Book: Владимир Высоцкий без мифов и легенд



Владимир Высоцкий без мифов и легенд

Виктор Васильевич Бакин

Владимир Высоцкий без мифов и легенд


...Все мы в какой-то период нашей жизни страдаем от этого дела — я до сих пор только и отмахиваюсь руками и ногами от всевозможных сплетен и слухов, которые вокруг меня распро­страняются, как облака пыли.

В.Высоцкий. Тбилиси, октябрь 1979 г.

За годы жизни, будучи актером, поэтом, пев­цом, Высоцкий нажил не только положительный, но и теневой капитал — слухов, легенд, полу­правд, гипербол, лжи, неправедного обыватель­ского интереса к частной жизни кумира. Я всегда удивляюсь, сталкиваясь с таким интересом. Поче­му бы просто не отозваться благодарностью за су­ществование живого таланта, так часто радующе­го, так много сделавшего для искусства?..

В. Смехов

Истоки, юность 1938—1955 гг.

Много во мне маминого,

Папино — сокрыто...

Владимир Высоцкий был коренным москвичом. Он был на­стоящий москвич — по биографии и по сердечной привязанности, по своему радушию, по своей безоглядности, по своей лиричности... «Он был с начала и до конца подлинным на двести процентов мо­сквичом... эдаким идеалом задавленной московской мужской воль­ницы», — говорил о Высоцком В.Аксенов.

Дед Высоцкого по материнской линии — Серегин Максим Ива­нович — четырнадцатилетним подростком приехал в Москву из села Огарево, затерявшегося между Тулой и Ефремовом. Начал он свою трудовую деятельность носильщиком, последние годы жизни работал швейцаром в различных гостиницах Москвы: в «Марселе» на углу Петровки и Столешникова переулка, в «Новомосковской», в «Фантазии» на Земляном валу. Последнее место работы — гости­ница «Наталис» на Первой Мещанской улице. В 1923 году трехэтаж­ная «Наталис» превращается в жилой дом. Жилье в этом доме пре­жде всего получают бывшие служащие гостиницы. Получил ком­нату на последнем этаже и Максим Серегин, где он и поселился со своей семьей.

Бабушка — Евдокия Андреевна Синотова — родилась в Под­московье в деревне Утицы, недалеко от станции Бородино. Девоч­кой приехала в Москву, где жила у старшей сестры. Совсем моло­денькой девушкой она вышла замуж и всю жизнь посвятила вос­питанию пятерых детей.

24 марта (6 апреля по новому стилю) 1912 года родилась в се­мье Серегиных девочка Нина — мать Владимира Высоцкого. Роди­тели умерли рано: Евдокия Андреевна в 1931 году, в 43 года, от ме­нингита. Максим Иванович ушел вскоре вслед за нею, в 1934 году в возрасте 56 лет от кровоизлияния в мозг.

С 20 лет Нина жила самостоятельно, воспитывая младшего брата — Владимира. В 1932 году она окончила немецкое отделение Московского комбината иностранных языков и работала переводчиком-референтом в Иностранном отделе ВЦСПС. Потом рабо­тала гидом в «Интуристе». В начале войны служила в Бюро транс­крипции при Главном управлении геодезии и картографии НКВД, где работала над составлением топографических карт для действую­щей армии. В первые послевоенные годы Нина Максимовна работа­ла корреспондентом в В/О «Технопромимпорт» Министерства внеш­ней торговли, а перед выходом на пенсию в феврале 80-го — в отделе технической информации НИИ химического машиностроения.

В 1935 году брат Нины — Владимир — познакомил ее со сво­им однокурсником Семеном Высоцким. Красивый и компаней­ский студент политехникума лихо исполнял песни А.Вертинского и П.Лещенко, аккомпанируя себе на пианино, и легко покорил серд­це Нины Максимовны. Вскоре выпускник политехникума получает назначение в Новосибирск на местный почтамт. Туда они едут вме­сте с Ниной как муж и жена. Совместная жизнь не получилась, и в июне 37-го Нина возвратилась в Москву.

Отец Семена, Вольф Шлиомович Высоцкий, родился в 1889 году в Брест-Литовске в семье рабочего-стеклодува. Начав трудовую дея­тельность в 1905 году учеником токаря, Вольф Высоцкий решил по­лучить настоящее образование. В 1911 году после окончания Люб­линского коммерческого училища он поступает на экономический факультет Киевского коммерческого института, по окончании ко­торого в 1917 году поступает в Киевский университет на юридиче­ский факультет. А в 1919 году молодой юрист продолжает образо­вание в Киевском институте народного хозяйства на промышлен­ном факультете, который заканчивает в 1922 году.

В Киеве Вольф Шлиомович женился. Бракосочетание состоя­лось 5 (18) августа 1915 года по еврейскому обряду. О новобрач­ном записано: «Слушатель Киевского коммерческого института из Селецких мещан Вольф Шлиомович Высоцкий, возраст — 26 лет». О новобрачной: «Девица фельдшерица Дора Евсеевна Бронштейн, возраст — 21 год».

Позднее имена деда и бабушки Высоцкого изменят — просто чтобы приблизить их произношение к более привычному для ок­ружающих: Вольфа Шлиомовича будут звать Владимир Семенович, а бабушку — Дарья (Ириада, Иродиада, Ирина) Алексеевна. Новые имена со временем будут документально оформлены.

В Киеве Высоцкие жили в трехэтажном доме на улице Воров­ского, 42. В семье родились два мальчика: в 1916 году — Семен, в 1919-м — Алексей.

После революции Вольф Высоцкий вместе со своим старшим братом Лионом открыл мастерскую театрального грима. С наступ­лением нэпа кустарная мастерская превратилась в преуспевающее косметическое предприятие. Кроме того, Вольф Шлиомович подра­батывал репетиторством.

В 1926 году Высоцкие вместе с детьми переезжают в Москву, где глава семьи совмещает работу юрисконсульта и коммерческого ди­ректора на предприятиях косметической промышленности.

Красивый, образованный и импозантный Вольф Высоцкий нра­вился женщинам, и они баловали его своим вниманием. Возможно, это и послужило тому, что брак Вольфа и Доры распался. Послед­няя жена Вольфа Высоцкого — Тамара — к восторженному удив­лению знакомых и близких была почти на сорок лет моложе мужа. В 1931 году Дора Евсеевна с сыновьями возвращается в Киев.

Вернемся, однако, к отцу поэта. Семен Владимирович Высоц­кий продолжал учиться в 67-й Киевской трудовой школе, в 1931 году поступил в политехникум связи, а в следующем году переехал в Мо­скву — к отцу. В Москве он продолжает учебу в политехникуме свя­зи им. Подбельского и одновременно проходит курс вневойсковой подготовки. В 1936 году ему присвоили звание младшего лейтенан­та, и с марта 1941 года Семен Высоцкий начинает военную карьеру в должности заместителя командира батальона связи. В то время быть военным было почетно и престижно. Его дальнейшая судьба сложилась удачно: с сентября 1942 по август 1943 года Семен Вы­соцкий служил в Москве в должности адъютанта начальника Глав­ного управления связи Красной Армии. В 43-м он — старший лей­тенант. Для штабного работника он достаточно быстро продвигал­ся по службе: в 30 лет стал майором, а в 33 — подполковником. Командарм Дмитрий Лелюшенко в своей книге мемуаров называ­ет майора Высоцкого «отважным и умелым воином». После войны Семен Владимирович окончил заочно Военную академию связи им. Буденного, служил в различных гарнизонах. В отставку ушел в зва­нии гвардии полковника. С 1971 по 1988 год работал на предпри­ятиях Министерства связи. Некоторое время отставной полковник Семен Высоцкий руководил почтово-телеграфной школой при Мо­сковском почтамте.

Из Новосибирска Семен Высоцкий вернулся в конце 37-го го­да, но не в семью, а стал жить вместе с отцом. Отношения между будущими родителями поэта оставались дружескими, и в январе 1938 года Семен, уезжая в командировку, попросил жену: «Назови сына Владимиром, в честь моего отца и твоего брата». В случае ро­ждения мальчика отец обещал матери дорогой по тем временам по­дарок — наручные часы...

Холодным утром 25 января, в Татьянин день, в 9 часов 40 ми­нут на свет появился мальчик весом 4 кг и ростом 52 см. Нина Мак­симовна вспоминала, смеясь, что, едва родившись, он закричал не тоненьким голоском, как все новорожденные, а сразу басом. Это и был Вова, Вовочка, Володя, Владимир, Владимир Семенович Высоц­кий. По версии двоюродной сестры Владимира Ирэны Высоцкой из родильного дома № 8 Дзержинского района, который находился ря­дом, на Третьей Мещанской улице, Нину Максимовну и маленько­го Володю забрал младший брат Семена Владимировича — Алексей. Тогда ему, курсанту Подольского артиллерийского училища, было 18 лет. С годами между дядей и племянником вырастет настоящая дружба, необыкновенное доверие и взаимопонимание. На протяже­нии всей жизни духовно Владимир был ближе к дяде, чем к отцу.

ПЕРВАЯ МЕЩАНСКАЯ

Но родился, и жил я, и выжил:

Дом на Первой Мещанской — в конце.

Старый трехэтажный кирпичный дом № 126 на улице Первая Мещанская — наискосок от Виндавского (ныне Рижского вокзала) — стал первым домом детства, который он никогда не забывал.

«Дом на Первой Мещанской, — вспоминает Нина Максимов­на, — в котором Володя провел свои детские годы, был замечатель­ным. Здесь до революции помещались номера гостиницы «Наталис», превратившиеся после Октября в большие коммунальные квартиры. На третьем этаже двери шестнадцати комнат, в каждой из которых жила отдельная семья, выходили в общий широкий и светлый коридор, большая кухня с газовыми плитами, где готови­ли обеды, общались друг с другом соседки, в коридоре играли дети. Народ в нашем доме был, в основном, хороший, отзывчивый, почти в каждой семье было несколько детей. Мы тесно общались семья­ми, устраивали совместные обеды и чаепития, в трудные моменты не оставляли человека без внимания, случалось и ночами дежури­ли у постели больного».

В праздничные дни тут же, в широкой части коридора, Нина Максимовна устраивала представления и концерты.

Вспоминает участник этих концертов Михаил Яковлев: «Пом­ню, как она с удовольствием устраивала в коридоре домашний театр для детей... Она сама прекрасно копировала Рину Зеленую... Иногда она заворачивалась в портьеру. Ножницы вместо монокля, а сверху могла надеть абажур — ив этом невероятном наряде что-то очень смешно говорила по-немецки... Заходила к соседям, что-то спра­шивала... И в эту игру невольно включались все — начинался ве­селый балаган...»

Впервые в театр Володя попал, когда ему было три года. Мама повела его в кукольный театр на улице 25-го Октября на веселый спектакль про зверушек — «Цветные хвостики». Сколько было вос­торга и радости в его глазах!.. А дома был подробный рассказ сво­им сверстникам. Немного позже еще больший восторг от мхатовской «Синей птицы». Возможно, эти детские впечатления повлия­ли на выбор профессии.

Да и петь он любил совсем маленьким. Не очень-то понимая смысл слов, подпевал отцу: «Любимый город может спать спокой­но...» или «Три танкиста, три веселых друга, экипаж машины бое­вой». Вместо «экипаж» он говорил «пекитаж». Любил Володя дек­ламировать стихи, стоя на высоком стуле. С особенным выражени­ем читал письмо Ворошилову:

Климу Ворошилову письмо я написал:

Товарищ Ворошилов, народный комиссар...

Но поскольку он не выговаривал ни «р», ни «л», получалось: «Товаищ Воешивов, наедный комисай»... Пройдут годы, и Высоцкий с лихвой компенсирует речевой недостаток детства, с поразитель­ной точностью интонируя согласные «р» и «л».

А другая его особенность удивляла всех знакомых, особенно когда они звонили Высоцким по телефону. Когда двухлетний маль­чик брал в руки трубку и начинал разговор, то его нередко прини­мали за взрослого — такой низкий, густой, недетский был у него голос. Может быть, как говорит мать, это случилось от перенесен­ных им ангин, может, это такая врожденная особенность — хрип­лый от природы голос, — которая могла сыграть решающую роль в жизни певца и навсегда отбить желание петь, однако, на счастье, не сыграла.

«Сеня приезжал редко, да и помошник он был неважный», — напишет в своих воспоминаниях Нина Максимовна. Потому, заня­тая на работе, для присмотра за маленьким Володей она вынужде­на была нанимать домработницу. Домработницы долго не служи­ли. Измучившись с наймом и увольнением нянек, Нина Максимовна пригласила пожить с ними некоторое время старшую сестру Наде­жду. Всем стало спокойнее...

В марте 41-го года Нина Максимовна с Володей и соседи по квартире провожали к месту службы Семена Владимировича. Ни­кто из них еще не знал, что через три месяца грянет война.

Боль той великой народной беды, принесенную войной, Вла­димир ощутит потом. А еще позже воплотит в песнях... Тогда, 22 июня 1941 года, ему было немногим больше трех лет. В самом нача­ле войны погиб дядя Володя, служивший в войсках связи на грани­це, умерла от туберкулеза тетя Надя — брат и сестра Нины Макси­мовны. В Москве начались воздушные тревоги, чаще по ночам. Мать поднимала сонного Володю и под тревожный вой сирен бежала в убежище — в доме на противоположной стороне улицы.

...Не боялась сирены соседка,

И привыкла к ней мать понемногу...

Из рассказа матери: «Володя не по годам стойко переносил все тяготы неустроенного военного быта. В первые месяцы войны мне приходилось брать его, трехлетнего, с собой на работу. Иной раз спал он там, прямо на столах. Когда бывали воздушные тревоги, мы спускались в бомбоубежище. Там всегда битком набито народу, душно и жарко. А он хоть бы раз захныкал. Напротив, со всеми пе­резнакомится, начнет разговаривать, читал стихи...»

В двадцатых числах июля началась эвакуация семей с детьми. Вместе с детским садом парфюмерной фабрики «Свобода», на ко­торой коммерческим директором в то время работал дед — Вла­димир Семенович, Нина Максимовна с сыном выезжают на Урал. Только через шесть утомительных суток в товарном вагоне добра­лись они до деревни Воронцовка, что в 15 километрах от города Бузулука Чкаловской области.

В Воронцовке они прожили два трудных года. Нина Максимов­на работала на местном спиртозаводе № 2 им. Чапаева учетчицей. Дети жили отдельно от матерей в бывшем клубе, который переобо­рудовали в детский сад. Мать и сын виделись не очень часто — ро­дители работали по двенадцать часов. Приходилось женщинам ра­ботать и на лесозаготовках, так как в суровую зиму 41-го года мо­розы доходили до 50 градусов, и не хватало дров.

В июле 43-го года пришел долгожданный вызов от Семена Вла­димировича. Из воспоминаний Нины Максимовны: «Я удивилась: до этого он нам почти не писал, так что я даже решилась написать на адрес части и спросить, где находится мой муж, жив ли он, здо­ров ли. Вскоре пришло письмо от его отца Владимира Семенови­ча, в котором он написал: «Ниночка! Не нужно писать начальству!» А следом пришло письмо от Семена. Я никогда не забуду этого дня и до сих пор дрожу от воспоминаний о тех строчках, которые меня ошарашили: «Нина! Мы давно с тобой решили, что речи о нашей со­вместной жизни быть не может... Я даю на ребенка довольно, сколь­ко считаю нужным, и ни один суд, ни один закон не может заста­вить меня платить больше того, что я даю добровольно...».

Четвертого августа на Казанском вокзале Володя впервые уви­дел отца в военной форме, но узнал его безошибочно среди встре­чающих: «Папа! Вон папа!» Мальчику было пять с половиной лет.

В первую же ночь в Москве мать и сын проснулись от грохо­та. Что, опять бомбят? Нет, это был салют в честь взятия нашими войсками городов Орла и Белгорода.

Новый 1944 год встречали на Первой Мещанской вместе с Шу­рой — женой дяди Алексея. После тяжелого ранения она долечива­лась в Москве. Красивая кубанская казачка, в ладно сидящей воен­ной форме, с орденом Отечественной Войны на груди. Племянник с восторгом смотрел на свою «военную тетю».

Москва жила предчувствием Победы. 17 июля 1944 года гнали пленных фашистов по Первой Мещанской, и Володя своим не по-детски грубоватым голосом кричал из окна: «Гитлер капут!» А по­том с радостью сдирал с окон бумажные кресты, наклеенные с на­чала войны.

Маскировку пытался срывать я:

Пленных гонят — чего ж мы дрожим?!

«Мы» — это было отождествление себя со страной. «Мы» по­бедили и «мы» сильнее всех в мире!

Отец вернулся в Москву в июне 45-го года вместе со сводным полком фронта, участвующим в Параде Победы. Вернулся он не в свой дом, который давно стал для него чужим.

Возвращались отцы наши, братья

По домам — по своим да чужим.

У Володи появилась мачеха — Евгения Степановна Лихалатова. Семен Высоцкий познакомился с ней в конце 42-го года, когда слу­жил в Главном управлении связи Красной Армии. Евгения была на два года моложе Семена и уже дважды побывала замужем. Ее пер­вый муж, инженер-строитель Ростислав Лихолатов, погиб в Баку в результате несчастного случая, а второй, летчик, погиб в самом на­чале войны.

Семен подарил сыну майорские погоны и уехал служить в Гер­манию.

В первом и во втором классе Володя учился в школе № 273 — на углу Первого Переяславкого и Банного переулков. Подвижный, неусидчивый, он любил поболтать на уроках, что-то сострить в ад­рес учителя. Способность защитить себя и не подчиняться обстоя­тельствам проявилась у мальчика уже в первом классе. Однажды строгая учительница наказала его. Володе наказание показалось не­справедливым, он молча собрал свои книжки и тетради и вышел из класса. Пришел в другой первый класс и попросил учительницу: «Можно я буду учиться у вас, мне там не нравится...» Учительни­ца разрешила остаться. Володе и в дальнейшем везло на людей, ко­торые его понимали. Эта учительница была одной из первых. Слу­чались и конфликты... Однажды на уроке учительница попросила второклассника Высоцкого громко спеть песенку. Он старательно начал. Но допеть до конца не смог, как и досидеть урок, — учитель­ница выставила мальчика за двери класса и поставила двойку, мо­жет быть посчитала, что он издевается над ней. Песня осталась недопетой, о чем Володя с горечью рассказал дома. Но из-за той не­справедливости не заплакал. Не плакал и когда его наказывали или когда падал.



Нина Максимовна в это время работала в Министерстве внеш­ней торговли, посещала очередные курсы повышения квалифика­ции по немецкому языку, часто задерживалась на работе до глубо­кой ночи. Иногда она брала сына к себе на работу, иногда остав­ляла сына на попечении соседских девчонок. Те помогали Володе разогреть обед на керосинке, вместе готовили уроки. Но чаще по­сле школы мальчик был предоставлен самому себе. Мальчик был пугающе одинок, и это чувствовали все.

Разруха, принесенная стране войной, безотцовщина и сирот­ство окружали детей послевоенной Москвы. Все это было и в дет­стве Владимира. Но была и еще одна причина, по которой это дет­ство нельзя было бы назвать счастливым. Сразу после окончания войны Нина Максимовна вышла замуж за преподавателя англий­ского языка Георгия Бантоша. «Папой» для Володи Георгий Михай­лович не стал. Дядя Жора будет называть его Владимир, и их отно­шения будут очень непростыми. Дядя Жора был пьющим челове­ком и пьяным становился очень агрессивным и к Нине Максимовне, и к ее сыну.

Через несколько лет Георгий Бантош расстанется с Ниной Мак­симовной, но первая жена Высоцкого — Иза — его еще застала. Она вспоминает: «Еще был Жора. Он никого не любил. Его любила Нина Максимовна. Высокий, смуглый, с небольшой узкой головой и глу­боко посаженными глазами. При нем все теряли домашнюю непри­нужденность».

Из воспоминаний Нины Максимовны: «Второй мой муж Ге­оргий Михайлович был своеобразным человеком, с ужасным эгои­стичным характером, из хорошей интеллигентной семьи, но сума­сбродный, неуравновешенный, злой. Очень скверно относился к мо­ему Володе, из-за этого разошлись в 1960 году».

Вспоминает сосед по квартире Михаил Яковлев: «Был у Нины Максимовны муж — Бантош такой... Человек очень ограниченный. У них с Володей отношения не получились, честно надо сказать. Од­нажды ночью мы проснулись от жуткого звона — Жора в Володю запустил графином!»

Вспоминает Семен Высоцкий: «А потом, пьяный, он бросил в Володьку какой-то мраморной штукой. Хорошо, что промахнулся, а попал бы — и не было бы Володьки!»

Обеспокоенный за будущее сына, Семен Владимирович пытал­ся убедить Нину Максимовну в том, что Володе лучше до окончания школы пожить в его семье. Мать не хотела расставаться с сыном, но народный суд Свердловского района Москвы встал на сторону отца. Осенью 46-го года дом и двор на Первой Мещанской проща­лись с маленьким и любимым всеми Володей. Семен Владимирович и «тетя Женечка», взяв мальчика за руки, уводили его в другую жизнь. Отец оставляет матери расписку такого содержания: «Обя­зательство. Я, Высоцкий Семен Владимирович, обязуюсь, несмот­ря на решение городского суда, присуждающее отдать сына Влади­мира 8-ми лет мне на воспитание, по требованию матери Высоцкой Нины Максимовны о возвращении ей ребенка не возражать, г. Мо­сква 25. XII. 1946 г. Высоцкий».

28 декабря этого же года родители оформили официальный развод, и Семен Владимирович смог узаконить свой брак с Евге­нией Степановной.

Евгения Степановна была второй мамой для Володи... Он при­кипел к ней сердцем. Она стала для него сокровенным человеком, надежным любящим другом, которому он мог довериться в труд­ную минуту и у которого всегда находил поддержку. Он называл ее сначала мамой, а повзрослев — тетей Женечкой...

2 января 1947 года Володя Высоцкий уезжает во второе в сво­ей жизни путешествие к месту службы отца — город Эберсвальде в Германии, в сорока километрах от Берлина. Накануне поездки он попрощался с обитателями дома на Первой Мещанской, и Нина Максимовна привела сына на Большой Каретный буквально за два часа до отхода поезда.

В Эберсвальде Высоцкие занимали особняк на улице, где жило все городское немецкое начальство, включая бургомистра. По пра­вой стороне жили немецкие чиновники, а по левой — семьи совет­ских офицеров. Улица была тупиковая, в лес упиралась. Рядом был канал Одер-хафель.

Учился Володя в школе при гарнизоне. Со временем отец добь­ется прилежания в учебе, но поначалу не все получалось. Отрывок из письма сына Нине Максимовне от 6 февраля 1947 года: «Здрав­ствуй дорогая мамочка. <...> В классной тетради по письму у меня 5 двоек, учительницу я не слушаю, пишу грязно и с ошибками. Таб­лицу умножения забыл. <...> Папа меня за двойки и невниматель­ность ругает...»

После школы мальчик вместе с приятелями бегал в лес, купал­ся в реке и часто возвращался с обожженными бровями и побиты­ми коленками.

Вспоминает друг детства Виталий Бывшев: «Самая любимая игра была такая: ходили по лесу и собирали оружие. Автоматы, гра­наты, пистолеты. Однажды мой отец обнаружил в нашем подвале двадцать четыре немецких «шмайсера», которые наша компания — Вова, мой брат Геннадий и я — туда притащили. Естественно, отец нас с братом за это выпорол. Но игры такого рода продолжались — оружие и патроны интересовали мальчишек больше всего».

Чтобы отвлечь мальчика от шалостей, решили попробовать учить его игре на фортепиано. Евгения Степановна тоже стала брать уроки музыки: вдвоем заниматься казалось веселее. Учительница, русская эмигрантка, говорила, что мальчик обладает абсолютным слухом, мгновенно запоминает мелодию, и ему легче воспроизве­сти ее по памяти, чем глядя в ноты. Потом Владимир будет вспо­минать:

«...Когда я был маленьким пацаном, меня заставляли родители из-под палки заниматься... музыкой. Спасибо им! — поэтому я не­много обучен музыкальной грамоте, хотя я, конечно, все забыл... Но это дало мне возможность все-таки хоть как-то худо-бедно овла­деть вот этим бесхитростным инструментом — гитарой...»

Жизнь в гарнизоне, стремление походить на отца, на окружав­ших его военных привели к мальчишеской мечте стать военным. В письме к матери 19 мая 1948 года Высоцкий писал: «24 мая я уез­жаю на курорт в Бадельф. Меня примут в Суворовское училище, если я сдам конкурс лучше всех». Судьба сложилась иначе...

В семейном альбоме сохранилась фотография глазастого маль­чугана в военной форме, в «костюме, как у папы».

В это же время в Германии, в городке Ратенов, служил брат Се­мена Владимировича Алексей. Семьи часто встречались, а дядя и племянник были очень дружны.

Летом 48-го майор Высоцкий получил отпуск, и семья проез­дом через Москву отдыхала у родственников Евгении Степановны в Баку.

Живя в Германии, Володя, конечно, скучал по маме, по своим московским приятелям, писал письма домой. Вот письмо, написан­ное за год до возвращения (орфография и пунктуация сохранены):

«28/Х-48.

Здравствуй, дорогая мамочка? Я получил твое письмо ты на­писала, что пришлешь книгу молодая гвардия. Я достал эту книгу так что не присылай. Я живу хорошо, учусь в 4м классе на хорошо. У меня такие оценки. Письмо 4, арифметика 4 чтение 4 развитие речи 3 история 5 естествознание 4 география 5 Школа у нас откры­лась 25/VII-48, а я приехал 30/VIII-48; Мамочка поздравляю тебя с праздником 30 лет В.Л.К.С.М. и 31я годовщиной октября. Как жи­вет дядя Жора? Передавай ему привет. Целую. Привет Вере Яков­левне, Шуре и другим.

Твой сын Вова».

В октябре 49-го старшего офицера отдела связи Семена Высоц­кого переводят служить в штаб Киевского военного округа. Из Гер­мании в Москву Евгения Степановна и одиннадцатилетний Володя ехали целую неделю в товарном эшелоне, в специально выделенном вагоне, со всем своим скарбом.

Из воспоминаний Н.М.Высоцкой: «Из Германии Володя вер­нулся в 1949 году повзрослевшим, я бы даже сказала холеным маль­чиком, порадовал нас игрой на фортепиано. У наших соседей Ари­стовых было пианино, на котором он впервые сыграл для нас дет­ские пьесы Чайковского».

На Большом Каретном у Евгении Степановны в четырехком­натной квартире была девятиметровая комната. Здесь до войны она жила со своим первым мужем. Соседи на Большом Каретном жили дружно. Северина Викторовна и Александр Александрович Петров­ские, знавшие Евгению Степановну с довоенных времен, любили ее, как родную дочку. Они отдали ей одну из двух своих комнат: «Вас трое, вам тесно теперь в одной комнате, а нам и одной будет доста­точно...» Подарок соседей оказался очень кстати, так как к Высоц­ким часто приезжали гости — либо из Закавказья, либо из Киева. Часто гостила мать Семена Владимировича — Дарья Алексеевна. В той же квартире жила и Лида Гукасова (в замужестве — Сарнова), племянница Евгении Степановны, студентка Института ино­странных языков. Лида вспоминает, что ее пронзила жалость, ко­гда она в первый раз увидела маленького Володю. Они подружи­лись, Володя ее нежно называл Лидиком, и Лида отвечала ему такой же любовью.

Семен Владимирович в командировки наезжал в Москву, а Ев­гения Степановна с Володей на каникулах бывали в Киеве. Вместе проводили отпуска: в Баку у родственников Евгении Степановны; в июле 52-го сняли дачу под Киевом на берегу Днепра в Триполье; почти все лето 1953 года провели в станице Бесскорбной Красно­дарского края; в 54-м — Черное море (Сочи, Адлер и Хоста)... Не­сколько раз свои летние каникулы Володя проводил в семье дяди Алексея в Гайсине и Мукачеве. Через много лет, уже перед смер­тью, он будет вспоминать отдых в Мукачеве: «Я туда пацаном ез­дил. К родичам. Отдыхали на Латорице. Красотища — не нарису­ешь! Замок на горе, в небесах, выше, — один Бог. И весь городиш­ко — как Таллин!».

6 октября 1949 года Володя был принят в пятый «Е» класс 186-й мужской средней школы. Школа находилась здесь же в Большом Ка­ретном, чуть наискосок от дома.

Первое появление в классе мальчика в рыжей замшевой кур­точке, в аккуратных ботиночках было контрастным по сравнению с другими ребятами, одетыми в перешитое, латаное-перелатаное от­цовское. Пришлось некоторое время терпеть кличку «Американец». Но позже, по школьной традиции давать кличку по фамилии, его звали «Высота».

Лишь в октябре 1953 года Семена Владимировича переведут на службу в Москву, поэтому Евгения Степановна часто уезжала в Киев к мужу и подолгу там жила; воспитание Володи поручалось Лидии, которая ходила в школу на родительские собрания, во дворе стара­лась за ним уследить, одежду штопала в срок и уроки проверяла.

Л.Сарнова: «Иногда я проверяла, как он выучил уроки. Я не верила, что за полчаса можно приготовить все домашние задания. А однажды даже разозлилась: «Безобразие какое! За тридцать минут ты успел сделать все уроки!» А Володя мне отвечает: "Лидик, дай мне все что угодно, я сейчас же выучу". Я дала ему Некрасова "Русские женщины", потому что знала, что это трудно учится. Да и текст до­вольно большой. Через двадцать минут он вышел из другой комна­ты и все рассказал наизусть. "Все, я больше тебя не проверяю"».

В 7-м классе Владимира освободили от занятий физкульту­рой —обнаружили шумы в сердце. Врачи посоветовали родителям следить за тем, чтобы сын вел себя более спокойно. Однако с его характером соблюдать режим было трудно. К счастью, к 16 годам шумы в сердце пропали, и Владимира сняли с кардиологического учета.

В апреле 1952-го, в день рождения Ленина, Владимир Высоц­кий в числе большой группы семиклассников был принят в комсо­мол. С 9-го класса он член комсомольского бюро.

В 8-м классе Володя стал дружить с Игорем Кохановским. С первого взгляда ребята понравились друг другу, сели за одну парту и не расставались в школе до конца учебы. Где-то в москов­ских дворах они подхватили реплику: «Зовите меня просто — Вася». С тех пор иначе как Вася, Васек, Васечек они друг к другу не обра­щались. Потом круг друзей расширился — присоединились Володя Акимов, Аркаша Свидерский. И все они были — «Васечки».

Дружба основывалась не только на совместных прогулах уро­ков и других мелких нарушениях дисциплины, но и на вещах весь­ма серьезных. Акимов и Высоцкий «пробуют перо» — пишут «ро­ман» по мотивам толстовского «Гиперболоида инженера Гарина». Предполагаемый «шедевр» назывался «Аппарат IL», то есть «испе­пеляющие лучи». Был закручен довольно лихой сюжет, но потом ин­терес к фантастике временно пропал...

5 марта 1953 года умер И.Сталин.

Ошеломленный народ услышал весть о смерти на следующий день. Слезы миллионов советских людей были совершенно искрен­ними. Большинство из них не скоро осознало трагедию сталинско­го периода...

7 марта гроб с телом Сталина выставляют в Колонном зале Дома Союзов. Вспоминает В. Акимов: «Умер Сталин. Три дня от­крыт доступ в Колонный зал. Весь центр города оцеплен войсками, конной милицией, перегорожен грузовиками с песком, остановлен­ными трамваями, чтобы избежать трагедии первого дня, когда в не­разберихе на Трубной площади неуправляемая многотысячная тол­па подавила многих, большей частью школьников.

Особой доблестью среди ребят считалось пройти в Колонный зал. Мы с Володей были там дважды — через все оцепления, где прося, где хитря; по крышам, чердакам, пожарным лестницам; чу­жими квартирами, выходившими черными ходами на другие улицы или в проходные дворы; опять вверх-вниз, выкручиваясь из разно­образных неприятностей, пробирались, пробегали, пролезали, ны­ряли, прыгали, проползали. Так и попрощались с Вождем».

8 марта восьмиклассник Высоцкий напишет наивное, но впол­не искреннее стихотворение «Моя клятва», а Нина Максимовна «опубликует» его в стенной газете у себя на работе.

Опоясана трауром лент,

Погрузилась в молчанье Москва,

Глубока ее скорбь о вожде,

Сердце болью сжимает тоска.

Я иду средь потока людей,

Горе сердце сковало мое,

Я иду, чтоб взглянуть поскорей

На вождя дорогого чело...

В эти скорбно-тяжелые дни

Поклянусь у могилы твоей

Не щадить молодых своих сил

Для великой Отчизны моей.

Потом будет XX съезд, рассказы вернувшихся из лагерей, рас­сказы матери о репрессированных родственниках. Его дядя Сергей Серегин в звании майора командовал эскадрильей на испытатель­ном полигоне и в 39-м году был арестован. Все это и собственное познание жизни изменит отношение Высоцкого к Сталину и всей эпохе, связанной с его именем. И как апофеоз прозрения — через пятнадцать лет он сочинит песню «Банька по-белому»:

Застучали мне мысли под темечком:

Получилось, я зря им клеймен.

И хлещу я березовым веничком

По наследию мрачных времен.

Учился Высоцкий ровно, без всякой натуги, легко, даже как-то весело. Энергия и веселье били через край, и, естественно, он стал заводилой в классе. Вспоминает бывший одноклассник Высоцкого Владимир Малюкин: «Учились на «хорошо». И хулиганили. Потому нас в последнем классе разъединили: Акимова бросили в один класс, а мы с Высоцким остались в другом. Юность свою прожили весе­ло. Ни в чем себе не отказывали. Занимались такими делами: шли в поликлинику, сами писали себе справки, сдавали в регистратуру, нам там печать ставили... Так законно пропускали уроки. У нас была нормальная детская дружба. А потом пути разомкнулись...»

Пропущенных уроков накапливалось много — в год набегало до месяца прогулов. Но это не очень влияло на качество учебы...

Любимым предметом был русская литература. Обладая фено­менальной памятью, Владимир легко запоминал наизусть целые по­эмы. Если по литературе и проскакивали порой четверки, то по французскому языку Высоцкий — круглый отличник. Тогда еще ни­кто не знал, как ему это пригодится...

НА БОЛЬШОМ КАРЕТНОМ

Я скажу, что тот полжизни потерял,

Кто в Большом Каретном не бывал...

Дом № 15 в переулке Большой Каретный стал очень важной ча­стью жизни, как самого Высоцкого, так и большого круга его дру­зей, избравших главной ценностью жизни дружеское общение ме­жду людьми. Собственно, именно с этого адреса и началась настоя­щая биография Владимира Высоцкого.

Дом был когда-то ведомственным. В нем жили работники ГПУ — НКВД.

Володя застал дом уже совсем иным — заселенным разными, не обязательно принадлежавшими управлению людьми. Особенно часто он бывал в двух квартирах — № 11 и № 15.

В квартире № 11 жила огромная чистопородная овчарка Фрина — существо с непростым характером и большой друг Володи. Хозяевами Фрины были начальник управления Александр Крижевский, его жена и дочь Инна, студентка Щукинского театрального училища.

В квартире № 15, большой и уютной, жила семья Утевских. Борис Самойлович — известный специалист в области уголовного права, доктор наук, профессор; Элеонора Исааковна — в прошлом актриса немого кинематографа студии «Межрабпом-Русь».

В этих гостеприимных квартирах двенадцатилетнему Володе были всегда рады — его любили за скромность, за умение держать дистанцию со взрослыми...

Большой Каретный переулок находился в центре Москвы в пределах Садового кольца, рядом улица Садово-Самотечная, Ли­хов переулок с хулиганскими компаниями и так называемая «Малюшенка» — двор домов, некогда принадлежавших купцу Малюшину, Крапивинский переулок, Центральный рынок, старый цирк, панорамный кинотеатр, школа № 186... Все это вместе называлось «Самотекой».



Во дворах Самотеки кипела жизнь, тесная, скученная, горькая, полная надежд и страстей, откровенная и в радости, и в печали. Вла­димир был частью этой жизни. И окружение, и время формирова­ли характер. Острый глаз и врожденная исключительно цепкая на­блюдательность запечатлевали в памяти образы, эпизоды, ставшие темами будущих песен. Здесь можно было получить самое «разно­стороннее» воспитание: если рядом были центры культуры (сад и театр «Эрмитаж», недалеко — Большой и Малый театры), то и цен­тры обитания московской шпаны и блатного мира тоже располо­жились рядом.

«Эрмитаж» был в то время самой престижной сценической площадкой в Москве. Здесь выступали эстрадные звезды первой величины: К.Шульженко, Л.Утесов, А.Райкин, Э.Рознер... Здесь же проходили первые гастроли зарубежных «звезд» — «Голубой джаз» из Польши, джаз из Венгрии, перуанская певица Има Суммак... Ни одно из мероприятий в «Эрмитаже» не проходило мимо компании Большого Каретного. Сад «Эрмитаж» стал их вотчиной, их вторым домом. По выражению Аркадия Свидерского: «Сад с этим названи­ем находился в районе нашей 186-й школы, но был академией жиз­ни. Хочешь видеть друзей — иди в "Эрмитаж"».

Друзья Высоцкого вспоминают, как в то безденежное время они проходили туда бесплатно — не принято было тратить день­ги на входные билеты туда, куда и так можно попасть. Там всегда были билетеры, высокие заборы. Высоцкий, проходя мимо контро­лера, говорил всегда не «здравствуйте», а «датуйте», с дурацким выражением лица и странно перебирая пальцами при этом. Кон­тролер думал: «Ну, сумасшедший, больной... Черт с ним, пусть идет без денег».

Послевоенная Москва была переполнена малолетней шпаной, и естественно, в московских дворах и школах того времени стала модной «блатная тема». Дворовый кодекс чести Большого Каретного чем-то походил на жесткие правила, по которым жили герои улич­ных мальчишек — уголовники и политзаключенные, вернувшиеся из лагерей. Быть «блатным» или знаться с ними по тем временам считалось особым шиком. «Блатной» в кепке-малокозырке, сапогах в «гармошку» и зубом-фиксой во рту для многих был примером на­стоящего мужчины. Не из-за грабежей и убийств, а потому что по­стоянно рисковал своей жизнью и не терял чувства собственного достоинства. В жестоких законах двора далеко не все было правиль­но, но были и очень важные принципы: «лежачего не бьют», «семе­ро одного не бьют», «драться до первой кровянки», держать слово, не предавать своих ни при каких обстоятельствах.

Первым другом Володи по Большому Каретному стал Толя Утевский, юноша на четыре года старше. Когда они познакомились, Высоцкий учился в шестом, Утевский — в девятом классе. Друзья почти постоянно были вместе, и некоторые считали Владимира младшим братом Анатолия, другие принимали их за дядю и пле­мянника. Володя любил бывать в их доме. Его привлекал уют, до­машнее тепло и... огромная библиотека.

А.Утевский вспоминал: «Уже тогда Володя проявил большую любовь к книгам. Читал он все подряд — и Киплинга, и Майна Рида, и Вальтера Скотта. Особенно понравившихся ему героев любил изо­бражать в эпизодах: становился то Маугли, то Багирой, то прекрас­ным рыцарем, то вдруг показывал какие-то сценки из жизни Баку, где ему удалось побывать. Выходило правдоподобно и увлекатель­но. После одного из таких показов моя мама сказала: «Володя, из тебя когда-то получится великий актер». Она оказалась пророче­ски права!»

В библиотеке Утевских были книги по юриспруденции, детек­тивная классика с подвигами Ника Картера и Ната Пинкертона, ме­муары знаменитого правоведа А.Кони. И это тоже очень интере­совало мальчика. Ему разрешали брать с книжных полок все, что его душе заблагорассудится. Интересными были рассказы Толиного отца о знаменитых сыщиках, адвокатах и людях криминального мира. А рядом была действительность: «хрущевская оттепель» от­крыла ворота ГУЛАГа, и на свободу вышли сотни тысяч заключен­ных. Из лагерей, рассчитанных на скорое физическое уничтожение, вышли выжившие: те, кто сидел «без права переписки за антисовет­скую агитацию», и те, кто заслуженно отбывал срок за воровство и разбой. В жизнь городов и сел вливались люди, на которых лежа­ла печать лагерных лет.

А девочка из второй квартиры на Большом Каретном, Инна Крижевская, выйдет замуж за Левона Кочаряна, и тогда двери их гостеприимной квартиры будут открыты для всех. Перед взорами компании Большого Каретного прошли как представители репрес­сированной интеллигенции, так и бывшие уголовники. По воспоми­наниям друзей, Высоцкий мог ночами выслушивать рассказы «от­дыхавших в раю», живо интересовался лагерным языком и бытом. В стране, где каждый пятый сидел, а каждый десятый охранял, по­нимать и использовать элементы блатного языка («ботать по фене») не считалось необычным, и Владимир вбирал лагерный и уголов­ный фольклор и жаргон для будущих стилизаций:

А в лагерях — не жизнь, а темень-тьмущая:

Кругом майданщики, кругом домушники...

ЛЕВОН КОЧАРЯН

После окончания школы Анатолий Утевский по семейной тра­диции поступает в МГУ на юридический факультет.

Как-то в конце 1955 года Анатолий привел на Большой Карет­ный своего коллегу по факультету Левона Кочаряна, который к это­му времени уже заканчивал юрфак. Посидели, попили чайку и спус­тились этажом ниже, к Крижевским. Так Левон Кочарян познако­мился с Инной. Кочарян все чаще и чаще стал бывать в этом доме и в 1958 году поселился здесь навсегда. Инна Крижевская стала Инной Кочарян. А их трехкомнатная квартира № 11 стала главной кварти­рой в этом доме на Большом Каретном переулке.

Дом Кочарянов — гостеприимный, хлебосольный, душевный, открытый для всех — обладал удивительным притяжением. Кочарян был всем и отцом, и старшим братом, и другом. К нему тяну­лись нуждающиеся в помощи, тепле и поддержке.

Михаил Туманишвили: «Это был родной дом, куда мы могли прийти когда угодно и с кем угодно. И мне всегда было жалко жену Левы — Инну Кочарян. Ведь на ее плечах лежали заботы о всей на­шей банде. Дом был абсолютно открытым — с утра до вечера. Ей было, конечно, очень трудно — всех нас и накормить, и приютить, и со всеми справиться. Ведь были времена, когда мы встречались там почти ежедневно».

И даже после рождения у Кочарянов в 1963 году дочери Оли вся компания продолжала у них собираться. Там постоянно кружил поток самых разнообразных людей: актеры, милиционеры, начи­нающие писатели, юристы, художники, режиссеры, офицеры, врачи, спортсмены, космонавты, каскадеры, какие-то совсем иные люди, о роде занятий которых никто не спрашивал.

Через десять-пятнадцать лет большинство из посетителей квар­тиры Кочарянов потом станут незаурядными и выдающимися твор­ческими личностями, гордостью отечественной культуры. Вот са­мый краткий список «круга Кочаряна» из книги А.Утевского «На Большом Каретном»: «Лева подружил нас с режиссерами Иваном Пырьевым, Эдмондом Кеосаяном, Алексеем Салтыковым, Алексе­ем Габриловичем, Михаилом Туманишвили, Алексеем Сахаровым, поэтом Григорием Поженяном. Здесь бывали актеры Кирилл Лав­ров, Олег и Глеб Стриженовы, Анатолий Солоницын, Семен Соко­ловский, Владимир Лапин, Нонна Мордюкова, Людмила Гурченко, писатель Юлиан Семенов. В компанию вливались и друзья Артура Макарова: актер, режиссер и писатель Василий Шукшин, художник Илья Глазунов, режиссер Андрей Тарковский, актер Евгений Урбан­ский. Володя Высоцкий, в свою очередь, познакомил нас с Володей Акимовым, Игорем Кохановским, Георгием Епифанцевым, Всеволо­дом Абдуловым. В общем, «палитру» товарищества составляли раз­ные «краски» — от сыщиков и следователей (Аркадий Вайнер, Бо­рис Скорин, Юрий Гладков), моряков (Анатолий Гарагуля, Олег Халимонов) до спортсменов (Михаил Таль, чемпион по боксу Эдуард Борисов, известный баскетболист Аркадий Бочкарев).

Всех нас, несмотря на разные профессии, интересы, характеры и возраст, объединяло нечто общее. И лучше всего об этом говорил, а позже писал, сам Высоцкий».

Здесь ценилось не служебное или жизненное благополучие, ко­торого не было у большинства, но желание помочь, мужество, не­пременная порядочность между собой и в отношениях с женщи­нами, умение держать себя с достоинством при любых обстоятель­ствах и в любом окружении, умение дать отпор хаму или подлецу. Это была атмосфера, в которой формировался Высоцкий. Иногда он по нескольку дней жил у Кочарянов, когда Евгения Степанов­на уезжала к мужу.

Будучи старше Высоцкого на восемь лет, Кочарян был не про­сто примером для подражания, он опекал Володю и был его дру­гом. Сегодня это имя известно лишь тем, кто занимается изучени­ем биографии Высоцкого или, по крайней мере, знаком с соответ­ствующей литературой. Между тем, по единодушному признанию всех, кто его знал, Кочарян был необыкновенно талантливым чело­веком. По выражению М.Туманишвили, «Лева — человек громадной эрудиции и сильного концентрирующего начала». Он превосходно знал литературу, кинематограф, музыку, на съемках водил танки, показывал изумительные фокусы.

В.Акимов: «Кочарян мог и умел делать ВСЕ: промчаться на ло­шади, водить танк, впервые сев в него, вывести теплоход из порта, шить, играть на гитаре, петь, драться, если иного способа защитить кого-либо не было».

Компания Большого Каретного условно делилась на две воз­растные группы. В первую входили ребята повзрослее, вроде Левона Кочаряна, Артура Макарова, Анатолия Утевского, Юрия Гладкова... Самому старшему из них — Василию Шукшину — было в 54-м году 25 лет, Утевскому, Макарову, Тарковскому — по 22.

Во второй подобрался молодняк — шестнадцатилетние ребята, которых привел Высоцкий: Володя Акимов, Игорь Кохановский, Яша Безродный, Аркаша Свидерский, Лева Эгинбург, Миша Горховер...

Высоцкий был одним из самых младших в компании и носил кличку «Шванц» (по-немецки — «хвост»), поскольку всюду бегал за старшими. Это было обычное желание любого подростка — скорее стать взрослым. Кличка не унижала — с ним держались на равных, и он отвечал тем же. То, что мальчик, школьник восьмого класса, стал полноправным членом компании взрослых, определившихся в жизни людей, говорило о многом. В школе среди своих сверстни­ков он выделялся также тем, что мог что-то организовать, мог по­вести за собой...

У взрослых ребят тогда была мода ходить в ресторан «Спорт», что возле Белорусского вокзала. При ресторане был танцевальный зал, бильярдная, пивбар, и молодежи было где развлечься. Обита­ли там и «урки».

Вспоминает А.Макаров: «Мы были знакомы со знаменитой компанией «урки с Даниловской слободы», профессиональными «щипачами». Хотя Володя никогда в «блатных» делах «замазан» не был, он знал довольно серьезно и крепко людей из этого мира, хо­рошо знал. Некоторые из них очень любили его, и он их тоже, надо сказать».

Артур Макаров — приемный сын режиссера Сергея Герасимова и актрисы Тамары Макаровой — отличался даже во взрослой части компании довольно жестким характером. Для «пацанов» он был ав­торитетом, от него они учились незаурядности поведения — «умей достойно держать удар!»...

Был и еще один канал познания «той» жизни — Анатолий Утевский проходил студенческую практику на Петровке, 38, в МУРе, и иногда приглашал Высоцкого и других в качестве понятых. Тогда Владимир впервые увидел настоящий уголовный мир. Стал пони­мать неоднозначность психологии этих людей. Он своими глазами увидел, что человек, совершивший преступление, не всегда подонок, а способен на чувства и поступки, характерные для нормальных за­конопослушных людей. Через тридцать лет исследователи и толко­ватели творчества Высоцкого этим фактором будут объяснять «че­ловеколюбивую направленность» его «блатных» песен.

Находясь в компании взрослых ребят, Высоцкий и сам быст­ро взрослел. Обычно на его день рождения Нина Максимовна пек­ла вкусный пирог. 25 января 1953 года число свечей на пироге рав­нялось пятнадцати. После ритуала задувания свечей Владимир ска­зал: «Мамочка, не пеки мне больше пироги. Я уже взрослый и сам буду встречать день рождения».

К семнадцатилетию действительно уже взрослого сына мама купила ему самую популярную среди подростков вещь — гитару, присоединив к подарку самоучитель известного русского гитари­ста Михаила Тимофеевича Выготского.

Кохановский стал первым «гитарным учителем» Владимира. Ему купили гитару еще в седьмом классе, а к концу девятого Игорь счи­тался «виртуозом» в их компании. Он исполнял почти весь реперту­ар А.Вертинского, П.Лещенко, В.Козина и похоже подражал им.

Самоучитель, подаренный мамой, был отложен в сторону, и несколько аккордов, перенятых у Кохановского и ребят во дворе, превратили на некоторое время жизнь окружающих в сплошной кошмар. Первой песней, на которой отрабатывались примитивные аккорды, была «Ехал цыган на коне верхом...». Он часами терзал ги­тару и пел: «...ны-ны-ны, есть ведро — в нем нет воды, значит, нам не миновать беды». Но «беды» не случилось, а прирожденная музы­кальность позволила довольно скоро и более-менее сносно подра­жать Вертинскому... В то время очень популярным был ритм «буги-вуги», и Владимир пытался с помощью нескольких аккордов изобра­зить этот ритм и петь его на сленге. Особенно здорово он копировал хрипящий, бархатный голос Армстронга.

Он подражал и копировал... К нему еще не пришло осознание своего собственного редчайшего дара — абсолютного музыкально­го и поэтического слуха и неповторимого баритона уникального тембра.

В это время Володя Акимов из своей большой комнаты пере­селяется в меньшую в том же доме, и в компенсацию разницы пло­щадей ему дарят старенький магнитофон «Спалис» — один из пер­вых образцов.

Захотелось пропетое записать на пленку. Высоцкий стал запи­сывать сначала чужие, а позже и свои песни. Друзья, ставшие пер­выми слушателями, были и его первооткрывателями, и первыми критиками. Их мнение внимательно выслушивалось и появлялись новые пять-шесть вариантов.

Вспоминает А.Свидерский: «Нам не казалось тогда, что он ге­ниальный, — он был просто наш товарищ, из нашей компании, ко­торый играет на гитаре и поет. Ведь никто же не знал, что это разо­вьется в такую большую силу. Если бы знать и сохранить тот маг­нитофон и первые вещи...»

Почему Высоцкий назвал период Большого Каретного «самым запоминающимся временем» в своей жизни? Что постоянно влекло его туда, когда он выехал из этого дома и стал жить с матерью? Не­много позже он сам ответит на поставленные вопросы:

«Мне казалось, что я пишу для очень маленького круга — че­ловек пять-шесть — своих, близких друзей и так оно и будет всю жизнь. Это были люди весьма достойные, компания была прекрас­ная. Мы жили в одной квартире в Большом Каретном переулке у Левы Кочаряна, жили прямо-таки коммуной. И, как говорят, «иных уж нет, а те далече». Я потом об этом доме даже песню написал «Где твои семнадцать лет?». Тогда мы только начинали, а теперь, как выяснилось, это все были интересные люди, достаточно высо­кого уровня, кто бы чем ни занимался.

Мы собирались вечерами, каждый божий день, и жили так пол­тора года. Только время от времени кто-то уезжал на заработ­ки. Я тогда только что закончил Студию МХАТ и начинал рабо­тать. И тоже уезжал где-то подрабатывать. Мы как-то пита­лись; и главное — духовной пищей. Помню, я все время привозил для них свои новые песни и им первым показывал: я для них писал и ни­кого не стеснялся, это вошло у меня в плоть и кровь. Песни свои я пел им дома. За столом, с напитками или без — неважно. Мы гово­рили о будущем, еще о чем-то, была масса проектов. Я знал, что они меня будут слушать с интересом, потому что их интересует то же, что и меня, что им так же скребет по нервам все то, что и меня беспокоит.

Это было самое запомнившееся время моей жизни. Позже мы все разбрелись, растерялись и редко-редко видимся. Но я все равно убежден, что каждый из нас это время отметил, помнит его и из него черпает.

Можно было сказать только полфразы, и мы друг друга пони­мали в одну секунду, где бы мы ни были; понимали по жесту, по дви­жению глаз — вот такая была притирка друг к другу. И была ат­мосфера такой преданности — друг другу мы были преданы по-настоящему, — что я никогда и не думал, что за эти песни мне будут аплодировать. Сейчас уж нет таких компаний: или из-за того что все засуетились, или больше дел стало, может быть».

В 1956 году Большой Каретный переулок переименовали в ули­цу Ермоловой, но для обитателей дома № 15 адрес не изменился.

Оценивая период Большого Каретного, можно сказать, что Во­лоде Высоцкому просто повезло. Он мог оказаться в любой другой компании, для которой «коридоры кончаются стенкой». В изранен­ном войной и голодном мире никто не мог быть застрахован от того, что не перейдет черту закона. Было такое время, что если пацан вы­летел из школы, то дальнейшая его дорога была почти определена:

Сперва играли в фантики,

В пристенок с крохоборами,

И вот ушли романтики

Из подворотен ворами...

Редко кто выравнивался, разве что после «ремеслухи» попадал на хороший завод, в хорошие руки. А чаще всего — блатная ком­пания, привод в милицию, суд, колония для несовершеннолетних или тюрьма.

Да, так могло бы случиться в те годы. Но им повезло дважды: влияние семьи оказалось сильнее влияния сомнительной дворовой компании, а компания разносторонне одаренных, близких по воз­расту молодых людей на Большом Каретном, людей с моралью, явно отличимой от дворовой, сеяло добрые зерна в их сердца. Юноши выросли и стали личностями. В этой компании все были личностя­ми, причем личностями самостоятельными, незаурядными.

И артисты, и юристы —

Тесно держим в жизни круг,

Есть средь нас жиды и коммунисты,

Только нет средь нас подлюг!

Именно благодаря старшим друзьям примером для подража­ния стали не «урки» с Малюшенки, а студенты ВГИКа и МГУ, буду­щие знаменитые писатели, кинодраматурги, режиссеры, юристы... Аркадий Свидерский стал врачом, Яков Безродный — зам. директо­ра Театра на Таганке, Владимир Баев — офицер милиции, Лев Эгинбург — художник, Владимир Малюкин — инженер, Михаил Горховер — музыкант, Григорий Хмара — работник дирекции на «Мос­фильме», Алексей Акимов — ученый, лауреат Госпремии, Владимир Акимов — киносценарист и писатель, Игорь Кохановский — поэт, публицист... Все твердо встали на ноги. «Все мы родом из детства», и, добавим, из юности.

А.Макаров был глубоко убежден в том, что именно на Большом Каретном Высоцкий сложился как самостоятельная личность: «Наш несколько прямолинейный девиз — «Жизнь имеет цену только то­гда, когда живешь и ничего не боишься» — он очень близко принял к сердцу. Потому что Володя, если не всегда мог делать то, что хо­тел, никогда не делал того, чего не хотел. Никогда!»

В летнее время семья Утевских обычно отдыхала в минюстов­ском поселке в подмосковном Подберезкове. Анатолий сдружился с соседом по даче Сашей Биненбоймом, который занимался в драма­тическом кружке при Доме учителя Свердловского района. Однаж­ды Анатолий попросил Сашу устроить протекцию: «У меня есть со­сед, замечательно способный парень Вовка Шванц, послушай его».

Вспоминает А.Биненбойм: «Володя был моложе нас всех, но страшно тянулся к старшим. Высоцкий стал читать мне всякие бас­ни: «Слон-живописец», «Волк на псарне». Читал смешно и интерес­но — он вообще от природы острохарактерный артист. А так как у него был идеальный слух, он еще умел всякие диалекты, нюансы пе­редавать. Он мне страшно понравился, и я привел Володю к Бого­молову, моему первому учителю».

Руководил кружком артист МХАТа Владимир Николаевич Бо­гомолов, впоследствии профессор Школы-студии МХАТа. Занятия кружка проводились на втором этаже дома № 46 по улице Горького, принадлежавшего когда-то купцу первой гильдии, почетному граж­данину Москвы Николаю Капырину. Главный зал — с высокими ок­нами и большими зеркалами, с мраморными колоннами и античной пластикой — становился и репетиционной комнатой, и сценой...

Из воспоминаний В.Богомолова: «Помню, как он пришел в наш театральный кружок при Доме учителя — очень юный, обаятель­ный. Почти сразу стало ясно, что это еще и необычно искренний и жизнерадостный человек. Он любил смеяться и смешить других — последнее ему нравилось особенно, и поэтому он хохотал, кажет­ся, громче и заразительнее тех, кого смешил. Первым моим вопро­сом к нему было:

—  Что ты умеешь?

—   Утесова могу изобразить, — отвечает.

—   Ну, давай!

—   «Раскинулось море широко...»

Это было похоже и очень смешно.

—  А еще что можешь?

—  Аркадия Райкина могу показать».

Богомолов был первым, кто заметил у Высоцкого актерское да­рование. Критерии у педагога были очень высокие и очень жесткие. Будущее показало, что на занятиях в этом самодеятельном кружке Высоцкий получил основательную базу для будущей специально­сти. Из драматического кружка Богомолова вышло немало настоя­щих профессионалов: народная артистка СССР Алла Борисова, за­служенные артисты РСФСР Виктор Павлов, Юрий Комиссаров...

А Саша Биненбойм впоследствии станет Александром Исаако­вичем Сабининым — актером Театра на Таганке, профессором Щукинского училища, и Высоцкий назовет его «крестным отцом на актерскую профессию».

Природный дар не спрячешь — талантливого молодого чело­века распирает от желания проявить себя, самоутвердиться. И Вла­димир беспрерывно разыгрывал всякого рода скетчи, фантазиро­вал. Он в это время находился в естественном состоянии юноше­ского эпатажа, когда хочется обратить на себя внимание, удивить окружающих.

И.Кохановский вспоминает: «В десятом классе мы вдруг взя­лись за ум, стали хорошо учиться, чтобы получить хороший атте­стат или даже медаль и попасть в институт. Первую четверть мы с ним окончили прекрасно, ну буквально только с 2 - 3 четверка­ми, но отметки нам еще не успели выставить, когда нас 5 ноября 1954 года пригласили в соседнюю, 37-ю женскую школу на празд­ничный вечер. Мы пришли на этот вечер, но было как-то скучно. И Володя говорит: «Надо что-то придумать, потому что девчата сидят скучные, носы повесили, какие-то стихи нам читают, кому все это нужно? Я сейчас расскажу...»

А тогда были очень популярны анекдоты, переделанные из ба­сен Крылова на современный лад. И вот Володя вышел на сцену и с кавказским акцентом рассказал басню Крылова, как медведь, ох­раняя сон охотника и желая согнать надоедливую муху, севшую на нос охотника, взял булыжник и осторожно опустил его на голову мухе, — правда, охотник при этом скончался. Басня имела громад­ный успех в зале, но Володе за нее поставили тройку по поведению в четверти. После этого мы поняли, что медаль Володе не дадут, мне тоже не нужно, и поэтому стали немножко по-другому учиться».

Несколько домов на Первой Мещанской реконструирова­ли, и жильцов переселяли во вновь отстроенные квартиры. Что­бы Нина Максимовна могла рассчитывать на большую площадь, вес­ной 55-го года Володя с Большого Каретного снова переехал к ма­тери. Изменилась нумерация домов — их дому был присвоен № 76. В 1957 году изменится и название улицы — Первая Мещанская ста­нет называться проспект Мира.

В обновленный дом вернулось много соседей из старого, с кото­рыми дружили Высоцкие. Нина Максимовна с Володей и Гися Мои­сеевна Гофман с сыном Мишей получили на две семьи трехкомнат­ную квартиру № 62 на четвертом этаже с окнами на Проспект Мира и жили в ней, по сути, как родственники.

В 1960 году Семен Владимирович и Евгения Степановна пере­езжают на улицу Кирова, 35а, но Владимир продолжал посещать друзей на Большом Каретном. Порой ни отец, ни мать не знали, где он ночует: мать думала — у отца на Кировской, отец — у мате­ри на Мещанской. А ему были рады и Кочаряны, и Акимов, и Ту­манишвили, и Утевские...

Инна Кочарян: «Бездомным он был тогда. У Нины Максимов­ны — Жора Бантош, у Жени — тесно, так что остаться ночевать он мог где угодно: в общежитии МХАТа, у Миши Туманишвили, а у нас иногда просто жил».

Много позже, рассказывая о себе на концертах, Владимир скажет:

«Я настоящий дворовой, безнадзорный мальчишка, выросший в послевоенных московских дворах... Мои родители были разведены, поэтому я жил то у отца, то у матери. Но вырос я, конечно, под валиянием не родителей, а друзей. Я редко бывал дома, всегда — на улице...»

Анатолий Утевский: «Для меня он всегда был тем Володькой, который звал меня Толяном и приходил в наш дом, когда забла­горассудится. Он мог позвонить в двери и рано утром, и поздно вечером, и ночью. Молча усесться в углу комнаты или завалить­ся спать, тем паче, что места в квартире было достаточно. Вспоми­ная то время, понимаю: он был одинок. Родители, бабушки, друзья, любимые женщины, работа — все это маленькие норки, в которые он все время прятался, а потом «вылезал» и стремительно мчался куда-то, словно хотел убежать от себя самого...»

В последние два года школьной учебы увлечение литературой стало еще более серьезным. У Семена Владимировича была собра­на неплохая библиотека. Относясь к своему собранию бережно и ревностно, он держал книги под замком. Сыну приходилось искать книги на стороне. Читал Владимир все, что попадется: «Тихий Дон», «Игроки», «Петр Первый», «Порт-Артур», «Емельян Пугачев» и мно­гое другое, предусмотренное и «неположенное» по школьной про­грамме. Однако некоторая избирательность все же была — у Пуш­кина он предпочитал эпиграммы, у Гоголя что-нибудь жуткое, на­пример «Вий», «Страшная месть»...

В десятом классе новая учительница литературы открыла для них мир поэзии 20-х годов. В школьной программе было белое пятно — как бы этот период не существовал. В воспоминаниях о школьных годах Высоцкого Игорь Кохановский пишет: «Литера­турой, в частности поэзией, мы увлеклись в десятом классе. При­чем увлеклись серьезно. Узнав от учительницы о существовании В.Хлебникова (помню, нас совершенно потрясла строчка "Русь, ты вся — поцелуй на морозе"), И.Северянина, Н.Гумилева, А.Ахмато­вой, М.Цветаевой, Б.Пастернака, Саши Черного, И.Бабеля, мы ходи­ли в читальный зал библиотеки имени Пушкина, брали там книги этих писателей, читали, что-то выписывали, потом заучивали».

Из тоненькой книжечки Н.Гумилева они выучили наизусть «Капитанов» и «Рабочего». Больше всего их интересовали неожи­данные образы, метафоры или сравнения. Такие строчки, как «шам­панское — в лилию, в шампанское — лилию!» или «так что сыплет­ся золото с кружев, с розоватых брабантских манжет», вызывали у них восторг и удивление.

А когда на целый месяц к ним попал сборник рассказов И.Ба­беля, они настолько были очарованы запоминающимся своими не­ожиданными деталями, сравнениями и лексикой одесским юмором, что стали говорить «языком» Бени Крика и Фроима Грача. В разго­ворах с одноклассниками они к месту и не к месту вставляли: «...по­тому что у вас на носу пенсне, а в душе осень», «пусть вас не волну­ет этих глупостей...» и т. п. А во взрослой жизни Высоцкий в своем шедевре «Кони привередливые» использует, чуть изменив, бабелевскую строчку — «Чую с гибельным восторгом: пропадаю, пропадаю!» из рассказа «Смерть Долгушова».

Увлечение словесностью подталкивало на робкие попытки со­чинить что-то самим. Сначала это были веселые эпиграммы друг на друга, на одноклассников, на друзей по Большому Каретному.

И.Кохановский: «Я однажды получил травму, и мне надо было вставлять зубы. Мне вставили — и, как тогда было модно, один зуб стал золотым, и Володя написал в связи с этим вот такую эпиграмму:

Напившись, ты умрешь под забором,

Не заплачет никто над тобой.

Подойдут к тебе гадкие воры,

Тырснут кепку и зуб золотой.

В день «последнего звонка» они за четыре урока написали что-то вроде «отчета» за десятилетку — о школьной жизни, об учите­лях... Получилась целая поэма в двадцать строф.

24 июня 1955 года на торжественном выпускном вечере Вы­соцкому Владимиру Семеновичу был вручен аттестат зрелости за № 942136. В аттестате были проставлены отметки по 14 предметам, из которых пять были пятерки, остальные — четверки.

ВЫБОР ПРОФЕССИИ 1955—1960 гг.

Родители хотели, чтобы я стал нормаль­ным советским инженером,

и я поступил в Московский строительный институт на ме­ханический факультет.

Но потом почувство­вал, что мне это... словом, невмоготу...

Любовь матери к театру, переданная сыну, детские игры «в те­атр», занятия в драмкружке и, скорее всего, внутренняя тяга к те­атральному действу привели к решению поступить в театральный вуз после окончания школы.

В.Высоцкий:

«У меня в семье не было никого из актеров и режиссеров, короче говоря — никого из людей искусства. Но моя мама очень любила те­атр и с самых-самых малых лет каждую субботу, лет до 13 — 14, водила меня в театр. И это, наверное, осталось. Видно, в душе ка­ждого человека остается маленький уголок от детства, который открывается навстречу искусству».

Но взрослые члены семьи — родители и дед — не принимали всерьез профессию актера, не разглядели призвания в сыне и вну­ке. Когда после окончания школы друзья — Игорь и Владимир — пришли к Семену Владимировичу за советом, он четко, по-военному сказал: «Значит так, молодежь, слушай сюда. Чтобы всегда был кусок хлеба, нужно идти в технический вуз».

Особенно отговаривал внука от театральной карьеры дедушка, он обладал даром убеждать. Убедили. А в какой механический вуз пойти, если у тебя нет призвания ни к чему «механическому»? Са­мые красивые пригласительные билеты на день открытых дверей для выпускников школ приготовил Инженерно-строительный ин­ститут им. Куйбышева. Конкурс не напугал, и два «Васька» — Вла­димир и Игорь — 25 июня 1955 года подали заявления в МИСИ.

Перед подачей документов Высоцкий забежал к Богомолову. Мудрый Владимир Николаевич, подлинный мастер театральной пе­дагогики, не стал отговаривать своего ученика, сказав ему: «Со вре­менем ты сам в себе разберешься, и все станет на свои места».

В институты охотно брали спортсменов. Неофициальная «при­емная комиссия» у Кохановского спросила: «У вас есть спортивный разряд?» — «Есть первый по хоккею с шайбой». — «Все, — гово­рят, — мы тебя берем». — «А я с другом, — сказал Игорь, — если по­могать, то двоим!» Действительно, Кохановский тогда играл в юно­шеской команде ЦСКА, а вот друг клюшку в руках не держал. Но помогли: указали накануне темы сочинений... Володя выбрал тему «Обломов и обломовщина» и благополучно списал, сделав для дос­товерности ошибку. На математике вчерашним школьникам при­шлось туго — экзаменатор гонял нещадно. Помогло то, что школь­ный учитель по математике Николай Тимофеевич Крюков сумел привить юношам любовь к своему предмету. Четверка по математи­ке, пятерки по физике и французскому обеспечили строчку в При­казе № 403 ректора МИСИ от 23 августа 1955 года: «Зачислить в число студентов 1-го курса механического факультета т. Высоцко­го B.C. без предоставления общежития».

В том, 1955 году на каждое место мехфака МИСИ претендова­ли 17 человек. Можно было понять радость поступивших и особен­но их родителей.

Первые месяцы студенческой жизни друзья относились к заня­тиям с прохладцей, очень много лекций и занятий прогуливали. Не лежала душа у Владимира к учебе в этом институте, и он подает за­явление с просьбой его отчислить. Сохранился Приказ по институ­ту от 24 декабря 1955 года: «Приказ № 705. Студента 1-го курса 3-й группы механического факультета Высоцкого B.C. отчислить из ин­ститута по собственному желанию. Основание: заявление студента Высоцкого B.C. от 23 декабря 1955 года». Так не состоялся инженер-механик по землеройным машинам. Некоторое время он еще при­ходил на улицу Разгуляй в старое здание института, здесь на меха­ническом факультете оставались его друзья — Игорь Кохановский, Слава Соколов, Олег Харо.

Узнав о решении Володи, Нина Максимовна бросилась за со­ветом к самому мудрому в семье — к деду Владимиру Семеновичу. Тот посоветовал обратиться в деканат, чтобы «совместными уси­лиями удержать парня на правильном пути». Так и сделали. Декан вызвал Володю и в присутствии матери сказал ему: «Высоцкий, не делайте опрометчивого шага, у вас явные способности к математи­ке». — «Вполне возможно, — упрямо ответил Володя, — но инжене­ром я быть не хочу и не буду. Это не мое, понимаете? Так зачем же мне занимать место, предназначенное для другого, которому это нужнее, чем мне».

Родителей волновал «кусок хлеба», Владимира — призвание. Зная тяжелый, взрывной и темпераментный характер отца, реши­ли его пока не извещать о случившемся.

И.Кохановский вспоминает: «25 января я приехал к Володе — был день его рождения, а я к тому же сдал свою первую сессию. Он болел — сильно простудил горло, был закутан в оренбургский пла­ток и говорить старался тише. Мы вдруг вспомнили все, что про­изошло с нами за последнее время, и написали об этом песню — как сдавали выпускные экзамены, как готовились поступить в инсти­тут, как поступали, как сразу же через неделю учебы нас послали на картошку, как мы «помогали» колхозничкам выполнять Госплан, как «Васечек» бросил институт, и вот как он теперь заболел, а ему бюллетень ни к чему, и как он болеет, вместо того чтобы готовить­ся к поступлению в Школу-студию МХАТ. Песня была очень длин­ная (на мотив одной из песен популярной тогда радиопостановки «Поддубенские частушки» по рассказам С.Антонова) и почти забы­лась, но последний куплет был таким:

А коль во МХАТ не попадет,

раздавим поллитровочку,

Васек в солдатики пойдет

носить ружье-винтовочку.

Песня была тут же исполнена нами под аккомпанемент на ги­таре (Володя тогда еще только учился этому немудреному искусст­ву) его соседям по квартире и даже вызвала смех».

Не исключено, что друзья по Большому Каретному помогли Высоцкому в выборе профессии. У Левона Кочаряна был собствен­ный похожий опыт. Прежде чем стать режиссером, он некоторое время учился в училище гражданской авиации, потом в 1947 году, вместе с Юлианом Семеновым и Владимиром Цветовым, — в Ин­ституте востоковедения, потом — на юридическом, закончил МГУ, затем — Высшие оперативные курсы и работал какое-то время в МУРе. И все же ушел в кинематограф, став незаменимым на «Мос­фильме» вторым режиссером — «первым среди вторых».

Артур Макаров тоже не сразу стал киносценаристом. Он два го­да учился в Саратовском танковом училище, выступал на ринге и был чемпионом по боксу Приволжского военного округа, пока на учениях не обрушился ему на голову ствол башенной пушки. В ре­зультате — комиссовали из армии, и он после получения необходи­мого тогда рабочего стажа поступил в Литературный институт. По­том был изгнан из «кузницы советских писателей» вместе с Беллой Ахмадулиной и Леонидом Завальнюком за отказ подписать письмо против Б.Пастернака и защищал диплом, продолжая учиться на за­очном отделении.

Так же и Андрей Тарковский. Начал с художественной школы, проучился несколько месяцев — бросил. Блестяще сдал экзамены в Институт востоковедения, хотя в школе учился кое-как, больше увлекался театральной самодеятельностью. В институте проучился всего полтора года — тоже бросил. После ухода из Института вос­токоведения был «сослан» матерью на Курейку с геологической пар­тией, подальше от сомнительных друзей. Каждое его увлечение по­трясало домашних, и они несколько успокоились только после его поступления во ВГИК.

Володя Акимов в течение пяти лет поступал во ВГИК. А когда наконец поступил — и именно на режиссерский, и именно к Михаи­лу Ромму, как мечтал, — его с первого курса взяли в армию.

Каждый искал себя в деле, которое могло стать любимым. Дру­зья разглядели талант у Владимира и подсказали правильное реше­ние. Инна Кочарян вспоминает, что Высоцкий как-то сказал ей:

— Если бы не Лева и Толян, я бы остался в строительном.

Настало время напряженной подготовки к поступлению в те­атральную студию. Владимир возобновил занятия в кружке у Бого­молова. Занимались когда угодно и сколько угодно. Это было время одержимого ученичества... Ставили самое разное: и сцены, и спек­такли, большие и маленькие. Кружковцы все делали сами, начи­ная от костюмов и заканчивая декорациями. Сцены как таковой не было, действие шло прямо на полу, это создавало ощущение настоя­щей студийности. Постановка по Чехову — «Из записок вспыльчи­вого человека» — была настоящим, полноценным спектаклем, с де­корациями, костюмами, бутафорией, музыкой (он шел под «Свадеб­ный марш» Мендельсона). Нина Максимовна, впервые пришедшая на репетицию, была приятно удивлена уверенной игрой сына. По­сле репетиции она спросила у Богомолова:

—  Может ли Володя посвятить свою жизнь сцене?

—  Не только сможет, а должен! У вашего сына талант!

Богомолов стал целенаправленно готовить Владимира к всту­пительным экзаменам на актерское отделение Школы-студии им. Немировича-Данченко при МХАТе — предмет мечтаний многих абитуриентов, жаждущих стать актерами. На экзамен по специаль­ности Высоцкий выбрал монолог Баяна из «Клопа» В.Маяковско­го. Выдержав сложнейшие экзамены, 2 июня 1956 года Владимир Высоцкий стал студентом Школы-студии на курсе П.Массальско­го. Его сокурсниками были Валентин Никулин, Роман Вильдан, Вла­димир Камратов, ставшие впоследствии ведущими актерами теат­ра и кино.

Теперь можно было рассказать отцу о крутом повороте в судь­бе сына...

При поступлении в Школу-студию потребовалась справка от врача-отоларинголога о том, что голосовые связки у Владимира не больны и голос может быть поставлен. Справку врач дал. Однако в характеристике было написано: «...слух — хороший, ритм — хо­роший, певческого голоса — нет». Так же считала профессор Е.Сарычева, педагог по технике речи. Она практически не занималась с теми, у кого голос был хороший, и с теми, в ком перспективы не видела. Очевидно, на Высоцкого она надеялась, и он эти надежды оправдал, а педагогу был благодарен:

Вы научили нас, молчавших,

Хотя бы сносно говорить,

Но слов не хватит настоящих,

Чтоб Вас за все благодарить...

Благодаря своей актерской одаренности он смог недостатки превратить в достоинства: он сделал свой голос неповторимым «го­лосом Высоцкого». После смерти Высоцкого анализом его голоса бу­дут заниматься многие исследователи. Вот мнение Марка Захарова, с которым Высоцкий работал некоторое время в одном театре: «Если бы голосовые связки Владимира Высоцкого вибрировали в иной частотной характеристике, пожалуй, и даже наверняка, изменились бы его рифмы, поменялись бы интонации, а стало быть, и темы его песен. Поэт стал бы другим. Но других поэтов много, среди них не­трудно и затеряться, что с успехом делают многие другие».

Вспоминая годы учебы, Высоцкий рассказывал: «...Первый мой учитель был Богомолов, а самый оставивший след у меня в душе, по-человечески, — это Массальский Павел Владимирович. Я у него учился. Он изумительный человек. Я думаю, что он очень на меня воздействовал».

Как воспитатель П.Массальский был довольно демократичен.

Вспоминает театровед Б.Поюровский: «На других курсах было строго насчет выпить, а на этом — очень просто. Правда, Павел Вла­димирович в то время уже болел и говорил мне, что после шести ча­сов нельзя пить даже чай, только стакан кефира. Но из-за того что он выпивал когда-то, был снисходителен к этому. И, конечно, сту­денты тоже грешили, срывы имели место. Но Павел Владимирович все так «замазывал», что ничего не оставалось. Не только в отно­шении к Володе — к любому своему студенту. Павел Владимирович был человеком несказанной доброты, редкого благородства».

П.В. Массальский вел занятия два-три раза в неделю. Чаще при­ходил A.M. Комиссаров. А в основном, занятия по актерскому мас­терству вели Иван Тарханов и Софья Пилявская.

Школа-студия МХАТа в то время была уникальным театраль­ным учебным заведением по составу педагогов и по талантливости учеников. Студенты не могли позволить себе пропустить лекции, прийти неподготовленными к экзаменам. И не потому, что боялись получить двойку, а потому, что это было стыдно.

Этому учебному заведению была присуща атмосфера пажеско­го корпуса. Здесь воспитывалось почтение не только к педагогам, но и к старшекурсникам. «Манеры» преподавала графиня Елизаве­та Георгиевна Никулина-Волконская — статная, худая, полная бла­городства женщина, ее собственные манеры были безукоризненны, осанка, несмотря на возраст, величественна, а старинные фамиль­ные украшения, которые она любила носить, привлекали внимание всех. Ее стиль общения со студентами — доброжелательная иро­ния. Она учила важным мелочам: как войти в комнату, как подой­ти к женщине, как отодвинуть стул, сесть за стол... Для многих это был странный предмет: почти двадцать лет ходили, садились, ели за столом, а оказалось, что делали все не так...

Высоцкому она сказала очень важную фразу: «Володя, не пы­тайтесь делать из себя графа, постарайтесь стать Высоцким — мо­жет быть, тогда у вас и появится благородство».

Период учебы Высоцкого в студии как раз пришелся на зна­менательное для всей страны время — «оттепель», которая нача­лась «секретным» докладом Н.Хрущева 24 февраля 1956 года на XX съезде КПСС.

Те, кто говорил, что Хрущев был плохой дипломат и негибкий политик, ошибались. Здесь полезно будет вспомнить речь Никиты Хрущева, напечатанную в «Правде» 31-го января 1937 года: «Злодеи троцкисты готовили террористические акты против наших вождей. Падалью смердит от мерзких и низких выродков! Эти убийцы мети­ли в сердце и мозг нашей партии. Они подымали руку на товарища Сталина, они подымали ее против нас всех, против рабочего класса, против трудящихся! Подымая руку против товарища Сталина, они подымали ее против всего лучшего, что имеет человечество, пото­му что Сталин — это надежда, это чаяние, это — маяк всего пере­дового и прогрессивного человечества. Сталин — это наше знамя! Сталин — это наша воля! Сталин — это наша победа!»

И вот теперь «негибкий политик и дипломат» прогнулся до на­оборот, зачитав «секретный» доклад «О культе личности и его по­следствиях». Так началось развенчание Сталина. Для советского на­рода это был шок. В искусстве настала некоторая оттепель после стужи давящего идеологического контроля. Хрущев еще не знал то­гда, что этим выступлением он не только взорвал сталинскую сис­тему, но и подвел мину замедленного действия под все здание со­ветской идеологии.

В тот год, когда Высоцкий был первокурсником, молодые вы­пускники Г. Волчек, Е. Евстигнеев, И. Кваша, Л. Толмачева, О. Та­баков под руководством 29-летнего педагога студии МХАТ и арти­ста Центрального детского театра Олега Ефремова организовали «Студию молодых актеров» и на сцене Школы-студии МХАТ игра­ли пьесу Виктора Розова «Вечно живые». Так рождался театр «Со­временник». Спектакль по пьесе Розова заканчивался серией вопро­сов: «Зачем я живу? Зачем живем мы все? Как мы живем? Как мы будем жить?» Через некоторое время Высоцкий начнет отвечать на эти вопросы в своих песнях.

В литературу, поэзию, театр, кинематограф пришло новое поко­ление художников, поэтов, режиссеров (В. Тендряков, Г. Бакланов, Р. Рождественский, Е. Евтушенко, А. Вознесенский, Б. Ахмадулина, В. Аксенов, Ю. Мориц, М. Хуциев, М. Швейцер, Г. Чухрай, В. Розов, А. Володин...). Впоследствии их назовут «шестидесятниками», и они станут гордостью отечественной культуры.

Все четыре года студент Высоцкий очень увлеченно занимал­ся, проводя в студии даже свободные часы. Много времени отда­вал студенческим «капустникам» и всяческим розыгрышам. Обла­дая великолепной фантазией, умением тонко и остро схватить и передать характерные черты окружавших его людей, он стал неиз­менным инициатором всех шутливых приветствий, вечеров отды­ха и тому подобных веселых мероприятий. Сокурсникам запомнил­ся «капустник», сочиненный на втором курсе. Представление шло около двух часов. Здесь были разные виды искусства — и эстрада, и опера, и оперетта... Невозможно было без смеха смотреть бесстраш­ные пародии Владимира на педагогов и на разного рода знамени­тостей, эстрадных певцов (начиная с Армстронга и кончая Утесо­вым) или просто на пресловутых героев американских ковбойских фильмов. Побывав на репетиции одного из «капустников», препо­даватель русской литературы, крупный литературовед Абрам Исаа­кович Белкин сказал: «Вот Высоцкий — настоящий поэт. Вы про­сто этого не знаете...»

Имея в запасе всего несколько слов по-английски, он мог в те­чение получаса имитировать этот язык. Причем так, что однажды слушавший его человек, в совершенстве владеющий английским, сказал: «Ничего не могу понять. Говорит вроде бы все правильно, а смысла нельзя уловить. Очевидно, какой-нибудь диалект». Ректор студии Вениамин Захарович Радомысленский как-то назвал Высоц­кого неисправимым сатириком. Умел Высоцкий посмеяться и над собой. О себе иначе как в шутку говорить не любил.

Очень популярными в студии были рассказы Высоцкого «про соседа Сережу». Существовал ли этот Сережа на самом деле или Вла­димир сам его придумал, никто не знал. «Сосед Сережа» — очень занимательный парень, немножечко дефективный: не выговари­вал половину алфавита. И когда Владимир встречал «Синезу гнуснава-гнуснава», а «встречались» они чуть ли не ежедневно, то полу­чалась очередная замечательная веселая история. Потом появился «Коня» — знаменитый московский голубятник и очень несуразный парень. Колина мать не выговаривала букву «л» и на весь двор, вы­сунувшись из окна, кричала: «Эй, Коня, сходи в магазин, Коня!» Был рассказ о какой-то Шалаве. В общем, что ни жилец — то веселая, то грустная история. Потом, со временем, эти рассказы превратились в забавные житейские миниатюры, созданные по всем законам драма­тургии — с полноценным сюжетом, завязкой, кульминацией и раз­вязкой... Все слушатели хохотали до колик.

Но бывало, что подобные выступления выходили Высоцко­му боком. В первые годы учебы на общих собраниях Массальский иногда высказывал претензии к Высоцкому. Сводились они к тому, что Владимир как артист — несерьезен и все, что он делает, боль­ше подходит для эстрады, а не для художественного театра. Види­мо, у Массальского были свои основания упрекать Высоцкого в эстрадности.

Эту черту Высоцкого отмечал и преподаватель по эстетическо­му воспитанию В.Радомысленский. На одной из лекций он предло­жил студентам диспут на тему «Актер и человек». Высоцкий по-своему перефразировал такую постановку вопроса и подал реплику: «Актер, но человек». После укоризненного взгляда преподавателя он тут же, «невинно» смущаясь, добавил: «Я только хотел сказать, что и актер — человек». Преподаватель, с трудом сдерживая улыб­ку, ответил: «У тебя в дипломе будет написано — актер драматиче­ского театра и кино, а ты — безнадежный сатирик».

Вообще-то, Высоцкий в период учебы не числился в первых. На курсе были свои таланты, свои гении. В актерских первачах Высоц­кий не ходил, у него были другие достоинства. Он был прекрасным парнем, заводилой, очень остроумным человеком.

Вспоминает сокурсница Высоцкого М.Добровольская: «Воло­дя... Володя... Ну, например, впервые в своей жизни я была в рес­торане по приглашению Володи Высоцкого. Это было 25 января 1957 года... Мы закончили первый семестр, Володя пригласил Таю Додину, меня и Гену Яловича...»

Вспоминает однокурсник Высоцкого Владимир Камратов: «Ска­зать, что Володя безумно любил учиться, — это, по-моему, невер­но. Он не был в числе интеллектуалов, он как-то плыл так, плыл... Володя жил эмоционально. Он не был хорошим учеником, не был плохим — он так плыл... Если бы мне тогда сказали, что теперь я буду рассказывать о Высоцком! — да никто из нас тогда этого и предположить не мог. Потому что на курсе были талантливее его, интереснее».

Из воспоминаний еще одного однокурсника — Романа Вильдана: «Все жили молодой насыщенной жизнью. Кто мог тогда пред­положить, что из Высоцкого вырастет гений? Володька был обыч­ным парнем, со своими закидонами, ошибками. Выделялся, правда, энергетикой, темпераментом. Всегда был душой любого застолья. За ним — первенство. Разгульным был очень.

Удивительно, что многие мои друзья и коллеги, и я в том чис­ле, были рядом, вместе с ним, и не видели, не чувствовали силу его безмерного таланта. Он тогда был одним из нас, тогда еще молодых и здоровых. В чем-то самонадеянных, смешных, наверное, талант­ливых молодых людей. Но он все же был больше, лучше, чище, открытее каждого из нас. Но время, видите, как все развернуло. Всей своей жизнью, творчеством Вовка доказал свою значимость, состоя­тельность».

ИЗА ЖУКОВА

Вскоре после поступления в студию, в октябре 1956 года, Вы­соцкий стал посещать репетиции учебного спектакля третьекурс­ников. Ставили «Гостиница "Астория"» А.Штейна. Спектакль гото­вился как выпускной для этого курса. На второстепенные роли в такие спектакли обычно приглашали студентов младших курсов. В маленькой сценке у Высоцкого там была бессловесная роль бой­ца с винтовкой: начальник патруля проверяет документы, а боец-Высоцкий уводит задержанного...

На репетициях Владимир знакомится с Изой Жуковой — сту­денткой третьего курса, своей будущей женой.

Иза Константиновна Мешкова (девичья фамилия) родилась в январе 1937 года в городе Горьком. Отец и отчим погибли в вой­ну. Маленькой девочкой она очень любила танцевать и поступи­ла в хореографическое училище. Училище закрыли, но Иза в числе пяти лучших учеников продолжала заниматься при театре. Летом 54-го в Горький приехали педагоги из Школы-студии МХАТ В. Радомысленский и В. Монюков отобрать талантливую молодежь. Изу приняли сразу и разрешили сдавать экзамены по общеобразова­тельным предметам в любом институте города Горького. Девушка, никогда не мечтавшая стать драматической актрисой, очень быст­ро почувствовала вкус к профессии и стала одной из лучших сту­денток на курсе.

После второго курса, во время летних каникул Иза вышла за­муж за брата школьной подруги Лилии Жуковой. Девочка была очень юной, а мальчик впечатляюще выглядел в ладно сидящей на нем военной форме авиационного техника.

Весной 1957 года сдавали первый акт «Гостиницы...», потому вместе с педагогами долго, почти до утра, обсуждали его.

Вспоминает Иза: «И вот после сдачи спектакля у нас было за­столье студенческое. И, конечно, там был Володя. Под утро, когда все стали разъезжаться, мы с подругой Греттой Ромадиной и нашим педагогом Виктором Карловичем Монюковым собирались ехать пить кофе с пирожными к его тете. Мы стоим в сторонке, ожидая последнего такси. И вот тебе пожалуйста: Вовочка Высоцкий, неза­метный весь вечер, — рядом, крепко держит мой палец и смотрит с несокрушимой уверенностью стоять насмерть. Возмущение, искрен­ний протест и главный козырь: «Я, между прочим, замужем!» — не помогли. Все уехали без нас. ...И случилось чудо. Мальчик с тороп­ливой, чуть вздрагивающей походкой, дерзкий и нежный, смешной и заботливый, стал родным и любимым. Глупый мальчик, смешной-смешной, влюбленный во всех девочек сразу. Он не обращал ника­кого внимания на мою взрослость и замужний статус, появлялся всюду всегда неожиданно, ласково смотрел в упор».

В конце июня 57-го Иза устраивает смотрины Владимира сво­им родственникам в Горьком. Там на Нижне-Волжской набережной жила семья Изы — мать, бабушка и младшая сестра.

Иза: «Ездили мы в Горький. После третьего курса я ошараши­ла маму с бабушкой сумасшедшей телеграммой: «Еду домой с но­вым мужем...» Но на вокзале нас никто не встретил. Володя пом­чался искать такси, и в это время откуда-то появилась мама с Ната­шей. Помню мамин вопрос: «Этот клоун не твой ли муж?!» Володя был в своем буклистом пиджаке, а таких в Горьком еще не видели: для провинции это было «нечто»!

Мама, конечно, пошутила, а если всерьез, то отношения с мои­ми близкими у Володи сложились хорошие. Он трогательно и за­ботливо к ним относился, они ему платили тем же».

Многие очевидцы этого периода жизни Высоцкого будут вспо­минать эту особенность его гардероба — пиджак из модной тогда ткани «букле». Пиджаков было целых два — один подарил ему дядя Алексей, а второй — муж Лидика Лев Сарнов. Высоцкий по поводу своего скромного гардероба шутил: «Да, не густо. Зато мой папа учится на полковника».

Квартира, в которой обитали мать Изы, бабушка и маленькая сестренка, была очень тесна, и Владимиру приходилось ночевать в маленькой каюте дебаркадера. И это ему очень нравилось — пле­скалась вода, дебаркадер покачивало, как люльку...

С 28 июля по 11 августа 1957 года в Москве проходит меро­приятие «планетарного масштаба» — VI Всемирный фестиваль мо­лодежи и студентов. Когда вся страна, и молодежь особенно, гото­вится к великому нашествию народов в столицу, Высоцкий и Кохановский поступают оригинально... Все стремятся потолкаться в сутолоке фестиваля, а они уезжают отдыхать на Черное море, сни­мают маленький отдельный домик в Хосте недалеко от моря и про­водят незабываемый месяц. Оба молоды, веселы и беззаботны...

Осенью 1957 года Владимир привел Изу на Первую Мещанскую.

— Мамочка, это Иза из нашей студии, она переждет у нас дождь...

Ему было 19 лет, Иза на год старше. Дождь закончился, а Иза осталась. Стали жить вместе, но брак не регистрировали — у Изы еще не был расторгнут брак с первым мужем.

Нина Максимовна и соседи встретили Изу радушно. Как-то зашел Семен Владимирович. Побродил по квартире, сказал: «Ну, ну!..» — и ушел. Оказалось, он приходил знакомиться. А через день привез широкую деревянную трофейную кровать, появилась шир­ма для молодых, письменный стол. В квартире три комнаты — мес­та хватило всем: напротив входной двери комната Нины Максимов­ны и дяди Жоры, рядом комната Гиси Моисеевны с сыном Мишей, а третья — общая, в ней на левой половине разместились Владимир с Изой. В центре большой комнаты стоял обеденный стол, за кото­рым вместе трапезничали, как одна семья.

Вот какое впечатление осталось у Изы от того времени: «Когда был Володя, замечательно было жить. Все было ярким, звучным. Он все превращал в праздник, появлялся всегда стремительно, как фо­кусник доставал конфетку, мандаринку, воздушный шарик, расска­зывал смешную небылицу, тотчас нужно было куда-нибудь бежать... Или я заболевала, и моментально появлялись лекарства. В Моск­ве тогда невозможно было достать цветы, а он находил. Сердить­ся на него было невозможно. Везде друзья, везде интересно, все — разное. В обеденный перерыв мы часто бежали на Большой Карет­ный... Яркая, большеглазая, сияющая Евгения Степановна спешила накормить нас, на уход давала денежку, и мы убегали в свою сту­денческую жизнь...»

В конце 57-го режиссер Д. Васильев ставит фильм о погранич­никах — «Над Тиссой». Высоцкого пробуют на одну из ролей, но не утверждают. И все же кинодебют состоялся именно в этом году. В январе на озвучивание мультипликационного фильма «Чудесница», пропагандирующего полезные свойства кукурузы, режиссер А. Иванов пригласил студентов училища. В эпизоде с хором сорняков, которые распевали:

Мы ячмень, пшеницу сгложем,

Кукурузу уничтожим,

На полях останется труха! Ха-ха! —

звучит голос Высоцкого.

В июне 1958 года Иза получает диплом с отличием и по персо­нальной заявке главного режиссера Киевского театра им. Леси Ук­раинки М.Романова получает распределение в этот театр.

В сентябре Иза уехала в Киев...

Иза: «Собирали меня в Киев. Володя занимался моим гардеро­бом. Покупаются два шерстяных отреза... Володя везет меня к зна­менитой портнихе... И в моем чемодане два новых платья — образец гениальной простоты и неподражаемой скромности. Евгения Степа­новна подарила мне старинную подвеску и дала денег, чтобы сделать из нее перстень (единственная драгоценность за всю жизнь). Я за­пасаюсь губной помадой и лаком для ногтей. Студийный запрет на косметику снят — можно красить все: брови, ресницы, губы, щеки и даже волосы. О волосах, правда, не может быть и речи — этого не допустит Высоцкий. Он всегда просит: «Изуль, распусти волоси­ки!» Мы притихли, ужасно деловые, меньше смеемся, больше мол­чим. Но чемодан уложен. Нина Максимовна напекла пирожков в до­рогу. Киевский вокзал был затоплен моими слезами...»

Потом почти два года бесконечных прилетов-отлетов, долго­жданных и неожиданных встреч, писем, ночных телефонных разго­воров. Владимир разговаривал по телефону из прихожей, накрыв­шись подушкой, чтобы не разбудить Гисю Моисеевну с Мишей. На другом конце провода — Иза в кабинете заведующего труппой, ря­дом с гримерной, в которой она жила, слышала в трубке: «Здравст­вуй, это я!» Они почти ежедневно писали друг другу, и почти ка­ждую неделю в субботу Владимир уезжал в Киев, а по понедельни­кам прямо с вокзала бежал на занятия.

В Киеве Иза часто бывала в доме № 20 по улице И.Франко у Володиной бабушки.

Еще во время войны — 20 октября 1941 года — в оккупирован­ном немцами Киеве Дора Евсеевна вышла замуж за Георгия Луки­ча Семененко, приняла фамилию мужа, сменила имя и стала Дарь­ей Алексеевной Семененко, украинкой по национальности. Это не только позволило Доре Евсеевне избежать участи погибших в Бабь­ем Яру, но и с разрешения оккупационных властей она прямо у себя в квартире открыла косметический кабинет. На это и жили. Офи­циальное имя бабушки среди домашних не прижилось, и для род­ственников она была Ириной.

Дарья Алексеевна была большой театралкой, и с мужем они бы­вали на всех премьерах, в которых играла Иза. У них были постоян­ные места в первом ряду — четырнадцатое и пятнадцатое. А по вы­ходным они всегда обедали вместе — пропустить воскресный обед считалось неприличным.

Иза вспоминает: «Дом меня томил скучностью, ощущением старости и полумраком, постоянно там живущим. И тем не менее что-то влекло в тот дом — возможно, честность и открытость от­ношений, не припудренных этикетной приветливостью. И это была Володина бабушка, по-своему заботившаяся обо мне...»

Изе, тогда еще совсем юной актрисе, поручали серьезные те­атральные роли: Аннушки в спектакле «На бойком месте» по пье­се Островского, Люцианы в «Комедии ошибок» Шекспира и Сони в пьесе «Дядя Ваня» Чехова.

Ее партнерами по сцене были прекрасные актеры — Павел Лус­пекаев, Олег Борисов, Михаил Романов, Ада Роговцева...

В один из своих приездов в Киев Владимир решил посмотреть репетицию — пробрался на балкон и затаился там. Посреди репети­ции М.Романов гневно спросил: «Кто там?» Высоцкий встал и спо­койно сказал: «Пока никто». Ему разрешили остаться.

У Изы было сильным материнское чувство — она страстно хо­тела иметь ребенка. И вот... Потом она расскажет об этом в своих воспоминаниях: «Я никому не могла рассказать, что то, о чем меч­тала, чего так ждала, случилось и не принесло радости. Когда ста­ло ясно, что будет ребенок, смятение и страх обрушились на меня. Я только приехала, живу в театре, официально замужем за одним, а люблю другого и жду от него ребенка! Все было стыдным, ужасным, неразрешимым. Метнулась в Москву. Вместо одной боли стало две. Мы смотрели друг на друга, потрясенные, потерянные, и страшно было видеть боль и беспомощность Володиных глаз. Мы не знали, что делать. <...> Через десять дней я вышла из больницы, получила десять писем и две телеграммы от Володи и снова начала жить.

После той страшной больницы я уже знала, что и он может быть беспомощным, и не могла смириться с этим, но я любила. Пока он рядом, ничего не страшно, пока он рядом...»

АКТЕР ДРАМЫ И КИНО...

В июне 58-го года курс, где учится Высоцкий, командируют в учебно-тренировочном порядке на двадцать дней в поездку по Пав­лодарской области (Казахстан) для обслуживания тружеников це­линных земель.

Вспоминает сокурсник Высоцкого Роман Вильдан: «Вот где осо­бенно пригодилось умение Высоцкого быстро и вовремя реагиро­вать на сущность явления, его сиюминутность и злободневность. Программа была составлена в двух аспектах — академическая и раз­влекательная. В первом отделении — отрывки из спектаклей, худо­жественное чтение, композиция по пьесам. Во втором, естествен­но, что-нибудь веселенькое: песни, танцы, пляски, интермедии. Для второй части Высоцким были написаны куплеты на мелодию из­вестной песни «У Черного моря», часто передававшейся в то вре­мя в исполнении Л.Утесова. Помимо заранее написанных, стандарт­ных куплетов, типа:

Отец за сынка приготовил урок,

ему оказав тем услугу,

когда же к доске вызывал педагог,

то парню приходится туго:

на карте он ищет Калугу —

у Черного моря,

было оставлено место для таких, которые бы носили чисто «здеш­ний» характер. Это означало, что перед каждым концертом кто-нибудь из студентов «шел в народ» и из разговоров, бесед узнавал ме­стные беды, жалобы, претензии. Все это передавалось Высоцкому, и он тут же (бывало за 10 — 15 минут до начала концерта) строчил куплеты, что называется, «на злобу дня». Например, студенты уз­нали, что в одном степном колхозе заведующий магазином обещал достать своим односельчанам живых судаков (это на целине-то). То ли ему головушку солнцем припекло, то ли началась белая горячка (он, говорят, любил «проклятую») — никто не знал. Но в концерте моментально прозвучал следующий куплет:

Толпится народ у отдела «Рыбсбыт»,

живых судаков ожидая,

завмагом, качаясь, в прилавке стоит,

торжественно всем заявляя...

(шла музыкальная пауза):

«Товарищи, проходите, не толпитесь!

Есть в любом количестве!» —

«А где?» —

(и под заключительную музыкальную фразу) —

«У Черного моря».

Это еще не было высокой поэзией, но принималось всегда востор­женно. Как же! Приехали артисты из Москвы и знают, чем люди жи­вут, что думают. Попали прямо в самую точку, не в бровь, а в глаз!

И вот это умение жить мыслями своих современников, понять их думы, заботы, стремления в сочетании с безусловным поэтиче­ским даром уже тогда послужило основой будущего Высоцкого».

А пока — студенческое настоящее, в котором начинают про­растать задатки будущего писателя. Хочется перенести на бумагу ощущения сегодняшнего дня. В конце второго курса Высоцкий пи­шет свой первый рассказ-зарисовку из жизни молодых актеров — «О жертвах вообще и об одной — в частности...».

На курсе, где учился Высоцкий, русскую литературу первой по­ловины XX века преподавал Андрей Донатович Синявский.

Вспоминает сокурсница Высоцкого М.Добровольская: «Пришел к нам такой немного странный человек, еще молодой, но уже с бо­родой. Глаза тоже странные: не поймешь, на тебя смотрит или нет... И говорит очень тихо, с расстановкой, немного растягивая слова. Но сразу же — ощущение доброты и доверия к тебе... Но самое глав­ное — что говорит! Называет имена, которые мы не знали: Бунин, Цветаева, Ахматова... Мы узнаем, что муж Ахматовой, поэт Нико­лай Гумилев, был расстрелян, а сын репрессирован. У нас были не только лекции, но и беседы. Синявский учил нас мыслить».

А.Синявский родился в 1925 году в Москве. В 49-м окончил фи­лологический факультет Московского университета. Работал науч­ным сотрудником в Институте мировой литературы. В качестве критика сотрудничал в «Новом мире» А.Твардовского.

Это был уникальный педагог и литератор. Он открывал сту­дентам то, что в то время было закрыто. По мнению Л. Абрамовой (второй жены Высоцкого): «...Культура Высоцкого и то, что можно назвать эрудицией, — это заслуга Синявского. И когда Высоцкий го­ворил, что в его творчестве ему ближе Гоголь, Свифт и Булгаков — это тоже отчетливое влияние Синявского».

Высоцкому очень нравилась манера преподавания Синявского: неторопливая, спокойная, ироничная... Лекция-диалог, недоговор, ухмылка, подразумевающая: «Ребятки, вам столько еще предстоит прекрасного открыть...» Но главным для Высоцкого оказалась об­щая с Синявским любовь к дворовой «блатной» песне, к городскому романсу. Причем этим же увлекалась и жена Синявского — Мария Васильевна Розанова. Когда студенты узнали, что семья Синявских интересуется фольклором, собирает народные баллады, городские романсы, напросились в гости на квартиру Синявских в Хлебном переулке — попеть...

А.Синявский: «До того момента как мы лично познакомились с Высоцким, я его не выделял из числа моих студентов. Но вот как-то, после одного из экзаменов, ко мне подошла группа ребят и ска­зала, что хотела бы прийти ко мне в гости...»

М.Розанова: «...пришли девочки и мальчики. Был среди них и Высоцкий. Тогда он мне показался мальчиком с каким-то почти ту­пым лицом. И, пока он не начал петь, он был в компании самым не­приметным. Своих песен у него еще не было, но, исполняя чужие, он уже тогда вселил в них дух озорства, наделил их особой интона­цией, свойственной только ему и ясно обнаруженной в его собст­венных песнях. В доме была гитара — только для Высоцкого, боль­ше никто на этой гитаре не играл. Ни до, ни после...

После первого их визита я сказала Синявскому, что нельзя, что­бы это так просто ушло, — нужно купить магнитофон. Мы купи­ли «Днепр-5» — большой, громоздкий и с зеленым огоньком. И все остальные приходы к нам в дом Высоцкого уже "записывались на магнитофон"».

В этом доме Высоцкий часто бывал вместе с Изой.

И.Высоцкая: «Помню комнату у Синявских — всю в больших иконах, какие только в церкви бывают. Гостили мы там с вечера до рассвета, и Синявские всю ночь увлекательно рассказывали о своих путешествиях по сибирским рекам, о поисках старины, о том, как были ими найдены, спасены и отреставрированы эти иконы».

Встречи в доме Синявских были довольно частыми. Дружба продолжалась многие годы. В октябре 64-го Высоцкий получил в по­дарок книгу «Поэзия первых лет революции — 1917 — 1920» (авто­ры А.Меныпутин и А.Синявский) с автографом Синявского «Ми­лому Володе — с любовью и упованием. 24.10.64 г., А.С.». Когда у Синявских родился сын Егор, Высоцкий подарил ему коляску, в ко­торой перед этим возили его старшего сына Аркадия. В поздних воспоминаниях Мария Васильевна скажет: «Высоцкий был другом нашего дома, можно сказать он немножко вырос в нашем доме...»

Познакомился юный Высоцкий и с друзьми Синявских — Юли­ем Даниэлем и Ларисой Богораз.

Синявский записывал не только песни, но и устные рассказы Высоцкого. Его восхищал не столько сюжет, сколько артистизм, ми­мика, жестикуляция, интонация исполнителя. Был замечательный цикл рассказов про «собаку Рекса, который был значительно умнее своего хозяина». Любимым рассказом Синявского был рассказ про уволенного с работы. Андрей Донатович считал, что это — высшее достижение Высоцкого вообще. Потом был рассказ о рабочем, ко­торый стал одним из персонажей песни «Письмо рабочих тамбов­ского завода». По форме это было интервью, примыкавшее к серии рассказов о Н.С.Хрущеве. Высоцкий уже тогда обладал необычай­ным даром имитации любого характера, любой национальности, мог говорить с любым акцентом...

Беседы с Синявским позволяли Высоцкому ощутить блатную песню как равноправную и очень значимую часть национальной культуры. К 65-му году у Синявских собралась довольно большая коллекция записей песен и рассказов Высоцкого, которую они очень ценили и оберегали.

В это время, когда Высоцкий только «пробовал перо», один из выдающихся современных русских поэтов, считавшийся на роди­не диссидентом — Борис Леонидович Пастернак — вошел в трой­ку номинантов на присуждение Нобелевской премии по литера­туре вместе с датчанкой Карен Бликсен и итальянским писателем Альберто Моравиа. Несмотря на то что стрелка весов склонялась в пользу Альберто Маривиа, а роман Пастернака «Доктор Жива­го» еще не был опубликован ни в России, ни в Швеции, секретарь Шведской академии и Нобелевского фонда Андерс Эстерлинг зая­вил: «Изучив произведение, я убежден, что он является одним из са­мых выдающихся писателей благодаря динамике изложения и твор­ческой утонченности».

В конечном итоге шведская академия, в которой действовало изощренное лобби ЦРУ, стремившееся дать пощечину Советскому Союзу, сделало выбор в пользу Пастернака, возвеличивала писателя-диссидента, не подозревая, к каким дипломатическим пробле­мам это приведет.

Пастернак был приглашен в Стокгольм на торжественное вру­чение премии 10 декабря. «Бесконечно признателен, тронут, горд, удивлен, смущен». Телеграмма с таким содержанием была получе­на А.Эстерлингом 23 октября 1958 года. Премия могла стать гордо­стью для всей страны и ее литературы.

Однако это событие было немедленно расценено советским ру­ководством «как глубоко враждебный по отношению к СССР акт, направленный международной реакцией на разжигание "холодной войны"». На «провинившегося» писателя была направлена вся мощь партийного пропагандистского аппарата. Страницы многих совет­ских газет были заполнены письмами, в которых от имени народа гневно клеймили «поэта-отщепенца», «внутреннего эмигранта» и «предателя интересов Родины»... Московские писатели обратились к правительству с просьбой «лишить Пастернака гражданства и вы­слать в "капиталистический рай"».

«Гнев народа» был обращен на «самовольную» передачу Пастер­наком в мае 1956 года итальянскому издателю-коммунисту Д.Фельтринелли для публикации в Милане на итальянском языке своего ро­мана «Доктор Живаго». До этого роман два года лежал без движе­ния в редакциях двух толстых журналов («Новый мир» и «Знамя»), Пастернак считал этот роман итоговым произведением своего твор­чества, он писал его с перерывами много лет и вложил в него мно­го души, наблюдений и эмоций. Работа над романом прерывалась несколько раз из-за нескольких инфарктов — два в 1950 году и об­ширный инфаркт в январе 1953 года.

В результате организованной травли Б.Пастернак отправил в Нобелевский комитет телеграмму: «В силу того значения, которое получила присужденная мне награда в обществе, к которому я при­надлежу, я должен от нее отказаться. Не сочтите за оскорбление мой добровольный отказ». Таким образом, он стал третьим, после Льва Толстого и Жан Поля Сартра, «отказником» от Нобелевской пре­мии по литературе.

Тогда для студента Владимира Высоцкого эти события, имя и творчество Пастернака еще не имели того значения, которое приоб­ретут через тринадцать лет. Роман Пастернака заканчивается главой «Стихотворения Юрия Живаго», и первое среди них — «Гамлет»:

Гул затих. Я вышел на подмостки.

Прислонясь к дверному косяку,

Я ловлю в далеком отголоске

Что случится на моем веку.

Десять лет, 218 раз, в Москве, Ленинграде, Софии, Белграде, Париже, Варшаве этими словами Гамлет-Высоцкий будет начинать один из самых значительных спектаклей мирового театрального ре­пертуара.

Он будет читать великую поэзию Бориса Пастернака, и в его исполнении эта поэзия, одухотворенная страстью актера, зазвучит для многих как собственная поэзия Высоцкого... Шекспир, Пастер­нак, его собственные стихи — все соединится в его лучшей теат­ральной роли.

Учеба в студии, «капустники», репетиции не мешали встречам с друзьями на Большом Каретном. Почти каждый вечер Высоцкий приходил на квартиру к Левону Кочаряну или к Володе Акимову, который жил один. Часто засиживались до утра. Это было товари­щество, братство. Здесь много говорили, пели, здесь хорошо сочи­нялось...

Главными певцами в компании были Олег Стриженов, Саша Скорин. Высоцкий-певец пока еще только пробовал себя. Песни были разные: и военные, и романсы, и «блатные»... Особенно по­пулярными были «Есть газеты, семечки каленые...» и «Товарищ Ста­лин, вы большой ученый...». Этим песням позднее ошибочно при­писывалось авторство Высоцкого. А тогда он с удивлением узнавал, что большинство песен, которые считались старыми, «блатными», написаны профессиональными литераторами и некоторые — совсем недавно. Так, песня «Товарищ Сталин...» была написана писателем и поэтом Юзом Алешковским, «Купите бублички...» — членом-корреспондентом АН СССР, известным литературоведом Леонидом Ти­мофеевым, а песня «Девушка из Нагасаки», которую тогда часто пел Высоцкий, была написана поэтессой Верой Инбер, автором песни «Шумит ночной Марсель» был драматург Николай Эрдман, «Стою я раз на стреме...» сочинил переводчик А. Левинтон, и совсем неожи­данное авторство — песню, которую пел как «блатную» Евгений Ур­банский, а потом и Высоцкий, — «Когда с тобой мы встретились — черемуха цвела...» написал... Андрей Тарковский.

«В песнях, которые тогда пробовал петь Высоцкий, — вспоми­нал А. Макаров, — вдруг возникали новые куплеты. В песне было, скажем, 5 — 6 куплетов, а он пел их 8 — 9. Когда спрашивали, от­куда он их знает, Владимир отвечал: «Не знаю откуда!» Потом вы­яснялось, что он их сочинил сам».

Вскоре появилась вторая гитара — покупали вместе с Изой в «Культтоварах» на Неглинной. Гитара была, а игры какой-то более-менее сносной еще не было. Было пока только бренчание, но все бо­лее настойчивое. В перерывах между лекциями, занятиями, все сво­бодное время он посвящал гитаре. Причем поначалу никто всерьез его не принимал. Ну, бренчит себе и бренчит. Некоторые даже пре­небрежительно называли «дешевкой» то, что он пел. Может быть, потому, что Высоцкий и сам вначале к репертуару серьезно не от­носился. Он без конца терзал гитару, подолгу шлифовал одну и ту же песню. Если он брал гитару в руки, то ее уже трудно было у него отнять.

В.Высоцкий: «...я однажды услышал магнитофон, услышал при­ятный голос, удивительные по тем временам мелодии. И, конечно, стихи, которые я тоже узнал. Это был Булат. И вдруг я понял, что впечатление от стихов можно усилить музыкальным инструмен­том и мелодией. Я попробовал это сделать сразу сам: тут же брал гитару, когда у меня появлялась строка, — и вдруг это не ложилось на этот ритм. Я тут же менял ритм и видел, что это даже рабо­тать помогает, т. е. сочинять с гитарой. Поэтому многие люди на­зывают это песнями. Я считаю, что это стихи, исполняемые под гитару, под рояль — под какую-то ритмическую основу. Вот из-за этого появилась гитара... Я играю очень примитивно, часто слышу упреки в свой адрес по поводу этого. Примитивизация эта нарочная: я специально делаю упрощенные ритм и мелодию, чтобы это входило сразу моим зрителям не только в уши, но и в души, чтобы мелодия не мешала воспринимать текст».

Главным в этот период, конечно, была учеба в студии. На курсе готовились совершенно разные по темам и жанру спектакли. В со­дружестве с коллективом студийцев молодой драматург Л.Митро­фанов написал свою новую пьесу — «Пути, которые мы выбира­ем». Спектакль, поставленный П.Массальским и И.Тархановым, был многократно показан в студии и в Учебном театре, а затем в пе­редаче по Московскому телевидению. В спектакле Высоцкий играл роль Жолудева — одного из добровольцев, прибывших на рудник. Кроме того, в программке спектакля было обозначено: «автор шу­мов — В.Высоцкий».

Студийцы ставили и русскую классику. Самыми близкими те­атру драматургами были Горький и Чехов. К 100-летию со дня ро­ждения Чехова курс подготовил программу из одноактных пьес и рассказов писателя, выступил на его родине в Таганроге, на юби­лейных торжествах. П.Массальский очень любил Чехова и на каж­дом курсе ставил его произведения. Были поставлены «Ночь перед судом», «Свадьба», «Иванов», «Ведьма» и другие одноактные пьесы, объединенные под общим названием — «Предложение». В «Ведьме» Высоцкий играл Ямщика, в «Свадьбе» — Жигалова, отставного кол­лежского регистратора. В «Иванове» Высоцкому досталась замеча­тельная роль Боркина. Это был типичный сегодняшний «новый рус­ский» — необразованный, без чести, без совести... Он знает только, как сделать деньги. Главное, не стесняться.

На разборе учебных спектаклей педагоги предрекали Высоц­кому стезю оригинального комедийного актера. Но вот уже почти сложившийся комик стал вдруг предельно серьезен. Он взялся за роль Порфирия Петровича в «Преступлении и наказании» Ф.Дос­тоевского. Выбор этот удивил многих, и еще больше — результат. В комике открылся новый диапазон, неожиданные пласты, неожи­данные мысли, для которых понадобились новые слова. И они на­шлись. Роль Порфирия Петровича была настоящей удачей. После просмотра А.И.Белкин, крупнейший специалист по Достоевскому, в слезах вбежал за кулисы и сказал, что он впервые увидел такого Достоевского на сцене.

Просмотр с участием большого количества педагогов прошел блестяще. В результате Высоцкий получил «отлично» по актерскому мастерству. Но ему была важнее оценка Массальского: «Ну, вот те­перь я понял, что вы — актер». Это был не просто экзамен по актер­скому мастерству. Третий курс — решающий. Если на третьем курсе актер не состоялся, то дальнейшая его судьба очень сомнительна.

У Андрея Якубовского — впоследствии известного театроведа, историка и теоретика театра, — который играл с Высоцким в его са­мом первом спектакле, сложилось впечатление, что легковесно-студенческого в Высоцком в ту пору не было: «Он вел себя чрезвычай­но самостоятельно и по-деловому, то есть относился к работе, как к конкретному делу, и был всегда сориентирован на выполнение оп­ределенной задачи. Уже тогда он умел в себе самом вытащить имен­но то психологическое качество, какое было необходимо, и прежде всего — тот «нерв», который был определяющим в его работе над ролью Порфирия Петровича. Здесь индивидуальность Высоцкого, может быть до конца еще не найденная им самим, проявилась не­посредственно и ярко. Его Порфирий Петрович был человеком, глу­боко заинтересованным в своем деле. Он был захвачен процессом выявления истины — понятным, необходимым, но, вместе с тем, каким-то дьявольским, совершавшимся на уровне какого-то фоку­са или магии. То была действительно психологическая битва меж­ду Порфирием Петровичем и Раскольниковым».

Этот отрывок студенты с успехом исполняли в музее Достоев­ского и на концертах. С Высоцкого окончательно был снят ярлык «комика» — он раскрылся как драматический актер.

В то время Высоцкий был настолько поглощен ролью Порфи­рия Петровича, что пришлось отказаться от довольно заманчиво­го предложения, которое могло повлиять на всю его артистическую карьеру.

В 58-м году в Доме культуры гуманитарных факультетов Мос­ковского государственного университета в самодеятельном драма­тическом коллективе, именуемом Студенческим театром МГУ, тогда еще малоизвестный артист столичного ТЮЗа Ролан Быков готовил спектакль «Такая любовь». В результате получился не просто удач­ный спектакль любителей драматического искусства, обучающихся в МГУ, — это была веха в культурной жизни столицы.

Р. Быков: «...В пятьдесят восьмом годуя был уже знаменит. Был студенческий театр при МГУ, который я организовал. Создал я театр и подбирал себе актеров. Мне нужны были герой и героиня. Я по­ехал, конечно, в наш театральный Вахтанговский институт. Нет ни героя, ни героини! Измельчал народ. Герой — это когда у человека достоинство есть. Мужчина с достоинством был в те годы редко­стью, да и сейчас — редкость.

Пришел в мхатовское училище. Думаю, может, хоть там герой есть, хоть какие-нибудь «штаны» — так мы тогда говорили. Нико­го! Нет, один парень все-таки понравился — характерную роль иг­рал. Было у него лицо мужика, и выделялся он среди других жел­торотых. Подхожу к нему, спрашиваю:

—  Как вас зовут?

—  Володя.

—  Здравствуйте, Володя. Я режиссер студенческого театра...

—  Я вас знаю.

—  Я хотел бы пригласить вас в свой театр.

—  Большое спасибо, я очень взволнован. Что я буду играть?

Я подумал: «Ну, нахал!», а сам говорю:

—  Пока не знаю. Просто приглашаю вас как хорошего актера, а там посмотрим.

—   Нет. Мне очень хочется к вам, но мне сейчас предложили главную роль.

—  Тогда, конечно, немедленно иди на роль! Когда еще я тебе ее найду...

Это и было мое знакомство с Володей Высоцким...»

Однажды осенью 1958 года Игорь Кохановский привел Влади­мира в квартиру так называемого «дома Большого театра» в Карет­ном Ряду. Хозяйкой этой квартиры была Инга Окуневская — дочь талантливой и легендарной актрисы советского кино Татьяны Окуневской. Состоялось знакомство, продлившееся до конца жизни. Инга, а позднее и ее муж, профессиональный переводчик-синхронист, Виктор Суходрев, будут участниками различных компаний, в которых оказывался Высоцкий.

После третьего курса в июне 1959 года была создана концерт­ная бригада для выступления в Подмосковье (Ступино — Михне­во — Малино — Подольск — Серпухов). Это считалось чем-то вроде летней практики. Коронным номером Высоцкого был рассказ деда Щукаря из «Поднятой целины» М.Шолохова. Через пятнадцать лет Высоцкого будут слушать огромные стадионы и Дворцы спорта, но уже студентом он мог «держать» аудиторию. Неизбалованные га­стролями артистов зрители принимали студентов с восторгом. А в одном из отзывов даже написали, что «они могут быть в прослав­ленном МХАТе».

В этом — 59-м — году в Москву возвращается семья дяди — Алексея Высоцкого. Владимир часто бывает в их доме. Братья Вы­соцкие очень отличались внешне: Семен был невысокого роста, Алексей — почти двухметровый богатырь; и по характеру: отец был очень гибким, не стеснял себя откровенным чинопочитанием, осо­бо не соблюдал моногамии по отношению к даже близким женщи­нам, а дядя казался более прямолинейным и целомудренным. Это импонировало племяннику, и он душевно тянулся к дяде.

Алексей Владимирович рассказывает ему о войне. Ему было что рассказать. Он участвовал в финской войне, а в начале Отече­ственной — ему двадцать один год — он уже командует батареей, в двадцать четыре подполковник Алексей Высоцкий — начальник штаба артиллерийской бригады. Трижды награжден орденом Бое­вого Красного Знамени. Тема войны волновала их обоих. Рассказы дяди станут источником сопричастности племянника к прошедшей войне. Алексей Владимирович попал под проводимое Хрущевым со­кращение армии. На этот раз собственное желание совпало с волюн­таризмом первого лица государства. Он поступил в Ужгородский университет на филологический факультет. Проучился там немно­го, а потом перевелся на факультет журналистики МГУ и окончил в 1961 году экстерном. В газете «Красная звезда» печатались очер­ки Алексея Высоцкого. Один из них — «Бриллиантовая двойка», по­священный другу семьи дважды Герою Советского Союза Николаю Скоморохову, — станет сюжетом песни Высоцкого.

В 59-м состоялся дебют Высоцкого в кино. В кинематограф Вы­соцкий вошел незаметно, неброско. Поначалу его лицо настолько коротко мелькало в кадре, что в титрах либо вообще не упоминали его фамилию, либо включали ее в длинные списки тех, кто снимал­ся в эпизодах. Работа в кино скорее способствовала его известности, чем удовлетворяла профессиональный интерес. Именно благодаря кино Владимира Высоцкого узнала в лицо вся страна. Начиналась кинокарьера актера более чем скромно. Это был фильм режиссера В. Ордынского «Сверстницы». Для участия в массовке был пригла­шен почти весь курс, на котором учился Высоцкий. Его имя даже не попало в титры, но на экране он узнается без труда в микроскопи­ческой сценке, происходящей в театральном институте. И хотя роль была маленькой — всего две фразы: «Ну, как там дела?» и «Сундук и корыто», дебютант очень волновался, повторяя слова на десять интонаций. В результате — по словам самого Высоцкого — сказал «с кавказским акцентом, высоким голосом и еще заикаясь...».

Для дипломного спектакля П.Массальский выбрал пьесу Горь­кого «На дне». Его привлекла полемика с классическим спектаклем Художественного театра. Сам Массальский исполнял в нем роль Ба­рона. Для дипломников он восстановил финал второго акта пьесы, исключенный во МХАТе. Высоцкий в этом спектакле играл роль картузника Бубнова.

Впервые имя Высоцкого появилось в печати. Сначала — 25 июня 1960 года — в газете «Вечерняя Москва» была помещена фо­тография в качестве иллюстрации к заметке «Встреча с молодыми», на которой Высоцкий снят среди участников студенческого спектак­ля «Свадьба». А затем — 28 июня — в газете «Советская культура» была напечатана статья Л.Сергеева «Девятнадцать из МХАТ», в ко­торой была дана рецензия на выпускной спектакль: «Сдают экза­мен на творческую зрелость девятнадцать учеников Школы-студии им. Немировича-Данченко при Московском Художественном теат­ре. <...> ...Бубнов проходит мимо умершей Анны. «Кашлять пере­стала, значит...» И вдруг перед последним закрытием занавеса чу­десное перевоплощение: обнажилась истосковавшаяся, плачущая, исполненная доброты человеческая душа: «Кабы я был богатый... я бы... бесплатный трактир устроил!.. Бедняк человек... айда ко мне в бесплатный трактир!» Артист Высоцкий проводит эту сцену с подъемом. В этот момент его Бубнов сверкающе счастлив».

Рецензию можно считать отличной рекомендацией для всту­пающего в профессию актера. Однако поначалу было совсем не гладко...

Итак, учебный план был выполнен и Приказом ректора Школы-студии от 18 мая 1960 года студент Высоцкий был допущен к сдаче государственных экзаменов, которые сдал отлично. Поста­новлением государственной экзаменационной комиссии от 20 июня 1960 года ему была присвоена квалификация актера драмы и кино, выдан диплом за № 284453...

Это был скачок из детства и юности во взрослую жизнь. На вы­пуск приехала из Киева Иза...

Пройдет время, и на 3-м этаже Школы-студии в «представи­тельском» коридоре среди портретов тех, кто создавал Школу, кто принес ей славу, будет висеть его портрет: Качалов, Кедров, Радомысленский, Попов, Топорков, Ефремов, Евстигнеев, Борисов... и Высоцкий.

Но пока ни сам Владимир и никто из окружающих не знали, что ждет его впереди. Себя он еще до конца не ощутил, а для близ­кого окружения он был живым, добрым парнем, с необыкновенным чувством юмора. В нем чувствовалась скрытая энергия, требующая воплощения в будущие актерские работы и песни...

ТРУДНЫЙ ПУТЬ К СВОЕМУ ТЕАТРУ 1960—1964 гг.

Это был с моей стороны период поисков театра,

который бы меня удовлетворял,

теат­ра, которому бы я тоже был нужен и необ­ходим...

Тут у меня была масса неудач.

Меня приглашали туда-сюда,

а я выбрал Москов­ский театр Пушкина —

худший вариант, как оказалось, из всего, что мне предлагали...

В феврале 1960 года, перед началом дипломных спектаклей Вы­соцкий вместе с Р.Вильданом, В.Камратовым, Р.Савченко и В.Нику­линым поехали показываться в ленинградские театры. Г.Товстоно­гов был рад их принять, но в театре не было свободных мест. Тот же результат был в Театре комедии у Н.Акимова. В театре Ленсове­та обещали принять троих: Высоцкого, Вильдана и Никулина. Од­нако взяли только Вильдана, извинившись перед остальными за по­спешные обещания. Из письма руководства Театра им. Ленсовета в Министерство культуры РСФСР и ректору В.Радомысленскому: «Просьба распределить к нам Вильдана. Он согласен. Что касается двух других студентов — Высоцкого B.C. и Никулина В.Ю., — ко­торых мы также имели в виду принять в состав труппы, то, к со­жалению, мы должны сообщить о своем отказе от этого намерения по причинам неполучения тех дополнительных штатных единиц, на которые мы рассчитывали, а также ввиду отсутствия перспек­тив на получение жилплощади для них. Мы им об этом сообщаем в личных письмах».

На показе в Театре им. Комиссаржевской главному режиссе­ру не понравился «старческий, не соответствующий возрасту» го­лос Высоцкого.

Был показ и еще на одной сцене — в Театре юного зрителя. Там главный режиссер А.Брянцев не увидел у претендентов «одержимо­сти идеей служению детству».

Скорее всего Высоцкий не очень-то и хотел работать в Ленин­граде. Он был крепко привязан к Москве. На показах в московских театрах он ставил условие — берите вместе с женой. На это условие согласился Б.Равенских, который только что был назначен главным режиссером театра им. Пушкина. Он решил значительно обновить труппу, введя туда молодых способных актеров. Вместе с Высоц­ким в этот театр попали его сокурсники Валентин Буров, Геннадий Портер и Елена Ситко.

В июне 60-го Высоцкий знакомится с Всеволодом Абдуловым. Знакомство состоялось в приемной комиссии во время поступле­ния Абдулова в Школу-студию МХАТ. Высоцкий увидел в абитури­енте что-то близкое себе и стал болеть за него на экзаменах. Пять лет разницы в возрасте никак не сказывались на отношениях. «Се­вочка» — так с нежностью называл его Высоцкий — был привязан к нему восторженной мальчишеской дружбой и бескорыстной поры­вистостью: «Никто не знает, никакой специалист по медицине или психологии не установит, что именно нас свело. Просто было хо­рошо вдвоем. Нам было вдвоем хорошо!» Их общий знакомый Ле­онид Мончинский впоследствии скажет: «Володя мог быть за Севу, против Севы — но никогда без Севы!»

Всеволод жил в старинном актерском доме на улице Немирови­ча-Данченко. Весь дом был пропитан атмосферой театра — там про­живала театральная элита Москвы... Весь этот дом — легенда, сей­час он увешан мемориальными досками, а в те годы большинство удостоившихся их были живы, ходили друг к другу в гости. Здесь когда-то бывали Мейерхольд, Ахматова, Светлов, Бабель, Зощенко, Олеша... И после смерти хозяина гостеприимной квартиры — знаме­нитого артиста Осипа Абдулова — друзья не изменили этому дому. Сюда на все семейные праздники приходила Фаина Георгиевна Ра­невская. «Блестящая характерная актриса, склонная к эксцентрике и гротеску; беспощадная трезвость ее взгляда на жизнь смягчалась мудрой иронией, образы обретали драматическую и даже трагедий­ную глубину», — так написано о ней в энциклопедии.

В этом доме всегда были рады молодым талантливым людям, приятелям Севы. У Высоцкого появилась возможность неформаль­ного общения с «великими», и, самое главное, появился настоящий друг на всю жизнь. Квартира Абдуловых была огромнейших разме­ров, и позднее Высоцкий не раз воспользуется ею. «Я никогда не ду­мал, что друзья могут быть так нужны! Севочка! Нет слов, чтобы сказать, как ты мне нужен», — так писал Высоцкий Абдулову в ян­варе 1969 года. «Никто не представляет себе, как одинок я без Воло­ди», — сказал однажды Абдулов после смерти Высоцкого.

ПЕРВЫЙ БРАК «КОМОМ»

Комом все блины мои,

А не только первый...

Нужно было как-то упорядочить семейную жизнь и, прежде всего, оформить развод Изы с первым мужем. Процедура развода в то время была довольно сложна: требовалось публикация о раз­воде в газете, суд по месту жительства ответчика, а это Таллин, и сам суд — дело нескорое. Это был один из методов укрепления се­мьи — ячейки советского общества. Среди клиентов Дарьи Алексе­евны в ее косметическом кабинете была театралка и народная судья, которая помогла в марте 60-го года ускорить трудную и длительную процедуру развода Изы. Бабушка помогла и материально — перед самой свадьбой подарила молодым три тысячи рублей: «Купите Изе шубу». Шубу не купили, но купили прелестное очень пышное пла­тье из перлона в палевых розах, туфли бледно-лимонного цвета и костюм для жениха...

25 апреля в Рижском загсе Москвы Владимир и Иза узаконили свое семейное положение. Свадьбу решили не справлять, а просто пригласить несколько самых близких друзей и тихо отметить это событие. Стали советоваться с родителями. Позвонили в Ленин­град Семену Владимировичу — он тогда сдавал экзамены в Акаде­мии связи. Отец приказным тоном сказал:

— Делайте нормальную свадьбу. Как у людей.

И вот в маленькой двухкомнатной квартире на Большом Ка­ретном Евгения Степановна устроила свадьбу. Сначала предполага­ли, что народу будет мало. Но Владимир накануне попал на «маль­чишник» в кафе «Артистическое» (окрещенное посетителями на иностранный манер — «Артистик») и пригласил всех присутст­вующих. И действительно, было много народу: и курс Владимира, и курс Изы, и родственники Высоцкого. Получилась веселая сту­денческая свадьба. Сидели везде, где можно было, и даже на подо­конниках. Утром законные супруги вместе с Ниной Максимовной возвращались на Первую Мещанскую.

В конце мая 60-го года по вызову Б.Равенских Иза приехала из Киева. Однако с первой же встречи контакта между режиссером и молодой актрисой не получилось, хотя официальная договорен­ность с Театром Пушкина оставалась в силе. Надеясь, что ее все же возьмут в театр, Иза увольняется из Театра им. Леси Украинки и пе­реезжает в Москву окончательно.

В конце июня Владимир и Иза во второй раз едут в Горький.

Днем молодые отдыхали, плавали, загорали. Для честолюбиво­го характера, каким обладал Высоцкий, фраза «Я переплыл Волгу!» должна обязательно присутствовать в сознании для самоутвержде­ния. И тут такая возможность для безрассудного поступка! Вдвоем с однокурсником Георгием Епифанцевым, который в то время сни­мался в Горьком, они поплыли и переплыли Волгу в ее не самом уз­ком месте, повергнув в паническое волнение родственников на бе­регу. Обратно веселые и гордые собой вернулись на лодке.

Из Горького возвращались в Москву пятеро суток на настоя­щем пароходе с огромными колесами.

Осень принесла много огорчений. Равенских свое обещание не выполнил, и Иза осталась без работы. Только в январе ее взяли на короткий договор в «Ленком». Там на время школьных каникул во­зобновлялся спектакль «Новые люди» по Н.Чернышевскому, и Иза вводилась на роль Веры Павловны.

По традиции справили дни рождения в один день — Иза ро­дилась 22 января, а Владимир на три дня позже. Но дома все пло­хо. От Нины Максимовны ушел Жора... Иза: «Мимо нас прошло ис­чезновение Жоры. Его просто не стало, и что от этого кому-то мо­жет быть плохо, нам не приходило в голову. Нина Максимовна свои страдания прятала, а может быть, мы их просто не замечали».

Дальше — хуже... Случилось несчастье, возможно предопреде­лившее дальнейший ход событий. Иза: «Мы ждали ребенка, но это­го не случилось. Он должен был родиться, но он не родился... Был выкидыш. Но не сам по себе... Сначала был скандал, хотя я даже не могу назвать это скандалом. Не помню ни единого слова, что кри­чала нам в то утро совсем другая Нина Максимовна — страшная и жестокая, не желавшая становиться бабушкой. Мы сидели в посте­ли оглушенные, не смея встать, одеться, защититься. Потом все ра­зошлись... Какой-то черный провал — и снова больница. Я отврати­тельна сама себе, Володя пьет. Через много-много лет Акимыч рас­скажет, что Володя плакал у больницы».

Этот эпизод плохо вписывается в воспоминания Нины Макси­мовны: «Я все время старалась порадовать свою молоденькую не­вестку, всегда хотелось ей что-то подарить, как-то поддержать...» Возможно, в тот период Нина Максимовна сама больше нуждалась в поддержке...

Каникулы закончились быстро, и Иза, не дождавшись ленкомовского решения о зачислении в труппу, в середине марта 61-го уе­хала в Ростов-на-Дону. На перроне встречали сразу два директора — местного «Ленкома» и театра имени Горького. В «Ленкоме» уже ра­ботала однокурсница и подруга Карина Филиппова, и Иза выбрала этот театр. Для молодой семьи Высоцких началось время не только творческой, но и жизненной неопределенности.

В августе 61-го театр Пушкина гастролировал в Ростове-на-Дону. Высоцкий договаривается с администрацией ростовского «Ленкома» о том, что с весны 1962 года он переедет работать в Рос­тов. Был издан соответствующий приказ, и состоялось распределе­ние ролей в готовящемся спектакле «Красные дьяволята», в кото­ром Высоцкому предлагалась одна из ролей. Не случилось — судьба распорядилась по-другому. Владимир первое время часто звонил в Ростов, потом все реже и реже... Расстояние между ними увеличива­лось и становилось труднопреодолимым. Иза будет менять города и театры: из Ростова — в Пермь, потом — Владимир, Лиепая и, нако­нец, осядет на Урале в Нижнем Тагиле, где будет работать в местном драматическом театре им. Мамина-Сибиряка. Семья распалась...

Бывает, люди расстаются насовсем и могут при этом оставать­ся друзьями. Так и произошло у Владимира и Изы. Об этом вспоми­нает Иза в одном из интервью: «Когда мы расстались, у меня было такое ощущение, что женщины должны быть с ним очень счаст­ливы. Потому что у него был такой дар — дарить! И из будней де­лать праздники, причем органично, естественно. Обычный буднич­ный день не может пройти просто так, обязательно должно что-нибудь случиться. Он не мог прийти домой и ничего не принести. Это мог быть воздушный шарик, одна мандаринина, конфета какая-нибудь — ерунда, глупость, но что-то должно быть такое. И это всегда делало день действительно праздничным. Он умел всякие бытовые мелочи — стираную рубашку, жареную картошку, стакан чая, — лю­бую мелочь принимать как подарок. От этого хотелось делать еще и еще. И хоть у него были, конечно, человеческие слабости, он был очень надежным. И нежным... Со всей своей «хулиганскостью» он был очень нежным всегда...

Так что мне лично есть что вспомнить, и я ни о чем не жа­лею. Мне просто повезло: в моей жизни было большое счастье. И не только в те годы, когда я была женой Володи, но и во все последую­щие годы, все наши... отношения всегда были неожиданными, нам их дарила судьба: мы не списывались, не сговаривались, но почему-то вдруг встречались в шестьдесят четвертом, шестьдесят седь­мом, семидесятом, семьдесят шестом годах... И всегда это было уди­вительно, радостно, значительно, тревожно — все вместе. И я вас уверяю, поверьте мне, если бы не было песен, ролей, а он был про­сто Володя, просто актер, он для меня все равно бы остался самым значительным из всего, что произошло в моей жизни».

В 2005 году Иза выпустит книжку воспоминаний о том перио­де своей жизни «Короткое счастье на всю жизнь».

Во время приездов в Москву Иза ходила в театр на его спек­такли, бывала на концертах... Последняя их встреча была в июне 1976 года. 17 июня они вместе сидели за столом на юбилее — Се­мен Владимирович отмечал свое шестидесятилетие.

Первая любовь, искренность и свежесть чувств — это было для Высоцкого только своим, сокровенным. Поэтому очень мало людей знали о первом браке. Например, В.Золотухин, которого Высоцкий назвал однажды другом, узнал об Изе только в 88-м году. «Выплыла еще одна жена Володи Высоцкого — первая, законная, Изольда. Ка­кой Владимир был мужик в этом смысле не трепливый, я о ней ни­чего никогда от него не слышал, просто никакой информации...» — напишет Золотухин в своем дневнике.

Легенды о Высоцком творили не только люди, его не знавшие, но и самые близкие родственники. Уже после смерти Высоцкого ро­дителям очень хотелось представить народу своего сына если не идеалом, то близким к тому.

Вспоминает Иза Высоцкая: «Я приехала к Семену Владимиро­вичу, и пришел журналист сверить факты биографии Володи. Семен Владимирович читает: «Первая жена, вторая жена, третья... Нехо­рошо». А я тут же сижу, на диване. Он говорит: «Марина — вдова, у Люси — дети. Иза, я тебя вычеркну». — «Давайте», — смеюсь я, и он вычеркивает. Для официоза три жены нехорошо».

Иза приехала в Москву на «сорок первый» день смерти Высоц­кого. Тогда, даже совсем близкие люди — сыновья — с удивлением узнали, что существует еще одна «папина жена», единственная из жен, носящая его фамилию — Высоцкая.

ТЕАТР ИМ. ПУШКИНА

В личном деле Высоцкого сохранился приказ № 81 по театру им. Пушкина: «Товарища Высоцкого B.C. зачислить с 1 июля с.г. в качестве артиста с окладом 750 руб., предоставив ему на июль ме­сяц отпуск без сохранения содержания в связи с нахождением те­атра в отпуске».

В августе 60-го театр Пушкина гастролировал во Львове и Риге. Вместе с другими принятыми в театр молодыми актерами главный режиссер театра вызвал в Ригу и Высоцкого. Театр доигрывал ста­рым составом репертуар, а молодые были взяты для того, чтобы проникнуться духом и атмосферой театра, познакомиться с репер­туаром и труппой. Так тогда сошлись характерами и взглядами на жизнь Михаил Туманишвили и Владимир Высоцкий. Ни к чему по­началу не обязывающее общение переросло в настоящую дружбу.

В Риге выступления москвичей начались 31 июля и продолжа­лись целый месяц. «Кроме спектаклей, которые мы дадим на сце­не Театра оперы и балета и Академического театра драмы, наши артисты побывают с творческими отчетами на крупнейших пред­приятиях Риги, в колхозах, встретятся с молодежью, воинами Со­ветской Армии», — писал перед началом гастролей директор теат­ра Ф.Станешников. Собственного песенного репертуара у Высоцко­го еще нет, но в составе концертной бригады театра 12 августа он выступает на рижском заводе «Сарканайс квадрате». Пока его ав­торы — В.Маяковский и М.Шолохов. Это было его первое выступ­ление в Прибалтике.

На протяжении всей своей жизни Высоцкий стремился дарить родным и друзьям свои радости, свои впечатления. Он хотел, что­бы близким людям было бы так же хорошо, как и ему:

— ЛюдЯм должно быть хорошо...

Эта любимая его поговорка была как бы пародией на офици­альный лозунг, хотя и совпадала по смыслу: не «человеку» вообще, а — «людЯм», которых просторечное ударение делает осязаемо кон­кретными — с которыми рядом живешь, работаешь, дружишь; не «все» для абстрактно-философского «блага», а просто «должно быть хорошо» — в реальной жизни, по возможности ежедневно и жела­тельно сейчас. Так случилось и во время этих гастролей.

Вспоминает И.Кохановский: «Так случилось, что вузы мы с Во­лодей закончили одновременно: ведь в Школе-студии учатся четы­ре года. Володя попал в Театр имени Пушкина и сразу же поехал на гастроли в Ригу. Звонит мне: «Васечек, приезжай». Я приехал...

Володя и еще несколько молодых актеров жили в гостинице «Метрополь», на первом этаже которой был уютный небольшой рес­торан. Почти каждый вечер мы скромно ужинали там (денег у нас было в обрез), но мы засиживались частенько допоздна, когда му­зыканты, уже собрав свои инструменты, освобождали сцену.

Однажды Володя попросил метрдотеля «побренчать» на пиа­нино, тем более что ресторан к тому часу уже был полупустой. Тот разрешил. Но прежде чем рассказать, что произошло, — неболь­шое отступление.

Нельзя сказать, что Володя «умел играть на пианино» в при­вычном понимании этих слов. Скорее, «садился он за клавикорды и брал на них одни аккорды». Зачастую просто дурачился — пел какие-то смешные песни типа «Придешь домой, махнешь рукой, вый­дешь замуж за Васю-диспетчера, мне ж бить китов у кромки льдов, рыбьим жиром детей обеспечивать» или что-то Вертинского, ко­торого мы оба очень любили, но опять-таки пел не всерьез, а как-то занятно переиначивая его. Когда он приходил ко мне домой, то сразу садился за пианино и начинал что-то бренчать. А так как со второй половины пятидесятых мы буквально «заболели» джазом, который тогда преследовался за «буржуазность», то «бренчания» Володи с некоторых пор стали ничем иным, как вольным перело­жением популярных джазовых песен. Любимым нашим певцом в то время был Луи Армстронг. И Володя стал петь «под Армстрон­га»... Он достиг таких вершин имитации, что начинало казаться, будто поет знаменитый негритянский трубач. И это при том, что Володя абсолютно не знал английского языка, ни единого слова, кроме «yes». Но как он копировал! Люди, знавшие язык, в первый момент терялись и не могли ничего понять: вроде бы человек поет по-английски, и в то же время невозможно уловить ни слова. И ко­гда, наконец, до них доходило, в чем дело, смеялись до слез. Кста­ти, этот тренаж «под Армстронга», видимо, выработал в дальней­шем ту удивительную хрипотцу, что придавала неповторимую силу и красоту тембру его голоса.

Итак, метрдотель разрешил «побренчать», Володя поднялся на эстраду, сел за пианино, взял пробно несколько аккордов и запел «Kiss of Fire» — один из шлягеров Армстронга. Люди за столиками сначала перестали «выпивать и закусывать», потом перестали раз­говаривать, а потом в ресторане наступила тишина, как в зале кон­серватории. Официанты застыли там, где их застало пение, сидев­шие за столиками развернули свои стулья так, чтобы удобней было слышать и видеть, мы, подыграв общей реакции, сидели молча, улы­бались. Когда он закончил, ресторан разразился аплодисментами... Володя лишь на миг растерялся от такой «реакции зала», но тут же сделал жест, мол «не надо оваций», и, улыбаясь нам, снова запел что-то «под Армстронга». А когда он примерно через полчаса встал и собрался спуститься со сцены к нам, эстраду окружило несколько человек, каждый кричал что-то свое, называл какие-то песни, име­на каких-то певцов, короче, его «не отпускали»... Володя был явно польщен и согласился еще на «один номер». Потом повторилось то же самое, и кто-то из ресторанных завсегдатаев даже протягивал неуклюжий лоскут тогдашней сторублевки. Володя вежливо отвел руку с деньгами, сказал «на сегодня — все» — и, наконец, оказался за нашим столиком.

В дальнейшем, когда Володя и наша компания только появля­лась в дверях ресторана, официанты начинали бегать быстрей, на­поминая кадры старой кинохроники, чтоб к тому моменту, когда начнется «концерт», работа уже не отвлекала от удовольствия слу­шать необычного певца».

С открытием театрального сезона 60—61 годов Высоцкий был введен в комедию В.Левидовой «Трехминутный разговор» на ма­ленькую эпизодическую роль Кости-шофера. Дебют молодого ак­тера, судя по программкам и другим документам того времени, со­стоялся 9 сентября. Затем — 15 сентября — сатирическая комедия Альдо де Бенедетти «Доброй ночи, Патриция!» — роль фотокоррес­пондента (без слов); 17 сентября — сатирическая композиция по Б.Горбатову «Дорога жизни» — эпизодическая роль красноармейца Ляшенко; 27 сентября — немое присутствие в массовке в комедии по А.Толстому «Изгнание блудного беса»; 7 октября — представление «Белый лотос» по мотивам древнеиндийской пьесы «Глиняная по­возка» — роль игрока (без слов); 15 октября — эпизодическая роль начальника отдела кадров в пьесе И.Дворецкого «Трасса»... Все это нельзя было назвать игрой. Это было участие в спектаклях — ко­роткие бессловесные эпизоды или массовки.

Подразнил главный режиссер и большой ролью.

Б.Равенских предложил Высоцкому роль председателя колхо­за Ржапека в комедии Ярослава Дитла «Свиные хвостики». Но роль не подходила по возрасту: герою уже пятьдесят лет, а исполните­лю — только-только за двадцать. Уже это одно приводило Владими­ра в недоумение и вызывало естественный страх перед ролью. Кро­ме того, Равенских сразу назначил на эту роль другого исполните­ля — В.Раутбарта, для которого она была близка по возрасту и по характеру. В общем, Высоцкий не репетировал эту роль, хотя и вы­учил весь текст. А дальше ничего выдающегося — пошел обычный репетиционный период, маленькие роли...

Можно было бы еще отметить работу Высоцкого в спектакле для детей по пьесе С.Аксакова «Аленький цветочек». Здесь он ори­гинально играл роль Лешего, с присущими ему элементами хули­ганства. Основным атрибутом этой роли была старая хламида, ко­торая не менялась на протяжении всего существования этого спек­такля в театре, только периодически пришивались к ней «грибы и мох», обрывавшиеся в процессе игры. Актер надевал лапти, испод­нее белье типа солдатского, а поверх — эту самую хламиду. Играть в ней было сущим наказанием: жарко, душно. Но актер героически в ней кувыркался.

Много раз уходя и возвращаясь, в театре Пушкина Высоцкий в общей сложности проработал до мая 64-го года. Единственным светлым пятном того периода была работа рядом с такими выдаю­щимися актерами, как Фаина Георгиевна Раневская и Борис Пет­рович Чирков.

Ясным апрельским утром страну оповестил глубокий и звуч­ный голос главного диктора страны Юрия Левитана: «Передаем важ­ное правительственное сообщение...» 12 апреля 1961 года в 9 часов 7 минут московского времени с космодрома Байконур был запущен космический летательный аппарат «Восток». В его кабине находил­ся старший лейтенант ВВС Юрий Гагарин. Первый в мире пилоти­руемый полет искусственного спутника продолжался 108 минут. Ко­рабль «Восток» сделал один виток. Космический старт считался выс­шим проявлением преимуществ советского строя. Встреча Гагарина на улицах Москвы — самое радостное событие в послевоенной со­ветской истории. Все ликовали вместе: толпа, власть, охрана, кото­рая должна удерживать народ на расстоянии от власти.

Через одиннадцать лет Высоцкий напишет самую правдивую поэму о Первом космонавте.

В 1961-м году состоялся дебют Высоцкого на телевидении. На сцене театра Пушкина примерно в течение месяца режиссер Л.Пчелкин репетировал телефильм «Орлиная степь» по роману М.Бубеннова. Съемки проходили в студии на Шаболовке, и в мае 61-го фильм был показан по телевидению. Главную роль играл Е.Урбанский. Ре­жиссер, решив провести массовку на нескольких приличных акте­рах, выделил для этого Высоцкого, ощутив в нем какую-то внутрен­нюю силу и убежденность. Кто-то из помощников режиссера сказал: «А может быть, он и споет?» И Владимир спел предложенную им са­мим же песню «Белым снегом...». Вечерняя сцена: сидят колхозники у костра, и Высоцкий поет, аккомпанируя себе на гитаре.

Народный артист РСФСР, кинорежиссер Леонид Пчелкин вспо­минал: «Он так хорошо и задушевно пел, что просто украсил нам эту сцену. Кроме того, он был занят еще в двух сценах. Это проход­ные эпизоды, но Володя отработал их с полной творческой отдачей. Никаких разговоров с ним я в то время не помню, но уже тогда мне захотелось с этим парнем работать».

Работа в театре не приносила Высоцкому удовлетворения и даже порой раздражала. Между ним и Равенских постоянно воз­никали какие-то споры, творческие и не творческие. Режиссер был поборником жесткой дисциплины. Надо сказать, что Высоцкий ра­ботал всегда с исключительной самоотдачей, но при условии что он делал дело, которое понимал и принимал. И когда он не получал творческой реализации, то, как следствие этого, мог порой отно­ситься к службе в театре без должного почтения — исчезал, не вы­ходил на работу. На этой почве и случались конфликты с режиссе­ром. Периодически Равенских отстранял Высоцкого от репетиций и спектаклей, но через несколько дней сам возвращал его обратно. Актеры любили Владимира и защищали его. Особенно защищала его Фаина Георгиевна Раневская.

Ф.Раневская рассказывала своей подруге Е.Метельской (мате­ри В.Абдулова) о знакомстве с Высоцким: «Прихожу как-то в те­атр, на доске объявлений приказ: "За опоздание на репетицию объ­явить выговор артисту Высоцкому". Прихожу второй раз — новый выговор, в третий раз — опять выговор. Посмотрев в очередной раз на доску объявлений, воскликнула: "Господи, да кто же это такой, кому объявляют бесконечные выговоры?!" Стоявший рядом юно­ша повернулся ко мне и сказал: "Это я". Смотрю, стоит передо мной мальчик-малышка. Говорю ему: "Милый мой Володечка, не опазды­вай на репетиции, а то тебя обгадят так, что не отмоешься!"»

Но все же напряженные отношения с Равенских из-за часто­го «нарушения режима» и постоянных отлучек на съемки приве­ли к тому, что Высоцкому в конце 1961 года пришлось уйти из те­атра Пушкина.

Пропуск или опоздание на репетицию, пропуск спектакля и, как результат — увольнение из театра. Это кажущееся суровым на­казание — сущий пустяк по сравнению с тем, чему подвергались актеры старшего поколения в довоенные годы. Учитель Высоцкого П.Массальский однажды опоздал на репетицию на 27 минут. Это было в сентябре 1940 года. За эту провинность его судили в 3-м уча­стке народного суда Свердловского района города Москвы по Ука­зу от 26 июня 1940 года за нарушение дисциплины и приговорили к трем месяцам ИТР с удержанием 25% из зарплаты.

ПЕРВЫЕ ФИЛЬМЫ

Начал я сниматься в ролях таких веселых парней,

которые не очень задумываются про эту жизнь.

 Я это играл с удовольствием,

пото­му что мы все хватались вначале за любую ра­боту — кино, ну как же!

Во время работы над дипломными спектаклями в Школу-студию приходили для отбора актеров не только режиссеры театров.

Молодые режиссеры кино Фрунзик Довлатян и Лев Мирский готовили свой дипломный фильм «Карьера Димы Горина» и пригла­сили будущих выпускников принять участие в нем. Действие филь­ма происходило в Сибири, где молодежная бригада, в которую по­падает коренной горожанин Дима Горин, тянет линию электропе­редачи.

В этот фильм Высоцкий попал случайно. В августе 60-го он пробовался на роль монтажника-высотника Софрона — разбит­ного, нагловатого парня, но в итоге режиссеры предпочли на эту роль более опытного Льва Борисова. Однако опытный актер нару­шил дисциплину (пьянство и опоздание на съемку) и 26-го сентяб­ря договор с ним был расторгнут. Для Высоцкого съемки начались 30 сентября, и почти весь октябрь натура снималась в Карпатах, ме­жду Ужгородом и Львовом, в местечке Сколе. Павильонные съемки в декабре 60-го проходили в Риге.

По сценарию главный герой, в роли которого снимался Алек­сандр Демьяненко, бьет Софрона-Высоцкого по лицу. Высоцкий с грустью вспоминал девять дублей этого эпизода: «...я играл там и шофера по совместительству. Был такой эпизод на второй съе­мочный день: я должен был приставать в кабине к Тане Конюховой. А я был тогда молодой, еще скромный... Я режиссеру говорю: «Ну не буду. Вы знаете, я ее так уважаю, она такая известная актриса. Как это я буду пытаться ее обнять? Может, что-нибудь я другое сделаю? Как-то мне все это...» Он говорит: «Да брось ты дурака ва­лять. Ты взрослый человек. Читал сценарий? Что ты, в конце кон­цов?!» Я говорю: «Ну не могу. Ну, серьезно, не лежит душа у меня. Мо­жет быть, я ей что-нибудь скажу лучше?» Мне Таня Конюхова го­ворит: «Да ну, перестань, Володя! Ну, смелее! Ну что ты?» Я долго отнекивался, наконец согласился. И это было очень приятно. Это видел все в маленькое окошко Дима Горин. И когда остановилась ма­шина, он, намотав предварительно кепку на кулак, должен был бить меня в челюсть. Теперь начинается самое страшное. В кино — это самый реалистический вид искусства — все должно делаться по-настоящему. Экран большой, лицо громадное — метра три величи­ной. И поэтому, если вы не донесете кулак до лица, — сразу видно. Зритель видит и скажет: «Э, это вранье!» ... Так вот, все делает­ся по-настоящему и не один раз, а по многу дублей подряд. Эту сце­ну мы снимали девять дублей, потому что шел дождь и все время у оператора был брак. И даже Демьяненко — он играл Горина — подо­шел ко мне и говорит: «Володя, ну что делать? Ну, надо! Ну, давай я хоть тебя для симметрии по другой половине, что ли, буду бить». Вот так началось мое знакомство с кинематографом — с такого несправедливого, в общем, мордобития».

Образ Софрона, созданный Высоцким, получился намного ярче, чем предлагали режиссеры.

Рассказывает народный артист России, актер Тульского ака­демического театра драмы Н. Казаков: «Вспоминаются некоторые эпизоды, связанные с Высоцким. По сюжету мы там строили вы­соковольтную линию электропередачи. И как-то режиссеры филь­ма говорят нам, мол, ребята, надо бы залезть на траверсы, где ро­лики висят, а то — все дублеры да дублеры. (А опоры эти высотой 42 метра, да еще в горах стоят.) И пообещали заплатить нам тогда по 40 рублей. Дали нам монтажные пояса, и мы полезли... Я, пом­ню, осилил метров семь. Как глянул вниз — так и остановился. А на самый верх забрались лишь артист и спортсмен Алексей Ванин и Высоцкий».

Премьера фильма состоялась 6 мая 1961 года.

Все первые фильмы, в которых снимался Высоцкий, были те, где Кочарян работал вторым режиссером или он устраивал для Высоцкого протекцию. Так, в июне — августе 61-го года Высоц­кий снялся в фильме Ф.Миронера «Увольнение на берег» в роли не совсем дисциплинированного матроса. Это было абсолютное вживание в роль:

«Я снимался в фильме «Увольнение на берег», играл моряка. Его не пустили на берег, и он просит своего друга предупредить люби­мую девушку на берегу о том, что он не придет. Мы снимали этот фильм на крейсере «Кутузов» — флагмане Черноморского флота. Я жил там целый месяц. Спал в кубрике. Учился драить палубу и еще кое-что погрязнее. На корабле меня уже за своего держали, по­тому что много новичков по первому году службы проходили. И я, значит, вместе с ними там ходил, и никто не узнавал. Однажды мы снимали такой эпизод: пробег по кораблю, а там уже выстрои­лась вся команда, ждали контр-адмирала. И я прямо разбежался, в робе, грязный, со шваброй в руках, — в живот этому контр-адмиралу, настоящему. Выпрямился — на самом деле, еще сам испугал­ся. Он позеленел, говорит: «Как фамилия?» Я говорю: «Высоц...» Он говорит: «Тьфу ты! Опять ты, Володька! Ну что ты делаешь?!» Он меня принял за своего! Они действительно настолько привык­ли ко мне, что как будто бы я служил на этом судне.

Там мне опять повезло. Когда на судно приехали Гагарин и Ти­тов, ...всех прогнали... А я в это время на съемках, и жил я там вме­сте с ребятами в кубриках. Всех киношников выгнали, а меня забы­ли, потому что я был тоже в форме, одет, как все. Так что я пер­вый из очень многих гражданских людей видел в лицо и разговаривал с Титовым и с Гагариным».

Вместе с Высоцким в этом фильме играли свои первые роли в кино Владимир Марков, Лев Прыгунов, Ариадна Шенгелая...

Фильм вышел на экраны 19 мая 1962 года.

В жизни каждого актера бывает не очень приятная процедура кинопроб. Утвердят? Не утвердят?.. В судьбе Высоцкого таких уни­зительных эпизодов было довольно много.

В 59-м году режиссер Борис Барнет хотел пригласить Высоцко­го для съемок в фильме «Аннушка», но съемочная группа отгово­рила, и Барнет не стал спорить.

Не прошел пробы Высоцкий в фильм Е.Андриканиса «Север­ная повесть», который должен был сниматься в 1960 году на кино­студии «Мосфильм».

Такая же судьба ждала его в фильме режиссера А.Граника «Са­мые первые» на «Ленфильме».

Обидно получилось в фильме Ф.Филиппова «Грешница», ко­торый начали снимать в конце лета 1961 года под Москвой — в де­ревне Бужарово, Истринского района. Среди нескольких кандида­тов на эпизодическую роль инструктора райкома Филиппов выбрал Высоцкого.

Филиппов вспоминает, что ему было интересно работать с Вы­соцким, он почувствовал в нем талант. Молодой актер не только по­нимал, что от него требуется, и выполнял это, но и предлагал свою трактовку. Персонаж у него получился живой, самостоятельный. Роль была резкая, нахрапистая, и Высоцкий сумел сыграть такого человека — прямого, недалекого, мыслящего инструкциями и ло­зунгами. И по типажу он очень подходил для этой роли. Эпизод с этим персонажем был введен в сценарий, хотя в повести Н.Евдоки­мова его не было. И после того как не только были сделаны пробы, но и пройдены съемки, оказалось, что данный эпизод не отвечает общей задаче картины, и его убрали. Однако по чьему-то недосмот­ру фамилия Высоцкого попала в титры «в эпизодах».

Неудача постигла Высоцкого и на пробах к фильму Андрея Тар­ковского «Иваново детство». Основой для фильма послужила пре­красная повесть В.Богомолова «Иван», которая появилась накану­не. В мае 61-го года Тарковскому разрешили приступить к режис­серской разработке сценария. Андрей предложил Владимиру роль капитана Холина. Было сделано несколько фото- и кинопроб. Од­нако на эту роль утвердили Валентина Зубкова. По официальной версии предполагалась чисто внешняя причина — персонаж дол­жен выглядеть умудренным человеком, с большим жизненным опы­том. Высоцкий того периода на роль не подходил...

Из воспоминаний О.Халимонова: «Андрюше нравились пес­ни Володи, не все, а выборочно, но, положа руку на сердце, он не считал Володю большим актером, а Володя очень хотел бы снять­ся у Андрея».

Неудачи в кино, когда после удачных проб по непонятным и необъясняемым причинам Высоцкому отказывали в съемках, бу­дут сопровождать его до конца жизни. Зарубки на сердце остава­лись и после того, когда заказанные или предложенные песни вы­брасывались из фильмов.

Высоцкому нравилась работа в кино, он был рад, когда его при­глашали сниматься даже в эпизодах. Поэтому он тут же согласил­ся на участие в фильме Григория Никулина «713-й просит посад­ку», который снимался на «Ленфильме» летом — осенью 61-го года. В июле второй режиссер фильма Анна Тубеншляк пришла на спек­такль в театр Пушкина, чтобы подобрать актера в картину. Выбор пал на Высоцкого. Сразу был заключен договор, сопровождаемый краткой характеристикой Б.П.Чиркова: «Он парень очень одарен­ный, но ты с ним натерпишься...»

Здесь ему повезло — и пробы прошел, и сыграл, и не выреза­ли. Это была небольшая, но через весь фильм роль американского морского пехотинца. И это была его первая роль, в которой критика смогла выделить актера Высоцкого из безымянной массовки.

В основу сценария фильма легли реальные события — гибель индийского авиалайнера «Принцесса Кашмира» с делегацией китай­ских коммунистов на борту. Тогда об этом фильме писали, что он сделан в жанре политического детектива, сейчас назвали бы «фильмом-катастрофой». Сюжет фильма разворачивается в самолете, в котором была усыплена вся команда летчиков. Американский пе­хотинец, пытающийся вести себя даже в салоне самолета, как в ок­купированной стране, приставал к кому-то, потом врывался в ка­бину и пытался посадить самолет на воду. А его за это отшвыри­вал персонаж, которого играл Отар Коберидзе. Удары Коберидзе были ощутимее, чем у Демьяненко в «Карьере Димы Горина». Ре­жиссер говорил, что искусство требует жертв, а Высоцкий подстав­лял в дублях свой подбородок, чтобы, наконец, у Коберидзе полу­чился настоящий «американский» удар. Они очень подружились во время съемок, мечтали сняться вместе еще в каком-нибудь филь­ме... Владимир подарил Коберидзе свою фотографию с подписью: «Отар! Помнишь, как ты бил меня в «713». Больше никому этого не позволяю, но с тобой встретился бы даже так. Обнимаю! Воло­дя Высоцкий».

Во время съемок Высоцкий случайно знакомится с писателем-сценаристом Эдуардом Володарским. Э.Володарский: «Мы познако­мились с Володей в 1962 году в Ленинграде. Он снимался в фильме «713-й просит посадку». Остановился в гостинице «Советской», где жил и я. Иду как-то утром в буфет, похмелиться. Стоит Высоцкий, выбирает, что взять подешевле. Денег у него тогда не было. Я зака­зал два коньяка. И — покатилось!» На протяжении жизни их будут связывать многие творческие проекты.

В сентябре, после летних проб, приехала в Москву А.Тубеншляк с сообщением, что Высоцкому нужно утрясти уже спланиро­ванный график работы в театре, чтобы срочно ехать в Ленинград на съемки. Высоцкому собираться долго не нужно. Он был всегда на­легке, в своем знаменитом буклированном пиджаке, во внутренних карманах которого неизменно были зубная щетка и паста — весь его багаж. В этой же «Стреле» ехала очень красивая молодая женщи­на — Людмила Абрамова, — студентка третьего курса ВГИКа, кото­рая тоже должна была сниматься в этом фильме. Ни Владимир, ни Людмила еще не знали, куда привезет их этот поезд...

ЛЮДМИЛА

Из досье, составленного журналистом В.Перевозчиковым: «Людмила Владимировна Абрамова родилась 16 августа 1939 года. Закончила ВГИК в 63-м году (мастерская М.Ромма). Дебютирова­ла как киноактриса в фильме «713-й просит посадку» (Ленфильм, 1962). Снялась в фильмах: «Восточный коридор» (Беларусьфильм, 1967), «Не жить мне без тебя, Юстэ» (ЦТ, 1969). Людмила стала вто­рой женой Высоцкого, матерью его сыновей».

Хотя Высоцкий и Абрамова вместе приехали сниматься в филь­ме, познакомились они не на съемках. Поздним прохладным ве­чером 11 сентября 1961 года Людмила возвращалась с дружеского ужина и у входа в гостиницу «Выборгская» встретила подвыпивше­го молодого человека. Пока она соображала, как обойти его сторо­ной, он попросил у нее денег. Вид этого парня — ссадина на голове, расстегнутая рубашка с оторванными пуговицами — не очень-то располагал к знакомству. Но каким-то внутренним чутьем Люд­мила поняла, что ему нужно помочь. Денег у нее не было, и она дала парню золотой перстень с аметистом, подаренный ей бабуш­кой. Деньги Высоцкому (а это и был Высоцкий) понадобились, что­бы замять скандал в гостиничном ресторане. Там произошла бур­ная сцена с битьем посуды, с угрозами сдать его в милицию и со­общить на студию. Он отнес перстень в ресторан, с условием что утром его выкупит.

После этого он поднялся к Людмиле в номер и с порога пред­ложил ей стать его женой. В тот же вечер, чтобы что-то о себе ска­зать, как-то заявить себя, Высоцкий ей пел. Пел много... Две собст­венные песни, а в основном чужие — «Вышла я да ножкой топну­ла, а у милого терпенье лопнуло»... А утром они вместе спешили на студию, как оказалось, сниматься в одном фильме.

В период съемок они часто ездили или летали в Москву. В один из таких приездов Люся привела Владимира к себе домой на Бе­говую аллею. В этой семье очень чтилась принадлежность к науке, высшему образованию, искусство воспринималось не как профес­сия, а лишь как развлечение. Поэтому приход человека, бедно одето­го — старенький свитер, простенький пиджачок, — разговариваю­щего на простом, не литературном языке, был встречен без восторга и поначалу даже шокировал эту «профессорскую» семью (дед Люд­милы был профессором-энтомологом, почитал культуру Востока, верил в благородство людей и терпеть не мог Маяковского).

К себе домой Владимир привел Людмилу со словами: «Мамоч­ка, познакомься, это Люся Абрамова, и посмотри, какая она краси­вая...» Мать приняла Люсю тоже сдержанно — еще не был расторг­нут брак с Изой. Однако их совместная жизнь началась, и прожи­ли они вместе семь лет.

Это были очень трудные годы для них. Во-первых, потому, что жизнь с таким человеком, как Высоцкий, не могла быть спокойной, размеренной, благополучной. Но такова была его натура... Кроме того, жить им было, в общем-то, и негде, и не на что. Жили они то у Нины Максимовны, то у Семена Владимировича, то на Беговой — там для них был выгорожен закуток в двухкомнатной квартире, где жили бабушка, дедушка и родители Людмилы. Иногда несколько дней, а то и недель, жили у ее двоюродной сестры — Елены Щербиновской... И все это было временным жильем.

Людмиле тогда казалось, что, где бы ни существовал Высоц­кий, он всегда обязывает, заставляет всех придерживаться собст­венного графика жизни, своего режима, что он — человек неудоб­ный, ночной, и все его терпят, любя и испытывая при этом боль­шие неудобства.

Высоцкий часто сочинял по ночам и каждую песню обязатель­но пропевал, проигрывал Людмиле. По словам Е.Щербиновской, Владимир ценил ее мнение, ее советы, дорожил ее оценкой своего творчества. Ей нравились почти все его песни.

Но кроме песен была еще самая обычная, самая прозаическая жизнь, которая была не просто трудной — это была жизнь в постоян­ном напряжении, в постоянной тревоге, жизнь, в которой им обоим приходилось проявлять большое терпение. В этой жизни было много настоящих радостей и настоящего горя. И трудно сейчас сказать, чего больше. По выражению самой Людмилы, в их семейной жизни была какая-то «безбытность», когда вместо регулярных обедов и штопанья носков случались спонтанные гитарные переборы и кухонные поэти­ческие дуэли между знатоками Гумилева и Мандельштама.

Безработный отец еще не родившегося ребенка, будущая мать — студентка ВГИКа, никаких перспектив и «света в конце тон­неля»... Так встречала Новый, 1962 год молодая семья.

МОСКОВСКИЙ НОВЫЙ ТЕАТР МИНИАТЮР

В сентябре 1959 года был создан Московский новый театр ми­ниатюр (МНТМ) под руководством Владимира Соломоновича По­лякова. Это была попытка восстановить традиции знаменитого «Кривого зеркала» — театра миниатюр, существовавшего в Петро­граде в период с 1908 по 1931 годы под руководством А.Кугеля, в труппе которого тогда состоял сам В.Поляков.

Самый простой, обыкновенный зритель долгое время не пред­полагал, что эстрадные артисты говорят чаще всего то, что написано для них другими людьми. Тогда самые остроумные тексты Райкина были написаны писателем-сатириком В.Поляковым. Это он ввел в русский язык знаменитую «авоську». А после рязановской «Карна­вальной ночи», автором сценария которой был В.Поляков, он при­обрел громкую славу ведущего сатирика страны. Это уж потом для А.Райкина будет писать Михаил Жванецкий.

14 февраля 1962 года театр Полякова отправлялся на гастроли в Свердловск со спектаклями «Путешествие вокруг смеха» и «О вре­мена, о нравы!». За три дня до этого Высоцкий явился для «показа» в Центральный клуб железнодорожников на Комсомольской пло­щади, где Поляков в то время арендовал помещение. Вспоминает член худсовета Театра миниатюр А.Кузнецов: «Помню, что он очень интересно читал монолог из «Бани», он показывал Победоносикова и Бельведонского, а потом еще присоединил кусочек Оптимистенко — потому что Поляков очень любил, чтобы человек представ­лялся в разных ипостасях. Читал он быстро, мобильно, с хорошей характерностью, убедительно и достаточно смешно». Владимир по­лучил работу, а в компании Большого Каретного временную клич­ку — «Вовчик-миниатюр».

Тем же приказом в труппу был зачислен Рудольф Рудин (Айзеншток). Он вспоминает: «Артистов в театре было мало: восемь ребят и семь девочек — вот и вся труппа. Я спросил у Полякова:

—  Вы, я слышал, еще какого-то артиста берете?

—  Да-да, еще одного берем — молодой артист из театра Пуш­кина. Высоцкий. Играл у Равенских до этого.

—  А он артист какого плана?

—  С гитарой».

После нескольких репетиций уже в Свердловске Высоцкий был задействован на выходах в спектакле А.Тутышкина «О времена, о нравы!». Сохранилось несколько писем к жене, по которым можно судить об этом периоде жизни Владимира.

20 февраля 1962 г. ...Сели в поезд. Все шло как обычно: пъянъ у мужиков (кроме меня), вязание у баб, гитара с песнями у меня. Все пленились блатными песнями, особенно «Татуировкой», звали вы­пить, но я придумал грандиозную версию: сказал, что у меня язва, печень, туберкулез, астения и перепетуум мобиле. Отстали.

23 февраля 1962 г. ...Уже сыграно несколько спектаклей. Я почти ничего не делаю и отбрыкиваюсь от вводов, потому что все-таки это не очень греет, и уйти уйду обязательно. А чтобы было безбо­лезненно, — надо меньше быть занятым.

...А вообще — грустно. За все это время ни разу не посмеялся, ничего не произошло, даже песни не пою и не пишу.

28 февраля 1962 г. ...Репетируем «Сильное чувство», «Гастро­ли Рычалова», а недавно дали мне Зощенко и «Корни капитализма». Это уже репетировал парень, ноу него не!!! выходит. Так что кому-то наступаю на мозоль. Уже есть ненавистники. Но мне глубоко и много плевать на все.

4 марта 1962 г. ...Относительно алкоголя!!! Нет его, и не пред­видится. Если так пойдет дальше — государство начнет терпеть убытки. Вот!

...Я считаюсь очень крупный специалист-песенник, во всех об­ластях этого жанра: блатной, обыкновенный и Окуджавы. Идут пачками, мешают мыслить, учатся, переписывают, перенимают. Уже один купил гитару. Хотят еще 3-е. Все взбесились. Я в расте­рянности. Платные уроки сделали бы меня миллионером. Но нет, — я наш человек. Я задаром. Я — такой...

...И еще: хотят инсценировать мою «Татуировку». Сделать па­родию на псевдолирику и псевдо же блатнягу. Я буду петь, а в это время будут играть то, что там есть: например, «Я прошу, чтоб Леша расстегнул рубаху, и гляжу, гляжу часами на тебя!» Актер, иг­рающий Лешу, рвет на груди рубаху — там нарисована женщина-вампир, или русалка, или сфинкс, или вообще бог знает что. Другой становится на колени, плачет, раздирает лицо и глядит, а сзади часы — стрелки крутятся. Можно, чтобы он глядел 7, 8, 9, 10, И, 12 (больше нельзя) часов. Так всю песню можно сделать. Но это — проект. И потом — мне немного жаль Алешу, Валю и самого, у кого душа исколота снутри.

Каждый спектакль этого театра состоял из множества миниа­тюр, каждый актер играл по пять-шесть, а иногда и более ролей и эпизодов. Это была хорошая школа для перевоплощения.

В спектакле «Путешествие вокруг смеха» Высоцкий участво­вал в миниатюре «Ревность». Это был фарс — платяной шкаф ста­новился убежищем для мнимых поклонников дамы, пребывающей в доме отдыха. В сцене было занято много артистов, Высоцкий иг­рал одного из любовников — Леву Июльского. По сюжету, он дол­жен был пить воду из вазы для цветов... Это, скорее, было похоже на цирк, нежели на театр.

В другой миниатюре — «Благородный поступок» (автор А.Га­лич) — главную роль играл Марк Захаров, а Высоцкий участвовал в массовке, где был задействован чуть ли не весь актерский состав...

Исповедующий «абсолютную трезвость», в конце гастролей Вы­соцкий сорвался... Вспоминает Р. Рудин: «Мы все выпивали, а Во­лодя не пил ни капли. Как мы его ни уговаривали, он все равно не пил. Потом выяснилось, что человек он пьющий, но пить ему нель­зя. И однажды мы его все же уговорили, и он напился. Полякова в это время не было, т. к. он уехал в Москву. А нас уже ввели в ста­рые спектакли на маленькие роли. Мы шли всей толпой на спек­такль. Володя не мог идти, он просто падал в гостинице. Тогда мы его взяли на руки, вытащили на улицу, на мороз, сняли с него шап­ку и стали ему уши тереть снегом... Думали таким образом как-то довести его до «игровой» кондиции, чтобы он мог выйти на сцену. И головой его в сугроб окунали, и снова уши терли... Через несколь­ко дней приехал Поляков, и ему тут же доложили, что Высоцкий не явился на спектакль. Поскольку Володя для Полякова оставался чу­жим, он, никого не слушая, отчислил его».

12 марта В.Поляков написал приказ об увольнении артиста Вы­соцкого.

Историю его ухода рассказал З.Высоковский: «Поляков не пил. И верил, как ребенок, когда похмельное недомогание артисты объ­ясняли простудой. Но когда Полякову «добрые люди» нашептыва­ли истинную причину головной боли, худрук свирепел: «Домой от­правлю! По шпалам!» Издавал свои знаменитые приказы. Так он уволил Высоцкого... Володя подписал на бумаге кровью клятву — не пить. Завязал. Но на гастролях в Свердловске сильно развязал. Поляков кричал: «По шпалам в Москву! Бандитизм!» И в результа­те приказ № 113/66: "Уволить артиста Высоцкого в связи с полным отсутствием чувства юмора"».

Надо отдать должное Полякову — в самой формулировке при­каза был юмор в стиле писателя-сатирика. Фраза «Ничего не пони­маете в юморе!» была у Полякова дежурной при всех неудобных для него обстоятельствах. Да и Высоцкому этот театр не подходил — аб­солютная творческая несовместимость.

Впереди его ждали два с половиной года еще большей неопре­деленности.

Приехав с гастролей, Владимир как раз успевает на похоро­ны — 14 марта 1962 года умер дед Владимир Семенович. Сравни­вая фотографии обоих Владимиров, можно найти много общего, да и характерами они были во многом похожи.

В конце апреля Высоцкий пытается поступить в ефремовский «Современник». Этот театр был создан в 1956 году и стал первым театром после войны, который возник по инициативе снизу.

Показ, проводимый при приеме в театр, был делом чрезвычай­но трудным для поступающего. Абитуриент лишен обычной атмо­сферы спектакля, лишен беспристрастного зала и его реакции, иг­рая перед носом у главного режиссера и придирчивых главных ар­тистов, членов худсовета. Кроме того, «Современник» всегда был переполнен желающими в нем служить. Туда попадали самые луч­шие и способные молодые актеры.

Высоцкий был допущен сразу во второй тур, где нужно было играть что-нибудь из репертуара театра. Для показа он выбрал ко­мическую роль Маляра — пятидесятилетнего мещанина, отца тро­их детей — из комедии М.Блажека «Третье желание» и Глухаря из пьесы на уголовную тему «Два цвета» А. Зака и И. Кузнецова. В его положении это был шанс, которым нужно было воспользоваться. Он очень ответственно и тщательно готовился, досконально изучил роли, придумал жесты, походку... Волнения, которое обычно испы­тывает поступающий, у него не было. Роли чешского алкаша и оте­чественного хулигана им были старательно сыграны в трудных ус­ловиях показа.

Позволили сыграть и один спектакль. Это был настоящий де­бют: на сцене, при полном зале. На спектакле были Людмила Абра­мова и друзья с Большого Каретного: Левон Кочарян, Инна — его жена, Олег и Глеб Стриженовы, Анатолий Утевский... Высоцкий не удержался, чтобы и здесь не похулиганить. По ходу действия он ре­шил ввести в текст роли своих друзей: «Вся эта ростовская шпа­на — Васька Резаный, Левка Кочарян, Толька Утевский...»

Через два дня сообщили, что в театр «Современник» его не взя­ли. Причину отказа не объяснили. Мнения разделились...

Впечатление М. Козакова: «Высоцкий сыграл неплохо, но и не блистательно...»

Из воспоминаний О. Стриженова: «Он делал все с таким бле­ском, с таким искрометным юмором, присущим ему, что невозмож­но было себе представить, что это ввод или дебют... Закатанный ру­кав пиджака, надвинутая кепка-малокозырка, штаны «пузырем», сапоги-«прохоря» с вывернутыми голенищами, хрипловатый голос, блатные ухватки. Клянусь: сто из ста, встретив его на улице, ни се­кунды бы не засомневались в его социальной принадлежности. Пе­ревоплощение было настоящим. ...Никогда я не видел столь блиста­тельного дебюта. Мы были в полной уверенности, что он уже там, в театре, — уже принят в труппу. Поздравляли с тем, что он, нако­нец, нашел свой театр, свое место».

Можно предполагать, что ошибкой Высоцкого было то, что он выбрал для показа роли, которые играли два ведущих актера теат­ра — Олег Табаков и Евгений Евстигнеев. Вернее было бы наметить слабое звено в актерской цепи тогдашнего «Современника» и проде­монстрировать абсолютное превосходство. Так поступил бы кто-нибудь другой, но это уже был ВЫСОЦКИЙ.... Современниковцы это­го не разглядели. Для них он был всего лишь младшим товарищем по Школе-студии МХАТа, неудачник, ничем себя не проявивший.

В мае 62-го года Высоцкий, «прощенный за грехи», возвратился в театр Пушкина и начал репетировать сразу в нескольких спектак­лях. Театр в постановке Б. Равенских готовил «Поднятую целину». Высоцкому предложили роль секретаря райкома — роль, на кото­рую безуспешно пробовались несколько актеров. Роль получилась. Он делал ее сочно, органично и с явным удовольствием. Однако по мере репетиций спектакль превысил временные нормы, и режиссе­ру от этой роли пришлось отказаться.

Кроме того, он продолжал играть в массовках в «Свиных хво­стиках», в «Доброй ночи, Патриция», в «Романьоле». В «Аленьком цветочке» вернулся к удачно исполняемой им роли Лешего.

В то время театр подготовил новый спектакль по пьесе К.Финна «Дневник женщины». Высоцкий играл роль шофера Саши — про­стого, хорошего парня, который любит не менее хорошую девушку. Роль с игрой на гитаре, с песнями проходила через всю пьесу — Вы­соцкий появлялся в пяти картинах, так что у него был законченный образ. Фактически у него это была единственная приличная роль в этом театре, все остальное — вводы, эпизоды.

В июне 62-го, по окончании сезона, театр выехал на гастроли по Уралу — в Свердловск и Челябинск. Повезли туда несколько пре­мьер, в том числе «Дневник женщины» и «Свиные хвостики», в ко­торых был занят Высоцкий. Как в насмешку, Высоцкий попадает в ту же гостиницу «Большой Урал», где всего лишь три месяца назад жил с труппой Театра миниатюр.

Во время гастролей в Свердловске на телестудии состоялась рекламная встреча с актерами театра, которая транслировалась в прямом эфире. Там была сыграна сцена из «Дневника женщины» — вполне приличный большой эпизод, где Высоцкий исполнял пес­ню, к сожалению не свою — «Думы мои, думочки — дамочки и су­мочки...».

По его собственным словам, гастроли в Свердловске «прошли очень здорово», сам он за 10 дней сыграл в семнадцати спектаклях. Участвовал он и в сборных концертах артистов театра, где мог, во всяком случае, до некоторой степени, самовыразиться. А удоволь­ствия от жизни не было. Все-таки это был не его театр, а Б.Равенских — не его режиссер. Результатом обоюдной неудовлетворенно­сти актера и театра стало то, что в первые же дни приезда труппы в Челябинск Высоцкий «нарушил режим»... Опять нет работы, не на что содержать семью, вот-вот должен родиться ребенок... Как жить дальше?

И опять выручают друзья...

Левон Кочарян — второй режиссер фильма по роману К.Си­монова «Живые и мертвые» — приглашает Владимира без всяких проб на съемки.

Фильм, поставленный режиссером А.Столпером, снимался в ту пору, когда «окопной правде» (был такой осуждающий термин) начали явно предпочитать красивые макеты генштабовских карт. Окопом брезговали, его теснили глобально-вертолетные панорамы линии фронта, грандиозные лавины танковых атак, четкие ритуа­лы Военных советов. Человек с винтовкой и в обмотках должен был сделать свое скромное дело и занять свое скромное место. Крупный план человеку в обмотках в фильмах почти не доставался.

В противовес этому К.Симонов и А.Столпер решили показать великое равенство всех воевавших. Здесь не было разделения геро­ев на центральных и эпизодических. Поэтому фильм был многолю­ден и масштабен. Более ста действующих лиц в картине, где рядом с главными героями проходят люди, появляющиеся в двух-трех эпи­зодах, а то и вовсе безымянные. Но они запоминаются. Зрители уви­дели живых людей, их поступки и глубину переживаний...

Съемки на натуре проходили в конце сентября 1962 года под Истрой. Для Высоцкого это было очень кстати: и суточные плати­ли, и зарплата шла.

Он сыграл в фильме в трех эпизодах.

В одном из эпизодов группа солдат едет в грузовике, и Высоц­кий произносит там единственную свою фразу в фильме. Эпизод был снят точно по тексту романа:

—  Значит, совсем оторвались от мира, — рассмеялся шофер.

—  Вот это ты точно говоришь, — что отстали от мира, — хлопнув по колену шофера из танковой бригады, сказал Золотарев, — меня, на­пример, взять — я уже почти три месяца за баранку не держался.

— Мало кто за что по три месяца и более того не держался, — отозвался в углу кузова чей-то тонкий веселый голос, — и то пока не жалуемся. Едем да терпим. А он за свою баранку слезы льет...

В грузовике засмеялись...

Этот «тонкий» веселый голос и был голосом Высоцкого.

Во втором эпизоде Высоцкий с большой группой солдат, разби­рающих переправу. Разглядеть кого-то детально невозможно.

При съемках третьего эпизода, в котором был задействован Высоцкий, на съемочную площадку приехал К.Симонов. Это был эпизод, в котором два солдата тащат по брустверу пулемет «мак­сим». Сцена не получалась, а для Симонова она была очень важна. Он заметил, что актеры «играют в войну», приостановил съемку и стал рассказывать о настоящей войне...

—  Представьте себе, — говорил он актерам, — что два челове­ка сходятся не на жизнь, а на смерть в кровавом поединке. Вы бы в этом случае пошли на врага с какими-то высокими словами? Нет. Вот и солдаты кричали не «Да здравствует!», а нечто такое, что раз­рывало душу. И они не воевали уже, а дрались — кто как мог: рва­ли, резали, кусали... Превращались, скорее, в дикого зверя. Чтобы выжить, чтобы победить. Иначе победит враг. Третьего не дано: не ты, так тебя...

Все слушали как завороженные, и во многом эта беседа спо­собствовала удачной съемке этого эпизода. Может быть, что-то из рассказанного Симоновым, из впечатлений на съемках отложилось в памяти Высоцкого для будущих военных песен. Фильм вышел на экраны 22 февраля 1964 года.

В двадцатых числах ноября 62-го пришло время рожать Люсе.

«Я хорошо помню, — рассказывала Нина Максимовна, — как волновался Володя в ожидании своего первенца. Каждые 20—30 ми­нут он звонил в родильный дом, бегал по нашей большой квартире на проспекте Мира, 76, и своим беспокойным состоянием будора­жил и меня, и соседей — Мишу и Гисю Моисеевну Яковлевых. Отой­дя в очередной раз от телефона, еле переводя дыхание, воскликнул: «Ма-альчик!.. Сын у меня! Мамочка, тетя Гися... Сын!» Он стал от­цом в 24 года, а я в 50 стала бабушкой».

Это случилось 29 ноября 1962 года. Мальчика назвали Арка­дием.

«Когда родился Аркадий, помню, мы всей компанией ездили к Люсе в родильный дом. Притаскивали из «Арагви» какую-то еду: апельсины, различные деликатесы; умудрялись какими-то неверо­ятными способами это все передавать. Компания у нас в то время была такая, что преград для нее не существовало буквально ника­ких», — вспоминал М.Туманишвили.

Из родильного дома на Миуссах маленького Аркашу привез­ли на Беговую. У Абрамовых было тесно: за стеной бабушка и дед Людмилы, на кухне на сундуке тетя Алла — бабушкина сестра, а во второй комнате, посредине поделенной занавеской, — Людмила с Володей и ее родители. Маленький Аркадий рос беспокойно: если болел, то всегда тяжело, а если здоров — удержу нет. Спал маль­чик мало, а кричал громко, поднимая всю семью. Носили по оче­реди на руках.

Все было непросто: и никакого опыта у молодой матери, и мно­голюдье и теснота в доме, и безденежье... Людмила потихоньку от родителей таскала книги в букинистический магазин. Было очень жалко — хорошие были книги. Владимир страдал от этого еще силь­нее. Скрипел зубами, молчал, писал песни, запивал... Позже, вспо­миная этот период, Людмила говорила, что неудачи в Володиной ак­терской жизни тогда в большей степени становились стимулом для создания песен. Потребность в реализации была огромная, но она не находила выхода ни на сцене театра, ни в кино. В песнях же он выкладывался и как автор, и как актер.

Уже сложилась семья, родился первый ребенок, но юридиче­ски брак еще не был оформлен. Оформлению официальных от­ношений обоим — и Владимиру, и Людмиле — мешали штампы в паспортах. Первый шаг в этом направлении сделала Людмила: в этом году она развелась со своим первым мужем — начинающим поэтом с редкой фамилией Дуэль. Еще десятиклассницей она про­явила строптивую самостоятельность: ушла из дома, стала учиться в вечерней школе, в восемнадцать лет вышла замуж за сына хозяй­ки квартиры, у которой снимала комнату. Однако вместе прожи­ли они совсем мало... Владимир же оформит развод с Изой лишь через три года.

После работы в картине «Живые и мертвые» нужно было как-то зарабатывать деньги для семьи, и Высоцкий стал принимать уча­стие во «встречах со зрителями». Приходило много приглашений от различных организаций, НИИ, а чаще — от войсковых частей с просьбой выступить у них. Обычно он выступал вместе с И.Пушкаревым, с которым снимался в фильме «Живые и мертвые». На этих встречах Владимир рассказывал о своем участии в фильмах «Уволь­нение на берег», «Карьера Димы Горина», «713-й просит посадку». Роликов у него не было, зато была гитара. И он пел 3-4 песни. Чаще всего «Мечется стрелка спидометра» (слова Д.Маркиша), «Где твои 17 лет?», «Бабье лето» (слова И.Кохановского). Эти песни хорошо принимались, особенно в солдатских аудиториях.

«ШТРАФНОЙ УДАР»

С конца ноября и до начала лета 63-го Высоцкий снимался в ко­медии В. Дормана «Штрафной удар» по сценарию В. Бахнова.

Согласно сценарию некто Кукушкин, которого играл М.Пуговкин, — предприимчивый руководитель районной спортивной орга­низации — за немалые деньги нанимает в столице крупных масте­ров различных видов спорта (В.Высоцкий, В.Трещалов, И.Пушкарев, В.Янковскис и др.), привозит их на областную спартакиаду и едва не добивается первенства в соревнованиях. Но... бдительная журнали­стка из областной газеты своевременно все разоблачает.

Актеры, занятые в фильме, за время съемок здорово прибави­ли в своем физическом развитии. Тренировались в зале МГУ на Ле­нинских горах, на ипподроме...

«Специальностью» Высоцкого были конь и перекладина, т. е. он должен был выступать как гимнаст. Но по сценарию «крупный специалист и организатор» в области спорта Кукушкин все перепу­тал и в интервью корреспонденту сказал: «А он, понимаете, так на­собачился, что через перекладину на коне сигает!» Об этом напеча­тали в газете, и пришлось Высоцкому-гимнасту сесть, по фильму, на натурального коня. У Высоцкого были довольно сложные трю­ки — когда лошадь шла на препятствие, он должен был выпрыгнуть назад, сделать сальто и попасть в седло другой лошади. Что-то уда­лось сделать благодаря монтажу, а что-то пришлось выполнить и самому актеру. В одном из дублей, выполняя это самое сальто, он сильно повредил ногу и заработал на долгий срок перемежающую­ся хромоту. По этой причине он так и не прошел срочную службу во флоте, куда должен был отправляться по окончании съемок. Не­смотря на травму, Высоцкий полюбил этот вид спорта и позднее с удовольствием снимался в фильмах с лошадьми.

В январе — феврале 63-го года съемки проходили на Медео и на Чимбулаке. В Казахстан добирались на поезде...

Вспоминает И.Пушкарев: «Еще когда мы ехали в Алма-Ату, у меня украли чемодан. Ехать трое суток, а выпить не на что. Что де­лать? Володя скомандовал: берем гитару и идем по вагонам — с пес­ней «Я родственник Левы Толстого». Выучил я слова, взяли шапку, сняли свои красные свитера и надели чего похуже — одолжили у костюмерши. Я кепочку поглубже надвинул на глаза, чтобы не уз­нали. А Володю еще просто не знал никто. Обошли с ним два ваго­на, на бутылку набрали. Кое-где нас еще и за стол приглашали сесть, по рюмашке выпить».

В марте «горе-спортсмены» вернулись в Москву на павильон­ные съемки.

В январе 63-го во время съемок «Штрафного удара» в Алма-Ате сценарист Анатолий Галиев и режиссер Наум Трахтенберг предло­жили Высоцкому сниматься в их фильме «По газонам не ходить». По сценарию фильм должен был раскрывать конфликт поколений — фанатичной молодежи, стремящейся скорее построить коммунизм, и заскорузлой бюрократии, мешающей пламенным порывам моло­дых. Под «газонами» подразумевалась эта самая молодежь.

На роль главного героя — бригадира молодежной бригады строителей — выбрали Льва Прыгунова. А в «бригаду» без пред­варительных проб пригласили четырех участников киногруппы «Штрафного удара», в том числе и Высоцкого, который должен был играть «правую руку» главного героя.

На съемки в Алма-Ату Высоцкий прилетел 24 апреля. Его пись­ма к жене со съемок были полны любви, беспокойства за малень­кого Аркашу, обещаний «блюсти себя»... и о деньгах, которых «со­всем нет».

Однако участие Высоцкого в фильме закончилось на началь­ных съемках. В один из съемочных дней во время ожидания «входа в кадр» он внезапно потерял сознание... Очевидно, сказались страш­ная жара, высокогорье, недоедание, «выход из режима»... Еще не приехала «скорая», а Владимир уже пришел в себя. Он сидел с по­мутневшими глазами, озирался и совершенно ничего не помнил — спрашивал у всех: « Что такое? Что случилось?» Его увезли в боль­ницу в Алма-Ату. Там дали каких-то капель, и к вечеру того же дня он вернулся в гостиницу. Из больницы пришла сопроводительная: «...на фоне нервного истощения          рекомендуется длительный от­дых...» Случившееся, скорее всего, было очередным сигналом серь­езной болезни сердца, который он пока игнорировал... Поскольку по сценарию съемки предполагалось проводить на высоте, дирек­ция киностудии решила не рисковать: Высоцкого от съемок отстра­нили, выплатив месячный гонорар за май.

Да и фильму не повезло. Идеологи от культуры обнаружили в сценарии ассоциации с событиями 1958 года, когда на строительст­ве металлургического комбината в Темиртау вспыхнула забастовка. Фильм с производства сняли...

РАННИЕ ПЕСНИ

Главным в эти трудные годы была не работа в театре, не съем­ки в фильмах, а то, что артист театра и кино Высоцкий стал ВЛА­ДИМИРОМ ВЫСОЦКИМ — драматургом и исполнителем собст­венных песен. Песен, которые в течение двух-трех лет сделали его одним из самых популярных людей страны и которые положат на­чало целой «энциклопедии советской жизни», создаваемой им в те­чение двух десятков лет.

Иза Высоцкая: «Абсолютно точную дату его первых песен, мне кажется, определить невозможно. Этого просто никто не вспомнит.

Потому что я, например, не могу себе представить, чтобы Володя где-нибудь вдруг сказал: «Вот, я написал песню». Он мог прийти к товарищам и сразу, без всяких предварительных сообщений, что вот, мол, моя музыка, начать что-то петь. А это самая «моя музыка» появилась гораздо позже. А тогда никто не принимал это за музы­ку... Ведь все, что мы делали — все творчество в любой области, — было просто органикой нашей жизни».

БУЛАТ ОКУДЖАВА

Когда Высоцкий только-только начинал писать свои первые песни, имя Булата Окуджавы было уже известно всей стране. Ос­новоположник жанра авторской песни родился 9 мая 1924 года. В 42-м ушел добровольцем на фронт. Был дважды ранен. В 50-м окончил филологический факультет Тбилисского университета, стал работать учителем в глухом селе под Калугой, потом перебрался в город, работал в прессе. Начал в калужской областной газете «Мо­лодой ленинец» заведующим отделом пропаганды. Первый сборник его стихов «Лирика» издан в 1956 году в Калуге. В 59-м году вышла его вторая книга стихов, а 24 октября 1961 года Б.Окуджаву приня­ли в Союз писателей.

«Хотя у меня и до этого были песни, началом своей работы под гитару я считаю осень 1956 года. Именно тогда у меня возникла по­требность обнародовать себя. Я мечтал вечером приходить на Твер­ской бульвар и петь свои песни», — рассказывал Окуджава. Мне сказали: «Ты что, с ума сошел — заберут!» И я забыл про эту идею. Но потребность осталась. И тут появились магнитофоны — такое счастливое стечение обстоятельств. Благодаря им поэзия распро­странялась с огромной скоростью...»

С первых же песен 1957 года Окуджаву запела сначала Москва, а вскоре и вся страна. Хотя выступил он в одном ряду с «громкой» поэзией «шестидесятников» (Е.Евтушенко, А.Вознесенского, Р.Рож­дественского), его обособленность — несомненна.

Вроде бы поначалу все шло гладко. В конце 60-го года песни Окуджавы впервые прозвучали по радио. В журнале «Пионер» (1961 г., № 2) были напечатаны ноты «Песенки о веселом барабанщике», и песню стали исполнять пионерские хоры по всей стране. В апре­ле 61-го на «Мелодии» Окуджава записал семь песен для пластинки, но... Первый миньон с песнями Окуджавы вышел в исполнении дру­гих исполнителей — В.Трошина, М.Кристалинской, О.Анофриева.

«Сначала, конечно, я ни о чем таком не думал, — вспоминал Окуджава через много лет, — я писал песенки для себя и моих дру­зей. Потом я с удивлением узнал, что они распространяются на магнитофонах. Потом меня начали поносить. Я это воспринимал с удивлением, потому что писал для себя. И вдруг кому-то это достав­ляет неудовольствие. Потом узнал о том, что стал опасен и вреден. Гитаристы обвиняли меня в бездарности, композиторы — в отсут­ствии профессионализма, певцы — в безголосье, а все вместе — в наглости, нахальстве, пошлости. А официальные лица — в песси­мизме, в антипатриотизме, в пацифизме...»

14 ноября 1961 года Окуджава выступил в Ленинграде, во Двор­це работников искусств им. Станиславского на Невском, 86. В ин­тервью 1992 года он вспоминал: «Позвонил директор Дворца ис­кусств Михаил Сергеевич Янковский и попросил выступить у них. Для меня это была большая честь. Приехал. Ажиотаж страшный, а я этого всегда боюсь, у входа — столпотворение, милиция, в зале — Товстоногов, Акимов, Райкин и еще много других, перед чьим авто­ритетом трепетал... Но прошло все хорошо».

Через две недели после концерта, 29 ноября, в ленинградской «Смене» появилась статья Игоря Лисочкина «О цене "шумного ус­пеха"». Ее почти сразу (5 декабря) перепечатала «Комсомольская правда». В частности, И.Лисочкин писал: «...Двери Дворца были в этот день уже, чем ворота рая. Здесь рвали пуговицы, мяли ребра и метался чей-то задавленный крик: «Ой, мамочка!»

Булат Окуджава — московский поэт... О какой-либо требова­тельности поэта к самому себе говорить не представляется воз­можным. Былинный повтор, звон стиха «крепких» символистов, сюсюканье салонных поэтов, рубленый ритм раннего футуризма, тоска кабацкая, приемы фольклора — здесь перемешалось все под­ряд. Добавьте к этому добрую толику любви, портянок и пшенной каши, диковинных «нутряных» ассоциаций, метания туда и обрат­но, «правды-матки» — и рецепт стихов готов. Как в своеобразной поэтической лавочке: товар есть на любой вкус, бери что нравится, может, прихватишь и что с боку висит.

...Дело тут не в одной пестроте, царящей в творческой лабора­тории Окуджавы. Есть беда более злая. Это его стремление и, пожа­луй, умение бередить раны и ранки человеческой души, выискивать в ней крупицы ущербного, слабого, неудовлетворенного... Позволи­тельно ли Окуджаве сегодня спекулировать на этом? Думается, нет! И куда он зовет? Никуда...»

Пройдет всего семь лет, и будут писать подобные заказные ста­тьи о песнях Высоцкого... «Нелояльность» Окуджавы станет приемле­мой, терпимой, и идеологический огонь направят на новую «амораль­ную, блатную, безыдейную и попросту вредную личность» — Влади­мира Высоцкого. Пройдут еще годы, и критики уйдут в небытие, а имена поэтов Окуджавы и Высоцкого будут помнить и их песни — слушать. Да, история все-таки все ставит на свои места.

Через пару лет власти сменили гнев на милость. Сам Окуджа­ва объяснял это так: «После многих лет всяческих гонений на меня, всяческих «придерживаний» появились люди типа Солженицына и других диссидентов, на которых обрушился гнев государства, и на их фоне я показался уже своим. Меня стали пускать за границу, широко печатать».

Высоцкий познакомился с песнями Окуджавы в начале 60-х го­дов: «Вскоре после окончания студии Художественного театра — молодым еще человеком — я услышал пение Окуджавы, по-моему, это было в Ленинграде во время съемок. Его песни произвели на меня удивительное впечатление не только своим содержанием, которое прекрасно, но и тем, что, оказывается, можно в такой вот мане­ре излагать стихи.

И действительно, я считаю его своим крестным отцом, он меня подтолкнул. Я к тому времени много написал стихов и вдруг увидел, что возможно, взяв инструмент, написав ритмическую ос­нову к этим стихам, еще больше усилить воздействие этих сти­хов на зал. Вот так я взял некоторые вещи под рояль, под аккор­деон, потом все как-то выкристаллизировалось и упростилось до гитары».

Возродившийся в стране в конце 50-х годов интерес к гитаре и появление в это же время первых магнитофонов способствовали моментальному распространению авторской песни. «Магнитиздат» стал явлением советской действительности, явлением, уследить за которым и контролировать которое было невозможно. Внушаемые ложные ценности «стакнулась» с ценностями истинными, с истин­ной гуманной сутью вместо показухи неграмотно прочитанных по бумажке речей. Именно на магнитофоне услышал впервые пение Высоцкого и Окуджава. Много лет спустя в интервью он рассказал: «Это было в доме кинорежиссера Швейцера, я услышал его на маг­нитофонной ленте, такой крутой голос пел с хрипотцой под гита­ру песню. По-моему, это была песня Львовского «На Тихорецкую». Мне очень понравилось, я стал спрашивать:

—  Кто это, кто это?

—  Это Высоцкий, артист.

—  Не знаю такого. Что он поет?

—  Песню из спектакля.

—  Как замечательно!

И так она на меня подействовала, эта манера исполнения, что я под ее впечатлением написал «Мастер Гриша»... А потом мы в ско­ром времени познакомились. У меня есть фото, снятое за кулиса­ми, в антракте, на моем вечере, — Володя тогда пришел ко мне. Он уже сочинял и пел песни, уже года два как писал, — это был при­мерно 1962 год...»

Действительно, в то время Высоцкий часто исполнял ставшую популярной песню поэта и драматурга Михаила Львовского, написаннуюя для его же пьесы «Друг детства».

Выступая в Ленинграде 18 ноября 1967 года, Высоцкий вспо­минал: «Я первую свою песню написал в Ленинграде пять лет тому назад. Ехал однажды в автобусе и увидел — это летом было — впе­реди себя человека. У него была распахнута рубаха и на груди — та­туировка: нарисована была красивая женщина. И внизу было напи­сано: «Люба! Я тебя не забуду!» Потом я написал песню, которая называется «Татуировка», но, правда, вместо Любы для рифмы по­ставил — Валя. Это была первая песня. А потом я постепенно на­чал. Так как я учился тогда играть на гитаре, а чужие песни труд­нее разучивать, — я стал писать свои».

Формально «Татуировка» не была первой песней Высоцкого. Но она стала «первой» в целом цикле его ранних песен, где проявил­ся индивидуальный стиль автора: появляется ролевой герой с ост­рыми жизненными проблемами. Текстологи сочинений Высоцкого считают, что первой песней была «Сорок девять». Эта поэма была написана в 1960 году в шутливо-пародийной форме. Поводом для ее написания послужили многочисленные печатные отклики на под­виг четырех наших солдат, оказавшихся на барже в открытом океа­не без связи с землей, мужественно продержавшихся в течение со­рока девяти дней и чудом спасшихся.

Может быть, пародийность поэмы определилась слишком на­зойливым и красочным описанием в печати подвига, на который способны «только советские» солдаты. Позже — в период «гласно­сти» — с «великолепной четверки» был снят пафос героизма. Ока­залось, что четверо солдат после получки в поисках укромного мес­та для выпивки оказались на барже. Пока разливали и закусывали, баржу отнесло от берега в океан. Их, конечно, искали наши, но слу­чайно нашли американцы... подобрал вертолет, базировавшийся на американском авианосце.

Поначалу это была не песня, а разрозненные куплеты. Потом ко­личество их росло. Чтобы усилить пародийность текста, автор при­думал второе название — «Пособие для начинающих законченных халтурщиков» и закончил комментарием: «Таким же образом мо­гут быть написаны поэмы о покорителях Арктики, об экспедиции в Антарктиде, о жилищном строительстве и о борьбе против коло­ниализма. Надо только взять фамилии и иногда читать газеты».

Второй песней, написанной на фактическом материале, можно считать «Пока вы здесь в ванночке...»: в ночь с 30 апреля на 1 мая 1961 года врач Леонид Рогозов на станции Новолазаревской в Ан­тарктиде сделал сам себе операцию аппендицита.

Герой он! Теперь же смекайте-ка:

Нигде не умеют так больше!

Чего нам Антарктика с Арктикой,

Чего нам Албания с Польшей!

«ГЛАВНОЕ, ЧТО Я ХОЧУ ДЕЛАТЬ В СВОИХ ПЕСНЯХ...»

На протяжении всей своей жизни Высоцкий своими песня­ми откликался на события, происходящие вокруг него, — будь то «культурная революция» в Китае или выступление Н.Хрущева в ООН, присвоение президенту Египта звания Героя Советского Сою­за или первый полет человека в космос и т. д. Выросший и на улице, и в демократической, яркой компании друзей на Большом Карет­ном, в своих песнях он воспроизводил «мгновенный отклик улицы на случившееся», причем в стремительной, ритмически жесткой и богатой интонациями форме. Он писал свои песни таким же язы­ком, как люди разговаривают, — очень простым, очень ясным, очень чистым, очень легким. Его песни написаны почти по любому пово­ду — это был его способ освоения действительности. Он был граж­данином и социальным поэтом и чутко — а порой и болезненно — реагировал на все происходящее. Так же как в экстремальных си­туациях ценится поступок, так в социальной поэзии прежде всего дорожат своевременным откликом на проблему. Все понимали, все думали, а он сказал об этом. Впоследствии творчество Высоцкого назовут «энциклопедией советской жизни 60 — 70-х годов».

«В стихах всякого поэта 9/10, может быть, принадлежит не ему, а среде, эпохе, ветру, но 1/10 — все-таки от личности...» — эти слова А.Блока полностью относятся и к поэзии Высоцкого.

«Нельзя сказать «иду в ногу со временем» — это слишком высо­ко, — пробовал пояснить свое состояние Высоцкий. — Просто бес­покойство времени, его парадоксы постоянно живут во мне, тре­буют выражения».

В своей поэзии Высоцкий не был ни чистым сатириком, ни бичевателем. Его поэзия балансировала на грани с юмором, с любовью, потому что он, как немногие, умел любить людей и ненавидеть их по­роки. Чутко отзываясь на чужую боль, Высоцкий находил такие слова и интонации, что даже в его стилизациях на блатные песни, в песнях юмористических, посвященных Серегам и Нинкам, в песнях о вол­ках или о «несчастных лесных жителях» просматривается сочувст­вие к персонажу, часто вовсе не симпатичному, а то и просто нелепо­му, боль за его серую или до предела исковерканную жизнь. Видимо, это искреннее сопереживание и оказывается тем общим знаменате­лем, который объединяет многочисленных приверженцев творчест­ва Высоцкого, независимо от социального положения, рода занятий, национальности и страны проживания. А поэтическое дарование, ак­терское мастерство, неповторимое исполнение усиливают эффект...

Во время съемок фильма «Увольнение на берег» была написана песня «Красное, зеленое...». Потом «Я вырос в Ленинградскую блока­ду...», «Я в деле, и со мною нож...», «Что же ты, зараза...» и другие...

К концу 61-го года Высоцкий имел уже вполне солидный собствен­ный репертуар, достаточно свободно владел гитарой.

И.Кохановский рассказывает об одной из встреч на Большом Каретном в ноябре 1961 года: «Я смотрел на него, наверное, квад­ратными глазами, в которых, судя по всему, были и восторг, и удив­ление, и, наконец, вырвавшийся вопрос:

—   Это — твои?

—  А ты, Васечек, разве не слышал? Ну, как же так!.. — отве­тил он, чтобы скрыть радость от моей реакции на услышанное.

Пять-шесть очень интересных песен, и Володя был в центре внимания...»

Эти песни отвечали духу времени, духу компании на Боль­шом Каретном. О том, что их будут называть «блатными», никто из поющих или слушающих не знал. Они воспринимались как ве­ликолепные стилизации, как шутливое дурачество, как причудли­вое сочетание «одесского» песенного фольклора, городского ро­манса и еще каких-то наслоений.

Новые песни рождались от новых впечатлений, новых знаний. Все вспоминающие о Высоцком отмечают его необыкновенное уме­ние слушать и впитывать все интересное. Осенью 64-го на квартире Кочаряна появился Олег Халимонов, который окончил Высшее мо­реходное училище в Одессе и плавал на теплоходе «Морис Торез» старшим механиком. Владимиру нравились разные морские исто­рии. Его вопросы казались Олегу наивными. Но в жизни Высоцко­го это был первый моряк, и он напитывался этой стихией, чтобы создать потом целый цикл морских песен.

Новый 1962 год всей компанией встречали на Неглинной, дома у Кохановского. Тогда, подстегиваемый успехами своего друга, Ко­хановский впервые спел «Бабье лето»... Артур Макаров — он тогда был для всех главным авторитетом — сказал: «Давай по второй». И через некоторое время песня «Бабье лето» наряду с песней Высоц­кого «На Большом Каретном» стала гимном компании.

Уже тогда Высоцкий исполнял свои, да и чужие, сочинения со свойственным ему артистизмом. В его блестящем исполнении из­вестен ряд блатных песен — «Таганка», «Течет речечка да по песочечку...», «На Колыме, где север и тайга кругом...», «Летит паровоз по долинам, по взгорьям», — эти и другие песни исполнялись им проникновенно и чутко, артистически точно и если не всегда все­рьез, то с любовью и сочувствием. Его привлекала сюжетная зна­чимость этих композиций, они оказывались созвучными его автор­скому восприятию мира.

Высоцкий: «Я никогда не пишу в расчете на то, что это кому-нибудь понравится или нет. Я пробую песню, как говорится, «и на ощупь, и на вкус, и по весу». В каждой из них должна быть поэзия, ин­тересный человеческий характер. Себя я певцом не считаю. Никаких особенных вокальных данных у меня нет. Некоторые композиторы усматривают в моих песнях однообразность строя, манеры исполне­ния. Другие называют его четким выражением индивидуального сти­ля. Что бы ни говорили, в конечном счете, главное для меня — текст. А музыкальный фон должен быть простым и ненавязчивым».

Несколько раз Высоцкий попадал в одну компанию с Евгением Урбанским: бывал в тесной шестиметровой комнатенке общежития Театра им. Станиславского, где жили молодожены — Евгений Ур­банский и Дзидра Ритенберг. Высоцкому очень нравилось, как пел Евгений, и он даже перенимал у него и что-то из репертуара, и ма­неры исполнения. Среди первых песен в его репертуаре долго была «коронка» Урбанского: «Эх, кабы знала бы, да не гуляла бы темным вечером да на бану. Эх, кабы знала бы, да не давала бы чернобро­вому да уркану...»

Об этих встречах вспоминает Д. Ритенберг: «Владимир Высоц­кий, когда меня с ним познакомили, был просто парнем с гитарой и часто приходил к нам в гости. Невысокий, щупленький, вечно с насморком, потому что в любые холода ходил с голой головой. Он мог петь где угодно, хоть на улице, перебирая струны замерзши­ми пальцами.

Я очень долго не могла понять, почему все им так восхищают­ся и так с ним носятся. Меня раздражал его хриплый голос, а слов я просто не разбирала. И вот однажды кто-то из наших кинул клич: «Пошли к Юлиану!» Юлиан Семенов тогда был начинающим писа­телем. Ну и пошли всей компанией. Высоцкий был с нами. Пришли, с какой-то койки нам навстречу поднялся толстый-толстый оброс­ший мужик. Вся обстановка — стол, пара стульев, под потолком лампочка с газетой вместо абажура. Вытащили закуску, водочку, на­чались очередные споры об искусстве, от которых у меня уже голова шла кругом. А в угол на скамеечку сел Высоцкий, и зазвучала гита­ра. Я вдруг услышала его как в первый раз. И забыла про все, а ко­гда песня закончилась, попросила: «Еще раз, пожалуйста!» Он мол­ча посмотрел на меня и снова запел. С тех пор, если он появлялся в нашей компании, я старалась присесть рядом. И он, найдя во мне благодарного слушателя, иногда пел, обращаясь именно ко мне».

Вначале песням Высоцкого не придавали особого значения. Его сочинения воспринимались вровень с теми, что пели другие. Но по мере того как креп репертуар, как шлифовалось исполнение, инте­рес к его песням увеличивался.

У Левона Кочаряна был средний по качеству магнитофон «Днепр-10», и однажды перед очередной песней он сказал: «Подо­жди одну минуту!» — и нажал клавишу. Потом пришла кому-то мысль оформить разрозненные записи на одну пленку. И ночью, и днем очень серьезно они записывали. Потом слушали, выясня­лось, что что-то где-то заскрипело, значит надо еще раз перепи­сать. Высоцкий тут же, на ходу, перерабатывал текст. Бывало и так, что он приходил и говорил Кочаряну: «Левушка, ты знаешь, давай еще раз», потому что он уже что-то переосмыслил. Это была «про­ба пера», проба себя, своих возможностей, способностей, поиск тем, сюжетов, интонаций...

В марте — мае 1962 года во время съемок фильма «Простая ис­тория» в доме Кочарянов стала появляться Нонна Мордюкова. То­гда была записана пленка совместного концерта, на которой поют В.Высоцкий, О.Стриженов, А.Утевский, Л.Кочарян и Н.Мордюко­ва — с песнями «Обронила колечко» и «Мело, мело по всей Зем­ле...» на стихи Б.Пастернака...

Первым, кто по достоинству оценил ранние песни Высоцкого и дал им путевку в жизнь, был его дядя — Алексей Высоцкий. По­началу племянник приносил дяде довольно скверно записанные на Большом Каретном катушки с первыми своими песнями. Некото­рые из песен были явно записаны в пьяной компании и исполне­ны под сильным хмельком. Алексей Владимирович пытался собрать все воедино, но качество оставалось прежним. И тогда они реши­ли все записать сами.

Алексей Высоцкий как раз в то время работал заведующим ве­домственной кинолабораторией Дома техники Министерства реч­ного флота РСФСР. Лаборатория эта (или, как он любил называть ее, киностудия) располагалась на Новослободской улице рядом со станцией метро и была оснащена почти профессиональной по тому времени записывающей аппаратурой. Сначала — в декабре 62-го — записи были сделаны на профессиональный портативный магнито­фон «Репортер» на квартире Алексея Владимировича. Это был со­лидный массив — более тридцати «блатных» песен, но собственно авторских было только десять. Через некоторое время они сделали несколько повторов записи, расширив немного репертуар, размес­тившийся на трех катушках. Авторство некоторых «чужих» песен Высоцкий узнает позже, а часть песен так и останутся народными. Но в то время эти все песни были песнями ВЫСОЦКОГО!

В конце весны 63-го года Алексей Владимирович принес катуш­ки в кинолабораторию и переписал их на профессиональном маг­нитофоне «МЭЗ», позволяющем получить довольно качественное воспроизведение. Так был записан первый «мастер» (оригинал для размножения), и лето 63-го года стало началом триумфального ше­ствия песен Высоцкого по стране. Этот процесс не был постепен­ным, это не было медленным завоеванием доверия народа — Вы­соцкий появился сразу и навсегда. Люди стали собирать и пере­писывать друг у друга, ловить на концертах новые песни, которые немедленно тиражировались на всю страну.

«Магнитиздат» набрал силу и тираж, несравнимый ни с каким государственным тиражом. Официальный справочник «Народное хозяйство СССР» приводит такие цифры: в 1960 году было выпу­щено 128.000 магнитофонов, в 65-м — 453.000, в 69-м — 1.064.000. В 1970 году количество выпущенных аппаратов составляло 1.192.000.

«Магнитиздат» обладал и еще одним достоинством — песни не пи­сались с оглядкой на цензуру. В магазинах вдруг стали случаться перебои с магнитофонными пленками — в стране начиналась маг­нитофонная эпоха.

Во время съемок «Штрафного удара» на встречах со спортсме­нами Высоцкий исполнял свои и чужие песни и неизменно поль­зовался успехом. На официальном банкете по поводу сдачи филь­ма участники съемочной группы собрались в гримерной студии им. Горького и там Высоцкий пел. «Концерт» продолжался около часа. В.Трещалов уговорил звукооператоров студии записать его. Эта за­пись распространилась по Москве со скоростью пожара.

Выступая на концертах, Высоцкий не раз отмечал то лестное для него и в то же время досадное обстоятельство, что героев его лирики неискушенная публика склонна отождествлять с их созда­телем. Каждая его песня — это моноспектакль, где Высоцкий был и драматургом, и режиссером, и исполнителем. Как исполнитель он входил во внутреннее состояние персонажа, о котором пел, и, может быть, поэтому у зрителей возникало убеждение, что Высоц­кий пел каждый раз про себя. И, кроме того, людьми, не способ­ными отделить поющего автора от персонажа, эти песни воспри­нимались как нечто наполовину, если не полностью, «антиобщест­венное». Ходила масса слухов о его судимости, о том, что кто-то с ним вместе воевал... Слагались легенды, над которыми сам Высоц­кий посмеивался.

Но иногда было совсем не смешно, а «горько и обидно». Однаж­ды Кочарян был приглашен на «уик-энд» к Роберту Рождественско­му, который в то время снимал дачу в Переделкино. Кочарян при­шел с друзьями, среди которых был и Высоцкий. С изменившимся лицом Рождественский отозвал Кочаряна в сторону:

—  Ты что, с ума сошел!.. Зачем ты его притащил? У меня люди... Отправь его куда-нибудь!

Кочарян отреагировал мгновенно:

—  Мы уходим все вместе!

Пройдет время, и этот поэт будет не стесняться, а гордиться общением с Высоцким: «Высоцкий — это часть, очень важная, зна­чительная часть нашей культуры. Для каждого из нас он необхо­дим по-особенному. Он, так сказать, и общий певец, и общий го­лос, и, в то же время, очень личностный, потому что пел-то он очень личностные песни. Он не пел песен, не писал стихов «вообще». Он был болью, был совестью, был многим, был тем, что так необходи­мо для жизни».

В другой раз Л.Кочарян дал послушать записи первых песен Высоцкого кинорежиссеру Ивану Пырьеву. На что тот сказал: «И ты этого человека пускаешь в дом! Он же вас обворует!»

Мастерство перевоплощаться будет совершенствоваться со временем, и трудно будет убедить себя слушателю, что это не он, Высоцкий, «вращал Землю ногами», что не он носил черный буш­лат... Конечно же, он ходил всю жизнь в горы, он — конькобежец, он — пьяный хулиган и антисемит, он — заполняющий милицей­ский протокол, он — шофер-«дальнобойщик», он — потомствен­ный кузнец, он уродовался вместе с ними на лесоповале... Ново и необычно было появление человека, который голосом и словом под гитару представлял одного из слушателей, часто самого незадачли­вого, духовно обделенного, а то и просто опасного: встретишь — берегись («Я в деле, и со мною нож»), и слушатель-зритель обнару­живал в нем наше общее, что есть в каждом.

«Дворовые» песни... Как и почему они появились первыми в репертуаре Высоцкого? Скорее всего время определило это увлече­ние. Люди, которым надоела приторно-сладкая лирика поэтов-песенников, охотно слушали и распевали блатные и полублатные пес­ни. Весь уклад страны и образ жизни ее населения пропитались ду­хом исправительно-трудовых учреждений. В середине XX столетия Сталин и его окружение начинают средневековую «охоту на ведьм». «Дела» следуют одно за другим: «Ленинградское дело», «Мегрельское дело», «Дело врачей»... Сталинские репрессии охватили все слои об­щества, и любой гражданин мог почувствовать себя в положении зэка, до поры до времени находящегося на свободе. В обществе со­вершенно органично возник интерес к блатной лирике, которая, с одной стороны, отдавала дань тем, кто безвинно отсидел в совет­ских лагерях, а с другой — отражала заразительную блатную ро­мантику, которой переболело не одно послевоенное поколение мо­лодежи. СССР того времени был единственной страной в мире, где интеллигенты — доктора наук, профессора и т. д., — собравшись вместе, пели тюремные песни. Это была дань погибшим и заму­ченным в лагерях, это была солидарность с гонимыми и пресле­дуемыми. В этих песнях они слышали воздух свободы, пусть и во­ровской.

Сам Высоцкий, его коллеги по Школе-студии, друзья по-разному определяют причины появления этих песен.

В.Высоцкий: «Первые мои песни были написаны от имени ре­бят двора, улиц, послевоенных таких вот компаний, которые со­бирались во дворах, в подворотнях, что ли. Очень много песен было во дворах московских в то время. И танцевали, и играли в разные игры — все это было во дворах. Конечно, я думаю, что в этих пес­нях присутствует, безусловно, такая, ну что ли, если можно так выразится, слово нехорошее, но точное, — заблатненная такая ин­формация немножко».

И.Кохановский: "К нам в 1953 году пришла новая учительница литературы. Она открыла нам Бабеля. Мы очень увлекались этим писателем, все его «Одесские рассказы» мы знали чуть ли не наи­зусть, пытались говорить на жаргоне Бени Крика и всех других ге­роев Бабеля. Я бы сказал, что ранний, как говорят, «блатной», а вер­нее — фольклорный, период творчества Высоцкого больше идет от «Одесских рассказов» Бабеля, нежели от каких-то невероятных тю­ремных историй, которые ему якобы кто-то рассказывал.

Почему же «блатная» романтика, а не что-то другое, скажем, лирика, как у Булата Окуджавы, питала темы первых его песен? Ну, во-первых, потому, что и у Булата Окуджавы, и у Александра Городницкого. и, скажем, у Новеллы Матвеевой все сразу было всерьез. У Володи же — все в шутку, все на хохме: и ухарство, и бравада, и якобы устрашающая поза («Я в деле, и со мною нож ив этот миг меня не трожъ, а после я всегда иду в кабак»). Все это было несерь­езно, все это игра и бесшабашность повесы. Ну, а для всего этого «блатная» тематика — материал, пожалуй, самый благодатный.

И, конечно, не следует забывать, что Володя был актер. Игра была для него так же естественна, как дыхание. И вот одной из ипостасей этой игры, безотчетной и не осознанной до поры, ста­ла «блатная» песня»".

И.Высоцкая: «Несколько приблатненный стиль его первых пе­сен пошел, вероятно, от модного в ту пору репертуара в Школе-студии. В то время когда Володя зачастил к нам на курс, наша одно­курсница Нина Веселовская снималась в картине «Хождение по му­кам». И там для фильма искали песни времен нэпа. Весь курс был заражен этими песнями. Все пели «За две настоящих «катеринки»...», «На Перовском на базаре...» и прочие куплеты того времени. Володя вместе с нами их распевал. У нас было просто какое-то поветрие — эти песни, которые сейчас называют "блатными"».

А.Акимов: «...Артур Макаров нам рассказывал о каких-то сво­их прежних делах. Я не знаю, сколько там было правды, в его рас­сказах, но вдохновляло. И на эти темы Володя тоже писал».

М.Яковлев: «Хорошо помню Николая, двоюродного брата Во­лоди Высоцкого... И вот однажды Николай появляется у нас, появ­ляется после сталинских лагерей. А попал он туда, кажется, за то, что с голоду украл буханку хлеба... В лагере заболел туберкулезом... Я помню, как он уезжал из Москвы — здоровый, ухоженный ребе­нок, — а вернулся, по существу, инвалидом.

...И вот мы втроем — Володя, Коля и я — иногда сидели до утра: Коля рассказывал нам про лагерную жизнь, пел тюремные песни... Я глубоко убежден, что это оказало влияние на первые песни Вы­соцкого...»

И.Высоцкая: «Осенью 60-го года в квартире у Нины Максимов­ны появился племянник (сын ее сестры Надежды) Николай. Подро­стком, оставшись сиротой, он попал в колонию. Много намыкался и настрадался. Больной туберкулезом, тихий, славный, он нашел в Во­лоде душевного слушателя. Спать его устраивали на кухне, и там по ночам он изливал Володе душу, тихонечко пел тюремные жалостли­вые песни и подарил сделанные из газеты и воска тюремные карты. Через полгода он получил крохотную комнатку, был несказанно рад. Нина Максимовна помогала ему, чем могла, налаживать быт».

Р.Рождественский: «Чтобы объективно подойти к этим песням обязательно нужно учитывать своеобразное модное поветрие 50 — 60-х годов. Мой товарищ Е.Евтушенко, с которым я входил в литера­туру, сказал о нем так: «Интеллигенция поет блатные песни». Оче­видно, эта невеселая образность шла еще от военного нашего по­коления, когда во всех дворах звучали «мурки» и «гоп со смыком». Но, заметьте, выросшие дети не стали от этого хуже. А песни дет­ства вспоминаются теперь с улыбкой, как что-то далекое, навсегда ушедшее. Его песни чем-то похожи на роли. Роли из никем не по­ставленных пьес. Пьесы с такими ролями, конечно, могли появить­ся на сцене. Пусть не сегодня, так завтра. Но ждать завтра Высоц­кий не хотел. Он хотел играть эти роли сегодня и немедленно. Он торопился жить».

Очень ревностно относится Людмила Абрамова к понятию «блатные песни Высоцкого»: «Там нет никакой стилизации — это блатные песни! Даже грешно противопоставлять Володины песни натуральным блатным!» Известный высоцковед В.Новиков автори­тетно опровергает такое мнение: «Спутать песни Высоцкого с «блат­ными» может ухо очень тугое. Перевоплощаясь для эмоциональ­ной наглядности и социальной остроты в нарушителей закона, ав­тор, однако, никогда не терял ощущения границы, не растворялся в героях-преступниках полностью. Сатирический смех Высоцкого очень далек от однозначной туповатости блатного фольклора, где ни тонкий юмор, ни ирония и не ночевали! Путать Высоцкого с его криминальными героями — все равно что ненавидеть артиста, из­вестного по ролям отрицательных персонажей».

Действительно, в блатном фольклоре романтизировался пре­ступный мир, а в песнях Высоцкого эта среда и ее герои высмеи­вались. И молодежь увидела, что нет никакой блатной романтики, что все это отвратительно и страшно. Оказывается, что женщины в том мире такие, с которыми «спать ну кто захочет сам», «това­рищ» может продать и «за все сказать», что «в лагерях — не жизнь, а темень-тьмущая», там «каждый день мордуют уголовники, а глав­ный врач зовет к себе в любовники»; и это так далеко от дома, что «шпалы кончились и рельсов нет», а впереди целых «семь лет си­невы» и «передач не видеть как своих ушей»... И выясняется в кон­це концов, что променял ты «на жизнь беспросветную несусветную глупость свою».

И еще, блатные песни сочиняют блатные, а ранние песни Вы­соцкого — это песни, сочиненные молодым талантливым поэтом, никогда не сидевшим за решеткой. Его тексты были намного ин­формативнее, наполнены интересными мыслями, с быстрой сменой ассоциаций в отличие от примитивной тюремной лирики. Все его песни были с подтекстом, который не воспринимался людьми, мыс­лящими прямолинейно. Он не клеймил и не романтизировал мир «блатных», а настойчиво «милость к падшим призывал», пытаясь понять этот мир и сделать его понятным обществу. Это были про­изведения двадцатилетнего юноши, участника студенческих капуст­ников, упражнявшегося в создании юмористических, «хохмаческих» сочинений. Своими ранними песнями Высоцкий стремился самоут­вердиться в глазах друзей-приятелей, быть популярным — пусть не очень дорогой ценой, но, во всяком случае, немедленно.

Б.Окуджава: «Я знаю множество примеров, когда так называе­мые блатные песни Высоцкого не любят не только интеллигенты, но и настоящие блатные. Они их не понимают, эмоционально ничего не испытывают: ведь для понимания таких песен нужны чувство юмо­ра, способность к некоторому остранению, дистанции».

Некоторые критики будут искать в текстах Высоцкого и при­митив, и бездумность, и сентиментальные нотки. Да, возможно, все это там есть, но надо еще суметь отделить автора песен от героев этих песен. Герои, которых и героями-то неловко называть, — кри­минальные или полукриминальные субъекты, изливающие свои за­скорузлые души на характерном для них жаргоне. Но у Высоцко­го они получались такими сочными, правдоподобными, что их лег­ко принимают за реальных уголовников-стихоплетов, а стилизации Высоцкого — за реальные блатные песни, рожденные на нарах или в какой-нибудь «малине».

Через десять лет на одном из своих концертов Высоцкий ска­жет: «Я не считаю, что мои первые песни были блатными, хотя там я много писал о тюрьмах и заключенных. Мы, дети военных лет, выросли все во дворах, в основном. И, конечно, эта тема мимо нас пройти не могла: просто для меня в тот период это был, веро­ятно, наиболее понятный вид страдания — человек, лишенный сво­боды, своих близких, друзей...

Эти песни принесли мне большую пользу в смысле поиска фор­мы, поиска простого языка в песенном изложении, в поисках удачно­го слова, строчки. Но поскольку я писал их все-таки как пародии на блатные темы, то до сих пор это дело расхлебываю. Я от них нико­гда не отмежевываюсь — это ведь я писал, а не кто-нибудь другой! И я, кстати, всегда пишу все, что хочу... А в общем, это юность, все мы что-то делали в юности; некоторые считают, что это предо­судительно, — я так не считаю. И простоту этих песен я поста­рался протащить через все времена и оставить ее в песнях, на ко­торых лежит сильная, серьезная нагрузка...»

Этот «наиболее понятный вид страдания» наложил отпечаток на все творчество Высоцкого, включающее, наряду с «блатной» те­мой, военную, историческую, спортивную, морскую, сказочную и другие. Построение сюжета, образность, язык поэта были вырабо­таны в «блатной» песне, и многое в последующем творчестве име­ло «гулаговский подтекст».

Тогда в 63-м люди не знали, что песни, которые они слуша­ют, — это песни Владимира Высоцкого. Тогда было время песен, и слушатели еще не очень разбирались — кто есть кто: Визбора пу­тали с Окуджавой, того, в свою очередь, — с Городницким. И такая путаница продолжалась довольно долго.

Качество записи иногда было ужасным, появилось множест­во подделок «под Высоцкого», против которых автор решительно протестовал: «Хочу сказать, что если вам когда-нибудь попадут­ся записи, где, во-первых, неприличные слова, во-вторых, такая де­шевая жизненная проза, то сразу можете считать, что это пес­ни не мои».

Это в какой-то мере способствовало не всегда хорошей славе исполнителя, его имя обрастало слухами, сплетнями, мифами. От­сутствие достоверной информации многим мешало оценить по дос­тоинству ранние произведения поэта. Позднее специалисты оценят их как поэтические шедевры, так четко выписан в них сюжет каж­дой истории, так близки произведения Высоцкого к фольклору.

Ю.Гладильщиков: «Я родился и прожил 17 лет в городе без культуры, без архитектуры, без истории, без корней. Там были та­кие курьезы. Например, был у нас очень популярен «Высоцкий». Не зря беру в кавычки. Что такое настоящий Высоцкий, я узнал много позже, а тогда «Высоцким» считалось все, что смешно, под гитару и желательно хрипло. Первое, что мне таинственным шепотком пред­ставили как «Высоцкого» было «А на кладбище все спокойненько...» (песня М.Ножкина). Слова, впрочем, «переводили», иначе не разо­брать. Еще бы, по меньшей мере, сотая перезапись, да еще на наших магнитофонах... Оригинальным мнением считалось такое: «Мне не нравится, когда он хрипит. Вот когда нормально поет — тогда здо­рово» (пример — какая-нибудь из песен Ю.Визбора)».

Поначалу Высоцкому нравилось, что его песни поют другие барды, — это работало на его популярность. «Спасибо, ребята, что вы меня поете», — сказал он как-то Ю.Кукину и Е.Клячкину. Но по мере накопления репертуара и количества собственных выступле­ний это его стало раздражать. Другие пели, может быть, и лучше, но не по-Высоцкому!

Несколько позже Высоцкий скажет, что своим учителем счита­ет Михаила Анчарова. «Я чужих песен не пою!» — часто откликал­ся Высоцкий на возгласы-просьбы из зала. Однако пел... Несколь­ко раз пел песню М.Анчарова «МАЗ», наполненную философским смыслом. Затем появились собственные песни-баллады, песни-размышления...

Свои песни он писал в самых невероятных местах и условиях. Часто, бывало, засидится где-нибудь в компании, все лягут спать, и он, сидя на кухне, сочиняет, а наутро выдает проснувшимся но­вую песню. Причем листки, на которых эти песни писались, могли быть любыми, что под руку подвернется, вплоть до туалетной бу­маги... Он прикреплял такую бумажку на внешнюю сторону гита­ры, чтобы видеть слова, и пел...

Однажды весной 63-го года на Большом Каретном появился Михаил Таль, который был приглашен в Москву комментировать матч на первенство мира — Ботвинник — Петросян.

М.Таль вспоминал: «...Тогда имя молодого артиста Владимира Высоцкого было уже достаточно известно. Естественно, с прибав­лением уймы легенд, но имя было у всех на слуху...

...В доме старых большевиков, в квартире Левы Кочаряна, нас представили друг другу, и через две минуты у меня сложилось ощу­щение, что знакомы мы с ним тысячу лет. Не было абсолютно ника­кой назойливости. Просто человек входил к тебе на правах старого друга, и это было заразительно и предельно взаимно.

Обстановка там была удивительно раскрепощенной. Было очень много людей, всех и не запомнил. Хотел Володя этого или не хотел, но он всегда был в центре внимания. На протяжении бу­квально всего матча и почти каждый свободный вечер я прово­дил там.

Калейдоскоп людей. С настойчивостью провинциала практиче­ски каждый входящий на третьей, пятой, десятой минутах просил Володю что-то спеть. И Володя категорически никому не отказывал. Некоторые песни я просто целиком запомнил с той поры.

Он не подавлял, а приближал людей к себе. Подавления не было. Такое впечатление, будто бравада его иногда носила мимикрический характер. По виду он был жутко застенчивый человек. Ду­маю, что друзей у Володи было много. Но при всей его, если хотите, общедоступности дистанцию держал. К себе туда, внутрь, он пус­кал очень немногих. Его доминанта — исключительная доброжела­тельность. Для него любой человек был хорош — до тех пор пока тому не удавалось доказать обратное...

...Он обладал совершенно великолепным даром — красиво за­водиться. Если его что-то увлекало — а увлекало его очень мно­гое, — то разговор шел на колоссальном нерве. Не на крике, а имен­но на нерве...

...Иногда Володя «уходил». Он присутствовал, но «уходил» аб­солютно. Взгляд исподлобья, скорее всего устремившийся в себя. Смотрит — не видит. Односложные ответы. Мне сказали: человек занят. Ну а ночью или наутро появлялась новая песня...»

Он всю свою жизнь любил делать подарки — «дарить прият­нее, чем получать». Главный подарок — песня. 22 июня 1963 года на Большом Каретном справляют день рождения Артура Макарова и Высоцкий приносит в подарок песню, исполняемую впервые, — «Я женщин не бил до семнадцати лет...».

Отправным моментом для сочинения песен были не только дни рождения близких друзей, но и события, происходившие в стране и мире. 14 июня 1963 года ЦК Компартии Китая направил письмо в ЦК КПСС, обвиняя его в оппортунизме. После безуспешных меж­партийных переговоров, ровно через месяц — 14 июля — «Прав­да» опубликовала претензии Китая вместе с открытым письмом ЦК КПСС в ЦК КПК, авторы которого обвиняли «китайских това­рищей в троцкизме, пособничестве империализму, внесению раско­ла в соцлагерь». Оказалось, что «русский с китайцем» вовсе не «бра­тья навек». Высоцкий пишет «Письмо рабочих тамбовского завода китайским руководителям»:

И не интересуйтесь нашим бытом —

Мы сами знаем, где у нас чего.

Так наш ЦК писал в письме открытом —

Мы одобряем линию его!

Интересная история приключилась с песнями Высоцкого «Тот, кто раньше с нею был» и «Я в деле, и со мною нож...».

Летом 63-го года Московский театр драмы и комедии начал репетировать спектакль «Микрорайон» по пьесе Лазаря Карели­на. Ставил спектакль Петр Фоменко. Он решил, что по характе­ру одного из главных героев пьесы, по характеру окружения и среды этого персонажа в спектакль должны быть введены песни. Были выбраны эти песни «неизвестного автора». Песни помог­ли выстроить спектакль, придали ему необходимую интонацию. В них одновременно присутствовал и криминал, и тема жесто­кости, и своя лирика, и благородство, и та нежность, которая во многом определила тональность роли Князева, сыгранной Алек­сеем Эйбоженко. Там был проход, построенный на первой песне: герой пьесы Князев шел с букетом цветов к девушке. Его сопро­вождал один из подручных — паренек по имени Витя, который подыгрывал ему на гитаре, — Витю играл Юрий Смирнов. Кня­зев выступал по всему микрорайону, который «принадлежал» ему, и пел эту песню:

И тот, кто раньше с нею был, —

Он мне хамил, он мне грубил...

А я все помню — я был не пьяный,

Как только стал я уходить,

Она сказала: «Подожди!»

Она сказала: «Подожди, еще ведь рано...»

Причем пел именно так, перевирая слова, не зная не то что ав­торских интонаций, но и точного мотива. Несмотря на то что пес­ня была сильно искажена и в текстовом, и мелодическом отноше­нии, она здорово сработала в спектакле и несла там большую смы­словую нагрузку.

Эти песни предварили приход Высоцкого на Таганку, а А.Эйбоженко и Ю.Смирнов станут его партнерами по сцене.

В 63-м Высоцкий в этом театре не бывал и не знал, что его пес­ни введены в спектакль. Когда он пришел на Таганку в 64-м, то вы­сказал обиду, дескать, его песни используют, а при этом его фами­лии в афише нет, да и одна из песен искажена. Тогда состоялся такой разговор Высоцкого с актером театра Леонидом Буслаевым.

—  Это ты принес песню в спектакль?

-Да.

—  Слушай, там же слова не те!

—  Вполне может быть, но я ее услышал в Ногинске, а там пели именно так. Ну что ты расстраиваешься? Вот чудак, ей-богу! Ведь это народ уже прибавляет-убавляет, а значит песня уже на­родная, а не твоя собственная. Ты ее для кого писал? Для людей? Вот люди теперь и поют так, как им удобно. Да мы поначалу и не знали, чья это песня.

В песенном творчестве у Высоцкого наступает новый период. Если поначалу песни писались и исполнялись для компании близ­ких друзей, то пришло время, когда из приятельского круга надо было выходить, раздвинуть его, осознавая себя в новом большом пространстве.

Сделать это в те годы было чрезвычайно трудно. Идеологиче­ских жрецов от КПСС отличала патологическая ненависть ко все­му «неположенному» и «чуждому». К «неположенному» относились и песни Высоцкого.

Власть признала тот факт, что внедрившиеся в быт магнитофо­ны прервали ее монополию на распространение звучащей инфор­мации, которая до сих пор выходила только под строжайшим цензурно-идеологическим контролем.

«Наряду с использованием во враждебной пропаганде неофи­циально распространяемых рукописей и зарубежных изданий, не­легально ввозимых в нашу страну, которые на жаргоне диссидентст­вующих элементов, культивируемом этой пропагандой, именуются «самиздатом» или «тамиздатом», в целях идеологической диверсии используется в последние годы и так называемый «магнитиздат», или «музыкальный самиздат» — обычно записанный на магнито­фонные кассеты идейно враждебный репертуар различных самозва­ных бардов», — это цитата из просусловской брошюры тех лет.

С пришествием магнитофонной эпохи создалась возможность массового распространения, ничем не регулируемого тиражирова­ния — в домах, на улицах звучали записанные на магнитофонную ленту песни Высоцкого. Это и было фактом «самиздата» — «магнитиздат» стал его разновидностью. Если самиздат был доступен лишь жителям нескольких крупных городов, то пленки с запися­ми неподцензурных песен распространялись молниеносно по всей стране, что особо беспокоило власти. Однажды Высоцкий, испол­няя новую песню, забыл какие-то слова, и вдруг кто-то из зала вы­крикнул их ему. Автор был необычайно изумлен, так как он испол­нял эту песню на публике только второй или третий раз.

Произошло невиданное за всю историю советского искусства уникальное явление — человек стал знаменит на всю страну без по­мощи средств массовой информации и даже вопреки им. Не было ни афишных объявлений, ни поддержки радио, телевидения и прес­сы. Насмешливые, иронические, ернические песни распространялись стихийно, переписываемые с одной магнитофонной ленты на другую, и становились достоянием огромной аудитории под названием СССР. Авторов и певцов было много — сотни и тысячи, однако народ сделал выбор. Все хотели слушать Окуджаву, Галича, Высоцкого...

«Я скольжу по коричневой пленке», — напишет Высоцкий в 1969 году, прекрасно понимая вынужденную форму своего поэтиче­ского существования. «Я во многих домах нахожусь в гостях в «скру­ченном», правда, состоянии, но мне там довольно удобно — часто «раскручивают»...»

Глубже других слоев населения воздух свободы «хрущевской от­тепели» вдохнула интеллигенция, особенно коллективы различных НИИ. Там «компетентные органы», следя за соблюдением секретно­сти, ослабили идеологический контроль, и ученые выступали стра­стными сторонниками и меценатами всего нового в искусстве.

Вспоминает поэт П.Вегин: «Я познакомился с ним в 1963 году, когда по просьбе ученых города Дубны организовал там вечер мо­лодой поэзии и выставку наших художников-авангардистов. Я знал Владимира Высоцкого, мы выступали вместе с ним на концертах, он только начинал петь. Поехали мы в Дубну большой компанией по­этов и художников. Кроме Володи и Игоря Кохановского поехали еще два поэта с гитарами — Юлий Ким и Юрий Визбор...

Из художников были Жутовский, Янкилевский, Юра Соболев, Эрнст Неизвестный и другие. Картины, однако, провисели всего час. Абстракционизма дубненский партком перенести не мог. Совсем свежей была память о правительственном погроме левых худож­ников и поэтов.

А вот вечер поэзии состоялся...

Решили силами поэзии взять реванш за изгнание художников из синхрофазотронного рая. Высоцкий выступил первым, он «за­вел» зал, покорил его, настроил на нужную волну. Все остальные тоже выступили хорошо, нас не отпускали часа три. Потом он пел еще — уже ночью, в чьем-то коттедже, где мы оставались до утра.

Там пели, читали стихи и прозу все, кто не вернулся в Москву ве­черним поездом».

Я был душой дурного общества.

И я могу сказать тебе:

Мое фамилье-имя-отчество

Прекрасно знали в КГБ.

Эту строку с восхищением декламировала Анна Ахматова мо­лодому Иосифу Бродскому в 63-м году. Бродский рассказывал об этом Высоцкому в Нью-Йорке в 76-м.

Из интервью с Л.Абрамовой: «К сожалению, с Ахматовой они так и не встретились, а вот признание Бродским его стихов он очень ценил, хотя трудно представить более разных поэтов».

Вспоминает Л.Абрамова: «...Володя пытался «продать» (мы то­гда сидели без копейки) свои песни известным мастерам эстрады: Майе Кристалинской, Ларисе Мондрус, Вадиму Мулерману, Влади­миру Макарову... Мы оба, весьма обтрепанные, я — с животом (я ждала Никиту), приехали на большой эстрадный концерт в летнем театре «Эрмитаж», который составлял Павел Леонидов, и пошли по артистическим комнатам. Володя пел песни и предлагал их для исполнения. Мастера искусств пожимали плечами и только что не посылали его куда подальше. Наконец мы добрались до комнаты, в которой готовился к выходу Кобзон. Он послушал Володю и сказал: «Никто твоих песен петь не будет, но ты их будешь петь сам! Поверь мне, пройдет не так уж много времени, и ты сам станешь с ними выступать. А пока возьми у меня в долг — вернешь, когда появятся деньги!» Двадцать пять рублей нам тогда вполне хватило...»

Предсказание И.Кобзона сбудется еще не скоро, но уже в сле­дующем году Высоцкий получит свой первый гонорар за песни.

Жизненные пути Высоцкого и Кобзона будут не раз пересе­каться. Так, в августе 71-го в Сочи для Высоцкого с женой не на­шлось номера ни в одной гостинице города, и Кобзон освобождает свой люкс для них. Когда в 74-м у Кобзона родился сын — Андрей, Высоцкий снял с себя нательный крестик и повесил на шею мальчи­ку, который будет носить его, как драгоценную реликвию. В скорб­ные дни июля 80-го Иосиф Кобзон примет деятельное участие в ор­ганизации достойных похорон Высоцкого.

13 рублей 50 копеек — один из первых гонораров Высоцкого того времени. Режиссер Л.Луков, снимавший фильм «Верьте мне, люди» на киностудии им. Горького, поручил ассистенту Л.Марягину найти для картины «хорошую блатную песню», и тот обратился к Высоцкому. Высоцкий напел ему песни на кассету, а Марягин офор­мил запись как прослушивание. В фильм вошла только одна песня, да и то сочиненная не Высоцким, но из его раннего репертуара — актер Кирилл Лавров напевает в фильме «Таганку».

ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНАЯ СТУДИЯ

В августе 63-го года товарищи Высоцкого по курсу Геннадий Ялович и Евгений Радомысленский организовали самодеятельную экспериментальную театральную студию при клубе МВД. В честь «отцов-основателей» и организаторов студию в шутку называли «Станиславский, Немирович, Радомысленский, Ялович». Кроме Вы­соцкого, в составе студии были М.Добровольская, В.Буров, Р.Вильдан, М.Зимин, Е.Ситко, В.Никулин, Л.Круглый, В.Абдулов, И.Печерникова... Им хотелось создать нечто подобное только что открыв­шемуся «Современнику», где основу составили также недавние выпускники Школы-студии МХАТ. Кроме подготовки ролей Вы­соцкому доверили преподавание актерского мастерства.

Сначала репетировали «Белую болезнь» К.Чапека. Высоцкий в паре с Яловичем готовил роль Отца. Репетиции были, в основном, ночью после спектаклей в театрах — с 10 вечера и до 5 — 6 утра. Неустроенность и неопределенность во всем влияли на активность участия Высоцкого в работе студии. Он то появлялся, причем ино­гда чуть ли не ежедневно, то исчезал на долгое время — уезжал то на съемки, то на заработки и так и не смог принять участие в вы­пуске этого спектакля.

Через некоторое время театральная студия обрела статус «экс­периментального театра-студии при Школе-студии МХАТ». Появи­лось несколько («Литературная газета», «Вечерняя Москва» и др.) доброжелательных статей о работе студии. «В уставе коллектива, ко­торый подписан всеми его участниками, провозглашается борьба за театр гражданский, театр героической темы. Первый спектакль, при всех его промахах, именно такой — откровенно публицистический, страстный», — писал журналист «Московской правды» (впоследст­вии министр культуры России) Е.Сидоров. Забрезжила реальность превратить студию в театр, когда был заключен договор с дирекци­ей Объединенного института ядерных исследований о постановке в Дубне спектакля «Тихие физики» по пьесе Максима Сагаловича. Была составлена смета расходов на постановку спектакля, вместе со студийцами в спектакле должна была играть довольно сильная группа актеров, а Эрнст Неизвестный и Олег Целков должны были делать декорации. Премьеру планировали к 14 августа 1964 года, чтобы сыграть спектакль на Международной конференции по фи­зике высоких давлений. Роли для Высоцкого в спектакле не было, но Радомысленский предложил ему написать туда песню. Высоцкий сочинил «Марш физиков», вложив в него все свои познания в этой науке. Но по каким-то причинам работа над спектаклем была пре­кращена, а песня осталась.

И был еще один незавершенный проект.

Г.Ялович начал репетиции пьесы Г.Епифанцева «Замкнутый спектр». Пьеса была интересна тем, что в ней часть актеров играли самих себя. Там были такие действующие лица: Он, Она, Сева Абду­лов, Володя Высоцкий, Марина Добровольская, Ирина Печерникова, Валентин Буров, Балерина и Скрипач. Высоцкий участвовал во всех репетициях и сочинил для спектакля песню «Корабли посто­ят...». Но и этот спектакль не был доведен до конца. А песня была использована в телеспектакле «Порожний рейс» по сценарию М.Калиновского, который поставил на ЦТ в 65-м году режиссер В.Успен­ский. Песня в спектакле исполнялась под оркестр, и это Высоцкому не понравилось. Она была рассчитана на гитарный аккомпанемент, а под оркестр — по выражению Высоцкого — «потеряла характер». Потом он часто включал эту песню в свои концерты.

У Г.Портера возникла идея поставить в студии «Вишневый сад». Во всех театрах «Вишневый сад» традиционно ставился как драма или как трагедия. Чехов же написал комедию. Так и решено было поставить спектакль — по Чехову. Высоцкий должен был иг­рать Лопахина. Но все закончилось на стадии обговаривания сцен, а до этюдных репетиций дело не дошло. Через десять лет Высоцкий сыграет Лопахина — одну из лучших своих театральных работ.

В 1967 году студия распалась — «отцы-основатели» не подели­ли власть.

Вспоминает Р.Вильдан: «Собирались ночами, хотели сделать свой коллектив. Сделали «Белую болезнь» Чапека, «Оглянись во гневе» Осборна. Выступали в Доме медиков, в студенческом клу­бе МГУ. А распались просто по собственной глупости. Радомысленский и Ялович начали спорить, кто будет главным. Делили шкуру неубитого медведя. Еще толком мы не оформились, а уже начались какие-то группировки. Сами себя на корню сгубили, хотя начина­ли очень хорошо».

В память об этом периоде сохранился документ под названи­ем «Производственный журнал экспериментального театра моло­дых актеров» (октябрь 1963 — март 1964). В журнале наряду с раз­личными рабочими записями есть список актеров, и в нем, под но­мером три, значится Владимир Высоцкий.

В конце ноября 1963 года Нина Максимовна распрощалась с квартирой на Первой Мещанской и соседями, с которыми прожи­ла вместе 35 лет.

В стране вовсю идет программа посемейного заселения, то есть одна семья — одна квартира. Советский Союз выходит на первое место в мире по количеству строящегося жилья на 1000 человек населения. Позже неблагодарное население эти дома назовет «хрущобами»: и некрасивые-то они снаружи, и тесные-то они внутри, и санузел совмещенный, и неудобная планировка...

Под эту кампанию попадают и Высоцкие — Нина Максимовна и Владимир. При норме на человека девять квадратных метров они получают двухкомнатную квартиру-«клетушку» на четвертом эта­же на Юго-Западе, в экспериментальном квартале тогда совершенно окраинных Новых Черемушек, на улице Шверника (позже переиме­нованную в улицу Телевидения), дом 11, корпус 4, квартира 41.

Это был особый 10-й экспериментальный район, который зало­жил Н.Хрущев, мечтая сделать его прообразом коммунистического жилого района для трудового класса со всеми удобствами: кинотеат­рами, магазинами, прачечными, пивбарами, книжными лавками.

Через семь лет опальный Хрущев в частной беседе с Высоцким будет обижаться на народную неблагодарность:

— Вот меня сейчас все ругают, дома эти называют «хрущеба­ми», а не говорят, что мы тогда вытащили людей из подвалов, где и сортиров не было, дали им благоустроенное жилье — правда ма­ленькое, с низкими потолками, но жить-то можно...

Поначалу молодая семья жила на два дома: то в Черемушках, то на Беговой. Окончательно к Нине Максимовне перебрались осе­нью 65-го года. В одной комнате расположились Владимир с Люд­милой, а в другой — бабушка с маленьким Аркадием.

Особым благоустройством это жилище не отличалось. Однаж­ды здесь побывали друзья Владимира Виктор Туров с женой Ольгой. Вспоминает Ольга: «Посещение комнаты Высоцкого в Новых Чере­мушках произвело на меня шокирующее впечатление. Я долго не мог­ла перевести дух от железных солдатских кроватей, табуреток...»

С этой квартирой в «картонной» пятиэтажке было связано мно­го хорошего. Туда приходили любимые друзья, здесь писались луч­шие песни тех лет, подрастали дети. Через три года Людмила с деть­ми покинет эту квартиру...

К сожалению, при переезде погибла переписка Владимира с Изой. Два посылочных ящика писем двух любящих молодых лю­дей исчезли. Возможно, кто-то решил несовместимым пребывание в одной квартире второй жены и писем первой... И лишь незадол­го до смерти Нина Максимовна призналась: «Мы их сожгли. Там было еще старое Гисино пальто». В то время мать еще не представ­ляла ценность переписки сына...

ВИТАЛИЙ ВОЙТЕНКО

В жизни Высоцкого совершенно случайно появился человек с легендарной биографией.

Как-то Высоцкий вместе с Михаилом Туманишвили сидели в буфете Театра киноактера и грустили по поводу своей неустроен­ной жизни. К ним подошел незнакомый мужчина и с ходу пред­ложил концертное турне по Сибири, Алтаю и Казахстану: «Я сей­час улетаю в Томск — там работают Кириенко и Чубаров, которых по договоренности я должен отпустить к Новому году. А вы, стало быть, им на замену». Предложение — также с ходу — было приня­то. Нанимателем оказался администратор калмыцкой филармонии Виталий Войтенко.

26 декабря 1963 года они вылетели в Томск. «Полетели мы в Томск, ничего, естественно, не подготовив, то есть пустились в яв­ную авантюру», — вспоминает Туманишвили. У Высоцкого в кар­мане демисезонного пальто было три рубля, у Туманишвили — чуть больше. Стояла жуткая непогода, и до места они добирались четве­ро суток с неплановыми посадками в Иркутске, Омске, Новосибир­ске. Во всех городах Аэрофлот бесплатно поселял их в гостиницу, но с едой было туговато.

В Томск прилетели 30 декабря в состоянии «трясучки», небри­тые и голодные. Когда Войтенко увидел их на трапе, глаза у него стали квадратными. Тут же схватил незадачливых «гастролеров», поволок в гостиницу, засунул в ванну — отпариваться и отлежи­ваться — и сказал, что завтра, 31-го, — первый концерт в каком-то огромном Дворце культуры, где должна собраться вся местная ин­теллигенция.

Стали решать, с чем выступать. Но в этот день так ничего и не придумали, поэтому назавтра Туманишвили читал со сцены какой-то отрывок прозы, подготовленный еще в институтские времена, а Высоцкий что-то из Маяковского, несколько его стихотворений, и Шолохова — про деда Щукаря. Потом вместе с Войтенко в местной конторе кинопроката за две бутылки водки слепили по рекламно­му ролику из фильмов, в которых они снимались. Так что выходи­ли они на сцену после того, как показывали их работы в кино, и в зале им устраивали прием, как известным киноартистам. Но, все равно, было очень страшно, особенно в первых выступлениях: не было особой практики работы перед зрительным залом, не было опыта рассказа о своем «творческом пути».

К последующим выступлениям Войтенко приготовил афишу. Это была первая в жизни Высоцкого концертная афиша. Подобных афиш — с фотографией, перечислением фильмов, в которых участ­вовал, — больше не будет.

Решили обогатить репертуар — подготовить инсценировку рас­сказа К.Чапека «Глазами поэта», поскольку у Высоцкого оказалась с собой книжечка Чапека. Ночью сидели в номере, репетировали и веселились, придумывая всякие сценки. Туманишвили играл поэта-заику, который оказался свидетелем того, как машина сбила женщи­ну, Владимир изображал следователя. Так и встретили Новый год. И уже с 1 января они выступали с этим отрывком. Кроме того, Вы­соцкий читал что-то из поэзии, а Туманишвили — прозу.

М.Туманишвили: «Однажды из-за какой-то задолженности к нам приехал директор калмыцкой филармонии, от которой мы вы­ступали. Суровый такой мужчина, прошедший всю войну в штраф­ных батальонах. И вот за столом Володя спел ему свои «Штрафные батальоны». Я тогда впервые увидел, как взрослый сильный человек может «сломаться» на Володиных песнях. Он просто сидел и плакал. Может быть, он пошел на какое-нибудь служебное нарушение, я не знаю, но он простил все долги нашему руководству».

В этот же вечер Войтенко рассказал несколько сюжетов из сво­ей непростой биографии. О том, как во время войны он, летчик-штурмовик, попал в плен, с группой бежал из фашистского лагеря в Австрии, после совершенно невероятных приключений вернулся в Советский Союз, отсидел десять лет в советском лагере, из кото­рого бежать было некуда, вернулся...

Вот как пишет о нем писатель А.Найман: «Виталий Войтен­ко был одной из самых колоритных фигур, его буйную и артисти­ческую натуру пыталось обуздать уголовное законодательство, ус­мирить газетные фельетоны — без малейшего успеха. Эстрадный импресарио, летчик-штурмовик, аккордеонист-профессионал, врач-гипнотизер (в последнем качестве развенчанный «Правдой», отметившей, впрочем, его «безукоризненные манеры») — главные сферы деятельности, в которых, как можно заключить из его слов, он достиг вершин».

Высоцкий всегда проявлял интерес к неординарным личностям и очень внимательно слушал рассказы Войтенко о его приключе­ниях... Мысль о том, что такая биография — отличный сюжет для фильма, придет позже...

Таким образом отработали в Томске, Колпашево. Затем поехали на Алтай и в Казахстан, где их маршрут пролегал через Бийск, Бар­наул, Горно-Алтайск, Рубцовск, Белокуриху, Джезказган, Чимкент, Темиртау, Мангышлак, Гурьев... В конце января с первой получки Высоцкий послал в Москву посылку — серые сапожки на меху для Людмилы, копченую рыбу и китайскую баклажанную икру: «Посыл­ка небогатая, там балык и ужасно вкусная китайская икра. Ешь­те и вспоминайте мою многострадальную сибирскую и алтайскую жизнь. В Барнауле буду дней 10... Относительно моего приезда — очень хочу, но дорога дорогая — 200 рублей, и концерты без меня не могут быть».

1 февраля выступали в бийском кинотеатре «Сибирь». Затем друзьям пришлось заняться экипировкой Высоцкого. Из Москвы он приехал в своем знаменитом пиджачке, пальтишко у него было какое-то «семисезонное на рыбьем меху», то есть для казахстанской зимы он был практически раздет. К тому времени завелись кое-какие деньжата, и в джезказганском универмаге купил он себе хоро­шее пальто, шапку, туфли. Все это было сделано по настоянию дру­зей. Сам бы он, конечно, никогда на себя не потратился. Пальто ему, правда, было немного великовато — размера на два больше. Однако Владимира это нисколько не смущало. Напротив, он говорил, что, дескать, хоть просторно — зато теплее. В середине февраля Высоц­кий из Караганды уехал в Москву.

Позднее у него будут другие концертные администраторы, но Виталий Войтенко был «первооткрывателем».

ТЕАТР НА ТАГАНКЕ 1964 г.

Начало 1964 года не предвещало чего-то определенного в жиз­ни Высоцкого. Разбросанность, неорганизованность, непоследова­тельность были типичны для него в то время. Нужно было на что-то жить. Несколько раз он сдавал кровь... С начала апреля Высоц­кий устраивается на договор в театр Пушкина. Проработал он там около месяца — до 7 мая. Играл подготовленные ранее роли: Сашу и Журина в «Дневнике женщины», Лешего в «Аленьком цветочке»... В общей сложности за 15 месяцев работы в Театре им.Пушкина Вы­соцкий выходил на сцену 251 раз. Но все это — бессловесные мас­совки или очень незначительные роли. Только в двух спектаклях — «Аленьком цветочке», сыгранном им больше всех других — 63 раза, и в «Дневнике женщины» — 11 раз, его роли были значительными хотя бы по объему.

Людмила ожидала второго ребенка. Нина Максимовна знала об этом. Своим же родителям Людмила боялась сказать, все ждала — «вот он найдет хоть какую-нибудь работу — и тогда скажу». Вла­димира это известие не обрадовало. «Денег нет, жить негде, а ты решила рожать!» — пытался он увещевать Людмилу. Разговор этот происходил в декабре 63-го года на квартире Кочарянов, и вмеша­тельство Левона предопределило его концовку:

— Ты, — это Высоцкому, — замолчи и кончай паниковать! А ты, — он повернулся к Людмиле, — рожай!

Качарян был много старше Владимира и зачастую принимал за него серьезные решения, Владимиру оставалось только им сле­довать. Решение Кочаряна как правило было разумным, справедли­вым, и потому не подлежало обсуждению.

«НА ЗАВТРАШНЕЙ УЛИЦЕ»

В начале мая 64-го года Высоцкий оказался в крайне тяжелом положении. Внутренняя неудовлетворенность, катастрофическое безденежье, бесконечные долги, только случайные заработки, кото­рых не хватает даже на то, чтобы прокормить семью, собственная творческая нереализованность вели к постоянному эмоционально­му напряжению, которое, естественно, приводило к срывам. Загу­лы, случавшиеся и ранее, приняли форму стремительно прогресси­рующего алкоголизма — все это в конце концов завершилось тяже­лейшим кризисом, первой попыткой самоубийства (Инна Кочарян: «Мы за него боялись, что он наложит на себя руки...») и — по на­стойчивому требованию отца — наркологическим лечением в 30-й больнице города Люблино. Сказалось, очевидно, и то, что Влади­мир попал в медвытрезвитель и Артур Макаров резко прокоммен­тировал случившееся: «Если ты не остановишься, то потом будешь в ВТО полтинники на опохмелку сшибать».

Курс лечения он должен был продолжить самостоятельно во время съемок фильма, на которые его пригласил режиссер Ф.Фи­липпов. На какое-то время лечение помогло. Об этом можно судить по письмам, которые Владимир присылал Людмиле со съемок.

Латвия, Айзкраукле, май-июль 1964 г.

«... Я живу экономно и не принимаю. У нас четверых общий котел, но я это дело кончаю и из шараги со скандалом выхожу, по­тому что они все жрут и иногда пьют и мне выгоды нету. Антобус пил один раз...»

«... Позвони отцу — расскажи, какой я есть распрекрасный трезвый сын В.Высоцкий...»

«... На Марс мне лететь и начинать новую жизнь не придет­ся, все я делаю по предписанию врача и прекрасно себя чувствую...»

«... где-то в недружелюбном лагере живет у тебя муж ужасно хороший, — непьющий и необычно физически подготовленный.

....Я пью это поганое лекарство, у меня болит голова, спиртно­го мне совсем не хочется и все эти экзекуции — зря, но уж если ты сумлеваешься — я всегда готов».

«...Я, лапочка, вообще забыл, что такое загулы, но, однако, от общества не отказываюсь, и даже напротив, люблю, когда вокруг ве­село, — мне самому тогда тоже, — это разбивает мое собственное обо мне мнение — будто я только под хмельком веселюсь...»

Это были письма человека, возвращающегося к жизни. Чело­века, перед которым впервые за несколько лет забрезжила надежда решительных перемен к лучшему: лечение было позади, а впереди была возможность работать в театре Ю.Любимова.

В фильме «На завтрашней улице» по пьесе И.Куприянова «Сын века» Высоцкому была предложена роль бригадира земснаряда. Утверждение на роль проходило не гладко. За Высоцким тянулся «шлейф неблагонадежности» после срывов съемок у Тарковского. Начальник актерского отдела «Мосфильма» Адольф Гуревич зая­вил: «Хорошо! Я утверждаю распределение ролей, но если Высоц­кий опять сорвется — а он сорвется обязательно, — то, ручаюсь, по­лучит «волчий билет» и не будет сниматься никогда и нигде на всей территории Советского Союза».

Съемки проходили под Ригой в местечке Айзкраукле на жи­вописном берегу Даугавы на строительной площадке Плявиньской

ГЭС. По сценарию предполагался фильм о большой стройке и тру­довом героизме, о том, как «в обстановке труда рождаются новые, коммунистические отношения между людьми».

В.Высоцкий: «Это было великолепное время в моей жизни... Это была ударная стройка. Там были самые лучшие работники — с дру­гих строек ребята. Я видел, как прорывают перемычку, видел, что такое аврал. Как перекрывают реку. В общем, впервые в жизни ви­дел, как создается эта махина, которая потом на фотографиях вы­глядит так красиво и безобидно...»

Высоцкому нравилась обстановка съемок, самочувствие выздо­ровления, дружеское окружение, но не нравилась работа, вернее, роль по сценарию — за неправдивость, за приукрашенность: «...я играл в этом фильме уж больно положительного человека. Ну тако­го положительного, что таких не бывает. Даже противно вспоми­нать. Он и на работе, и везде был такой хороший... Жил он в палат­ке. У него течет все. Мебель полированную купили — гниет, ребенки плачут — у него двое их, жена чихает, кашляет. Жена просит, что­бы он квартиру получил. А он говорит: «Ни за что! Пока все не по­лучат, я не буду просить! Другим нужнее». Такой сознательный. Та­ких людей не бывает. Маркина любят все: и друзья, и дома и дети, и начальство, и даже посторонние люди.

Вообще неинтересно играть людей, покрашенных только од­ной — черной или белой краской. У каждого человека всегда есть чер­ты и такие, и такие. Всегда интересно сыграть живого человека. Наш зритель избалован хорошими картинами, хорошими образами, настоящими людьми. Его никогда не обманешь. Он сразу понимает, где правда, а где неправда».

Высоцкий пытался уговорить сценариста И.Куприянова что-то изменить в роли, сделать ее более реальной, но тот не согласился... Откровенно плохой сценарий не смогли «вытянуть» даже велико­лепные актеры — В.Самойлов, Л.Овчинникова, С.Крамаров.

Во время съемок группа жила в палаточном городке, и по ве­черам, когда после работы все собирались у костра, Высоцкий брал гитару и пел. Филиппову нравилось пение Высоцкого, и он попро­сил сочинить песню для фильма. Так, в фильме среди трех песен, сочиненных Л.Дербеневым, появилась четвертая — первая из всех, написанных Высоцким для кино. Правда в титрах фильма об этом не сказано, но Высоцкого это, вероятно, не слишком огорчило — песня получилась откровенно слабая. Песню в картине исполняли В.Абдулов, В.Пешкин, Г.Ялович. Получился текст, вполне соответ­ствующий духу фильма:

Нам говорят без всякой лести:

«Без вас со скуки мы умрем!»

И мы всегда и всюду вместе —

Везде втроем, всегда поем.

Без нас нельзя на дне рожденья,

Без нас — и свадьбам не бывать.

И мы сейчас идем веселье

На новоселье поднимать.

Мы успеваем еле-еле

Пить у одних, петь у других,

Хотя б нам на одной неделе

Давали восемь выходных!

В Москве в автомобильную аварию попадает «брат» Толян. Со­стояние Утевского было довольно тяжелым, и после лечения Вы­соцкий предлагает ему пройти реабилитацию на Рижском взморье, а заодно посетить благодатные грибные места в районе, где прохо­дят съемки фильма. Так и сделали. Несколько дней Толян провел с Владимиром, а потом снял дачу на Рижском взморье.

Как-то решили компанией навестить Толяна. Навестили и ре­шили отметить успешное выздоровление в недавно открывшемся на взморье ресторане «Лидо». Засиделись допоздна. Ресторан закры­вается, музыканты ушли. Но садится за рояль Ялович, а Высоцкий исполняет свои песни. За соседним столиком — компания бывалых на вид мужиков. Один из них: «Ребята! Вы знаете песни Высоцко­го?! Да это же мой кореш! Мы с ним вместе срок тянули!» Высоц­кий показывает: «Ребята, только молчите!»

Когда сплетни устаревают, они становятся мифами и легенда­ми. Поначалу это ему нравилось, но позже придется опровергать тех, кто привык жить не знанием и пониманием, а «мнением» и все­возможными домыслами.

Во время съемок, в августе, Высоцкий вырвался в Москву, что­бы поздравить жену с рождением второго сына. Мальчик родился 8 августа. Имя — Никита — выбрали по свернутой бумажке, выта­щенной маленьким Аркашей из папиной серой кроличьей шапки.

Вспоминает Нина Максимовна: «Все мы — бабушки и дедуш­ки — стояли под окнами родильного дома в Покровском-Стрешневе. Люся выглядывала из окошка четвертого этажа, а Володя, достав из чемодана синее кожаное пальто, размахивал им в воздухе. Своим громким голосом кричал: "Это тебе подарок... за сына!"»

Радость от рождения сына сменилась заботой и тревогой — че­рез неделю мальчик заболел воспалением легких и проболел почти полгода. Людмиле приходилось разрываться между домом, где была больная тетя Алла и маленький Аркадий, и больницей, где хрипел, кашлял, плакал и температурил совсем маленький Никита. Благо, что больница была рядом. Все помогали: Владимир прибегал с репе­тиций и гулял с Аркадием, привозил его к Люсе в больницу, дед Се­мен приносил фрукты, творог... Больше всех помогала сестра Люд­милы — Лена. А в ноябре тяжело заболел Аркадий — бредил, из рук вырывался, не узнавал родных... Вот так и перебивались до весны, пока не выздоровел Никита.

«ТАГАНКА». НАЧАЛО

История Театра на Таганке неразрывно связана с творческой судьбой Высоцкого. Почему так получилось? Высоцкий не искал «Таганку» специально. Он имел хорошие актерские данные и мог состояться как актер и в другом театре, причем, может быть, и не менее интересном. Очевидно, здесь присутствовал элемент случай­ности или целая цепочка необходимых случайностей. Это был со­всем другой, непривычный театр, театр не мхатовского направле­ния, последователем которого в тот момент можно было считать Высоцкого. Скорее всего, первотолчком было его сложное и неоп­ределенное положение в то время. Семья, двое детей, метания меж­ду киностудиями и работой в театрах по договору — вот что было уделом его жизни на протяжении уже пяти лет. Ни Высоцкий, ни Театр на Таганке тогда, осенью 64-го года, не ведали, какое влияние друг на друга они окажут. Все это придет позже. А пока...

Театр драмы и комедии располагался на улице Чкалова, 76, ря­дом с Таганской площадью и второразрядным рестораном «Кама» под боком. Здание было построено в 1912 году купчихой Д.Плато­новой. По купецкому вкусу и мраморное фойе с великолепной ле­стницей к буфету во втором этаже. Первоначальное предназначе­ние — для синематографа «Вулкан». Название символичное, если задуматься о судьбе театра и его коллектива. Театр находился дале­ко от центра, зал там всегда пустовал. Народ туда не ходил, а если ходил, то принудительно — в нагрузку к «Современнику». Главным режиссером театра был один из первых выпускников ГИТИСа Алек­сандр Константинович Плотников, который и организовывал его в 1945 году, сразу после войны.

Когда-то в театре были поставлены интересные спектакли, среди них — «Дворянское гнездо» и «Каширская старина». Но к 1961 году театр состарился и умирал — подчас на сцене актеров было больше, чем зрителей в зале. Не оздоровило театр и появле­ние очень талантливого режиссера — выпускника ВГИКа Петра Фо­менко. Летом 1963 года он ставит «Микрорайон» по одноименному роману Л.Карелина. Зритель пошел в театр. Но один спектакль по­годы не делал...

2 ноября 1963 года директором театра назначили Николая Лукьяновича Дупака. Бывший артист Театра им. Станиславского, член бюро Свердловского райкома КПСС, фронтовик, орденоно­сец, офицер-кавалерист и муж приемной дочери легендарного Ча­паева — Николай Дупак сразу же понял, что оживить театр можно, только влив «новую, здоровую, молодую кровь». Он стал посещать выпускные спектакли в театральных училищах Москвы.

А театральная Москва в это время стремилась увидеть ди­пломный спектакль студентов по пьесе Б.Брехта «Добрый человек из Сезуана», который поставил преподаватель училища Юрий Лю­бимов на сцене Училища им. Щукина. Работа над пьесой началась на третьем курсе, и когда был готов первый акт, его показали на ка­федре. Кому-то вольная по форме, озорная интерпретация Брехта показалась трюкачеством, издевательством над вахтанговскими тра­дициями, и «антинародный и формалистический» спектакль про­бовали закрыть.

В архиве Любимова сохранилось официальное предупрежде­ние ректора училища профессора Б.Захавы: «В поставленном Вами спектакле «Добрый человек из Сезуана» в его первоначальном виде были, наряду с положительными его сторонами, отмечены серьез­ные недостатки. Наиболее существенным из них было наличие в спектакле моментов, послуживших поводом для демонстраций в зрительном зале со стороны той части, которая находит удоволь­ствие в позиции политического скептицизма и фрондерства. ...Ни­какие двусмысленности, призванные возбуждать ассоциации с на­шей советской действительностью, в этом спектакле совершенно не­уместны.

Под моим давлением Вы внесли в спектакль поправки, направ­ленные на устранение указанного недостатка. Однако мое указание на необходимость изъять из спектакля песенку «О власти и наро­де», по непонятной для меня причине, встретило с Вашей стороны упорное сопротивление. Считаю, что внесенные в эту песенку до­полнительные строки не изменяют существа дела. Поэтому вынуж­ден, пользуясь правами ректора, категорически потребовать от Вас изъятия из спектакля этой песенки. Примите это как официальное мое распоряжение».

«Песенка о власти и народе» была на стихи Б.Брехта в перево­де Е.Эткинда, но какое-то время автором текста будут считать Вы­соцкого. Ректор страховался не зря — песенка была даже совсем не безобидной:

Власть исходит от народа,

Но куда она приходит

И откуда происходит,

До чего ж она доходит?

Что за митинг? Живо слазьте!

Кто-то спрашивает что-то,

Задает вопросы кто-то,

Почему-то, отчего-то.

Тут, конечно, дали власти

Очередь из пулемета.

И тогда свалился кто-то,

Как-то сразу отчего-то

Повалился наземь кто-то.

 Власти ходят по дороге...

Кто лежит там на дороге?

Кто-то протянул тут ноги.

Труп какой-то на дороге.

«Э! да это ведь народ!..»

Для Любимова предупреждение Захавы было первым в огром­ном потоке подобных документов на протяжении всей его режис­серской деятельности. Но Любимов продолжает работать и вместе со студентами делает заявку на театр улицы, на народное представ­ление.

Брехт назвал пьесу притчей. В ней рассказывается, что на Зем­лю спустились боги с целью найти доброго человека в нынешнем жестоком и безразличном к человеку мире. Таковой оказалась де­вушка Шен Те, за что и была вознаграждена. Разбогатев, она, по доброте своей, старается помогать обездоленным. Эта благотвори­тельность кончается тупиком — пользующиеся ее добротой окру­жающие только бездумно расходуют средства и требуют новых по­даяний. И тогда Шен Те превращается в человека вовсе не доброго: переодевается и становится жестким, безжалостным, беспощадным, деловым и решительным. Он тут же приструнивает окружающих, заставляет их умолкнуть и работать не разгибая спины, а не рас­считывать на благодеяния

Зрителей покоряла также условность спектакля, чужеродная канонам советской драматургии. Спектакль игрался почти без де­кораций. Единственной реальностью на сцене была открытая теат­ральная игра актеров. Актеры не старались уверить, что на сцене реальный Сезуан. И не делали вид, что зрительного зала нет, напро­тив — постоянно обращались к нему. Даже между собой общались «через зал», глядя зрителю в глаза. Потом Любимов будет разъяс­нять, что специально ломал традиции и сделал спектакль не на чет­вертом курсе, как обычно, а на третьем, «чтобы студенты могли на зрителе почувствовать, что такое настоящая связь со зрительным залом». Диалог со зрителем станет одним из определяющих худо­жественных принципов театра Любимова. Как говорил сам режис­сер, «...Театр разговаривает со зрителем, как с живым соучастником спектакля».

Спектакль был насыщен танцами, элементами пантомимы, дек­ламацией и песенными эпизодами под аккордеон и гитарный пере­бор — Любимов привлек в постановку двух музыкально одаренных щукинских первокурсников Бориса Хмельницкого и Анатолия Ва­сильева. «Уличные певцы» то и дело появлялись на авансцене, ис­полняли зонги Брехта.

Постановка Любимова не была чем-то совсем новым для те­атральной общественности нашей страны. В 1957 году созданный и взращенный Брехтом театр «Берлинен Ансамбль», руководимый после смерти Брехта Эрихом Энгелем, гастролировал с несколькими спектаклями в Ленинграде. Несколько позже вышел сборник пьес Б.Брехта, и советский читатель впервые смог ознакомиться с гени­альными пьесами: «Трехгрошовая опера», «Жизнь Галилея», «Мама­ша Кураж и ее дети», «Добрый человек из Сычуани», «Кавказский меловый круг» и другими. В 1963 году на сцене Ленинградского БДТ в постановке польского режиссера Эрвина Аксера вышел спектакль «Карьера Артуро Уи», имевший огромный успех. Чуткий ко всему новому Любимов понимал, что с постановкой «Доброго человека...» он окажется на гребне интереса к драматургии Брехта. Он сделал ставку на пьесу, вызывающую в публике удивление и осознание об­щественных проблем. Получилось зрелище острое по мысли и не­обычное по форме. И хотя хронологически были более ранние спек­такли по драматургии Брехта, открытие великого драматурга на оте­чественной сцене произошло именно в постановке Любимова.

Любимовский «Добрый человек...» стал гвоздем театрального сезона в Москве. Успех студенческого спектакля был так велик, что одним-двумя просмотрами, как это обычно бывает с дипломными спектаклями, дело не обошлось. Но небольшой зал учебного театра не вмещал всех желающих. Не могли пройти даже известные, попу­лярные люди. Никак не мог прорваться на спектакль поэт Б.Слуц­кий. Тогда он потребовал к себе постановщиков и спросил: «В чьем переводе у вас стихи?» — «В переводе Слуцкого». Его пропустили.

Премьера проходила 2 декабря 1963 года в Доме кино.

Затем состоялось свыше десяти представлений, и не только в училище, но и на других площадках, в гораздо более вместитель­ных залах: Доме литераторов, Доме Советской Армии, в Академии наук, в городе Дубна у физиков-ядерщиков, четырежды на сцене Театра Вахтангова...

Член Президиума ЦК КПСС А.И.Микоян, опекавший бывшую жену своего покойного друга Каро Алабяна — Людмилу Целиков­скую (в то время жену Любимова), был приглашен на спектакль. Министры, замы министров, начальники всевозможных отделов культуры, режиссеры, актеры, журналисты — весь московский бо­монд потянулся на Старый Арбат взглянуть на спектакль студенче­ского театра, которому уже разрешили выступать на своей основной сцене вахтанговцы. И.Эренбург и К.Симонов, Е.Евтушенко и А.Воз­несенский, В.Аксенов и Ю.Трифонов, А.Галич и О.Ефремов, Б.Ахмадулина и Б.Окуджава, М.Плисецкая и Р.Щедрин... Казалось бы, сту­денческий спектакль — и такое внимание этих людей?

Звездное имя Людмилы Целиковской воздействовало не в по­следнюю очередь на давших «добро» на открытие Театра на Таган­ке. А.И.Микоян: «Любимова пока еще мало кто знает, а вот знаме­нитая и умная Целиковская смогла многих убедить посмотреть на рождение нового талантливого режиссера».

Заговорили — и все настойчивее, все громче, — что талантливый курс надо сохранить как целое, как ядро будущей новой труппы.

8 декабря в «Правде» под заголовком «Вдохновение юности» была опубликована рецензия К.Симонова на спектакль: «Я давно не видел спектакля, в котором бы так непримиримо, в лоб, имен­но в лоб — сознательно повторяю эти слова, — били по капитали­стической идеологии и морали и при том делали бы это с таким та­лантом, с такой мерой художественной правды, с таким проникно­вением в душу человека.

Эта пьеса, на мой взгляд, — одно из самых высоких созданий Брехта. И молодой коллектив выпускников театрального училища под руководством ставившего этот спектакль Юрия Любимова соз­дал спектакль высокий, поэтический, талантливый по актерскому исполнению и великолепно ритмичный, сделанный в этом смысле в лучших традициях вахтанговцев...

Пьеса эта создана коллективом молодых актеров с редкой цель­ностью, а ее постановщик проявил себя в этой работе как незауряд­ный режиссер. И у меня невольно возникает мысль: может быть, коллектив молодых актеров, сыгравших эту пьесу, способен, про­должая свою совместную работу, вырасти в новую театральную сту­дию? Ведь именно так в истории советского искусства и рождались молодые театры!»

Затем статья Б.Поюровского в «Московском комсомольце» 15 декабря 1963 года: «Спектакль этот не имеет права на такую корот­кую жизнь, какая бывает у всех дипломных работ. Потому что в отличие от многих других «Добрый человек из Сезуана» у щукинцев — самостоятельное и большое явление в искусстве. Нельзя до­пустить, чтобы режиссерское решение Ю.Любимова кануло в веч­ность весной предстоящего года, когда нынешний дипломный курс окончит училище».

Спектакль стали сравнивать с «Принцессой Турандот», когда 27 февраля 1922 года студийцы в масках начали свое веселое пред­ставление, из которого получился Театр Вахтангова.

Но, как всегда бывает, нашлись и противники нового театраль­ного направления, «рассчитанного на элиту, а не на рядового зри­теля». На спектакль были приглашены рабочие заводов «Станколит» и «Борец». Они должны были сказать, что это искусство фор­малистическое и «нам не нужно такое искусство». А рабочие после спектакля долго аплодировали и поздравляли тех, кто хотел закрыть спектакль...

Помогла Любимову и зарождающемуся новому театру министр культуры Е.Фурцева. Ткачиха из Вышнего Волочка, взлетевшая до вершин партийно-государственной пирамиды, став хозяйкой всего культурного пространства СССР, часто с пользой выполняла свои прямые обязанности по развитию культуры. Она направила М.Су­слову записку о том, что нужно помочь выпускникам, что это та­лантливый спектакль и надо обязательно сделать, чтобы у них был свой театр. Предполагают, что именно эта записка Фурцевой и ре­шила судьбу театра, но зато все, что было на «Таганке» потом, — ее не устраивало...

Н.Богословский: «Фурцева была очень славной, милой женщи­ной, всем своим существом старалась понять, что такое культура и искусство. Правда мало что у нее получалось. Иногда она была про­сто очаровательной, мягкой, а иногда — фурия».

Эта постановка сразу увлекла Н.Дупака. Он познакомился с Любимовым и предложил ему возглавить Театр драмы и комедии и с этим спектаклем прийти в театр. Ю.Любимов выдвинул условие: придет только с учениками.

—  Сколько вы хотите взять учеников? — спросил Дупак.

—  Думаю, человек двенадцать, — ответил Любимов.

—  Почему так мало? Берите больше...

Заручившись согласием Ю.Любимова и прихватив рецензию К.Симонова, Н.Дупак в Министерстве культуры СССР высказал свою идею реорганизации Театра драмы и комедии. При Кировском райкоме партии была создана комиссия «по изучению деятельности Московского театра драмы и комедии», которая, внимательно по­смотрев весь репертуар и еще раз новый спектакль, поставленный Любимовым, пришла к выводу, что «театр утратил интонацию гра­жданственности, в нем появились черты периферийности», и дала «добро» на создание нового театра.

24 января 1964 года Юрий Петрович Любимов был представ­лен труппе Театра драмы и комедии. С курса, на котором он ста­вил спектакль, были приняты девять человек, в том числе З.Сла­вина, А.Демидова, И.Петров, И.Кузнецова, Л.Комаровская, А.Колокольников...

18 февраля 1964 года Председатель исполкома Моссовета В.Промыслов подписал Постановление № 7/6: «Исполком Москов­ского Совета постановляет: утвердить тов. Любимова Ю.П., заслу­женного артиста РСФСР, главным режиссером Московского Теат­ра драмы и комедии Управления культуры Мосгорисполкома, осво­бодив от этих обязанностей тов. Плотникова А.К. в связи с уходом на пенсию».

Это был последний год краткого периода жизни страны после XX съезда партии, названного с легкой руки Ильи Эренбурга — «от­тепелью», когда в страну ворвался поток свежего воздуха, от людей начал отступать страх, они перестали опасаться за свою жизнь, им позволено было думать. Год того периода, который вызвал страст­ный поэтический азарт в публике, посещавшей поэтические вечера Евтушенко, Рождественского, Ахмадулиной и Вознесенского.

«Оттепельный» период достиг своего пика, когда в ноябрьском номере «Нового мира» за 1962 год была напечатана повесть А.Солже­ницына «Один день Ивана Денисовича». Дальше пошел резкий спад либерализации. Хрущев сам испугался той свободы, которой он дал толчок. Уже 29 ноября 1962 года он неприлично ругался и топал но­гами на выставке нового искусства в московском Манеже. 17 декаб­ря того же года кричал на молодых писателей и художников на спе­циально устроенной встрече. 7 марта 1963 года на встрече в Сверд­ловском зале Кремля с деятелями литературы и искусства он орал на А.Вознесенского, которому почему-то захотелось уравнять себя с В.Маяковским в том, что он тоже беспартийный: «Вы хотите нас убаюкать, что вы, беспартийный, на партийных позициях стоите?.. Нет! Довольно! Можете сказать, что теперь не оттепель и не замороз­ки, а мороз... Да, для таких будут самые жестокие морозы!»

Этим немедленно воспользовалась партийная элита. Все поло­жительное, что было сделано Хрущевым: ликвидация лагерей, ос­вобождение политических заключенных, попытка приподнять «же­лезный занавес» — все это сворачивалось, ограничения и запреты возрождались и усиливались. Противоречивые указания, запреты и «попустительства», стадионы, заполненные слушателями, про­цесс Бродского и открытие «Таганки» — все шло неясной, непре­рывной чередой, но тенденция становилась все более очевидной, смех и сатира из театров переходила в кухни — привычное место общения российской интеллигенции. А в ночь с 13 на 14 октября 1964 форточку, через которую входил, пусть ограниченно, свежий ветер, захлопнули — «демократа» Хрущева попросту убрали. 16 ок­тября в газете «Правда» было опубликовано постановление: «14 ок­тября с.г. Состоялся Пленум Центрального Комитета КПСС. Пле­нум ЦК КПСС удовлетворил просьбу т. Хрущева Н.С. об освобо­ждении его от обязанностей Первого секретаря ЦК КПСС, члена президиума ЦК КПСС и Председателя Совета Министров СССР в связи с преклонным возрастом и ухудшением состояния здоровья. Пленум ЦК КПСС избрал Первым секретарем ЦК КПСС т. Брежне­ва Л.И.». Получилось так, что театр как бы проскочил в «закрываю­щуюся дверь». А великая страна на долгие двадцать лет стала погру­жаться в «эпоху застоя», в рабское молчание и послушание... Кто-то должен был этому противостоять.

Таким образом, 1964 год ознаменовался хотя бы двумя неорди­нарными историческими событиями: впервые в советской истории произошло прижизненное отстранение первого лица от занимаемых постов и возник театр, возродивший традиции театров 20-х годов. Нечто подобное произошло девять лет назад, весной 1955 года, ко­гда преподаватель Школы-студии МХАТа Олег Ефремов вместе со своими учениками организовали «Современник».

Перед Любимовым стояли две задачи: во-первых, укрепить те­атр, собрать там круг единомышленников, то есть фактически соз­дать новую труппу; во-вторых, необходимо было создать новый ре­пертуар.

Ю.Любимов: «В первый раз в жизни я очень точно сформули­ровал Управлению культуры свои тринадцать пунктов — что мне необходимо для того, чтобы был создан театр. Я понимал, что меня старый театр перемелет, обратит меня в фарш — ничего не останет­ся. Я погрязну в долгах старой труппы. И я понимал, что все надо делать с начала, начинать с нуля».

Началась работа по реорганизации творческой труппы теат­ра. Любимов привел в театр своих учеников, но и оставил много талантливых и молодых актеров — В.Смехова, Ю.Смирнова, А.Эйбоженко, В.Соболева, Т.Лукьянову, Т.Додину... Оставил Любимов и некоторых молодых духом ветеранов, готовых играть по-новому, — Н.Федосову, Л.Вейцлера, Г.Ронинсона, Л.Штейнрайха... Из прежнего коллектива осталась также заведующая литературной частью Элла Левина. П.Фоменко становится «правой рукой» Любимова, особен­но в создании нового жанра «поэтических представлений». Через два года талантливый режиссер из этого театра уйдет — Любимов не терпел двоевластия. В подтверждение — афоризм от Любимо­ва: «Хороших помощников в искусстве не бывает. Хорошие сами работают». Так и получилось — Петр Фоменко стал одним из луч­ших режиссеров России.

В то время когда Любимов ставил «Доброго человека...» в Вах­танговском училище, во ВГИКе студент-режиссер Зигфрид Кюн по­ставил дипломную работу «Карьера Артура Уи», и тоже по Б.Брех­ту. И этот спектакль стал событием, вышедшим за пределы инсти­тутских стен. В главной роли блестяще сыграл выпускник ВГИКа Николай Губенко. Его игра отличалась четкой слитностью с замыс­лом Брехта, тонким пониманием того, что написано в пьесе и что читается между строк. По сути дела, его Уи определил успех всего спектакля. Зрители ходили смотреть на Губенко. На предложение Любимова работать в его театре Губенко согласился и сразу стал вводиться на главную роль в «Доброго человека...». Последующие четыре года Любимов будет выстраивать репертуар театра на одно­го актера в главной роли — Николая Губенко. В то время режиссер не видел больше актеров такого уровня вокруг себя.

Таким образом, костяком труппы стали выпускники Щукин­ского училища и появились молодые актеры из других школ: Ни­колай Губенко и Елена Корнилова из ВГИКа; Валерий Золотухин, окончивший ГИТИС и проработавший год в театре Моссовета, при­шел в театр вместе с женой Ниной Шацкой; Станислав Любшин из «Современника»; из Ленинграда приехала бывшая выпускница Щукинского училища Инна Ульянова с солидным стажем работы у Н.Акимова. Из Циркового училища были приняты в труппу панто­мимисты В.Беляков, А.Хлюпин, А.Чернова, Ю.Медведев...

23 апреля состоялся первый спектакль нового театра — «До­брый человек из Сезуана». Это была заявка на то, что театр будет гражданственным, поэтическим и музыкальным. Спектакль играли по 12 — 13 раз в месяц. Это было очень тяжело, но надо было зара­батывать и расплачиваться с долгами старого театра. Бывшая «Та­ганка» задолжала государству около 70 тысяч рублей, и первые го­ды приходилось играть по 500 спектаклей в год. Кроме того, зда­ние нуждалось в срочном ремонте — в дождь красивое мраморное фойе и великолепная лестница, ведущая на второй этаж, были за­ставлены тазами и ведрами для сбора воды, льющейся сквозь ды­рявую крышу.

Чтобы сделать репертуар театра соответствующим своим эсте­тическим воззрениям, Любимов призвал к сотрудничеству тех пи­сателей, художников, композиторов, ученых, взгляды которых со­ответствовали его творческой позиции. Это был художественный совет единомышленников. Это были лучшие люди науки, театра, литературы, поэзии — «интеллектуальные сливки» России. Члена­ми художественного совета театра были выдающиеся ученые П.Ка­пица и Г.Флеров, такие известные писатели и поэты, как А.Твардов­ский, Н.Эрдман, Ю.Трифонов, Б.Можаев, Ф.Абрамов, Ф.Искандер, А.Вознесенский, Е.Евтушенко, Б.Ахмадулина, Б.Окуджава, театраль­ные критики Б.Зингерман, К.Рудницкий и А.Аникст; композиторы Э.Денисов и А.Шнитке, кинорежиссеры Э.Климов и С.Параджанов, скульптор Э.Неизвестный.

Любимов часто будет повторять слова ближайшего друга и главного помощника в первые годы «Таганки» Николая Роберто­вича Эрдмана: «Главное в театре — это хорошая компания». В функ­ции «хорошей компании» входило не слепо соглашаться с дейст­виями режиссера, а помочь ему соизмерить свой опыт с практи­кой мирового театрального искусства и сделать «Таганку» одним из лучших театров страны. К сожалению, художественному совету часто не хватало времени на обсуждение собственно художествен­ной стороны — очень много сил уходило на пробивание спектаклей и борьбу с Управлением культуры. Кризисные ситуации, возникав­шие из-за конфликтов с чиновниками, конечно, осложняли рабо­ту, но в тоже время еще больше соединяли всех. Когда главный ре­жиссер чувствовал, что твердолобость чиновников из Управления не пробить, он обращался за помощью к людям близким к высше­му руководству страны. Это были политические советники — сна­чала Л.Брежнева, а потом Ю.Андропова, а еще позже М.Горбачева — Л.Делюсин, А.Бовин, Ф.Бурлацкий, Г.Шахназаров...

Художественное и административное руководство театром осу­ществлялось не только в его стенах. Ю.Любимов с утра уходил на работу, а жена — Людмила Васильевна — бежала на рынок. К обе­ду в дом на Садовом кольце, что напротив американского посольст­ва, из театра приходили человек десять. Помимо того что жена ре­жиссера всех потчевала, она еще являлась мозговым центром, а ее квартира — штабом Театра на Таганке. В этой квартире решались все главные вопросы, обсуждался будущий репертуар. Полная бур­ных событий, скандальная жизнь «Таганки» не только прошла у Це­ликовской перед глазами, но и втянула ее в свой водоворот. Жест­кий характер Людмилы Васильевны, совсем не соответствовавший ее несколько легкомысленной внешности, ее целеустремленность, острый ум, связи, идеи — все это легло в фундамент молодого те­атра. В театре ее в шутку звали «генералом», а Любимова — «пол­ковником».

В фойе театра Любимов развесил портреты главных реформа­торов сцены — Вахтангова, Мейерхольда и Брехта, которых считал своими учителями, а себя их продолжателем. Уже сами по себе эти имена, не жалуемые официальными партийными «искусствоведа­ми», создали ореол оппозиционности вокруг режиссера и его театра. Руководство культурой предложило поместить в комплект и порт­рет Станиславского. Любимов же считал, что в искусстве «системы» нет: «Искусство — товар штучный и зависит от личности, кто им за­нимается. Системы Станиславского нет, потому что не может быть единой системы в искусстве. Один повар готовит так, другой — по-другому, но единственного повара на земном шарике не может быть. Можно только любить ту или другую национальную кухню». Но портрет великого реформатора повесил.

В мае Высоцкий побывал на нескольких таганских спектаклях, которые проходили в Театре Маяковского (помещение на улице Чка­лова было на ремонте). Многие старые спектакли Любимов убрал из репертуара. Но к «Микрорайону» отнесся с осторожностью: сказал, что это «жуткая пьеса», но хорошая постановка и актеры хорошо играют. Так как в этом спектакле звучали песни Высоцкого, то мож­но сказать, что он был уже заочно прописан в театре.

В.Высоцкий: «Я пришел в Театр на Таганке через два месяца по­сле того, как он организовался, и увидел, какое в их спектакле было обилие брехтовских песен и зонгов, которые исполнялись под гитару и аккордеон. И так исполнялись, как бы я мечтал, чтобы мои песни были исполнены; не как вставные номера, чтобы люди в это время откинулись и отдыхали, а как необходимая часть спектакля».

Существует много версий того, как Высоцкий был принят в театр. И все они вполне объяснимы. Ему очень хотелось попасть в театр, и, поскольку один голос — хорошо, а два — лучше, а если три — то совсем здорово, он, вероятно, подстраховался и попросил друзей, чтобы они поговорили с Любимовым и как-то его заранее расположили. Сам Высоцкий говорил, что он поступил в театр по рекомендации Станислава Любшина, который тогда там работал. Действительно, Любимов планировал постановку спектакля по пье­се И.Малеева «Надежда Путнина и ее спутники» о блатной лагер­ной жизни. Для спектакля были необходимы песни по этой темати­ке, и С.Любшин предложил Любимову принять в театр Высоцкого. Показ состоялся 15 июня. После прослушивания Любимов обеща­ет принять Высоцкого, но с формальным показом худсовету теат­ра в начале сезона осенью.

Режиссер Анхель Гутьеррес, которого Левон Кочарян попро­сил помочь безработному Высоцкому, рассказывал о своей бесе­де с Любимовым: «Я знал, что Юра полюбит Высоцкого, он понра­вится сразу не только как актер, но и как комплексный такой со­временный художник — поющий, хорошо двигающийся. И я ему предложил: "Юра, у нас есть актер один интересный, возьми его". — "А где он, что он заканчивал?" — "Студию МХАТа". — "А ты его ви­дел?" — "Видел". — "Хороший?" — "Очень хороший!" — "Высо­кий?" — "Нет". — "Ну, а где он сейчас?" — "Из Пушкинского вы­гнали". — "А-а, это плохо, нет". — "Ты послушай его: он поет, песни сочиняет". — "Да?! Приведи"».

Т. Додина, которая была распределена в Московский театр дра­мы и комедии еще до обновления труппы, предложила Высоцкому подготовить для показа роль Дьячка из чеховской «Ведьмы». Репе­тировали несколько раз на квартире у Додиной. Когда отрывок был готов, Таисия пришла к Дупаку и стала уговаривать его, чтобы по­смотрели Высоцкого. Все штатные единицы в труппе были заняты, но Додина настаивала: «Нет, вы послушайте его... Такого вы нико­гда еще не слышали».

Н. Дупак: «Тая Додина, актриса «долюбимовского» набора, ко­торая училась с Высоцким в Школе-студии МХАТ, в первый год су­ществования «Таганки» часто ко мне подходила и канючила: "Ну возьмите Володю. Он актер замечательный, просто жизнь у чело­века не складывается. Поругался с главрежем в Театре Пушкина, потом ушел из Театра миниатюр..." — "Ладно, — говорю, — пусть придет покажется"».

О том, как проходил просмотр Высоцкого на «Таганке», лучше узнать из уст самого Ю.Любимова... Этот рассказ с некоторыми ва­риациями он воспроизводил во всех своих интервью, отвечая на во­прос: «А вы помните, как Высоцкий пришел на "Таганку"»?

Ю.Любимов: «В Театре на Таганке, который возник в 1964 году, я всегда устраивал просмотры молодых актеров, которые хотят по­ступить в театр.

Пришел паренек молодой в кепочке, в таком пиджачке «букле» с гитарой. Лицо у него было волевое, сильное. Он похож немножеч­ко на молодого Пикассо — лепка лица очень энергичная. Он сыг­рал какой-то отрывок. Трудно было понять сразу по такому корот­кому куску, я предложил ему спеть или сыграть что-нибудь. Он на­чал петь песни, и мне сразу понравилось. Когда он берет гитару, у него появляется магнетизм и такой шарм. Он вообще с шармом был мужчина. Он очень сильно воздействовал на аудиторию. Воля была сильная, и личность приковывала к себе. Он пропел одну, вторую, третью... Я говорю: «Простите, а чьи это песни?» Он говорит: «Мои». Я увидел поэтически одаренного человека. И, конечно, я сразу его взял. Потом уж я стал наводить справки — а как он себя ведет, мож­но ли на него положиться? И справки были далеко не в его пользу. Он был настолько одарен и талантлив, что я пренебрег этими пло­хими отзывами и проработал с ним всю жизнь до самой смерти».

Естественно, в наводимых Любимовым справках о Высоцком ничего хорошего сказано о нем не было. Что можно сказать о че­ловеке, которого несколько раз выгоняли из одного театра, потом из другого, потом не приняли в третий... Накануне Высоцкий пи­сал из Айзкраукле жене: «Беспокоит меня еще мое оформление, моя книжка трудовая, но я пока стараюсь про это не думать. Хочу ду­мать, что все будет хорошо».

В некоторых воспоминаниях упоминается о том, что Любимов в своем кабинете в пепельнице сжег трудовую книжку Высоцкого со всеми выговорами и приказами об увольнении по статье... Оче­видно, так оно и было — трудовая книжка, которая хранится в ЦГА­ЛИ, никаких следов увольнений «по статье» или «без права работы по специальности» не содержит.

Любимов разглядел талант, и все остальное не имело значения.

Таким образом, в решении Любимова — брать, не брать Высоц­кого — все определили песни, а не показ отрывка. В тот момент Вы­соцкий интересовал его как автор, как человек созидающий, кото­рый может что-то придумать, написать, исполнить. Опыт работы с молодежью дал почувствовать Любимову, что перед ним актер, кото­рый, может быть, сможет привнести какую-то свежую струю, через какой-то внутренний процесс подойти к его системе. И он принял судьбоносное решение для театра и для самого себя. В результате ак­тер нашел свой театр и своего режиссера, а режиссер — своего акте­ра. Зерно таланта Высоцкого попало в очень благодатную почву...

«Мне повезло, что я попал к Любимову, когда разочаровался в театре, — оценит случившееся Высоцкий. — Я встретил обая­тельного человека с понимающими глазами. Это человек твердой позиции. Как старший брат, учитель, друг, он помог мне. Я бы, воз­можно, перестал писать стихи. Но он к моим стихам отнесся не как к творческому хобби, а как к поэзии. И стал их включать в спектакли...»

На показе присутствовал В.Войнович, который запомнил при­ход Высоцкого на «Таганку» несколько по-другому. После показа от­рывка из «Ведьмы» Войнович обратился к Любимову: «Вы спроси­те его, не тот ли он Высоцкий, который пишет песни. Если это тот самый, то берите его не глядя».

Любимов внял совету Войновича и ограничился только этим вопросом. Никаких песен в тот раз Высоцкий не пел...

Для полноты картины воспоминания директора «Таганки» Н.Дупака: «На последующем обсуждении Любимов жестко выска­зался: "Парень талантливый, но зачем брать еще одного алкаша — у нас своих хватает!" Я возразил: "Давайте возьмем его на договор на три месяца! Что мы теряем?"»

9 сентября 1964 года Высоцкого приняли на договор на два ме­сяца во вспомогательный состав, зарплата — 75 рублей в месяц.

Первое упоминание о Высоцком отмечено в табеле учета за­нятости актеров за 18 сентября в репетиции спектакля «Герой на­шего времени», а на следующий день он впервые вышел на сцену в роли Второго бога в спектакле «Добрый человек из Сезуана». Это был срочный ввод: актер В.Климентьев заболел, и Владимир с двух репетиций срочно был введен в роль. В ноябре он получил роль Мужа в этом спектакле.

Высоцкий с большой ответственностью подходил к этим своим первым вводам. Он сразу почувствовал, что это — его театр.

К 150-летию со дня рождения М. Лермонтова театр готовит спектакль «Герой нашего времени» по инсценировке Н. Эрдмана. Занятый формированием труппы и прочими организационными работами Любимов допустил к режиссуре спектакля Марлена Ху­циева, но потом перерешил и взялся за постановку сам. Он пред­ложил Высоцкому роль драгунского капитана. Н.Губенко был Пе­чориным, княжна Мери — Е.Корнилова, Вера — А.Демидова, мать Мери — И.Ульянова, Максима Максимовича играл А.Эйбоженко, а комментарии от Автора исполнял С.Любшин.

Высоцкому репетиции давались легко. Роль Драгунского капи­тана эпизодическая, но емкая. Его герой — игрок, крикун, забия­ка — циничен и коварен. Именно он провоцирует дуэль между Пе­чориным и Грушницким. Когда в сцене дуэли Грушницкий-Золотухин малодушничает и не стреляет в Печорина-Губенко, Высоцкий притягивает приятеля к себе и, раскатывая любимую согласную, бросает ему в ухо: «Ну и ду-р-р-рак же ты, братец!» Вел он себя на сцене раскованно, свободно...

Играл Высоцкий здесь и роль Отца Бэлы.

Работу сделали за полтора месяца. Премьера состоялась 14 ок­тября. Однако спектакль в театре не прижился — его быстро убра­ли из репертуара. Постановка резко выбивалась из взятого Любимо­вым направления. Здесь было все — и попытка создать многоемкие лермонтовские характеры, достоверные, реалистические грим, кос­тюмы, оформление. Однако образы получились бледными, невыра­зительными, лишенными глубины и исторической достоверности.

Спектакль не получился, а вот музыка к нему получила положи­тельный отзыв: «Ритм спектакля очень тонко подчеркнут и усилен музыкой композитора М.Таривердиева, не навязчивой, возникаю­щей лишь там, где это необходимо, не стилизованной, но органиче­ски проникнутой духом лермонтовской кавказской романтики».

Высоцкий исполнил романс Таривердиева на слова Лермонто­ва «Есть у меня твой силуэт...». Именно в работе над этим спектак­лем состоялось знакомство Таривердиева и Высоцкого. Уже в сле­дующем году они будут работать вместе в другом проекте.

Впервые в этом спектакле появился придуманный художником постановки В.Дорером «фирменный Таганский» световой занавес — «косые лучи туманного света».

В декабре 64-го года председателю городской тарификационной комиссии было отправлено письмо за подписью директора театра и главного режиссера: «Дирекция и общественные организации Теат­ра драмы и комедии ходатайствуют об установлении оклада 85 руб­лей в месяц артисту театра Высоцкому.

В.С.Высоцкий обладает хорошими сценическими данными, профессионализмом, музыкальностью. Образы, созданные им, от­личаются психологической достоверностью, художественной выра­зительностью. В новых работах театра В.Высоцкий репетирует цен­тральные роли».

Можно сказать, что этим документом Высоцкий окончатель­но утвердился в театре. Театр и актер нашли друг друга. Закончи­лись пятилетние мытарства, закончилась неопределенность. Впере­ди будет много и удач, и разочарований, как в жизни, так и в твор­честве...

15 ноября Юлию Даниэлю исполнилось 39 лет. А.Синявскому захотелось сделать подарок другу, и Высоцкий со своими песнями оказался в старом доме в Армянском переулке на дне рождения Да­ниэля.

М. Розанова: "Как-то пришел к нам в гости Высоцкий, было это 15 ноября, мы как раз собирались на день рождения к нашему дру­гу Юлику Даниэлю. И вдруг я понимаю, что лучшего подарка Юлику мы и придумать не можем. Я сказала: «Высоцкий, сейчас мы пе­ревяжем вас голубой ленточкой и принесем в гости». Мы схватили гитару, на которой в нашем доме играл только Высоцкий, и помча­лись на такси к Юлику. Высоцкий запел уже в машине: «Эй, шофер, гони — Бутырский хутор». Водитель недоверчиво обернулся и рас­терянно произнес: «Вы же сказали Ленинский проспект?» Весь день рождения Володя пел — это был вечер Высоцкого, красивый и очень любимый нами вечер".

Вспоминает А.Синявский: «Приехали мы к Даниэлю вместе с Володей Высоцким, а там было очень много народу. Даниэль че­ловек очень радушный, компанейский, в отличие от меня. И даже были какие-то незнакомые мне люди, я немножко опасался за Вы­соцкого. Мы с ним так перешептались или как-то перемигнулись. Весь вечер Володя держал в руках всех, потому что он пел, но че­рез каждую песню он пел одну песню — песню о стукаче — «В наш тесный круг не каждый попадал» Пел он это буквально через каж­дую песню, давая понять, что если кто-то здесь настучит, его «убь­ют». Это было очень здорово».

В конце года Высоцкий принимает участие в работе еще над двумя фильмами. Правда в одном из них дело не пошло дальше проб.

Это был фильм Леонида Гайдая «Операция «Ы» и другие при­ключения Шурика». Гайдай пробовал Высоцкого в первую новеллу картины «Напарник» на роль прораба в сцене, где главный герой приходит на стройку. Пробы проходили на натуре: группа выезжала на строительную площадку и там разыгрывала этюды. Происходи­ло это в районе Медведково, где шло тогда большое строительство. Высоцкий показался Гайдаю для этой роли слишком молодым. Его персонаж, несмотря на эпизодичность, — достаточно сложен. Необ­ходимо было сыграть демагога, закостенелого дурака. Михаил Пуговкин — актер опытный — в дальнейшем сумел это сделать, а у Вы­соцкого не получилось так, как это требовалось по замыслу Л.Гай­дая: «Он пытался играть сатирически, а нужно было в этой сцене больше реализма, отчего выходило все гораздо смешнее».

Сниматься в фильме «Наш дом» (режиссер В.Пронин) вынуди­ло безденежье. Нужда заставила сняться там, где можно было обой­тись статистами. Попал он на съемки по приглашению И.Мансуро­вой — второго режиссера, которая заметила Высоцкого и Пушкарева еще во время съемок фильма «Живые и мертвые».

Высоцкому достался здесь лишь маленький эпизод — герой влез на крышу автобуса телевизионщиков, снимающих встречу мо­сквичей с экипажем космического корабля «Восход-1», и, сдвинув ладони рупором, выкрикивает имя своей девушки, а из автобуса выскакивают двое, и один из них, в наушниках, окорачивает «за­летевшего» героя: «А ну, слазь оттудова!» И голосом тем самым — голосом Высоцкого.

ТЕАТР ПОЭТИЧЕСКИЙ И ПОЛИТИЧЕСКИЙ 1965 г.

Даже ставя прозу, я все равно старался де­лать спектакль поэтичным.

И искал метафоры какие-то, гармонию в спектакле, пространст­венную,

световую, мизансценическую гармо­нию.

А в поэзии это особенно как-то сжато, сконцентрировано...

Юрий Любимов

Сначала «Таганка» была известна не как политический театр, а как поэтический. Политическим театром «Таганку» сделали журна­листы. Поначалу сам Любимов всегда настойчиво от этого эпитета открещивался: «Мне пришили ярлык, что Театр на Таганке — поли­тический театр, но это неправда». Позднее статус политического те­атра Любимову понравился, и он любил это подчеркивать.

Поэтическим театр сделал тоже не Любимов — пришло время, когда поэзия просилась на сцену. Студенты и молодая интеллиген­ция конца 50-х — начала 60-х, возраст которых предопределял их тягу к лирике и общественной активности, хотели слышать о себе, поделиться личным, а поэты — реализоваться в глазах и своих, и читателя. Как результат — литература, и, особенно, поэзия, вобрав­шая в себя и «злобу дня», и лирику, естественным образом вышла из кухонь и квартир в залы, на площади, на стадионы, на театраль­ные площадки. В стране поэтический «бум». Миллионные тиражи стихотворных сборников, Лужники, Политехнический музей... По­эты держали верх над всеми жанрами литературы. Появились но­вые имена: Евгений Евтушенко, Белла Ахмадулина, Андрей Возне­сенский... Чуткий к настроениям в обществе главный режиссер «Та­ганки» уловил дух времени.

Из воспоминаний А.Вознесенского о В.Высоцком: «Он часто бывал и певал у нас в доме, особенно когда мы жили рядом с «Таганкой»... Там, на Котельнической, мы встречали Новый 1965 год под его гитару».

Своими впечатлениями о Высоцком на этом новогодии делит­ся театральный журналист Майя Туровская: «Это было при нас, это с нами...

Еще сравнительно негромкая, окуджавоголосая Москва. Еще не так давно обновленная «Таганка», куда ходят не на актеров, а если на актеров, то на Губенко — блестящего выпускника ВГИКа, сыг­равшего на выпуске Артуро Уи. Еще магнитофоны не с кассетами, а с бобинами — старая громоздкая «Яуза», у отдельных счастлив­цев сумасшедшая роскошь — UHER.

И вот с чужим, со страхом и упованием доверенным UHERomотправляюсь на Котельники, к Андрею Вознесенскому и Зое, где бу­дет петь объявившийся и, говорят, неканонический «бард», моло­дой артист «Таганки» Высоцкий.

У каждого свое воспоминание о первом столкновении с фено­меном Высоцкого. Для меня это ощущение неожиданной, накатив­шейся почти физически силы звука. Трудно было представить, что этот парнишка, сложения почти тщедушного, с лицом обыкновен­ным и ширпотребной гитарой, начав непритязательно с чужого «Те­чет речечка да-а по песочечку...», сможет голосом приподнять нас со стульев, а потом приплюснуть к ним, а магнитофон, непреду­смотрительно настроенный на средний регистр, сразу и безнадеж­но зашкалит.

Это было начало, и в юношеском его голосе еще не было бе­шеной, задыхающейся хрипоты последнего дыханья. Зато из удачи звука, из незатейливой блатной экзотики вылуплялись — наисов­ременнейшая, грубая и изнаночная, но чистейшая лирика «Нинки» и будоражила неожиданная громкость исповеди. Блатарь был всего-навсего первым из множества его внесценических образов, но мы еще не знали этого, а артистизм создателя был такой высокой пробы, что образ готовы были посчитать за автопортрет. Это сразу создало вокруг Высоцкого то электрическое облако популярности и опаски, которое искрило и давало разряды до самой его смерти».

Таких «домашних» концертов будет очень много. 14 января Вы­соцкого пригласил на день рождения товарищ по Большому Карет­ному Олег Савосин. Уговорили петь. И он, вместо того чтобы есть и пить, — пел. Присутствующий за столом отец Олега — ветеран, прошедший войну, — повторял:

— Что он там на гитаре бренчит — это ерунда. Вы слова, сло­ва слушайте!

В январе этого года после прослушивания кассеты с песнями Высоцкого космонавт «номер один» Юрий Гагарин захотел позна­комиться с артистом поближе. Вспоминает организатор встречи А.Утыльев: «Встреча двух кумиров произошла в квартире 25 дома 5/20 на Смоленской набережной. Гагарин приехал из Звездного с друзьями на своей черной «Волге», а Высоцкий с гитарой на мет­ро. Они крепко, по-мужски обнялись и, по-моему, сразу понрави­лись друг другу. Юра сказал, что Володины песни производят на него сильное впечатление. Оживленный разговор продолжался за столом. Произносили, конечно, и тосты, но Высоцкий пил только сок — он был в «завязке». Зато песен спел множество. Володя в тот день был в ударе. Засиделись допоздна. Договорились почаще встречаться...»

А.ВОЗНЕСЕНСКИЙ — «АНТИМИРЫ»

Первым и очень успешным поэтическим спектаклем «Таганки» было представление «Антимиры» по стихам Андрея Вознесенского.

Выпускник архитектурного института (1957), Вознесенский всегда считал себя учеником Б.Пастернака. В четырнадцать лет, бу­дучи учеником 6-го класса, он послал свои стихи Борису Пастерна­ку и получил от него приглашение в гости. Это событие определило жизнь Вознесенского. Позже, после успеха поэмы «Мастера» (1959) и первых сборников «Парабола» и «Мозаика» (1960) Пастернак пи­сал ему: «Ваше вступление в литературу — стремительное, бурное, я рад, что до него дожил». С этого момента поэзия несостоявшего­ся архитектора стремительно ворвалась в поэтическое пространст­во современности. В то время поэтические вечера в Политехниче­ском стали собирать полные залы, поэты привлекали многотысяч­ные аудитории на стадионы. И одним из первых в этой плеяде был Андрей Вознесенский. Его сборники выходили небольшими тира­жами и моментально исчезали с прилавков, каждое новое стихотво­рение становилось событием. Молодого поэта привлекали экспери­менты со словом, отсюда — необычный ритм, дерзкие метафоры, почти физическая образность, смелость и раскрепощенность мет­рики и рифм ломали устоявшиеся каноны «благополучной» совет­ской поэзии. Но этими формальными новациями и изобретениями, пожалуй, дело и ограничивалось. Не было в его стихах тепла, стра­сти, огня, который не только светит, но и греет, не говоря уж «об­жигает» читательскую душу и воображение.

Вознесенский входил в художественный совет Театра на Таган­ке с самого его основания и однажды предложил поставить спек­такль по своим стихам. В конце декабря 64-го вывесили объявление: «Планируется экспериментальный спектакль под названием «Поэт и театр» по стихам Вознесенского. Все желающие могут прийти на репетиции». Потом появилось условное название «Героические вы­боры», а окончательный вариант — «Антимиры» — по названию по­этического сборника, вышедшего в 1964 году. Спектакль подгото­вили в рекордно короткий срок — за месяц ночных читок, спевок и соединения поэзии с гитарой, танцем, актерством, пантомимой сложилось стройное представление. Это было именно представле­ние, в котором стихи игрались, а не просто декламировались акте­рами. Театр помогал поэту завоевывать новую публику, расширял круг его поклонников...

Первый раз поэтическое представление «Поэт и театр» сыграли в «Фонд Мира» 20 января 1965 года. Спектакль был сделан просто, но красиво. На сцене был оформлен помост в виде груши — рису­нок с обложки книги Вознесенского «Треугольная груша». В первом отделении свои стихи читал автор. Второе отделение — несколько укороченный вариант того, что стало потом «Антимирами». А.Ва­сильев, Б.Хмельницкий написали музыку к некоторым стихам, но все это не походило на концерт, на декламацию стихов модного по­эта, а вылилось в настоящий спектакль, в «поэтическое представ­ление», так как было связано одной темой. Одетые в черное трико актеры сливались в общей массе, и поначалу трудно было выделить роль кого-либо из его участников. Действие строилось по принци­пу — «кто чего умеет делать». Один — пантомиму, другой — пение, третий — музыку.

Высоцкому сначала дали читать «Оду сплетникам». Он спро­сил у Любимова:

—  А можно с гитарой?

—  Да, конечно, — с гитарой...

Это было первым появлением Высоцкого на сцене с гитарой. Тут возмутились «композиторы» спектакля — они считали себя классными музыкантами, и «три аккорда» Высоцкого, по их мне­нию, только мешали. Однако и Вознесенский, и Любимов были в восторге. А в афишах последующих спектаклей появилась надпись: «Музыкальное оформление спектакля: А.Васильев, Б.Хмельницкий, В.Высоцкий».

Высоцкий умел учиться у других, и скоро его аккорды и гармо­нии стали не хуже «композиторских».

Несколько позже между Высоцким и Виталием Шаповаловым, с которым они многие годы сидели спиной к спине в одной гри­мерной и который профессионально владел гитарой, состоится та­кой разговор:

—  Тебя упрекают в примитивизме — одни и те же аккорды...

— А мне больше и не надо, — ответил Владимир, который и так был не в духе, — я знаю шесть аккордов, и народ меня понимает...

«Походил-походил, — вспоминает Шаповалов. — К его чести, жажда узнать у него была сильнее гордыни, походил и говорит: «Шапен, покажи ля-минор». Я ему показал, и он везде его стал исполь­зовать».

В «Антимирах» Высоцкий участвовал в пяти номерах. Вначале это были отрывки из «Лонжюмо», «Ода сплетникам», «Оза». Форма спектакля позволяла вносить новые стихи, и Высоцкий читал «Мо­нолог актера» («Провала прошу, провала...») и «Песню акына» («Не славы и не коровы...»). Последние стихи стали его песней, которую он часто исполнял на своих концертах. В этом спектакле у Высоц­кого уже складывалась особая манера чтения стихов — на одном дыхании, выделяя неожиданно глухие согласные звуки, но не те­ряя музыкальной стихии и ритма. Уже чувствовалось, что читает эти стихи тоже поэт. Кроме конкретных сцен, Высоцкий выступал и во всех общих музыкальных номерах спектакля.

В.Смехов: «В театре моей памяти «Антимиры» возникли из-за Высоцкого. Мы были все равны, но кому-то больше повезло с хо­рошими сольными выходами, а у Высоцкого получалась самая важ­ная роль.

Большой успех у публики имел отрывок из «Озы». Некий граж­данин беседует с Вороном — птицей, как известно, мудрой... С пья­ным оптимизмом и восторгом гражданин пробует втолковать этому мудрецу, что хорошо быть человеком, творцом всего сущего, жить во имя труда и так далее. Ворон на все высказывания пьяного то укоризненно, то гневно, а то философски нежно замечает: «А на фига?» Ворон трезв, к тому же он скептик. И он последовательно разбивает все высокие сентенции пьяного. Ворон делает это дос­таточно убедительно. Но неожиданно от автора следует заключе­ние, что Ворон — подонок и циник, которого бесполезно убеждать в прелестях земной жизни. Игралось это так здорово, что после ка­ждого «А на фига?!» зал хохотал до слез. Один раз Ворон сделал хит­рую паузу перед шедшим рефреном своим «фига», поскольку рифма подсказывала другое, еще более лихое и простонародное словцо — «А на-а... фига?», и зал чуть не падал со стульев».

«Он до стона заводил публику ненормативной лексикой в мо­нологе Ворона», — вспоминал А.Вознесенский.

Спектакль прожил до конца 79-го года и был сыгран более 700 раз, и еще в два раза больше было неучтенных выступлений. Вы­соцкий читал, играл и пел из 700 не менее 500 раз. С «Антимиров» начался чрезвычайно важный для театра и его актеров цикл поэти­ческих представлений, которые определили лицо «Таганки» на бли­жайшее время. За поэзией А.Вознесенского последовали постанов­ки по В.Маяковскому, С.Есенину, А.Пушкину.

С января 1965 года Высоцкий становится актером основного состава.

Растет популярность Высоцкого как автора-исполнителя. Его приглашают на сборные концерты, тематические вечера, лекции... На одном из таких мероприятий произошла встреча Высоцкого с Александром Городницким.

А.Городницкий: «Впервые я встретился с Высоцким в январе 1965 года за сценой Центрального лектория в Политехническом му­зее в Москве, где мы вместе выступали в каком-то альманахе. Ко­гда я подошел к нему, он, как мне показалось, хмуро взглянул на меня и неожиданно спросил: "Вы что, еврей, что ли?" — "Да, ну и что?" — ощетинился я, неприятно пораженный таким приемом. Тут он вдруг улыбнулся и, протянув мне руку, произнес: "Очень прият­но. Я имею прямое отношение к этой нации"».

Высоцкий не скрывал, что в нем течет еврейская кровь, и пре­зирал антисемитизм. К себе же в этом плане он относился с юмо­ром. «Сегодня впервые посмотрел на себя в зеркало, — зрелище уд­ручающее — веснушки, краснота, волосы выгорели и глаза тоже, но стал похож на русского вахлака, от еврейства не осталось и сле­да», — писал он жене в июле 64-го со съемок фильма «На завтраш­ней улице».

Среди его друзей были белорус В.Туров, евреи И.Кохановский и В.Абдулов, иранец Б.Серуш, украинец А.Гарагуля, русский В.Тума­нов, болгарин Л.Георгиев, поляк Д.Ольбрыхский... В его песнях зву­чал юмор, отражающий национальную характерность и колорит, но никогда не было пренебрежения к другим обычаям и культуре, де­ления людей по национальному признаку.

Коллега Высоцкого по сцене Вениамин Смехов с восхищени­ем вспоминает: «А какое владение речью, акцентами, говорками! Сколько типов отовсюду: узбеки, волжане, украинцы, одесситы, американцы, немцы и, конечно, любимые кавказцы — все выходи­ли из его рук живыми, яркими и гомерически смешными...»

В своих стихах и эпиграммах Высоцкий вывел в свет, обозначил своих друзей, знакомых, коллег разных национальностей. И все это с огромной симпатией ко всем персонажам. У него «Мишка Шифман» пьет не меньше того, у которого «только русские в родне», а не­мецкие бомбы падали одинаково и на «Евдоким Кириллыча и Гисю Моисеевну». И сегодня в России злободневна его песня «Антисе­миты».

Зачем мне считаться шпаной и бандитом —

Не лучше ль податься мне в антисемиты:

На их стороне хоть и нету законов —

Поддержка и энтузиазм миллионов.

Решил я — и, значит, кому-то быть битым,

Но надо ж узнать, кто такие семиты...

«ДЕСЯТЬ ДНЕЙ, КОТОРЫЕ ПОТРЯСЛИ МИР»

Параллельно с «Антимирами» шла работа над спектаклем «Де­сять дней, которые потрясли мир» по мотивам книги Джона Рида, который прочно связал свою судьбу с российской революцией, умер в России и похоронен у Кремлевской стены.

Хотя Любимов не старался просто инсценировать книгу, в са­мом главном он пошел за Д.Ридом, создавшим художественную кар­тину гигантской общенародной революции. В этом спектакле ре­жиссер решил показать, что личности, пусть даже выдающиеся, не так интересны, как народные массы. Спектакль был решен им как праздничное представление. На афише было написано: народное представление с буффонадой, пантомимой, цирком и стрельбой. Те­атр использовал здесь все возможные средства: от политического плаката до следующих друг за другом живых картин, от пантомимы до массовых сцен со знаменами и лозунгами, от теневого театра до патетики Маяковского, от элементов кукольного представления до эпизодов из немых фильмов с участием Чарли Чаплина.

Станиславский говорил, что театр начинается с вешалки, а тут он начинался еще раньше — с улицы. Перед входом в театр выве­шивались красные флаги, революционные плакаты... В черном мат­росском бушлате, в тельняшке, с гитарой в руках Высоцкий вместе с другими актерами встречал зрителей, пел залихватские частушки, в том же образе грубоватого моряка потом выходил на сцену. Прохо­жие втягивались в игру, становились участниками представления. На входе в театр их встречали не билетеры, а актеры с винтовка­ми в форме солдат и матросов с повязками на рукавах, с лентами на шапках. Они отрывали корешки билетов, накалывали на штык, и представление продолжалось в фойе, украшенном под время ре­волюционных лет. Девушки в красных косынках накалывали зри­телям красные банты, даже буфетчицы были в красных косынках и красных повязках. «Айда за нами, братва!» — призывал морячок, и частушкой зрителей приглашали в зал:

Хватит шляться по фойе,

Проходите в залу.

Хочешь пьесу посмотреть —

Так смотри с начала.

На сцене не было никаких декораций, но громадный калей­доскоп картин создавал полную иллюзию атмосферы революции. В подтверждение этого в конце спектакля звучали слова Ленина: «Революция — это праздник угнетенных и эксплуатируемых! Мы окажемся предателями и изменниками революции, если не исполь­зуем этой праздничной энергии масс и их революционного энту­зиазма!»

Премьера состоялась 2 апреля 1965 года.

В спектакле было около 200 ролей, и каждый актер играл по 5—8. Высоцкий был занят во многих интермедиях в массовке, иг­рал анархиста, часового, матроса в сцене «В столицу за правдой», несколько позже (после ухода из театра Н.Губенко) к нему перешла роль Керенского. Участвовал он также в интермедии «Тени прошло­го», где все пели песню «На Перовском на базаре...», которую многие считали песней Высоцкого, были в спектакле и песни на стихи А.Блока, Б.Брехта, Д.Самойлова, Ф.Тютчева, романсы А.Вертинского.

Специально для спектакля Высоцкий написал три песни. В сце­не «Логово контрреволюции» он играл белогвардейского офицера и пел свою песню «В кускиразлетелася корона...». Эта сцена очень нра­вилась Любимову — на репетициях он буквально любовался ею. По словам В.Смехова: «...здесь все было удачно уложено: кирпич к кир­пичу. Ловко, звонко, зычно, грубо... Кирпичи были по тому времени хороши, но пуще всех забирал раствор, на чем все держалось. Вот он, автор раствора, в центре — офицер с гитарой. Он придумал песню, и никто тогда не мог предвидеть, что с этим вошло в дом Театра со­авторство Владимира Высоцкого и мастера Юрия Любимова...»

Еще две его песни — «Войны и голодухи натерпелися мы всласть...» и «Песню матроса» — пели актеры. С этой поры песни Высоцкого время от времени вводятся в партитуры спектаклей «Та­ганки».

В.Высоцкий: «В театральных постановках мои песни возника­ют по-разному. Иногда они уже существовали сами по себе, и, ус­лышав их, взяли для постановки. А иногда я пишу специально, зара­нее зная, где и когда песня будет звучать в спектакле, какому пер­сонажу принадлежит. Бывает, что потребность в песне возникает прямо на репетиции. Тогда мы обычно начинаем подбирать из того, что у меня есть. Не подходит — пишу новую. Так же происходит и в кино. А случается, что специально написанная песня почему-то не входит в фильм или театральная постановка не осущест­вилась, и остаются песни жить самостоятельно, выходят за пре­делы театра».

По оценке критиков спектакль-представление «10 дней...» стал главным событием театрального сезона 1965 года. Отмечалась но­ваторская работа режиссера, сумевшего в спектакле связать рево­люционное прошлое России с сегодняшним днем. Такого богатства режиссерской выдумки давно уже не было ни в одном московском спектакле. Любимов представил зрелище неожиданное для смирно­го советского театра — это был откровенный эпатаж, и даже теат­ральное хулиганство. Как после революции 1917 года левые режис­серы любили попугать публику (под креслами производили выстре­лы), так и в театре Любимова раздавались в зале оглушительные выстрелы, пахло порохом. Главное — вывести зрителя из состояния безразличия, душевного сна, чтобы он наиболее остро ощутил вре­мя, свою сопричастность к проблемам дня, истории...

В июньском номере музыкального журнала «Кругозор» была помещена гибкая пластинка с отрывками из спектакля «Десять дней...». В нескольких интермедиях звучит там и голос Высоцкого. Эту пластинку с песней «Всю Россию до границы...» можно считать первой публикацией грамзаписи произведений Высоцкого в его же исполнении.

7 апреля 1965 года спектакль «Десять дней...» снимало ТВ. Съемки были посвящены премьере и отъезду театра на гастроли в Ленинград. В этот же день началась читка пьесы Н.Эрдмана «Само­убийца», где Высоцкий должен был репетировать Подсекальникова или Калабушкина. Репетиции начались 15 ноября, но уже в на­чале следующего года постановку запретили, последняя репетиция прошла 21 января 1966 года. Трудно понять, чем руководствовал­ся Любимов, пытаясь ставить пьесу, являющуюся квинтэссенци­ей антисоветчины.

С 10 по 25 апреля 1965 года проходили гастроли театра в Ле­нинграде. Выступления в Ленинграде станут для театра традицион­ными: в 65, 67, 72, 74-м годах — практически через год, за исключе­нием самого опального периода 68 — 71-го годов.

На этот раз «Таганка» привезла на суд ленинградцев «Антими­ры», «Добрый человек...» и совсем свежий спектакль «10 дней...». Спектакли игрались на сцене Дворца культуры и техники им. Пер­вой пятилетки на углу улицы Декабристов и Крюкова канала.

Успех был большой и даже неожиданный — ленинградская пуб­лика очень взыскательна. Вот несколько отрывков из рецензий на эти гастрольные спектакли:

«"Антимиры" — это спектакль-концерт, спектакль-обозрение, он больше похож на азартно сыгранный студенческий капустник, чем на «солидное театральное зрелище».

В.Высоцкий великолепно читает "Оду "клеветникам", а З.Сла­вина стихотворение "Бьет женщина". Интересно сыгран "Париж без рифм"....

...Хочется сказать о песнях. В.Высоцкий, А.Васильев и Б.Хмель­ницкий поют просто, естественно, безупречно акцентируя смысл, так, как будто сами эти слова сочинили. Песен много во всех спек­таклях — несложные мелодии, всегда помогающие тексту. Они то серьезны, то ироничны, то безобидно-шутливы, и служат для всту­пления к теме, или эпилогом к ней, а иногда всего лишь лирической заставкой. Они дают возможность театру уточнить, собрать в фо­кусе мысль сцены».

В ночном поезде «Москва — Ленинград», который вез театр на гастроли, Высоцкий сочинил одну из лучших своих ранних песен — «На нейтральной полосе». На следующий день на репетиции он ее впервые исполнил перед актерами. Песня всем очень понравилась, и его постоянно просили петь, то в антракте, а то вообще во время спектакля между своими выходами.

Эту песню потом будут критиковать приверженцы точной гео­графии: мол с Пакистаном наша страна не граничит, не замечая, что Высоцкий написал «с Турцией или с Пакистаном», т.е. «где-нибудь».

«Обкатал» он эту песню здесь же в Ленинграде в дружеской компании. После спектакля в однокомнатной квартире Александ­ра Демьяненко собрались актеры «Таганки» и ленинградцы. Сидели на полу, подсказывали первую строку уже всем знакомых его песен, и он, наклонив голову, улыбаясь, начинал новую песню. Слушате­ли понимали, что он талантлив, но что его творчество обретет та­кую силу, станет отражением времени — конечно, нет. Да и он сам вряд ли это ощущал.

Тогда же состоялось знакомство с Кириллом Ласкари. Сын зна­менитого А.Менакера, сводный брат Андрея Миронова, артист бале­та, а позднее хореограф и балетмейстер ленинградского Театра му­зыкальной комедии, сценарист и писатель, Кирилл Ласкари станет близким другом Высоцкого до конца жизни. Высоцкий будет писать песни для пьес Ласкари, будет и совместная работа, которую спус­тя годы увидят зрители.

Во время почти всех своих поездок в Ленинград Высоцкий обычно останавливался на улице Римского-Корсакова у Кирилла Ласкари и у его жены — Нины Ургант. Здесь же он познакомился с Андреем Мироновым. Недостатка друзей в Ленинграде у Высоц­кого не было, но в этой семье он чувствовал себя как дома. Позже, когда Кирилл женится на актрисе кукольного театра Ирине Магуто, Высоцкому будут рады в обоих домах.

ПЕРВЫЕ КОНЦЕРТЫ

С этого года начинается особая биография концертного жан­ра «Таганки».

Первое официально зарегистрированное публичное выступ­ление Высоцкого со своими песнями перед широкой аудиторией состоялось 20 апреля 1965 года во время ленинградских гастролей «Таганки». Он спел 22 песни сотрудникам НИИ ИВМС АН СССР в кафе «Молекула». С этого выступления «прошла проверку у спе­циалистов на терминологию» и получила путевку в жизнь песня «Марш физиков».

Сохранился автограф Высоцкого в гостевой книге, из которо­го видно, как ему не хотелось, чтобы его ассоциировали с персона­жами его песен:

«Дважды был в кафе «Молекула». Очень приятно, что в другом городе можешь чувствовать себя, как дома. Не думайте, прослушав мои песни, что я сам такой! Отнюдь нет! С любовью, Высоцкий.

20 апреля 1965 г. XX век».

К этому времени у него образовался вполне приличный репер­туар для концертной деятельности, и в конце мая 1965 года адми­нистрация театра обратилась с ходатайством об установлении Вы­соцкому концертной ставки:

«24.05.65г. Начальнику отдела музыкальных учреждений Мини­стерства культуры РСФСР товарищу Холодилину А.А.

Дирекция и общественные организации Театра на Таганке про­сят установить концертную ставку — 9 руб. 50 коп. артисту театра Высоцкому B.C.

За несколько месяцев работы в нашем театре В.Высоцкий сыг­рал следующие роли: (перечислены пять номеров в «Антимирах», шесть ролей в спектакле «Десять дней...» и другие)...

В новых работах театра В.С.Высоцкий репетирует центральные роли. В.С.Высоцкий часто выступает на концертах. Многие зрите­ли знают его и как автора ряда песен. Некоторые из них использо­ваны в спектаклях нашего театра, в кинофильмах...»

Его первые концерты были даже не концертами в прямом смысле слова, а скорее лекциями на тему «Поэзия и музыка в те­атре и кино».

С самого начала концертной работы он каждое свое выступле­ние строил как многогранное, дающее представление о его репер­туаре в целом — от легких шуточных и пародийных песен до фи­лософских. Его выступления строились не по шаблону, он импро­визировал, в зависимости от реакции публики, ее состава, своего настроения... Перед каждой песней Высоцкий разговаривал с залом, и переход от разговора к пению был почти незаметен — концерт превращался в единый процесс общения, ничего общего не имев­ший с пошлым заигрыванием эстрадных звезд с публикой. Расска­зы о спектаклях и фильмах, в которых участвовал, о жизни, о друзь­ях он перемежал с песнями. Ему нужна была атмосфера доверия, нужно было видеть глаза людей, и все свои концерты он проводил при освещенном зале.

В театре спонтанно организовалась концертная группа, в ко­торую входили Высоцкий, Смехов, Золотухин, Васильев, Хмель­ницкий, Славина и Медведев. Это не было сольным концертиро­ванием — на сцену выходили все вместе, и называлось это дейст­во — цикл вечеров «Музыкально-поэтические страницы Театра на Таганке». Кто-то брал микрофон — он был ведущим, рассказывал о театре, представлял участников... И так раз за разом на глазах у чуткой публики московских и ленинградских «ящиков», НИИ, учеб­ных заведений и других предприятий «обкатывался» музыкальный и поэтический экипаж, оттачивалась особая манера прямого обще­ния с залом, которую потом и стали называть «таганской». Ю.Лю­бимову самовольное «гастролирование» не нравилось: «Актеры все­гда готовы растащить, развалить, разбазарить репертуар, я знаю, я сам был актером».

Выступления в Дубне, Обнинске, МГУ МФТИ были праздни­ком для студентов и сотрудников институтов. Поэт Петр Вегин вспоминает о совместном выступлении с Высоцким на сцене клуба московского НИИуголь еще в 1962 году: «В те годы научно-исследовательские институты позволяли себе кое-что и устраивали вечера, на которые приглашали кого сами хотели. Да еще платили за высту­пление. Это сделало свое дело, свой климат — ив Москве, и в стра­не. Ученые тогда как-то выбились из-под жесткого идеологическо­го контроля, были страстными сторонниками и меценатами всего в искусстве нового. Каждое новое имя подхватывалось ими и пере­давалось из одного НИИ в другой».

На эти концерты многие слушатели приходили с магнитофона­ми, садились в первые ряды или на полу перед сценой и записыва­ли. Так песни Высоцкого разлетались по стране. Были эти концерты и праздником для артистов: это была восторженная аудитория та­лантливых людей, относительно свободной интеллектуальной эли­ты страны, яркой и ироничной, готовой и приветствовать, и улю­люкать, знатоков не только своей профессии, но и поэзии, литера­туры, театра.

Уже тогда, на раннем периоде концертной деятельности таган­ских актеров, чувствовалось, что основное место в концертах отво­дится Высоцкому. Остальные, при всем их таланте, выполняли вспо­могательную функцию. Без любого из них складывалась бригада из трех-четырех человек, если был Высоцкий. А ведь совсем недавно был одним из них, ничуть не лучше...

Естественно, кто-то в театре, столь богатом талантами, стал за­видовать успеху Высоцкого, или не хотел чувствовать себя «на вто­ром плане». Зависть будет накапливаться... Друживший в то время с Высоцким художник Борис Диодоров вспоминает: « Как-то Воло­дя пришел из театра немного обиженный:

— Ну почему они так? Мне сегодня Алла Демидова говорила, что я своими песнями добиваюсь дешевого успеха, да еще деньги по­лучаю за это...»

Сольные — но полулегальные — концертные выступления нач­нутся в 66-м году. З.Славина: «Постепенно Высоцкий вырастал в фигуру, которая отделялась от нашей стаи, становилась значитель­нее и собирала свою аудиторию. Он покинул нашу группу актеров, сделал свою программу и начал концертировать один. Но чтобы мы не обижались и чтобы предложить нам работу, он часто ездил с нами на концерты. Одно отделение выступал он. Как он держал зал! А мы, значит, в зависимости от того какой в этот вечер был зритель, вели первое или второе отделение».

Помимо творческого удовлетворения, эти первые концерты стали для Высоцкого материальным подспорьем. Его актерская зар­плата была в два раза меньше той, что обещали плакаты в вестибю­лях метро уборщикам и контролерам. Основная часть этой мизер­ной зарплаты уходила на няню, так как Людмила хотела по возмож­ности чаще находиться рядом с мужем. Во-первых, ей самой этого хотелось, а во-вторых, это было полезным и для театра — была га­рантия, что артист-Высоцкий будет на спектакле, не опоздает и не пропадет.

Со временем концерты станут основным финансовым источ­ником для Высоцкого. Большинство концертов были договорны­ми, то есть заранее оговаривалась сумма, которую должен был по­лучить исполнитель. Приглашений было много — после репетиций или спектаклей Высоцкого на служебном входе постоянно ждали... Но в этих выступлениях не было никакой системы. Первыми «офи­циальными» концертами «с билетами!» были выступления по пу­тевкам общества «Знание». За одно выступление, если билеты были проданы, — а все билеты были проданы всегда! — Высоцкий полу­чал 75 рублей.

Позднее подобные концерты организовывал В.Янклович, то­гда — администратор Театра на Таганке: «Иногда оформляли по две путевки... И за первый месяц Высоцкий получил 450 рублей. В "Зна­нии" был даже скандал по этому поводу: "Как так, у нас даже ака­демики столько не получают..."» Часто для достойной оплаты труда артиста выписывалась материальная помощь на кого-то из сотруд­ников НИИ, учебного заведения. Конверты с гонораром вручались «менеджеру» Янкловичу в обстановке полной секретности. О том, сколько денег было заплачено на самом деле, Высоцкий не знал...

Никто тогда и представить себе не мог, что через несколько лет не найдется того или иного Дворца спорта, который смог бы вме­стить всех желающих послушать Высоцкого. В каком бы зале, или даже квартире, он ни выступал, в момент исполнения он всегда пел на всю страну — каждое его слово, каждую интонацию ловят на лету и мгновенно тиражируют магнитофонные ленты.

Если сравнить записи его первых концертов и поздние записи, то контраст разителен: вместо неуверенного, смущающегося чело­века, почти ничего не говорившего между песнями, — человек, аб­солютно владеющий залом, покоряющий публику с первого слова. Про него скажут, что пол под ним ходит, когда он появляется на сце­не. Особая пружинистость темперамента составляла суть его обая­ния, но когда он брал в руки гитару, когда успокаивались его руки и ноги, становились сосредоточенными обращенные к зрителям гла­за, — начиналась магия. Он не любил, когда его выступления назы­вали концертами. Это были встречи со зрителями, построенные как монологи или диалоги. Часто он отвечал со сцены на многочислен­ные записки. Каждая такая встреча была импровизацией. Все зави­село от настроения зала, от того, получался ли сразу контакт или попадался трудный зритель, которого надо расшевеливать. Высоц­кий редко говорил «спою», никогда — «исполню». Предпочитал со­всем просто «покажу вам песню». Аплодисменты он прерывал взма­хом руки и никогда не пел на бис.

Уже с самых первых концертов Высоцкий попал в поле зрения ОБХСС. Но пока, как выразился выступавший с ним вместе Алек­сандр Филиппенко, удавалось «водить их за нос». Через несколь­ко лет его отношения с этой серьезной организацией станут тоже серьезными...

А как в семье? И хорошо, и плохо. Хорошо, что Владимир имел хотя и маленькую, но стабильную зарплату. Он даже смог купить жене красивую шубу из черного козьего меха. Правда, когда роди­лись дети, забота о них, в общем-то, не обременяла молодого папа­шу, хотя он и радовался их появлению, и любил их, и думал о них, и всегда повсюду возил их фотографии. Но его собственная творче­ская жизнь мало изменилась после рождения детей. Он так же был свободен, так же уезжал на съемки, на концерты, на гастроли... Люд­мила с самого начала все заботы о детях взяла на себя, и Владимир был благодарен ей за это.

Стал поправляться Никита, и Людмила сама могла бегать по очередям.

Л.Абрамова: «Еще та зима запомнилась очередями. За хле­бом — очередь, мука — по талонам, к праздникам, крупа — по тало­нам, только для детей. В этих очередях я простудилась, горло забо­лело. Как никогда в жизни — не то что глотать, но и дышать нельзя. Да еще сыпь на лице, на руках. Побежала в поликлинику — дума­ла, ненадолго. Надолго нельзя — маму оставила с Аркашей, а ей на работу надо, она нервничает, что опоздает, Володя в театре. При­чем я уже два дня его не видела и мучилась дурным предчувстви­ем — пьет, опять пьет.

Врач посмотрела мое горло. Позвала еще одного врача. Потом меня повели к третьему. Потом к главному. Позвали процедурную сестру, чтобы взять кровь из вены. Слышу разговор: «анализ на Вассермана». Я уже не спрашиваю ничего, молчу, только догадываюсь, о чем думают. Пришел милиционер. И стали записывать: не заму­жем, двое детей, не работает... Фамилия сожителя, где работает со­житель? Первый контакт? Где работают родители? Последние слу­чайные связи... Состояла ли раньше на учете...

Домой не отпустили: «Мы сообщим... о детях ваших позаботят­ся... Его сейчас найдут. Он обязан сдать кровь на анализ...»

Я сидела на стуле в коридоре. И молчала. Думать тоже не мог­ла. Так, обрывки какие-то в голове: «Вот уже теперь Никиту не от­дадут из больницы. И что будет с Аркашей... Папе на работу зво­нят в издательство...»

Внизу страшно хлопнула дверь. Стены не то что задрожали, а прогнулись от ЕГО крика. ОН шел по лестнице через две ступеньки и кричал, не смотрел по сторонам — очами поводил. Никто не пы­тался даже ЕГО остановить. У двери кабинета он на секунду замер рядом с моим стулом. «Сейчас, Люсенька, пойдем, одну минуту...»

И все встало на свои места. Я была как за каменной стеной: ОН пришел на помощь, пришел защитить...»

А у Людмилы на самом деле была редкая болезнь — ангина Симановского-Венсана, которая какими-то внешними проявлениями похожа на венерическую болезнь. Но есть существенная разница: при сифилисе язвы на слизистой оболочке гортани абсолютно не болят. Очевидно, врачи думали, что Людмила притворяется.

Этот случай подтолкнул Высоцкого к ускорению оформления развода с Изой и к регистрации брака с Людмилой. Свадьба состоя­лась 26 мая на улице Телевидения...

Вспоминает В.Смехов: «Вышли из театра Маяковского, где иг­рали и репетировали «Героя нашего времени», сели в три такси... В узкой комнате, сбив стол и тумбочки, отметили брачный союз... Человек двадцать было, и очень весело сидели. Сева Абдулов пел «Кавалергардов» Юлия Кима. Володя гордо сиял. Коля Губенко пел «Течет реченька», Володя громко восторгался. Пели вместе, остри­ли, анекдотили, а потом — пел сам поэт, призакрыв глаза, с какой-то строчкой уходя в никуда, в туннель какой-то...»

После свадьбы отец «усыновил» своих сыновей.

3 июля состоялся семейный дебют на телевидении. Два теле­спектакля с таганскими актерами поставил режиссер Л.Пчелкин. В первом спектакле — «Комната» по пьесе Б.Ермолаева — Высоц­кий играл роль художника-портретиста. Роль бывшей одноклассни­цы, возлюбленной этого художника, играла Людмила. Кроме того, в этом спектакле актер «Таганки» Э.Арутюнян исполнял песни Вы­соцкого «Где твои 17 лет?» и «Жил я с матерью и батей...». Са­мим исполнителям спектакль не понравился. Л.Абрамова: «В июле 1965 года мы смотрели это на квартире у Юры Смирнова — таган­ского актера, но не помню, чтобы мы получили много радостных впечатлений».

Вторым телеспектаклем была музыкально-поэтическая компо­зиция, поставленная Л.Пчелкиным 25 июля — к Дню национально­го восстания на Кубе. На сцену выходили таганцы во главе с Высоц­ким, одетые в форму кубинских революционеров. Начинал Высоц­кий: «Словно зеленая ящерица, качается Куба на карте...», а дальше читались стихи кубинских и советских поэтов в гитарном сопрово­ждении. Высоцкий подготовил музыкальное оформление ко всей композиции. Съемки проходили в студии на Шаболовке. Передача шла прямым эфиром час с лишним. А Высоцкий присутствовал на экране минут 20—25, в трех сценах.

В июне Андрей Тарковский приступил к съемкам фильма «Ан­дрей Рублев», в котором должен был сниматься Высоцкий в роли сотника. В мае 64-го года были сделаны удачные фотопробы. Тар­ковский, считая Высоцкого не только талантливым самородком, но и социальным художником, относился к нему тем не менее с неко­торым снисхождением — как режиссер он оценивал актерское мас­терство приятеля весьма скептически. Кроме того, Высоцкий в оче­редной раз «нарушил режим», и Тарковский, всегда очень требова­тельный к участникам своих проектов, не мог ему этого простить. Это был уже второй случай срыва их совместной работы. Несколь­ко раньше Тарковский на радио делал спектакль по рассказу Фолк­нера «Полный поворот кругом». Высоцкий должен был играть роль ведущего, но запил и подвел. Дружба не пострадала, но деловые от­ношения закончились. По свидетельству Артура Макарова, Тарков­ский сказал Высоцкому: «Не будем говорить о следующих работах, потому что я с тобой больше никогда работать не буду, извини...»

Были и другие, не зависящие от «срывов режима» причины — крайне напряженная работа в театре в этот период. К сожалению, все закончилось тем, что Тарковский отказался от Высоцкого, и его роль сыграл таганский актер Алексей Граббе.

Еще в прошлом году Игорь Кохановский после трех обязатель­ных лет отработки в ПКБ Главстроймеханизации круто меняет свою судьбу. Он оставляет свою инженерную профессию, дающую «га­рантированный кусок хлеба», и работает внештатно в «Москов­ском комсомольце». Ему посоветовали, что начинать в журнали­стике лучше не с «Московского», а с «Магаданского комсомольца», и в июне по приглашению газеты он едет работать в Магадан. На­кануне состоялись скромные проводы — мама Игоря, его сестра и Высоцкий. На проводы Владимир принес свою песню «Мой друг уедет в Магадан». Песню он спел, а текст, каждый куплет которого был написан фломастерами разных цветов, подарил другу.

«СТРЯПУХА»

В конце июля театр завершил сезон 1965 года. Гастроли не пред­полагались, и все ушли в отпуск. Левон Кочарян, выполнявший обя­занности опекуна Высоцкого, уговаривает Эдмонда Кеосаяна взять в экспедицию подопечного друга:

—   Кес, мне надо с тобой очень серьезно поговорить. Ты дол­жен взять в свой фильм Володю!

— Лева, что я тебе плохого сделал?! Это же камень на мою шею! Взять человека и воспитывать его!

—   Ты должен! И ты будешь ему, если надо, и режиссером, и опекуном, и отцом!

Дело в том, что Кеосаян знал Высоцкого по Большому Каретно­му и знал отзывы о его работе в Театре Пушкина с Равенских — «то репетицию пропустит, то в третьем акте выйдет не вовремя», знал и то, что Владимир был склонен к «нарушению режима». Одно дело дружить, а другое — работать вместе... Но просьбе друга уступил.

Э.Кеосаян снимал фильм «Стряпуха». Это была типичная со­ветская комедия по пьесе А.Софронова. Место съемок — станица Адыгейская около Усть-Лабинска... Конец лета. Роскошная жизнь. Арбузы стоили одна копейка за килограмм, при условии сдачи ар­бузных семечек. Да и все остальное почти за бесценок. Поселился Высоцкий в одной хате со своим бывшим одноклассником Володей Акимовым — теперь студентом ВГИКа, приехавшим на практику.

Руководство «Мосфильма» поставило жесткое условие: снять картину за три месяца вместо положенных пяти. Работы было мно­го, и помощник режиссера ежедневно поднимал группу в 5 утра, в 6 выезжали в степь на съемки и возвращались где-то около 11 ча­сов ночи. А потом набивалось в хату много народу, появлялась ги­тара со всеми вытекающими последствиями — часов до двух ночи пение, общение...

У Высоцкого в этом фильме была одна из главных ролей — Ан­дрей Пчелка. Ни он, ни другие актеры к своим ролям серьезно не относились. Одного лишь режиссера что-то еще волновало. Все его, конечно, поддерживали, старались. Но без всякого энтузиазма — только бы Кеосаяна не подвести. На внешности и на самочувствии актеров очень отражалось вынужденное нарушение режима сна, и режиссер порой злился, грозился отправить Высоцкого в Москву. Актеры брали его на поруки, а сам он шутливо (но для эффекта — на полном серьезе) обижался на Кеосаяна, брал бумагу и сочинял письмо Кочаряну: «На Большой Каретный, дедушке Кочаряну. Ми­лый дедушка, забери меня скорей отсюдова! Эдик меня обижает...»

По ходу фильма Высоцкий поет песню. Правда не под гитару, а под гармонь и... не своим голосом. Такая же история произошла и с другими актерами. Рассказывает актриса В.Березуцкая: «В филь­ме много музыкальных партий. Но режиссер не дал нам, поющим актерам, исполнить песни. Мы только рты под «фанеру» разеваем, поэтому разругались с режиссером. Володя Высоцкий тоже хотел сам спеть, но и ему не дали. Фильм снимали в экспедиции на Куба­ни, а фонограмму с песнями хора радиокомитета записали заранее в студии «Мосфильма». Все было решено еще до начала съемок. За Володю пел один из солистов хора».

Кроме того, режиссеру не нравился мужественный, с хрипот­цой голос Владимира, он считал, что он никак не совпадает с обра­зом Андрея Пчелки — веселого и разухабистого парня. И если ак­трисы не спели, так хотя бы озвучили свои роли, то Высоцкому и это не удалось. И вообще о работе в этом фильме Высоцкий не лю­бил говорить: «Ничего, кроме питья, в Краснодаре интересного не было, стало быть, про этот период — все».

Это не совсем так. Двухмесячное его пребывание на съемках не ограничивалось «питьем» и пением под гитару...

Э.Кеосаян: «Он столько написал за это время — в Москву при­вез целую пачку стихов! Стихов, по темам далеких от Кубани и от степей, но новых стихов».

Это была очень серьезная работа над песнями для следующего фильма «Я родом из детства», в котором Высоцкий снялся сразу по­сле «Стряпухи». Главные песни на военную тему — «Братские моги­лы», «Высота», «В холода, в холода» — писались именно тогда.

Было с кого писать о силе духа и мужестве. Хозяин хаты, где квартировал Высоцкий, попал в плен, прошел Бухенвальд. Главную роль в «Стряпухе» играл Иван Савкин, громадный, добродушный сибиряк. Восемнадцатилетний разведчик Савкин был взят в плен. Оглушенного, немцы притащили его в избу, и там, решив показать, что он не боится пыток, сунул ногу в пылающую русскую печь. Вы­горела икра. Немцы, поняв, что разговор не получится, выволок­ли его во двор и расстреляли. Ночью Иван пришел в себя. Уполз к своим. В фильме снимался Георгий Юматов, воевавший рулевым на торпедных катерах и награжденный медалью Ушакова.

Было с кого писать песни о войне...

«Я РОДОМ ИЗ ДЕТСТВА»

У меня была перемена в судьбе кинош­ной —

я стал играть людей серьезных,

за спи­ной которых биография, интересная жизнь.

В этом же 65-м году Высоцкий начинает сотрудничать со сту­дией «Беларусьфильм» и снимается в фильме Виктора Турова «Я ро­дом из детства» по сценарию Геннадия Шпаликова. Со Шпаликовым до съемок этого фильма Высоцкий знаком не был, хотя они жили на одной улице в Новых Черемушках, буквально в ста пятидесяти мет­рах друг от друга. Их многое сближало: и то, что отцы их воевали, и то, что были родом из одного военного и послевоенного детства, и отчаянность характеров, и то, что оба высоко ценили мужество, верность и надежность в дружбе.

О знакомстве режиссера и актера вспоминает сам В.Туров: «Однажды в самом начале лета, когда проходили пробы, оператор А.Княжинский предложил вызвать и послушать Высоцкого, по­скольку его песни тогда уже стали до нас доходить. Мы, честно го­воря, не надеялись, что он будет сниматься, — просто хотели позна­комиться с человеком, который пишет неординарные песни. Надо сказать, что на роль Володи-танкиста, куда Высоцкого пригласили пробоваться, уже была одна хорошая проба, и мы думали остано­виться на этом.

Когда сняли пробу с Высоцким, мы попросили его записать не­сколько песен (а пел он тогда не только свои, но и много других пе­сен, которые официально не звучали с эстрады) и сделали профес­сиональную запись на широкую пленку. Володя должен был в этот вечер уезжать. После записи мы собрались в общежитии, где жили операторы, и там познакомились уже ближе. Получился хороший разговор, мы делились воспоминаниями, впечатлениями, все это перемежалось песнями. И как-то получилось так, что мы с ним по­чувствовали какую-то взаимную симпатию. Это возникает непроиз­вольно и необъяснимо — нам просто почему-то не хотелось расста­ваться. В результате мы отправились на вокзал, сдали его билет, по­сле чего поехали ко мне домой и всю ночь напролет проговорили.

А на следующий день Володе требовалось в обязательном по­рядке вернуться в театр, потому что у него и до этого были подоб­ного рода осложнения. Положение наше было отчаянное. Рано ут­ром мы поймали какой-то мотоцикл, помчались на нем в аэропорт, каким-то образом раздобыли билет...

И вот, когда Володя уже уходил за турникет — бежать к са­молету, — он вдруг повернулся и сказал: «Вить! Возьми меня. Уви­дишь — не подведу!» Самые обычные слова. Но было что-то в его голосе, в самом его состоянии такое, что я, в общем, отказался от той пробы, которую для себя первоначально наметил, и утвердил Высоцкого».

Отказался от предыдущей пробы Туров не сразу. «На роль Во­лоди Туров видел исключительно Николая Губенко. Говорил, что возьмет Губенко и без всяких проб», — вспоминала ассистент ре­жиссера Р.Ольшевская.

Высоцкий приезжал в Минск три раза, и только после третьей пробы и после того как Губенко окончательно отказался снимать­ся из-за занятости в театре и в другой картине, Туров утвердил на роль Высоцкого.

А сначала Туров заказал Высоцкому песни для фильма. 27 августа 1965 года Высоцкий подписывает договор на написание трех песен.

Удивительно трогательный и лиричный сценарий Г.Шпалико­ва был о детстве тех, кто во время Великой Отечественной войны впервые перенес тяжесть утраты близких, погибших на фронте. Все мы родом из своего детства, и каждый по-своему вспоминает на­чало жизни. Для В.Турова этот фильм о трагедии войны был час­тично автобиографичным. Зимой 1942 года на глазах шестилетнего Вити Турова немцы казнили отца, а потом угнали его вместе с ма­терью в Германию. Из неволи их освободили американцы, но мать с сыном потеряли друг друга. Полгода скитался мальчик по Евро­пе, и сам вернулся на родину в Могилев.

Высоцкий играл в фильме тридцатилетнего капитана-танкиста, прошедшего войну, горевшего в танке. Для него эта роль была тоже косвенно биографична — его герой сочинял и исполнял соб­ственные песни. Образ героя и актера слились вместе. Туров очень органично соединяет образ сценарного Володи-танкиста с поэзией Высоцкого. Как будто это он сам, с честью пройдя бои, возвратился после госпиталя в свой разоренный войной западный городок, уви­дел, как вырос соседский мальчишка, узнал, что погиб его отец, убе­дился еще раз, что нет теперь кругом «ни одной персональной судь­бы», в которой не кровоточили бы военные раны. Но, вместо слов утешения и жалости, шутками подбадривает других танкист Володя с обожженным, покалеченным лицом. Соседка (ее играет Нина Ургант) скажет: «Главное — глаза целы». И в ответ — такая знакомая теперь усмешка Высоцкого, неповторимые интонации его голоса: «Как только танк загорелся, я их тут же закрыл. И, представляешь, совершенно случайно через полтора месяца открываю их и вижу: си­дит напротив меня малый в кальсонах — тесемочки болтаются — и зевает во весь рот. Очень скучно ему на меня смотреть...»

Потом он возьмет чудом уцелевшую гитару и будет петь о пе­режитом...

Мне этот бой не забыть нипочем —

Смертью пропитан воздух,

А с небосклона бесшумным дождем

Падали звезды...

По сценарию Г.Шпаликова песни в фильм не планировались. Однако уже в первый свой приезд Высоцкий спел довольно много песен о войне: «Штрафные батальоны», «Высота», «Звезды», «Жил я с матерью и батей...». Эти ранее написанные песни предполага­лось включить в картину. По разным причинам в фильм вошло не все... Песня «Звезды» прозвучала почти полностью, но куплеты в ней разрознены. Высоцкий начинал петь с конца (специально, что­бы разрушить логику песни, скрыть ее подлинный смысл от цензу­ры), затем возвращался к началу. Из песни «Высота» в фильм вошел фрагмент, который исполнялся на мотив «Раскинулось море широ­ко». Не позволил метраж картины ввести «Штрафные батальоны» и «Жил я с матерью и батей...». Специально для фильма была на­писана только песня «В холода, в холода...». Это была стилизация на некоторые довоенные песни. И в фильме она звучала с патефон­ной пластинки. Песня «Братские могилы» была написана для спек­такля «Павшие и живые», а для фильма Высоцкий ее только дора­батывал...

В.Туров старался построить фильм таким образом, чтобы пес­ни не являлись отдельными концертными номерами, чтобы невоз­можно было изъять их из фильма, не разрушив при этом целост­ности картины.

В.Высоцкий: «"Беларусьфильм", пожалуй, единственная сту­дия, где так бережно используются песни в фильмах всегда. Виктор Туров, другие ребята, которые работают здесь, находят возмож­ность и место для этих песен, чтобы они были на равных с изо­бражением».

Как актер Высоцкий в этой картине еще не был реализован полностью, но важным было то, что его фамилия обозначена в тит­рах уже в новом качестве — автора текстов песен, и таким образом В.Туров официально открыл Высоцкого для миллионов людей как поэта, композитора и исполнителя...

Песню «Братские могилы» исполнял в фильме Марк Бернес, го­лос которого был неразрывно связан с песнями военного времени, и который потому знала вся страна. Высоцкий же сделает эту пес­ню своей визитной карточкой. С этой песни он неизменно начинал свои выступления. Почти везде. И говорил при этом так: «Я нарочно начал с этой песни, чтобы у вас исчезли сомнения, что перед вами тот самый, кого вы ждали».

Он пел сидящим в зале:

Здесь нет ни одной персональной судьбы —

Все судьбы в единую слиты, —

имея в виду не только судьбы погибших на войне, но и свою собст­венную «слитую» с судьбами слушателей. Братские могилы — сим­вол единения всех... Он считал эту песню самой главной по значи­мости среди своих военных песен.

Именно эта песня Высоцкого впервые прозвучала по радио 21 августа 1966 года в передаче «С добрым утром!» в исполнении М.Бернеса.

Интересны воспоминания о Высоцком того времени участника съемочной группы кинооператора студии «Беларусьфильм» Ф.Кучара: «Первое впечатление от Высоцкого — его обыкновенность. В лю­бой толпе он был своим, сливался с ней. Позже я понял, что эта «незаметность» и есть черта большого актера, так называемой «ан­тизвезды». Он не образец для подражания — он такой же, как все. В нем люди узнают себя. Таким был Жан Габен, Петр Алейников, также — Алексей Баталов, Евгений Леонов...

Еще одна черта, выгодно отличавшая его от многих других ак­теров, —«антиактерское поведение "антизвезды"»: никакой экзаль­тации, никаких истерик. Вокруг него всегда образовывалась атмо­сфера доверия, доброжелательности, соучастия».

Съемки фильма проходили в Слониме и Гродно, в ноябре в Смоленске, а в декабре 65-го и январе 66-го года Высоцкий выез­жал в Ялту. На экраны страны фильм вышел в конце 1966 года.

«ПАВШИЕ И ЖИВЫЕ»

Во время гастролей в Ленинграде Ю.Любимов продолжал репе­тировать спектакль «Павшие и живые». Было задумано сделать его к 20-летию Победы. Идею спектакля подсказал К.Симонов, и он же пригласил в соавторы Д.Самойлова, Ю.Левитанского, Б.Грибанова... Оформлял спектакль художник Юрий Васильев.

По замыслу Любимова, актеры должны выступать от имени це­лой плеяды поэтов военных лет, создавая собирательный образ по­коления, чья жизнь была испытана и прервана войной, — Павел Ко­ган, Михаил Кульчицкий, Всеволод Багрицкий, Семен Гудзенко...

В.Высоцкий: «Это спектакль о жизни и смерти, о том, как мало отпущено человеку времени, — и почему-то первыми всегда уходят лучшие; спектакль о собственной причастности к событи­ям, о которых речь, о собственных невозвратимых потерях и неза­живших ранах; спектакль о жертвах, которые приносились людь­ми сознательно, во исполнение высочайшего долга...»

Эта работа театра о великой цене Победы, пронизанная болью, сочувствием к невинным жертвам, показалась кое-кому тогда не ко времени. Уже начался «откат» от антисталинской платформы XX и XXII съездов партии. В ЦК и правительстве после отставки Н.Хру­щева началось брожение. Одни надеялись, что продолжится отход от культовских традиций, тем более что новое руководство мысли­лось как коллективное: Брежнев, Косыгин, Подгорный... Другие мечтали о полной реабилитации культа, о том, чтобы Сталин сно­ва засиял во всей славе. Любимов же строил спектакль как рас­сказ о поколении, начавшем сознательную жизнь в конце страш­ных 30-х годов, а война стала самым светлым, как это ни страшно говорить, периодом в их жизни.

Репетировать спектакль начали задолго до получения разреше­ния цензуры. Новому театру нужен был репертуар, а в Управлении культуры пьесы читают долго и долго пишут заключения. К тому же, все тексты, используемые в спектакле, были опубликованы.

Одним из центральных эпизодов спектакля был сюжет под на­званием «Чиновник» о фронтовых мытарствах писателя Э.Казаке­вича, автора знаменитой «Звезды». Он ушел из газеты на фронт, будучи освобожденным от воинских обязанностей, убежал от бди­тельного чиновничьего ока, упрямо следуя своему пониманию чело­веческих обязанностей. А за ним следовали до 45-го года «дело о по­беге», с одной стороны, и приказы об орденах за проявленную доб­лесть — с другой. Участвовали в этой новелле А.Демидова в роли жены Казакевича, Э.Кошман играл друга Казакевича, Л.Буслаев — самого Казакевича. Высоцкий играл «энкавэдэшника», который и преследовал Казакевича. Причем играл чрезвычайно сатирически. Он выходил на сцену прямо с письменным столом, великолепно и очень смешно с украинским акцентом произносил текст, выис­кивая во всех поступках Казакевича что-нибудь предосудительное, преступное. Читая рапорты, делал многозначительные паузы, отче­го белое сразу становилось черным. Например, с особой злорадностью подчеркивал: «Казакевич сбежал!» А дальше следовало: «...из эвакогоспиталя в действующую армию». Но это для особиста как бы уже не имело значения. Или еще: «В последнее время Казакевич много говорил!», и только после паузы, недоуменно и разочарован­но: «...о выезде на фронт». В результате получалась фигура страш­ная, невежественная, но облеченная властью. Все, смотревшие эту сцену — довольно трагическую, — почти рыдали от горького и зло­радного смеха. Было у него в этой роли много импровизации. Это было и смешно, и жутко, потому что актер давал понять: человек-машина, творящий зло от имени власти, — не сценическая част­ность, а вполне реальная угроза нашей жизни. К сожалению, осе­нью 66-го эпизод пришлось из спектакля убрать, так как чиновни­ки Управления культуры усмотрели намек на свой счет: «При чем тут 37-й год, когда вы говорите о войне? А Высоцкий! Кого играет Высоцкий?! У нас нет и не было таких людей!»

22 июня 1965 года состоялся первый показ спектакля Управле­нию культуры, проходивший в помещении Театра им. Моссовета, где «Таганка» играла свои спектакли во время ремонта собственно­го здания. В этот же день, но 68 лет назад — 22 июня 1897 года, — на знаменитой встрече гениальных российских режиссеров — В.Немировича-Данченко и К.Станиславского был провозглашен главный тезис организации нового театра: «Всякое нарушение творческой жизни театра — преступление!» У советских чиновников от куль­туры было свое понимание творчества...

Любимов, предчувствуя предстоящую борьбу, часть мест в зале распределил сам. Но в основном зал заполнили представите­ли МК партии — довольно консервативные люди, большинство ко­торых ни к театру, ни к искусству вообще отношения не имели. Их обязанностью было осуждать и хулить. Театр сделал невозможное: люди, которые пришли закрывать спектакль, плакали, смеялись, ап­лодировали так, что стопроцентного осуждения и проработки не получилось.

Но все же, спектакль к публике не допустили... У входа в театр вывесили объявление: «Спектакли «Павшие и живые», назначенные на 24, 27 июня; 3, 5 июля, отменяются». Билеты на спектакль были проданы на месяц вперед, но зрители билеты не сдавали и смотре­ли повторно «Антимиры» и «Доброго человека...».

30 июня театр снова проводит открытую репетицию «Павших». Состоялось еще одно обсуждение спектакля и снова премьера отло­жена. И в июле, и в августе шли обсуждения «Павших» — пять раз в Управлении культуры, в Кировском райкоме партии совместно с партийным активом района, на бюро райкома КПСС, на коллегии

Министерства культуры СССР в присутствии министра Е.Фурцевой, в Отделе культуры ЦК, в военной комиссии Союза писателей. Было внесено 19 поправок. Кроме официальных лиц, в этих обсуждениях принимали участие В.Плучек, О.Берггольц, С.Наровчатов, Л.Копелев, К.Симонов, П.Капица, Г.Бакланов, А.Вознесенский и др.

... За спектакль вступились писатели-фронтовики — Ю.Левитанский, Д.Самойлов, Б.Окуджава, А.Твардовский, Е.Винокуров и др. Под непрекращающимся давлением общественности Управле­ние вынуждено было «поднять вверх руки» — и премьера для всех состоялась 4 ноября 1965 года.

Интересно было художественное решение спектакля: подиум из трех сходящихся помостов, меняющий цвет экран на задней стене сцены и чаша Вечного огня. На сцене в финале вспыхивает и горит натуральное пламя Вечного огня, предвосхищая то, что позже за­жгут в Александровском саду у стен Кремля.

Художник-декоратор Д.Боровский, который через полгода при­дет работать на «Таганку», был поражен увиденным: «Когда вспых­нул огонь, я оторвался от спинки кресла и не дышал до самого кон­ца. Порой в театре очень трудно зажечь даже одну свечу, кое-где и курить на сцене в спектакле запрещено, нужно биться с пожарника­ми. Но чтобы огонь? Пламя огня? Неслыханно. Это было для меня ошеломляюще по дерзости театра. По сути, это был вызов! Священ­ный огонь! Учтите, Вечного огня в Москве тогда еще не зажгли...»

Каждый раз весь зрительный зал вставал, чтобы почтить па­мять погибших минутой молчания... На всех спектаклях зрители плакали. Спектакль стал событием.

Актеры играли без грима. Никто из них не старался быть по­хожим на своего героя, не подражали поэтической манере какого-либо поэта. Просто каждый из актеров стремился донести до зри­телей прекрасные стихи. В конце спектакля Высоцкий пел песню на стихи Ю.Левитанского «Дорога». А в самом финале Высоцкий ис­полнял песню на стихи белорусского поэта Анатоля Вертинского — «Каждый четвертый».

В спектакле Любимовым была задумана новелла «Диктатор-завоеватель». В ней выходят четверо немецких солдат с закатанными рукавами, бравые, наглые, как они шли по нашей стране в начале войны. Для этой сцены Высоцкий написал песню «Солдаты группы "Центр"». Кроме того, он предложил в спектакль еще четыре пес­ни: «Сколько павших бойцов полегло вдоль дорог...», «Звезды», «Вы­сота» и «Братские могилы». Но Любимов их не принял, понимая их непроходимость через цензурные рогатки.

Песню «Солдаты группы "Центр"» Высоцкий написал по заказу Любимова, был заключен договор. Песня получилась лихая и жесто­кая. Историю ее написания вспоминает В.Акимов: "«Солдаты груп­пы "Центр"» он написал весной — 27 апреля 1965 года. Это было на квартире у Левы Кочаряна. Мы сидели, болтали о чем-то, а Воло­дя, занятый какими-то своими мыслями, активности в разговоре не проявлял. Потом взял гитару, ушел в другую комнату и какое-то время не появлялся. Затем приходит и спрашивает меня: «Какая из групп немецких армий воевала на Украине?» Он знал, что я серьез­но увлекаюсь историей, и в частности — историей Великой Отече­ственной войны. И я ему ответил, что в основном там действовала группа немецких армий «Юг», но участвовала группа «Центр», ко­торая двигалась по Белоруссии, захватывая при этом северные об­ласти Украины. Володя выслушал, кивнул и снова ушел, а мы, со­вершенно не придав этому значения, продолжали разговор. Потом он вернулся и с ходу спел эту песню. Уже потом я Володю спросил, почему, дескать, ты взял в песню все-таки «Центр»? Ведь в основ­ном шла все же группа «Юг»? А он отвечает: «Ты пойми, «Центр» — слово намного лучше. Это как затвор щелкает!» "

В этой же новелле Высоцкий одновременно играл две роли: Ча­плина и Гитлера. Играл сильно, гротескно. Если Губенко в этой роли смеялся над бесноватым фюрером, то Высоцкий — ненавидел, смех его зол, он предупреждает: «Это опасно!» Он раскалял карикатуру на Гитлера такой незажившей ненавистью, как будто игралась она не в 65-м году, а в 41 — 42-м годах.

В чаплинской пародии Чарли у Высоцкого был беззащитен в своем простодушии и доброте.

На премьере и в первых представлениях Высоцкий блестяще читал стихи М.Кульчицкого: «Яраньше думал: "лейтенант"звучит "налейте нам"». Летом 1972 года на гастролях в Ленинграде Вы­соцкий срочно был введен на роль С.Гудзенко. С тех пор он закан­чивал трагический спектакль словами талантливого поэта: «Нас не нужно жалеть...»

Высоцкий очень любил эти роли и часто на концертах, в ин­тервью рассказывал об этом спектакле, читал стихи военных по­этов. Сохранилась телевизионная запись исполнения стихотворе­ний М.Кульчицкого и С.Гудзенко, которая дает представление о его мастерстве чтеца, о его умении максимально вживаться в стих, сли­ваться с поэзией, передавать ее публике. Он читал их стихи, словно свои кровные, и слова звучат совсем «по-высоцки»...

Вообще, в поэтических спектаклях «Таганки» была особая ма­нера чтения стихов. Любимов требовал отказа от ложной деклама­ции, и это лучше всего удавалось Высоцкому.

Из рецензии на спектакль К.Рудницкого: «Тут, в «Павших и живых», артистическая индивидуальность Высоцкого в первый раз внятно и отчетливо заявила о себе. Губенко читал стихи Семена Гудзенко с великолепной лихостью, я бы сказал — по-гвардейски, Зо­лотухин читал Самойлова радостно, упоенно, раскованно, Смехов читал Слуцкого сурово, мерно и трезво, Хмельницкий читал Пав­ла Когана тревожно и горько. Голос Высоцкого словно бы взмывал над этими голосами в высокое небо трагедии, заранее торжествуя и всех объединяя в нетерпеливом предощущении боя. Конечно, и здесь он еще не оказывался в центре спектакля: многофигурная ком­позиция предполагала создать и создала коллективный образ воен­ного поколения поэтов».

В этом году в театр был принят Александр Калягин. С первой же встречи Высоцкий произвел на Калягина «потрясающее» впе­чатление: «Я пришел на «Таганку», сентябрь месяц, сбор труппы, 1965 год, часть людей я знал. Стоял паренек в каком-то пиджаке, абсолютно стоптанные под 45 градусов каблуки, и я был потрясен, когда мне сказали — Высоцкий...»

АНДРЕЙ СИНЯВСКИЙ

В сентябре в центре Москвы у Никитских ворот был арестован литературовед и литературный критик, член Союза писателей, на­учный сотрудник Института мировой литературы Андрей Синяв­ский. Взгляды Синявского на литературный процесс в СССР рас­ходились с официальными. Однажды он пошутил: «У меня с Со­ветской властью расхождения не политические, а стилистические». С 1956 года через дочь французского дипломата Элен Замойскую он начал пересылать рукописи за границу и печататься под псевдони­мом Абрам Терц (есть такой персонаж в одесской «блатной» песен­ке). Псевдоним придумала жена Синявского — Мария Васильевна Розанова. А сам Синявский по этому поводу говорил: «Нужно было печатать под псевдонимом, чтобы не арестовали. Русская традиция очень грустная, любит красивые псевдонимы — Максим Горький, Андрей Белый, Эдуард Багрицкий... Абрам Терц — это литературная маска моя. Он гораздо моложе меня, никакой бороды. Человек сво­бодный, расхлябанный, вор и бандит. Это — в моей стилистике.

Хотя в этих сочинениях я не писал ничего ужасного и не при­зывал к свержению советской власти. Достаточно уже одного того, что ты как-то по-другому мыслишь и по-другому, по-своему ста­вишь слова, вступая в противоречие с общегосударственным сти­лем, с казенной фразой, которая всем управляет. Для таких авторов, так же как для диссидентов вообще, в Советском Союзе существует специальный юридический термин: «особо опасные государствен­ные преступники». Лично я принадлежал к этой категории».

О том, что Синявский не только критик, но и пишет фантасти­ческие рассказы, Высоцкий знал еще до процесса. Его совершен­но потрясла повесть «Пхенц» — о пришельце из другого мира. Это была даже не фантастика, а что-то высокое, глубоко философское, с дерзким нарушением канонов соцреализма.

Самому Синявскому нравилось быть двуликим — в нем жил и ведущий советский литературовед Андрей Синявский, и потаен­ный, издевающийся осквернитель «святынь» Абрашка Терц. В своей художественной прозе Синявский как бы перевоплощается в Тер­ца, мистификатора, не чурающегося и убийственной иронии, и ма­терного словечка. В 62-м году в журнале «Иностранная литерату­ра» появилась статья об антисоветской сущности сочинений Абра­ма Терца. Автор статьи Б.Рюриков писал: «В прошлом году в Англии и Франции вышел роман «Из советской жизни» под названием «Суд идет». Автор укрылся под псевдонимом Абрама Терца. Даже из со­чувственного изложения ясно, что перед нами неуемная антисовет­ская фальшивка, рассчитанная на не очень взыскательного читате­ля... Ратующие против социалистического реализма эстетствующие рыцари «холодной войны» — к какой достоверности, к какой прав­де тянут они?..»

О том, что этот самый Терц живет не за бугром, а под носом у КГБ, тогда еще не знали. Синявский и Розанова к аресту готовились, понимая, что рано или поздно это случится. Тем не менее арест про­изошел очень неожиданно...

8 сентября 1965 года Синявский шел на лекцию, когда сзади раздался голос: «Андрей Донатович?» — Синявский оглянулся, ни­кого не увидел, стал поворачивать обратно — и одним движением его запихнули в машину, которая уже стояла сзади с распахнутой дверцей. Хотя кругом было много народу, никто ничего даже не за­метил. Потом сразу Лубянка, допросы. Первые несколько дней Си­нявский пытался отрицать, что он и есть тот самый Абрам Терц, но затем понял, что бесполезно отрицать факты, которые были на ру­ках у следователей. Факты он признал, но не признал себя винов­ным в антисоветской деятельности.

А через несколько дней был арестован друг Синявского поэт-переводчик Юлий Даниэль, публиковавший на Западе свою прозу (повесть «Говорит Москва») под псевдонимом Николай Аржак. Об­винение было аналогичным.

М.Розанова: «Когда арестовали Синявского и это дошло до Вы­соцкого, он пришел ко мне. У нас телефона не было, к нам без звон­ка все приходили. И вот пришел Высоцкий в нашу жуткую комму­нальную квартиру, снял со стены гитару и спел песню «Говорят, аре­стован добрый парень за три слова...». И вообще, весь первый год, когда Андрей Донатович был в лагере, — весь этот год перекликал­ся с песнями Высоцкого...»

К Розановой пришел не только Высоцкий. Пришли с обыском и в числе прочих вещей забрали магнитофон и пленки с записями Высоцкого. Эти пленки присовокупили к делу.

А.Синявский: «К концу следствия меня вызвали в Лефортово, на допрос, но почему-то не в обычный кабинет следователя, а по­вели какими-то длинными коридорами. Наконец открыли дверь ка­бинета, где сидело много чекистов. Все смотрят на меня достаточно мрачно, предлагают сесть и включают магнитофон. Я слышу голос Высоцкого. По песням я догадываюсь, что это наши пленки, кото­рые изъяты, вероятно, у нас при обыске. Мне песни доставляют ог­ромное удовольствие, чего нельзя сказать про остальных присутст­вующих. Они сидят с достаточно мрачным видом, перекидываясь взглядами. Песни на этой пленке были очень смешные, и меня по­разило, что никто ни разу не улыбнулся, даже когда Высоцкий пел "Начальник Токарев" и "Я был душой дурного общества". Потом они стали говорить об антиобщественных настроениях этих песен, тре­бовать от меня согласия на уничтожение пленок. Я, естественно, спорил. Говорил, что, напротив, мне песни эти видятся вполне пат­риотичными, что их нужно передавать по радио, что они воспева­ют патриотизм и героизм, ссылаясь, в частности, на одну из них — «Нынче все срока закончены, а у лагерных ворот, что крест-накрест заколочены, надпись "Все ушли на фронт"». Вот, говорил я, даже блатные в тяжелые минуты для страны идут на фронт. Тогда один из чекистов спрашивает меня: "Ну, ведь это можно понять так, что у нас до сих пор есть лагеря?" — "Простите, — отвечаю, — а меня вы куда готовите?" Он ничего не ответил. В общем, я отказался от того, чтобы пленки стерли. Тогда они сказали, что хорошо, пленки они вернут, но один рассказ все-таки сотрут — рассказ о том, как в Красном море к Ростову плывут два крокодила, маленький и боль­шой, и маленький все время пристает с вопросами к большому: "А мы до Ростова плывем?", А мы в Красном море плывем"».

М.Розанова: «Был у Высоцкого рассказ, который мы называли "Рассказом о двух крокодилах". На самом деле было не два, а три кро­кодила — один утонул, второй стал секретарем райкома, а третий остался крокодилом... Совершенно дурацкая история, там еще была медведица, которая оказалась Надеждой Константиновной Круп­ской. Высоцкий потом рассказывал мне, что его вызвали на Лубян­ку, грозили, что, если он «не заткнется», ему придется плохо. Ему было тяжело, очень тяжело в то время. Но держался он удивитель­но достойно. Часто навещал меня. Однажды, придя, почти настой­чиво требовал, чтобы мы поехали вместе на свидание к Синявско­му, и на мои возражения: "Это невозможно" — твердил: "Ничего, прорвемся"».

Об этих событиях Высоцкий написал в Магадан И.Кохановскому.

Письмо датируется 20 декабря 1965 года: «...Ну а теперь перей­дем к самому главному. Помнишь, у меня был такой педагог — Си­нявский Андрей Донатович? С бородой, у него еще жена Маша... Так вот, уже четыре месяца, как разговорами о нем живет вся Москва и вся заграница. Это — событие номер один. Дело в том, что его арестовал КГБ. За то, якобы, что он печатал за границей всякие произведения: там —за рубежом — вот уже несколько лет печата­ется художественная литература под псевдонимом Абрам Терц, и КГБ решил, что это он. Провели лингвистический анализ — и вот уже три месяца идет следствие. Кстати, маленькая подробность.

При обыске у него забрали все пленки с моими песнями и еще кое с чем похлеще — с рассказами и так далее. Пока никаких репрессий не последовало, и слежки за собой не замечаю, хотя — надежды не теряю. Вот так, но — ничего, сейчас другие времена, другие мето­ды, мы никого не боимся, и вообще, как сказал Хрущев, у нас нет по­литзаключенных...»

Еще до начала судебного процесса в газете «Известия» были опубликованы две статьи, в которых деятельность писателей «со­ветская общественность осудила», а сама деятельность расценива­лась как «агитация и пропаганда, проводимая в целях подрыва или ослабления Советской власти...», и «виновность писателей была до­казана». Синявского и Даниэля обвинили в передаче на Запад «анти­советских» литературных произведений и публикации их под псев­донимами Абрам Терц и Николай Аржак.

О предстоящем суде над писателями сообщили «голоса». Арест писателей был воспринят как пролог к зловещим переменам. В этой обстановке тревоги и неопределенности 5 декабря 1965 года на Пуш­кинской площади в Москве прошел первый за время существова­ния Советской власти «митинг гласности» в защиту Синявского и Даниэля. Собралось несколько сотен человек. Правозащитники раз­вернули небольшие плакаты, но их быстро выхватили натрениро­ванные руки, и даже стоявшие рядом не успели прочесть, что было на плакатах. Потом стало известно, что надписи гласили: «Требу­ем гласности суда над Синявским и Даниэлем!» и «Уважайте совет­скую Конституцию!» Одним из организаторов митинга был извест­ный впоследствии правозащитник Владимир Буковский.

5 января 1966 года состоялась беседа Л.Брежнева с председате­лем правления Союза писателей К.Фединым, после которой Секре­тариат ЦК КПСС постановил провести над А.Синявским и Ю.Да­ниэлем открытый судебный процесс.

Процесс над двумя «отщепенцами, перевертышами, оборотня­ми, двурушниками и изменниками родине», как их называла услуж­ливая пресса и угодливые коллеги по писательскому цеху, состоялся в Верховном суде РСФСР 10—14 февраля 1966 года. Процесс ока­зался «открытым» не для всех — в зал суда пускали по пропускам, показания свидетелей защиты во внимание не принимались. Оба подсудимых виновными себя не признали и в последнем слове на­стаивали на праве свободы творчества и на невозможности судить о художественности произведения по Уголовному кодексу.

А.Синявский: «Пересылка произведений на Запад служила наи­лучшим способом «сохранить текст», а не являлась политической акцией или формой протеста».

Ю.Даниэль: «...никакие обвинения не помешают нам — Синяв­скому и мне — чувствовать себя людьми, любящими свою страну и свой народ».

По статье 70 УК РСФСР — «Антисоветская деятельность и про­паганда» — Синявский был приговорен к семи, а Даниэль — к пя­ти годам лагерей строгого режима. Приговор обжалованию не под­лежал.

О ходе процесса подробно рассказывали западные «голоса». Сам процесс и реакцию на него общественности принято считать началом движения, позже названного «правозащитным». В лексико­не граждан и «голосов» появились новые слова: «диссидент», «узник совести», «спецлечение»; позднее — «отказник», «невозвращенец»...

Этот процесс был беспримерным не только потому, что лю­дей судили за слово, но и потому, что обвиняемые были первыми людьми, не раскаявшимися на процессе, как этого от них требова­ли. Они не признали себя виновными, несмотря на давление сле­дователей, судей, общественных обвинителей и огромного количе­ства доброхотов, которые ничего и не читали из книг Синявского и Даниэля, но своими письмами во все инстанции требовали при­менения к ним самых суровых мер.

В марте 66-го в защиту писателей встали итальянские ком­мунисты, предложившие открыть дискуссию на страницах «Лите­ратурной газеты» по поводу свободы слова в СССР. В дискуссии итальянцам было отказано, зато от имени советских коммунистов на XXIII съезде КПСС выступил М.Шолохов с осуждением «отще­пенцев и оборотней».

Высоцкий, для которого линия партии всегда проходила где-то в стороне, не остался в стороне от происходящих событий и сразу после процесса написал гневное сатирическое стихотворение «Вот и кончился процесс...»:

Посмотреть продукцию:

Что в ней там за трещина,

Контр-ли революция,

Анти-ли советчина.

Но сказали твердо: «Нет!

Чтоб ни грамма гласности!»

Сам все знает Комитет

Нашей безопасности.

Понятно, что это стихотворение, как и письмо итальянских коммунистов, опубликовано не было.

Высоцкого не полюбили в КГБ особенно в ту пору, потому что он с его блатной тематикой был очень созвучен ситуации, в которой жил тогда советский народ. В следующем году будет при­нята статья УК 190-1 — «Распространение заведомо ложных из­мышлений, порочащих советский государственный и обществен­ный строй». Письменная или устная критика однопартийной сис­темы, безальтернативных выборов парламента, голосующего всегда только «за», наказывается лишением свободы до 3 лет. Опасность быть осужденным по этой статье сопровождала Высоцкого до кон­ца жизни...

М.Розанова обратилась в Верховный суд с просьбой о поми­ловании, избрав в качестве мотива трудности воспитания малолет­него сына (на момент ареста сыну Егору было восемь месяцев). 12 мая 1971 года руководитель КГБ Ю.Андропов выступил с инициа­тивой: сократить срок пребывания в тюрьме А.Синявскому. И хотя Синявский остался на позиции непризнания своей вины и отрицал антисоветский характер своих действий, его освободили из лагеря 8 июня 1971 года. По этому случаю Высоцкий устроил на квартире Синявского «творческий отчет», спев все песни, написанные за годы отсидки хозяина квартиры. Синявскому тогда показалось, что Вла­димир отошел от блатной песни и стал заниматься легальной заказ­ной тематикой. Он не заметил, что поэт уже исчерпал блатную тему, его не удовлетворял один и тот же тип героя, переходивший из пес­ни в песню. Поэтический мир Высоцкого нуждался в расширении, без которого сочинительство стало бы топтанием на месте.

Отсидев в лагере пять лет и девять месяцев, Синявский пробо­вал вернуться к легальной литературной работе. В Москве того вре­мени это оказалось невозможным. Писатель был обречен на судь­бу изгоя, тогда он попросил разрешения выехать на Запад. В авгу­сте 1973 года писатель с семьей выезжает по частному приглашению во Францию и остается там. Бывшие студенты МГУ и ученики Си­нявского — Мишель О'Кутюрье, Клод Фрийо и Луи Мартинес, став­шие славистами во Франции, — пригласили его преподавать. С 1973 по 1994 Синявский — профессор Парижского университета «Гран Пале», где читал лекции по русской литературе.

Старая интеллигентская эмиграция поначалу тоже очень теп­ло приняла их. Никто из них, конечно, Синявского не читал, но ду­мали — «борец с советской властью». Однажды Синявские решили показать одной пожилой паре песни Высоцкого. Те послушали и за­тем, помявшись, сказали: «М-да... Конечно, это очень интересно. Но Шаляпин пел лучше! Потому что не хрипел и не кричал». Они не понимали и текстов, потому что были оторваны от нынешней поч­вы и времени России.

В июле 74-го в Париже, анализируя литературный процесс в России, Синявский писал: «До сих пор мы не вышли из полуфольк­лорного состояния. Когда словесность не имеет силы расправить крылья в книге и пробавляется изустными формами. Но эта участь (участь всякого подневольного искусства) по-своему замечательна, и поэтому мы в награду за отсутствие печатного станка, журналов, театров, кино получили своих беранжеров, трубадуров и менестре­лей — в лице блестящей плеяды поэтов-песенников. Я не стану на­зывать — их имена и так всем известны, их песни поет и слушает вся страна, празднуя под звон гитары день рождения нового, нигде не опубликованного, не записанного на граммофонную пластинку, поруганного, загубленного и потому освобожденного слова.

У меня гитара есть — расступитесь, стены!

Век свободы не видать из-за злой фортуны!

Перережьте горло мне, перережьте вены —

Только не порвите серебряные струны!

Так поют сейчас наши народные поэты, действующие во­преки всей теории и практике насаждаемой сверху «народности», которая, конечно же, совпадает с понятием «партийности» и никого не волнует, никому не западает в память и существует в разрежен­ном пространстве — вне народа и без народа, услаждая лишь слух начальников, да и то пока те бегают по кабинетам и строчат докла­ды друг другу, по инстанции, а как поедут домой, да выпьют с ус­татку законные двести граммов, так и сами слушают, отдуваясь, маг­нитофонные ленты с только что ими зарезанной одинокой гитарой. Песня пошла в обход поставленной между словесностью и народом, неприступной, как в Берлине, стены и за несколько лет буквально повернула к себе родную землю. Традиции старинного городского романса и блатной лирики здесь как-то сошлись и породили совер­шенно особый, еще неизвестный у нас художественный жанр, за­местивший безличную фольклорную стихию голосом индивидуаль­ным, авторским, голосом поэта, осмелившегося запеть от имени жи­вой, а не выдуманной России. Этот голос по радио бы пустить — на всю страну, на весь мир — то-то радовались бы люди...»

Арест и лагерь сделали А.Синявского осторожным конспира­тором — он не назвал фамилии Высоцкого в статье, не желая ему навредить.

Когда Высоцкий только пришел на «Таганку», он был очень дружен с Эдуардом Арутюняном, Борисом Буткеевым, Эдуардом Кошманом — и все это были «пьющие ребята». Да и сам театр бу­дут часто называть «театром пьющих мужчин». Неоднократное «на­рушение режима» этой компанией привело 3 октября к заседанию месткома с повесткой «о недопустимом поведении артистов Высоц­кого и Кошмана». Предупредили... Не внял и на неделю уехал в Бе­лоруссию на съемки. 15 октября — новое осуждающее собрание.

К этому времени в театре сформировалось ядро довольно силь­ных актеров, и было мнение оставить человек 20 — 25 при преж­нем фонде заработной платы. Желание актеров зарабатывать боль­ше привело к очень острому обсуждению и осуждению. Больше всех кричал А.Васильев: «Уволить! Выгнать!» Не выгнали, объявили вы­говор. Ю.Любимов категорически настаивает на добровольно-при­нудительном лечении.

15 ноября Высоцкий добровольно без конвоя ложится в боль­ницу № 8 им. З.П. Соловьева. В то время эта специализированная психоневрологическая больница на Шаболовке, как ласково ее на­зывали сами врачи — «соловьевка», считалась одной из лучших в России. Попасть туда на лечение было сложно, больных клали в «соловьевку» только по направлению диспансерного отделения больни­цы. На этот раз «направлением» послужила просьба Ю.Любимова.

Вспоминает психиатр Алла Машенджинова, которая на про­тяжении многих лет была лечащим врачом Высоцкого: «Как-то ко мне в больницу приехал художественный руководитель Театра на Таганке Юрий Любимов и попросил отпускать Володю на спектак­ли. Я согласилась, но только с сопровождением. За Володей вече­ром приходила машина, и я попросила аспиранта Мишу Буянова сопровождать Высоцкого в театр. Попасть тогда на «Таганку» было невозможно, и Миша с радостью согласился. Он несколько раз со­провождал Высоцкого до театра и обратно. Конечно, до конца по­верить в то, что он болен, Володя не мог. Ему казалось, что если захотеть, то пить можно бросить самостоятельно. Часто навещала Высоцкого его жена Людмила, которая приходила в больницу вме­сте с детьми».

Вспомнила Алла Вениаминовна и звонок к матери Владимира, который состоялся, когда сын впервые попал в эту больницу: "Если бы она проявила хотя бы сотую долю того внимания, с которым уча­ствовала в посмертном признании имени Высоцкого, для Володиного выздоровления это было бы жизненно важно. Она была жестким человеком. Как Володя мне тогда сказал: «Да не звоните вы ей, она все равно ко мне не придет...» Обычно меня осаждали родители дру­гих больных, чтобы рассказать историю болезни своих детей. Мать Владимира на мой звонок ответила строго: «Нечего мне звонить, он взрослый»". Больше А.Машенджинова ей не звонила.

В.Высоцкий — И.Кохановскому: «А теперь вот что. Письмо твое получил, будучи в алкогольной больнице, куда лег по настоя­нию дирекции своей после большого загула. Отдохнул, вылечился, на этот раз, по-моему, окончательно, хотя — зарекалась ворона не клевать, но... хочется верить. Прочитал уйму книг. Набрался характерностей, понаблюдал психов. Один псих, параноик в тихой форме, писал оды, посвященные главврачу, и мерзким голосом чи­тал их в уборной...

Сейчас я здоров, все наладилось. Коля Губенко уходит снимать­ся, и я буду играть Керенского, Гитлера и Чаплина вместо него. Ман­драж страшный, но — ничего. Не впервой!

Вот, пожалуй, пока все. Пиши мне, Васечек, стихи присылай. Теперь будем писать почаще. Извини, что без юмора, не тот я уж, не тот. Постараюсь исправиться. Обнимаю тебя и целую. Васек».

Впечатления от пребывания в больнице стали сюжетом песни, написанной сразу же после выхода:

Куда там Достоевскому с «Записками...» известными!

Увидел бы покойничек, как бьют об двери лбы!

И рассказать бы Гоголю про жизнь нашу убогую!

Ей-богу, этот Гоголь бы нам не поверил бы!

Он пробыл в больнице до 6 декабря. Лечение, действительно, помогло, и какое-то время ему казалось, что пришло избавление. Ре­миссия продолжалась около двух лет, и он держался даже, казалось бы, в самой располагающей для выпивки обстановке.

Вспоминает А.Городницкий: «В шестьдесят пятом году во время служебной командировки в Москву я позвонил ему домой. Встрети­лись. Это был, по существу, единственный раз, когда мы просидели с ним у него дома всю ночь. Пели песни, разговаривали. Помню, он отказался от налитой рюмки, а когда я начал подначивать его, что­бы он все-таки выпил, грустно сказал: "Погоди, Саня, и ты еще до­живешь до того, что будешь отказываться"».

«ТАГАНКА» — ТЕАТР ЛЮБИМОВА

Мы всегда были винтиками в театре одного режиссера.

Валерий Золотухин

И никогда не знаешь, как лучше ответить.

Ог­рызнешься — получишь горячую порцию «правды жизни»,

промолчишь — разозлишь его не меньше,

и разольется кипяток густой унижающей брани —

аж пар гуляет над прибитыми актерами.

Вениамин Смехов

К концу 65-го года постепенно выработался свой самостоятель­ный почерк, особый стиль «Таганки», отличающий этот театр от всех остальных. Актеры этого театра даже внешне отличались от других — они не только ходили повседневно в джинсах и свите­рах, но так и выходили на сцену. Режиссер создал великолепно тре­нированную, музыкальную труппу, добиваясь от артистов вирту­озного владения телом, доводя актерскую пластику чуть ли не до уровня цирковых трюков. Сегодня Юрия Любимова называют ге­ниальным режиссером, создавшим на основе традиций Вахтанго­ва, Мейерхольда, Брехта собственный театральный стиль, новый сценический язык.

Режиссерского диплома у Любимова не было. В.Смехов: «Лю­бимов сам по себе — необразованный режиссер. Он из актеров — сладких, симпатичных, более-менее успешных, среднего таланта. Любимов необразован в области живописи, изобразительного ис­кусства — все нахватано на уровне интуиции. Он не музыкальный человек, нет слуха. В области литературы тоже скорее нахватан­ный, чем начитанный. В поэзии наивен: по Любимову, читать сти­хи надо по знакам препинания — ему так кто-то сказал. Вот состав­ные. А дальше начинается магия. Он собирает спектакль, слышит всех, превращает сделанное кем-то в нечто другое... Потом вдруг мы въезжаем в период, когда он никого не слушает, а начинает ос­вещать, редактировать, резать, собирать, сочинять, перестраивать и фиксировать. Дальше — генеральная репетиция. Ему кажется, что это провал, а приходят зрители — триумф. Фантастика. Почти все неправильно. Но это — магия!»

В первых же спектаклях Любимов не отступил от своего про­граммного заявления: сделать не театр переживания, а театр пред­ставления. Здесь почти не было традиционной драматургии, театр опирался на инсценировки поэзии и прозы, к которым другие кол­лективы не тяготели. Появление на сцене «Таганки» спектаклей «Ан­тимиры» и «Павшие и живые» перевернуло представление многих о театре, сказалось и на развитии поэзии. Поэты увидели свое слово на сцене, почувствовали вкус к широкой аудитории. Многие зрите­ли после спектаклей «Таганки» открывали для себя уже зрелых по­этов и даже Маяковского.

Все, что ни ставится в театре, рифмуется с событиями за его стенами. Здесь зритель мог услышать со сцены то, что говорилось шепотом дома на кухне. И эти слова формировали общественное мнение, несхожее с официальной идеологией. Поэтому ни один спектакль не выходит к зрителю без скандала. Скандал — такой же знак «Таганки», как красный квадрат в эмблеме театра, который, как плащ матадора, не только дразнил, но и вызывал ярость правитель­ства. По сути, театр Ю.Любимова выполнял роль, театру несвойст­венную, — он был политическим рупором интеллигенции. Безвы­ездно живя в стране и отлично зная истинное положение вещей, многие тем не менее хотели услышать об этом со сцены, хотя бы в виде намеков. И, конечно же, партийная печать отмечала «идейную нечеткость ряда постановок театра», говорили о том, что «театр на­чинает повторять самого себя, настойчиво употребляя одни и те же приемы, замыкаясь в однообразном режиссерском рисунке», и что «актер оказывается лишь пассивным исполнителем режиссерско­го замысла». Дальнейшая жизнь театра покажет, что последнее за­мечание было справедливым — Любимов чаще всего относился к актерам, как к инструменту своих замыслов, напрочь отвергая их самореализацию. Театральные критики в статьях о «Таганке» оха­рактеризуют этот театр как театр коллективный, театр единомыш­ленников, но строящийся на беспрекословном подчинении режис­суре Ю.Любимова.

Правда, Высоцкий на своих концертных выступлениях пытал­ся опровергнуть это устоявшееся мнение: «Иногда раздаются упре­ки: мол, в нашем театре очень мало внимания уделяется актерам. Ну, это несправедливо. Мне кажется, что даже очень много внима­ния. Просто настолько яркий режиссерский рисунок, что в нем, ко­гда работать не с полной отдачей и не в полную силу, обнажаются швы, знаете, как в плохо сшитом костюме... А если это наполняет­ся внутренней жизнью, актерской, тогда... происходит соответст­вие, тогда от этого выигрывает спектакль». Но здесь, скорее, он выдавал желаемое за действительное. Для режиссера Любимова те­зис реформатора театра Немировича-Данченко о режиссере, «уми­рающем в актере», был неприемлем. Да и сам Любимов не скрывал своего отношения к актерам: «Когда мои комедианты видят меня в зале, они лучше играют. Нечто вроде собак и хозяина... Мой театр нуждается в диктатуре...»

Через несколько лет (21.05.1971.) В.Золотухин запишет в сво­ем дневнике: «Он не умеет вызвать творческое настроение артиста. Опускаются руки, хочется плюнуть и уйти. Зажим наступает...»

Наблюдавшая многие годы за Любимовым писательница З.Бо­гуславская написала о нем в своем эссе: «Он бывал груб, деспотичен, когда исполнитель роли не воспринимал его трактовки, он словно «разряжался», наблюдая унижение бестолкового актера. А уж если кто-нибудь отваживался переспросить его о часе репетиции — мож­но было нарваться на издевательство».

Кто-то из актеров принимал такое отношение режиссера к ним как должное, кто-то протестовал. В 1967 году актер «Таганки» Алек­сандр Калягин, сочтя такое отношение к актерам неправильным, из­ложил свой протестный взгляд в письме Любимову... После чего вы­нужден был уйти из этого театра.

Л.Филатов: «Актеры позволяли ему все, они его любили, обожа­ли, получали очередную порцию хамства и прощали. Считали: пока не опустится занавес, мы должны быть с ним. Но мы же не стали артистами на «Таганке» от этого коллективизма. Командой высту­пали на сцену. Командой проорали. Командой взяли друг друга на плечи и унесли. Но тогда мы это любили. Это был как бы наш дом, нас здесь собрали. Но мы там были не сами собой — всеми. Не по отдельности. И даже Вова покойный... Высоцкий. Он был большой индивидуалист, но даже он в рамках театра держался очень уме­ренно. Как все. Таков был закон кадетского корпуса. Он как бы не афишировался, не декларировался, но это было всем понятно: здесь все ведут себя так.

На «Таганке» было много индивидуальностей, которые приня­ли правила такой игры. На какой-то срок. Это не могло длиться всю жизнь. Люди стареют. Люди устают, и у каждого просится наружу нечто. И тот, кто в состоянии исторгнуть это нечто из себя, тот, ко­нечно, уходит».

В.Смехов: «С годами за нами укреплялась репутация «синтети­ческого», «зрелищного» театра, где актеры преуспели во всем — ив драме, и в пантомиме, и в дерзости начальству, и в песнях, и в ли­ризме, и в массовых сценах, и в массовом сочинительстве. Конечно, хватало и среди коллег, и среди чиновников «гробожелателей»:

—  Это не театр, а уличная банда!

—  Это не театр, а шесть хрипов, семь гитар!

—  Я не отрицаю таланта Любимова, но он один, актеров нет!

—  Да они ему и не нужны!

Нас в глаза и за глаза обзывали «марионетками» режиссера».

Да, «марионетки» часто выступали хором. Но разве был хоть один человек в зале, который не различал в этом хоре ярких голосов Высоцкого и Губенко, Славиной и Демидовой, Смехова, Золотухина, Бортника, Филатова, Дыховичного. Но уже не благодаря, а вопре­ки Любимову это был театр, где столько «затертых индивидуально­стей» сочиняло песни, писало стихи и прозу, пробовало себя в ре­жиссуре, причем не только в театре, айв кино, и на телевидении.

Как бы там ни было, публика и театральный бомонд Москвы через пару лет окончательно убедились в том, что на Таганской пло­щади Москвы каждый вечер рождается искусство — своеобразное, живое, непривычное и заставляющее отрешиться от штампов и на­чать думать самостоятельно. Другого такого театра не было не толь­ко в Москве, но и во всей стране, и потому попасть в него зрите­лям было очень трудно. Народ ломился в этот театр, дневал и но­чевал в очередях в билетную кассу. Билеты на спектакли «Таганки» стали в ряд «советского дефицита», и одной из самых крупных взя­ток того времени был лишний билет на спектакль. Тот мизер — 100 и меньше билетов, который продавался через кассу, — почти цели­ком доставался перекупщикам и спекулянтам. (По словам Б.Хмель­ницкого, опальный олигарх Владимир Гусинский начинал свой биз­нес с «распределения» билетов на «Таганку».) Те билеты, которые попадали в сплошь коррумпированные театральные кассы города, были «бронью» и делились между самыми влиятельными ведомст­вами и самыми влиятельными лицами. Ходить на спектакли «Та­ганки» стало модно. Посещение этого театра стало не только пре­стижным, но почти обязательным для поддержания имиджа бюро­кратической элиты и ее обслуги (врачей, завмагов, парикмахеров, портных и т. д. и т. п.).

Ю.Любимов: «Они всегда говорили иностранцам, что театр за­крыт, на ремонте — всегда врали, чтобы не показывать театр. И па­радокс заключался в том, что когда они объявляли свои какие-то праздники: съезды, сборища, конгрессы всевозможные, верховные советы, сессии и так далее — всегда они давали приказ от министра, и у нас отбирали бронь — по двести билетов, по триста. Как Боль­шой театр, так и мы. Они заставляли сдавать билеты в Центральную театральную кассу, брали себе и распределяли между организация­ми. А те, кто хотел попасть в театр, не могли попасть. Попадали че­рез черный рынок, где покупали билеты по тройным ценам.

Они нас ненавидели, но забирали все билеты. Это у них называ­ется диалектикой. Вообще, из 620 билетов только 60 билетов попа­дало в кассу. Артисты с трудом доставали билеты для знакомых.

Остальные билеты шли в Совет Министров, ЦК, Верховный Совет — все брони, брони, брони, — КГБ, партийные инстанции, ЦК, МК, райком — все. Так они показывали свою власть».

Таким образом, театр на две трети заполняла публика бюро­кратическая и мафиозная. Эти люди занимали лучшие места, хотя духовной потребности в этом искусстве не испытывали. Посеще­ние этого престижного театра считалось символом «продвинутости» над остальным обществом, чтобы потом в кругу друзей ко­зырнуть фразами: «Я был в Театре на Таганке» или «Я видел Вы­соцкого». Простой смертный мог надеяться лишь на те 10%, что оставались в кассе театра. И если в большинстве театров билеты продавались сразу на 5 — 10 спектаклей, то «Таганка» была исклю­чением из всех правил. В 7 часов вечера — спектакль, в 6 часов ве­чера — продажа билетов. Шестьдесят билетов на всех желающих. А таковых — вся Москва плюс приезжие, считавшие первым дол­гом попасть именно в этот театр.

В официальной театральной иерархии Театр на Таганке зани­мал самую низшую ступень. «Таганка» подчинялась московским властям, и потому зарплаты были несравнимо ниже, чем в теат­рах союзного или республиканского подчинения. Если труд актера в «союзном» МХАТе стоил 250 рублей, то за аналогичный труд на «Таганке» — 150 рублей. Нагрузка и там, и там одинаковая, а в зри­тельской популярности МХАТ явно уступал, но актер на «Таганке» стоил на 100 рублей дешевле.

Вспоминает писатель Иосиф Раскин: «В середине 60-х годов я очень часто бывал в Театре на Таганке. Что значит часто? Я туда ходил почти каждый день. Достаточно сказать, что спектакль «До­брый человек из Сезуана» я видел 38 раз, спектакль «Десять дней, которые потрясли мир» — 26 раз, «Антимиры» — 20 раз. Я восхи­щался этими ребятами, я каждый раз балдел на этих спектаклях, я был очень хорошо знаком с этими прекрасными, воистину самоот­верженными и счастливыми людьми».

А этим «прекрасным, самоотверженным и счастливым» людям много раз будет отказано в присвоении званий. Это являлось свое­образным инструментом давления чиновников от культуры в их борьбе с талантом. Связав свою судьбу с «Таганкой», актеры этого театра как бы заранее отказывались от многих весьма существен­ных благ. Ю.Любимову звание «Заслуженный артист РСФСР» было присвоено, когда он работал в Театре Вахтангова. После того как он стал главным режиссером «Таганки», его фамилия ни разу не поя­вилась в списках на награждение.

Все черты, свойственные театру, уже были и в характере игры Высоцкого. Шел двусторонний процесс взаимообогащения — отда­вая всего себя работе в театре, он очень много брал от каждого из своих коллег и товарищей в отдельности. Некоторым зрителям ка­залось, что другие актеры, работающие на сцене, читают, как Высоц­кий, — в его манере. На самом деле все было сложнее: и Высоцкий в своей манере многое взял от театра, от Любимова. А так как он об­ладал огромным темпераментом и поэтическим даром, то в нем эта таганская манера более всего сфокусировалась. Кроме того, его го­лос был уже заявлен на всю страну, поэтому и было такое воспри­ятие — все читают, как Высоцкий...

Интересны воспоминания по этому поводу фотохудожника В.Грицюка: «В театре меня поразило: выходит актер с бородой, как Володя в кожаной куртке, хрипло так прочищает горло... Потом вы­ходит Хмельницкий — тоже в кожаной куртке и тоже прохрипел: "Кхэ-кхэ..." Я удивился: надо же, весь театр — Высоцкие! Спраши­ваю в следующий Володин приезд: "Ты знаешь, что они все у тебя поперли? Они хрипят. Они носят такие же куртки. Ты не боишься, что они тебя растащат?" А он похлопал меня по плечу и говорит: "Не переживай! Придумаем что-нибудь новое!"»

Высоцкий очень вырос как актер за последние полтора года. Не было роли, чтобы все это воплотить полностью. Тогда же, после какого-то вечернего спектакля, он устроил концерт для актеров и исполнял свои песни часа два. Многим стало понятно, что ему тес­но в его маленьких ролях, что его энергетика направит его на по­иски своего пути.

В декабре 1965 года Н.Губенко поступил на режиссерский фа­культет ВГИКа, но продолжает работать в театре. Большинство его ролей постепенно перейдет к Высоцкому: Керенский в «10 днях...», Чаплин и Гитлер в «Павших...», в 1969 году — летчик Янг Сун в «Доб­ром человеке...».

ОДЕССКАЯ КИНОСТУДИЯ 1966 г.

Высоцкий — дитя стихий, я не видел второ­го такого же по выносливости.

Он неутомим, как горная река, как сибирская вьюга, и это не мета­фора —

увы! — он так же беспощаден к себе в работе, как и упомянутые явления природы.

Только ему это дороже стоит — жизни и здоровья.

Вениамин Смехов

Это был очень успешный год. Первая большая роль в театре, первый фильм, принесший настоящий успех...

Встречали Новый год семьей и с друзьями на квартире в Че­ремушках. Саша Евдокимов, Сева Абдулов и Гена Ялович принесли елку и установили в ведре с песком. А Нина Максимовна, надев мас­ку Деда Мороза, раздала всем мешок игрушек и гостинцев.

19 января Высоцкий дважды выступал в сборном концерте в МГУ: сначала в Доме культуры, затем на химическом факультете.

О своем участии в концерте на химическом факультете вспоми­нает Юлий Ким: «Какой-то факультет МГУ праздновал свой юбилей и пригласил на этот юбилей массу всякого народа потешать себя. Там были какие-то кукольники, эстрадники, очень много народу, и был приглашен Высоцкий. Каждому приходилось минут по пятна­дцать. Высоцкого не отпускали сорок минут, и после него я высту­пал пятым или шестым, и все равно впечатление от Высоцкого было настолько сильное, что все, кто, кроме меня, после Высоцкого вы­ступал, — все пели, как в вату, зал не мог их воспринимать. Даже я, уже выступая пятым после Высоцкого, — какие-то свои песенки со­вершенно на фоне этого мощного эха не звучали. И я ушел, не вы­полнив своих пятнадцать минут даже наполовину, спел 2-3 песни, помню, и тут же ретировался за кулисы».

В первом номере журнала «Театр» за этот год опубликовано ко­роткое интервью с Высоцким по поводу необходимости спортивно­го тренажа для артиста.

16 февраля началась работа театра над поэтическим представ­лением по произведениям В.Маяковского — «Послушайте!». В этот день авторы композиции Ю.Любимов и В.Смехов прочли ее на труп­пе. Актерам инсценировка очень понравилась.

В.Золотухин: «Такое эмоциональное воздействие, что и гово­рить не о чем. Пьесу срочно ставить».

В.Высоцкий: «Образ Маяковского — глыба. Очень современное произведение. Даже война — все звучит ярко. Это продолжение ли­нии театра».

24 мая в театре вывешивается список с фамилиями участни­ков будущего представления. Играть поэта революции будут пять актеров, и у каждого будет звучать своя тема. Текст был распреде­лен, и начались репетиции.

Будущий спектакль консультируют Н.Эрдман и В.Шкловский, близко знавшие Маяковского.

«ПОСЛЕДНИЙ ЖУЛИК»

Осенью прошлого года Высоцкий ездил в Ригу на киностудию заключать договор о работе над песнями для фильма «Последний жулик». А в марте 66-го года он выезжает на несколько дней в Сочи для уточнения тематики песен. Согласно сценарию А.Сазонова и З.Паперного, картина должна была повествовать о том недалеком дне, когда в стране откроются двери последней тюрьмы и из нее выйдет на свободу последний жулик. Основная идея фильма — по­казать, как социальные условия могут освободить человека от по­роков, свойственных капиталистическому обществу.

Художественным руководителем фильма был Михаил Калик, режиссерами-постановщиками — Вадим Масс и Ян Эбнер, музыку к фильму и к текстам песен Высоцкого написал Микаэл Таривердиев, роль главного героя исполнял Николай Губенко. Для 25-летнего Н.Губенко это была пятая роль в кино.

У режиссеров и композитора возникла идея «прошить» весь фильм песнями. М.Таривердиев: «Мы с Эбнером и Каликом дума­ли, как уйти от обыденности фильма, сделать его острым. Ведь не все можно сказать словами. А если попробовать сказать через му­зыку и стихи? Тогда и возникла эта идея. И когда Эбнер стал де­лать заново режиссерский сценарий, я ему сказал: вот здесь, здесь и здесь можно будет поставить какие-то песни. Тут, например, про моды — как они влияют на различные ситуации и отношения в этом мире, тут — песня-вступление, а в финале — песня, которая как бы все подытожит. Самих песен еще не существовало. Вот тогда-то я и предложил Высоцкого.

В то время мои творческие интересы вращались в кругу двух поэтов — Ахмадулиной и Вознесенского. Белла тут абсолютно не подходила, а Андрей по каким-то своим причинам не мог этим за­ниматься. Оставался, на мой взгляд, один человек, который смог бы это сделать, — Высоцкий. Владимир был очень сатиричен, ост­ро чувствовал слово и ситуацию. Я ему позвонил, и он дал согласие. Меня это совершенно не удивило — я полагал, что он всегда охот­но откликнется на подобные предложения. Это позже я узнал, что он был очень избирателен и многим отказывал...

Сперва были написаны стихи, потом музыка — обратного у меня не бывает. Задавалась ли ему тема? Конечно. Он знакомился со сценарием и писал уже для конкретных эпизодов».

Договор о написании песен был утвержден директором Риж­ской киностудии 2 июня 1966 года, и началась работа...

Вспоминает М.Калик: «Мы втроем сидели в маленькой квар­тирке у Таривердиева. Микаэл сидел у рояля — подбирал музыку, а Володя импровизировал. Это был момент, которого я никогда не забуду... Истинное творчество, веселое и пенистое, как шампанское. Как это было замечательно смешно, остроумно и в то же время пе­редавало страшную суть через комическую форму. Но этот фейер­верк, праздник фантазии никому из создателей славы не принес».

Для фильма Высоцкий написал пять песен и предложил в сце­нарий два эпизода — «Лекция о динозаврах» и «Гадание цыганки». Три песни вошли в фильм, а сценарные эпизоды не приняли.

Песню из этого фильма «О вкусах не спорят...» автор часто ис­полнял в своих концертах. В 67-м году «Мелодия» выпустила минь­он «Музыка из кинофильма "Последний жулик"». Туда вошла фи­нальная песня «Бот что, жизнь прекрасна, товарищи...» в испол­нении Н.Губенко. Это была первая песня Высоцкого, вышедшая на пластинке, хотя и не в авторском исполнении.

Фильм быстро сошел с проката. Возможная причина — участие режиссера Михаила Наумовича Калика в правозащитном движении. Талантливый режиссер, автор знаменитых картин «Человек идет за солнцем», «До свиданья, мальчики», стал яростным сторонником репатриации евреев в Израиль. По тем временам это было тягчай­шим «политическим и нравственным преступлением». В СССР кла­ли «на полку» даже популярные фильмы после того, как кто-либо из принимавших в них участие уезжал из страны, или фамилии авто­ров и даже сценаристов безжалостно вымарывались из титров.

«РИЖСКОЕ ДЕЛО»

А потом мне пришили дельце

По статье Уголовного кодекса...

Забегая вперед, можно отметить, что Высоцкого по жизни ждут неприятные встречи с уголовным правом. Будет «ижевское», «мин­ское», «новокузнецкое»... «и другие долгие дела». В череде этих «дел» «рижское» было первым.

При работе в фильме «Последний жулик» Высоцкому несколь­ко раз пришлось посетить Ригу. Как раз в это время в окрестностях города начал орудовать сексуальный маньяк. Его жертвами стано­вились девочки от пяти до пятнадцати лет. Рассказы об ужасах, тво­рящихся в зеленой зоне вокруг города, передавались из уст в уста. Милиция фиксировала все новые жертвы и постепенно пришла к выводу о том, что все изнасилования совершал один и тот же че­ловек, что лишний раз подтверждали анализы спермы и крови — группа крови всех анализов совпадала. Из сбивчивых показаний жертв складывался весьма туманный образ молодого мужчины с буйной растительностью на голове.

За три месяца число жертв выросло до четырнадцати, два из­насилования закончились убийством. Всякий раз сценарий престу­пления был примерно одинаков: вежливый незнакомец подкарау­ливал момент, когда одинокая девочка играла вблизи зарослей кус­тов, и предлагал сходить с ним вместе, чтобы... посмотреть ежика. Доверчивые дети соглашались без всякой задней мысли. Их расска­зы почти не отличались: обещал показать ежика, пошли в лес, сры­вал одежду и...

Наконец очередная жертва маньяка — 14-летняя девочка — смогла рассказать о случившемся более подробно: молодой муж­чина, чья внешность хорошо запечатлелась в памяти жертвы, во время совместной прогулки декламировал собственные стихи: «Иди ко мне в парадную, люблю тебя нарядную...» И еще он обмолвился, что приехал в Ригу из Ленинграда.

Опытным работникам сыска стихи показались знакомыми — они им напоминали песни Высоцкого, которые распространились по всему Союзу. На запрос рижан ленинградские криминалисты прислали фото Высоцкого.

Портрет актера перемешали с фотографиями других похожих на него мужчин и показали подборку жертвам. Тут следователей ждала «удача» — все девочки показали именно на Высоцкого. Пе­риод приездов его в Ригу практически совпадал со временем боль­шинства изнасилований. Так что все улики настоятельно указыва­ли на одного человека. Следователь из Риги срочно собрался в Мо­скву и попросил московских коллег проследить за актером до его приезда...

Когда рижанин добрался до столицы, Высоцкий чуть не удрал от слежки. Он два дня «отлеживался» на квартире друга по Большо­му Каретному Юрия Гладкова. По приказу начальника Московского угрозыска его задержали в аэропорту, когда он садился в самолет, отправляющийся в Одессу. Свое задержание Высоцкий воспринял спокойно, четко и с достоинством отвечал на заданные вопросы. Постепенно следователь убеждался в том, что подследственный не причастен к преступлениям, а дальнейшее сопоставление дат пре­бывания Высоцкого в Риге и случаев изнасилования подтвердили его стопроцентное алиби...

Преступника поймают и расстреляют. Он писал стихи «под Вы­соцкого» и был весьма похож на него. Это «дело» и все другие бу­дут стоить Высоцкому многих часов, дней, месяцев эмоционально­го стресса, что, как известно, не продлевает жизнь.

5 апреля в Политехническом музее состоялся концерт бардов­ской песни. Председательствовал на концерте известный композитор-песенник Аркадий Островский, который с теплотой относил­ся к авторам-исполнителям. На этом концерте исполняли свои пес­ни В.Туриянский, Ю.Кукин, А.Городницкий, Е.Клячкин, М.Анчаров, Д.Межевич...

Высоцкий выступал одним из первых. Он исполнил пять пе­сен: «На нейтральной полосе...», «Про сентиментального боксера», «Десять тысяч...», «Бал-маскарад». А начал с песни «Братские мо­гилы», которая стала «визитной карточкой» на всех его последую­щих концертах. Его долго не отпускали, просили спеть что-нибудь из спектаклей театра. На что Высоцкий ответил, что в театре есть Б.Хмельницкий и А.Васильев, которых тоже можно пригласить в этот зал. Тогда же с чьей-то легкой руки появился термин — «ав­торская песня», часто упоминаемый Высоцким для обозначения его собственного песенного творчества. И чтобы понятно пояснить зна­чимость этого термина и его содержания, Высоцкий говорил: «Ав­торская песня также отличается от эстрадной, как, скажем, клас­сический балет от присядки».

Как и в любом деле, в бардовской песне среди авторов-исполнителей существовало соперничество, а порой и зависть к чужой популярности. Выражалось это порой в невинных, а иногда и злых пародиях.

Рассказывает Александр Дольский: «Однажды у нас с ним слу­чился небольшой заочный конфликт. Я очень любил его и в 1966 году сочинил на него дружескую пародию:

В королевстве, где всем снились кошмары,

где страдали от ужасных зверей,

появился чудо-юдо с гитарой

под названием разбойник-Орфей.

Колотил он по гитаре нещадно,

как с похмелья леший бьет в домино.

И басищем громобойным, площадным

в такт ревел... Примерно все в до-минор...

Однажды мой приятель во время какого-то застолья загово­рил с ним обо мне и услышал в ответ: «Передай Сашке, что нельзя так пародии сочинять. Они делаются на произведения, а не на лю­дей...» Я тогда понял, что, сам того не желая, обидел его, перестал эту песню исполнять. А потом через десять лет (в 1976 году) посвя­тил ему другую песню:

На подмостках судьбы и театра

исступленно хрипит на весь свет

 осужденный на жизнь гладиатор,

обреченный на вечность поэт...

В этом году состоялся дебют Театра на Таганке на радио.

Популярность таганского спектакля «Добрый человек...» была столь велика, что режиссер Я.Ромбро осуществил его радиопоста­новку. И в театральной, и в радиопостановке у Высоцкого совсем небольшая роль —Мужа.

«ЖИЗНЬ ГАЛИЛЕЯ»

Вот это моя очень серьезная и люби­мая роль —

Галилей в пьесе Брехта...

Пьесу «Жизнь Галилея» Бертольд Брехт написал в 39-м, а из­дана она была только в 1955 году. В 56-м Б.Брехт начинает работать над постановкой пьесы, но не успевает ее завершить — 14 августа 1956 года знаменитый драматург и режиссер умирает. Работу над спектаклем заканчивает Эрих Энгель, ставший ведущим режиссе­ром «Берлинер Ансамбль». Главную роль играл Эрнст Буш, пока­завший великого ученого, не осознавшего своей ответственности перед человечеством. Режиссерское, художественное и актерское решение спектакля было признанным классическим воплощением брехтовской пьесы. Но Ю.Любимов не боится авторитетов и осе­нью 65-го года приступает к репетициям своего давно задуманно­го «Галилея».

Ю.Любимов: «Мне захотелось через пару лет вернуться к Брех­ту, чтоб просто проверить мастерство театра — как он сейчас зву­чит. И еще мне казалось, что ситуация в мире была острая: начались атомные испытания страшные, взрывы, первый конфликт Сахаро­ва с Хрущевым, когда взорвали огромной силы водородную бомбу... И Сахаров умолял не делать этого».

В этой пьесе Б.Брехт через жизнь и образ Галилея как бы за­ново открывал азбучную истину — научный и общественный долг нераздельны. Галилео Галилей, скромный учитель математики в Па­дуе, встает на защиту учения Коперника. Презирая опасность, ко­торая грозит ему со стороны инквизиции, Галилей пропагандиру­ет теории, в корне подрывающие «истины» Священного Писания. В 1633 году ученого вызывают на суд инквизиции в Рим. И здесь, устрашенный орудиями пыток, Галилей отказывается от открытых им законов строения Вселенной. Его отречение читают на площадях и улицах. До конца своих дней Галилей живет в полном уединении, пленником инквизиции. Рисуя путь великого ученого, отказавше­гося, вопреки истине и убеждениям, от своих открытий, Брехт вы­носит ему суровый приговор. И этот приговор тем более суров, что звучит он из уст самого Галилея. В этой пьесе, где прекрасно пере­дана атмосфера XVII века, Брехт поставил один из самых важных вопросов современности — вопрос о моральной ответственности ученого перед человечеством.

Брехт поместил Галилея в нашу жизнь — рассказывая о собы­тиях трехсотлетней давности, напоминает о сброшенной на Хироси­му бомбе. Пьеса — поучительная, мудрая, диалектически сложная, быть может одна из самых сложных среди всей драматической ли­тературы XX века. Любимов не испугался этой сложности, а, скорее, она подхлестнула его на воссоздание пьесы на сцене «Таганки».

Перевод пьесы сделал Лев Копелев, стихотворные вставки при­думал Наум Коржавин, а музыку к зонгам сочинили Б.Хмельниц­кий и А.Васильев.

Роль Галилея предназначалась для Н.Губенко. Но в этот период он много снимается в кино и пытается вообще уйти из театра. Па­раллельно эту роль готовил Александр Калягин с помощником ре­жиссера Алексеем Чаплиевским. Последний раз Губенко репетиру­ет Галилея 22 ноября 1965 года. Высоцкий должен был играть роль уличного певца. Затем работа над спектаклем прервалась из-за ин­тенсивной работы над пьесами «Самоубийца» и «Трое на качелях».

В январе Любимов отсутствует и работу над спектаклем продолжа­ет Валерий Раевский. Он пробует Высоцкого в роли Галилея.

7 февраля Любимов на первом же просмотре подготовленного материала назначает Высоцкого на главную роль. Калягин тоже не прекращает работу над ролью, но в течение последующих двух ме­сяцев до премьеры репетирует всего 5 — 6 раз, в то время как Вы­соцкий — почти ежедневно по 6 часов в день.

При первом появлении Высоцкого на сцене создавалось впе­чатление, что он слишком молод для своей роли — коротко постри­женный, с мальчишеским лицом. Даже придуманная художником спектакля Э.Стенбергом длинная, простая и грубая темно-коричневая мантия, полы которой влачились по земле, не могла доба­вить ему возраста. А.Демидова: «Галилей — первая большая роль Высоцкого, которую он делал на свой манер. Рисунок роли лепил­ся как бы с себя. Легкая походка, с характерным коротким шагом, мальчишеская стрижка, да и вся фигура выражала порыв и страст­ность. И только тяжелая мантия давила на плечи. Не было грима, не было возрастной пластики, хотя действие в пьесе тянется около тридцати лет. Галилей у Высоцкого не стареет. Игрался не характер, а тема — в смертельном поединке сталкивался прогресс с инквизи­цией, доказывая, что свобода науки — мнимая, что компромисс ее с реакцией неизбежно приводит ученого к полному духовному опус­тошению и преждевременной гибели. Сюжет, разыгрывавшийся три столетия назад, воспринимался как сегодняшний».

Для спектакля Любимов выбрал музыку Д.Шостаковича и ввел в спектакль два хора, находящихся по обеим сторонам сцены. Сле­ва — мальчики в белых одеждах, справа — монахи в черном. Они судили каждый поступок Галилея. Левые одобряли, правые осуж­дали. Для одних он опасный еретик, способный возмутить разум людей, для других — надежда человечества в сражении между ре­лигией и наукой. Галилей Высоцкого был гениальный искатель ис­тины, трагически осуждающий себя. Он приходит к раздвоенному концу не из-за старости, не из-за немощи или соблазна плоти — его ломает, насилует общество: «Я отдал свои знания власть имущим, чтобы те употребили их... или злоупотребили ими... и человека, ко­торый совершил то, что совершил я, нельзя терпеть в рядах людей Науки...» Но Любимов придумывает оптимистический финал, под­черкивающий трагизм борьбы за истину, доступную теперь любо­му мальчишке, — на сцену выбегают дети и яростно вращают ма­ленькие глобусы: «А все-таки она вертится!»

Выступая в 72-м году на Таллинском телевидении, Высоцкий рассказывал о своем Галилее: «Я вначале играл комедийные роли и вдруг я сыграл Галилея. Я думаю, что это получилось не вдруг, а, так сказать, вероятно, режиссер присматривался — могу я или нет...

Через пять минут никого уже не смущает, что, например, Га­лилея я играю без грима, хотя ему в начале пьесы сорок шесть лет, а в конце — семьдесят, а мне, когда я начинал репетировать роль Галилея, было двадцать восемь лет. Я играл со своим лицом, только в костюме. Такой у меня, вроде балахона, вроде плаща, такая на­кидка коричневая, очень тяжелая — как в то время был материал; грубый свитер очень. И несмотря на то что в конце он — дряхлый старик, я очень смело беру яркую характерность, играю старика, человека с потухшими глазами, которого совершенно ничего не ин­тересует, который немножечко в маразме. И совершенно не нужно гримироваться в связи с этим...

Спектакль этот сделан очень, мне кажется, своеобразно... У нас в нем два финала: как бы на суд зрителя два человека. Первый фи­нал — это Галилей, который уже не интересуется абсолютно тем, что произошло. Ему совершенно неважно, как упала наука в связи с его отречением. А второй финал — это Галилей, который понима­ет, что он сделал громадную ошибку, отрекшись от своего учения, что он отбросил науку назад. И несмотря на то что до этого он был старик дряхлый, я говорю последний монолог от имени человека зрелого, но абсолютно здорового, который в полном здравии и рас­судке понимает, что он натворил. Ну и еще любопытная деталь. Брехт этот монолог дописал. Дело в том, что пьеса была написана раньше, а когда в 45-м году была сброшена бомба на Хиросиму, Брехт написал целую страницу этого монолога об ответственности уче­ного за свою работу, за то, как будет использовано его изобретение. Вот это была очень серьезная и любимая роль...»

16 мая 1966 года состоялось обсуждение спектакля в Управле­нии культуры исполкома Моссовета. Это был один из редких случа­ев совпадения мнений. Была дана высокая оценка постановке спек­такля и игре Высоцкого: «Высоцкий в целом ряде основных момен­тов спектакля играет великолепно... и придет еще сильнее...», «... Галилей, очень достойное решение — умение мыслить на сцене и пе­рекидывать мысль в зал... Блистательно сделан последний монолог Галилея, вот по этому пути необходимо продолжить эту работу...», «...Галилей, его трактовка — для Высоцкого большое движение впе­ред. Задача его велика, и, в основном, он справляется...»

Официальная премьера состоялась 20 мая...

Спектакль получил благожелательную оценку и в прессе: «В "Жизни Галилея" рядом с режиссером впервые в полный рост поднялся актер В. Высоцкий, исполняющий роль Галилея» (И.Виш­невская. «Вечерняя Москва», 13.06.66); «В Театре на Таганке родил­ся актер, удивительный по умению пластически, мужественно сыг­рать такую роль, которая подвластна только большим художникам» (В.Фролов. «Юность», № 10, 1966); «Необыкновенно яркий режис­серский рисунок, острое геометрическое изображение быта соче­тается с великолепными актерскими работами. Среди них следу­ет особо отметить В.Высоцкого, создающего Галилея — молодого человека, полного сил, дерзости, лукавства, гения, склоняющегося перед обстоятельствами и вместе с тем побеждающего их» (М.По­ляков. «Наш современник», № 4, 1967); «На протяжении спектакля Галилей, оставаясь самим собой, обнаруживает новые черты харак­тера, и актер обстоятельно, сочно, подробно «прописывает» роль» (Л.Баженова. «Театр», № 4, 1976).

В следующем году таганский «Галилей» будет отмечен на об­ложке немецкого «Theater der Zeit» фотографией Высоцкого и Зо­лотухина в одной из сцен спектакля.

Исполнение Высоцким этой роли показало, что из характер­ного актера он превратился в актера социального звучания, спо­собного играть самые масштабные и сложные роли. На этом этапе роль Галилея была вершиной, к которой он стремился через осталь­ные роли. Это был его первый персональный театральный порт­рет. И второй персональный портрет «Таганки». Первый был создан З.Славиной в «Добром человеке из Сезуана». Ю.Любимов поставил две пьесы Брехта с разрывом в три года и выделил в них двух пер­сонажей и две актерские индивидуальности.

И была еще взята одна вершина — удалось на какое-то время прекратить пить. Он совершил это восхождение не в одиночку, это было восхождение коллектива театра. Беда Высоцкого была общей бедой театра, победа Высоцкого стала общей победой.

Влюбившись в этот — теперь уже СВОЙ — театр, Высоцкий потянул за собой друзей: Жору Епифанцева и Севу Абдулова. Оба набирались актерского опыта в славном МХАТе, но поддались уго­ворам Высоцкого и сбежали к Любимову, репетировали в «Жизни Галилея». Однако, поняв, что это не их театр, через несколько ме­сяцев вернулись к системе Станиславского...

Сезон 65—66 годов в Театре на Таганке был знаменателен дву­мя гастрольными поездками. Первая — совсем короткая — в Тулу 23 — 26 апреля, где на сцене Дворца культуры железнодорожников был трижды показан спектакль «Добрый человек...». Высоцкий уча­ствует во всех трех, продолжая пока играть роль Мужа.

Слава «Таганки» и зрительский ажиотаж у театральной кассы еще не докатились до провинции, и труппу здесь ждало разочаро­вание. Вспоминает актер театра А.Васильев: «Мы, которые потряс­ли весь мир, все такие «таганцы» и прочее, поехали в Тулу и — про­валились. Это был не скандал, а просто провал. Мы вошли в зри­тельный зал все победителями (Ю.П.Любимов сделал в спектакле так, что мы шли через зал) и смотрим — мест что-то много пустых. Это было для нас просто удивительно. У нас там, в Москве, нельзя взять билеты — убийство за ними, и вдруг здесь — пустые места. А во втором антракте пошли и увидели, что уже треть зрителей в зале осталась. Эти гастроли были еще знамениты и тем, что второй спектакль «Добрый человек...» был сыгран вместо трех часов пятна­дцати минут за два часа десять минут. То есть мы так «лупили» текст потому, что в зале к концу спектакля осталось человек десять».

О вторых гастролях можно судить по грузинской прессе:

«Вчера представители театральной общественности горо­да встречали Театр на Таганке. Сегодня театр начинает гастроли спектаклем "10 дней, которые потрясли мир"» («Вечерний Тбили­си», 24.06.66);

«На встречу, которая состоялась в редакции нашей газеты, при­шли Ю.П.Любимов, артисты З.Славина, В.Золотухин, В.Высоцкий, В.Смехов.

Владимир Высоцкий — не только талантливый актер, но и ком­позитор, и поэт. Песни его хорошо знакомы москвичам. Тбилисцы слушали его музыку в спектаклях «10 дней...» и «Антимиры». На этот раз Высоцкий исполнил несколько своих песен, каждая из них небольшая новелла, несущая большую смысловую и эмоциональную нагрузку. Сегодня спектаклем «10 дней...» театр завершает свои га­строли и выезжает в Сухуми, где продолжит свои выступления до 17 июля» («Заря Востока», 7.07.66).

В Тбилиси таганцы выступали на сцене академического теат­ра им. Ш.Руставели.

Газета «Молодежь Грузии» 2 июля 1966 года поместила обзор­ную статью рецензента Г.Чантурия с достаточно подробным анали­зом актерского творчества Высоцкого. Столь подробных и добро­желательных статей в центральной прессе о Высоцком тогда не пе­чатали. Г.Чантурия, в отличие от своих предшественников, уже не ограничивался перечислением ролей Высоцкого, он дал их оценку, начиная свой рассказ об актере со студенческих работ, сопоставил его актерскую манеру с игрой Н.Губенко.

Зная грузинское гостеприимство и возможные последствия его для Владимира, в эту гастрольную поездку напросилась Людмила. И совсем не напрасно...

В.Высоцкий — И.Кохановскому: «Я с театром на гастролях. Грузины купили нас на корню — мы и пикнуть не смей, никакой са­мостоятельности. Все рассказы и ужасы, что вот-де там споят, будут говорить тосты за маму, за тетю, за вождя, и так далее, — все это, увы, оправдалось! Жена моя Люся поехала со мной и тем са­мым избавила меня от грузинских тостов аллаверды, хотя я и сам бы при нынешнем моем состоянии и крепости духа устоял. Но — лучше уж подстраховать, так она решила. А помимо этого, первый раз в жизни выехали вместе.

Остальных потихоньку спаивают, говорят: «Кто не выпьет до дна — не уважает хозяина, презирает его и считает его подон­ком». Начинают возражать: «Что вы, как это, генацвале?» А вече­ром к спектаклю — в дупель».

Кроме того, грузинские зрители показали пример «фанатизма и фетишизма» по отношению к прославленным в будущем актерам — в гостинице воровали не только деньги, но и нижнее белье у Люд­милы Абрамовой, туфли на пляже у Готлиба Ронинсона и почти всю одежду у Бориса Буткеева...

Присутствие Людмилы не помешало Высоцкому совершить безрассудный поступок. 6 июля был очень жаркий день. Решив ис­купаться в быстрой и холодной Куре, он не учел особенностей гор­ной реки, крутизны берега, на который практически невозможно было выбраться, и чуть не утонул. Его спас отлично плавающий Ге­оргий Епифанцев, который в то время работал в Театре на Таганке и был на этих гастролях.

Театр, проведя гастроли в Тбилиси и Сухуми, сумел завоевать симпатии грузинской публики, но гораздо важнее то, что именно то­гда Высоцкий получил приглашение на Одесскую киностудию, куда вылетел из Сухуми 18 июля сразу после окончания гастролей.

И еще... Во время гастролей он пишет три песни на темы науч­ной фантастики — «Песня космических негодяев», «В далеком созвез­дии Тау Кита» и «Каждому хочется малость погреться...».

Это было воплощение страстного увлечения научной фанта­стикой. Он собирал вместе с Людмилой библиотеку по этой тема­тике и, самое главное, верил в «тарелки» и пришельцев... Поэтому настоящим подарком для него было очное знакомство с писателями-фантастами Аркадием и Борисом Стругацкими. Когда Высоц­кий спел свои «космические» песни, Аркадий Натанович выразил неимоверный восторг и был удивлен перекличкой песни про Тау Кита с только что написанным собственным романом. В дальней­шем было еще несколько встреч с А.Стругацким, который был боль­шим другом семьи Абрамовых.

А несколько ранее — в октябре 65-го — Высоцкий был пригла­шен на встречу с польским фантастом Станиславом Лемом в один из дней пребывания его в Москве. Встреча с автором «Соляриса» со­стоялась на квартире страстной почитательницы творчества Высоц­кого писательницы Ариадны Громовой. Ариадна Григорьевна сама писала фантастику и переводила Лема. Среди приглашенных был космонавт Борис Егоров. Высоцкому нравились романы Лема — «Астронавты», «Дневник, найденный в ванне», «Солярис»... С.Лем читал переводы нескольких песен Высоцкого, сделанные А.Громо­вой, слушал его записи и сам выразил желание встретиться с по­этом, который «тонко чувствует космос». На этой встрече Высоц­кий пел свои песни, а писатель подарил ему книгу «Bajki robotow» («Сказки роботов») (Krakow, 1964) с автографом — «Z najwyzszym uznaniem i wdzi^cznosci^ znakomitemu Wolodi Lem Moskwa 65» («С наивысшим уважением и благодарностью знаменитому Воло­де. Лем. Москва 65»),

В «Песне про Тау Кита» есть такая строчка — «Там таукитайская братия свихнулась, по нашим понятиям». Это был переход от фантастики к действительным событиям в мире. В этом году руко­водимый Мао Цзэдуном Китай вступает в фазу своего «великого перелома» — большого террора под названием «культурная рево­люция». Главная движущая сила культурной революции — хунвэйбины (красные охранники) — бойцы отрядов учащейся молодежи, громившие все и убивавшие всех, на кого указывал Великий корм­чий. По данным пекинского отделения МГБ Китая, только в Пеки­не с 23 августа по конец сентября 1966 года хунвейбины убили 1772 человека. Эти зверства сопровождались циничными заявлениями со стороны китайских властей. Ну как тут Высоцкому не похули­ганить в ответ, тем более отношения с Китаем — главная головная боль Советского правительства в то время:

Вот придумал им забаву

Ихний вождь товарищ Мао:

Не ходите, дети, в школу —

Приходите бить крамолу!

И ведь главное — знаю отлично я,

Как они произносятся,

Но что-то весьма неприличное

На язык ко мне просится:

Хун...вэй...бины.

Первые отряды хунвэйбинов были сформированы в мае 1966 года, а уже осенью того года прозвучала эта песня.

Переплетение фантастики с действительностью часто присут­ствует в творчестве Высоцкого. Ученые всего мира давно спорят о реинкарнации — многих воплощениях человека после его смер­ти. И этому вопросу Высоцкий посвящает свою «Песенку о пересе­лении душ»:

Пускай живешь ты дворником,

родишься вновь прорабом,

А после из прораба до министра дорастешь.

Но если туп, как дерево, — родишься баобабом

И будешь баобабом тыщу лет, пока помрешь.

В этом же году Высоцкого опять приглашают на «Беларусьфильм». После работы в фильме «Я родом из детства» на студии ос­тались записи песен Высоцкого, и режиссер В.Четвериков, прослу­шав их, решил пригласить автора в свой фильм «Саша-Сашенька». Из Театра на Таганке он также пригласил В.Золотухина и Н.Шацкую. Золотухина впоследствии сменил Лев Прыгунов, а Шацкая и Высоц­кий снялись в эпизодических ролях опереточных артистов. По мне­нию Высоцкого, «фильм получился очень плохим». Его в фильме пе­реозвучили, а по прихоти «запретителей Высоцкого» его фамилия не попала в титры — ни в эпизодах, ни в ссылках на то, что он яв­ляется автором текстов песен.

Для фильма Высоцкий написал две песни: «Песня у монумен­та космонавту» и «Колыбельную». И еще одну песню — «Дороги, дороги...», написанную в 63-м году, — переделал для фильма. Му­зыку к текстам написал композитор Е.Глебов, с которым Высоцкий сотрудничал в фильме «Я родом из детства». В фильм вошла так­же песня «Стоял тот дом...», явившаяся совместной работой Вы­соцкого и Таривердиева. Песня предназначалась для оперы М.Таривердиева «Кто ты?». Либретто (М.Чурова) было составлено по романам В.Аксенова «Апельсины из Марокко» и «Пора, мой друг, пора». Эта опера планировалась для дипломного спектакля выпуск­ного курса ГИТИСа, который вел главный режиссер Большого те­атра Б.Покровский, и была поставлена в 1966 году в Камерном му­зыкальном театре. Клавир этой оперы был издан в 76-м году изда­тельством «Советский композитор». Однако песня туда не вошла. Возможно, причина в том, что эта песня была откликом на волюн­таризм Н.Хрущева, который в свое время разрушал памятники ис­тории, претворяя в жизнь «Сталинский план реконструкции Моск­вы» — «...перекраивая Москву, мы не должны бояться снести дере­во, церквушку или какой-нибудь храм»:

Стоял тот дом, всем жителям знакомый, —

Его еще Наполеон застал.

Но вот его назначили для слома...

......................................

Нет дома, что два века простоял,

И скоро здесь по плану реконструкций

Ввысь этажей десятки вознесутся —

 Бетон, стекло, металл...

Весело, здорово, красочно будет...

В этот период сокурсник Высоцкого Георгий Епифанцев пишет пьесу для телевидения «У моря моего детства». Главный герой — мо­лодой парень, боксер. У него все сложно, выгоняют с работы, но он все равно тренируется. Для этой пьесы Высоцкий написал две пес­ни — «Боксер» («Удар, удар, еще удар...») и «Песню про конькобеж­ца на короткие дистанции...». Пьесу сначала приняли на телевиде­нии, и Высоцкий был очень рад за друга, но потом из плана убрали. А песни, как всегда, остались жить в исполнении автора.

Большинство «непроходов» того времени объяснялось, конеч­но, отношением «высоких инстанций» к ранним песням Высоцко­го. Но кроме «инстанций» были и люди, которые имели тонкое по­этическое чутье и были способны оценить поэзию и предвидеть бу­дущее этой поэзии.

Однажды Любимов довольно буднично сообщил Высоцкому и Смехову о том, что их ждет к себе на ужин Николай Роберто­вич Эрдман.

Ю.Любимов: «Эрдман был заинтригован и хотел познакомить­ся с Володей: "Юра, не сможете ли вы пригласить Володю в гости? Может быть, он споет мне, меня поражает, как он пишет свои пес­ни! Я понимаю, как сочиняет Булат Окуджава, как пишет Саша Га­лич, но никак не пойму, как этот человек рождает такие необыкно­венные словосочетания, такие необыкновенные обороты отыскива­ет, оригинальность оборотов речи..." И я его привел».

В тот вечер на улице Чайковского в квартире Эрдмана были друзья театра М.Вольпин и Л.Бадалян.

В.Смехов: «Высоцкого слушали долго, с явным нарастанием удивления и радости. С особым удовольствием принимали знамени­тую стилизацию лагерного и дворового фольклора. Автор по прось­бе хозяина дома бисировал: "...Открою Кодекс на любой странице и — не могу — читаю до конца..."»

Тогда, в 66-м, Николай Эрдман принял Высоцкого безогово­рочно — как равного себе. Любимову Эрдман с восторгом говорил: «Это, Юра, черт знает что... Я ведь видел поэтов. Среди них были люди с блестками гениальности. И все-таки я понимал, как они ра­ботают... Как работает Высоцкий, я понять не могу, откуда извлека­ет свои песни — не знаю... Его секрета я постичь не могу».

«ВЕРТИКАЛЬ»

Альпинисты считали его своим.

 Верили, что он опытный восходитель.

А он увидел горы впервые за два месяца до того,

как написал став­шие такими популярными песни о горах.

С. Говорухин

Постепенно роли Высоцкого в кино становятся чуть больше по метражу, но его фамилия по-прежнему шла в общем списке испол­нителей. Кино предлагало ему невыразительные роли, а к офици­альным выступлениям, к записям на диски его не допускали. И вот в его жизни появляется Одесская киностудия... Именно отсюда по­шла его зримая слава, и, несмотря на то, что он уже снимался до это­го в фильмах всех основных киностудий страны, именно одесская «Вертикаль» и роль, о которой говорилось, что «ее могло не быть», дополненная его песнями, впервые продемонстрировала уникаль­ную полифонию его одаренности. Этот фильм для Высоцкого стал судьбоносным, ибо миллионы людей, уже хорошо знакомых по маг­нитофонным записям с его песнями, впервые узнали, что, во-первых, Высоцкий поет не только про мелких и крупных нарушителей закона, но интересуется и другими темами, а во-вторых, что сам он — актер, а не представитель блатного мира.

И не только киностудия и ее гостиница «Куряж» на Француз­ском бульваре станут для Высоцкого домом родным, но и сам город, хранящий дух Пушкина, на протяжении дальнейшей жизни будет у него на особом счету. Здесь у него было много друзей, здесь его лю­били... Рядом с киностудией на Пироговской жил друг по Каретно­му Олег Халимонов: «Там часто бывал у нас Володя — иногда один, иногда с Мариной. Заходил он туда, когда я бывал не дома, а в море. Родители жены всегда ему были рады и старались покормить чем-нибудь вкусным». Одесса стала решительным, давно необходимым поворотом в жизни. «А мне в Одессу надо позарез!» — пожалуй, ни об одном другом городе он так не пел.

На Одесской студии выпускники Высших режиссерских курсов Н.Рашеев и Э.Мартиросян должены был снимать фильм об альпи­нистах — людях, которые, по обывательскому представлению, без явной необходимости рискуют жизнью, играют с опасностями. Сце­нарий с вызывающим названием — «Мы идиоты» — написали ки­нодраматурги С.Тарасов и Н.Рашеев. Студийному начальству сце­нарий не понравился, и режиссеры были отстранены от работы над картиной. В то время киностудия, как завод или фабрика, имела свой производственный план, и к концу года предстояло выпус­тить в свет еще одну «единицу». Как раз в план был забит имен­но этот фильм.

С.Говорухин: «В 66-м году мы приехали с Борисом Дуровым на Одесскую киностудию делать свою дипломную работу. Нам нужно было снять две короткометражки — «Морские рассказы» — по произ­ведениям местного автора. Вдруг нас вызывает директор: «Горит сце­нарий! Сейчас апрель, а в декабре надо сдать картину. Возьметесь?»

...Дальше началась мура собачья. Мы попытались написать но­вый сценарий. Написали все совершенно по-другому, но такую же лабуду, и поняли, что фильм прогорит. Потом нас вдруг осенила идея построить весь фильм на песнях, сделать такую романтиче­скую картину».

Новые авторы изменили название на более сдержанное — «Мы одержимые». В конце концов, фильм вышел под названием, направ­ленным на поэтические ассоциации, — «Вертикаль» и с кардиналь­но измененным сценарием...

Первым, к кому обратились режиссеры, был Юрий Визбор, из­вестный не только как популярный автор и исполнитель негромких, мягких и светлых, как акварели, сердечных песен, но и альпинист, тренер по горнолыжному спорту. Визбору сценарий не понравил­ся, и он отказался сотрудничать. Кроме того, Визбор в то время ра­ботал над своим первым документальным фильмом.

Б.Дуров стал искать подходящую кандидатуру по картотеке на «Мосфильме». Наткнувшись на фотографию и фамилию Высоцко­го, он спросил у начальницы отдела:

—   Не он ли пишет песни?

—   Он! Он! — в ужасе замахала она руками. — Но не думайте его снимать! Он у нас недавно сорвал съемку!

—  А что, он любитель? — и Дуров выразительно щелкнул себя по горлу.

—  Любитель? — усмехнулась женщина. — Профессионал!

Несмотря на это, Дуров встретился с Высоцким, предложил уча­стие в фильме и рассказал о разговоре на «Мосфильме». «Это прав­да, — печально сказал Высоцкий. — Бывает. Но на вашей картине не будет. Даю слово. Мне очень нужен фильм с моими песнями».

Появившийся в середине июля на пробах в Одессе подтяну­тый, обаятельный молодой московский актер сразу завоевал сим­патии группы.

С.Говорухин: «Сначала я услышал запись. Кто он? Откуда? Судя по песням — воевал, много видел, прожил трудную жизнь. Могу­чий голос, могучий темперамент. Представлялся большой, сильный, поживший... И вот первое знакомство. Мимолетное разочарование. Стройный, спортивный, улыбчивый московский мальчик. Неуже­ли тот самый?»

Говорухин и Высоцкий подружились надолго — до конца жиз­ни. У них было много общего: оба не сразу пришли в искусство — Говорухин вначале учился на геолога (в 1958 году окончил геоло­гический факультет Казанского университета), а Высоцкий — на строителя, оба жадно искали встреч с интересными людьми и на­ходили их. Впоследствии они много работали вместе. По заказу Го­ворухина Высоцкий напишет песни к фильмам «Контрабанда», «Ве­тер надежды». А в конце жизни предложит Говорухину стать режис­сером фильма по роману братьев Вайнеров «Эра милосердия».

Песни, которые пел Высоцкий в то время, в стране уже зна­ли, но у многих еще не было представления об облике певца, да и представляемый облик никак не вязался с самим Высоцким. Это и проявилось в самом начале съемок «Вертикали». Консультантом и тренером на фильме был строитель Метростроя, мастер спорта по альпинизму — Леонид Елисеев. Получилось так, что на первом ор­ганизационном сборе киногруппы, который проводил 21 июля ди­ректор Одесской студии Г.Збандут, Высоцкий и Елисеев сидели ря­дом. И вдруг радист гостиницы включил на полную громкость по радиотрансляции песни Высоцкого.

—  Ну, надо же! И здесь мои песни, — сказал Высоцкий.

—   Как так? — не понял Елисеев.

—   Это мои песни. Я их написал.

—   Во-первых, это не твои песни, а народные. А во-вторых, кто поет?

—  Я пою.

—   Да нет! Это Рыбников поет.

—  Ничего подобного! Это не Рыбников, это я. И песни это мои.

—   А ты что, сидел, что ли?

—   Нет.

—  Знаешь, Володя, я с блатными в детстве много дел имел. Эти песни написать мог только тот, кто очень хорошо знает лагерную и тюремную жизнь.

—   Ну, а я не сидел.

После песни, написанной по сюжету самого Елисеева, у того все сомнения развеялись. «Песня меня ошеломила, — рассказывал через много лет Елисеев. — Находил я в ней и глубоко личные моменты... «Будешь соавтором», — сказал мне Володя. Я наотрез отказался, ска­зав, что и так бесконечно рад, что своим рассказом помог создать та­кую прекрасную песню об альпинизме». Это была «Песня о друге».

Съемки начались в середине июля и проходили в Баксанском ущелье у подножья Эльбруса. Местом размещения съемочной груп­пы стала гостиница «Иткол». Из ее окон хорошо видны вершины Накра, Донгуз-Орун, Чегет, Азау — наконец, величавый двуглавый Эльбрус. Восторг Высоцкого от нахлынувших впечатлений, от пре­бывания в горах, от знакомства с очень мужественными людьми во­плотился в те композиции, которые вошли в фильм: «Песни очень трудно писать по заказу. Во всяком случае, мне, и поэтому по доро­ге в «Шхельду» я очень волновался, потому что в Москве ничего не приходило в голову. Но тут, в горах, среди прототипов наших ге­роев, пришла ясность. Я почувствовал себя приобщенным к замеча­тельному племени альпинистов».

На съемки выезжали в Шхельдинское ущелье. Палаточный ла­герь киноэкспедиции располагался прямо напротив стен Шхельды, где беспрерывно, как и положено в конце лета, гремели лавины. Со съемочной площадки просматривались Ушба, пики Кавказ и Щуровского.

Съемки фильма проходили в достаточно тяжелых условиях вы­сокогорья и требовали больших физических затрат. Актерам прихо­дилось лично выполнять довольно сложные трюки на высоте свы­ше 3000 метров. Именно поэтому в течение длительного времени с ними работала целая группа инструкторов-альпинистов. Одной из самых опытных спортсменок местной базы Марии Готовцевой Вы­соцкий посвятил песню «Альпинистка моя, скалолазка моя...». По ходу съемок актеры Высоцкий, Кошелева, Фадеев совершили вос­хождение на вершину категории сложности 16 — Донгуз-Орун, и им был вручен значок «Альпинист СССР». Так что альпинистскую жизнь они знали не только по рассказам, не издали.

В это время на пике Вольная Испания случилось несчастье — погиб альпинист. Товарищи безуспешно пытались снять его со сте­ны. На помощь двинулись спасательные отряды. Шли дожди, гора осыпалась камнепадами. Ледник под вершиной стал напоминать поле боя: то и дело вниз по леднику спускались альпинисты, вели под руки раненого товарища, кое-кого несли на носилках. Палатка актеров превратилась в перевязочный пункт. Здесь восходителей ждал горячий чай, посильная помощь.

Происходило нечто значительное и драматическое. Можно же было подождать неделю, пока утихнет непогода, в конце концов тот, ради кого рисковали жизнью люди, все равно был мертв. Но нет, альпинисты упорно штурмовали вершину, это уже был вызов. Кому? Высоцкий жадно вслушивался в разговоры, пытался схватить суть, ради чего все это... Впечатления ложились на бумагу:

Здесь вам не равнина — здесь климат иной:

Идут лавины одна за одной,

И здесь за камнепадом ревет камнепад.

И можно свернуть, обрыв обогнуть,

Но мы выбираем трудный путь,

Опасный, как военная тропа!

Мелодия напоминала военный марш, но не такой, под кото­рый празднично вколачивают шаг на параде, а тот, с которым идут в бой, — тревожный, порывистый, усиленный позже в оркестровом звучании призывными голосами фанфар.

В.Высоцкий: «Я раньше думал, как, наверное, почти все, кто здесь не бывал: умный в гору не пойдет, умный гору обойдет. Теперь для меня это глупый каламбур, не больше. Пойдет он в гору, умный, и по самому трудному маршруту пойдет. И большинство альпини­стов — люди умные, в основном, интеллигенция».

Говорухин отвел Высоцкому роль балагура и романтика. Он в фильме немного острил, а густая, щегольски постриженная бород­ка придавала ему вызывающе романтичный имидж. Кроме того, он пробовал достроить роль собственными силами — интонациями, оттенками игры создавать ощущение какого-то горького события в жизни своего героя, ощущение его одиночества. В одном из эпи­зодов картины его герой говорит: «...В горах у человека появляют­ся новые, неизвестные черты характера, души. Он живет как бы в ином измерении — по вертикали». Это стремление «жить по вер­тикали» Высоцкий передает в песнях о людях, страстно влюблен­ных в горы.

Если Высоцкому-актеру, по существу, нечего играть в фильме, то у его песен нагрузка очень плотная. Они и оживляют действие, и комментируют его. Произошло максимальное слияние тематики фильма с настроением песен. Однако худсовет Одесской киносту­дии вынес вердикт — «много песен Высоцкого». Говорухин пожерт­вовал «Скалолазкой», которая не была тесно связана с драматурги­ей картины, а была скорее — лирическим отступлением. Высоцкий предлагал еще одну песню — «Гололед на Земле, гололед...», но и она не вошла в фильм, очевидно из-за слишком явного подтекста.

Центральной в фильме стала «Песня о друге». Высоцкий нико­гда не декларировал своей доброты — ее просто излучали многие строки его произведений. Так и здесь, чтобы проверить порядоч­ность, верность, бескорыстие человека, он предлагает простое реше­ние: завлечь его на крутые горные тропы. Тот, кто способен прой­ти жесткие испытания, выдержать экзамен на мужество, становит­ся достойным уважения...

Если парень в горах —

не ах,

Если сразу раскис —

и вниз,

Шаг ступил на ледник —

и сник,

Оступился —

и в крик, —

Значит рядом с тобой —

чужой,

Ты его не брани —

гони,

Вверх таких не берут

и тут

Про таких не поют.

Нравственный максимализм соединен с удивительной душев­ной мягкостью. Высшая мера наказания, установленная поэтом для труса, — «про таких не поют».

А вот и главная награда — оценка специалиста: ветеран-горно-восходитель Феликс Свешников подарил Высоцкому свою книгу об альпинизме с надписью: «Владимиру Высоцкому, который сделал в фильме главное — донес дух гор».

Счастливым для фильма оказалось участие в нем еще мало из­вестного композитора Софьи Губайдуллиной. С.Говорухин: «Когда ко мне пришла на картину совсем молодая Соня Губайдуллина, про которую никто еще и знать не знал, что она великий авангардный композитор, — вот тогда эти песни заиграли, она сделала фантасти­ческую оркестровку».

Сочинение Высоцким одной из песен связано с забавным эпи­зодом.

Говорухин несколько дней отсутствовал, куда-то уезжал по де­лам, а когда вернулся, то первым делом зашел в номер к Высоцкому и никого там не застал. Он увидел на кровати какие-то исписанные листки, заглянул и прочел слова только что написанной песни. Пе­речитав эти строки два раза, Говорухин уже знал их наизусть. Он спустился в холл гостиницы и увидел Высоцкого, который сидел в буфете с гитарой, в окружении нескольких актеров. Не успели по­здороваться, как Высоцкий похвастался, что написал великолепную песню для фильма и готов ее исполнить.

—   Ну, давай, — согласился Говорухин, который уже задумал розыгрыш.

Высоцкий ударил по струнам и запел: «Мерцал закат, как сталь клинка...» Не успел он пропеть и трех строк, как Говорухин прервал его:

—  Да ты что, Володя! Ты шутишь... Это же известная песня, ее все альпинисты знают...

Да не может быть! — не поверил Высоцкий.

—  Как не может быть? Там дальше еще припев такой будет:

Отставить разговоры!

Вперед и вверх, а там...

Ведь это наши горы —

Они помогут нам...

—   Точно... — растерянно сказал Высоцкий. — Ничего не пони­маю... Слушай, может быть, я в детстве где-нибудь слышал эту пес­ню, и она у меня в подсознании осталась... Эх, какая жалость!..

—  Да-да-да! — подхватил Говорухин. — Такое бывает часто...

Но, увидев вконец расстроенного Высоцкого, во всем признался.

Высоцкий в розыгрышах не оставался в долгу.

Однажды между съемками группа собралась в баре гостини­цы за огромным длинным столом и устроила застолье. Высоцкий не пил — все знали, что он «в завязке» после лечения. В застольях он обычно всегда был тамадой, любил разливать, любил произносить тосты, любил петь. И в группе очень боялись, что — не дай бог! — он сорвется. И вдруг в разгар такого веселья Высоцкий подходит к бару, и все видят, как он о чем-то шепчется с барменом. Бармен дос­тает бутылку водки, граненый стакан, наливает до краев. Высоцкий выпивает залпом. Забирает оставшуюся водку и уходит.

Хорошее настроение в группе как ветром сдуло — все, конец, «развязал», значит съемки останавливаются. Говорухин побледнел, Дуров в полном ужасе. Свернули застолье и пошли в номер к Вы­соцкому. Он сидит в кресле, рядом недопитая бутылка. Когда все за­шли тихонько и осторожно, он засмеялся и говорит: «Ну, как я вас приколол? Хорошо разыграл?» Оказывается, он договорился с бар­меном, чтобы тот налил ему воды в водочную бутылку. И ту воду он выпил, сделав вид, что это водка, — знал, что группа будет в со­стоянии полной паники. Шутка, конечно, грустная, учитывая про­шлое и будущее...

Почти все деньги, получаемые за съемки, Высоцкий отправлял в Москву, а сам обходился одними суточными.

В период съемок состоялось знакомство Высоцкого с поэтом Кайсыном Кулиевым, которому очень понравились песни Высоц­кого.

24 августа Владимир пишет письмо жене в Вильнюс, где она снимается в фильме «Восточный коридор»: «...Я — горный житель, я — кабардино-еврейский-русский человек. Мне народный поэт Кабардино-Балкарии Кайсын Кулиев торжественно поклялся, что че­рез Совет Министров добьется для меня звания «Заслуженного дея­теля Кабардино-Балкарии». Другой балкарец, великий восходитель, хозяин Басканского ущелья, тигр скал, Гуссейн Залиханов, которого по слухам знает сама королева Великобритании (она-то и обозвала его «тигром скал»), так вот, он тоже присоединяется к обещани­ям кавказского стихотворца и сказал, что я могу считать, что я уже деятель. Потому что я, якобы, написал про горы, а они, горы — в Кабардино-Балкарии, значит, все решено. Это, конечно, разгово­ры, но было бы смешно».

Финал фильма снимали в декабре на одесском вокзале.

Первоначально у режиссеров было желание подчеркнуть стран­ность характеров альпинистов, которые чаще всего дружат только в горах. А когда спускаются вниз — все разъезжаются по разным городам, расходятся по своим домам и в «мирной жизни» практи­чески не пересекаются. Но прощаются они так, будто завтра вновь встретятся. При просмотре финала увидели, что не получилось... И тогда Высоцкий написал песню «Прощание с горами», которая и решила весь финал самым наилучшим образом.

Картину едва успели сдать до Нового, 1967 года — худсовет ее одобрил за полтора часа до боя курантов! Потом еще полтора меся­ца доснимали, монтировали... 18 марта одобренные готовые копии «Вертикали» из Одессы рассылались в Алма-Ату, Ашхабад, Баку, Минск, Ленинград. По этим так называемым «маршрутным копи­ям» кинопрокатные организации страны должны были определить, сколько копий они закажут Госкино СССР. В результате цех выдал более трехсот копий, что обеспечивало демонстрацию фильма в лю­бом населенном пункте СССР, а песням радиста Володи — много­миллионную аудиторию.

На экраны фильм вышел в июне 1967 года и имел громадный успех: конторы проката перекрывали все планы. Рецензенты были сдержанны — критиковали сценарий, пассивность операторских ре­шений, режиссуру за клочковатость композиции, но всем нрави­лись песни Высоцкого. Они очень удачно были вставлены в общую ткань картины, и складывалось впечатление, что отправной точкой сюжета и был цикл песен. Еще до выхода фильма на экраны компо­зиции Высоцкого оторвались от киноосновы и стали жить совер­шенно самостоятельной жизнью по отношению к слабому фильму. «Песню о друге» певец В.Макаров исполнит на Международном пе­сенном фестивале. Слова из этой и других песен «Вертикали» нашли свою жизнь и в смерти — в горах, на могильных камнях погибших скалолазов, выбивали строки: «Тот камень, что покой тебе пода­рил...» или «Нет алых роз и траурных лент...»

Режиссеры пригласили отказавшегося сотрудничать Ю.Визбо­ра на премьеру в Дом кино. Фильм ему понравился. «А песни про­сто отличные», — сказал он.

В феврале следующего года вышла первая и надолго (до 1973 года) единственная пластинка-миньон с четырьмя песнями Высоцкого из фильма.

Вспоминает поэт Юрий Энтин, работавший в то время редакто­ром на фирме «Мелодия»: «У нас работала редактор Алла Качалина, которая очень хорошо относилась к тому, что делал Высоцкий. Мы с ней вели разговоры о том, что хорошо бы издать его пластинку, но нас каждый раз самым решительным образом пресекали.

Но вот вышел фильм «Вертикаль». Я его посмотрел, побежал к Качалиной и говорю: "Вот смотри. Там есть четыре песни, и все они не имеют никакого политического подтекста". Действительно, пес­ни как-то очень хорошо вписывались в имидж того времени. Тогда появились первые гибкие пластинки. Там как раз помещалось четы­ре песни. И вот такую пластиночку Высоцкого издали к нашей ра­дости. Тираж был огромный. Если не ошибаюсь, шесть миллионов. Гибкие пластинки часто издавались миллионными тиражами, но все равно шесть миллионов — это очень много. И Качалина выписала Высоцкому гонорар. Я помню, как после выхода пластинки ко мне пришла жена Высоцкого, Людмила Абрамова, и говорит: "Вы знае­те, вы спасли нашу семью. Мы вам очень благодарны!"».

Действительно, эта первая гибкая пластинка многократно допечатывалась по требованию торгующих организаций, руководители которых поняли, что на Высоцком можно делать и месячный план, и квартальный, и годовой.

Через тридцать лет телеведущий Леонид Парфенов в своей по­пулярной программе «Намедни» скажет: «67-й год легализовал од­ного из главных советских идолов. В дебютном фильме Станислава Говорухина «Вертикаль» роль бородатого радиста Володи, альпини­ста и гитариста, сыграл актер Московского театра драмы и комедии на Таганке Владимир Высоцкий. Впервые не с катушек тысяч маг­нитофонов «Яуза», а с тысяч киноэкранов пронесся хриплый голос. В том Высоцком еще нет ничего диссидентского, ни «фиги в карма­не», ни надрыва... Песни почти по любому поводу, как способ освое­ния действительности, — энциклопедия советской жизни 60-х го­дов. Живой язык в сочетании с широтой охвата тем. Песни Высоц­кого обогащают обиходную речь — "страшно, аж жуть!", "обидно, досадно — ну ладно... ", "я все помню — я был не пьяный"».

Теперь артист заявил о себе не только в театре, сыграв Гали­лея, но и в кино. «Вертикаль» стала для него неким трамплином, с которого он по-настоящему начал свою концертную деятельность.

Фильм, пластинка и, главное, пленки с его песнями вызвали боль­шой интерес — люди хотели видеть и слышать живого Высоцкого. Экран сделал его узнаваемым не только по голосу, но и в лицо.

Он стал желанным гостем на всех альпинистских мероприя­тиях. 21 ноября этого года Высоцкого пригласили в Дом культуры Института атомной энергии им. Курчатова. Здесь проходил вечер альпинистов, устроенный спортклубом «Малахит» в честь восхож­дения на пик Ленина. Вспоминает участник вечера В.Чубуков: «Он не поднялся, не взбежал даже, а буквально взлетел на сцену. Рос­та среднего и сложения не богатырского, он вызывал у тех, кто его впервые видел, даже удивление — откуда у него этот могучий, яро­стный, а временами нежный, узнаваемо-хриплый голос? Но вот он поставил ногу на перекладину стула, отчаянно рванул гитарные струны, и раздались, как боевой клич альпинистов: «Здесь вам не равнина, здесь климат иной...»

Он пел одну песню за другой, почти без пауз. И вот когда ис­полнялась «Мерцал закат, как блеск клинка...», у его гитары лопну­ла струна и, извиваясь в свете софитов, задрожала... Зал замер. Ста­ло почему-то страшно за Высоцкого. Столько души он вкладывал в свои аккорды, что непонятно было, что теперь будет. А он допел песню до конца. И только потом как-то виновато сказал:

— Извините, струна оборвалась...»

В июле 67-го года информационный журнал «Новые фильмы» напечатал текст «Песни о друге», а через несколько месяцев в газете «Советский спорт» появилась статья об альпинистах, которая назы­валась «Лучше гор могут быть только горы...». В 68-м году вышла пластинка «Песни из кинофильма "Вертикаль"», на конверте кото­рой был напечатаны тексты четырех песен, звучащих на пластинке. В этом же 68-м кишиневское издательство «Универсул» выпустило поэтический сборник, на 110-й странице которого была опублико­вана песня «Если друг оказался вдруг...» Радости автора не было пре­дела — «Меня напечатали!» Очень хотелось быть напечатанным!

В следующем году альпинисты общества «Труд» мастера спор­та Л.Белозеров и И.Казаков сделали восхождение на безымянную вершину на Юго-Западном Памире. Имя Высоцкого у них на слу­ху, строки из его песен — на губах, и вершина высотой 6200 метров была названа «пик Высоцкого». Однако название официальные со­ветские инстанции не утвердили....

Популярность Театра на Таганке стала настолько высокой, что туда стремились не только зрители, но и посторонние артисты, и це­лые коллективы хотели выступить на площадке «Таганки». Возник­ла даже традиция: если что-то новое появлялось в Москве, то все­гда после собственно таганского спектакля это показывалось. Так впервые на таганской сцене выступил замечательный саксофонист и друг Высоцкого Алексей Козлов со своим только что организо­ванным оркестром «Арсенал».

Таким же образом свое первое выступление в Москве провел самый популярный в СССР американский кантри-певец Дин Рид. Парень с гитарой, исполнитель киноролей ковбоев и обличитель ка­питализма появился в Театре на Таганке 5 ноября после спектакля «10 дней...». Дин Рид вышел на сцену, раскланялся вместе с актера­ми... А потом был вечер в верхнем фойе театра. Гость взял гитару и пел довольно долго, пел хорошо... И тут Любимов — Высоцкому: «Володя, иди, ответь!» — «Да неудобно...» — «Иди, иди». Высоцкий скромно вышел, но спел так, что Дин Рид был просто растерян... Вы­соцкий ошеломил всех своим напором. Это была лавина...

Афишного концерта с билетами в театральных кассах в Моск­ве Высоцкий так и не дождался, он выступал главным образом в закрытых НИИ, учебных заведениях и различных «секретных» уч­реждениях. Правда однажды была афиша... Ну, не афиша, а афиш­ка (20x30 см), выпущенная «Москонцертом» тиражом 500 экземп­ляров. Афиша извещала о том, что 23 и 24 ноября 1966 года в поме­щении театра «Ромэн» и 28 ноября в театре им. Пушкина состоятся вечера авторской песни Владимира Высоцкого и Инны Кашежевой, в концертах принимают участие артисты Мария Лукач и Алла Пу­гачева.

Люди доставали билеты и с волнением ждали этих вечеров. А накануне выступления все три концерта Высоцкому запретили. В «Ромэне» висело объявление, что «ввиду болезни артиста Высоц­кого...». Публика отлично знала, что он здоров, — вчера в театре иг­рал... Сдавать билеты стояла очередь. Кассирша в недоумении уго­варивала всех: «Но ведь Кашежева же выступает». Однако зрители дружно заявляли, что «пришли на Высоцкого»...

«КОРОТКИЕ ВСТРЕЧИ»

Еще одна работа на Одесской студии предстояла Высоцкому в 1966 году. Это была роль геолога Максима в фильме Киры Мурато­вой «Короткие встречи». В основу сюжета были положены расска­зы двух Леонидов — Жуховицкого и Фомина — о сложных социаль­ных и межличностных проблемах: нехватка жилья, сдача домов в непригодном для вселения виде, безнадежное согласие людей пусть хоть на такие квартиры...

Эта картина о семье, о любви, о работе. Работа постоянно раз­лучает Валентину Ивановну и Максима. Милая, умная, любящая Ва­лентина — работник райсовета, Максим — геолог, который не мо­жет и не хочет осесть в городе. Отсюда — короткие встречи, раз­лад, необжитая квартира... Есть в картине и любовный треугольник.

В отсутствие Максима в доме Валентины Ивановны появляется де­ревенская девушка Надя...

Утверждение Высоцкого на главную роль было, в общем-то, случайным. Три основных исполнителя уже были найдены режис­сером. Роль Валентины Ивановны поручена актрисе московского «Ленкома» А.Дмитриевой. На роль Максима был утвержден С.Любшин. В роли Нади дебютирует студентка Щукинского театрального училища Н.Русланова. Но, как часто бывает, случилось непредви­денное: уже в конце подготовительного периода Дмитриева заболе­ла, а Любшин стал сниматься в сериале «Щит и меч» и уехал в Гер­манию. И тогда режиссер А.Боголюбов предложил Муратовой: «Ты хорошо показываешь, и вместо Дмитриевой снимайся сама. А вме­сто Любшина возьми Высоцкого. Пусть он менее тонкий актер, но зато гораздо больше похож на настоящего геолога...»

Высоцкий же потом нашел и свое внутреннее сходство с кино­героем: «Меня пригласили сниматься в фильме «Короткие встре­чи», играть геолога. Это, пожалуй, самая серьезная моя работа в кино. В ней то, что я люблю в этой жизни. Люблю этого героя, ко­торый с прекрасного, обеспеченного места в управлении ушел зани­маться тем, чем ему положено. Он геолог и пошел в поисковую пар­тию. Я с ним солидарен. Он тоже по полгода не бывает дома, этот парень. У него дома неприятности, жена. Ну, в общем, они поссори­лись. А он встречает девушку где-то там, во время своих геологи­ческих исканий, и вот такая вот сложная ситуация... В чем-то мне это напоминает нашу актерскую судьбу. Ну не потому, что у нас где-то девушка там, в наших скитаниях, а просто по настроению... Я ее с удовольствием играл, и еще писал туда свои песни... К сожа­лению, картина не очень хорошо пошла по экрану... Киру Муратову я очень уважаю и люблю. Она прекрасный режиссер, очень талант­ливый человек. Я очень хорошо к ней отношусь, и с удовольствием бы еще снимался, потому что я считаю, что это одна из моих луч­ших работ».

Внешне его Максим — с гитарой, с романтической бородкой, с самодеятельными песнями — словно перешел в этот фильм из «Вер­тикали». Даже строчка из финальной песни того фильма — «В суе­ту городов и в потоки машин возвращаемся мы — просто неку­да деться...» — сюжетно ложилась в «Короткие встречи». Но аб­солютно иная эстетика фильма родила иной психологический тип. Он выглядел на экране то обаятельным легким весельчаком, то маг­нетически влекущим к себе романтиком, то много знающим, уста­лым реалистом.

Съемки начались 14 сентября в селе Красные Окна под Одес­сой. Режим работы Высоцкого в то время был очень напряжен­ным — пришлось разрывать на три фронта: играть в театре, сни­маться в «Вертикали» и вот теперь в «Коротких встречах». «Володя удивительно чувствовал свет, камеру, ракурс — все чувствовал, все знал, — вспоминал оператор фильма Г.Карюк. — Он был очень за­нят. Приезжал к нам на день — два. После спектакля, перелета са­молетом, съемок в горах у Говорухина он появлялся у нас усталый, но в кадре преображался: был до предела собран и раскован».

Фильм получил третью прокатную категорию, а Муратова по­ставила себя в положение подозреваемого во «внутренней эмигра­ции» режиссера. Картина была фактически исключена из прокат­ного процесса; ее показывали в клубах, небольших залах для лю­бителей кино. Чем же не угодил этот фильм кинематографическому начальству в 67-м году? Почему до 87-го был положен на полку?

Не устраивала их Муратова, показывающая на экране жизнь такую, как она есть, а не «какую нужно». Не устраивал герой Вы­соцкого, поднявший бунт против жизненной рутины, где все оп­ределяется отношением начальника и подчиненного. Герои филь­ма показаны не как положительные и отрицательные персонажи, а как живые люди со своими особенностями, которых нужно не су­дить, а понять. Автор показала, что вся жизнь состоит из противо­речий и что нелепо делать вид, будто этих противоречий нет в на­шей повседневности.

Через двадцать лет киноведы скажут, что этот фильм оказал­ся предтечей работ таких выдающихся советских режиссеров, как Э.Климов, А.Герман, О.Иоселиани, А.Сокуров... А тогда, в 1966-м, Муратовой предрекали профессиональную непригодность.

Интересные штрихи к образу Высоцкого как человека и как творца отмечает в своих воспоминаниях режиссер Александр Му­ратов: «Я уже в то время работал в Киеве, но два раза в неделю при­езжал в Одессу помогать Кире, так как, находясь в кадре, она не мог­ла видеть себя со стороны. В тех эпизодах, где она снималась с Вы­соцким, мне приходилось репетировать и с ним.

Владимир был очень приятным человеком. Этот эффект уси­ливался еще тем, что первое впечатление о нем часто бывало об­манчивым: наглый жлоб! Но минут через двадцать отношение ста­новилось диаметрально противоположным. У него была огромная доброжелательность к людям. Если при нем кто-то кого-то хулил, он спрашивал: «А ты хорошо его знаешь?» — «Да нет, но мне кажет­ся...» — «Тогда заткнись!» Он прежде всего думал о человеке хоро­шо, а уж потом, если были веские причины, разочаровывался. Но все равно очень редко о ком-то говорил плохо. А недруга он про­сто вычеркивал из памяти.

Работать с ним было как-то неестественно легко. Он все схва­тывал с полуслова. Это если был согласен. А если не был согласен, то тут же предлагал свой вариант. Когда ему возражали, говорил: «Ну, ты же сначала посмотри!» И часто режиссер, посмотрев, тут же соглашался. Он не играл бытовые взаимоотношения, ему не нуж­ны были всякие там актерские приспособления: «крючочки», «за­цепки», «слушание партнера» и т. д. Он, если так можно выразиться, играл «атмосферу взаимоотношений», вернее, не играл, а создавал. И был по большому счету прав, ибо в реальной жизни мы слуша­ем друг друга, «цепляемся» друг за друга гораздо меньше, чем на экране. Он плевал на все это и оставался самим собой. А посколь­ку Владимир Семенович был Личностью, его было интересно рас­сматривать: выразительно раскован, часто непредсказуем, каждый дубль — новый вариант. Начинал в кадре петь и вдруг обрывал пес­ню, переходил на что-то другое. Они с Кирой были прекрасной ак­терской парой: играли в одном и том же натурально-ярком ключе, много импровизировали.

Мне посчастливилось несколько раз жить в одном номере с ним. Честно говоря, мы практически не разговаривали с ним о фильме, мы читали друг другу стихи. В его стихах меня несколь­ко шокировали «выпадания» из размера, частенько встречавшиеся интонационные «втискивания». Тогда он брал гитару и все это пел. Спрашивал: «Ну?» Я совершенно искренне отвечал: «Здорово!» Он смеялся: «Тут есть секрет, а какой — я сам не понимаю!» И дейст­вительно, был какой-то секрет. То, что казалось весьма совершен­ным в его песенном исполнении, многое теряло при чтении вслух и еще больше теряло, когда ты сам читал эти стихи глазами. И все же это были не вполне песни, а именно стихи. А к своим мелодиям Володя в то время относился странно: они были близки его сердцу, но он их, пожалуй, стеснялся, и, работая над фильмом, никогда ак­тивно не настаивал, чтобы звучали именно они, чтобы не привле­кались профессиональные композиторы...

При мне он никогда не сочинял, не работал. А если я заставал его за этим занятием, то все равно понять ничего не мог: он что-то записывал, очень тихо себе «подвывал» и изредка проводил паль­цем по струнам гитары. Либо я тут же уходил, чтобы ему не мешать, либо он прекращал работу».

По утверждению К.Муратовой, именно во время этих съемок у Высоцкого произошла мутация голоса — он научился «хрипеть»: «До 1967 года пел обычным своим голосом, а форсировать его на­чал, лишь побывав геологом в "Коротких встречах"». Пришло со­ответствие тембра голоса и содержания песен, поэт и певец орга­нично слились в одно целое.

После выхода фильма «Короткие встречи» Бюро пропаганды советского киноискусства выпустило первую фотооткрытку акте­ра кино Владимира Высоцкого с перечислением восьми фильмов, в которых он снялся.

В Одессе во время съемок фильма «Короткие встречи» Высоц­кий знакомится с режиссером Михаилом Швейцером.

Вспоминает жена Швейцера — Софья Милькина: «Знакомство произошло на квартире у нашего общего друга Петра Тодоровско­го — это режиссер, сам совершенно одаренный человек и просто фантастический гитарист. Володя пел в тот день много, с какой-то огромной радостью. Петя ему подыгрывал... После встречи осталось впечатление о симпатичном человеке, с которым очень хорошо про­сто находиться на одной территории. К этому прибавилось ощуще­ние, что это сказочно одаренный сочинитель и исполнитель».

М.Швейцер в то время готовился к съемкам «Золотого телен­ка»: «Я прикидывал актеров на Бендера. Сначала их было много, слишком много. Потом осталось трое: Владимир Высоцкий, Миха­ил Водяной, Сергей Юрский. Потом остался один: Сергей Юрский. Для Остапа Бендера Высоцкий слишком драматичен. Не только как актер драматичен, как человек — драматичен».

ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ

...Что можно назвать семейной жизнью че­ловека,

для которого семейная жизнь никогда не была самым важным,

для которого истинной семьей был круг друзей,

а истинным домом — сцена и съемочный павильон.

Л.Абрамова

В Москве семейная жизнь шла своим чередом. Людмила, заня­тая детьми, домашними заботами, успевала слушать новые песни, и высказывать свое мнение о них, и советовать, и помогать, и — обя­зательно — сидеть на спектаклях «Таганки» в первом ряду, чтобы и Владимир, и другие актеры по ее реакции могли оценить уровень своей работы... Бывало, что она плакала, глядя на сцену, и, видя ее искреннюю, эмоциональную реакцию, а иногда слезы, актеры чув­ствовали, что играют хорошо, и старались «выложиться до конца». Об этих Люсиных слезах в первом ряду знал весь театр, знал и Лю­бимов. Он относился к ней с большой теплотой — и как к верной жене и надежному другу Высоцкого, и как к интересной актрисе. Он предлагал ей работать в театре. Хотел этого и Владимир. На пред­ложения она отвечала отказом, боясь оставить детей.

Очень трудно было семье в материальном плане. Театральная зарплата Владимира была очень маленькой для семьи из четырех человек. Чем могла, помогала Нина Максимовна. Как-то ей удава­лось в условиях всеобщего дефицита доставать белье для мальчиков, иногда отрывать копейку-другую от своей тоже небольшой зарпла­ты. Помогали и родители Людмилы. Владимир, когда позволяло вре­мя, помогал жене по дому, не брезговал никакой домашней работой: и пеленки стирал, и носил детей на руках, и бегал за молоком...

Л.Абрамова: «...Володя скучал без детей, беспокоился за них. Как многие отцы, он беспокоился даже больше, чем я, потому что просто не знал, насколько прочны у ребенка руки и ноги. Никогда с детьми не сюсюкал. И не только с нашими. Никаких специаль­ных детских словечек не было — всегда серьезно, как с взрослы­ми, как с равными...

Сказать, что дети были очень сильно привязаны к нему, я не могу. Конечно, и Аркаша, и Никита больше были привязаны ко мне, к моей маме, к Нине Максимовне. Просто потому, что они Володю редко видели, ведь театральный актер вечером дома не бывает, по выходным и праздникам — тоже. А гастроли, а съемки... Но все рав­но он всегда помнил про них. Аркашину фотографию он до дыр за­носил, Никитина была маленькая, аккуратная, она помещалась в бу­мажнике. Да что говорить, он действительно их любил».

СЛУЖЕБНЫЙ РОМАН

Как все это, как все это было

И в кулисах, и у вокзала!

Ты, как будто бы банное мыло,

Устранялась и ускользала.

Так начиналось посвящение Татьяне Иваненко. Это был «слу­жебный роман», который начался осенью 1966 года почти сразу же после появления в труппе театра молодой и красивой актрисы.

Сначала Иваненко училась в Щукинском училище, но там пе­дагоги говорили, что с таким личиком надо сниматься в кино. По­ступила во ВГИК, где стала любимой студенткой Б.Бабочкина. Он приглашал ее в Малый театр, но Тане хотелось авангарда — и она пришла в Театр на Таганке. Высоцкий давно был ее кумиром, лич­ное обаяние актера и поэта сразило Татьяну. Она влюбилась, рас­сталась с мужем — артистом цирка.

Они казались неразлучной парой: Высоцкий нередко брал с со­бой Татьяну даже на съемки фильмов, в которых участвовал.

Что притягивало Высоцкого к этой женщине?

Из воспоминаний друга Высоцкого Давида Карапетяна: «Она была хороша собой необычайно — создатель потрудился на славу. Сокрушающая женственность внешнего облика завораживала, вы­зывала неодолимое, немедленное желание высказать себя рядом с ней абсолютным мужчиной и раз и навсегда завладеть этим глаза­стым белокурым чудом. Но не тут-то было. За хрупкой оболочкой ундины таилась натура сильная, строптивая, неуступчивая. Татья­на виделась мне пугающим воплощением физического и душевно­го здоровья, и по-армейски прямолинейная правильность ее жиз­ненного графика обескураживала. Принципиально непьющая и не­курящая, волевая и уверенная, — как разительно отличалась она от своих юных сестер по ремеслу, разноцветными мотыльками бестол­ково порхающих в свете рампы. Видимо, вот эта ее холодноватая цельность и притягивала Володю».

Свидетели их близких отношений рассказывают, что Татьяна благотворно влияла на Высоцкого: постоянно вытаскивала люби­мого из «пике», принимала его в своем доме в любом, самом «разо­бранном» состоянии.

В семье Высоцкого отношения в то время были уже напряжен­ными. Людмила стала уставать от сложной, беспокойной и неупо­рядоченной жизни мужа.

В следующем году Высоцкий знакомится с М.Влади, и в тече­ние почти десяти лет он разрывается между Татьяной и Мариной. Ссоры с Мариной чередовались с попытками примирения с Татья­ной. А в ответ он часто слышал:

— Ты женился на своей Марине, вот и иди к ней!

Д.Карапетян: «Он был на распутье между Таней и Мариной. «А не послать бы мне подальше и ту и другую и вернуться к Люсе?» — в его голосе чувствовалась настоящая внутренняя борьба».

Вспоминает Лариса Лужина: «...Несколько раз они встречались у меня дома, а я на это время уходила... Роман у них был красивый... У Володи была безумная любовь... в свое время он увел ее от мужа... Отношения между влюбленными складывались непросто: бурные ссоры сменялись великим примирением, обожанием. Как-то при­шли к нам счастливые-пресчастливые, поклялись, что больше ни­когда не расстанутся. Я была искренне рада, поскольку очень лю­била эту пару. И вдруг трах-бах! — не проходит и двух месяцев, как среди ночи Володя заявляется... с Мариной Влади».

26 сентября 1972 года Таня родила дочь Настю.

Родители Высоцкого знали о появлении внучки. Иваненко хо­тела, чтобы Настя носила фамилию отца, но Нина Максимовна была категорически против этого. Татьяна не настаивала и в течение дол­гого времени оберегала тайну рождения дочери. «Это — только мое! Умру — тогда все и узнаете. Недавно Шведскому телевидению один только мой рассказ о нашей с Высоцким любви и о дочке был ну­жен — так они мне чего только не предлагали: путешествие по раз­ным странам, огромную сумму... Я им так и сказала, что свою лю­бовь ни за какие деньги не продам!» — отвечала она на попытки поделиться тайной.

Но что-то в ней дрогнуло, и в январе 98-го года она согласилась на встречу с интервьюером. Ее объяснение сложнейшей ситуации было довольно простым: «Владимир был уже женат на Влади, и она хотела от него ребенка, но он был против. А я вот — родила! У меня очень много свидетелей, что это дочь Володи. И его мама, и Люся, и его дети, которые мою дочь Настю называют своей сестрой, и все наши друзья. Почему я не дала дочери фамилию Высоцкого? Такой уж у меня характер, такой был жизненный период».

По свидетельству И.Окуневской, Влади знала о существова­нии дочери Высоцкого: «Помню, что мы с Мариной стояли у стола, был коктейль «а ля фуршет», потом мы с ней вышли, и она сказала: «Я так хочу родить от Володи...» <...> Последний раз они были у нас дома года за два до его смерти. Мы ждали Володю (он должен был приехать со спектакля), и Марина мне жаловалась... там уже мно­го чего накопилось... Она говорила, что у Володи был роман с ак­трисой, что актриса ей звонила, предъявляла какие-то претензии. В конце концов, они встретились, и актриса сказала, что у нее есть ребенок — девочка — от Володи».

Очевидно, настоящая любовь и нежелание испортить жизнь Высоцкому обрекли Татьяну на молчание. По свидетельству общих друзей (И.Бортника, Б.Хмельницкого, Л.Лужиной, Е.Авалдуевой и др.), Настя очень похожа на Высоцкого. Дочь носит фамилию мамы и отчество отца — Анастасия Владимировна Иваненко. Поняв, что рождение дочери не вернет ей Высоцкого, Татьяна передала Настю на воспитание своей матери — Нине Павловне.

Вспоминает И.Бортник: «Однажды в половине четвертого утра хмельной Володька завалился ко мне с открытой бутылкой виски в руке и говорит: «Поехали к Таньке, хочу на дочку посмотреть». Приехали, звоним в дверь — никого. Уже после его смерти Татьяна мне призналась, что была тогда дома и не открыла. «Ну и дура!» — заявил я ей. Ведь больше такого порыва у Высоцкого не возникало. А случилось это за полгода до его смерти».

«ИНТЕРВЕНЦИЯ» 1967 г.

В конце декабря 66-го прилетел из Магадана Игорь Кохановский. Высоцкий ему очень обрадовался — не виделись почти два года. По этому поводу он сочинил вторую песню, посвященную другу:

Что сегодня мне суды и заседанья —

Мчусь галопом, закусивши удила:

 У меня приехал друг из Магадана —

Так какие же тут могут быть дела!

Как и два года назад, встречали Новый год в доме на Котель­нической на квартире А.Вознесенского. Поэт любил устраивать у себя богемные вечера. Все встречавшие либо уже стали известными людьми на всю страну, либо станут ими через несколько лет.

Высоцкий исполнил несколько своих последних песен.

Вспоминает присутствующий на этом вечере В.Смехов: «И вот на моих глазах произошел праздник открытия для многих замеча­тельных людей искусства — открытия звучащей поэзии Владими­ра Высоцкого.

«Письмо с выставки», помню, автора умоляли бисировать, а ко­гда Володя своим чудесным простодушным манером сообщил «в де­ревню» о посещении Большого театра: «Был в балете — мужики де­вок лапают. Девки — все как на подбор — в белых тапочках... Вот пишу, а слезы душат и капают: не давай себя хватать, моя лапоч­ка...», Майя Плисецкая так засмеялась, что, во-первых, певец дол­жен был прерваться, а во-вторых, выяснились вокальные данные великой балерины...»

«СРОЧНО ТРЕБУЕТСЯ ПЕСНЯ»

Значительные периоды жизни и творчества Высоцкого были связаны с Ленинградом: работы на киностудии «Ленфильм», гаст­роли театра и многочисленные нелегальные и полулегальные выступления-концерты.

Здесь, в городе на берегу Невы, в 61-м году, на улице Правды, 10, в Доме культуры работников пищевой промышленности (с лас­ковым названием «ватрушка») был создан клуб самодеятельной пес­ни «Восток». Главным событием того года был полет Ю.Гагарина, и клуб получил свое название в честь корабля, поднявшего в космос Первого космонавта. На сцене клуба в разное время Высоцкий вы­ступит четырежды, а впервые — в этом году.

18 января Высоцкий едет в Ленинград. На Московском вокза­ле его встречают Юрий Кукин, Борис Полоскин, Анатолий Яхнич, Михаил Крыжановский — члены клуба, авторы-исполнители. Для Высоцкого был забронирован номер в «Астории».

Вспоминает Юрий Кукин: «На нужный этаж поднялись в лиф­те. Володе номер понравился, а наличие в нем алькова потрясло — он никогда не жил в номерах с альковом. У нас с собой был конь­як, закуска, но Высоцкий пить отказался:

— Я не буду, и пусть это вас не смущает. Мне нравится, когда при мне пьют, я получаю от этого такой кайф!».

В этот же день в 19 часов состоялся концерт Высоцкого перед многочисленной аудиторией. Вспоминает музыковед В.Фрумкин: «Мы приглашали авторов-исполнителей в наш зал, а в него помеща­лось до тысячи человек. Постепенно мы расширили наши масшта­бы и стали приглашать авторов из Москвы. Однажды к нам прие­хал Владимир Высоцкий, публики набилось столько, что я вообще не упомню, чтоб этот зал вмещал столько народа. А сколько оста­лось снаружи — вы себе не представляете! Это были толпы! Толпы, которые пытались попасть на наш вечер».

Концерт вел критик и литературовед, доктор филологических наук, страстный почитатель и знаток авторской песни Юрий Анд­реев. Он торжественно вручил Высоцкому членский билет клуба «Восток». Так началась дружба поэта с энтузиастами клуба. Приез­жая на гастроли или съемки, он выкраивал время, чтобы забежать в клуб, поговорить, показать новые песни и даже отдохнуть с ребя­тами на Карельском перешейке.

Технический руководитель клуба Михаил Крыжановский, за­писывая Высоцкого на концертах и в своей домашней студии, со­брал около 600 песен. Результатом многолетнего и любовного со­бирательства Крыжановским «концертных» и «кухонных» записей песен стала коллекция высокого качества звучания и полноты тек­стов. Страсть собирателей, дотошность архивистов, позволили ве­теранам клуба сохранить записи песен, которые потом легли в ос­нову звукового собрания сочинений Высоцкого.

Это выступление стало определенной вехой в биографии Вы­соцкого. Во время концерта снимался фильм Ленинградской сту­дии кинохроники «Срочно требуется песня» (сценарий А.Менде­леева, режиссер С.Чаплин).

Это была попытка исследовать жанр авторской песни и при­чины его огромной популярности. В заявке авторы представляли фильм как диспут на тему: «Какая песня нам нужна?», а выступле­ния бардов служили иллюстрациями к дискуссии. Они показали, что авторская песня гражданственна и публицистична, она стре­мится к предельной искренности и лирической исповеди. Главная удача фильма — документально зафиксированное зрелище доверия слушателей к песне. В фильме нет дикторского текста и вообще каких-то пояснений, кроме надписей к именам поющих В.Высоцкого, Б.Полоскина, А.Якушевой... и дискутирующих — инженера, педаго­га, композитора, музыковеда... В фильм должна была войти песня Высоцкого «Братские могилы», но ее не пропустили без объяснения причин, как и ту, что исполнял Окуджава, поэтому авторам фильма пришлось ездить в Москву, чтобы их обоих переснять. В фойе Те­атра на Таганке Высоцкий исполнил песню «Парус», написанную в 1966 году для кинофильма «Особое мнение».

В.Высоцкий: «Некоторые мои друзья считают, что эта пес­ня абстрактная. Но я в нее вложил вполне конкретное содержание. В ней, в отличие от многих моих вещей, нет сюжета. Эта песня — просто набор беспокойных фраз. Это — о нашей причастности и ответственности за все, что происходит в нашей жизни, в мире этом. На всем таком маленьком земном шаре».

Все так, кроме одного — того, что он назвал «набором беспо­койных фраз». Если вчитаться, в каждой строке — критическая си­туация, готовый сюжет. О том, что в этом мире слишком за многое надо беспокоиться, что мужество и самоотверженность нужны че­ловеку, чтобы выстоять в бою — против стихии, против врага, про­тив бесчестья, жестокости, подлости...

А у дельфина взрезано брюхо винтом!

Выстрела в спину не ожидает никто.

На батарее нету снарядов уже.

Надо быстрее на вираже!

Парус!

Порвали парус!

Каюсь!

Не случайно эта песня станет одним из программных произве­дений поэта — в полной мере она отвечает его главной творческой установке: «Я вообще целью своего творчества — ив кино, и в те­атре, и в песне — ставлю человеческое волнение. Только оно может помочь духовному совершенствованию».

В клубе «Восток» фильм был показан 18 октября 1967 года. Большая зрительская аудитория получила возможность не только увидеть работу Высоцкого на сцене, но и услышать его мнение о деле, которым он занимается. Об этом рассказывала куйбышевская газета «Волжский комсомолец» в декабре 1967 года: «Первые кадры нового документального фильма «Срочно требуется песня». На сце­не — Владимир Высоцкий. Он говорит о песне, которая в наши дни стремительно завоевывает аудиторию — о песне под гитару. Гово­рит очень точно и остроумно, а потом в подтверждение своих слов поет. Так начинается очень актуальный разговор о песне».

24 января, в канун своего дня рождения, Высоцкий был сроч­но введен в сцену «Бабьего батальона» в спектакле «10 дней...» вме­сто заболевшего актера Голдаева.

Вспоминает О.Ширяева: «На это бегал смотреть весь театр, включая Любимова. Володя вылетал на сцену размалеванный крас­ной краской, маленький, страшненький, в огромном красном халате с плеча Голдаева, который больше его в два раза. Он бодро покри­кивал на свой «батальон». Чего он только не вопил: «Довели! Уйду в чертовой матери!» Когда он произносил свою речь: «По России бро­дит призрак. Призрак голода», то «путал» слова и вместо «призрак» говорил «признак». Зал покатывался со смеху. Володя нес сплошную отсебятину, при этом имея на это право: он ведь не знал текста. Ке­ренского за ним не было видно на сцене, он терялся в массовке. Вы­соцкий неистовствовал, переходя из одного состояния в другое. То вдруг подлетал к Ульяновой и орал: «Клава! Ну, хоть ты меня не по­зорь!», то начинал шататься, показывая, что унтер вдребезги пьян, и охране Керенского приходилось его поддерживать. Он то истериче­ски рыдал, когда Керенский говорил, что Россия в опасности, то ра­зом выпаливал команду: «Справа налево ложись!», а потом, собрав с пола бабьи юбки и уткнувшись в них носом, безудержно плакал, а потом с блаженной идиотской улыбкой слушал исповеди своих по­допечных... Ничего подобного я в своей жизни не видывала! Зри­тели рыдали от смеха».

29 января в Комаудитории МГУ на Моховой состоялся вечер А.Вознесенского. На вечере среди зрителей присутствовал и Высоц­кий. Вознесенский читал часа два, устал. Должны были приехать ар­тисты из Ивановского поэтического театра, которые у себя в Ива­ново ставили спектакль по стихам поэта. Не приехали...

И тогда Вознесенский сказал: «В зале присутствует...»

Раздались аплодисменты, и Высоцкий вынужден был выйти на сцену. Вознесенский говорит, что в зале есть гитара. Высоцкий чи­тает «Оду сплетникам» Вознесенского и под гром аплодисментов уходит со сцены. Слушатели забыли, что они пришли на вечер по­эта Вознесенского и требуют, чтобы Высоцкий пел для них. Высоц­кий не выходит. Возможно, он один в зале понимает, что бестактно на вечере поэта требовать песен другого автора. Вознесенский его уговаривает выйти. Высоцкий выходит и с обаятельной улыбкой объясняет залу, что здесь хозяин Андрей, а хозяину нельзя отказы­вать. Поэтому он споет только одну песню, потому что он пришел сюда слушать, как и все. Вот когда у него будет собственный вечер, то он споет все, что у него попросят.

В марте Высоцкого пригласили в Ленинград для участия в уст­ном выпуске газеты «Неделя». Вспоминает журналист Э.Церковер: «Владимир Семенович участвовал в устном выпуске «Недели» 21 марта 1967 года, о чем свидетельствует хранящийся у меня как реликвия пригласительный билет. Выпуск проходил в Ленинград­ском Доме офицеров. В Питер мы ехали «Красной стрелой», все на­бились в одно купе, и Высоцкий, тихонько перебирая струны ги­тары, почти шепотом напевал свои песни. Это продолжалось всю ночь. Пожалуй, то была одна из лучших ночей в жизни каждого, кто оказался в этом купе».

С 16 апреля по 6 мая «Таганка» вновь гастролировала в Ле­нинграде. Как и в 1965 году, выступления москвичей проходили на сцене ДК им. Первой пятилетки. В Ленинград привезли спектакли «Добрый человек из Сезуана», «Антимиры», «Павшие и живые» и «Жизнь Галилея».

В рецензиях на гастрольные спектакли отмечалось, что вновь зрители увидели театр, не похожий ни на какой другой, театр, отли­чающийся от обычных канонов, театр-балаган, зрелищный, площадный, что спектакли театра поражают броскостью формы, зрелищностью, остротой и темпераментом мысли, кажущейся несовмести­мостью жанровых пластов, ощущением современности...

В газете «Ленинградская правда» была опубликована рецен­зия на гастрольные спектакли таганцев главного режиссера Ленин­градского театра им. Комиссаржевской Рубена Агамирзяна: «Вели­кое чудо — живая, напряженная, бескомпромиссная человеческая мысль металась в поисках выхода на сцене в спектакле «Жизнь Га­лилея». Многие видели эту пьесу во время гастролей у нас брехтовского «Берлинер ансамбль» и помнят Галилея в уже ставшем класси­ческим исполнении Эрнста Буша. Но в этом спектакле действовали совсем иные художественные закономерности. Нет, меня не смуща­ло нисколько, что Галилей, прожив на сцене долгую жизнь — от мо­лодых лет до глубокой старости, оставался все тем же молодым че­ловеком, каким играл его талантливый артист В.Высоцкий. Он ме­тался, искал, наступал, отступал, хитрил, лукавил и искал! Он искал Истину! Он был фанатичен, этот Галилей Высоцкого. Фанатичен в достижении и познании Истины — это была его страсть, всепожи­рающая и великая страсть человека науки».

За три недели гастролей «Таганки» в Ленинграде Высоцкий сде­лал множество выступлений на предприятиях и квартирах. За день до официального начала гастролей — 15 апреля — состоялось его выступление в ЛЭТИ (Ленинградский электротехнический инсти­тут). Затем были выступления в ЛИАПе (Ленинградском институте авиационного приборостроения), в Театре Комедии, в ЦНИИ при­боров и автоматики, в медицинском институте, в СКБ аналитиче­ского приборостроения, в школе № 156, в ЛОМО (Ленинградское оптико-механическое объединение), в Технологическом институте, в ленинградском НИИ «Интеграл», в ВАМИ (Всесоюзный алюминиево-магниевый институт), в «почтовом ящике № 936» (конструк­торское бюро топливно-измерительных систем «Техприбор»)...

Везде залы были переполнены — страна (а тем более Ленин­град) уже хорошо знала, любила и понимала Высоцкого.

К этому времени хоккей в Советском Союзе стал одним из лю­бимейших видов спорта. К победам нашей сборной на чемпионатах мира привыкли. Но в 67-м году на родине хоккея решили, что стра­дает их национальный престиж, и в сборную Канады были включе­ны профессионалы. Вместе с миллионами советских болельщиков Высоцкий смотрит трансляцию из Вены первенства мира по хоккею. Канадцы на площадке держались нагло, играли грубо, дрались под­ло, катались без шлемов и жевали жвачку... «Нет, такой хоккей нам не нужен!» — прокричал в микрофон знаменитый комментатор Ни­колай Озеров, и эта фраза стала крылатой. В матче с нашей сборной особую жесткость проявил защитник Карл Бревер. Отпор ему дал наш нападающий Виктор Полупанов. После стычки с ним канадец появился на льду с пластырем на лице и больше не озорничал.

Профессионалы в своем Монреале

Пускай разбивают друг другу носы,

Но их представитель (хотите — спросите!)

Недавно заклеен был в две полосы.

Чемпионат показал, что наши хоккеисты-«любители» не усту­пают «профи» по классу. Но ясно было и другое — невозможно за­нимать призовые места в мировом спорте, не занимаясь им про­фессионально. И Высоцкий пишет «Песню о хоккеистах», высмеи­вая пропаганду советского «любительского» спорта.

Профессионалам по всяким каналам

То много, то мало — на банковский счет,

А наши ребята (за ту же зарплату)

Уже пятикратно выходят вперед.

Вячеслав Старшинов: «После возвращения сборной с венского чемпионата мира 1967 года мы услышали его песню о профессионалах-хоккеистах. Хохотали от души. Ну, сколько сочных деталей, ярких фактов, сразу же запомнившихся фраз, которые мы потом, перебивая друг друга, вспоминали! Сразу же всю песню не запом­нишь, но фразы отложились. Вообще, разными его фразами, к мес­ту, конечно, мы пользовались и на тренировках, беззлобно подна­чивая партнеров.

Как-то, помню, подарили мы ему клюшку с автографами хок­кеистов. Он страшно обрадовался такому знаку внимания. Он с ува­жением относился к нашему делу, понимал, что оно трудное, поэто­му и реакция была такая на клюшку, которую он забрал с собой и хранил все эти годы, перевозя с квартиры на квартиру».

И еще будут клюшки с автографами, подаренные Высоцкому игроками сборных других составов. Их фамилии страна знает луч­ше чем членов Политбюро — Рагулин, Кузькин, Старшинов, Фирсов, Майоров, Давыдов, Якушев, Викулов, Блинов, Александров... Это для них пел Высоцкий свои песни, поднимая дух и волю к по­беде. Это ему они дарили свои автографы, которые он берег и ко­торыми гордился.

В этом году Высоцкий принимает участие в озвучивании мульт­фильма режиссера Е.Гамбурга «Шпионские страсти». Режиссер оз­вучил голосом Высоцкого ресторанную певицу, которая поет пол­торы строфы романса «Очи черные». Знаменитый голос неузнава­ем из-за увеличенной скорости записи.

«ПОСЛУШАЙТЕ!»

Работа над спектаклем по произведениям В.Маяковского, нача­тая в феврале прошлого года, подходила к концу. В середине марта спектакль был готов и ждал публику.

Ю.Любимов для написания инсценировки спектакля при­влек В.Смехова, который страстно любил Маяковского и еще шес­тиклассником победил на конкурсе чтецов с его стихами. В спек­такль вошло много стихов, воспоминаний — целая история жиз­ни. Н.Эрдман, хорошо знавший Маяковского, предложил за основу инсценировки взять его раннее произведение «Облако в штанах». Е.Евтушенко настаивал на обязательном внесении в спектакль сти­хотворения «Послушайте!..», название которого и легло в название спектакля. Речь шла о диспутах и врагах, одиночестве и борьбе по­следних лет, о гибели и бессмертии поэта...

Художник Энар Стенберг предложил очень оригинальное оформление — кубики с азбукой. С ними работают: из них строят станки-площадки для мизансцен, из них возникают пьедесталы па­мятников двух великих поэтов — Пушкина и Маяковского, из них складываются неожиданные лозунги или слова-пародии. Зрителя, входящего в зал, интригует темная открытая сцена, на портале ко­торой с двух сторон наверху затворенные ставнями окна. На од­ном — крупная буква «М», над другим «Ж». Оттуда — это только потом становится ясно, — как из отхожих мест, будут лить на по­эта потоки грязи, хулы, несправедливых обвинений, пошлостей и откровенной злобы.

С самого начала работы над спектаклем возникла идея сделать спектакль «о разных Маяковских» — расчленить роль Маяковско­го. Ю. Любимов распределил роль поэта между пятью актерами, и все пятеро одновременно находятся на сцене. Спектакль от этого не упрощался, а становился сложнее. Каждому из пяти актеров пред­стояло сыграть только одну грань поэта и человека. Смехов, Вы­соцкий, Хмельницкий, Золотухин и Насонов играли так, что образ Поэта получался от такого расчленения очень цельным, но и мно­гогранным. Это была еще одна загадка и достоинство любимовского метода.

«Я хочу быть понят своей страной» — эта строфа начинала спектакль, и она же повторялась перед финалом. Круг замыкался. Проблема не только оставалась, она трагически обострялась в кон­це спектакля, когда один за другим покидали зрительный зал пять актеров, игравших Маяковского. Уходили, как уходил когда-то поэт из зала, вынудившего его уйти.

Вряд ли можно назвать какой-либо спектакль «Таганки», рож­дение которого происходило легко и безболезненно. Это положе­ние было настолько ненормальным, что выработался особый кри­терий ценности спектакля — по количеству сделанных замечаний на просмотрах или по числу этих самых просмотров. В этом смыс­ле судьба «Послушайте!» традиционна — особых претензий нет, все вроде бы «за», но инстинктивное чиновничье «не пущать!» сраба­тывает и здесь.

О ситуации, когда искусством ведали люди в искусстве не­сведущие, скульптор Э.Неизвестный, который тоже страдал от их произвола, сказал так: «История знала художника-жреца, художника-философа, художника-безумца, художника-революционера... Соцреализм родил монстра — художника-чиновника. Это так же противоестественно, как пожарный-поджигатель или доктор-убий­ца». Обычно комиссия из 15 — 30 человек: из райкома и горкома партии, из районного отдела и городского управления культуры, республиканского и союзного министерств культуры — решала, «быть или не быть» спектаклю. И в эти годы роль режиссера сво­дилась не к тому, чтобы поставить спектакль, а к тому, чтобы «про­бивать спектакль». Представители органов культуры искали в новой постановке «идеологические неточности», «ненужные ассоциации», а художественный совет театра пытался спасти спектакль ценой ми­нимальных потерь. Протоколы заседаний худсоветов документиру­ют противостояние между Театром и Управлением культуры.

Из протокола обсуждения 8 апреля 1967 года:

B. Золотухин:        «Мы просим, чтобы сейчас мы знали судьбу на­шего спектакля, мы год работали и хотим слышать правду».

Б.Родионов (начальник Управления культуры): «Сказать о судь­бе. Вы сыграли очень ответственный спектакль — ив понедельник мы обсудим. Нотки беспокойства ни к чему — нужно играть. Бла­годарим театр за большую работу и доведем работу до конца. Зри­тель будет смотреть».

«Искусствоведы в штатском» ушли с обсуждения. Их не инте­ресовало мнение оставшихся в зале специалистов. Они ушли, чтобы выяснить мнение «высоких инстанций». О.Ефремов, присутствую­щий на обсуждении, сделал вывод: «Те, кто ушел, не решают сами». Худсовет продолжался.

C.  Кирсанов             (поэт): «Сегодня звучали те слова Маяковского, которые раньше были многоточиями. Спектакль — первый шаг к правде».

A. Арбузов  (драматург): «Меня этот спектакль потряс. Это одно из самых лучших представлений, которые когда-нибудь я видел».

Н.Эрдман: «Этот спектакль — лучший венок на могилу Мая­ковского в этот юбилейный год».

Б.Львов-Анохин (режиссер): «Сегодня у меня было одно из са­мых сильных потрясений».

B. Шкловский:    «Вы открыли нашей молодежи Маяковского... Это исторический спектакль, он освежает нам историю настоящую и будущую, глубоко партийный спектакль. Маяковский любил го­ворить: "Поэт хочет, чтоб вышло, а чиновник, мещанин... как бы чего не вышло..."»

А.Анастасьев (критик): «Мне думается, что у этого спектакля будет сложная судьба, и нам нужно всем постараться помочь про­бить ему дорогу».

А.Анастасьев как в воду смотрел — на разборе в Управлении культуры в назначенный понедельник спектакль запретили пока­зывать публике до внесения изменений. По их мнению: «...Выбор отрывков и цитат чрезвычайно тенденциозен. Например, обыватель-Калягин с торжеством заявляет, что В.И.Ленин похвалил толь­ко одно стихотворение Маяковского «Прозаседавшиеся», а вообще вождь ругал поэта, не любил его. Причем ленинский текст издева­тельски произносится из окошка, на котором, как в уборной, напи­сано «М», "...B спектакле Маяковского играют одновременно пять актеров. Но это не спасает положения: поэт предстает перед зрите­лями обозленным и затравленным бойцом-одиночкой. Он одинок в советском обществе. У него — ни друзей, ни защитников. У не­го нет выхода. И, в конце концов, как логический выход — само­убийство"».

Ю.Любимов не смог сдержать свои эмоции: «Все эти ваши вы­сказывания меня чрезвычайно угнетают и убивают за все эти три го­да, в течение которых я руководил театром. Не проходило ни одно­го спектакля, чтобы ваше Министерство культуры РСФСР все вре­мя тенденциозно не било в один бок, и било наш театр... Почему вы считаете, что вы всегда правы? Причем вы берете на себя необос­нованную смелость говорить от имени всего советского народа, от имени партии и всех советских зрителей. Вы говорите, что так нуж­но. А почему у вас нет никогда сомнений, почему вы думаете, что, может быть, в чем-то вы не правы».

В.Высоцкий: «Я хотел бы выступления, которые были с обеих сторон, прочитать в газете, чтобы вышел спектакль и я читал бы критическую статью о нем. Я хотел бы прочитать в статье, что возникает тема одиночества. Почему об этом говорят перед выпуском спектакля? Сейчас идет речь, чтобы спектакль начали играть, потому что мы год жизни отдали за него. Я так же волну­юсь, как все. Мы можем растерять все».

Из письма в театр от Управления культуры: «Просим Вас на­править в Главлит тексты к спектаклю «Послушайте!» В.Маяковско­го. Эти тексты в композиции залитованы, но так как их разбрасы­вают артисты в зрительный зал, необходимо отдельно послать их в Главлит».

Актеры по ходу действия раздавали зрителям листки со стиха­ми Маяковского. Это казалось опасным в эпоху, когда был запре­щен прямой эфир на телевидении, и если прямой контакт со зрите­лем нельзя было полностью уничтожить в театре, то его необходи­мо держать под контролем чиновников от культуры.

После всех баталий, тяжелых для обеих сторон — настоящей культурой и Управлением культуры — 16 мая 1967 года состоялась премьера поэтического представления в двух действиях, четырех частях: любовь, война, революция, искусство...

Из статьи критика Т.Шах-Азизовой, опубликованной в жур­нале «Театр» № 12 за тот год: «Кто сейчас один сыграл бы Маяков­ского, где найдется конгениальный актер? Слишком нетипичен, из ряда вон, несравним Маяковский. Мы поверим только кино- и фо­тодокументу. Актер самый яркий, все равно окажется непохож — а приблизительность в данном случае недопустима. Величина и веч­ность Маяковского для театра бесспорная истина. Это спокойное убеждение высказано однажды, в инсценировке «Юбилейного», но устами не кого иного как Пушкина.

Высоцкий читает «пушкинский» текст с мягкой стилизацией, юмором, в немного приподнятой, размеренной манере. На Пуш­кина — на памятник Пушкину — только легкий намек: характер­ная «поникшая» поза, цилиндр, плащ... Актеры вообще не думают о буквальном сходстве с оригиналами, но почему-то проникаешь­ся полным доверием к происходящему, как будто это действитель­но Маяковский «подсаживает» Пушкина на пьедестал. В этой сце­не, самой поэтичной в спектакле, охватывает высокое волнение. То ли чувствуешь «связь времен», то ли входишь в особый, возвышен­ный мир, где нет ничего житейского, где живут гении и существу­ет только поэзия.

...О чтении стихов. Нельзя, разумеется, требовать от актеров «Маяковского» темперамента, но донести эти стихи в их чеканном ритме, тяжелой значительности, на широком дыхании — актеры обязаны.

Высоцкий более опытный, чем другие, имеющий школу «Гали­лея». Он может быть и патетичным, и театральным — без фальши, при полной искренности, хотя не обладает, как другие, пламенным «нутром» трагика XX века. Или А.Калягин, остро изображающий разного рода «дрянь». Ему, как и Высоцкому, легка синтетическая форма, он свободно включается в сложный монтаж, все делает с за­разительным азартом».

По словам О.Ефремова, этот спектакль не только выявил мно­гих прекрасных актеров-мастеров Театра на Таганке, но продемон­стрировал наличие особой, любимовской школы актерско­го искусства.

Актеры школы Любимова не прятались за грим и жанр, они играли впрямую от себя. Персонаж и актер как бы существовали на равных, один был интересен, значителен для другого, а оба — для зрителей.

ДАВИД КАРАПЕТЯН

Общались мы с Владимиром не в ту­совках.

Родство душ дорого стоит.

Давид Карапетян

В третьем томе пятитомного издания Собрания сочинений Вы­соцкого, вышедшего через 17 лет после смерти поэта, есть такое стихотворение:

Тоска немая гложет иногда,

И люди развлекают — все чужие...

И далее:

Мой друг, мой самый друг, мой собеседник!

Прошу тебя, скажи мне что-нибудь.

Давай презрим товарищей соседних

И посторонних, что попали в суть.

В издании это посвящение датируется 75-м годом со знаком «?» и без обозначения лица, которому оно посвящено. И вот в 2002 году вышли воспоминания Давида Карапетяна, из которых все выясни­лось. Стихотворение было написано Высоцким в марте 70-го и по­священо другу — Давиду Карапетяну. Они дружили более 10 лет, но долгое время даже исследователям биографии и творчества Вы­соцкого этот человек был абсолютно незнаком. Никто из ближай­шего окружения и вездесущих журналистов никогда не обмолвил­ся о нем. Причины этому могут быть самые разные, и не будем их исследовать. Главное, что благодаря этим воспоминаниям проясни­лись многие белые пятна биографии поэта и актера.

Их свела Татьяна Иваненко, познакомившаяся с Давидом дву­мя годами ранее. Родители Татьяны были соседями молодой семьи — Давида и Мишель. Жена Давида — Мишель Кан — была граждан­кой Франции и по рекомендации Французской компартии работа­ла переводчицей в издательстве «Прогресс». Сам Давид к моменту знакомства с Высоцким заканчивал Институт иностранных языков им. Мориса Тореза и успел поработать переводчиком с итальянско­го на Московском кинофестивале в 65-м году. Потом работал в съе­мочных группах советско-итальянских фильмов «Красная палатка», «Ватерлоо», «Невероятные приключения итальянцев в России»...

Заочное знакомство Давида с Высоцким произошло после того, как Иваненко дала ему прослушать кассету с записями ранних пе­сен поэта. Таким образом, когда они встретились, Карапетян уже был влюблен в песни Высоцкого и понимал масштаб и значение его дарования. Знакомство, переросшее в дружбу, Давид назвал «самой счастливой «случайностью» в жизни», а для Высоцкого это была от­душина в часто посещавшем его одиночестве, возможность пере­дохнуть в гостеприимном доме на Ленинском проспекте от очеред­ного загула или после спектаклей. Здесь можно было встречаться с Татьяной. Среди их друзей почти не было семейных пар, а общать­ся с кем-то из Театра на Таганке — значит, давать повод для спле­тен. К тому же Таня не любила приятелей Высоцкого, ей казалось, что они его спаивают.

Д.Карапетян: «В любое время суток, чаще всего поздно, звонил телефон и раздавался дурашливый голос с хрипотцой: «Это Высесъкий. Я приеду, Давид, жди!» Я был счастлив оттого, что, как настоя­щий друг, оказался в этот момент ему нужнее, чем остальные».

Высоцкий часто ночевал здесь — в этой квартире у него был «его» персональный синий югославский диван.

Д.Карапетян: «Хотя Володя приходил без гитары, каждое появ­ление у нас было маленьким праздником. Обаяние его было беспре­дельным. Уже с третьей нашей встречи мы с Мишель были от него без ума. Он властно вошел в нашу жизнь. Навсегда».

Мишель вскоре превратилась в хозяйку богемного салона. Здесь стали бывать друзья Высоцкого — Артур Макаров с Жанной Прохоренко, кинооператор Алексей Чардынин, Андрей Тарковский, Лариса Лужина, актеры с «Таганки»...

Несколько раз Высоцкий принимал активное участие в устрой­стве на работу (то на «Мосфильм», то в Морфлот) Давида, выпущен­ного из института со свободным дипломом: «Он просто, без лиш­них слов, без эффектных прелюдий, добровольно поддерживал меня в трудную минуту. Какая вереница «друзей» и знакомых восполь­зуется впоследствии его добротой! Володя помогал, не унижая, на что способны морально очень чистоплотные люди».

Очень ценила эту дружбу Нина Максимовна. Она говорила сыну: «Может быть, он и плохой муж, зато хороший друг. К тебе он относится бескорыстно». Одну из книг воспоминаний о сыне она сопроводила надписью: «Давиду в память о нашем Володе, с глубокой благодарностью за доброе отношение к его творчеству и личности...»

31 мая этого года произошло еще одно очень важное событие в жизни Высоцкого и всего Театра на Таганке — творческий вечер Высоцкого в Доме актера ВТО — первое его официальное выступ­ление в Москве.

Он очень волновался в ожидании этого вечера. Были основа­ния: не было полной уверенности, что вечер состоится, что его не отменят, не запретят в последний момент, как это было совсем не­давно — в ноябре прошлого года. Никаких афиш, никакой рекламы практически не было — «а вдруг придет совсем мало людей, зал ока­жется пустым». Опасения оказались напрасными — народ толпил­ся у здания ВТО задолго до начала вечера.

Ю.Любимов был болен, и открыл вечер А.Аникст — член худсо­вета театра. Он начал с того, что он — в трудном положении. Обыч­но все знают хорошо того, кто представляет, и хуже — того, кого представляют. А тут, наверное, мало кто знает его, но зато все зна­ют Высоцкого. Аникст подчеркнул, что это первый вечер «Таган­ки» в ВТО. И сам Высоцкий, и его товарищи рассматривали этот вечер как отчет всего театра. И как это хорошо, что у входа такие толпы желающих, как и перед театром... Вот и начали с опоздани­ем, потому что он (Аникст) не мог войти. И только когда он сказал, что он и есть Высоцкий и без него не начнут, его пропустили. Зал развеселился.

Еще Аникст сказал, что вот пройдет несколько лет и в очеред­ном издании театральной энциклопедии мы прочитаем: «Высоц­кий Владимир Сергеевич, 1938 года рождения, народный артист» (из зала кто-то поправил: Семенович!).

Вот как это вспоминает сам А.Аникст: «...Директор театра Н.Дупак попросил меня открыть вечер Высоцкого в Московском Доме актера. Без ложной скромности скажу: я опытный оратор. Но в этот вечер мне пришлось испытать нечто для меня новое: я совершенно не мог овладеть аудиторией. Из зала шли новые волны настроения, которые нетрудно было разгадать: у всех была одна мысль — когда же он (то есть я) закончит и появится Высоцкий. Уступая нетерпе­нию собравшихся, я скомкал тщательно продуманное выступление и ушел под жидкие хлопки».

Вел вечер В.Золотухин.

Начали с «Антимиров», потом отрывки из «Павших...». Высоц­кий пел и читал и, чтобы дать ему чуть передохнуть, читали и пели другие актеры. Потом фрагмент из «10 дней...» с чередованием от­рывков из фильмов «Я родом из детства» и «Штрафной удар». Затем финал «Галилея» и много песен — песен самых последних...

Оценка вечера В.Смеховым: «... Вечер как вечер. Отрывки из спектаклей, фрагменты из фильмов, приятные речи, краткий бан­кет за кулисами. Аплодисменты, всем спасибо, разошлись... И все-таки это был отдельный случай — тот вечер в Доме актера. Да, мы сильны, когда мы вместе. Да, сегодня ты главный герой, а завтра — в массовке. Да, четкое распределение в основной позиции: богу — богово, актеру — исполнительство. И мы сильны, когда мы вместе. Да, но все-таки... первый вечер актера на этой легендарной сцене не на­зван был иначе, он назывался: «Вечер Владимира Высоцкого». И это справедливо. Не только потому, что кроме отрывков звучал солид­ный (впервые на официальном вечере!) блок песен поэта-певца, и не только потому, что на экране Дома актера показали фрагменты из фильмов с его участием. И не потому, что о нем говорилось перед занавесом. Важнее всего то, что он был — первым среди нас...

Вот хорошее слово — вожак. Высоцкий, играя главные роли, не становился премьером труппы, капризным баловнем славы и тол­пы, нет. Он оставался вожаком племени».

По воспоминаниям современников Высоцкого, когда он появ­лялся в какой-то компании, все настораживались. Он обладал энер­гией лидера. Даже когда он ее не проявлял во взрывной форме, как в песнях, — по своей психофизике он был тем центром, вокруг ко­торого тут же начинало что-то закручиваться. И хотя сам он дер­жался достаточно скромно, но такое ощущение у присутствующих оставалось.

Это желание быть первым, верховодить было в крови, может быть с самого раннего детства, а с возрастом утвердилось в харак­тере. Рассказывает однокурсник по Школе-студии Владимир Камратов: «...Он все время был озабочен тем, какое место он занимает в жизни. Я думаю, что до конца жизни это являлось основным свой­ством его характера. Огромное желание быть в числе первых ста­ло и его традицией, потому что он это всегда переживал. И в то же время оно вытолкнуло его, заставило совершенствовать себя...»

Знаменательным было и то, что в июне впервые в централь­ной прессе появилось печатное свидетельство о сольном выступле­нии Высоцкого. Этот творческий вечер, состоявшийся в московском Доме актера, вызвал отклик газеты «Советская культура». На пер­вой полосе газеты под заголовком «Поздравляем с успехом» была помещена небольшая рецензия Л.Львовой, в которой автор в част­ности отметила: «А потом песни под гитару, к которым он сам сочи­няет музыку и стихи, и так необычайно поет, броско, открыто, без ложной значительности, в стремительном темпе, без передышки».

К этому времени творчество Высоцкого-поэта начинает стре­мительно совершенствоваться: расширяется тематика песен, точнее становятся рифмы, появляется способность к философскому осмыс­лению событий и явлений. Стало явно просматриваться влияние те­атра на поэзию Высоцкого.

Театральный критик Н.Крымова позднее даст оценку этому взаимовлиянию: «Придя в театр автором «дворовых» песен, Высоц­кий стал художником-интеллигентом. В театре поэтический дар Вы­соцкого шлифовался, как наждаком, — Брехтом, Маяковским, Есе­ниным, жестким репетиционным методом Любимова, средой, нако­нец. Можно было бы проследить влияние поэтики любимовского театра на поэзию Высоцкого».

Летом Высоцкий принимает участие в работе над фильмом ре­жиссера Виктора Турова «Война под крышами» по роману Алеся Адамовича.

Роман Адамовича был посвящен людям не исключительным, а обыкновенным (но в ту пору и обыкновенные совершали подвиги); посвящен событиям, которые три долгих военных года были буд­ничными, но это были события трагические и героические. Режис­сер пытался рассказать о войне, о ее начале и о том, что происхо­дило на самом деле, — по документам, по действительным событи­ям, очевидцем которых был и он сам.

Фильм снимали на Браславщине в городке Друя, и Высоцкий несколько раз в этом году и в следующие два года наезжал туда для показа песен, заказанных Туровым для фильма. Две песни Высоц­кий предложил из своего старого репертуара — «Как призывный на­бат...», «У нас вчера с позавчера...». Специально была написана «Небо этого дня — ясное...», которая использовалась в фильме под титры. В одной из сцен Высоцкий снялся в массовке в роли полицая.

В это же время режиссер студии «Беларусьфильм» И.Добролю­бов заказывает Высоцкому песню для фильма «Иван Макарович». По сценарию это должна была быть «вагонно-эшелонная» песня, каких было множество в русском военном фольклоре. Ее в фильме должен был исполнять мальчик — герой картины. В октябре пес­ня «Полчаса до атаки, скоро снова под танки...» была готова, ее вмонтировали в фильм... Однако неожиданно последовало распо­ряжение: песню из картины убрать. Причину никто не объяснил, а режиссер отстоять не смог.

Работая наездами на студии «Беларусьфильм», Высоцкий вме­сте со звукооператором К.Бакком записали для Турова большой цикл, где были почти все его «блатные песни». И каким-то обра­зом это разошлось по студии. Не существовало ни одной съемоч­ной группы, которая бы не имела этих записей. И когда во всех экс­педициях зазвучал голос Высоцкого, пошли доносы, что якобы все слушают чуть ли не антисоветские песни. Завели дело — стали вы­яснять: что? откуда? каким образом?.. Многие пострадали: кому выговор, кому строгий... Звукооператор студии С.Шукман получил строгий выговор с предупреждением, и был поставлен вопрос на партбюро о возможности его работы в этой должности.

В.Туров: «...у нас было очень много его записей — мы писали Володю во всех экспедициях. И я, прекрасно понимая и отдавая себе отчет, чем все это может кончиться, попросил сделать для себя ко­пию и сдал ее в фонотеку. И когда меня пригласили по этому пово­ду — мол, это еще что такое? — я ответил, что в силу своей профес­сии могу иметь любой материал, при условии что не буду его рас­пространять. Да, у меня есть копии, но отдавать я их не собираюсь. И в результате я оказался единственным, кто не пострадал, — ос­тальным крепко досталось: кому выговор, кому и похлеще. Вот та­кое отношение уже тогда было к песням Высоцкого».

Сезон на «Таганке» завершился 12 июля. По итогам театраль­ного сезона Любимов получил 1-ю премию за режиссуру спектак­лей «Послушайте!» и «Галилея», Высоцкий — 2-ю актерскую, Смехов и Золотухин — 3-ю актерскую.

Высоцкий выехал в Одессу на съемки картины «Интервенция». Его «одесский период» 67-го года был очень плодотворным: чуть позже он снимается в картине «Служили два товарища».

В то же самое время в Одессе снимались еще два фильма, ко­торые удивительно похожи степенью участия в них Высоцкого — в обоих он запечатлен на киноленте, но на экране не появился, в оба им были написаны песни, но ни в том, ни в другом фильме они не прозвучали. Единственное отличие: одна из песен широко извест­на, другая не выяснена.

Режиссер-постановщик фильма «Особое мнение» Виктор Жи­лин жил в гостинице по соседству с номером Высоцкого. Однажды он услышал, как Высоцкий пробовал свою новую песню — «Спаси­те наши души!» Эту песню Высоцкий написал под впечатлением рассказов Георгия Юматова о его службе на флоте во время войны. Жилин попросил песню для фильма и пообещал на фоне ее сделать большой развернутый эпизод с участием автора. Был написан эпи­зод о списании с флота подводника, получившего большую дозу об­лучения. Он сидит на берегу с гитарой. Поет песню. А вокруг ребя­тишки маленькие, слушают. Ночная рыбалка, костер...

Ни песня, ни снятый эпизод не ложились в сюжет примитив­ного детектива, и началась борьба режиссера за этот эпизод с ди­ректором Одесской киностудии Г.Збандутом, который заявил, что этот не утвержденный эпизод режиссер снимает за свой счет. Жи­лин согласился. Однако в фильм попали только осколки от эпизо­да, и ни Высоцкого, ни песни там не оказалось.

Вторая неудача — фильм Леонида Аграновича «Случай из след­ственной практики». Режиссер заказал Высоцкому песню, которую должна была исполнять героиня фильма. Ее играла Любовь Стри­женова. Но песня оказалась сложной для исполнения и в фильм не вошла. Агранович так и не вспомнил текста песни, и, по его мне­нию, Высоцкий ее никогда не исполнял на концертах. Возможно, она и существует, но никто ее не связал с данным фильмом.

Пожалуй, 67-й год можно назвать рекордным по количеству не­осуществленных творческих замыслов Высоцкого-киноактера. В на­чале осени его в очередной раз «прокатили» при утверждении на главную роль. Это был фильм режиссера Георгия Натансона по од­ной из лучших пьес Э.Радзинского «104 страницы про любовь». На роль главной героини была выбрана Татьяна Доронина. На роль партнера-любовника со странным именем Электрон пробовалось несколько человек. В их числе — Высоцкий.

Вспоминает Г.Натансон: «Высоцкого я высмотрел на Таганке и очень полюбил. Володя попросил, чтобы для него изготовили боти­ночки на 5-сантиметровой подошве. При движении в такой необыч­ной обуви нарушалась органика походки. Было отснято несколько больших фрагментов, которые потом украли... Когда мы с Радзинским и Татьяной посмотрели отснятый материал, стало ясно, нуж­но срочно искать другого актера. Высоцкий со своим бешеным тем­пераментом «рвался» из кадра на волю...»

Ощущения Т.Дорониной были противоположными: «В фильме «Еще раз про любовь» я играла с Александром Лазаревым, а понача­лу моим партнером в этой картине должен был быть Владимир Вы­соцкий. Мы с ним нашли общий язык очень быстро. Обычно, если ранее с актером нигде не работал, «притирка» идет... Ну, скажем, оп­ределенное время. А тут мы почти экспромтом даже не сыграли — «размяли» одну сцену, посмотрели ее в кинозале — именно то, что надо! Такая свобода, раскованность, фальши ни грамма. Но, к со­жалению, Высоцкий не был утвержден на роль».

Неудачи в кино или сочинительстве сказывались на настрое­нии, охватывало состояние одиночества, непонимания в среде дру­зей и родных.

«Друзей нет! Все разбрелись по своим углам и делам. — Пишет Высоцкий 25 июня в Магадан Кохановскому. — Очень часто мне бывает грустно, и некуда пойти, голову прислонить. А в непьющем состоянии и подавно. Часто ловлю себя на мысли, что нет в Моск­ве дома, куда бы мне хотелось пойти».

Но уже осенью его настроение изменится. И причиной будет, прежде всего, творческая загруженность. Интересная работа в двух фильмах в Одессе и Измаиле, работа в театре над ролью Хлопуши заставит другими глазами смотреть на мир... Из дневника: «У меня очень много друзей. Меня Бог наградил. Одни пьют и мне не дают, другие не пьют, но на меня не пеняют. Все друзья на одно лицо, — не потому, что похожи, а потому, что друзья. И я без них сдохну, это точно. Больше всего боюсь кого-то из них разочаровать. Это-то и держит все время в нерве и в песнях и в бахвальстве моем».

«ИНТЕРВЕНЦИЯ»

В январе 1967 года режиссер Геннадий Полока дал интервью «Московскому комсомольцу», в котором поделился своими замыс­лами о съемках фильма «Величие и падение дома Ксидиас» по пье­се Льва Славина «Интервенция». Это было даже не интервью, а, скорее, провозглашался манифест отхода от кинематографических штампов в фильмах о Гражданской войне и создания первого со­ветского киномюзикла.

В основу пьесы, написанной в 1932 году, Л.Славин положил подлинные исторические, но почти фантастические события, про­исходившие в 1919 году в Одессе. Правительство Франции прислало в Одессу свои экспедиционные войска, чтобы они не допустили в го­род Красную Армию и превратили Одессу в «вольный город» — оп­лот контрреволюции. Но подпольщики-большевики переманивают на свою сторону у интервентов их солдат, которые отказались быть палачами русской революции и пригрозили, что повернут штыки против собственной буржуазии. Пьеса впервые была поставлена на сцене театра Вахтангова, затем — во многих других театрах.

Г.Полока задумал фильм в жанре комедии-буфф: через цепь аттракционов, балагана, народного зрелища выразить содержание пьесы. Он запланировал все показать подчеркнуто театрально, ус­ловно. Условны декорации — замысловато раскрашенные задники, картонные щиты, причудливые перегородки. Действующие лица скорее маски, чем реальные исторические персонажи. Манера ак­терской игры должна существенно отличаться от привычно кине­матографической. Режиссер хотел возродить этой картиной тради­ции, с одной стороны, русских скоморохов, а с другой — револю­ционного театра 20-х годов. В интервью он просил откликнуться единомышленников.

И действительно, такие люди скоро появились. Первым пришел Всеволод Абдулов. Он с места в карьер начал рассказывать Полоке о Высоцком. Больше всего он рассказывал о песнях Высоцкого. Вско­ре появился и сам Высоцкий. При первой же встрече Полоке ста­ло ясно, что Высоцкий должен играть в «Интервенции». Но кого? После нескольких песен, пропетых Высоцким, режиссер понял: он будет играть Бродского. Трагикомическая сущность этой роли как нельзя лучше соответствовала личности Высоцкого — актера, по­эта, создателя и исполнителя песен, своеобразных эстрадных ми­ниатюр. Не случайно эта роль заинтересовала Аркадия Райкина, ко­торый показывал Полоке некоторые куски из пьесы.

На роль Бродского пробовались и Андрей Миронов, и Миха­ил Козаков... И на первый взгляд, может быть, их пробы выгляде­ли убедительней, и худсовет Высоцкий проиграл. Было высказано мнение, что его достоинства — для театра, для эстрады. Режиссер пытался спорить, но его не слушали. Тогда он сказал, что так, как Высоцкий, будут играть все актеры, что это эталон того, как долж­но быть в картине. Полока стал шантажировать худсовет отказом от постановки. Вроде убедил... Но чем дальше, чем выше по чи­новничьей лестнице продвигались кинопробы, тем проблематичнее становилась вероятность утверждения Высоцкого на роль в филь­ме. Для руководства он в это время был, прежде всего, автором из­вестного цикла песен. В дело вмешался крупнейший художествен­ный авторитет тогдашнего «Ленфильма» Григорий Козинцев. Он не только помог утвердить Высоцкого, но и, когда с картиной стали происходить сложности, он тоже пробовал помочь. По словам Полоки, Козинцев говорил, что Шекспир и Высоцкий где-то близко, и хотел бы снять фильм, где в главной роли — шекспировской роли — должен быть Высоцкий.

И действительно, по мнению киноведов, из актеров тех лет только Высоцкий и мог сыграть Бродского.

В картине Полока подобрал блистательный состав актеров: Ефим Копелян, Юрий Толубеев, Руфина Нифонтова, Ольга Аросева, Владимир Татосов, Сергей Юрский...

«15 июня начались съемки музыкально-комедийного цветно­го фильма "Интервенция"», — сообщалось в заметке под названи­ем «Завершающий фильм года», опубликованной 30 июня 1967 года в ленфильмовской многотиражной газете «Кадр».

Еще не утвержденный сам на роль, Высоцкий помогал режис­серу в подборе актеров на роли в фильме. Сначала на роль Женьки Ксидиаса пробовались В.Абдулов и В.Носик. По сценарию, Жень­ка Ксидиас — это человек ничтожный, слабый, обиженный на весь мир за свою несостоятельность, карикатура на Гамлета, то есть гам­летовские притязания сочетаются в нем с ничтожной сущностью, со стремлением любой ценой утвердить «свое Я». После просмот­ра проб Высоцкий очень расстроился. Полоке он предложил дру­гую кандидатуру на эту роль: «Севочке эту роль играть нельзя. Он хороший артист, но это не его дело. Я знаю, кто тебе нужен...» На­верно, очень трудно совершить поступок — отказать своему другу. Это требует мужества. Как нельзя лучше этому образу соответство­вал Валерий Золотухин. Высоцкий привел его и представил со сло­вами: «Я с Севочкой поговорю — он поймет, а Валерочка — то, что надо». (В момент эмоционального взрыва, когда Высоцкий стремил­ся что-то внушить, он переходил на уменьшительные имена — «Се­вочка», «Валерочка»...) И он не ошибся — «Валерочка» сыграл свою роль великолепно. Это был тот случай, когда актер и герой стопро­центно соответствовали друг другу. Высоцкий это разглядел...

Он полюбил «Интервенцию» еще до создания и приезжал при первой возможности, даже если не был занят в съемках. Несколь­ко раз вместе с ним в Одессу приезжала Людмила. Его появление, улыбка воспринимались присутствующими «прекрасным сюрпри­зом». Потом шел обряд обниманий, похлопываний, поцелуев — от переполнявшей его доброжелательности доставалось всем. Затем он шел смотреть отснятый материал.

Вспоминает Г.Полока: «Он вносил дух бригадной какой-то ра­боты, коллегиальной, когда все были раскрепощены. Это всегда. От­сюда его подарки всем, отсюда участие в личной жизни... Если у кого-то несчастье, он включался, доставал что-то, привозил и т. д. Хотя особых возможностей он тогда не имел. Были случаи порази­тельные. Когда нужно было собирать на съемку людей, а людей не хватало, то он лез на эстраду и пел.

Однажды жена первого секретаря Одесского обкома пыталась выгнать нас со съемочной площадки — их жилой дом стоял рядом, мы им мешали: громкие команды раздавались. Володя туда пошел, что-то говорил, шумел, убеждал — нам разрешили.

Задолго до утверждения в «Интервенции» Высоцкий стал зани­маться эскизами к фильму, выяснять, где будет натура. Встречался с композиторами, ходил на съемки других актеров. Вообще, когда о нем говорят, что он был жесткий человек, я ничего не могу вспом­нить. Я вспоминаю такую располагающую доброту, которая откры­вала людей. Все были свободны с ним, было всегда легко. Я только одного вспоминаю актера такой же щедрости, как он, — это Луспе­каев. Он так же раздаривал детали, краски, как и Высоцкий. Я могу по каждой роли в картине сказать, что подсказывал Высоцкий даже для таких актеров, как Копелян, который был мастером...

Его партнерами были корифеи, просто букет замечательных ак­теров. Но его положение все равно было особое, хотя он не был в то время так знаменит и известен, как, скажем, в последние годы. Он был моим сорежиссером по стилю. Мы задумали с ним мюзикл, но не по принципу оперетты, которая строится на чередовании диало­гов и музыкальных номеров. Мы решили обойтись практически без номеров. Зато все действие насытить ритмом и только в кульмина­ции вдруг «выстрелить» номер. Решили ставить фильм так, чтобы не было просто бытовых разговоров, а все сцены, все диалоги были музыкальны изнутри».

Стиль Полоки заключался в том, что он ничего не навязывал, не разъяснял. А Высоцкий прекрасно чувствовал себя в ситуации, когда на него не давили. Он все время искал свои ходы — наиболее естественное поведение человека, попавшего в определенную си­туацию. Но в то же время он все брал на себя, вел действие и парт­неров увлекал за собой, то есть все начинали играть в его ключе. Его персонаж складывался в процессе работы над ролью. Бродско­му симпатизируешь, ему веришь. Его идеализм, его рыцарство про­изводят сильное впечатление. Так что в картине много режиссуры Высоцкого — Полока это позволял.

Именно финал очень поразил Высоцкого и в пьесе, и в сцена­рии. Он за это ухватился, считая, что здесь — соединение судьбы актера и героя. Он предложил написать «Балладу о деревянных кос­тюмах». Этой балладой должна кончиться роль и должна кончить­ся жизнь этого человека.

Кроме «Баллады о деревянных костюмах» Высоцкий предложил для фильма «Песню Саньки» («У моря, у порта живет одна девчон­ка...»), «Передо мной любой факир — ну просто карлик...», «Гром про­гремел...», «До нашей эры соблюдалось чувство меры...». Но в фильм вошло не все.

Музыку к фильму и песням Высоцкого написал один из наи­более ярких советских композиторов того времени Сергей Слоним­ский. Широкую известность на родине и за рубежом ему принесли оперы «Виринея», «Мария Стюарт», балет «Икар», восемь симфо­ний, оратория «Голос из хора»... То есть Слонимский — композитор-симфонист, а тут «Интервенция» — «балаганная буффонада».

С.Слонимский: «Обидно бывает слышать, будто симфонисты не в силах сочинить простой мотивчик. Право же, это не так. Вы­соцкий — единственный, кто сразу же не усомнился в «мелодиче­ской дееспособности» члена Союза композиторов. Он охотно дал свои стихи для фильма «Интервенция» и необычайно точно вы­учил мелодию и аккомпанемент «Деревянных костюмов». А в запи­си у меня есть еще одна, не вошедшая в фильм, моя песня, спетая Высоцким, — «Песенка бандитов». Эти две песни — редкий в прак­тике Высоцкого случай исполнения не своей, а «чужой» музыки к его стихам. Общение с ним и с режиссером Г.Полокой было про­стым, работа над этим фильмом вспоминается как хорошо прожи­тая молодость.

...С первого своего появления Высоцкий произвел на меня впе­чатление большого труженика. Колоссальный трудяга! Роль дава­лась ему легко. Она была сразу рождена для него и им. И удиви­тельно ему подходила: хлыщ-пижон — и вдруг глубоко серьезный, с несколько утомленной маской, и чуть хмуроватый красивый че­ловек. Это поразительно было им воссоздано. Над песней он рабо­тал, как оперный певец — с пианистом учил, не под гитару. Песня сложная: в трех периодах разная, с разными вариациями. Он это идеально точно выучил, добавив чисто свою неповторимую интона­цию. Я писал специально для него, хорошо зная его по спектаклям на «Таганке». А после фильма он мне сказал, что напишет для «Де­ревянных костюмов» свою, несколько упрощенную мелодию, что­бы можно было петь под гитару...»

Роль бандита Филиппа играл Ефим Копелян, который до это­го фильма никогда не пел в кино. Когда он услышал песню своего героя в исполнении Высоцкого, он был буквально подавлен и ска­зал, что никогда не сможет так спеть. «Напеть — пожалуйста, а пе­ния вы из меня не выколотите!» — решительно заявил он. Высоц­кий принялся убеждать Копеляна, что он прирожденный шансонье, и тут же начал разучивать с ним песню, аккомпанируя на гитаре. Прославленный Копелян смотрел в рот молодому, еще только начи­нающему приобретать известность, Высоцкому. Он слушался его во всем... В результате, на съемках он спел свободно, легко, ирониче­ски подчеркивая блатной одесский колорит. Но за этим стояла дол­гая, многочасовая работа...

По роли Высоцкому достались довольно сложные трюковые сцены, но он отказался от дублера-каскадера. В одной из сцен Бродский-Высоцкий должен был прыгать с балкона. Актер делал это сам. И в каком-то из дублей сорвался, полетел вниз. Всем было видно, что он очень смутился, когда упал. Но он не прервал сцену. Была небольшая заминка, секундная пауза... и он дал знак продолжать. Никто не успел спросить — сильно ли он ударился? — съемка про­должалась. Этот дубль и вошел в картину.

Вспоминает режиссер трюковых эпизодов А.Массарский: «Ле­том 67-го в Одессе, где снималась натура картины, мы встретились с Высоцким. Невысокий, хорошо сложенный, выглядит старше и мужественнее своих неполных тридцати. Разговаривая, смотрит в глаза собеседнику. Уважительно выслушивает. Быстро и четко фор­мулирует свою мысль.

До «Интервенции» у меня за плечами был опыт работы в три­дцати картинах. Постановщик трюков должен быть психологом, чтобы безошибочно определять психоэмоциональное состояние актера или каскадера перед съемкой, их готовность и решимость выполнить задуманное, а в непредвиденных ситуациях мгновенно принять правильное решение, часто единственное.

Чтобы выяснить, на что способен Высоцкий, начинаю завуа­лированные расспросы, но Володя, сразу поняв, куда я клоню, стал меня успокаивать, утверждая, что все, написанное в сценарии, и все, что потребуется, он выполнит без дублеров. После первой же репетиции я убедился, что мои опасения были напрасными. Воло­дя не только легко повторял предложенное, но и сам предлагал все новые усложнения действий».

Вообще, Высоцкий по физическому развитию намного превос­ходил обычный средний уровень. Далеко не всегда творчески ода­ренные люди обладают прекрасными физическими данными, но Вы­соцкий — по мнению многих специалистов — вполне мог стать и профессиональным танцором высокого класса, и классным спорт­сменом.

Н.Губенко: «Высоцкий был очень тренирован, очень мускулист. Могу сказать точно: он был сильный, жилистый, мощный мужи­чок. Он научился почти по-енгибаровски держать «позу крокоди­ла», произносить монолог Галилея, стоя на голове...»

Полока рассказывал, как Высоцкий на кинопробах делал не­сколько танцевальных па на вертикальной стенке, а тренер по ка­ратэ Алексей Штурмин восхищался тем, как он «крутил переднее сальто с места».

Вспоминая съемки фильма «Вертикаль», альпинист Леонид Елисеев рассказывал: «...Когда Володя приехал на съемки, он фи­зически очень отличался от того, каким он стал, скажем, года че­рез два, — у него стало атлетическое сложение: красивая грудь, на­качанные плечи, походка стала более легкой и спортивной. А рань­ше у него в походке было что-то от Карандаша, знаменитого нашего клоуна».

Е.Садовникова — врач-психиатр из Института Склифосовского: «Как-то раз мы были в Дубне. Володя давал там концерт. Мы поднимались по лестнице, он что-то рассказывал моему сыну Жене. И вдруг произнес: «Ну, вот так...», встал на руки и пошел вверх по ступеням. Мне потом объяснили, что сделать это необычайно труд­но — настоящий акробатический трюк».

Партнеры по картине вспоминают, что Высоцкий никогда не капризничал, всегда терпеливо ждал, когда его загримируют, по­бреют, оденут. А преображаться ему приходилось часто! Его «ста­рили» — все время белым мелом седили виски, немного поднима­ли — каблуки делали очень большие, даже лавочки подставляли, ко­гда в кадре были партнеры повыше ростом.

О.Аросева, игравшая в фильме, в шутку называла Высоцкого «герой с надстройкой»: «С Высоцким мы познакомились в Ленин­граде на пробах к картине «Интервенция». Высоцкий очень смущал­ся своего роста. Я была на высоких каблуках, он потребовал скаме­ечку, чтобы выровнять наш рост. Я, помнится, сказала: "Что это за герой с надстройкой?" — но он упорно становился на скамеечку. В конце концов мы пробу сделали».

И еще из воспоминаний О.Аросевой: «Так как в Одессе он не выступал, то разряжался на нас — пел нам буквально каждый ве­чер, а потом... мы наладились ходить к морякам — куда-то на ок­раину Одессы, в какие-то старые дома. Там собиралась очень раз­ношерстная публика: какие-то инвалиды, старые моряки. Когда Во­лодя пел, они плакали».

Съемки закончились. Картина получилась двухсерийной. По­следний съемочный день выпал на 25 января 1968 года — день три­дцатилетия Высоцкого.

Вся группа с нетерпением ждала выхода фильма на экран. Но вдруг пошли слухи, что картину замариновали, «положили на нары». Почему?! Потому, что необычные ходы режиссера Г.Полоки пришлись не по вкусу тем, кто определял, что хорошо, а что плохо для отечественного зрителя. Говорили, что умалена роль подполья, что бандиты действуют лучше подпольщиков, что режиссер силь­но отошел от пьесы и снял не юбилейную картину об Октябрьской революции, а какую-то клоунаду-буффонаду. То есть для комиссии, принимавшей картину, неприемлемым оказался ее художественный язык. В то время в кино существовали жесткие каноны того, как должен выглядеть фильм о революции — никакого балагана в этом жанре не допускалось. Чиновники от искусства и вообще-то не жа­ловали любые методы, кроме метода социалистического реализма, а уж снимать фильм о революции и гражданской войне в стиле фар­са с песнями и танцами было делом неслыханным.

В числе основных обвинений в адрес «Интервенции» было «изображение большевика Бродского в непозволительно эксцен­трической форме». Как будто все борцы за Советскую власть все­гда должны быть чинными и степенными, как будто всех их нужно было показывать, уподобляя кому-то одному, взятому за образец, заштампованному. Говорили даже, что кадровому чекисту началь­нику Пятого (идеологического) управления КГБ Филиппу Бобкову не понравилось, что главаря бандитов зовут Филиппом — он в этом усмотрел намек на себя...

На протяжении почти всего 68-го года шла жестокая борьба за жизнь «Интервенции». Некоторые критики считали картину гени­альной, гениальной игру актеров, но она для эстетов, для специа­листов-кинематографистов, а не для широкой публики. Стали уг­рожать, что в случае неповиновения прикрепят к монтажу друго­го режиссера. И прикрепили... Второй режиссер фильма Анатолий Степанов без участия Полоки попытался слепить приемлемый для руководства студии вариант картины. Причем «монтаж» шел по ли­нии сокращения кадров с Высоцким — настолько велика была не­приязнь чиновников от культуры к не укладывавшемуся в стан­дарты певцу и поэту. Только после того как Славин и Полока зая­вили о снятии их фамилий с титров, работы над фильмом были прекращены.

Актеры написали коллективное письмо-прошение Л.Брежне­ву в защиту фильма. Искренний, взволнованный текст, лишенный демагогии, и привычного для таких писем чинопочитания, остал­ся без ответа...

Картина, изувеченная поправками и сокращениями, была окон­чательно закрыта 29 ноября 1968 года приказом председателя Коми­тета по кинематографии А.Романова: "Фильм «Величие и падение дома Ксидиас» является очевидной творческой неудачей киносту­дии «Ленфильм» и режиссера Г.Полоки, не сумевших найти точно­го художественного решения картины и тем самым допустивших серьезные идейные просчеты... Дальнейшую работу над фильмом... признать бесперспективной... Затраты... списать на убытки кино­студии «Ленфильм»". И было дано распоряжение смыть уже гото­вый фильм. Режиссеру помогли выкрасть не искореженную цензу­рой копию картины, которую он нелегально показывал на «почто­вых ящиках» страны.

Только через восемнадцать лет после завершения картины и через шесть лет после смерти Высоцкого было принято решение о выпуске «Интервенции» на экраны.

«СЛУЖИЛИ ДВА ТОВАРИЩА»

Почти параллельно со съемками «Интервенции» Высоцкий снимается в фильме Е.Карелова по сценарию В.Фрида и Ю.Дунского «Служили два товарища». Режиссер сразу выбрал Высоцкого на роль поручика Брусенцова, человека талантливого, смелого, сильно­го, умеющего воевать и любить. Сюжет фильма охватывает корот­кий промежуток времени, когда войска Врангеля покидали Крым. В фильме через образ Брусенцова была показана трагедия белого движения.

Как почти всегда не обошлось без трений. Вот отрывок из пись­ма Высоцкого к жене: «Мое утверждение проходит очень трудно. То есть все были за меня, а Гуревич, тот, что начальник актерского отдела на «Мосфильме», кричал, что дойдет до Сурина (в те годы генеральный директор киностудии «Мосфильм»), а Карелов тоже кричал, что до него дойдет. Тогда Гуревич кричал, что он пойдет к Баскакову (заместитель председателя Комитета по кинематографии) и Романову (председатель Комитета по кинематографии при Совете Министров СССР), а Карелов предложил ему везде ходить вместе. Это все по поводу моего старого питья и «Стряпухи», и Кеосаяна. Все решилось просто. Карелов поехал на дачу к больному Михаилу Ильичу Ромму (художественный руководитель творческого объеди­нения «Товарищ», на котором снималась лента Е.Карелова), привез его, и тот во всеуслышанье заявил, что Высоцкий же его убеждает, после чего Гуревич мог пойти только в ж..., куда он и отправился незамедлительно...»

Не один Высоцкий страдал тогда от Адольфа Гуревича и ему подобных. После столкновения с этим начальником Олег Даль пи­шет в своем дневнике: «Какая же сволочь правит искусством. Нет, наверное, искусства остается все меньше, да и править им легче, по­тому что в нем, внутри, такая же лживая и жадная сволочь...»

В актерской среде долго ходила байка: «Хорошего человека Адольфом не назовут!»

После просмотра пробы режиссер и сценаристы поняли, что именно таким, как его играл Высоцкий, и должен быть Брусенцов. Невысокий, кряжистый, какой-то «непородистый». Зато в каждом дви­жении — характер, яростный темперамент, а в глазах — тоска и ум.

Когда в просмотровом зале зажегся свет, оказалось, что при­шел посмотреть на себя и Высоцкий. Он сидел, слегка смущенный, застенчиво улыбался, не очень верил в то, что роль отдадут ему: знал, что стереотип режиссерского мышления — великая и недо­брая сила...

Перед этим Карелов на всякий случай уже пробовал на роль Брусенцова Ростислава и Олега Янковских. Ростислав пробу не про­шел, да и у Олега получилось неинтересно: он играл на пробе всех поручиков, которых видел до этого в кино. А вот когда ему доста­лась в этом же фильме роль красного бойца Некрасова, он сыграл ее, по общему мнению, просто великолепно.

Роль Брусенцова строилась как серия роковых неудач: разгром Добровольческой армии, решение бежать с родины и само это уни­зительное бегство... Все это игралось Высоцким как катастрофа — полная и окончательная. Он показал человека, всю свою жизнь ис­поведовавшего определенные идеалы, храбро за эти идеалы боров­шегося и в этой борьбе потерпевшего сокрушительное поражение. Критики отмечали, что у поручика Брусенцов а-Высоцкого та же эс­тетическая родословная, что и у Вадима Рощина из «Хождения по мукам» А.Толстого, и генерала Хлудова из булгаковского «Бега».

Критик Н.Крымова в 84-м году в статье, посвященной актер­скому таланту Высоцкого, напишет: «Совсем молодым Высоцкий именно в кино сыграл одну роль, по которой можно было понять, какого масштаба этот актер. Никто не ждал, что поручик Брусенцов станет столь глубоким актерским созданием. Партнеры говорят, что все произошло от совпадения роли со стихийным, «нутряным» тем­пераментом Высоцкого. Стихия в нем, действительно, жила. Но, как обнаружил экран, было и другое. Равнодушие ко всем накопленным в подобных ролях приемам; способность пройти мимо этих штам­пов, даже краем их не зацепив; в момент наивысшего буйства тем­перамента — подсознательное ощущение кинокамеры и той точной меры, которая нужна кинопленке. Все это есть не что иное, как выс­ший актерский профессионализм.

Он получил достаточно формальные задачи: перекричать толпу на пристани, провести через эту толпу коня и т. п. Экран обнажил, насколько неформально, осмысленно и одержимо выполнял все это Высоцкий. Ему дали коня. Он взял его так, как берет лошадь толь­ко тот, кто связан с ней жизнью. Взял и приблизил к себе конскую морду, как потом делал это только в песнях. Конь и человек слились в одно. И на экране конь стал символом жизни. Естественное и пре­красное братство коня и человека кончилось смертью — человек, потерявший веру, своей рукой уничтожал и этот высший природ­ный союз, и самого себя. Высоцкий играл трагедию, безо всяких на то поправок, — крупно, резко, до конца. Роль Брусенцова осталась лучшим его созданием на экране».

Кроме собственной интересной работы над ролью Брусенцова, Высоцкому повезло в том, что с ним рядом работали очень талант­ливые актеры: А.Папанов, И.Саввина, Ростислав и Олег Янковские, В.Смехов, И.Будрайтис, Р.Быков, А.Демидова...

Во время съемок Е.Карелов знакомит Высоцкого со своим од­нокашником по ВГИКу польским режиссером и сценаристом Ежи Гоффманом. Пройдет несколько лет, и Высоцкий вместе с женой много раз будут дорогими гостями четы Гоффман в Варшаве.

Это была первая его работа с талантливыми сценаристами Ю.Дунским и В.Фридом. Позднее они будут писать сценарии спе­циально «под Высоцкого», очевидно, под впечатлением общения с ним при работе над этим фильмом. Так, сценаристы предложили Высоцкому роль матроса в фильме «Красная площадь», который 1970 году снимал В.Ордынский, но режиссер кандидатуру не утвер­дил, и роль в фильме исполнил С.Никоненко.

А в фильме Е.Карелова «Высокое звание» (1973 г.) роль марша­ла Шаповалова, написанную «под Высоцкого», сыграл Евгений Мат­веев. Белогвардейца ему разрешили сыграть, а вот роль маршала не доверили. Заключение начальства студии: убедительнее всех Высоц­кий, но играть будет Матвеев.

В.Фрид рассказывал о Высоцком: «В общении он был чрезвы­чайно приятен — приветлив, тактичен, никакой «актерской» раз­вязности, никакого актерского желания понравиться. В его сужде­ниях о книгах и фильмах присутствовали и ум, и вкус, в оценках людей — терпимость и доброжелательность. Простодушия, свойст­венного персонажам его песен, в нем самом не было и в помине. Он был политичен и осмотрителен, прекрасно знал, выражаясь языком все тех же персонажей, «с кем вась-вась», а «с кем кусь-кусь». И в то же время, в самых различных ситуациях он держался очень естест­венно, всегда оставался самим собой. Роль Брусенцова он играл пре­восходно, и, кажется, сам остался доволен этой работой».

Высоцкий действительно остался доволен работой в этом филь­ме. Однако и здесь не обошлось без купюр. Режиссеру показалось, что благодаря яркой игре Высоцкого линия Брусенцова стала глав­ной в фильме, а ведь по названию и сценарию главными в фильме должны быть роли, сыгранные Янковским и Быковым. И чтобы ис­править крен, режиссер с согласия сценаристов вырезал несколько сцен с Высоцким.

В.Высоцкий: «...Когда они посмотрели, получилось, что этот белый офицер — единственный, кто вел себя как мужчина. А ос­тальные... Один там молчит, а другой все время пытается нас по­тешать. Очень проигрывают Быков и Янковский, — но не они как артисты, а их персонажи рядом с моим. И поэтому что, значит, делать? — ножницы есть. И почти ничего не осталось от роли. Я ду­мал, что это будет лучшей ролью, которую мне удастся вообще когда-нибудь сыграть в кино. И так оно, возможно, и было бы, если бы дошло до вас то, что снято. Но этого не получилось».

По этому поводу интересны воспоминания Ии Саввиной: «...нашу лучшую сцену с Володей вырезали и выбросили. Мне ее так жал­ко, ну просто не передать! Как он там работал, сколько было люб­ви, сколько нежности у этого Брусенцова. По фильму он резкий, озлобленный, а тут был нежнейший человек, любящий. И вот эту сцену вымарали. Это была так называемая «постельная сцена», но с очень серьезным разговором, в котором, в общем-то, и раскрыва­ется характер этих героев — людей, перемолотых тем временем, — их трагическая судьба...

У женщины этой не было другого таланта, кроме таланта лю­бить и быть женщиной. Ведь когда он застрелился, у нее ничего дру­гого в жизни не осталось. Ничего. И — гибель. А он — он тоже не представляет себе, как можно существовать без России. А Родину у него отняли, растоптали. Поэтому он в результате стреляется.

И уж больно хорошая сцена получилась, где два человека, оба выброшенные из этой жизни, рвутся куда-то от своей земли, но, кроме нее, ничего другого не могут себе вообразить. И ничего у них не осталось, кроме их любви. И выбросили эту сцену именно затем, чтобы не показать, будто белогвардейцы могут так любить. Они на фоне других персонажей очень выигрывали, становились главны­ми. Допустить этого было нельзя...

Сцена наша снималась на «Мосфильме» в декорациях. Получи­лось прелестно, все были восхищены. А когда она вылетела, то там следует уже венчание, и становится просто непонятно: откуда это, почему? Какие-то эпизодики... Где они успели полюбить друг дру­га? А может, и не полюбили, а вообще неизвестно что... Жаль сце­ну. Володя ее тоже очень любил. Она делала характер Брусенцова шире, обаятельнее, мощнее, трагичнее».

Из-за вырезанных сцен финал картины получился несколько смазанным. В описанной сцене было ясно показано, что без Родины Брусенцову не жить. Поскольку это осталось за кадром, становят­ся не совсем понятными его дальнейшие поступки, особенно само­убийство. Ведь на корабль-то, куда Брусенцов так рвался, — он по­пал. Не из-за лошади же он стрелялся? И уж тем более не в лошадь! Хотя у многих зрителей сложилось именно такое впечатление...

Это был уже 67-й год. Но и тогда еще облик Высоцкого для мно­гих не вязался с его песнями.

Вспоминает Ия Саввина: «...Самое смешное в том, что я зна­ла: существует такой поэт — Высоцкий, песенник. Но эти две фа­милии никогда в сознании не соединялись. И лишь когда мы нача­ли сниматься — это был первый съемочный день — ив перерыве пошли перекусить, то там стояла гитара. Володе ее дали, и он на­чал петь. И первое, что я услышала от него лично, было «Лукомо­рье». Когда он спел, я в ту же секунду влюбилась в его песни. Ну, абсолютно. Вся целиком, без остатка. Вокруг тоже восприняли его песни с восторгом. Тогда он воодушевился. Спел еще несколько пе­сен, и я, что называется, «с открытой варежкой», спросила: «Воло­дя! А кто все это сочиняет?» Он посмотрел недоуменно, и вся труп­па — с явным подозрением, что я немножко не в себе... И только по­няв по моему лицу, что я не издеваюсь, а, действительно, темнота непробудная в этом плане, он спокойно сказал: «Моя жена! Все пес­ни сочиняет моя жена». Вот после этого до меня и дошло, что это один и тот же человек».

В этом году в театр приходит работать Иван Бортник. Ученик Любимова в Щукинском училище, он семь лет проработал в Теат­ре им. Гоголя.

Через много лет И.Бортник будет вспоминать свой приход на «Таганку»: «До прихода в Театр на Таганке я вообще не знал, кто та­кой Высоцкий. Песен его не слушал — у меня тогда и магнитофона-то не было. Так, в каких-то компаниях звучало что-то блатное, хриплое. Подумал тогда: черт, какой-то талантливый, сидевший че­ловек. И все вокруг: «Высоцкий, Высоцкий». Да кто такой, думаю, Высоцкий? А в 67-м пришел в театр, ну и познакомились. На чем сошлись? Не знаю, наверное, детство одно — послевоенное, любовь к поэзии. А потом, видимо, характер у нас схожий».

«Ах, Ваня, Ваня Бортник, тихий сапа. Как я горжусь, что я с тобой на ты», — эти строчки посвятил своему близкому дру­гу Высоцкий. Схожесть интересов и характеров, похожее москов­ское детство, и, скорее всего, обоюдная симпатия очень их сблизили. Они, такие разные, в труппе «Таганки» были ближайшими друзья­ми, связанными по-мужски и в радости, и в бедах. Владимиру очень нравилось, что Иван любит поэзию и знает много стихов. В их от­ношениях была даже какая-то заботливость и нежность друг к дру­гу. Так и осталось до конца жизни...

«ПУГАЧЕВ»

Хлопуше железными цепями перекры­ли путь к Пугачеву.

Цепь буквально влипла в горло Высоцкого. Я оцепенел.

Накал страсти, с которой Высоцкий играл, был столь горяч, столь высок...

И при этом — цепь у горла...

Д. Боровский

Сезон 67—68-го годов в Театре на Таганке начался работой над завершением постановки «Пугачева». Этот спектакль рождал­ся очень трудно. Хотя трудности эти были скорее внутренние, твор­ческие, чем те, которые обычно сопровождали выход каждого спек­такля и создавались «высшими инстанциями».

Но и тут у «инстанций» не было единодушия. Выдержка из протокола обсуждения спектакля от 16 ноября 1967 года предста­вителями Управления культуры исполкома Моссовета:

...Б.Родионов (начальник Управления культуры): «Сегодня мы окончательного решения не примем. Но общее мнение можно най­ти, чтобы доложить соответствующим инстанциям выше».

...Представитель Министерства культуры СССР: «...Страстно сыграно, страстно прочитано. Впервые серьезно прочитан Есенин. Пугачев и Хлопуша прочитаны не только страстно, но воспален­но — и это великолепно!..»

Б.Родионов: «...Найдите в себе силы отказаться от мишуры... Если вы не выпустите этот спектакль — это будет преступление».

Премьера спектакля готовилась на 17 ноября, но это был еще последний прогон. Официально премьера состоялась 23 ноября. Об этом свидетельствует следующий документ:

«Приказ

по Московскому театру драмы и комедии

от 23.11.67г.

Дорогие товарищи!

Завершена большая и очень важная для нашего театра рабо­та — работа над спектаклем «Пугачев» С.Есенина. Сегодня состо­ится долгожданная премьера этого спектакля.

Горячо поздравляем весь коллектив, всю постановочную груп­пу — постановщика спектакля Ю.П.Любимова, художника Ю.В.Ва­сильева, композитора Ю.Н.Буцко с премьерой спектакля...

Приказываю: за активное участие в выпуске спектакля объя­вить благодарность артистам Губенко Н.Н., Хмельницкому Б.А., Колокольникову О.В., Васильеву А.И., Высоцкому B.C., Бортнику И.С., Иванову В.А.

С премьерой, дорогие товарищи!

Директор театра Н.Дупак».

До Любимова этот спектакль пытались ставить многие, в том числе и В.Мейерхольд, который хотел, чтобы Есенин что-то в поэме переделал. Но Есенин на это не пошел, и постановка не состоялась.

Постановку спектакля Любимов начал с декларации: «Я и другие умные люди считают поэму «Пугачев» лучшим, что сделал Есенин». Сложность состояла в том, что хотя там и были указаны действую­щие лица, но это была не пьеса, а именно поэма, лишенная сценич­ности с точки зрения традиционного театра. В поэме нет обычного драматического действия, но Любимов и не рассчитывал на него. Он сам выдумывает театральную природу поэмы и создает спектакль-зрелище, построенный на символике и метафорах. Режиссер ввел действие в контекст: были дописаны дополнительные сцены и пер­сонажи — царский двор, плакальщицы, шуты, мужики.

О художественном решении Любимовым спектакля часто на встречах со зрителями рассказывал Высоцкий: «Открывается зана­вес: на авансцене, в самом центре, стоит плаха. В нее воткнуты два топора. К плахе спускается помост из грубо струганных досок. В бо­ка этого помоста тоже воткнуты топоры. Актеры — голые по пояс, босиком, в штанах из мешковины. Актеры держат цепь, на которую накатываются другие актеры, и цепь их отбрасывает обратно. То­пор врубается в помост, кто-то из толпы вываливается, подкаты­вается к плахе, и голова его оказывается между двух топоров. Плаха, топоры, металлическая цепь рядом с голыми телами — все это соз­дает очень высокую эмоциональную напряженность всего спектакля. Иногда плаха видоизменяется — покрывается золотой парчой, и эти топоры превращаются в подлокотники трона. На трон садится Ека­терина II и начинает вести беседы со своими придворными.

С левой стороны сцены висели несколько колоколов, а справа стояли виселицы. Когда одерживает верх восстание, то вздергива­ется на правую виселицу одежда дворянская — камзолы, шитые зо­лотом. А когда одерживают верх правительственные войска, вздер­гивается мужицкая одежда с лаптями. Это было символом тех рек крови, которые текли во время восстания и его подавления».

Любимов достаточно бережно отнесся к есенинскому тексту, ничего из него не убрав. Но добавил: введены были плакальщицы, которые пели замечательные тексты XVIII века; написал интерме­дии для спектакля Н.Эрдман. Интермедии Эрдмана были остроса­тирическими — о потемкинских деревнях, через которые проезжала императрица. Половину интермедий цензура не пропустила. Чтобы сохранить спектакль, Любимов пошел на эту жертву.

Высоцкий в спектакль написал куплеты для трех мужиков, как бы сторонних наблюдателей за происходящим на помосте. Один — с балалайкой, другой — с деревянными ложками, третий, самый ма­ленький, — с жалейкой. Все трое в рубахах из мешковины и в таких же портах; у того, который с балалайкой, на руке накручена веревка от колокола. Лица всех троих тоскливо-безразличные. По ходу спек­такля они ни разу не поворачиваются к помосту, на котором буйст­вует пугачевская орда. Они не понимают происходящего:

«Андрей, Кузьма!» — тянет один. —

«А что, Максим?» — откликается второй. —

«Чего стоймя

Стоим глядим?

Вопрос не прост,

И не смекнем:

Зачем помост

И что на нем?..»

Этот не вмешивающийся в действие мужицкий фон — важ­нейший смысловой знак спектакля. Это — наблюдающие, глазею­щие. Те, кто не вмешивается в драку, хотя и могут вмешаться. Что-то про себя надумав, мужик все-таки дергает за веревку, и от этого колокола содрогается государство «от Казани до Муромских лесов» и тонет Русь в крови виновных и невиновных. Мужики распевают слова Высоцкого: «Теперя вовсе не понять: и тут висятъ, и там висять», и по обе стороны сцены вздергивались два костюма, один мужицкий, с подрагивающими из-под портов лаптями, другой — дворянский.

Когда Высоцкий написал эти куплеты, музыкальной обработ­кой их занялся композитор Юрий Буцко, оформлявший спектакль. Он несколько сократил строки, и это вызвало ревностную реакцию Высоцкого:

—  Это почему вы, Юрий Маркович, мои тексты сократили?

—  Не входят в музыкальную фразу. Фраза имеет свою структу­ру, и необходимость ее повтора потребовала сокращений.

—  А, значит, у вас не входит, а у меня входит?..

Он вообще редко соглашался на работу с профессиональными композиторами и говорил, что «получается, может быть, лучше, чем у меня, но совсем не то, что я хотел сказать...».

В.Золотухин и В.Смехов в своих воспоминаниях о Высоцком почти слово в слово рассказывают о диалоге между ним и Н.Эрд­маном, который произошел на репетиции «Пугачева»:

—  Николай Робертович, вы что-нибудь сейчас пишете?

—  А вы, Володя?

—  Пишу... на магнитофоны...

—  А я на в-в-века. (Эрдман слегка заикался).

—  Да я, честно говоря, тоже на них кошусь...

—  Коситесь. У вас получается. Слышу — телевизор... Слышу — вы. Вы понимаете, что это такое, когда поэта можно узнать по стро­ке? Вы — мастер, Володя.

Слушая и принимая близко к сердцу песни Высоцкого, Эрдман признавался ему: «Вы можете то, чего не можем мы... Это настоя­щая поэзия. Мы можем интермедии, сценарии, те же стихи, но та­кого внутреннего поворота нам не одолеть, не постигнуть...»

А как приятно было слышать Высоцкому однажды сказанное Эрдманом: «Это что, вы сами сочинили? А так похоже на народную песню». Это было признание старым мастером молодого таланта. Мнение Н.Эрдмана ценилось очень высоко, не зря его называли от­цом эстетической и этической платформы Театра на Таганке, где он проработал бок о бок с Любимовым шесть лет.

Высоцкий в «Пугачеве» играл Хлопушу, уральского каторжни­ка, рвущегося к Пугачеву: «Сумасшедшая, бешеная кровавая муть! Что ты? Смерть? Или исцеленье калекам? ...Проведите меня к нему-у-у, Я хочу ви-и-и-деть эт-т-т-т-т-того че-ло-ве-ка-а-а», — уже из-за кулис несся нетерпеливый крик. Голый до пояса, закованный в цепи, окруженный верными Пугачеву воинами, Хлопуша Высоц­кого рассказывал свою биографию — «отчаянного негодяя и мо­шенника, убийцы и каторжника», посланного губернатором убить Пугачева, который заставил трепетать целую империю. Хлопуше обещали свободу и деньги, но он остался «бунтовщиком, местью в скормленным».

Роль Хлопуши небольшая — в ней нет и сорока стихотворных строк. Но Высоцкий сделал ее чуть ли не главной, возложив на сво­его героя огромный идейный и эмоциональный груз. По выраже­нию Н.Крымовой, это была «роль-крик, но не краткий, а особой го­лосовой протяженности».

Своим впечатлением от игры Высоцкого делится его коллега по театру А.Сабинин: «В Хлопуше совпало все! Его поэтическая сущ­ность была шире, чем те возможности, которые до этой роли давал ему театр. И все, чем наградила его природа, — талант, широта на­туры, яростный темперамент, — все это сошлось в Хлопуше!

На прогоне Володя рвался вперед, рвался из этих цепей, а в конце зала стоял Любимов... И Володя хрипел, рычал: «Проведите, проведите меня к нему, Я хочу видеть этого человека».

Володя делал ударение — этого! человека и делал жест в сто­рону Любимова! Это был момент истины — два больших таланта соединились воедино! Потом актеры спустились со сцены, Юрий Петрович подошел сделать замечания... Затем взял Володю за за­гривок, привлек к себе и поцеловал...»

О том, как он играл эту роль, можно узнать по одной из мно­гочисленных рецензий на спектакль. Ю.Головашенко («Советская культура», 14 декабря 1967 года): «Поэтичность и огневой темпера­мент слагают своеобразный сценический характер Хлопуши в ис­полнении Высоцкого. Уральский каторжник, стремящийся к Пуга­чеву, передает в спектакле неистовый мятежный взлет, характерный для размаха «пугачевщины», взлет, сделавший крестьянское вос­стание таким устрашающим для самодержавия. Слушая Хлопушу-Высоцкого, словно видишь за ним взвихренную, взбунтовавшую­ся народную массу, вспененную могучую лаву, неудержимый по­ток, разлившийся по царской России. Своеобразный голос артиста способствует силе впечатления, его оттенки как нельзя больше со­ответствуют характеру Хлопуши, воплощенному в строках есенин­ских стихов, — сложной человеческой судьбе, надорванному, но не сломленному человеческому духу».

С.Есенин сам очень любил читать монолог Хлопуши. Впервые он читал поэму 6 августа 1921 года в знаменитом «Литературном особняке» на Арбате.

Сохранилась запись голоса Есенина, которую не раз очень вни­мательно прослушал Высоцкий. Важны были для Высоцкого и «по­казы» есенинской интонации Н.Эрдманом, хорошо знавшим Есе­нина.

Есть воспоминания А.М.Горького о чтении Есениным этого мо­нолога: «...когда Есенин читал этот монолог, он всегда бледнел, с него капал пот, он доходил до такой степени нервного напряжения, что сам себе ногтями пробивал ладони до крови каждый раз. Го­лос поэта звучал несколько хрипло, крикливо, надрывно, и это как нельзя более резко подчеркивало каменные слова Хлопуши. Изу­мительно искренне, с невероятною силою прозвучало неоднократ­но и в разных тонах повторенное требование каторжника: «Я хочу видеть этого человека!» И великолепно был передан страх: «Где он? Где? Неужели его нет?» Даже не верилось, что этот маленький че­ловек обладает такой огромной силой чувства, такой совершенной выразительностью!»

Удивительное совпадение — Горький писал о Есенине, а мы чи­таем, как о Высоцком: и хриплый голос, и низкий рост, и огромная эмоциональная энергия, и поразительная искренность одинаково характерны и для автора, и для исполнителя. Полное слияние ар­тиста с автором говорит о внутренних связях, о духовном родст­ве, культурной преемственности. Высоцкий говорил: «...когда рас­сказали эту историю с руками, мне это дало новый допинг, и я, ка­жется, ухватил, что он хотел сказать в этом монологе: я там рвусь изо всех сухожилий». И еще одно не менее удивительное сов­падение. «Его песни поют везде — от благонадежных наших гости­ных до... тюрьмы». И там же: «Он предсказывал конец свой в каж­дой своей теме, кричал об этом в каждой строчке...» Писатель Лео­нид Леонов написал это в 1925 году на смерть Есенина. А разве это не о Высоцком?

Исследователи творчества С.Есенина справедливо считают: взявшись писать о реальном крестьянском бунте и его вожаке, Есе­нин фактически написал трагедию о себе, себя ощутив Пугачевым, или в Пугачева вложил свою душу. Но Высоцкий-Хлопуша вошел в спектакль эпизодической ролью, возвысив ее до трагедии, а может быть — до кульминации спектакля. Они оба — Высоцкий и Есе­нин — имели вкус к словам и к их сочетаниям. С каким смаком, удовольствием выкрикивал Высоцкий слова Есенина:

И холодное корявое вымя сквозь тьму

Прижимал я, как хлеб, к истощенным векам.

Проведите, проведите меня к нему,

Я хочу видеть этого человека!

И еще одну интересную деталь придумал Любимов — участие в спектакле детей. Один из тех мальчиков, Витя Калмыков, став­ший впоследствии художником, вспоминает: «Я учился тогда, по-моему, в третьем классе. У меня был хороший голос. По этой при­чине мне довелось участвовать в постановках различных театров. Потому что маленькие нужны во многих постановках, где участву­ют взрослые.

Кто произвел на меня впечатление? Если покопаться в памя­ти, то, честно говоря, я не вспоминаю других актеров. Я знаком со многими актерами «Таганки» и знаю, что они и тогда участвовали в спектакле, но я их как-то не воспринимаю применительно к тому времени. Я вспоминаю только Высоцкого и Хмельницкого. Хмель­ницкого — он мне пасхальные яички по ходу действия давал, за­тем головы по помосту катил. Это, конечно, дикое впечатление ос­тается, когда он «головы» из мешка достает и скатывает их, чуть ли не на тебя. Они ведь не просто катятся, а еще и в зал летят. Тут и для взрослых-то такие спектакли тяжелы, не говоря уже о ребен­ке. Здесь совсем другое мышление требуется. Это я очень хорошо запомнил.

И второе, что тоже потрясло, — Высоцкий, особенно когда он читает монолог Хлопуши. Я смотрел снизу на помост, из-за ку­лис. Так что рассмотреть удавалось очень хорошо. Ну, во-первых, это — комок энергии. Актер совсем другого качественного поряд­ка. Он был весь как шаровая молния. Эта напряженная шея... Я по­том не раз видел ее на фотографиях, но наяву это гораздо сильнее. Казалось, что в каждую следующую секунду он взорвется изнутри. И еще глаз навыкате. С противоположной ложи светил прожектор прямо на меня, и глаз его преломлял этот луч... Я-то, в сущности, не понимал, о чем кричит этот человек, которого швыряют цепями по сцене, но это было и не так важно. Главное — ощущение убеди­тельности, что он прав в своем крике, требовании, претензии. Сло­вом, впечатляло очень.

Потом я встречал его после спектакля. Он казался довольно-таки маленьким человеком, даже для нас, детей. Он был низкого роста, а на сцене казался гораздо больше, крупнее, хотя и был раз­дет до пояса. Но тут, конечно, сказывалась игра мускулов. С нами, ребятишками, он не общался, не заигрывал, не приголубливал. Я ду­маю, что он к нам слишком серьезно относился — там, в театре. О чем-то серьезном говорить с нами он, естественно, не мог, а уни­жать нас сюсюканьем, видимо, не хотел. Он считал нас, в принци­пе, тоже актерами, поэтому, наверное, старался не общаться. Он по­нимал, что этого не нужно делать. И еще он боялся, вероятно, того, что мы начнем задирать нос: мол, Высоцкий нас по головке... А у нас в школе уже тогда знали его песни...»

У Высоцкого с Есениным можно отыскать родственную схо­жесть судеб, поэтического и жизненного темперамента. Не многие поэты имеют судьбу, так легко становящуюся легендой. Они эту ле­генду как бы и сами творят — еще при жизни. В процессе работы над «Пугачевым» Высоцкий настолько сживается с поэзией Есенина, что это обязательно должно было бы воплотиться в его собствен­ных стихах. В декабре 1967 года он пишет песню «Моя цыганская» («В сон мне — желтые огни...»). В песне очень много образов из спек­такля: и «плаха с топорами», и тема дороги — подиум на сцене, до­рога сверху вниз на цепи, на плаху, и чисто есенинский образ — «на горе стоит ольха...». Образ Хлопуши у Есенина и в игре Высоцко­го — это отчаяние. В песне Высоцкий пошел дальше — это борьба с отчаянием, трагическое преодоление...

По мастерству воплощения и силе воздействия на публику Хлопуша Высоцкого не уступал главному герою драмы Пугачеву в ис­полнении Губенко. Во всяком случае, все писавшие о спектакле ре­цензенты единодушно выделяли именно эти две актерские работы. В марте 1968 года по итогам смотра театральной молодежи «Теат­ральная весна» за 67-й год жюри под председательством народного артиста СССР А.Попова постановило:

«За лучшее исполнение мужской роли в спектаклях драматичестких театров присудить первую премию Н.Губенко и В.Высоц­кому, артистам Театра на Таганке, за исполнение ролей Пугачева и Хлопуши в спектакле "Пугачев"».

С 5 по 20 июля столица встречает гостей V Московского меж­дународного кинофестиваля. Фестиваль — это всегда событие: но­вые впечатления, открытия, знакомства... Этот фестиваль для Вы­соцкого стал рубежом, очень сильно повлиявшем на всю его даль­нейшую жизнь и творчество.

В течение жизни Высоцкого будут снимать не только советское кино и телевидение, но и операторы многих зарубежных кино- и телекомпаний. Первыми в этом ряду оказались поляки. Оператор польской кинохроники Ежи Гощик (Jerzy Goscik) во время фестива­ля снимал ролик под названием «Московский пейзаж», в котором были представлены различные сюжеты культурной жизни столицы. В конце документальной хроники диктор объявляет: «И, наконец, нас пригласили на московскую вечеринку, не побывав на которой трудно понять молодую Москву». Импровизированная вечеринка состоялась в квартире Владимира Ивашова и Светланы Светличной, которые в то время жили на улице 2-я Фрунзенская, дом 7, кварти­ра 12. Через неделю после съемок польские зрители увидели участ­ников этой «вечеринки»: Владимира Высоцкого, Людмилу Абрамо­ву, Владимира Ивашова, Светлану Светличную, Николая Губенко, Всеволода Абдулова и Эдмонда Кеосаяна. За столом не только пили и ели, но и пели. Поют В.Ивашов и Н.Губенко... Но в хронику вклю­чены совсем коротенькие фрагменты песен в их исполнении — ка­ждый из них поет по три-четыре строки из одной песни. Высоцкий же исполняет большие фрагменты песен «Парус», «Братские моги­лы» и «Скалолазка».

Это была первая документальная съемка поющего Высоцкого, снятая зарубежными кинематографистами.

МАРИНА ВЛАДИ

Она сказала о себе: «Я русская с французским паспортом и имею здоровые славянские корни, доставшиеся от мамы — рус­ской дворянки — и отца родом из украинских цыган». Ее отец — сын владельца самарских самоварных заводов, увлеченный летным делом студент технологического института и вокалист Московской филармонии Владимир Поляков-Байдаров — накануне Первой ми­ровой войны был командирован во Францию за самолетами для русской армии. Война застала его в Париже, где он вступил добро­вольцем в воздушный флот. Воевал с немцами, был ранен, награж­ден военным крестом... Война закончилась, Поляков-Байдаров стал артистом — пел в оперных театрах Парижа, Монте-Карло, Латин­ской Америки...

Мама Марины — Милица Евгеньевна — тоже была русской. Она родилась в Курске, выросла в Петербурге, окончила Смоль­ный институт благородных девиц. Ее отец — Евгений Васильевич Энвальд — потомственный русский военный, ведущий свой род от шведского офицера, перешедшего после Полтавской битвы на служ­бу к Петру Великому. В 1915 году он был произведен в чин генерал-майора и возглавил пехотную бригаду, затем командовал дивизи­ей. Во время гражданской войны Евгений Энвальд служил в Добро­вольческой армии, в штабе генерала Деникина, а в 1920-м вместе с белой армией бежал за границу. Вместе с семьей, в том числе 20-летней дочерью Милицей, Евгений Васильевич обосновался в Белгра­де. Милица работала в театре и там же в 1927 году познакомилась с Владимиром Поляковым, приехавшим на гастроли. В 1928 году суп­руги вместе с дочерью Ольгой переехали в Париж. Они поселились в пригороде Парижа — Клиши. В 30, в 32 и 38-м годах в семье По­ляковых родились еще три дочери — Татьяна (Одиль Версуа), Ми­лица (Элен Валье), Марина (Марина Влади).

Марина родилась 10 мая 1938 года в пригороде Парижа Клиши-Сер-Сен. Отцу — Владимиру Васильевичу — было уже за пятьдесят, а матери Милице Евгеньевне — за сорок. В метрике запи