаменательна, чем жизнь. Уверен, что осудившие его не осмелились даже взглянуть ему в лицо.


CLXXXV

Англичане — нация торговцев, но именно в торговле их сила.


CLXXXVI

Много разного было написано о смерти герцога Энгиенского и капитана Райта; первая не была делом моих рук, а о второй я не знаю ничего; я не мог помешать англичанину, охваченному упадническими настроениями, перерезать себе горло[].


CLXXXVII

Пятнадцать лет я спал, охраняемый своей шпагой.


CLXXXVIII

Я очень основательно организовал Империю. Судьи аккуратно выполняли законы. Я не поощрял произвол, и механизм работал исправно.


CLXXXIX

Что касается финансов, лучший способ получить кредит — не использовать его; система налогообложения укрепляет финансовые дела, в то время как система займов — разрушает


CXC

Мир управляется случаем.


CXCI

В зените своего могущества я мог бы при желании заполучить принцев Бурбонов в свое распоряжение; но я уважал их несчастье.


CXCII

500 турок было застрелено в Яффе; солдатами гарнизона был убит мой парламентер; эти турки были пленниками из Эль-Ариша, которые обещали не участвовать в войне. Мое положение обязывало меня строго соблюдать законы войны.


CXCIII

Полковник Вильсон, который долгое время писал о моей Египетской кампании, утверждает, что я давал яд раненым солдатам моей армии. У генерала, настолько безумного, чтобы отдать такое распоряжение, не будет солдат, готовых сражаться за него. За мистером Вильсоном эту ахинею повторяли по всей Европе. А на самом деле было так: около сотни человек слегло от чумы, они были уже безнадежны; если бы я их оставил, они подверглись бы опасности быть убитыми турками; я спросил доктора Десгенетта, можно ли дать им опиум, чтобы облегчить их страдания; он отвечал, что его долг — только лечить их; на этом вопрос был исчерпан. Через несколько часов все они были перерезаны врагом.


CXCIV

Врачи часто ошибаются; иногда они делают слишком много, в другой раз — недостаточно. Однажды я отдал шестьдесят тысяч франков Корвизарту; это умный человек и единственный надежный врач из всех, кого я знаю.


CXCV

Под Ватерлоо мои войска насчитывали 71 тысячу человек; у войска союзников — около 100 тысяч. И я почти разбил их.


CXCVI

Я взял с собой в Испанию де Прадта на войну с монахами; на ней он вполне преуспел, что удивительно для архиепископа.


CXCVII

Я создал свой век, так же как и я был создан для него.


CXCVIII

Порядок в обществе основан на справедливости. Судьи располагаются в первом ряду на социальной иерархии; никакие почести и уважение для них чрезмерными не будут.


CXCIX

Пруссаки не выдержали и двух часов под Иеной, они в двадцать четыре часа сдали позиции, которые можно было бы держать три месяца.


CC

Я совершил ошибку, не стерев Пруссию с лица земли.


CCI

Моя система на континенте должна была уничтожить английскую торговлю и принести мир всем странам. Единственным недочетом было то, что эта система не могла быть полностью воплощена в жизнь: всего несколько человек ее понимали.


CCII

Полиция — не что иное, как дипломатия в лохмотьях.


CCIII

Чужие глупости никогда не помогают нам стать умнее.


CCIV

Расин заимствовал свои произведения у греков, и он сделал это так умело, что не поймешь, что потребовало большего таланта: создание сочинения или перевод его на французский.


CCV

Мир — грандиозная комедия, где на одного Мольера приходится десять Тартюфов.


CCVI

Если вы проповедуете добродетель, показывая ее противоположности, зло сделайте фоном картины, а добро — всего лишь украшением; и пусть порок борется с добродетелью. Я сомневаюсь, что полученная картина в конечном итоге окажется поучительной.


CCVII

Некоторые фанатики-священники желали возобновить скандальные сцены старых времен;; я пресек это, и было сказано, что я совершил насилие над Папой Римским.


CCVIII

Аугсбургская лига и Тридцатилетняя война были порождением алчности нескольких монахов.


CCIX

Битва при Маренго доказала, что при нынешних средствах успех в большей мере зависит от случая. Австрийцы одержали победу: последняя их атака была отбита и они капитулировали, хотя их силы намного превосходили мои, и они могли мне противостоять. Очевидно, Мелас просто потерял голову.


CCX

Некоторые короли изображают из себя заботящихся о благе народа, чтобы половчее его обманывать; как тот волк в басне, что стал пастухом, чтобы было легче истребить овец.


CCXI

Я выслал авторов адской машины, это были заговорщики со стажем, необходимо было очистить от них Францию. С тех пор меня больше не беспокоили. Все уважаемые люди были благодарны мне за это.


CCXII

Солдаты и судьи обычно небогаты; в качестве компенсации их следует чтить и уважать. Уважение, оказываемое им, поддерживает чувство чести, которое и есть главный залог силы нации.


CCXIII

Все, что не строится на основах, подтвержденных физически или математически, должно бы отвергнуто разумом.


CCXIV

Если бы английское правительство полагало, что их суда сумеют защитить государство от захвата, они бы не укрепляли берега так тщательно, когда я стоял лагерем в Булони. Мой план высадки на берегу Англии был направлен на захват Чатема, Портсмута и других важных военно-морских форпостов. Одна или две битвы — и пал бы остаток острова: в 1804-м боевой дух англичан был вовсе не тот, что сейчас.


CCXV

Название и форма правления, на самом деле, не так важны. Если со всеми жителями обходятся справедливо, если их права на защиту, налоги, пожертвования и награды равны, страна управляется хорошо.


CCXVI

Неравное распределение богатств антисоциально и нарушает порядок, разрушает промышленность и конкуренцию; крупно поместная аристократия хороша только в феодальном обществе.




CCXVII

Если бы Августу не так повезло, потомки вспоминали бы его имя вместе с именами великих негодяев.


CCXVIII

Союзники сполна расплатились за успех 1814 года: три месяца я вел войну на равнинах Шампани с остатками моих бывших войск. Если бы Париж продержался еще двадцать четыре часа, они бы проиграли; ни один немец не вернулся бы больше на Рейн.


CCXIX

Едва ли я когда-то давал своим генералам распоряжения о детальных действиях; я всего лишь приказывал им победить.


CCXX

Королю не следует опускаться ниже не счастья, предназначенного ему судьбой.


CCXXI

Несмотря на запутанные интриги Талейрана, Людовик XVIII сумел сделать из него раба и ручную зверушку.


CCXXII

Партия, которая поддерживается только иноземными штыками, обречена.


CCXXIII

После битвы при Ватерлоо французам было велено выдать меня врагу; но французы уважали меня в моем несчастье.


CCXXIV

В 1815 году мне, вероятно, следовало опять начать революцию; тогда я пребывал в поисках необходимых ресурсов, которые имелись, и у меня было все, что для этого нужно.


CCXXV

Мы можем остановиться, поднимаясь вверх, но никогда — спускаясь вниз.


CCXXVI

Первый порыв человека бесценен, и следует знать, как извлекать из него выгоду.


CCXXVII

План ссылки меня на остров Святой Елены довольно стар; я знал о нем еще на Эльбе, но я полагался на честность Александра.


CCXXVIII

Наиболее приятным из всех условий, оговоренных с союзниками в 1814 году, было разрешение взять с собой некоторых из моих старых солдат, с которыми я побывал в стольких передрягах. А также я нашел людей, которых не пугает неудача.


CCXXIX

Хартии хороши, только когда они не статичны. Первое лицо государства не должно возглавлять партию.


CCXXX

Общественный договор в Европе был нарушен разделом Польши в 1772-м. Когда я появился на политической арене, система разделов была уже не нова. Баланс сил остается мечтой, о которой можно забыть до лучших времен. Александр будет обходиться с Польшей так же, как я обошелся с Италией, ибо у него есть власть; вот и весь секрет.


CCXXXI

Льстецы всегда почитали слабые правительства как благоразумные, подобно тому, как революционеры называют силу деспотизмом.


CCXXXII

Отречение короля — всего лишь ирония; он отрекается в тот самый день, когда его авторитет попирается.


CCXXXIII

В Москве весь мир склонялся к признанию моего господства; стихии разрешили этот вопрос.


CCXXXIV

Во Франции не может быть республики; преданные республиканцы идиоты, все прочие интриганы.


CCXXXV

Империя была только намечена, мне следовало расширять достижения своих органов власти, если бы я мог восстановить мир на континенте.


Наполеон. Афоризмы

CCXXXVI

Ни одна корона со времен Карла Великого не была вручена с такой торжественностью, как та, что я принял от французского народа.


CCXXXVII

Я ненавижу иллюзии; именно по этой причине мир для меня был всегда реален, а не правилен.


CCXXXVIII

Евреи снабжали мою армию в Польше; я хотел вернуть им политическую сущность как нации и горожанам; но я обнаружил, что они годятся только для продажи старой одежды. Мне пришлось оставить в силе законы против ростовщичества; мирные жители Эльзаса были благодарны мне за это.


CCXXXIX

В русской армии я нашел только превосходную регулярную кавалерию; казаки обычно слишком рассредоточены. Пруссаки — плохие солдаты; английская же пехота творила чудеса при Ватерлоо.


CCXL

Как следствие великих событий, которым я был причиной, никто не удивил меня более, чем когда я увидел Фуше, цареубийцу и законченного революционера, министра Людовика XVIII, и депутата «небывалой» палаты[].


CCXLI

Я всегда считан постыдной для европейских монархов толерантность к существованию варварских государств. Будучи консулом, я общался по этому по воду с английским правительством; я предлагал войска, если они дадут корабли и амуницию.


CCXLII

Фердинанд VII находится у руля власти не благодаря своей храбрости и не по Божьей милости, а лишь по чистой случайности.


CCXLIII

Для своих кампаний я очень редко нанимал шпионов; я всегда действовал по наитию; верно угадывал, быстро передвигался, а удача делала все остальное.


CCXLIV

Я видал немало людей, которые считали мои указы невыполнимыми; иногда я объяснял, как бы я это сделал, и они признавали, что это проще простого.


CCXLV

В Европе сейчас два типа людей: одни просят привилегий, а другие им отказывают.


CCXLVI

Если бы я справился с коалицией, Россия осталась бы столь же чуждой Европе, как Тибетское царство. Таким образом я бы спас мир от нашествия казаков.


CCXLVII

Ничто не укрепляет войска более, чем успех.


CCXLVIII

Храбрецов следует искать не среди тех, кому нечего терять.


CCXLIX

Во время своей кампании 1814 года я не единожды думал, что для моих солдат нет ничего невозможного; они увековечили свои имена. Мои злоключения принесли мне славу.


CCL

Не роялисты и не разочарованные раз били меня: это сделали вражеские штыки.


CCLI

История моего правления прославит имя какого-нибудь нового Фукидида.


CCLII

Человеческий разум еще не настолько зрелый, чтобы правители делали что должно, а подчиненные — что хочется.


CCLIII

Что говорить о логике, когда миром правят штыки и здравый смысл не в справедливости, а в силе.


CCLIV

Общественное мнение когда-нибудь опровергнет софизмы моих клеветников.


CCLV

Я сделал Бенжамена Константа трибуном, я сместил его, когда он решил сыграть роль оратора: это было названо устранением, и название прижилось. Бенжамен силен в геометрии, по части теорем и заключений; а еще он великий памфлетист.


CCLVI

После памятного 13-го вандемьера я поступился своим республиканством на двадцать четыре часа в Париже, что стало очень назидательным для сторонников Бабефа и миссионеров, исповедующих религию фрюктидора.


CCLVII

Талейран и де Прадт хвалились, что это они привели к реставрации Бурбонов. Это простое бахвальство: реставрация была логичным следствием происходящего.


CCLVIII

Я сейчас лишь сторонний наблюдатель, но я знаю лучше, чем кто бы то ни было, в чьи руки попала Европа.


CCLIX

В основании французского правительства я вижу лишь камни преткновения.


CCLX

Груши думал обелить себя за мой счет; это не менее верно, чем то, что он доставил бы герцога Ангулемского в Париж прямо мне в руки, если бы я пожелал. Я счел последнего лояльным врагом, ибо я уважаю его.


CCLXI

Неисправимая толпа проявляет все при знаки сумасшествия.


CCLXII

Среди тех, кто не любит быть угнетенным, многие угнетают сами себя.


CCLXIII

Причиной, по которой общественное мнение так воспротивилось хартии, предложенной Сенатом в 1814 году, являлось то, что люди не видели в ней ничего, кроме беспокойства сенаторов о собственных интересах.


CCLXIV

Это верно, я переступил границы острова Эльба; но союзники не выполнили условий, на которых я туда отправился.


CCLXV

В Европе у народа больше нет никаких прав, они лишь убивают друг друга, как свора бешеных собак.


CCLXVI

Видно, во Франции свобода заключена в хартии, а рабство — в законе.


CCLXVII

Авторы «Цензора» — призрачные люди, которых следовало отправить в Шарантон{4}, ибо они сознательно сеют ненависть и недоверие. Это ораторы, которых следует бросать за решетку и ограничивать в действиях.


CCLXVIII

Суверену никогда не следует давать обещаний, но те, что дал, нужно выполнять.


CCLXIX

Наилучшее разделение власти таково: избирательная, законодательная, исполнительная и судебная. Я хорошо разграничил их в иерархии своей Империи.


CCLXX

Герцог де Фельтре проявил себя реакционером и угнетателем, ибо это его единственный талант. Он хотел бы получить место в анналах нашей истории, но у него ничего не получилось. Мне не нужен был орел, чтобы руководить военными делами, я хотел заниматься этим сам; по этой причине я и выбрал его.


CCLXXI

Когда я начал войну с кортесами, я был очень далек от мысли, что Фердинанд станет трактовать их как бунтовщиков.


CCLXXII

Теология для религии все равно что отрава в еде.


CCLXXIII

Я сделал Париж удобнее, чище, здоровее и лучше, чем он был, и все это во время войн, которые я вынужден был вести. Парижане встретили эти улучшения с песнями; что убедило их еще больше, так это обеспечение Европы танцорами, поварами и модистками. Это я знал очень хорошо.


CCLXXIV

Есть борцы с прогрессом эпохи, к примеру в армиях.


CCLXXV

Гражданская война, если дело монарха является ее предлогом, может продлиться очень долго; но народ в конце концов победит.


CCLXXVI

Общественный порядок любой нации основывается на выборе людей, предназначенных к тому, чтобы поддерживать его.


CCLXXVII

Люди мыслят верно, пока их не вводят в заблуждение ораторы.


CCLXXVIII

За исключением нескольких хамелеонов, которые, как и в любом другом месте, пробрались в мой Государственный совет, в него вошли честные и по-настоящему достойные люди.


CCLXXIX

Мое правительство было вознесено необычайно высоко, чтобы увидеть недостатки в его механизме; тем не менее я пятнадцать лет правил сорока двумя миллионами людей в интересах большинства и без особых трений.


CCLXXX

За период моего правления меня по-настоящему удивило, что Папу Римского признали в границах моей Империи ренегат Абдалла Меню и в Париже — трое женатых священников-отступников, а именно: Талейран, Фуше и Отерив.


CCLXXXI

Право на море принадлежит всем нациям. Море нельзя ни возделывать, ни получать его в собственность: это единственная по-настоящему общественная дорога, и любые притязания нации на исключительные права на море — объявление войны остальным нациям.


Наполеон. Афоризмы

CCLXXXII

Если бы отречение Карла IV не было вынужденным, я признал бы Фердинанда королем Испании. Контрдействия в Аранхуэссе не могли оставить меня равнодушным: я расположил свои войска по всему полуострову: как суверен и как сосед я не мог стерпеть такого акта насилия.


CCLXXXIII

Конституционалисты — простаки; во Франции были нарушены все договоры: ликурги могут делать все, что им заблагорассудится, — все будет нарушаться; хартия — не более чем клочок бумаги.


CCLXXXIV

Нации, людям, армии, Франции в целом не нужно забывать свое прошлое: прошлое составляет их славу.


CCLXXXV

Легче построить республику без анархии, чем монархию без деспотизма.


CCLXXXVI

Люди, являющиеся хозяевами в своих домах, никогда и никого не преследуют, а король, которому не противоречат, — хороший король.


CCLXXXVII

Реформаторы, в сущности, больные люди, которым жаль, что у других хорошее здоровье; они запрещают всем лакомства, которых им самим нельзя.


CCLXXXVIII

Не люблю, когда притворяются, что презирают смерть; один из главных законов — нужно смириться с тем, что неизбежно.


CCLXXXIX

Трус убегает от вора; слабого бьет сильный; в этом основа политики.


CCXC

В лакедемонцах я вижу только смелых и диких людей; лучшие годы Лакедемона — Средневековье, когда все капуцины, кого ни возьми, умирали в ореоле святости.


CCXCI

Сенат был бездеятельным, пока я не оказался побежденным. Выйди я победителем, я получил бы его одобрение.


CCXCII

Реньо обладал красноречием; по этой причине я часто посылал его с речами в Палату и Сенат. Нынешние ораторы — не более чем бездарные болтуны.


CCXCIII

Ожеро предал меня; я всегда считал его подлецом.


CCXCIV

Реаль довольно неплохо организовал мою полицию. В хорошем настроении я припоминал ему отрывок из его революционного журнала, в котором он призывал всех истинных патриотов собраться 21 января, чтобы вместе съесть свиную голову. При моей власти он не ел свиных голов, но заработал немало денег.


CCXCV

Людовик XVIII очень мудро повел себя по отношению к убийцам суверена; его долгом было простить их, ибо это было сугубо личное происшествие в его семье; но государственная измена, вымогательство и неуважение к власти, принадлежащей в высшей судебной ступени, — этого я не мог им простить.


CCXCVI

Мы уважаем лишь тех потерпевших неудачу, кто уважал себя в своем величии.


CCXCVII

Блюхер заявил, что он сражался каждый день с тех пор, как в январе 1814-го пересек Рейн, и до того, как вступил в Париж. Союзники признают, что за эти три месяца потеряли около 140 ООО человек; думаю, их было еще больше. Я атаковал их каждое утро, до линии протяженностью сто пятьдесят лье. При Лa-Ротьере Блюхер дрался как никогда; мой конь был убит. Прусский генерал был просто хорошим солдатом; он не знал, как извлечь выгоду из своих преимуществ того дня. Мои гвардейцы про явили чудеса храбрости.


CCXCVIII

Сенат обвинил меня в изменении его актов, другими словами — в подделке документов. Весь мир знает, что я не любитель подобных штучек: один мой намек действовал так же верно, как мой приказ; всегда выполнялось больше, чем я просил. Если бы я презирал человечество, в чем меня упрекают, то система доказывает, что я оказался бы прав.


CCXCIX

Меня нельзя упрекнуть в том, что я ставлю свою честь выше благополучия Франции.


ССС

Я сказал, что Франция — во мне, а не в парижском народе. А мне приписали фразу: «Франция — это я», что является абсурдным.


CCCI

В глазах общественности, свергнутый правитель — узурпатор; тот, кто дарует милости и должности, — настоящий король; Амфитрион{5} в глазах Созия — тот, с кем он обедает.


CCCII

Некоторые люди добродетельны лишь потому, что у них нет возможности быть другими.


CCCIII

Простолюдин мечтает, чтобы Бог был королем, который держит Совет при дворе.


CCCIV

«Мысли» Паскаля — полная ерунда; о нем можно сказать, как говорят низшие сословия о шарлатанах: «Он определенно прав, ибо мы его не понимаем».


CCCV

Жажда править умами — одна из самых сильных человеческих страстей.


CCCVI

Не думаю, что Бурбоны понимали выгоды монархии лучше меня. Что до их династии, увидим в конце концов: они прокладывают свой маршрут в политических играх весьма высокого уровня.


CCCVII

Были революционеры, чьи действия отмечены особым величием и благородством; к ним можно причислить Ланжюине, Лафайетта, Карно и некоторых других; это люди, которые пережили самих себя; их роль сыграна, карьера закончена, а влияние прошло. Они — очень хорошие орудия, которыми надо уметь пользоваться.


CCCVIII

Я не думал, что этот интриган Деказ так коварен. Но в любом деле следует дождаться конца.


CCCIX

Уникально в моей судьбе то, что я заставил своих врагов либо служить мне во славу, либо умереть.


CCCX

В свете последних событий мне кажется, что катастрофы были сильнее человека.


CCCXI

Шатобриан удостоил меня красноречивой, но довольно несправедливой обличительной речью. Он немало сделал в интересах короля. Он гениален.


CCCXII

Договор 20 ноября был не лучше, чем капитуляция Парижа: не знаю, кого в этом винить — иностранцев или французских министров.


CCCXIII

Кто бы мог подумать на поле боя при Фридланде или на плоту на Немане, что русские будут по-хозяйски распоряжаться в Париже, а пруссаки расположатся лагерем на Монмартре?


CCCXIV

Когда пруссаки распорядились, чтобы я вывел войска из Германии в течение трех недель, под моим командованием еще оставалось шестьсот тысяч человек. Я думал, в их кабинете сошли с ума: успех оправдывает все; но глупость, сквозившая в пруссаках, была бахвальством чистой воды.


CCCXV

Самая невыносимая тирания — тирания со стороны подчиненных.


CCCXVI

При противостоянии в термидоре правительство отстранило меня от командования моей армией; но Обри засадил меня в тюрьму. Слуги всегда идут дальше своих хозяев.


CCCXVII

Это правда, что со своим падением я оставил Франции большие долги. Однако оставались мои запасы на черный день; и что с ними сделали?


CCCXVIII

Человек, который за забавами забывает о своей боли, не будет терзаться долго; это лекарство от мелких зол.


CCCXIX

Я никогда ни в чем не отказывал императрице Жозефине, зная ее искренность и преданность.


CCCXX

Я терплю упоминания о глупостях некоторых монархов, подобно тому как люди не распространяются о благосклонности своих бывших любовниц.


Наполеон. Афоризмы

CCCXXI

Марш Груши из Намюра до Парижа — один из выдающихся подвигов войны 1815 года. Я думал, что Груши пропал вместе со своими пятьюдесятью тысячами солдат и я соберу свою армию у Валенсьена и Бушена, заручась поддержкой северных крепостей. Я мог бы создать там систему обороны и воевать за каждый клочок земли.


CCCXXII

Ней и Лабедуайер сами виноваты, что были расстреляны, как мальчишки: они не знали, что в революции тот, кто теряет время, всегда проигрывает.


CCCXXIII

Не найдется и четырех страниц, напечатанных за эти четыре года, где бы была правда о моем правлении и действиях отдельных личностей. Среди писателей много клеветников, но ни одного Фукидида.


CCCXXIV

Я всегда считал, что преступно для монарха призывать иностранцев, чтобы поддержать свой авторитет в собственной стране.


CCCXXV

Я хорошо понимаю, как Фуше удалось составить списки изгнанников; но я не могу уразуметь, как там оказались имена, которые я там нашел.


CCCXXVI

Испанцам ничего не оставалось, кроме как принять конституцию, которую я предложил им под Байонной; к сожалению, тогда они для этого еще не созрели (я говорю обо всем народе).


CCCXXVII

Объединить цвет талантливых личностей всех классов в Институт было прекрасной идеей. Исказившие сей момент национальной славы должны были обладать очень скудным воображением.


CCCXXVIII

Человеческий разум породил три очень важных завоевания: право, равенство налогов и свободу нравов; монарх, если только он не спятил, никогда не будет попирать эти три основы человеческого общества.


CCCXXIX

Часто, читая «Цензора», я думал, что его редактирует Талейран или Поццо ди Борго. Книга насквозь антифранцузская, авторы — пустоголовые идеалисты; они выставляют сами себя кретинами, поучая королей.


CCCXXX

Когда нация перестает жаловаться, она перестает думать.


CCCXXXI

Я не думал лишь о себе при Фонтенбло; я действовал во имя нации и армии; если я сохранил титул императора и не зависимость суверена, то это потому, что, допуская оскорбление со стороны врага, я не мог позволить служившим мне храбрецам краснеть.


CCCXXXII

Есть определенный тип воров, чья поимка не предусмотрена законом, и они воруют самое ценное для человека — время.


CCCXXXIII

Есть во Франции люди, которые возвращаются к хартии, когда их охватывает страх; это как картежник возвращается к своей женушке, когда проигрался.


CCCXXXIV

Мадам де Сталь писала о страстях как женщина, хорошо разбирающаяся в предмете. Часто она напыщенно высоко описывает всякую ерунду, и она никогда не выглядит более глупой, чем тогда, когда претендует на глубину мысли.


CCCXXXV

Время республик прошло; скоро в Европе не останется ни одной.


CCCXXXVI

Если в механике известно три величины, то четвертая вскоре будет найдена (конечно, при должном знании математики).


CCCXXXVII

Большинство испанцев жестоки, невежественны и дики; в то время как я приказывал обращаться с пленниками в темницах Лиможа, Перигюе и Мулэна гуманно, они истребляли, пытали и казнили моих солдат. Капитуляция генерала Дюпона в Байлене сопровождалась насилием, не имеющим аналогов в истории.


CCCXXXVIII

Я всегда могу возвыситься над оскорбившими меня, простив их.


CCCXXXIX

Любое партийное сборище является объединением глупцов и мошенников.


CCCXL

Когда я высадился в Каннах, в газетах написали: Восстание Бонапарта; пять дней спустя: Генерал Бонапарт вошел в Гренобль; одиннадцать дней спустя — Наполеон вторгся в Лион; через двадцать дней — Император приехал к Тюильри. А теперь изучайте общественное мнение по газетам!


CCCXLI

После того как у меня были все богатства Европы, я покинул ее на корабле с двумя сотнями тысяч франков. Англичане не усомнились, что это соответствует моему достоинству; купец, который сжег пачку долговых обязательств на пятьдесят тысяч дукатов, полученных от Карла V, показал себя душевно более щедрым, чем сей император.


CCCXLII

Нет никаких тайн ни в арифметике, ни в геометрии. Из всех наук эти две лучше всего тренируют человеческий ум.


CCCXLIII

Со времен моего падения писаки, которых я содержал, называют меня не иначе как узурпатором[] они не знают, что я сам мог бы стать властителем всех монархов. Во Франции не способны писать ничего, кроме романов.


CCCXLIV

Макиавелли учит, как сохранить завоеванное; я вижу только один способ — быть сильнейшим. А министр Флоренции — сущий профан в политике.


CCCXLV

Пренебрежение к ошибкам приводит к потере популярности так же легко, как и грандиозный государственный пере ворот. Любой владеющий искусством управления не будет рисковать кредитом доверия, не имея для этого весомых оснований.


CCCXLVI

Я не вникал в переговоры с немецкими государями; после победы при Аустерлице я увлек их за собой; они пытались объединиться со мной все время, пока я был победителем. Александр может проделать с ними то же самое, победив пруссаков и австрийцев.


CCCXLVII

Монарх никогда не избегает войны, если он ее хочет; а когда его вынуждают к войне, он должен поторопиться обнажить шпагу первым, чтобы совершить активное молниеносное вторжение, в противном случае все преимущества будут на стороне агрессора.


CCCXLVIII

Локк дает искусные определения и умело распоряжается, но с логикой у него плохо.


CCCXLIX

Если бы в империи Тиберия были якобинцы и роялисты, у него не было бы времени на всякие франтовские развлечения.


CCCL

Привычные места полемик вышли из моды, и полемики заняли место в политике.


CCCLI

Я установил отличия таковыми, какими они должны быть по моему мнению; а именно: я поставил их в соответствие титулам и трофеям; мое дворянство — не феодальное старье; капралов я сделал баронами.


CCCLII

Будь я одним из тех правителей, за которых все делают другие, а сами они не предпринимают ничего, я бы согласился только на королевство за Луарой.


CCCLIII

Не думаю, что Франция когда-либо лучше осознавала, что такое порядок, чем под моим правлением.


CCCLIV

Состоявшийся государь должен вести себя как Цезарь, обладать манерами Юлиана и добродетелями Марка Аврелия.


CCCLV

Человек должен повиноваться узде, которая на него надета сейчас, а не той, что была раньше.


CCCLVI

Спрашивать, насколько религия необходима политике, то же самое, что спрашивать, насколько необходима операция человеку с опухолью; все зависит от благоразумия врача.


CCCLVII

Этот краснобай Тацит говорит, что опасно оставлять в живых тех, кто был однажды разорен; я убедился в этом на собственном опыте!


CCCLVIII

После неудачи под Москвой меня сочли умершим для политики; мою личность и имя оставили в воспоминаниях; три месяца спустя я появился вновь во главе двухсот тысяч солдат.


CCCLIX

Мое восемнадцатое брюмера имело грандиозные последствия: ведь именно с этого момента началось восстановление общественного порядка во Франции.


CCCLX

Когда награды сеются щедрой рукой, их подбирают преимущественно недостойные люди, а добродетельные самоустраняются. Никто не пойдет забирать награду на поле боя, если сможет получить ее в палатах.


CCCLXI

Я обнаружил, что и революционеры, и эмигранты ненасытно жадны к богатствам и привилегиям. Мне бы нравилось возвеличивать новых людей; но, не имея возможности делать это, я брал их как можно больше в рядах моих солдат.


CCCLXII

Во время моих кампаний в Италии Директория раскричалась; она пробовала подавать ноты протеста. Я отправил им слиток чистого серебра, и они затихли, а моя армия продолжила свое дело.


Наполеон. Афоризмы

CCCLXIII

Со времен Карла Великого пехота всегда была в упадке. При моем правлении ни один французский гренадер не сомневался, что он способен самостоятельно одолеть врага.


CCCLXIV

Закон должен быть ясен, точен и единообразен; интерпретировать его — значит его искажать.


CCCLXV

Те, у кого в памяти остается много лиц, обладают наиболее живым воображением.


CCCLXVI

Если бы пираты были столь же политизированы, насколько храбры, в шестнадцатом столетии они основали бы великую американскую империю.


CCCLXVII

Странно, что в эпоху Просвещения суверены не видят надвигающегося шторма, пока он не обрушится.


CCCLXVIII

Слово либеральный, которое так сильно раздражает слух идеалистов, изобретено мной. И если я узурпатор, то они плагиаторы.


CCCLXIX

Слабый и нерешительный правитель будет презираем; но его участь еще хуже, если им управляет глупый и недостойный министр.


CCCLXX

До моего Гражданского кодекса законов не было, зато существовало пять или шесть фолиантов о законах, написанных с целью, чтобы судьи могли разрешать дела, не понимая


CCCLXXI

Марк Аврелий жил и умер в почете, ибо он получил империю мирным путем при благоприятных обстоятельствах. Такое счастье, вероятно, могло быть у моего сына.


CCCLXXII

Восемнадцатого фрюктидора я мог бы привести итальянскую армию в Париж и сыграть такую же роль, как в свое время император Север; но плод тогда еще не поспел.


CCCLXXIII

Когда, по возвращении из Египта, я высадился во Фрежюсе, Баррас и Сиюйес только препирались; один хотел восстановить короля, а другой — герцога Брауншвейга. Я их помирил.


CCCLXXIV

Гоббс — мрачный философ, а Монтескье остроумен.


CCCLXXV

Мораль республиканцев довольно свободна; они без колебаний позволяют себе всё, что идет на пользу им или партии; а уж конечно, что есть добродетель в республике, то преступление при монархии.


CCCLXXVI

Рабле уподобился Бруту в том, что притворился сумасшедшим, дабы избежать подозрений Тарквиниев.


CCCLXXVII

Мне никогда не хватало золота и серебра так, как сахара и кофе; поэтому сплетники вовек не простят мне Континентальной блокады.


CCCLXXVIII

Настоящее богатство страны в количестве жителей, их труде и предприимчивости.


CCCLXXIX

«Дух законов» — творение с плохим фундаментом, неправильной конструкцией, хотя некоторые комнаты хорошо убраны и отделаны золочеными панелями.


CCCLXXX

Политики, выступающие против постоянной армии, бестолковы. Если монарх распустит свою армию, если его крепости разрушатся, если он будет проводить все время за чтением Гроция, то его правление не продлится и шести месяцев.


CCCLXXXI

Удивительные открытия — не то, чем может гордиться человеческий разум; природный инстинкт и удача — вот чему мы обязаны большинством своих изобретений, а никак не философии.


CCCLXXXII

Много глупостей было написано о душе; однако стоит попытаться узнать не то, что, говоря об этом, имели в виду люди, а то, что нам объясняет наш разум, независимо от чужого мнения.


CCCLXXXIII

Что до системности, то нам всегда стоит оставлять за собой право завтра посмеяться над вчерашними идеями.


CCCLXXXIV

Я не знаю, что подразумевают под небесной силой; это изобретение каких-то полоумных теологов из Лювена. Папа Римский, с точки зрения небесной силы, является не более Папой Римским, нежели я — урожденным членом британского парламента.


CCCLXXXV

То, что называют законом природы, — всего лишь закон выгоды и логики.


CCCLXXXVI

Любому партийному лидеру следует знать, как извлечь выгоду из энтузиазма сторонников; ни одна фракция не может существовать без своих приверженцев. Величайший военачальник во главе своих солдат, лишенных боевого духа, не сделает ничего.


CCCLXXXVII

Почему Гомер по душе всем народам Азии? Потому что он описал самую памятную войну первых европейцев с процветающей в то время нацией. Его поэма — практически единственный памятник тех славных времен.


CCCLXXXVIII

Глядя на Клебера верхом на лошади, я всегда вспоминаю героев Гомера. Нет ничего прекраснее, чем он в день битвы.


CCCLXXXIX

Генерал Мак весьма подкован в теории, он глубоко изучил искусство войны; но я не доверю ему батальон, ибо он неудачлив и ему недостает решительности. Я очень удивился его капитуляции при Ульме; я подумал, что он отбросил меня так, что мне придется снова добираться до Инна.


CCCXC

Бог положил себе за труд стать стражем добродетели.


CCCXCI

Достаточно одного мерзавца, чтобы разрушить страну; и мы в этом убедились.


CCCXCII

Мне нравится поэзия Оссиана; в ней яркие идеи, энергия и глубокие мысли. Это — Гомер севера; он подлинный поэт, ибо потрясает разум и воздействует на душу.


CCCXCIII

О моей кампании 1814 года до сих пор не сложено толкового описания. Ибо имела место такая невероятная цепочка событий и военных операций, что никто, кроме меня, располагающего фактами, не может этого описать.


CCCXCIV

Мне нравится наблюдать страсти, бушующие на театральных подмостках, но меня задевает, когда они выходят за рамки дозволенного.


CCCXCV

Друо — настоящий Катон. Никогда не видел субъекта, столь тонко чувствующего Аристида. Храбрец!


CCCXCVI

Капитуляция Сен-Сира под Дрезденом — промашка школьника; она очень напоминает аналогичную ошибку Мака под Ульмом. Рапп, Карно и Даву показали бы, как следует оборонять что-либо.


CCCXCVII

Несчастные лотарингцы оказали мне немалую поддержку; почему бы мне не отстроить их дома?


CCCXCVIII

Мне по душе грубоватый здравый смысл, обитающий на улицах.


CCCXCIX

Солон был прав: о заслугах человека можно судить только после его смерти.


Наполеон. Афоризмы

CD

Вопрос не в том, отделилась ли от меня нация в 1814 году или я сам от нее отделился: очевидно, что я сам должен был изгнать иностранцев, но это стало бы явным лишь после победы. Семейные дела всегда следует решать в узком кругу.


CDI

Исследуя сущность славы, мы видим, что ее границы весьма узки. Стоит удостоиться оценки равнодушных, напыщенных глупцов, получить аплодисменты или порицание толпы — и человек становится горд собой.


CDII

Фридрих взял на себя труд опровергать Макиавелли еще до того, как стал королем; после он справился бы с этим лучше. Этот Макиавелли описывал лишь гротескных тиранов.


CDIII

Сенека говорит, что тот, кто не заботится о собственной жизни, повелевает жизнями других.


CDIV

Говорят, что генерал Сарразен сошел с ума; он слишком много пережил при побеге из Булони. Он был управленцем высшего класса, но вот в голове у него полнейшая каша.


CDV

В Тулузе Веллингтон совершил величайшую ошибку: английская армия попала бы в плен, сумей Сульт воспользоваться положением или будь он лучше проинформирован о позициях врага.


CD VI

История, сохранившая в своих анналах имя Фемистокла, не позаботилась сохранить имена его врагов.


CD VII

Когда я принял власть из рук республиканцев, я словно прочистил и отретушировал полотно Рафаэля, которое было замутнено глянцем.


CD VIII

Беньо хотел сыграть значительную роль при Бурбонах и, как и многие другие, ошибся. Он обладал силой и талантом. Я назначил его государственным советником, ибо у него хватало смелости говорить мне абсолютную правду. Но он попусту тратит свои силы.


CDIX

Я сужу о гениальности человека по манере его самовыражения.


CDX

Принципиально, чтобы власть и армия менялись часто. Интересы страны требуют, чтобы ситуация не застывала в неподвижности: в противном случае в скором времени установится феодальное правление и феодальные порядки.


CDXI

В Европе больше нет наемных солдат с тех пор, как народы выступили на полях сражений.


CDXII

В каком романе отыщешь монарха, который думает о своих подданных и строит свое счастье на их благополучии.


CDXIII

Макиавелли может говорить все, что ему заблагорассудится; но крепости не стоят благосклонности людей.


CDXIV

Толпа, не разбираясь, любит повторять любую бессмыслицу, высказанную по адресу незаурядного человека.


CDXV

Среди сотни бывших королевских фаворитов девяносто пять, оказывается, были повешены.


CDXVI

Деказ был секретарем моей матери; несколько раз я замечал его в толпе. Его пост требовал немалого таланта. Как и все министры, он подобен канатоходцу[].


CDXVII

В 1805 году я располагал восьмьюдесятью кораблями, не считая фрегатов; но у меня не было ни настоящих матросов, ни офицеров: мои адмиралы играли в прятки с англичанами, Линуа показал себя с хорошей стороны. Вильнёв был добрым офицером, тем не менее, он только лишь допускал ошибки. Он, как безумный, удирал из Кадиса: смерть Нельсона уже не могла улучшить положение моего флота. Вильнёв покончил с собой в таверне в Ренне; по традиции в этом обвинили меня. Хотя очевидно, что признаки безумия проявлялись у него еще во время кампании.


CDXVIII

Ах, свобода слова! Снимите намордник с парижских журналистов, — и поднимется невероятная шумиха! Любой Вадью примется тягаться с правительством, а Каритиде — давать советы. Дьявол пользуется суматохой!


CDXIX

Я отстроил разрушенные здания Лиона: люди были благодарны нам; теперь мы в расчете.


CDXX

Правители, держащие духовников, противоречат законам королевской фамилии.


CDXXI

Существует немного людей, чей ум достаточно крепок, чтобы судить обо мне беспристрастно и непредубежденно.


CDXXII

После моих побед в Италии представители разных фракций обивали мой порог. Я оставался глух, ибо участь оказаться орудием в руках партии — не для меня.


CDXXIII

Битва при Эйлау немало стоила обеим сторонам, не принеся никакого результата. Это было одним из тех неопределенных сражений, в которых одни топчутся на месте, а другие бросаются в бой без всякого плана; мне следовало выбрать иное поле битвы.


CDXXIV

Великие политики первого апреля не хотели ничего, кроме сохранения своих кресел, поэтому они так легко сдали позиции союзникам.


CDXXV

Иногда я был философом посреди всех этих смотров, артиллерийских орудий и штыков; ни один критик не сделал бы больше.


CDXXVI

Здравый смысл дарует человеку его способности; самовлюбленность — ветер, который, раздувая паруса, несет их к пристани.


CDXXVII

Катон свалял дурака, покончив с собой из одного страха увидеть Цезаря.


CDXXVIII

Если бы Ганнибал услышал о рейде моей армии через Сен-Бернар, он бы не был столь высокого мнения о своем переходе через Альпы.


CDXXIX

Наверное, следовало уподобиться Генриху VIII, став единоличным главой церкви в империи; рано или поздно к этому придут все монархи.


CDXXX

Пуля, убившая Моро под Дрезденом, была одной из последних вестниц моей удачи.


CDXXXI

После Лейпцига я мог опустошить страну, лежащую между мной и врагом, как поступил Веллингтон в Португалии, а Людовик XIV в Палатинате; война оправдывала меня, но я не стал обеспечивать свою безопасность такими средствами. Мои солдаты, разгромив баварцев под Ханау, показали, что я могу положиться на их храбрость.


CDXXXII

Я не видел ничего исключительного в бегстве Мале, иное дело заточение Ровиго и побег Паскье. У всех у них были мозги набекрень, и у заговорщиков прежде всего.


CDXXXIII

Моя статуя на Вандомской площади и хвалебные письмена о моем правлении были подчистую раскритикованы. Короли должны позволить художникам действовать по собственному разумению: Людовик XIV не распоряжался, чтобы в ногах его статуи поместили рабов, и чтобы Ла Фейлад написал на пьедестале: «Бессмертному человеку». И если теперь где-нибудь будет начертано «Наполеон великий», люди будут знать, что это не я изобрел сию надпись, я всего лишь не запрещаю распространяться людской молве.


CDXXXIV

Я советовался с аббатом Грегуаром относительно конкордата 1801 года. Его совет показался мне очень недурным, но, несмотря на это, я действовал согласно собственному мнению, лишь кое-где уступил священникам, послушавшись аббата. Именно в этом я ошибся.


CDXXXV

Тот, кто не стремится к уважению потомков, недостоин его.


CDXXXVI

Карл V впал в детство в пятьдесят лет; многие короли таковы всю свою жизнь.


CDXXXVII

Мне сказали, что Этьенн пишет о политике, в мое время он писал пьесы; он чрезвычайно необходим стране.


CDXXXVIII

Я никак не влиял на восхождение Бернадотта на трон, хотя я мог бы противиться этому. Россия очень разозлилась на меня за это, считая, что я действую по намеченному плану.


CDXXXIX

Когда я решил возродить достопамятные времена античности, мой энтузиазм не пошел дальше восстановления афинской демократии. Мне не по душе власть толпы.


CDXL

Говорят, что у французских священников и философов есть миссионеры, странствующие по провинциям. Это, должно быть, нечто вроде диспута Августинского и Францисканского братств. Неужели нет другого правительства?


CDXLI

Лондонские газетчики изрядно понапридумывали относительно моего здоровья и здешнего образа жизни. У них поэтическое воображение. Но ведь любому телу нужно пропитание, даже насекомым.


CDXLII

Короли никогда не обходятся без жаждущих к ним попридираться. В жизни не одобрял такую критику. От врача мы ждем лечения болезни, а не сатиры на оную. У вас есть лекарство? Предлагайте. Нет? Молчите.


CDXLIII

Нужно следовать за удачей на всех ее виражах и по возможности корректировать ее.


CDXLIV

Дух независимости и национальности, который я пробудил в Италии, переживет все революции этого века. Я совершил в стране чудеса большие, чем это удалось сделать семье Медичи.


CDXLV

Каждый человек может поступать неверно, и, разумеется, правители тоже.

Наши суждения об умерших толерантно нейтральны, но только не о живых. Войну за наследство осуждали при жизни Людовика XIV; ныне ему отдали дань уважения: любой беспристрастный судья признает, что с моей стороны было бы трусостью не принять отречение Карла IV от испанского трона.


CDXLVI

Хочешь иметь превосходство в войне — меняй тактику каждые десять лет.


CDXLVII

Люди былых времен ничем не лучше нынешних, но раньше пустой болтовни было меньше, чем сейчас.


CDXLVIII

Природе следует распорядиться гением таким образом, чтобы человек одаренный мог извлечь из этого пользу; но он часто оказывается не на месте, как затоптанный росток, из которого не вырастет ничего.


CDXLIX

Можно одарить льстеца лентами, но это не сделает его человеком.


CDL

Французская Минерва иногда довольно неповоротлива, а ее оружие порядком проржавело. Сейчас Европа не производит ничего; такое впечатление, что она ушла на покой.


CDLI

Поле битвы — шахматная доска генерала, его выбор демонстрирует его смекалку или невежество.


CDLII

Я руководствуюсь максимой Эпиктета: «Если зло, что говорят о вас, правдиво — улучшайте себя; если нет — посмейтесь над этим». Я научился не паниковать при любых обстоятельствах: я следую своим путем, не обращая внимания на тявканье шавок, снующих у меня под ногами.


Наполеон. Афоризмы

CDLIII

Настоящий герой играет партию в шах маты во время сражения независимо от ее исхода.


CDLIV

В делах нет места ни страстям, ни предубеждениям: единственно, что позволено, — это всё, что направлено на общее благо.


CDLV

После договора под Пресбургом в 1806 году поведение пруссаков было таково, будто они напрашивались на мое продвижение от Франции к Берлину, но я решил договориться и позже пожалел об этом.


CDLVI

Большинство наших академиков — авторы трудов, которыми мы восхищаемся, при этом отчаянно зевая.


CDLVII

В Европе мне оказали честь тем, что ведут разговоры обо мне. У авторов памфлетов, должно быть, недостаточно тем, поэтому они заполняют газетные страницы моим именем.


CDLVIII

Я был уверен в своей победе в сражении под Парижем, если бы мне не отказали в командовании армией. Пруссаки сами загнали себя в ловушку, как только пересекли Сену. Обращаюсь к мнению военных на этот счет.


CDLIX

Частью моего финансового плана было уменьшить прямой налог на землю и заменить его косвенными, которые касаются только роскошеств и злоупотреблений.


CDLX

Я никогда не говорил, что герцог Рагузский предал меня; я сказал, что его капитуляция под Эссоном была идиотизмом и стала фатальной для меня.


CDLXI

Через день после битвы при Иене пруссаки попросили три дня перемирия, чтобы похоронить своих погибших; я послал им свой ответ: «Думайте о живых, а заботу о захоронении мертвых оставьте нам; это не требует перемирия».


CDLXII

Меня укоряют в несправедливости к адмиралу Трюге. Этот моряк, как и Карно, был республиканцем; ни один, ни другой не искали моей благосклонности; и у меня нет ни возможности, ни желания ли шить их славы.


CDLXIII

Английские министры и их тюремщик нашли верный путь, чтобы сократить мою жизнь. Мне нужно не просто жить, я должен быть занят. Мои разум и тело должны приносить плоды судьбе. Эти испытания послужат для сохранения моей славы.


CDLXIV

Я строил деревни, осушал болота, углублял морские порты, отстраивал города, учреждал фабрики и воздвигал памятники; и до сих пор меня сравнивают с Аттилой, вождем варваров! Хорошо придумано.


CDLXV

Любопытна книга, содержащая ложь.


CDLXVI

Финансисты французского короля изобрели странный метод; не ограничивая ни расходов, ни роскоши, они не по мерно увеличивают налоги; и каждый год, вместо слов, что у меня столько-то дохода и я могу потратить столько-то, они говорят: нам надо столько-то, нам нужны средства.


CDLXVII

Я изобретал новые и исключительные вещи во время своего правления: например, премии, присуждавшиеся каждые десять лет. Любой отличившийся в искусстве должен быть достойным образом вознагражден.


CDLXVIII

Дважды в моей власти было ниспровергнуть австрийский трон, но я укрепил его. Это, должно быть, относят к моим промахам; но что мне было делать с Австрией? Я был достаточно силен, чтобы принимать на веру торжественные клятвы в мирных намерениях.


CDLXIX

Вероятно, Австрия однажды достигнет соглашения о владениях со Святейшим престолом. Так как я не указываю никакого срока, когда свершится это предсказание, никто не обвинит меня в ошибке.


Наполеон. Афоризмы




Комментарии

1

Мон-Сен-Жан — местечко, расположенное южнее Ватерлоо; в 1615 г. и позднее французы предпочитали называть битву при Ватерлоо сражением у Моя-Сен-Жана, и это правильно, т. к. именно перед Мон-Сен-Жаном и на плоской вершине этой возвышенности располагались позиции Веллингтона.

2

Делиль де Саль

3

Eau-de-vie – коньячный термин: так производители напитка называют виноградный спирт, полученный в результате двойной выгонки и которому предстоит стать коньяком. Фруктовые о-де-ви, как и коньяк, из-за особенностей производства (двойная перегонка), относится к семейству бренди, хотя их довольно часто называют ликерами. Но в отличие от ликеров, eau-de-vie достаточно крепкие и сухие на вкус бесцветные напитки.

4

Шарантон-ле-Пон — городок в департаменте Сены, к юго-востоку от Парижа, при слиянии Сены и Марны, в котором в начале XIX в. было известное психиатрическое заведение ("Шарантон"), основанное еще в 1641 г. как обычный госпиталь, с 1645 г. имевший в своем ведении пансионат для душевнобольных. В эпоху Революции, при Конвенте, психиатрическую лечебницу упразднили, а больные, находившиеся в ней на казенный счет, были переданы родственникам. При Директории это заведение было возобновлено.

5

"Амфитрион" — комедия Мольера (1668), в которой слуга Амфитриона Созий помогает отличить настоящего А. от ложного, облик которого принял Юпитер. Вторая половина высказывания — точная цитата из пьесы Мольера.


home | my bookshelf | | Наполеон. Афоризмы |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 4.3 из 5



Оцените эту книгу